Матёрый опер из 90-х неожиданно оказывается в нашем времени — в теле молодого и субтильного штабного лейтенанта. В отделе Полиции его никто не воспринимает всерьёз.
Но он-то знает, как работать по старой школе: жёстко, с улицы, с притона. Теперь он снова на службе — среди оперков с айфонами, забывших, как колоть жуликов без компьютеров и баз данных, как брать опасного преступника с одним только блокнотом и стальным взглядом.
Я едва успел вывернуть руль — иначе таран был бы прямым. Громадина внедорожника ухнула мимо, подняв за собой клубы пыли, и резко затормозила. Грунтовка не дала ему остановиться сразу — масса тащила машину вперёд по мелким камешкам, швыряя их в стороны. Он, как и все городские танки, был не слишком поворотлив на таком покрытии: резина у него явно асфальтовая, а не для бездорожья.
Мой «Москвич» в этом плане был шустрее. Я врубил первую передачу, руль выровнял, снова заскочил в колею и вжал педаль в пол. В зеркале заднего вида видел, как тот разворачивается.
— Твою мать… Вы ещё кто такие? — пробормотал я.
В голове всплыла картинка — взорванная «Нива», полыхнувшая прямо у меня на глазах. Похоже, это те самые ребята, что тогда хотели отправить меня к праотцам. Значит, не менты.
Это хуже. Живым брать не будут. Ублюдки…
Будто в подтверждение моих мыслей из приоткрытого пассажирского окна джипа высунулась белобрысая голова и рука с пистолетом. Машина быстро нагоняла.
— Бах! Бах! — выстрелы прозвучали глухо, расплескавшись на просторе, но слишком близко. Опасно близко.
— Сука! — рявкнул я.
Бах! — заднее стекло «Москвича» разлетелось хрустальной крошкой, осыпав плечи и шею.
— Твари… это же машина Кузьмича, любимая… — зло процедил я, одновременно давя на газ.
Но, сколько бы я ни выжимал, старенький «Москвич» не мог тягаться с импортным монстром. Даже если доберусь до асфальта — там он меня просто задавит скоростью.
Оставался один вариант — в лес. Дальше — пешком.
Я резко дёрнул руль, «Москвич» вылетел с дороги, ломая сухие кусты и влетая в хилый подлесок. Мотор взвыл, словно обиделся за простреленное стекло.
— Давай, родной… только не встань… — бормотал я, обруливая молодые деревца, сминая более мелкие заросли.
Задний привод вытаскивал меня из вязкой травы, но стоило бы сбросить газ — и я тут же сел бы на брюхо. Приходилось давить на педаль, хоть бока уже и скрипели от сучьев.
Но и джип не отставал: он свернул следом и пробивался через кусты, прыгая на кочках. Расстояние неумолимо сокращалось. Я видел в зеркало, как на ухабах белобрысый в окне, тот, что палил, пару раз приложился башкой о дверную стойку и после этого убрался внутрь. Жаль, не раскроил.
Пока они хотя бы перестали стрелять, но это — ненадолго. Я понимал, скоро меня прижмут к стене из более плотных деревьев.
Я распахнул дверцу на ходу, выскочил, перекатился по траве, отпуская ласточку Кузьмича в самостоятельный полёт. Машина по инерции тихо покатилась и уткнулась носом в небольшой овражек, заглохнув.
Лес вокруг ещё не был густым — просветы между стволами открывали слишком много обзора, а значит, и я был виден. Так не пойдёт.
Джип остановился метрах в пятидесяти, не решившись лезть глубже. Двери распахнулись — выскочили двое. Один — белобрысый в тёмном пиджаке, с пистолетом в руке. Второй, в спортивном костюме, вылез из-за руля. Они что-то крикнули друг другу, и «спортсмен» рванул к багажнику.
Щёлк — крышка вверх. Оттуда он вытащил компактный складной автомат, судя по форме — что-то из серии «укороченных».
— Тра-та-та! — очередь полоснула по верхушкам кустов. Листья зашуршали, несколько упало прямо мне на макушку, а один залетел на ходу в рот — терпкий привкус зелени.
— С-су-ука! Ну, точно автомат… — выдохнул я, пригибаясь.
Нырнул в ближайшие кусты и рванул дальше, углубляясь, пока они меня не взяли на точный прицел.
Понесся в сторону леса, чувствуя, как в груди глухо отзывается каждый толчок сердца. Главное — добежать до густых зарослей, прежде чем они успеют срезать меня очередью. Здесь кусты хилые, редкие, словно я бегу по полю, как загнанный зверь на виду у охотников. А вот дальше — настоящий лес.
Пока между нами оставалось приличное расстояние, я петлял, уходил зигзагами, чтобы сбить прицел. Время от времени сухо трещали автоматные очереди — коротко, злым щелчком, и пули впивались в тонкие стволы молодых деревьев где-то сбоку или за спиной. Я успевал прикрываться то кустом, то деревцем, держась так, чтобы между мной и преследователями всегда было хоть какое-то препятствие, скрывавшее меня от точного прицеливания.
И вот впереди уже темнел массив настоящего леса — сплошная стена зелени. Я поднажал, но зацепился носком за торчащий из земли корень, перекувыркнулся через голову, сбил дыхание и с матом вскочил.
— Чёрт! — тут же скривился я, хватаясь за колено.
Боль прострелила ногу так, что глаза заслезились, но останавливаться было нельзя. Я рванул дальше, хромая, стараясь не думать, то ли это серьёзная травма, то ли просто ушиб или растяжение. В горячке и не поймешь сразу. Наверное, если бы что-то было сломано, я бы уже лежал. Но даже такой удар заставил замедлиться, и это злило.
Но теперь хотя бы стало проще — густые заросли взяли меня в свои объятия. Я свернул с тропы, углубился в чащу, где ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, цепляли одежду, царапали джинсу с глухим присвистом. Я не останавливался, только одно крутилось в голове: «Только вперёд. Затеряться. Держать темп».
Сзади доносился хруст веток, треск ломаемых сучьев.
— Мать твою… следопыты, — выругался я про себя.
Как они так уверенно шли за мной? Будто охотничьи псы по свежему следу. Ведь я петлял, обходил, не держался тропы… И тут меня осенило: на траве и кустах оставались пятна моей крови. Колено не просто сбито — рассечено, и кровь сочилась, хоть рана и неглубокая.
— Вот только этого не хватало… — процедил я сквозь зубы.
Сжав челюсти, я продирался вперёд, вырываясь на узкую тропу. Здесь под ногами была тёмная влажная земля. Теперь уже не до кустов, теперь меня спасёт тропинка. Если кровь и капала, она впитывалась мгновенно, не оставляя ярких следов.
Ещё немного… впереди, за колыхающейся зеленью, вырисовывался пригорок, а за ним — каменистый гребень. Я знал, что там река.
Мысленно перебирал варианты: с моей ногой в гору не полезешь, можно попробовать уйти к берегу. Там обрывистые склоны, есть где затаиться в нишах, а если повезёт — уйти дальше по течению. Переплывать… нет, к чёрту. Смерть Чапаева мне точно не по душе.
— Давай, Лютый, поднажми! — выдохнул я и, сделав глубокий вдох, рванул вперёд, выжимая из себя всё, что осталось.
Леший, держа лёгкий автомат наготове, остановился, тяжело дыша. Рядом с ним замер второй — белобрысый в тёмном пиджаке, с пистолетом в руке. Лицо у него было узкое, как выточенное, с лисьей острой мордой и прищуром, и в нём читалась и хитрость, и подлость. Молод ещё, но уже успел хлебнуть в жизни достаточно — по глазам было видно, что видел многое и кое-что пережил. Судя по массивным часам на запястье, тысяч за десять долларов, жизнь у него сложилась неплохо.
— Сука… — пробормотал Леший, оглядывая развилку тропы. — Куда он делся?
— Я его подстрелил, — с самодовольством выдохнул белобрысый.
— Так если ты его подстрелил, он должен тут где-то валяться, — хмуро ответил Леший, обводя взглядом кусты. — Но он бегает.
Он с силой сломал тонкую ветку, сунул её в рот, пожевал и выплюнул:
— На земле крови не видно.
— Может, перебинтовался? — прищурился белобрысый.
— Ты что, дурак? Думаешь, он что, с собой аптечку таскает? — скривился Леший. — Нет, он где-то здесь. Просто тропа темная, следа не видно.
— Эй! — внезапно крикнул Лисья Морда в лес. — Выходи! Мы знаем, что ты здесь. Давай поговорим. Не усугубляй! Мы просто поговорим!
— Ты что орёшь⁈ — резко шикнул Леший. — Не хватало, чтобы нас услышали, где не надо.
— Да ну? А выстрелы ты как скроешь? — усмехнулся его напарник. — Палили на весь лес. Тут никого нет, не ссы.
— Слушай, — голос Лешего стал жёстким, — я здесь главный. И ты делаешь, что я говорю.
— Да пошёл ты, — сплюнул Лисья Морда. — С каких херов ты главный?
— С таких, что я не первый раз подобную дичь выслеживаю, — холодно отрезал Леший. — А ты — зелёный. С пугачом своим… — он презрительно кивнул на пистолет в руках белобрысого.
— Я его и без пистолета возьму, — самоуверенно бросил тот.
— Ну, посмотрим, — Леший поднял автомат и кивнул вперёд. — Дуй по тропе. Что застыл? Вперед и с песней!
— А ты? — прищурился Лисья Морда.
— А я пойду в обход. Сделаем так: ты прямо, я по бурелому в стороне. Возьмём его в клещи. Но он, сука, хитрый. Ты там е**лом не щёлкай.
— Ты за своим следи, — процедил Лисья Морда. — Я справлюсь.
Они разошлись. Белобрысый шагнул по тропе, а Леший нырнул в густые заросли, словно возвращаясь в собственную стихию, оправдывая своё прозвище. Ветки шуршали по рукавам, но он шёл почти бесшумно, растворяясь в лесу, как тень.
Молодой перешёл на быстрый шаг, цепко вглядываясь в тропу. В мозгу крутилась мысль: «Нет, он же ранен. Далеко не уйдёт. Бежать незачем. Главное — смотреть в оба».
Он скользил вперёд почти бесшумно, двигаясь мягко, как хищник, ступающий по знакомой территории. Вот тропинка. Он чуть замедлился, прикинул, куда мог уйти беглец. Прошёл невысокую кочку, и взгляд зацепился за что-то на траве.
Наклонился. Ага. На зелёных стеблях — капля крови. Он подцепил её, поднёс её к глазам, размазал на пальцах, потом, прищурившись, взглянул в просвет между зарослями.
Улыбка расползлась по лицу, обнажив зубы.
— Сука… — процедил он, еле слышно. — Я тебя уже чувствую.
Ему показалось даже, что кровь была ещё тёплая. Это значило, что жертва совсем рядом. Он и говорил теперь тихо, почти шёпотом. Ему необычайно понравилось это состояние — когда другой беспомощен, когда страх буквально висит в воздухе, а он сам идёт по следу. Ничто не могло сравниться с этим приливом адреналина. В такие мгновения он ощущал себя почти Богом — тем, кто решает, кому жить, а кому умереть.
Жаль, такие моменты выпадали редко. Но вот сейчас можно было не спешить — насладиться.
Он огляделся внимательнее. Вот примятая трава, а чуть дальше — новая капля крови. След вёл в сторону, в сторону густых кустов.
— Ну что же… Поиграть хочешь? — губы тронула хищная ухмылка.
Пистолет в его руке лежал как влитой. Ствол медленно ходил из стороны в сторону, выискивая любое движение, малейшее колыхание в зарослях. Голова работала вместе с рукой: взгляд переходил то вправо, то влево, глаза сузились, будто сами превратились в прицел.
— Это хорошо, что ты прячешься… — сказал он негромко, почти ласково. — Иначе убить тебя было бы слишком скучно. Вот и след…
Молодой шёл по следу, внимательно глядя под ноги. Примятая трава тянулась ровной линией, и в какой-то момент ему подумалось, что так топчут, когда что-то волокут за собой. Мысль мелькнула, зацепила, но тут же утонула в ритме шагов. Он не придал ей значения. Уже потом, когда след внезапно оборвался, она вернулась — но запоздало.
Он замер, растерянно глядя по сторонам. Медленно повернул голову вправо, влево. В этот момент до него дошло: это не просто свежая тропинка, это… приманка. Специально оставленный след.
Ловушка на охотника.
— Бляха! — тихо вырвалось из груди.
Холодная капля пота скатилась по виску, хотя в лесу стоял тёплый, сухой воздух. До него дошло, что теперь он сам становится вдруг добычей.
— Сука… — глухо выдохнул он и резко обернулся, вскинув пистолет сначала в одну сторону, потом в другую.
— Где ты, сука⁈ — сорвался уже на крик.
Он сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту, и вытер лоб рукавом модного пиджака. Лес вокруг затаился. Ни веточка, ни травинка не дрогнули — ни звука. Казалось, тот, кто оставил след, просто исчез. Улетел? Ему некуда исчезнуть, есть только один путь.
Наверх.
Мысль обожгла, как игла.
Он начал задирать голову, но не успел поднять взгляд — и тем более не успел навести ствол пистолета. С дерева, под которым он стоял, вниз сорвалась огромная тень.
Удар пришёлся всей массой — его прижало к земле, так что в груди хрустнуло и вырвало воздух. Боль полоснула по подвернутой руке, тяжесть выбила сустав, и он невольно разжал пальцы. Пистолет выпал, исчез в траве.
Он даже не успел вскрикнуть, когда что-то твёрдое с размаху опустилось на затылок. Мир схлопнулся.
Леший шёл в обход, осторожно переставляя ноги между корней и кочек, когда в тишине леса, словно треснувшая доска, разнёсся крик его нового напарника:
— Где ты, сука⁈
Голос прокатился где-то вдалеке, сорвался в глухое эхо и затих.
— Дебил… — процедил Леший, останавливаясь и прислушиваясь. — Ну и дебил. Что ж ты орёшь…
Он чуть склонил голову, прислушался ещё раз. Лес ответил привычной тишиной — редким свистом птицы да шорохом листвы под лёгким ветром.
— Ничего… — пробормотал он, — пускай орет, тянет его на себя. А я зайду сбоку. По-тихому.
В мыслях уже сложился план. Он знал, что этот способ работает — не первый раз доводилось идти в обход, заходить с фланга, отрезать путь к отступлению. И он был уверен: сейчас всё получится. Не в первый раз убивает, и, как он сам себе сейчас твердил, точно не в последний.
Леший двигался осторожно. И вдруг справа, чуть поодаль, щёлкнуло — сухо, резко, как приглушённый выстрел. Он замер.
— Ага… — едва слышно выдохнул он.
Это мог быть кто угодно — может, его напарник, а может, тот, за кем они охотились. Но что-то подсказывало: это не белобрысый. А этот… Этот хищник. Да, мы его загнали, но он всё равно остаётся хищником. Не зря же Инженер так его опасается.
Щёлкнуло снова — уже ближе, мягче. Леший подался вперёд, смещаясь на звук, и уловил шуршание — будто листья, сдвинутые ногой.
Он шел на звук. Уже почти рядом. Азарт начал захлёстывать. Охотничий азарт, когда кровь идёт по сосудам быстрее, зрачки расширяются, мышцы сжимаются в тугую пружину. Слух, зрение, каждое чувство обострилось до предела.
Вот он, момент — тот самый миг, ради которого он идёт по следу. Убийство. Но не простое, не беззащитной жертвы, а достойного противника, к тому же еще и мента. Не уничтожение, а противостояние. Мысль об этом прошла по спине лёгким током, пробежала приятной дрожью по загривку.
Он сильнее сжал цевьё автомата, ощутив холод металла в ладони. Палец на спусковом крючке лежал, казалось, расслабленно, но на деле был готов сорваться в долю секунды.
Леший двигался бесшумно, как тень. Каждый шаг нужно было делать медленно, но осторожность здесь была важнее скорости. Главное — не спугнуть. Главное — не дать уйти.
Не дать уйти.
Мысль билась в висках, становясь с каждым шагом настойчивее.
И вот в просвете между стволами мелькнула человеческая фигура.
Есть!
Леший стиснул зубы, чтобы не позволить себе даже тени улыбки. Казалось, что малейшее движение губ может выдать его, блеснуть где-то в листве и всё испортить. Он поднял автомат, вскинул его к плечу, наводя мушку.
Человек стоял за деревом, частично прикрытый стволом. Можно было чуть сместиться, взять под углом, чтобы достать наверняка. На нём была синяя джинсовая рубашка, и в просветах сквозь листья это пятно цвета резало глаз. На голове кепка. Да, это он — тот, кто выскочил из «Москвича».
Мент. Яровой.
Внутри всё сжалось от глухой злости.
Из-за тебя, сука, я своими руками прикончил своих людей! Пристрелил, как псов. Бешеных. Тварь. Настал час…
Леший медленно раздвинул ветки. Нагнулся, пролез на четвереньках чуть вперёд, чувствуя под ладонями влажную траву. Даже дыхание рефлекторно задержал — мозгом понимал, что на таком расстоянии его сопение всё равно не услышат, но инстинкт взял верх.
Он распрямился, скользнул на шаг вперёд. Уже можно было разглядеть, что человек стоит к нему полубоком, привалившись спиной к дереву. Притаился. Кепка сливается с цветом коры. В руках у него — палка, какая-то дубина. Стоит, будто выжидает чего-то, но не двигается. Ха! Палка…
Пойти поглумиться? — на секунду мелькнула мысль. Посмотреть, как он будет отмахиваться палкой…
Нет. Сначала прострелю плечо, чтоб не рванул. А то под шумок метнётся в бурелом — ищи его потом там.
Леший чуть поправил хват, прицелился в плечо… и тут же отверг собственный замысел:
А ну его к чёрту. В голову стрелять буду. Наверняка.
Он перевёл автомат в режим одиночных выстрелов. Левую щёку чуть вжало в приклад, палец плавно потянул спуск. Сердце и дыхание замедлились, весь мир сжался в узкий отрезок между мушкой и намеченной точкой.
Бах!
Выстрел разнёсся в тишине леса оглушительно. Леший ясно увидел, как пуля вошла в висок, как мягко прорезала кость, выкрашивая с противоположной стороны черепа кроваво-костяную крошку. Осколки и брызги ушли в сторону.
И тут в голове холодной змейкой скользнуло: что за хрень?..
Человек не упал. Он медленно повернулся лицом к Лешему. Сердце киллера ухнуло куда-то вниз.
Я уже слышал, как за спиной в кустах ломятся мои преследователи. Слышал хруст веток и, казалось, даже их тяжёлое дыхание сквозь собственный гул в висках. Оставалось совсем немного — и они догонят. Нужно было срочно что-то менять, иначе в этой охоте я стану добычей.
Я свернул с тропы, где трава по колено. Несколько раз прошёл туда-сюда по одному и тому же месту, утаптывая и обозначая след. Сентябрьская трава послушно ложилась под подошвами, не топорщась, будто сама мне помогала.
Впереди, на краю небольшой полянки, я заметил раскидистую берёзу. Ствол толстый, с длинными низкими суками — как раз то, что нужно. Довёл свой «след» прямо к ней, чтобы выглядело так, будто я пошёл дальше по прямой, а сам, ухватившись за сучья, начал карабкаться вверх.
Каждое движение отзывалось в колене тупой, вязкой болью. Нога ныла, сустав будто налился свинцом. Кровь уже не сочилась, и это хорошо. Приходилось перебирать руками медленно, прижимаясь к шершавой коре, чтобы не оступиться и не рухнуть вниз. На ладонях уже чувствовались занозы и ссадины, но останавливаться было нельзя.
Ветки дрожали подо мной, когда я, наконец, устроился выше, в густой кроне. Здесь, среди листьев, можно было затаиться и выждать…
Долго сидеть не пришлось — кусты впереди зашевелились, и из просвета между стволами показался один из тех, кто меня гнал. Белобрысый, в модном пиджаке, с пистолетом в руках.
— Где ты, сука⁈ — крикнул он, почти так же, как раньше, когда шёл по моему следу, уверенный, что загоняет меня в угол.
Он остановился, увидел мои примятые следы в траве и пошёл по ним, водя стволом пистолета из стороны в сторону. Лица я толком не видел — мешали ветки, но по тяжёлому, торопливому сопению было понятно: он уже мысленно празднует победу, считает, что загнал меня.
И вдруг он резко замер, когда дошел до того места, где след оборвался. Голова дёрнулась, глаза заметались. До него дошло, что что-то не так, что след — прямой, слишком уж явный. Но поздно.
Я снарядом сорвался вниз, спрыгнув с ветки, и приземлился прямо на него. Удар всей массой получился тяжёлый — я почувствовал, как под моим весом у него хрустнули рёбра. Прижал к земле, одновременно вцепившись в руку с пистолетом. Белобрысый захрипел, дёрнулся, но пистолет уже выскользнул у него из пальцев.
Я подхватил оружие и ударил рукоятью по затылку. Он обмяк, отключился, но дыхание было — жив, просто вырубился.
Я быстро стащил его на тропу, стянул пиджак, скинул с себя джинсовую рубашку и натянул её на него. Сверху — свою кепку, чтобы не было видно светлых волос. Похож, издалека можно принять за меня.
Пока возился, по привычке проверил пиджак — в боковом кармане телефон. Забрал. Пригодится: пробью звонки, узнаю, с кем связан и откуда взялся. Внутренний карман приятно удивил — кожаная обложка с золотым тиснением: МВД России. Ишь ты. Раскрыл. Оперуполномоченный, ГУВД Москвы.
— Вот это поворот… — пробормотал я, глядя на его фото в капитанских погонах: ксива выглядела вполне себе настоящей. — Ну что, оборотень, потом выясним, кто тебя сюда пригласил.
Вместо своей рубашки на себя я натянул его пиджак, сунул в карман его ксиву и телефон. Прислонил его бессознательное тело к дереву, приподнял, притянул его же брючным ремнём за подмышки, закрепив у ствола. Издалека должно казаться, что он стоит, пусть и в немного кургузой позе — прячется или кого-то ждёт.
Сам я отступил в чащу, сел на корточки. Проверил трофейный «Вальтер» — три патрона. Хватит. Теперь оставалось дождаться второго.
Я не знал, куда подевался второй. Главное, чтобы он не прошёл мимо приманки. Поэтому похрустел ветками — раз, другой, специально пошумел, чтобы подтянуть его сюда. Потом отошёл чуть вглубь чащи и затаился, стараясь даже дышать тише. Прислушался. Тишина.
Похрустел ещё раз. Тоже ничего. Уже подумал, что второй, который с автоматом, проскочил куда-то мимо, как вдруг — бах! — прогремел одиночный выстрел.
Ага! Ловушка сработала!
Из-за кустов я видел, как пуля выкрошила висок привязанного белобрысого. Теперь он точно сдох, падла.
Голова его резко завалилась набок, и даже мне стало не по себе. Мелькнуло странное чувство, будто он с простреленной головой повернулся и глянул на того, кто в него выстрелил. И сам бы так не придумал, а удачно вышло.
Я среагировал сразу. Запомнил направление звука. Выстрел был из глубины леса, дистанция средняя. Похоже, тот, кто стрелял, сам опешил — от такого выстрела жертва должна падать, а тут она осталась «стоять». Это давало мне несколько секунд.
Поднял пистолет, задержал дыхание, выровнял мушку.
Бах! — выстрел.
В кустах дёрнулась и осела тёмная фигура. Я точно попал, но куда — не разобрать. Через мгновение фигура рывком вскочила и метнулась в сторону, ломая ветки.
— Чёрт… — выдохнул я. — Бегучий, гад.
Надо идти за ним, но я не сразу набрал ход, сначала присмотрелся. Он бежал, придерживая левую руку и волоча автомат, значит, пуля зашла в плечо. И тогда я прицелился и выстрелил — бах! — угодил в ногу. Тот рухнул, стукнулся о корень, но автомат не выпустил.
Нужно было добить, пока не пришёл в себя и не дал очередь в ответ. Три, два — патрон оставался один. Дыхание сбито, сердце колотится, колено ноет. Враг лежал, поджимая ногу, ствол всё ещё в руках.
Я вдохнул и рванул вперёд, пытаясь сократить дистанцию. В этот момент автомат ожил — короткая очередь полоснула воздух, срезав ветки рядом. Я рухнул на землю, перекатился за куст. Высунулся, целясь.
Бах! — мой последний выстрел. Почти одновременно он дал ответку. Пули прошли мимо, но и я, похоже, не попал.
Все… Я пустой. Дальше стрелять нечем. Нужно уходить. Хрен с ним, против автомата с голыми руками не попрешь. Но я его неплохо подырявил. Если он останется там, истечёт кровью. А если нет — всё равно найду и дело закончу, но уже по-другому.
Я отошёл глубже в чащу, сделал широкий крюк, чтобы не попасть под автоматную очередь раненого. Тот мог быть уже на исходе сил, а мог и ждать, пока я подставлюсь. Неизвестно, сколько у него патронов, и не факт, что мои попадания сделали его совсем беспомощным. Да, надеюсь, что они серьёзные и он скоро сдохнет…. Но надежда — это одно, а расчёт — другое. Как говорится, надейся на лучшее, а готовься к войне. Или там как-то иначе эта пословица звучит — неважно.
Вернулся к дороге. «Москвич» так и остался стоять, но стартер даже не отозвался. Жаль…
Рядом — зелёный внедорожник, тот самый, на котором они приехали. Двигатель работал, тихо тарахтел, тёплый выхлоп отдавал в лицо запахом бензина. Отлично. На нём будет куда безопаснее, чем на Кузьмичевской колымаге. Если меня и засекли, то точно не по лицу, а по этому 412-му бежевому «Москвичу» — редкость на современных дорогах, бросается в глаза сразу.
— Потерпи, дружок, — сказал я, проводя ладонью по крылу старого «Москвича». — Вытащу я тебя потом, отремонтирую…
Я сел в джип, включил передачу и вырулил в сторону города. Машина шла уверенно, проглатывая ухабы, но двигатель ревел чуть громче, чем хотелось бы.
В дороге набрал Руслана.
— Ну что там, докладывай, — сказал я, — как обстановка?
— Да пока всё тихо, — отозвался он.
По голосу я понял, что Грач где-то на улице.
— ОМОН ещё не подъехал?
— Нет, — ответил Руслан. — Я тут у следственного комитета стою, припарковался. Вижу вход, крыльцо, но особого движения нет.
— Ладно, я уже в пути, скоро приеду, можешь сниматься с поста. Из посёлка я ушёл.
— Всё нормально? Что-то движок у тебя ревёт сильно.
— Да это трофейный «танк», — усмехнулся я.
— Тебя всё-таки достали?
— Почти, — ответил я. — Один остался в лесу.
— В лесу?
— Ага. Загнали они меня туда. Одного я положил, двухсотый, правда, не своими руками добил, а второго зацепил.
— Так чего ты второго не добил?
— Патроны кончились. А он, сволочь, с автоматом залёг. Лезть туда с пистолетом — глупость.
— Понято. Может, вернёмся, добьём, а перед этим ещё и раскрутим, кто его послал?
— Думал об этом, но риск сейчас слишком большой. Если Бульдог собирается прочёсывать дачный массив, то после стрельбы там уже скоро будет куча спецназовцев. К тому же, все стволы я оставил — на даче зарыты.
— Один «ИЖ», который ты давал, остался.
— Ну, против автомата с одним пистолетом — сомнительное удовольствие. Нет, сейчас у меня другой план. Ты езжай домой, спасибо, что прикрывал.
— Ладно.
— И ещё… на пятом километре, у поворота, там в лесочке, «Москвич» мой стоит. Как будет возможность — вызови эвакуатор, забери его. Жалко машинку, всё-таки Кузьмичевская.
— Подожди… Кузьмич сам тебе разрешил на ней ездить?
Я бы даже рассмеялся, если б сейчас хватало на это сил.
— Не просто разрешил — продал.
— Как продал? Он же клялся, что никому её не продаст.
— За хорошую цену продал. Сейчас всё продаётся, Руслан.
— Ну-ну…
— Ладно, отбой. Жди меня дома. Как одно дельце проверну — подъеду.
Я подкатил к зданию Следственного комитета, уже издалека заметив, что к обочине притёрся невзрачный автобус со спецназом. Боковые окна — наглухо тонированные, за рулём — мужик в камуфляже.
Из здания показался Бульдог. Построения не было, никто из автобуса наружу не вышел. Следак сам забрался внутрь, и дверь за ними плотно закрылась. Ясно — пошёл проводить инструктаж.
Минут через пять он появился снова и теперь направился к служебной машине следственного комитета. Водителя в ней не оказалось, так что сел он за руль явно сам. Сплавил водилу, как я и думал.
Автобус тронулся первым, Бульдог чуть выждал и покатил следом. Я пристроился за ним.
Перед следующим светофором мы втроём выстроились в линию: впереди автобус, за ним Бульдог, ну а я — между ними. Я сделал вид, что замешкался, притормозил и остановился раньше, чем загорелся красный, отрезав машину Бульдога от автобуса.
Он тут же посигналил — думал, что перед ним просто какой-то тупой водятел. Я щёлкнул кнопокой аварийки, выскочил наружу и, пряча руку под пиджаком, в три прыжка оказался у его двери.
Рывком открыл, плюхнулся на переднее сиденье, показал пистолет. Он был пустой, но Сметанин этого знать не мог.
Он вытаращился на меня, как на привидение. Явно не ожидал такой прыти, не думал меня увидеть здесь. Я наклонился ближе, ткнул стволом в рёбра:
— Сворачивай в переулок. Без фокусов, или получаешь пулю.
Он что-то испуганно пробурчал про то, что он сотрудник СК России и что мне трындец за нападение при исполнении.
— Заткнись, — сказал я спокойно, уперев ствол ему в ребра сильнее.
Джип лесных охотников остался на светофоре, мигая аварийкой. Машины сигналили, объезжая его, а мы уже уходили в сторону.
— Слушай сюда, — сказал я, когда он остановил машину в узком переулке. — Как видишь, в дачном посёлке меня уже нет. Там, на пятом километре, у первого сворота в лес, есть картина поинтереснее. Меня пытались убрать. Опять. И ты гоняешься не за теми.
— Что за бред, Яровой? — прошипел он. — Ничего умнее придумать не смог? Убери ствол! На тебе и так уголовка, ты существенно ухудшаешь своё положение.
— Смотри, — я вытащил из внутреннего кармана удостоверение московского опера. — Этот приезжал по мою душу. Белобрысенький такой, в пиджачке. Сейчас он в лесу, и не то чтобы на пикнике — с простреленной башкой. Убил его не я, а его напарник. У того автомат, я его ранил. Он остался в лесу, раненый, но опасный. Дай команду своим, прочешите лес, возьмите живым. Допросишь — поймёшь, что я тут ни при чём, и что на меня ведется настоящая охота.
— Где ты взял эту ксиву? — голос его стал смелее, когда он понял, что убивать я его не собираюсь.
— Ты тупой? — я резко повернулся к нему. — Двое приехали, открыли по мне огонь. Этот — теперь мертвяк, второй — до сих пор прячется в кустах с автоматом. Вот ствол, — я показал ему трофейный «Вальтер». — Забрал у белобрысого. Вот телефон. Заблокирован, мне не вскрыть. Пусть твои пробьют все звонки и выяснят, кто их сюда прислал.
Он осмотрел то, что я ему показывал, будто мы с ним спокойно стояли в хранилище вещдоков.
— Я тебе не верю, — после этого ровно и серьёзно произнёс Сметанин.
— Мне плевать, веришь ты или нет, — сказал я ровно. — В лесу ты найдёшь доказательства. И оформите снятие меня с розыска.
— Больно шустрый, ты, Максим Сергеевич… Ты — убийца, я в этом уверен.
Я помахал пистолетом у него перед лицом:
— Разговор закончен. Я пошел. А ты — стоишь тут пять минут и только потом трогаешься. Иначе пуля догонит. Если я убийца, как ты считаешь, то одним больше, другим меньше — разницы нет.
Он помолчал, потом глухо сказал:
— Ладно. Проверю. Но если ты врёшь…
— А смысл мне врать? — усмехнулся я. — Работай, москвич. Сделай всё красиво. Ну или просто — сделай.
Я вышел, хлопнул дверью. Он вздрогнул и остался сидеть, вцепившись в руль, а я уже растворился в переулке. Джип я так и оставил на дороге.
Такси вызывать не стал — привычка старая, меньше светиться. Тормознул попутку, хотя и не без труда, доехал до нужного района, но не стал подъезжать прямо к подъезду Грача — вышел за квартал от его дома. Пешком, дворами, чтоб наверняка.
Поднялся, позвонил условным сигналом — три коротких, один длинный. Дверь распахнулась сразу, на пороге — Грач с бокалом вискаря в руке и немного косым взглядом.
— Зашибись ты меня встречаешь, — хмыкнул я. — Бухаешь? Что, праздник такой? Я тут, значит, чуть ли не на тот свет отправился, а мы вискарик потягиваем?
— Да ну, какой там? Макс, заходи, — он захлопнул за мной дверь. — Это от нервов, я ж переживаю, что там у тебя. Фух! Хвала Кругу, Солнцу и всем силам! Ты живой…
Он скользнул взглядом вниз:
— Что, колено разбито?
— Ерунда. Думал, что сломал, но, вроде, нет. Рассечение. Но болит, зараза.
— Сейчас обработаем, — он, пока я говорил, уже достал аптечку, бинт и бутылёк спирта. — Будет больно. Антисептик зверский, девяносто шесть градусов.
— Я боли не боюсь, но, может, что-то помягче найдётся? Хлоргексидин там…
— Да тьфу. Хлоргексидин в таких делах — ерунда, это тебе не прыщ помазать. Спирт — надёжно.
Пришлось терпеть. Жгло так, что зубы сами стиснулись, но Грач работал умело.
— Где ты так перевязывать научился? — спросил я, когда повязка уже была на месте.
— Не поверишь. Макс, когда-то хотел врачом стать, — признался он.
— Ты? Врачом? Не смеши.
— Ну а что… — вздохнул он. — Но ни о чем не сожалею. Теперь вот — предводитель Большого Круга. Тоже врач, только души, так сказать, лечу.
— Ну-ну… — покачал я головой. — Женщины-то где твои? — спросил я, оглядываясь по сторонам.
— Отправил шопиться, чтобы не мешали нам говорить. Денег дал и сплавил. Часа три минимум у нас есть.
В этот момент зазвонил телефон. Кобра.
— Макс, ну ты как? — в её голосе чувствовалось напряжение. — Мои источники сообщили, что от Следственного комитета только что отъехал автобус со спецназом.
— Я нормально, уже у друга, — ответил я. — Слушай, Оксан, ты говорила, что у тебя есть знакомый в оперативно-техническом подразделении. Мне надо узнать кое-что.
— Макс, блин, это же нелегально, без санкции пробить ничего не получится.
— Да ничего пробивать и прослушивать не надо. Просто уточнить информацию. Сможешь?
— Да, конечно, — коротко сказала она.
Я объяснил, что именно нужно узнать.
Леший сидел, прижавшись спиной к шершавому стволу, тяжело дыша, пытаясь справиться с болью и накатывающей слабостью. Левой рукой он почти не мог пошевелить — прострелена чуть выше локтя. Пальцы уже не слушались. Правой, кое-как, он нащупал шнурок от спортивных штанов, выдернул его и туго перетянул плечо выше раны. Наложить жгут на простреленную ногу было нечем. Но там рана не так кровоточила, и кровь даже начала сворачиваться. Автомат лежал рядом, но он подтянул еще ближе, это его единственный друг сейчас.
В голове гудело. Телефон остался в машине, и сейчас он бы, не колеблясь, вызвал хоть скорую, хоть ментов — лишь бы остаться в живых. Но лучше всего — дозвониться до Инженера. Тот бы нашёл решение. А ещё в голове вертелось: этот чёртов мент где-то рядом. Выжидает. Ждёт, когда он отключится, чтобы выйти из кустов и добить. С-сука!
— Не спать, — бормотал он себе под нос, — не спать, не спать… — повторы становились всё тише, а глаза всё тяжелее.
Счет времени потерялся. Сколько прошло? Час или два — или пять минут? Все слилось в тягостную нить времени. Как вдруг хруст веток справа заставил его оживиться. Он, собрав последние силы, поднял автомат, выставив его на звук. Прицелиться толком уже не мог, но был уверен — хватит сил дать очередь, как только увидит самодовольную рожу этого Ярового.
— Не стреляй, свои, — раздалось впереди.
Из зарослей показалась фигура. Красные круги плыли перед глазами, но голос он узнал мгновенно.
— Твою мать… Слава богу, это ты, — выдохнул он с облегчением.
Человек подошёл ближе, с усмешкой спросил:
— Это тебя как угораздило?
— Мент… — зло прохрипел Леший. — Он, сука, как заговорённый. Я… я всю жизнь положу, чтобы достать его. Медленно убью. Сначала прострелю одну ногу, потом другую… потом руки. Он пожалеет, что вообще родился… Ну, что ты стоишь? Помоги…
— Конечно, — кивнул собеседник и достал ярко-желтый платок. Смотрелся он несколько легкомысленно в его пальцах. Он вытер пот со лба, сунул его обратно в карман. Его рука, казалось чуть замешкалась.
И вдруг раздался сухой хлопок выстрела. Эхо прокатилось по лесу, спугнув стайку птичек с соседнего куста. От выстрела почти в упор голова Лешего дёрнулась, по лицу скатилась тонкая струйка крови из аккуратной дырочки во лбу.
— Ты уволен, — негромко сказал человек, глядя на тело, и опустил пистолет. Из ствола тонкой змейкой тянулся дым.
Грач, держа в руках шумовку, выловил из кастрюли пельмени, ссыпал их в глубокую миску и поставил передо мной.
— Ну что, Макс, дальше-то как жить думаешь? — спросил он, накладывая порцию и себе.
Я ткнул вилкой в пельмень, оценивающе понюхал.
— Домашние?
— Да какие домашние… магазинные, — отмахнулся он.
— Друг, ты меня удивляешь, — покачал я головой. — Живёшь с двумя бабами и жрёшь магазинные пельмени?
— А что я сделаю? Они же у меня дети Солнца, — Грач скривился. — У них там своя философия. Готовка — это, по их словам, «погружение в мир быта», а быт, как они считают, портит ауру и мешает духовному росту.
— Да? — хмыкнул я. — А ты им в правила своего Круга введи: готовка — высшая благость. Хочешь — на плакатах напиши и развесь там у себя в банде.
— Это у тебя, Макс, банда, а у меня — община, — ухмыльнулся он.
— Есть такое, — согласился я. — Сейчас вообще такое чувство, что снова в лихие девяностые попал.
— Снова? А что ты о них знаешь? — пожал плечами Грач.
— В фильмах видел, сериалы смотрел, — ответил я, не вдаваясь в подробности.
— Только там всё по-другому было, если на самом-то деле.
— Угу, — пробубнил я, жуя пельмень.
— Ладно, — отмахнулся он. — Речь сейчас не об этом. Скажи лучше, что думаешь дальше делать? Могу, конечно, тебя у себя приютить. Бабам скажу, что Кругу нужен перерыв, что надо почистить энергетику и уйти в ментальную паузу. Выставлю их, короче говоря, на несколько дней. Они, конечно, надёжные, но мало ли, где лишнее ляпнут. Лучше, чтобы тебя не видели, сам понимаешь.
— Да не заморачивайся. Не хватало еще Кругами своими тебе разбрасываться. Я найду, где перекантоваться.
— Где?
— На дачу вернусь.
— Ты что, сдурел? Тебя же там вычислили.
— Вот именно. Там меня уже срисовали, и Бульдог знает, что я об этом знаю. Он уверен, что я туда больше ни ногой. А я вернусь. Никому и в голову не придёт, что я настолько наглый, чтобы сунуться обратно. Верняк, брат, скажи же?
— Ну… так-то логика есть, но риск… — протянул он.
— Да ладно тебе. Кто не рискует, тот на вокзале шаурму не покупает, — усмехнулся я.
Грач поставил на стол сметану.
— А это что, тоже магазинная? — поморщился я.
— Нет, домашняя. На рынке взял.
— Ну, хоть что-то у тебя настоящее, друг, — улыбнулся я, откинувшись на спинку стула. — Дальше так поступим. Первым делом надо вернуть мне статус законопослушного гражданина, а то вне закона уже поднадоело ходить. Есть один способ. Механизм я уже запустил, скоро всё встанет на свои места. Как грица-а… с божьей помощью… ну и с моей тоже.
Я изложил Грачу план. Он молча слушал, потом покачал головой.
— Блин, Макс, рисково.
— А другого пока нет. Вот предложи ты мне такой вариант, чтобы мы с тобой сидели, смотрели футбол, пили пивко с раками, а дело бы само делалось — я бы только «за» был. Но пока что имеем, то имеем.
— О, Максим! Здорово! — Тимофей Кузьмич стоял в проёме своей дачной двери, в старом свитере, с прищуром от света. — А ты… ты уже вернулся? Ты же прощался, говорил — надолго уезжаешь куда-то.
— Да вот, решил остаться, — улыбнулся я. — А ты что, не рад?
— Да, конечно, рад, — дед оживился. — Мне-то вообще тут одному тоска смертная. Мы с тобой ещё и за грибочками сходим. Сейчас сезон — то ли начался, то ли уже заканчивается, но они ещё есть. Я баньку сегодня натоплю, у меня как раз наливочка на вишне поспела.
Тут он сглотнул и перешёл, наконец, к главному:
— А… где машина моя? Ну, то есть, теперь твоя. Где «Москвич»?
— Да забарахлил маленько, в ремонт отдал, — сказал я, стараясь, чтобы ответ прозвучал буднично.
— А, ну это доброе дело. Ты его береги.
— Конечно, Кузьмич. Как родного сына, — отшутился я, а про себя подумал: надеюсь, те шабашники на нелегальном СТО в гаражах, куда Грач по моей просьбе увёз автомобиль, действительно спецы, а не бухие рукожопы, как половина таких «самозанятых». Табличку новую повесили — «мастерская», а суть та же, что и тридцать лет назад.
— Ну так что, баню топлю? — спросил Кузьмич.
— Топи, отец, топи.
Я присел на диван и прищурился:
— Слушай, а ты про себя-то ничего толком не рассказываешь. Только, вижу, глаз у тебя опытный, наметанный, как у…
— Как у кого? — тут же прищурился дед.
— Ну… как у партийного работника или председателя колхоза, — хмыкнул я.
— Бери выше, — Кузьмич выпрямился, как на построении, и с каким-то мальчишеским азартом выдал: — Я в органах работал.
— Да ты что? — удивился я. — Милиционером, что ли?
— На, смотри, — он распахнул шкаф, достал оттуда китель с майорскими погонами КГБ. — Видал? — он бережно стряхнул с лацкана пылинку. — Эх, вот было времечко…
— О, ни фига себе, — я уставился на китель. — Ты что, лётчик был?
— Тьфу ты, Максимка… — фыркнул он. — Какой лётчик? Это ж комитет государственной безопасности, — сказал с гордостью, наставительно потрясая морщинистым пальцем.
— А, ну я не сильно разбираюсь, — прищурился я, но улыбка у меня была та ещё.
— Да всё ты разбираешься, — усмехнулся он. — Я ещё в прошлый раз, как ты тут появился, сразу понял, кто ты.
— Но ведь ты меня не выдал, — сказал я. — Сделал вид, что не знаешь.
Он медленно, важно кивнул, словно генерал, принимающий парад.
— Так учили. Хочешь — сам расскажешь. Не хочешь — я и так узнаю.
— И кто же я? — я улыбался, но внутри уже готовился к ответу.
— Яровой Максим Сергеевич. Лучший сыскарь в Новознаменске. Нынче, правда, опальный и в розыске, — произнёс он, будто приговаривая.
— Ого… Ну ты, Кузьмич, даёшь.
— А то. Я хоть и старый пень, но нюх не потерял.
— Вот это хорошо, — кивнул я. — А с нынешними коллегами своими… ну, бывшими, ты связь держишь?
— В каком смысле?
— Ну, контакты есть?
— Конечно, имеются. Куда ж их деть, не протухли. А что?
— Ну, слушай тогда… — сказал я, и, опершись локтем на стол, начал рассказывать.
Телефон зазвонил так настойчиво, будто ему было глубоко плевать на то, что я только несколько часов назад вылез из бани Кузьмича, где мы налегли на его вишнёвую наливку, душевно поговорили «за жизнь» и за всё прочее. Голова гудела, как трансформаторная будка, подушка липла к лицу, а руки норовили вцепиться в одеяло и не отпускать его. Но привычка выработана годами службы: одна рука машинально потянулась к телефону, вторая — нащупала пистолет под кроватью.
На экране высветилось: Оксана. Ну и кому бы ещё понадобилось меня так рано дёргать?
— Да… — промычал я, не особо утруждая себя оживлённым тоном.
— Макс, всё-таки Бульдог одумался, — без предисловий сказала она.
— Неужели? — зевнул я, потирая виски.
— Угу. Сметанин лично мне звонил. Извинялся за моего сотрудника… ну, то есть за тебя.
— Ну, ясное дело… — хмыкнул я, устраиваясь поудобнее. — И-и?
— Так вот, — продолжала Оксана, — сказал, что всё выяснил. Что у следствия теперь другие, диаметрально противоположные версии, не связанные с тобой. Ты больше не в розыске. Сказал, что ему нужны твои показания. Как свидетеля. Просил, чтобы ты с ним срочно связался.
— Понятно… — промычал я.
— Макс, — в голосе её появилось напряжение, — ты что, не рад?
— Да рад, конечно, рад, — отозвался я, хотя, единственное, чему бы я был сейчас действительно рад — это возможности не отрывать головы от подушки и пойти досматривать сон.
— Ну так свяжись со Сметаниным, дай показания и выходи на работу. Хватит прохлаждаться. Тут у нас такое творится — без тебя зашиваемся. Ещё и Мордюкова нет, он-то, по твоему, между прочим, совету с давлением в госпиталь слёг, прячется от проверки.
— А что, проверка не уехала ещё?
— Завтра последний день. Потом справку разгромную накатают по результатам, а нам всё это разгребать. Выговоров, как собакам блох, навешают. Задолбали, не дают работать, — процедила она сплошным текстом.
Возмущенно, но как-то привычно, можно даже сказать — мотивирующе.
— Ну, система — она такая, — вздохнул я. — Сколько ни работай, хорошим не будешь.
— Всё, Макс, давай, до связи. Скоро увидимся. Ух! Как же я рада, что всё так само собой разрулилось.
На это я только хмыкнул, а потом вспомнил ещё кое-что.
— Погоди… Ты с технарями из БСТМ связывалась? Узнавала?
— Да… — и она рассказала мне результат их разговора.
— Спасибо, Оксан, пока.
— Ты, главное — свяжись с Бульдогом.
— Свяжусь, свяжусь…
Я отключил звонок, опустил телефон на тумбочку и ещё с минуту лежал, глядя в потолок. Голова по-прежнему была тяжёлая, но внутри уже начинало ворочаться то самое чувство — спокойного дня мне сегодня всё равно не видать.
Я набрал Бульдога, его рабочий номер.
— Сметанин слушает, — отозвался он, как всегда сухо, но на этот раз в голосе сквозила хотя бы какая-то оживлённость.
— Привет, Аркадий Львович, это я, Максим Сергеевич.
— О! — будто даже обрадовался он. — Ну ты даёшь… Вот устроил заварушку, а? Ладно, что всё разрешилось. Так, Максим Сергеевич, нам с вами нужно срочно увидеться и переговорить. Я снял розыск, так что теперь официально ты чист, больше не подозреваемый.
Мы с ним ещё в его машине перешли на «ты» — правда, вынужденно, по крайней мере, с его стороны, так что теперь он немного путался.
— Да, я в курсе, — ответил я.
— Тогда давайте так: надо встретиться, но не в моём кабинете.
— Почему не в кабинете? — спросил я.
— Не по телефону. Короче, у вас тут есть кафе на углу Ленина и Карла Маркса, знаешь? Оно там одно, не ошибиться. Через час сможешь быть? Дело серьёзное.
— Смогу.
— Если что, могу за тобой заехать.
— Нет, не надо. Сам доберусь, я на колёсах, — сказал я, хотя про себя отметил, что колёс у меня, по сути, сейчас и нет, но это Бульдогу знать ни к чему.
— Ну ладно. Тогда через час там.
Перед встречей я сделал пару звонков, уладив свои дела. Ровно через час такси высадило меня на перекрёстке Ленина и Карла Маркса. Кафешка была из тех, что помнили ещё девяностые: старая вывеска «Мангал и угли», облупившаяся краска, запах жареного мяса, который въелся в стены, и несколько пластиковых растений в горшках для вида. Надо думать, московский следак не хотел светиться в более парадных местах.
Внутри было пусто. За стойкой дежурила администратор — молоденькая, но уже с тем усталым взглядом, каким смотрят люди, пересидевшие лишнюю смену.
— Добрый день, у вас заказано? — вежливо спросила она, хотя и так было видно, что зал пуст.
— Нет, я не бронировал. Меня ожидают.
— А кто именно?
— Мужчина, на бульдога похож.
Она слегка нахмурилась, будто сверялась в памяти, потом глянула через зал и кивнула:
— А, понятно. Проходите.
Я подошёл к столику у окна, где уже сидел Сметанин. На его лице была совсем не та мрачная физия, к которой я привык. Он улыбнулся, поднявшись навстречу, пожал руку:
— Садись. Тут отличные стейки рибай, рекомендую.
— Рибай… — поморщился я. — Это что за зверь такой?
— Хе… Это мраморная говядина.
— Да хоть гранитная, только я как-то больше по свинине на шампуре. Тут, я так понимаю, с этим напряг.
Честно сказать, судя по экстерьеру, я надеялся на что-то более свойское.
— Да ты попробуй, — махнул он рукой. — Я угощаю. Всё-таки виноват перед тобой, давай хоть проставлюсь.
— Легко отделаться хочешь, — хмыкнул я. — Такая «простава» несерьезная… С тебя по-взрослому: сауна, шашлыки из свиной шеи и девки.
— Губа у тебя не дура, — усмехнулся он. — Ладно, как освобожусь, организую.
— Да шучу я, — отмахнулся я. — Я не привередливый. Давай, тащи свой рибай, посмотрим, что за зверь.
— И… пятьдесят грамм к нему, — подмигнул он.
— Ну, только если пятьдесят, — ответил я, тоже улыбнувшись.
Может, и не помешает чуть-чуть «подлечиться». Но — без фанатизма. День ещё только начинался, и впереди, я чувствовал, будет много всего.
Стейк оказался действительно на удивление хорош — сочный, с лёгкой корочкой, розовый на срезе, пахнущий дымком. Я отрезал кусок, пока жевал, обвёл взглядом пустой зал и, положив вилку, спросил:
— А к чему такая конспирация? Почему не у тебя в кабинете?
Бульдог пригубил кофе, откинулся на спинку стула.
— Пойми, Макс… тот мент, ксиву которого ты мне передал, действительно оказался московским опером. Не подделка. Всё настоящее. И тут, как я понял, ниточки тянутся в Москву.
— Ну и что дальше? — нахмурился я.
— Что дальше… Я обвинение и подозрения с тебя снял, но ты пока не высовывайся. Пускай все думают, что ты в тени, ничего не копаешь, никуда не лезешь. И возвращение твоё мы официально нигде не афишировали. Я по своим каналам проверю всё, что можно.
— Так я бы мог помочь, — пожал я плечами.
— Нет, Макс, подожди. Ты громко засветился, и сейчас надо действовать аккуратно. Всю цепочку вытащить наружу.
— А что за цепочка? Кто меня хотел грохнуть? — спросил я прямо.
Бульдог понизил голос:
— Вот в том-то и дело, что пока непонятно. Официально я добиваю старые дела Валькова, плюс веду дело о покушении на тебя.
— Но я ведь заяву не писал.
— И не пиши пока. Я же говорю — работаем осторожно. И мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что знаешь.
— Да что я знаю? «Ниву» взорвали. Потом двое загнали меня в лес, хотели пристрелить, потом один укокошил другого. Кстати, автоматчика-то нашли?
— Нашли. Когда мы туда приехали, он уже был мёртв.
— Ясно. Кровью истёк?
Я посмотрел на Сметанина очень серьезно, давая понять, что это не дежурный вопрос, и он покачал головой.
— Нет, с простреленной головой. Кто-то добил его.
— Это точно не я, — отрезал я.
— Знаю, — кивнул Бульдог.
Мы ещё немного поговорили, обсудили детали. Он, как и обещал, рассчитался за обед. Пускай платит — долг за те выкрутасы, что он против меня устроил, всё равно этим не покроешь.
— А где твоя тачка? — спросил он, закуривая уже на улице.
— Забарахлила. Я на такси поехал.
— Ну, давай, подброшу.
— Не надо, просто ещё раз вызову такси.
— Брось, Макс, — махнул он рукой. — Садись, мне не сложно.
Мы подошли к чёрному седану. Я пригляделся — не похоже на служебную машину.
— Это что за зверь?
— Взял в каршеринге. Не люблю служебные — никакого комфорта.
— А ты, значит, к комфорту привык, да? — усмехнулся я. — Обычный следователь, а запросы…
— Я, между прочим, следователь по особо важным делам Следственного комитета Российской Федерации, — расправил плечи Сметанин. — Это тебе не хухры-мухры.
— Ну да, ну да… — усмехнулся я.
— Да ладно, — хлопнул он меня по плечу, — чего ворчишь, как будто подозреваешь меня в чём-то.
— Да нет… — я уселся на переднее сиденье.
Мы тронулись. И тут, едва я устроился, сзади щёлкнуло что-то металлическое, и в затылок мне упёрлось твёрдое, холодное.
— Дёрнешься — мозги вынесу, — раздался хриплый, грубый голос сзади.
Я боковым зрением увидел, как Бульдог скосил взгляд на меня и оскалился.
— Аркаша… вот ты гнида, — процедил я, пытаясь разглядеть в отражение зеркала второго, что держал ствол у моего затылка.
— Ничего личного, Яровой, — без тени смущения ответил Бульдог. — Ты слишком глубоко копал.
Машина ненадолго остановилась.
— Сиди! Не дёргайся, — командовал он, защёлкивая на моих запястьях холодный металл. Браслеты туго стянули запястья, и только после этого машина снова тронулась.
— Всё-таки, Аркаша, ты дурак, — сказал я, вглядываясь в дорогу впереди.
Сметанин, лыбился, как на празднике, и уверенно вёл машину к окраине города.
— Дурак? Нет, Яровой… Переиграл я тебя. Дурак у нас — ты, получается. Зря мне поверил, — хмыкнул он.
— Это ты послал за мной убийц? — спросил я в упор.
— Ну… не совсем я… Скажем так, я работаю на одного важного человека, которому ты перешёл дорогу.
— И что же за интерес у этого важного человека в Новознаменске?
— Не твоего ума дело, — отрезал он, даже не повернув головы.
— Ну, я так понимаю, вы везёте меня убивать, — продолжил я ровным тоном, — так что теперь можно и сказать.
— Знаешь, Максим Сергеевич, — он даже не пытался скрыть ухмылку, — ты слишком шустрый был.
— Почему «был»? Я есть.
— Потому что скоро мы этот недочётик исправим, — голос у него был ровный и немного торжественный, как у человека, который уже всё решил. — Столько наших людей положил… Инженер очень недоволен. Очень.
— Инженер? — нахмурился я.
Бульдог неожиданно нажал на клаксон, поморщился:
— Сука, ну что ты там плетёшься⁈
Впереди нас ползла старая, до жути раздолбанная жёлтая «Газель» с тонированными окнами. Плёнка на них пошла паутиной царапин, борта проржавели, местами краска облезла до металла. Казалось, тронь её пальцем — и она развалится.
Мы уже выехали за город, потянулись в сторону леса.
— Давай, обгоняй, — бросил сзади голос, холодный и нетерпеливый.
— Сейчас, тут встречка, — зло процедил Бульдог.
Как только навстречу прошла легковушка, он врубил поворотник и начал обгон. Но «Газель» внезапно вильнула, перекрыв нам дорогу. Визг шин, Бульдог вдавил педаль тормоза, руль вывернул так, что машину чуть не повело на обочину.
— Твою мать! Ты что творишь? Бухой, что ли⁈ — заорал он в открытое стекло.
В ответ «Газель» вильнула ещё раз, на этот раз так резко, что её развернуло поперёк дороги. Здесь трасса уже сужалась, и разъехаться быстро не получалось.
— Ну, сука… — бормотал он, — долбо*бы… олени на дороге…
Он снова ударил по тормозам. Машина встала.
И тут дверь «Газели» резко отъехала, а глаза Бульдога полезли на лоб.
Из нутра битой старушки слаженно, как на тренировке, высыпали люди в чёрном камуфляже, тактических балаклавах и бронежилетах. На спинах отчётливо читалось: ФСБ России.
— Сука… — выдохнул Бульдог, побледнев и вытаращив глаза. — Какого рожна?..
Сзади нас уже встал, приперев, наглухо тонированный внедорожник. Двери распахнулись, и оттуда тоже выскочили бойцы спецназа ФСБ, державшие оружие наготове.
Я медленно улыбнулся, расстегнул рубашку… и показал приклеенный к груди микрофон.
— Сюрприз, Аркаша, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Конечная остановка.
Он вмиг стал белее снега, на лбу выступили крупные капли. Бульдог на автомате вытащил ярко желтый платок, чтобы вытереть пот. Но не успел. Двери распахнулись, и его выволокли несколько пар рук, утрамбовав мордой в асфальт.
Второго, что сидел за моей спиной со стволом, постигла такая же участь.
Я выбрался из машины, вдохнул прохладный воздух и размял затекшие плечи. С меня быстро сняли наручники. В этот момент из «Газели» вывалился довольный Кузьмич — всё так же в своей потертой от времени тельняшке, только поверх неё — бронежилет.
— Привет, сосед! — гаркнул он на всю округу. — Ну, как всё прошло?
— Отлично, — улыбнулся я, отлепляя от груди устройство звукозаписи. — Спасибо, Кузьмич.
— Да мне-то что, — отмахнулся он, — это вон, ребятки хорошо сработали.
Ко мне подошёл крепкий мужчина лет под пятьдесят. В тёмной куртке, простых джинсах, но шаги и взгляд сразу выдавали в нем старшего во всей этой операции.
— Владимир Алексеевич Черненко, — представился он, протягивая руку. — полковник ФСБ, управление «М». Это мы с вами общались по телефону.
— Очень приятно, — пожал я его ладонь, твёрдую, как подкова.
Фамилия засела в памяти, будто отозвалась из прошлого.
— Черненко… знакомая фамилия, — произнёс я вслух. — А генерал КГБ Черненко Алексей Владимирович случайно не ваш родственник?
Мужчина чуть задержал взгляд, потом кивнул:
— Это мой отец. А вы с ним знакомы были?
Я внутренне усмехнулся. Знаком? Было дело… Но вслух я сказал:
— Нет, лично не довелось. От старших коллег слышал.
— Понимаю. Он уже давно оставил службу… И, к сожалению, пять лет, как его не стало, — сказал Черненко ровным голосом, но на секунду взгляд потемнел.
— Соболезную, — произнёс я.
— Да ничего, — отмахнулся он. — Отец прожил долгую, насыщенную жизнь.
Сын моего старого знакомого говорил так, словно сам ещё не до конца смирился. Даже за пять лет.
— Вам потом надо будет проехать, дать показания, — продолжил Черненко.
— Да без проблем, — кивнул я. — У меня к вам просьба, Владимир Алексеевич, — добавил я.
— Слушаю, — он внимательно посмотрел на меня.
— Вы ведь только что взяли крупную рыбу, — сказал я негромко. — Следователь по особо важным делам. Хороший улов. Так вот… мне нужно с ним переговорить с глазу на глаз.
Полковник помедлил, провёл ладонью по подбородку.
— Это, конечно, не положено, — заметил он. — Но, думаю, исключение можно сделать.
Он скомандовал бойцам, и через несколько минут трясущегося, посеревшего Бульдога завели в подставную газель.
Я поднялся следом, дверь за мной захлопнулась с гулким стуком. Сел напротив Аркадия Львовича. Он косился на меня, губы дёргались, руки дрожали в стальных браслетах так, что даже слышалось тонкое звяканье.
— Ну что же ты, Аркаша, дрожишь, как козий хвост? — сказал я, глядя на него.
Сметанин поднял на меня мутный взгляд, облизнул губы и сипло выдавил:
— Переиграл ты меня, Яровой… Как? Как ты меня вычислил?
— Это вопрос риторический. — хмыкнул я. — Или ты правда хочешь знать?
— Я пятнадцать лет следаком отпахал, — заговорил он глухо. — Каждую лазейку знаю, людей насквозь вижу. А тебя, сука, не разглядел…
— Ну, раз этот вопрос тебя мучает, я могу рассказать, — сказал я неторопливо. — Но взамен ты расскажешь, кто именно хотел меня убрать. Не только ты ведь, кто-то ещё за этим стоит. Ты обмолвился про некоего Инженера. Давай так: баш на баш. Ты мне про него, и я тебе, так и быть, расскажу, в чём ты облажался. Чтобы не грызло тебя это в камере, где всё равно будешь думать и гадать.
— На понт меня берёшь? — оскалился Бульдог. — Развести хочешь? Обмен-то неравноценный, не находишь?
— Ты не в том положении, Аркаша, чтобы торговаться, — кивнул я на наручники. — Ты же не дурак, знаешь, что в такой ситуации со следствием сотрудничают.
— Но ты тут не следствие, — ухмыльнулся он зло.
— Я — нет, — пожал я плечами, — но ты знаешь сам: как прижмёт — сдашь любого. Хоть мать родную, если выгодно будет.
— Мать мою не трогай! — рявкнул он, скривившись, глаза вспыхнули.
— Да не заводись ты, Аркадий Львович, — усмехнулся я. — Это фигура речи. Образно. Ну что, базарим дальше или будем мериться чувствами? Смотри, — я расстегнул рубашку, показывая, что на мне нет никакого микрофона. — Я вообще здесь потерпевший, если по закону смотреть. Так что можешь облегчить душонку, всё без протокола. Кто за мной охотился? Зачем?
Он сглотнул, поморщился, а потом глухо сказал:
— Если я заговорю, меня достанут. Даже на красной зоне. Даже там. Одно скажу: Инженер — серьёзный человек. Руки у него длинные, связи по всей стране. Я работал на него, как и многие. Но никто не знает его в лицо. Даже если бы захотел — не выдал бы. У него всё выстроено, а доступ ограничен. Он осторожный. А ты, Яровой, зря радуешься. Он тебя всё равно достанет. Достанет и раздавит.
— Да ладно, — я хмыкнул. — Я уж столько «доставальщиков» повидал. Все обещали меня прикончить. Пока вот, я жив-здоров, а ты сидишь, трясёшься в браслетах. И не ссы, бить не буду. Я безоружных не трогаю. Хотя, признаться, хочется тебе вмазать, — с выражением произнёс я. — Гнида ты редкостная.
— Теперь твоя очередь, — процедил Бульдог. — Уговор есть уговор. Расскажи, как ты меня вычислил.
— С удовольствием, — усмехнулся я. — Смотри. Оксана Геннадьевна предлагала тебе помощь в сопровождении дела. Ты отказался. Она немного порылась и узнала, что тебе прислали варягов из Москвы. Формально всё красиво — мол, местным не доверяешь, нужны «чистые». Но я-то нашёл удостоверение одного из этих варягов и его телефон, когда он меня пришить пытался.
Когда Бульдог попытался вставить свои пару слов, я добавил:
— Для тебя, конечно, всё это не секрет. Но вот когда я передал их тебе, ты повёл себя странно. Я попросил пробить номер через БСТМ. Но запроса так и не было. Я-то через Коробову проверил. У нее там знакомый. А если это не я и не она, значит, ты даже не стал пробивать. Почему? Потому что это был твой человек. Вот где ты прокололся.
— Чёрт, — процедил Сметанин, опустив взгляд. — Ты прозорливый, Яровой.
— Работа такая, — пожал я плечами.
— А теперь скажи мне, — он снова поднял мутные глаза, — это ведь ты угандошил людей Валета? Я ведь в верном направлении копал?
— Пусть это останется тайной за семью замками, Аркаша, — хмыкнул я. — Но одно скажу: направление у тебя было верное. Только это были не люди, а бешеные псы. Убийцы. Так что совесть моя чиста.
— Ну-ну, — скривился он, — и что, ты теперь скажешь, что я, следователь, всё под тебя фальсифицировал?
— Именно так и скажу, — кивнул я. — Коррумпированный следователь решил убрать меня с дороги. Поле расчистить. Для кого? Для преступной деятельности таинственного Инженера. Так и напишу в показаниях. Ведь это правда. Кстати, а какого хрена Инженер тут, в Новознаменске делает? Чем ему тут намазано?
Сметанин ухмыльнулся:
— А ты думаешь, что он тут?
— Мне всё равно, где он жопу греет — на острове или в Москва-Сити. Но ведь неспроста же ты сюда прикатил. Явно не из-за обломков криминальной империи Валькова. Значит, интерес у него тут.
— Ни хрена я тебе не скажу, Яровой… — Бульдог кашлянул и облизал губы.
— Да я и сам уже догадываюсь… Труп.
— Труп? — прищурился он.
— Ты знаешь, о чём я. Тот, что с моста сиганул. Кабан. Андрей Владимирович Шустов, — проговорил я. — У него в крови нашли остатки какого-то вещества. И не только у него. У Савченко тоже. Еще пропал Столяров, здоровый мужик, будто сквозь землю провалился. Всё это одна цепочка, к бабке не ходи. И ведет она к вашему Инженеру.
Сметанин отвернулся к окну, а я тем временем продолжал:
— Такое ощущение, что здесь кто-то ставит адские опыты. На первый взгляд, да, звучит как бред. Но нитки ведут туда же. Я сам всё видел. Когда мы брали Дирижёра. Он раскидал спецназ, как котят. В крови у него было то же самое вещество.
— Ну, так пиши рапорт, — скривился Сметанин. — Только кто тебе поверит? Всё это… косвенно.
— Мне и не надо, чтобы верили, — отрезал я. — Мне надо, чтобы руки развязали. И только. А они у меня, как видишь, теперь свободны.
Я дёрнул дверь «Газели».
— Ладно, Аркаша. Пошёл я воздухом свободы дышать. Наслаждаться. Тебе этого долго не видать. А может, и никогда.
— Сука… — проскрежетал он сквозь зубы.
— Что ты сказал? — обернулся я.
Он не стал свои слова повторять, глаза отвёл.
Я шагнул назад, заглянул в салон и ладонью влепил ему звонкий подзатыльник.
Бульдог вздрогнул и втянул голову в плечи.
Я вышел из «Газели» и захлопнул за собой дверь.
Я вышел на работу. Стоило мне переступить порог, как всё вокруг будто ожило.
Дежурный майор Ляцкий, сидевший в своём аквариуме, привычно что-то строчил в журнале, морщил лоб и крутил авторучку в пальцах. Завидев меня, он сначала оторопел, потом рывком поднялся, нацепил фуражку и, вытянувшись, отдал мне воинское приветствие. Я не удержался — козырнул ему в ответ. Конечно, больше шутливо, ведь сам был без форменного головного убора.
Если раньше меня знали в отделе как «Максимку-штабиста», незаметного тихоню, который больше бумаги листает да в компьютере копается, то сегодня всё было иначе. Когда я шёл по коридору, каждый норовил пожать руку, улыбнуться, что-то сказать. У кого-то проскакивало короткое «Молодец», кто-то одобрительно кивал, а кто-то просто облегчённо выдыхал — мол, живой, вернулся. По глазам я видел: моё возвращение они воспринимают как знак того, что отдел выстоял.
На утренней планёрке тоже царило оживление. Обычно скучное совещание сегодня было больше похоже на подведение итогов большой кампании. Мордюков, как обычно, сидел во главе стола, но на этот раз сияя, как начищенный медный самовар. Голос у него был бодрый, даже с оттенком гордости. Он вещал, что проверка из главка завершена, и по результатам написана справка «довольно лояльная». Все выявленные недостатки, мол, устранены «в ходе самой проверки», и теперь отдел работает, «как часы». Слушая его, я краем губ улыбался.
Все понимали: дело было не в его чутком руководстве.
Причина в другом. Наш отдел неожиданно оказался в центре событий, о которых говорили не только в области, но и дальше, выше. В тихом Новознаменске разоблачили кандидата в мэры Валькова, вытащив на свет его криминальное прошлое и похоронив политическую карьеру. Здесь же вскрылась тёмная история московского следователя по особо важным делам. И всё это — с подачи нашего отдела. Точнее, я везде маячил в эпицентре, хоть мою фамилию и не выносили отдельной строкой в официальных отчетах.
Под конец планёрки Мордюков, выдержав паузу и откашлявшись, сказал:
— Берите пример с товарища Ярового. Буквально недавно стал оперуполномоченным, а уже такие дела провернул.
Зал шумнул одобрительным гулом. Я почувствовал, как Оксана, сидевшая напротив, бросила на меня одобрительный взгляд.
Главк, разумеется, тоже не стал рушить эту картину. В Москву ушла справочка: мол, в отделе порядок, коллектив работоспособный, выявленные недочёты устранены, дисциплина на уровне. Всё ради того, чтобы не портить репутацию отдела, который уже прогремел на всю страну.
В кабинет Кобры мы вошли всем составом уголовного розыска. Обычно такие сборы начинались с того, что она, уперев руки в бока, проходилась по каждому: кому втык за просроченный материал, кому за «висяк», кому за недоработку на выезде по дежурным суткам. В такие минуты даже матерые опера сидели, как школьники перед директором. Но в этот раз всё было иначе.
Оксана сидела за своим столом, аккуратно сложив перед собой бумажки, и, что удивительно, улыбалась. Лицо её казалось расслабленным, глаза — спокойными. В голосе не было той привычной жёсткости, с которой она обычно ставила задачи.
— Ну что, мужики, — сказала она, посмотрев на нас, — живы-здоровы, работаем дальше. Дела у нас, как всегда, не ждут.
И начала раздавать поручения. Спокойно, размеренно, без привычного нажима. Кому — проверить информацию по квартирной краже на Ленинской, кому — добить материалы по драке в ресторане, кому — отработать новых свидетелей по наркоте. Слова её, вроде бы, всё примерно те же, звучали непривычно мягко, как будто она сама ещё не до конца верила, что вся эта круговерть последних дней закончилась и можно снова вернуться к обычной работе.
Я сидел среди своих, слушал и думал: со стороны всё выглядит так, будто ничего особенного не произошло. Обычный рабочий разбор. Никто не говорил о том, что я вернулся, никто не произносил вслух, что я жив после всего того, что было. Только в её взгляде я читал больше, чем в словах. Радость и облегчение.
Оксана не упомянула обо мне ни словом, будто и не было моего «исчезновения». Но я видел: для неё главное, что я снова здесь, за этим столом, рядом с остальными. А вслух — только оперативная обстановка, отдельные поручения, справки, новые дела.
Когда последний опер вышел из кабинета, Оксана закрыла дверь, вернулась к столу и щёлкнула мышкой по экрану.
— Глянь, — сказала она, — новости смотрел?
— Нет, — ответил я, усаживаясь рядом на стул.
— Ну смотри. Наш шеф красуется. Ему бы политиком быть… Да, умер в нем талант актера.
— Ну да, — хмыкнул я. — Мордюков родился, Рейган заплакал.
Оксана открыла сайт с новостями, включила ролик. На экране появилась репортёрша в строгом жакете. За её спиной — знакомый кабинет. Мордюков сидел в кресле, развалившись, с видом хозяина положения. На столе — ни бумажки, всё подчистил, вылизал под телекамеру. И заговорил:
— В ходе совместных мероприятий нашего отдела уголовного розыска и Управления ФСБ по области удалось выявить коррупционные связи, а также установить должностное лицо, которое использовало своё служебное положение для содействия преступным группам.
Он сделал паузу, выдерживая интонацию, будто всё говорил по бумаге, хотя в руках у него никакой шпаргалки не было.
— Что касается нашего сотрудника, ранее объявленного в федеральный розыск, — продолжил Морда, — официально могу заявить: его участие в этих событиях было частью оперативной комбинации. Данная мера позволила нам получить доступ к информации, которая иначе осталась бы закрытой.
Оксана щёлкнула мышкой, делая громче.
— Подробности, — продолжал полковник, — находятся в компетенции Следственного комитета и ФСБ России. Мы передали все материалы по подследственности. Но хочу подчеркнуть: наш сотрудник действовал в рамках закона и по заданию руководства.
Журналистка спросила:
— Семён Алексеевич, а почему именно ваш отдел был задействован? И почему именно молодой сотрудник? Можно назвать его фамилию?
Морда улыбнулся в своей привычной манере, как будто эту реплику ждал заранее:
— Фамилии и должности разглашать я не вправе. Следствие продолжается, и в интересах дела мы не можем раскрывать подробности. Отмечу лишь, что задачи, поставленные перед отделом, выполнены. А то, что именно наши сотрудники оказались в числе исполнителей — это не случайность. Мы имеем опыт, знания и наработки.
Все ответы нашего шефа сводились к одному: показать, что он контролирует ситуацию и насколько блестяще отдел справился.
Оксана выключила ролик и повернулась ко мне:
— Ну что, герой, хоть тебя и не назвали, но Морда не только себя нахваливал. Кому надо, всем ясно, о ком речь.
— Да хрен бы с ней, с этой славой, — пожал я плечами. — Чем меньше обо мне трындят по ящику, тем проще потом работать. Популярный опер — хреновый опер.
— Вот и я так думаю, — усмехнулась Кобра. — Но Морда себе плюсик в копилку записал. Теперь будет в каждом интервью талдычить, что именно его отдел провёл операцию века.
Я хмыкнул:
— Ну пусть. Мне его лавры не нужны. Главное, что я снова в строю.
— По кофейку? — улыбнулась Оксана.
— Ага, можно.
Но налить кофе мы не успели. Дверь распахнулась, как всегда без стука. Только один человек смел вот так входить к Кобре.
Мордюков вошёл в кабинет, насвистывая «Смуглянку». Вид у него был довольный, как у кота, что воробышка схомякал.
— Ну что, товарищи, — широко развёл он руками, — всё хорошо, что хорошо кончается.
Он перевёл взгляд на меня:
— Ну, Яровой, ну даёшь. В следующий раз хоть предупреждай, против кого работаешь, а то мы тут седыми волосами обрастаем да с давлением мучаемся.
— Так получилось, Семён Алексеевич, — пожал я плечами.
— Получилось… — протянул он, присаживаясь на край стола и закатывая глаза к потолку. — Мы тут навыдумывали с три короба, мол, всё заранее спланировано, якобы такая хитрая оперативная комбинация. Иначе, сам понимаешь, общественность сожрала бы нас с потрохами. Это ж как, лучшего своего сотрудника в розыск по ошибке объявили! Ха! Совсем там с дубу рухнули, скажут. Так что спасибо тебе, что согласился на такую интерпретацию, так сказать.
— Да с меня не убудет, — усмехнулся я.
— Хотя, по-хорошему, мог бы с системы моральный вред стрясти.
— Вот ещё, — я отмахнулся. — Я сам — система. Чего ж я, сам на себя в суд буду подавать?
Шеф притянулся ко мне, легонько похлопал по плечу.
— Молодец ты, Максим Сергеевич. Вот нет больше таких молодых сотрудников. Ты, гляжу, старой закалки, хотя борода у тебя толком и не растёт. Откуда ж ты такой взялся?
— Из Новознаменска, — ухмыльнулся я.
— Да это так, в потолок вопрос был, — Мордюков махнул рукой. — Ну что, Оксана Геннадьевна, вижу — работаете, молодцы.
Кобра сидела молча, внимательно наблюдая за ним, и только чуть сузила глаза.
— Только вот такого замечательного сотрудника ты, Оксана Геннадьевна, пожалуй, лишишься, — вдруг хитро прищурился он.
— В каком это смысле? — её голос прозвучал напряжённо.
В кабинете повисла тишина. Я поймал взгляд Кобры и понял, что у неё уже готовится целая тирада, но пока она сдерживалась.
А Морда продолжал молча улыбаться.
— Ну что молчите, Семён Алексеевич? — не выдержала Оксана. — Говорите уже.
— В общем, так, Максим Сергеевич, — начал Мордюков торжественным тоном, подбирая слова, будто вручал награду. — Ты у нас сотрудник молодой, перспективный, с профильным образованием, высшим. В главке на тебя обратили внимание. Да и я словечко замолвил. Решили тебя продвинуть, так сказать.
— На повышение? — приподнял я бровь. — Так Оксана Геннадьевна, насколько мне известно, никуда уходить не собирается. Да и мне, в принципе, работать хорошо под ее началом.
— Нет-нет, — отмахнулся Мордюков. — Не в УГРО. В другую службу. Ко мне заместителем по кадрам, на место Зуева.
— Замом⁈ — в унисон вырвалось у нас с Коброй.
— Ну да. Начальник отдела кадров, а должность-то вилочная: одновременно — замначальника ОМВД, — довольно пояснил Семён Алексеевич.
— Он же оперативник, — возразила Кобра.
Она стрельнула глазами в меня, очень быстро, будто молнией. Морда ничего не заметил и продолжал:
— Ой ли… И давно? И ничего страшного, что Яровой у нас оперативник. Тем более — значит, и с людьми, и с бумагами справится. Да, Максим? Не справишься — научим. Не научим — заставим. Что, дурнее паровоза, что ли? В общем, поздравляю. Подполковничья должность, оклад выше и по должности, и по званию. Коллективом руководить будешь. Отдельный кабинет, служебная машина.
Он посмотрел на меня испытующе, будто ожидая благодарности.
— Неожиданное предложение, — почесал я затылок.
— Ну что, Максим Сергеевич, когда рапорт пойдешь писать? На перевод на вышестоящую должность. ПФЛ и полиграф ты недавно прошел, все это зачтется, заново проходить не надо. Медкомиссия там и вовсе не нужна, группа предназначения по здоровью — ниже, чем в оперативном подразделении. Так что с запасом выходит.
Я перевёл взгляд на Кобру. Она глаз не опускала, смотрела прямо, и я заметил, какая в её взгляде стоит тихая грусть. Но вот Оксана пересилила себя и ровным голосом проговорила:
— Так-то Семён Алексеевич прав. Работа кабинетная, не беготня по подвалам и дворам. Да и статус другой. Предложение хорошее, Максим… Надо соглашаться.
Повисла пауза. Все молча смотрели на меня, ждали ответа.
Затягивать молчание я не стал.
— Спасибо, Семён Алексеевич, за лестное предложение, но я, пожалуй, откажусь, — твердо сказал я.
— Ты… — Мордюков даже опешил, вытаращил глаза. — Яровой, ты чего? Другого такого шанса в жизни не будет!
— Так уж и не будет, — хмыкнул я. — Карьера у меня только началась. Не хочется сразу, прыг — и в кадрах заканчивать.
— Да почему заканчивать? — вскинулся он. — Ты будешь моим замом, а потом… кто его знает? Я ж не вечный, на пенсию когда-то уйду. Чувствуешь, на что я намекаю?
Я заметил, как Кобра исподтишка смотрит на меня. В глазах её сквозило тихое торжество, губы дрожали от сдерживаемой улыбки.
— Оксана Геннадьевна, — Мордюков обернулся к ней. — Ну хоть ты ему мозги вправь. Ну слышишь, что несет!
— Семён Алексеевич, — спокойно ответила Кобра, — он взрослый человек, сам решит.
— Вот и решил, — сказал я. — Останусь в уголовном розыске.
А про себя добавил: не для того я вторую жизнь живу, чтобы в кадрах штаны просиживать.
— Ладно, — пробурчал Мордюков, явно недовольный моим неожиданным ответом, — даю тебе ещё три дня на раздумья. Ты о себе не думаешь, так хоть об отделе подумай.
— А что отдел? — я усмехнулся. — Личный состав крепкий, костяк руководящий на месте. Я в полях больше пользы принесу.
— Фух, — Мордюков достал платочек, вытер пот со лба. — Ну, в чём-то ты прав. Но… Удивил, конечно. Я ведь за тебя уже везде словечко замолвил, мол, есть достойный кандидат. Это что мне теперь, нового начальника кадров искать?
— А что его искать? — вставила Кобра. — Вы же сами говорили, в инспекторах по кадрам ребята толковые есть.
— Толковые… — Мордюков махнул рукой. — Бумажки перебирать умеют, это да… План составить, занятия провести… а жилки нет. Не хватает им чуйки, нюха, что ли… как это сказать… вовлеченности в дело. Короче, не умею я красиво говорить. Ну, вы поняли.
— Мы видели свежее интервью с вами, как вы не умеете красиво говорить, — усмехнулась Кобра.
— Это другое, — фыркнул Мордюков. — То на публику. А сейчас вот стою и говорю честно, без камер — озадачили вы меня, ребятки. Ладно, не осуждаю. Вы в чём-то и правы. Раскрываемость в отделе ведь не из воздуха берётся, это ваша работа. И в ней вы лучшие, с этим не поспоришь, конечно.
Он развернулся, направился к двери, но обернулся уже в пороге:
— Ладно. Три дня, Яровой. Через три дня придёшь и скажешь своё окончательное решение. Ясно?
— Так точно, товарищ полковник, — отрапортовал я, чтобы Мордюков уже быстрее отвязался.
— То-то же, — хмыкнул он и вышел.
Когда дверь за начальником захлопнулась, Кобра перевела на меня взгляд. В глазах её мелькнула лукавая искорка, и она тихо проговорила:
— Может, зря отказался?
Она будто проверяла, насколько твёрдо я буду стоять на своём.
— Ну, ты тоже туда же? — усмехнулся я. — А кто ж тогда тебе помогать будет?
— Да ладно, Макс, я шучу, — не выдержала Оксана и разулыбалась.
— Шутит она… — я покачал головой. — Я уж думал, ты меня сбагрить в кадры хочешь. Избавиться, значит?
— Как ты вообще мог такое подумать? — нахмурилась Кобра и после секундной паузы с куда большим возмущением повторила: — Нет, как ты вообще такое обо мне подумать мог?
— Да ладно, расслабься, — улыбнулся я в ответ. — Я тоже шучу.
Мы переглянулись — и оба рассмеялись.
Обсудили последние новости и снова вернулись к серьёзным темам.
— И всё-таки, Макс, — сказала Кобра, — у меня такое чувство, что всё только начинается. Да, Бульдога ты вывел на чистую воду, но он ведь был лишь одним из многих, верхушкой айсберга.
— Угу, — кивнул я. — А айсбергу этому прозвище есть — Инженер. Ума не приложу, что он за человек и, главное что задумал. Когда не понимаешь ни цели, ни мотива, то искать и распутывать клубок гораздо сложнее. Может, какую-то новую наркоту хочет в массы внедрить?
— Да нет, наркота — это слишком мелко, — покачала Оксана головой. — Вон, китайцы клепают эти спайсы пачками, и каждый раз новая хрень появляется. Наркорынок забит их дурью. Его уже так вот не взорвёшь.
— Ага, Корюшкин рассказывал, — подхватил я, — только вещество внесут в список запрещённых, как тут же рождается новая формула. Основа одна, а чуть изменили — и вот тебе снова легальная дрянь. Пока уже ее не исследовали и не запретили. Как это там по-умному называется?
Я почесал затылок.
— Изомер, — подсказала Кобра. — Химический изомер.
— Точно. На основе эфедрона всякую заразу стряпают. Уже, вроде как, и не запрещённое, а мозги потом у людей набекрень. Но это всё лирика. А вот кому именно покойный поэт Мехельсон поставлял своих «клиентов» — мы так и не выяснили. Теперь хоть ясно, что всё это дело рук некоего таинственного Инженера.
— Инженер, прораб, архитектор, — хохотнула Оксана. — Найдём всю гастарбригаду.
— Ну ты, я смотрю, наконец-то, поверила в силу местного УГРО, — улыбнулся я.
— У тебя научилась, — ответила она в тон.
— Ну-ну, — снова усмехнулся я, хотя про себя подумал: мне бы её уверенность.
Чем дальше копал, тем всё запутаннее становилась картина. Признаться, это первое моё такое дело, чтобы настолько вязкое, неясное и сложное. Ну ничего. Где наша не пропадала!
— Вот ещё что, — продолжила Оксана. — Мы так и не выяснили, кто людям головы отрывает. Две жертвы.
— И почему-то мне кажется, что и тут ниточка ведет к Инженеру. Не знаю почему… Чувствую.
— Первая жертва — девушка с заправки, вторая — киллер в розыске, — напомнила Оксана. — В первом случае — улик ноль, а во втором на месте преступления обнаружена кровь Дирижера. Его ДНК.
— Да, — кивнул я, — думаю, что это и есть дело рук Савченко. Но…
— Это все косвенно, — заметила она.
— Косвенно, — согласился я, — но факт есть факт. Я помню, на что он способен. Уверен, что это он, а никакой не зверь с когтями. Но каким боком он связан с Инженером и всей этой историей, пока не пойму.
Мы помолчали пару минут, явно думая об одном и том же — как вообще такое возможно. Я вздохнул:
— Одно ясно: ему тоже вкалывали какое-то вещество. Но зачем? Для чего? Он ведь тогда при задержании росгвардейцев буквально раскидал. Как игрушки.
— А Кабан под этим веществом сам с моста сбросился, — напомнила Кобра.
Мы повторяли всё это раз за разом, словно известную песню, ища за навязчивым мотивом связи и причины.
— И тоже людей раскидал, когда его пытались остановить. Легко, будто куклы были, — закончила мысль она.
А я решил пройтись по кабинету, нагуливая мысли.
— Вот, — кивнул я. — Что если это какой-то сильнодействующий препарат, который увеличивает силу, выносливость? Ну, как у спортсменов, только в разы мощнее.
— Типа анаболиков? — прищурилась она. — Спортивная запрещёнка?
— Ну да. Только спортсменов под это дело никто не пробует. Здесь другие. Крепкие мужики, как Кабан. Слу-ушай! — я резко остановился. — Может, бойцов готовят? Особых солдат, например. Звучит, как бред, но оторвать голову человеку голыми руками — тоже бред…
— Мысль интересная, Макс, — медленно проговорила Оксана, — но официальное следствие в такое не поверит. Слишком мало улик. Общая картина не складывается.
— Это да, — согласился я. — К Пауку лучше идти с железными доказательствами.
Мы переглянулись.
— Ну что, Оксан, работаем? — улыбнулся я.
— Работаем, Макс, — кивнула она. — Кофе будешь?
— Конечно. Наливай.
В это время зазвонил мой мобильный. Мы с Коброй как раз сидели с кружками, я неторопливо размешивал сахар. Достал из кармана смартфон — на экране высветилась Маха. И её физиономия на заставке: губы вытянуты трубочкой, будто куриная жопка. Я чертыхнулся про себя, уже хотел смахнуть звонок, но Оксана заметила.
Улыбка сползла с её лица.
— Так, чего не берёшь трубу? — спросила она, прищурившись. — Очередная подружка?
— Это же Машка, соседка. Следачка, сама её знаешь, — объяснил я.
— С которой ты живёшь? — подняла бровь Оксана.
— «Живёшь» — громко сказано. Мы снимали хату на двоих, чтобы дешевле выходило. Сейчас я вообще в общаге, в комнате Шульгина, — пожал я плечами.
— Конечно, конечно, — процедила она. — Сразу видно: оперился. Не успел старшим опером стать, уже гарем завёл.
Я уже хотел отложить телефон, но она не отпускала взглядом.
— Ну так что? Отвечать будешь?
— Потом, — махнул я.
— Ага, — хмыкнула Кобра. — Боишься при мне ответить.
Я демонстративно нажал зелёную кнопку.
— Алло.
— Ой, Максим, привет! — раздалось в трубке слишком громко, так что Оксана слышала каждое слово. — Я так соскучилась! Блин, столько тебя не видела!
Оксана нахмурилась, как грозовая туча. Я попытался прижать телефон плотнее к уху.
— Слушай, я сейчас на совещании, говорить особо не могу, — сказал я сухо.
— Да я ненадолго! — продолжала Машка, не сбавляя тон. — Короче, отпуск у меня кончился. Потом я заболела, простыла, ну ты знаешь, Питер: если в солнце без зонтика выйдешь, то три раза за день дождь хлынет. В общем, теперь больничный закрыли, и я возвращаюсь. Ты что молчишь-то, Макс? Не рад, что ли? Сегодня жду тебя. Вечером отметим мой приезд!
— Где ждёшь? — напрягся я.
Наконец, я вспомнил про кнопку сбоку и немного убавил Машкины визги в трубке. Никак не привыкну к тому, что регулируется буквально всё.
— Как где? У нас дома.
— Да я… там… — замялся я. — Я не живу сейчас… Вернее, всё объясню, когда встретимся.
— Случилось чего? — в её голосе мелькнула тревога.
— Уже нет. Поговорим вечером. И я там замок поменял. Ключ у соседки новый возьми, у бабы Нины напротив.
— Да? Ага… Ну всё, до вечера. Чао! — и отключилась.
Я сунул телефон в карман и поднялся.
— Ладно, пошёл я работать.
— Иди, — отозвалась Оксана, нахмурившись. — Справки по висякам подбить не забудь.
— Сегодня, что ли?
— А когда, Яровой? Ты у нас, конечно, звезда, но рутинную работу тоже никто не отменял.
— Есть, товарищ майор, — усмехнулся я, отдавая шуточное приветствие.
Она хотела ещё раз насупиться, но, встретив мою улыбку, тоже сдалась и слегка улыбнулась в ответ.
— Ладно, иди уже, товарищ лейтенант. Работай.
Вечером я поднялся к старой квартире. В руке бутылка красного. Закуску не покупал. Думал, возьмём эти… как их там… суши. Сама Машка любила их заказывать, я же в душе оставался преданным кухне предков — картоха с огурцом роднее.
Открыл дверь своим ключом. Замок мягко щёлкнул, будто и не было моего отсутствия. В нос ударил запах Машкиных духов — ее любимых, немного с горчинкой.
— Привет! — раздался звонкий голос. Машка высунулась из кухни, улыбнулась. — Ой, у меня тут горит! Подожди секунду!
Она мелькнула обратно, а я успел рассмотреть: на ней новый халатик — шёлковый, короткий, с игривым блеском. Казалось, ещё короче, чем прежний. Из-под ткани предательски выглядывало кружевное бельё. Волосы уложены, глаза подведены, на губах яркая помада. Всё это вместе — наряд, готовка, духи, макияж — ясно говорило: ждала.
Ждала меня, готовилась, выверяла каждый штрих. Соскучилась, выходит?
Я поставил вино на тумбочку, скинул ветровку и прошёл внутрь, невольно отмечая, что даже лампочка в прихожей теперь горела новая, тёплого света (старую-то лампочку прострелила ловушка с обрезом). А Машка умела создать атмосферу, когда ей хотелось.
Лишь только шагнул в коридор, дверь за собой только успел замкнуть — звонок. Резкий, настырный, будто соседа снизу топим.
— Маш, — крикнул я, — ты кого-то ждёшь?
— Нет! — донеслось из кухни.
Я, как знал, приготовил пистолет, он под рубахой. Повернул защелку и открыл дверь.
На пороге стояла Алька Бобр, как всегда прекрасная, с фирменной ухмылкой и бутылкой вина в руках.
— Привет, молодёжь! — торжественно возгласила она. — Ну что это такое? Меня, значит, на вашу вечеринку не позвали? Ай-я-яй! Нехорошо!
— Алька… ты?.. С вином… — растерялась Машка, даже отпрянула назад.
— Нет, блин, дядя Петя с метлой! — хохотнула Бобр, ввалившись в квартиру, будто так и надо.
— Ты… как узнала? — Машка всё ещё не верила глазам.
— Ха! — Алька встряхнула бутылку. — Подруга называется. Приехала, значит, из своего Питера-Шмитера втихаря, даже словечком не обмолвилась. А я от кого узнаю, что белобрысая-то вернулась? От левых людей! Ну, Манюня, нехорошо. Ну ладно, бобры сегодня добры. Давайте за приезд!
Маша метнулась ближе ко мне, будто хотела ухватиться за руку или прижаться, но запнулась, почувствовав взгляд рыжей. Та, наоборот, ничуть не стеснялась: легко подскочила ко мне на цыпочках и чмокнула прямо в губы — громко, смачно.
— Привет, Максик! — протянула с довольной ухмылкой. — Ужасно я соскучилась!
— Ма-аксик?.. — Машка процедила сквозь зубы.
— Ну да, да! — Алька отмахнулась. — Ему тоже не нравится, когда я его так называю, но что поделать. Когда он спит, он такой няшный. Самый настоящий Максик.
Машу аж передёрнуло. Она прикусила губу, покраснела, но сдержалась.
— Ну, что стоим на пороге? — захохотала Бобр. — Айда на кухню! Как вкусно пахнет! Маш, ты чего уже тут наготовила? Пойдём-ка посмотрим!
Машка действительно постаралась: на столе красовались аккуратные, словно игрушечные бутерброды, в каждом торчала зубочистка, и она гордо называла сие творение «канапе». В духовке дожидалась своего часа румяная курочка, а в стеклянной миске с модным ободочком поблёскивал какой-то странный салат — на вид непонятный, но на вкус всё-таки оказался отменным.
Девчонки сидели друг напротив друга и первое время перекидывались фразами с натянутыми улыбками.
— Ну, Маш, у тебя всегда вкус к… изысканному, — проговорила Алька, глядя на канапе так, будто собиралась их выбросить.
— Да уж, — хмыкнула Машка, — не то что некоторые, привыкшие по забегаловкам питаться.
— Зато у меня фигура держится, — прищурилась рыжая, поправляя прядь волос и демонстративно выгибаясь.
— Ну да, держится, держится, — отозвалась Маша, — чтобы мужиков соблазнять… Да?..
В комнате ненадолго повисло напряжение, я было собрался вклиниться, но потом внутренне махнул рукой — пусть сами разбираются. Женская война — страшное дело. Ха!
Однако вино постепенно сделало своё дело: то ли тосты пошли веселее, то ли память о прошлой дружбе оказалась крепче, чем ревность. Колкости смягчились, смех зазвучал куда более искренне, и ближе к ночи они уже сидели бок о бок, что-то обсуждали, то ли про работу, то ли про моду, а временами даже вместе отпускали шуточки в адрес всех кобелей мира, то есть мужиков.
Я уже подумал, что вечер удался, как раздался звонок в дверь. Резкий и настойчивый.
— Блин, что у нас сегодня, приёмный день? — возмутилась Машка и встала.
— Подожди, — остановил я её жестом. — Я сам.
В прихожей я привычно сунул руку в рюкзак, достал свой «ИЖ». Трофейный «Глок» не брал с собой, там патронов — с гулькин нос, если будет жарко — может не хватить. А вот к «ИЖу» боеприпасы всегда под рукой. Встал чуть сбоку от двери, на всякий случай. В старых домах слышимость отличная, так что незнакомец меня точно должен был услышать.
— Кто там? — спросил я твёрдо, не открывая.
Тишина.
Я ещё раз, громче:
— Кто там?
В ответ всё та же глухая пауза.
Я снял пистолет с предохранителя, щелкнул замком, немного приоткрыл дверь и одновременно отступил в глубь квартиры, держа ствол наготове. В ответ услышал удаляющиеся по ступеням мягкие шаги. Затем хлопнула дверь подъезда.
Я запер дверь, убрал пистолет.
— Кто там был? — в один голос спросили девчонки, вытянув шеи, когда я вернулся на кухню.
— Ошиблись, — махнул я рукой и плеснул в бокалы ещё вина. — Ну? За что пьем?
Дирижёр вынырнул из темноты ночи, словно оживший призрак, и шагнул к старой панельной многоэтажке. Адрес этот был вбит в его память давно, ещё с тех времён, когда он работал на Валькова. Адрес человека, который лишил его глаза и превратил Артура Богдановича Савченко в одноглазого палача по прозвищу Дирижёр.
Если бы Валет не испугался скандала на фоне выборов, если бы не тянул с расправой, Дирижёр уже тогда пришёл бы сюда и попытался покончить с врагом. Но всё сложилось иначе. И теперь к личной жажде мести добавилась просьба профессора Ландера: привести Ярового живым.
Он знал — убить врага будет слишком легко, слишком уж милостиво. Настоящая кара ждала его в застенках подвала, где профессор готовил свои опыты. Там можно будет растягивать смерть на долгие часы и дни, ломать волю, пока человек сам не станет умолять о конце.
Только эта мысль ласкала звериное нутро Дирижёра.
Он встряхнул головой, будто сбрасывая лишние рассуждения. Внутри его грызла странная двойственность: с одной стороны — холодный и расчётливый отставной офицер ГРУ Артур Богданович, привыкший действовать чётко, методично, всегда на два шага впереди. С другой — безжалостный зверь, для которого кровь и страх стали единственным наслаждением. И чем дальше, тем больше он ловил себя на том, что зверь берёт верх. И ему это нравилось.
У входа в подъезд он ухватился за тяжёлую железную дверь и дёрнул ручку. Домофон хрипнул, магнитный замок щёлкнул было, но не выдержал его рывка. Дверь распахнулась. Он вошёл, ступая мягко, беззвучно, как тень. Поднялся на нужный этаж, нашёл нужную дверь.
Палец лёг на кнопку звонка. Звук раздался внутри, короткий и резкий. Дирижёр отошёл в сторону, прижался к стене, весь превращаясь в готовую к прыжку пружину.
— Кто там? — прозвучал знакомый голос за дверью.
Он узнал его сразу. Узнал тембр, интонацию. Голос врага, того самого, кого видел когда-то на собеседовании в офисе Валькова, когда он явился будто бы устраиваться в службу безопасности.
— Кто там? — повторил голос, чуть громче. Дверь тихо приоткрылась, но Дирижер понял — что-то не так.
Он уже напрягся, пальцы дрогнули, тело готовилось к броску. Вот-вот створка распахнётся, и он вломится внутрь, разорвав эту хлипкую преграду.
И тут — девичий смех. Лёгкий, звонкий, совсем неподходящий к этой обстановке. Из глубины квартиры донеслись голоса, весёлые, непринуждённые.
Дирижёр замер. Лёд разочарования обжёг нутро. Он знал: Яровой не один. Это меняло всё. Сейчас нападение будет слишком шумным, слишком рискованным.
Он отступил, бесшумно скользнув по коридору подъезда, спрятался в тени угла. Сердце не дрогнуло и билось ровно, движения оставались точными — расчётливый Артур взял верх над зверем.
«Не время», — мысленно сказал он себе.
Развернулся и вышел на улицу, растворяясь в ночи.
«В другой раз, — размышлял он. — И тогда никто не спасёт Ярового».
Солнце протиснулось назойливым лучом сквозь щель между старых, перекошенных штор и полоснуло прямо в глаза. Я поморщился, перевернулся на бок, надеясь спрятаться от этого небесного прожектора. Нос тут же зарылся в тёплую гриву женских волос, пахнущих сладковатым парфюмом. Защекотало так, что чихнуть захотелось. Я снова отвернулся — и снова наткнулся на волосы, только с другим запахом, более терпким, как будто с табаком вперемешку.
— Что за чертовщина… — пробормотал я, уже приоткрывая глаза.
Разложенный диван, широкий, продавленный. Справа сопела Алька Бобр. Слева, поджав коленки и свернувшись калачиком, спала Машка.
Я откинул плед и глянул на себя. Одетый. В футболке и джинсах. Ага. Ну хоть это радует.
Осторожно приподнял угол одеяла над Алькой — та как легла, так и спала в платье. Дышала ровно, лицо безмятежное, только веснушки ещё ярче от утреннего солнца.
Повернулся к Машке. Тоже одета. Под халатиком тонкие кружевные бретельки белья — не тронуты, но будто специально выставлены наружу, чтоб дразнить. Она зашевелилась, тихо выдохнула сквозь сон и ещё крепче вжалась в подушку.
— Интересно девки пляшут… — выдохнул я, почесав затылок. — Вернее, сопят…
Вчера, вроде, просто за приезд Машки собирались бутылку вина открыть, а тут Алька заявилась со своим пузырем. Смех, подколки, девичьи разговорчики, вино, ещё вино… а потом у Машки тоже нашелся «стратегический запас» из шампанского и мартини. А вот чем дело кончилось, похоже, до конца никто и не помнил.
Я пробрался и сел на край дивана, стараясь не потревожить этих двух «русалок», и в голове крутилось: ну и приключеньице, блин.
— На прогулку, падлы! — сиплый голос дубака прокатился по бетонному коридору. Замок клацнул, железяка провернулась, и тяжёлая дверь со скрипом ушла в сторону.
В проёме встал прапор — выводной, как их тут звали. Серо-синий камуфляж, фальшики вместо погон, на роже тоска вечная, будто и сам этапом шёл вместе с зэками.
— Вываливайте, — буркнул он.
Первым, взгляд в пол, выскользнул Бульдог. Под глазом у него красовался свежий фонарь — красно-фиолетовый, налитый кровью.
— О, да ты к гримёру заглянул, — хмыкнул прапор с издёвкой.
— Упал он, начальник… — протянули два гнусавых голоса из глубины хаты.
Урки с нижней шконки ржали в зубы, складывая синие от наколок пальцы в непонятный знак.
— Ну, упал так упал, — равнодушно отмахнулся выводной.
— Ага, неуклюжий фраер, — заржали урки.
— На шконках залежались? — рявкнул прапор, врезав дубинкой по железу. — Прогулка общая, мать вашу!
Урки нехотя поднялись, поплелись к выходу.
Бульдог замешкался, дернул прапора за локоть, прошипел, чтобы чужие уши не услышали:
— Товарищ прапорщик… я ж сотрудник бывший. Мне нельзя с этими в одной… Переведите… по закону… жалобу накатаю…
Прапор сузил глаза, вперил взгляд прямо в него и едва заметно качнул башкой.
— Тут не твой закон, понял? — процедил он. — А ну, пшёл!
И пихнул Бульдога вперёд.
Коридор тянул сыростью и хлоркой. В конце тускло светился прямоугольник неба — дворик СИЗО, где давали подышать по расписанию.
Бульдог шагал, сутулясь, чувствуя на спине острые взгляды урок.
— С-сучары… — сквозь зубы прошипел он. — Не просто так меня к «синим» подселили…
Во дворе седьмого блока СИЗО, на прогулке, всё произошло слишком быстро: чья-то подножка, резкий толчок в спину, и Бульдог рухнул на гравий, ударившись грудью. Воздух вырвался из лёгких с сипом. В ту же секунду по рёбрам прилетела хлёсткая подлянка — удар носком ботинка.
— Помогите… — прохрипел он, хватая ртом воздух, но рядом уже никого не было. Толпа арестантов, только что окружавших его, рассыпалась по углам. Все делали вид, что ничего не заметили, и даже не обернулись.
— Помогите… — выдавил он снова, с надеждой коснувшись взглядом серых глазков видеокамер, что висели в углу двора. — Нет… не посмеют… не посмеют меня убить… тут же всё пишется… — шептал он сбивчиво, как молитву, но внутри с холодком зрела мысль: зря надеется. Писалось всё, но не для того, чтобы защитить.
Он был прав лишь в одном — всё это было частью спектакля. Предисловием к куда более неприятной сцене.
К нему наконец подошёл сотрудник в камуфляже, схватил за шиворот и рывком поднял.
— Чего разлёгся?
— На… на меня напали… — сипел Сметанин. — Вы же видели…
— Ничего я не видел. Шёл, споткнулся, упал. Бывает.
— У меня… у меня ребро сломано, — морщился Бульдог. — Мне нужен врач. Рентген нужен.
— Ничего у тебя не сломано, — дубак ткнул его локтем в бок, как раз туда, куда только что пришёлся удар ботинка. Сметанин скрючился от боли.
— Я же говорю… сломано… — выдавил он, пытаясь сохранить вид хладнокровия, но голос срывался на жалобный хрип.
— Ладно, — буркнул тот. — Сейчас доложу старшему смены.
Через двадцать минут Сметанина уже вели по территории СИЗО. Молодой сержант, сотрудник смены, а на местном языке — контролёр (так повелось еще с советских времен), ещё с лицом зелёного курсанта, но уже с усталостью бывалого тюремщика в глазах, повёл его в сторону медблока. Протащил мимо обшарпанного корпуса для «тубиков», потом — мимо палат с обычными больными. В СИЗО были свои медкорпуса, приспособленные ещё в советские времена: туберкулёз, ВИЧ, гепатит — всё проверяли в первый месяц пребывания, так положено.
Но Бульдога привели не к травматологу, а к кабинету с табличкой «Врач-терапевт».
— Мне нужен травматолог, — жалобно сказал он, держась за бок.
— Иди давай, — коротко бросил контролёр и постучал.
За дверью раздался глуховатый голос:
— Входите.
Кабинет встретил привычным для СИЗО антуражем: клетка вдоль стены, массивный стол, ободранный линолеум. За столом сидел врач. Гражданский. Возрастной мужик с аккуратной профессорской бородкой, в очках, с безобидным видом. Таких в медчасть брали охотно: от них требовалась исполнительность и привычка к рутине, работе по строгим правилам и на одном месте.
— Арестованный Сметанин доставлен, — доложил сержант, придерживая Бульдога за локоть.
— Спасибо. Подождите за дверью. Или… — врач перевёл взгляд на решётку в углу кабинета. — Лучше поместите его в клетку.
Сержант открыл калитку, и Бульдог, дыша с натужным хрипом, вошёл внутрь. Захлопнулась дверь, зазвенели железные прутья.
В каждом кабинете медблока было так — клетка, даже давление мерили через решётку, а если ставили капельницу, то делали это только при контролёре. Слишком много раз небрежность заканчивалась кровью.
Бульдог опустился на стул за решёткой и попытался выровнять дыхание, но каждая вдыхаемая крупинка воздуха резала бок.
— Доктор… мне нужен рентген, — сипло выдавил он, держась за ребра. — Я не понимаю, почему меня к вам… Вы же не травматолог.
— Не беспокойтесь, — мягко и немного буднично проговорил врач. — Разберёмся.
Эскулап встал из-за стола и подошёл к металлическому процедурному столику у стены. Из шкафчика достал ампулу, шприц, привычно щёлкнул ногтем.
— Что это вы… собрались делать? — нахмурился Бульдог, насторожившись.
— Прививка. Обычная профилактическая. Не волнуйтесь.
— Нет, вы не поняли, у меня травма, — уже жёстче процедил Сметанин. — У меня рёбра, мать вашу, ломит.
— Разберёмся и с рёбрами, — голос врача оставался ровным, но глаза сверкнули холодком. — Вы хотите попасть в штрафной изолятор? Одного моего слова хватит.
— Нет, нет… что вы… — тут же сбавил тон Бульдог. — Я всё понял. Прививка — так прививка.
— Вот и славно, — врач подошёл ближе. — Оголите плечо.
Сметанин сдёрнул ворот рубашки, подставил плечо. Холодная игла скользнула под кожу. В мышцу ушло два миллилитра прозрачной жидкости.
Сначала Сметанин почувствовал жжение в плече. Потом странное чуждое тепло расползлось по всему телу. Голова закружилась так, будто его подхватило ураганом. Всё изменилось, стол перед ним расплылся. Он попытался подняться, но ноги не слушались. Словно свинцовые гири придавили его к полу.
— Что… — язык не поворачивался, будто стал каменным. — Что вы мне вкололи?
— Тише, тише, — улыбнулся доктор, наклоняясь к нему.
— Кхе… — Сметанин уже еле шевелил губами. — Ты кто… мать твою…
— Сейчас вы уснёте. И больше никогда не проснётесь, — произнёс врач с той же спокойной улыбкой, будто объяснял курс лечения.
— Что?.. — сипел Сметанин, уставившись в мутнеющий потолок. — Что ты мне… вколол?
— Всё будет выглядеть, как обычный инфаркт, — врач говорил ровно, будто зачитывал инструкцию. — Вскрытие покажет острую сердечную недостаточность.
— За… зачем? — голос Бульдога сорвался в шёпот. — Почему-у?..
Доктор слегка приподнял уголки губ. Сметанин уже не видел этой улыбки, мир перед глазами стал сплошным красным пятном. Но слова он услышал отчётливо.
— Вам привет от Инженера, Аркадий Львович.
Последнее, что почувствовал Бульдог, — как сердце вздрогнуло и остановилось. Он замер в нелепой позе на стуле, тяжело уронив голову на грудь.
Врач выждал ещё пару минут, проверил пульс, убедился, что всё кончено. Поднял телефонную трубку, набрал короткий внутренний номер.
— Арестованному Сметанину стало плохо, — произнёс он ровно и бездушно. — Срочно нужны реанимационные мероприятия… Хотя нет. Уже поздно. Похоже, инфаркт. Летальный исход.
Он положил трубку, перевёл взгляд на камеру видеонаблюдения в углу под потолком. Красный индикатор не мигал. Врач был уверен — она не работает. Всё здесь было устроено так, как задумал Инженер.
Утро началось странно, но продолжилось ещё страннее. Я смотрел на девчонок и пытался сообразить, чего ради они так уставились на меня. Ждали чего-то.
— Да… — протянул я, недоумевая.
— В смысле, да? Что решил? — выдохнула Машка. В её глазах обида тлела, губки надулись, как у ребёнка, которого лишили мороженого.
— Ты что, не помнишь? — сузила глаза Алька.
— Девчонки, да что с вами? Чего я должен помнить или не помнить? — я свел брови.
— Ну мы же вчера всё обговорили, — хитро протянула Машка, бросив косой взгляд на рыжую.
— Мы всё знаем, Макс, — добила Бобр, подбоченившись.
— Что вы знаете-то? — хмыкнул я.
Ну что я мог им рассказать? Не тайны, так сказать, следствия… да и не про Лютого же. Ведь нет же?
— Всё знаем, — прозвучало в унисон.
— Ты должен определиться, — настаивала Машка, постукивая ноготком по кружке.
— Да, определись уже, Максим Сергеевич, — усмехнулась Алька.
Меня, честно говоря, словно током кольнуло. Доходить начало: разговор был не про то, чтоб выпить вечером или куда съездить. Они обсуждали будущее. Моё и своё.
— Ну… с кем ты желаешь остаться? — голос Машки дрогнул, в нём слышалась и боль, и решимость одновременно.
Алька как-то более самонадеянно кивнула, и в её глазах даже сверкнуло торжество. Она явно считала, что я вот-вот скажу: «Бобр, ты моё всё». Свои шансы она оценивала выше.
А я смотрел на них и думал, что вообще-то пока ни с кем свою жизнь строить не планировал. Нет, я не собирался морочить им головы. Никому из них я ничего не обещал. Если уж говорить честно, то та девушка, с которой я мог бы связать судьбу, сейчас точно не стояла на этой кухне. Обе они милые, красивые, весёлые… но не то.
— Ну и каков твой ответ? — напряжённо спросила Машка, пряча дрожь в голосе.
— Ну-у… вы обе классные, — вздохнул я. — Так что принимать такую ответственность я не берусь.
Взрыв последовал мгновенно.
— Э! Ты за кого нас принимаешь? — вспыхнула Машка. — Мы тебе что, проходной двор? Чтобы заходить и уходить, когда вздумается?
— Эскортницы мы ему, понимаешь! — поддакнула Алька. — По его расписанию живём!
— Ты думаешь, мы тут сидим и только ждём, когда ты появишься? — Машка покраснела. — У нас свои жизни есть! А он, видите ли, «не берётся».
— Не берётся он! — передразнила рыжая, глаза её сверкали. — Удобно устроился: и туда заглянет, и сюда. А выбрать — «не могу».
— Мы, значит, тебе компания на вечер? — Машка уже почти плакала, но держалась. — Чтобы вино попить, фильм посмотреть и в постель улечься?
— А потом «ой, девочки, вы обе классные». Спасибо, конечно, — съязвила Алька. — Только знаешь что, Максик? Девчонки не игрушки.
— Да, не игрушки! — Машка топнула ногой. — Нам нужны уверенность, стабильность, серьезные отношения, в конце концов…
Бунт на корабле. Ха…
Я молчал, слушал их и понимал: претензии в чём-то и справедливые. У каждой женщины, какой бы она ни была — весёлой, язвительной или нежной, — внутри одно желание: чтобы её выбрали, одну, настоящую, единственную. Чтобы не сомневались, не метались. Только я опер. Волк-одиночка. Так жил раньше, так живу и сейчас…
Сидел сейчас между двух огней, понимая, что угодил в интересную историю, из которой красиво выйти будет очень непросто. Прорвемся, конечно, и не такое случалось…
В общем, девчонки раздухарились окончательно. И вдруг, что самое удивительное, объединились. Вчерашние соперницы, еще недавно сверкавшие одна в сторону другой ревнивыми взглядами, вдруг сплели прочную коалицию против общего врага. То есть против меня. Теперь они выступали единым фронтом, и уже не важно было, кто из них больше ревнует или громче спорит — обе решили, что все мужики козлы. Неблагодарные, эгоистичные и самодовольные существа.
Я сидел, хлопал глазами, как двоечник на экзамене, и понимал, что спорить бесполезно. Да и не надо. Жизнь сама всё расставит по местам, я был в этом уверен. Очень скоро. А воевать с женщинами — дело заведомо проигрышное. Это не мой конёк — биться с дамами. Я предпочитал держать глухую партизанскую оборону: отойти в леса, затаиться, выждать. Ну а здесь, в данном случае, уйти в общагу.
— Девчонки, спасибо за вечер. Классно посидели. Но — всё, мне пора, — сказал я, вставая.
— Ты куда⁈ — вскинулась Машка. — Ты же здесь живёшь!
— А я тебе вчера не успела сказать, что он тут вообще уже не живёт, — встряла Алька, с довольной ухмылкой подливая масла в огонь. — В общаге ментовской окопался. Там у него, видать, девок молодых больше. И соседка у него… вертихвостка.
— Так ты ещё и с соседкой⁈ — выкрикнула Машка, подскакивая со стула. — Вот кобель!
— Да ладно вам, девоньки, — поднял я руки, будто отбиваясь от обвинений. — Не сходите с ума. Всё, чао-какао, как у вас там в молодёжном сленге. Хотя нет, это, наверное, уже старьё. В общем, не поминайте лихом. Если что — на связи.
— Ага, конечно, не дождешься. Не будем мы тебе звонить, — фыркнула Алька, обиженно поджав губы. — Мы себе цену знаем, да, Машунь? И никому не позволим так с собой обращаться!
— Или ты считаешь, что на тебе свет клином сошелся? Альфа, да? Только свистну, толпы поклонников прибегут. Выбирай любого, — кивнула Машка в сторону окна почему-то, но голос у неё дрогнул, как у обиженного ребёнка.
Обе смотрели на меня осуждающе, причём удивительно синхронно, ансамблем, а я лишь улыбнулся. Перекинул рюкзак через плечо и направился в общагу. Там было шумно, тесно и далеко не так уютно, как в этой квартире с запахом духов и жареной курицы, но, по крайней мере, без претензий и сцен.
Сегодня была суббота, и я решил посвятить её настоящим мужским делам. Надо было заглянуть в магазин, затариться продуктами, потом устроить стирку. Стиральной машины у меня своей не имелось, поэтому приходилось пользоваться Иркиной. Та стояла в бытовке на этаже, в ряду прочих машин жильцов. Каждый тут ставил свою.
С утра я уже составил мысленный список: хлеб, тушёнка, картоха, селедка соленая, пару пакетов макарон, чай. Ну и что-нибудь к чаю взять — пряники или печенье, чтобы жизнь подсластить. А вечером, если получится, хотелось устроить себе маленький праздник: включить телек и посмотреть кино.
Я всегда любил отечественные боевики. Да, там много неправдоподобного, стреляют как из пулемёта, автоматы не перегреваются, герои могут сутки напролёт бегать с ранениями от пуль, перевязанные разве что платком. Но было в этих картинах что-то своё, родное. Атмосфера, музыка, разговоры на понятном языке, пусть и местами не совсем правдоподобные. За это я их и любил.
Тем более, что новых фильмов для меня теперь было хоть пруд пруди. Всё, что выходило на экраны с 1997 года, было для меня новинкой. Так что даже культовый «Брат 2» я до сих пор не видел. И от одной мысли, что впереди целая коллекция «свеженьких» киношедевров, на душе становилось тепло. Вот только времени их смотреть, как всегда не было.
Закончив с домашними хлопотами, я наконец вернулся в комнату и только собрался врубить кинчик, как вдруг что-то рыжее и шустрое промелькнуло у меня под ногами. Большое, словно пятно огня, метнулось прямо под стол.
— Стоять, бояться! — скомандовал я незваному гостю, уставившись на четырехлапого нахала.
Из-под стола на меня смотрели огромные зелёные глазищи, круглые, как разрезанные пополам киви, и усы, длинные, будто иглы дикобраза. Рыжая шерсть переливалась, блестела в свете окна — прямая копия алькиной гривы, только в миниатюре.
Вот уж вторжение, откуда не ждали. Сказал бы я этому котею, что несподручно меня вот так огорошивать — самому ненароком пострадать можно. Но вместо этого задал вопрос:
— Ты вообще кто по жизни будешь?
Но тот, разумеется, ответом не удостоил. С важным видом он вылез из-под стола и принялся обнюхивать мебель, хвостом держа равновесие, будто проверял, где тут удобнее метить.
— Эй, слышь, земеля, ты ничего не попутал? Тут вообще-то я живу, — недовольно проворчал я.
Кот поднял на меня глаза, жалобно мяукнул и тут же подошёл ближе, стал тереться о ноги, замурлыкал так мощно, что вибрация от этого пошла вверх по голеням.
— Ну вот, на мировую пошёл… Хитрюга, — пробормотал я, наклонился, поднял его на руки и погладил. Тёплый, мягкий, и при этом с какой-то своей гордой важностью.
— Как же тебя звать-то, а? Ты чей вообще? — задумчиво произнёс я.
В голове всплыли слова Любови Марковны, нашей грозной коменды. Когда я только заезжал в общагу, она сразу наставление выдала: «Кошек чтоб даже духу здесь не было! Найду — вышвырну к чёртовой матери!» Потом жильцы рассказали, что баба Люба продавила через жилищную комиссию МВД особый пункт, и теперь в уставе общежития этот запрет был закреплён железобетонно.
— Жестокая баба, — хмыкнул я. — Черствая, не любит котеек.
Честно говоря, и сам я к ним раньше равнодушно относился. Никогда у меня не было ни кошки, ни собаки. Но вот сейчас, держа в руках этот рыжий тёплый ком, слушая, как он мурчит, я вдруг ощутил странное и непривычное чувство — лёгкость, спокойствие, словно кто-то незримый повернул рычажок и пустил в кровь порцию эндорфинов.
— А ведь это, выходит, целая система, — подумал я, гладя кота. — Вот почему кошатники так одержимы своими питомцами. Они, считай, гормонозависимые…
Кот в ответ закрыл глаза, вытянул шею и довольно прищурился, как будто соглашался с моим диагнозом.
В это время из коридора донёсся знакомый тяжёлый шорох шлёпанцев. Я узнал его сразу — походка бабы Любы. Её шаги в нашей общаге были сродни боевому барабанному бою: если приближались — значит, добра не жди. Каждый жилец при этом невольно настораживался.
«Мне-то бояться нечего, — мелькнула мысль. — Я примерный жилец». Но ровно в эту секунду рыжий гад громко мяукнул.
— Ага… Теперь есть чего опасаться, — мелькнула чуть запоздалая мысль.
Нелегал пушистый в гости зашёл.
— А ну, быстро в шкаф! — я распахнул дверцу, но кот, вместо того чтобы юркнуть внутрь, с важным видом запрыгнул на диван и принялся драть когтями подлокотник.
— А ну, брысь! — рванулся я к нему. — Ещё диван порвёшь!
В прихожей уже слышался звук шлепанцев. Сердце подсказывало — идёт именно ко мне. Я успел схватить кота, который продолжал мурлыкать, будто мы в догонялки играем, и запихнул его в шкаф, уложив на стопку простыней.
— Сиди здесь! — зашипел я. — Не высовывайся, а то расстреляют или в Сибирь сошлют.
Кот лениво облизал лапу и стал умываться. Мои байки про здешнюю пенитенциарную систему были ему совершенно до лампочки. Я захлопнул дверцу, и в тот же момент раздался стук.
«Приплыли», — подумал я и пошёл открывать.
На пороге стояла Любовь Марковна, руки в боки, взгляд колючий.
— Яровой, Славка сказал, к тебе кот заходил.
— Какой Славка? — сделал я круглые глаза.
— Ну, пацан с твоего крыла. Вон там живёт, — кивнула она в сторону.
— Не знаю никакого Славки — и кота тем более, Любовь Марковна. В общаге котам не место, — отрезал я.
— Так оно и есть, Яровой, — буркнула она и бочком протиснулась в комнату. Начала подозрительно осматриваться. — У тебя точно нет кота?
— Я вам мальчишка, что ли, врать? Мужик сказал — нет кота, значит, нет, — произнёс я невозмутимо.
И тут, как назло, дверца шкафа со скрипом приоткрылась, и во всей красе на свет божий вылез рыжий. Глазищи, усищи в разные стороны — красавец.
«Ну всё, трындец» — только и подумал я, собираясь схватить его, чтобы спасти котейку от «Круэллы». Но вместо привычного окрика Любовь Марковна вдруг расплылась в улыбке.
— Барсик, скотина ты такая! — выдохнула она неожиданно ласково. — Где ж ты пропадал?
Кот просеменил прямо к ней, ловко запрыгнул на руки и прижался к груди.
— Ну всё, пошли домой, — приговаривала она, гладя его по спине.
— Любовь Марковна… — выдохнул я ошарашенно. — А вы же… Вы же кошек ненавидите.
— Ты что, Яровой, сдурел? — она вскинула на меня глаза. — Кто тебе такое сказал?
— Так вы сами. Запрещали держать их в общежитии.
— Запрещала — да. Но это не значит, что ненавижу, — недовольно пробурчала она. — Пойдём, покажу кое-что.
Мы спустились на первый этаж. Она распахнула дверь своей комнаты. И я застыл: по полу сновали пять или шесть кошаков разного калибра и масти. Пятнистые, серые, чёрные, полосатые — вся братия.
— Вот, полюбуйся, — сказала Любовь Марковна, опуская Барсика в ту же компанию. — Это моя семья. Жалко мне их. Люди заводят, потом уезжают — кто квартиру получил, кого перевели в другой город. А этих бедолаг бросают. А у меня рука не поднимается выкинуть. Вот и собираю.
Она тяжело вздохнула, а один из котов, упитанный серый, деловито стал тереться о ноги коменды.
— Большое у вас сердце, Любовь Марковна, — сказал я искренне.
— Эх… Лучше бы кошелёк был большой, — буркнула она, глядя, как Барсик уже полез к миске с едой. — Оглоедов-то кормить…
Я вернулся в комнату и машинально полез в шкаф за зарядкой. Телефон к этому времени окончательно выдохся, экран погас. Потянулся к нижней полке, где обычно валялся шнур, и замер. Конец кабеля был аккуратно перегрызен, отсекли — словно ножницами.
— Ну, Барсик… ну паразит. Когда только успел? — выдохнул я, разглядывая обрубок.
Телефон остался без питания. Я задумался: можно, конечно, к Ирке сходить, у неё всегда зарядка под рукой, тем более, она вечно дома. Но потом махнул рукой.
— Да и черт с ним, — сказал я сам себе. — Пускай сегодня будет так.
Интересное ощущение: без телефона, без постоянных звонков и напоминаний, без этой гонки сообщений. Вроде как, и неспокойно, а вроде — и легче дышится. Как раньше.
— Как это там теперь называют? — прищурился я, вспоминая услышанное от молодых коллег. — Ага… информационный… или цифровой детокс.
Смешное словечко. Раньше бы сказали проще: «остался без связи». И ничего, жили не тужили. А теперь вон — какие выраженьица понапридумывали.
Я сел на диван, потянулся, зевнул. Детокс — это как раз то, что мне сейчас нужно.
Наконец, я устроился на диване перед огромным телевизором, что висел на стене, — Шульгин не поскупился, прикупил для комнаты. Пусть даже для вида, чтобы отцу пыль в глаза пустить, но техника была серьёзная: диагональ такая, о какой в моей прежней жизни можно было разве что мечтать. Да и не было тогда таких — ни в магазинах, ни у простых смертных.
Не успел я врубиться в меню и выбрать что-то из фильмов, как раздался стук в дверь. Звук короткий и настойчивый. Гостей я не звал. А значит — ничего хорошего ждать не стоило.
Рефлекс сработал моментально: рука скользнула под рубаху, пистолет лёг за поясницу. Мало ли кто там. Я встал, медленно подошёл к двери, открыл.
На пороге — Алька. Стоит, переминается с ноги на ногу. Взгляд елозит по полу, глаза виноватые, улыбка какая-то кривая, несмелая.
— Привет, Максим… — выдохнула она тихо.
— О, какие люди в Голливуде, — хмыкнул я. — Привет феминисткам. Что это мы к козлам в общежитие пришли?
— Ну… можно я зайду?
— Заходи, конечно. Я вот кино собирался смотреть. Будешь?
— Может… — она подняла глаза, чуть наклонила голову, и на лице появилась привычная хитрая улыбка. — Может, мы что-нибудь другое придумаем?
Я прищурился.
— А что тогда это было с утра? Не вы ли с Машкой меня сегодня в угол загоняли?
— Да ну, ты брось. — Алька махнула рукой. — Это же просто… обычная женская солидарность. Да и вообще, я это специально сделала, чтобы Машка на меня злость не держала. И заодно от тебя отстала. Ты не думай, я всё понимаю.
Я только усмехнулся, но ответить не успел.
Тук-тук. Снова стук в дверь.
— Ты кого-то ждёшь? — подозрительно спросила Алька, нахмурившись.
— Нет, — удивился я. — Сам в шоке. Кого там ещё принесло?
Распахнул дверь — а там, переминаясь с ноги на ногу, Машка.
— О, привет феминисткам, — сказал я уже по привычке. — И ты здесь?
Машка вспыхнула, будто её поймали на месте преступления.
— Макс, прости. Прости, я такая дура… Я не знаю, как такое могла тебе наговорить! Это всё Бобр! Она специально хочет тебя у меня отбить!
Она вдруг осеклась и застыла, потому что за моей спиной в комнате, как раз так, чтобы было видно, стояла Алька.
Тишина сгущалась, как перед грозой. Немая сцена.
— Да, — выдохнул я. — К нам едет ревизор, блин.
Паузу нарушил третий стук в дверь. В голове мелькнули нехорошие мысли. Да ладно? Кобра? Да ну на фиг…
Но это была Ирка, соседка. Хотя бы тут пронесло, успел подумать я, но не тут-то было.
— Максим! А зайди-ка ко мне, плиз, помоги платье на вечер выбрать! — необдуманно выпалила она с порога.
Бильярдный клуб назывался громко и напыщенно — «Корона Империи». Вывеска с золотыми буквами над входом явно контрастировала с небрежным кирпичом здания. Старый дом в стиле псевдозамка, с арочными окнами и неуклюжими башенками, больше напоминал детскую попытку слепить из пластилина крепость, чем замах на архитектурный шедевр. Построенный еще в девяностые, псевдо-замок сменил не одну вывеску: здесь успели поработать и ресторан с караоке, и продуктовый магазин, и даже мебельный салон. Теперь же здание снова приютило заведение для мужчин — не слишком притязательное, с прокуренными стенами, потертым ремонтом, но с атмосферой, которую не найдешь в новых «лакированных» клубах.
Внутри пахло старым деревом, мелом для киёв и сигарным дымом. Несколько массивных столов для русского бильярда расставлены были по всему залу, над каждым — тускло горящие лампы с рыжими коническими колпаками, похожими на соломенные вьетнамки.
На зелёном сукне в боевом построении белые шары, по краям столов — белесые полосы. Борта местами потеряли цвет, но именно в этом и заключалась аутентичность клуба: здесь всё было настоящим, привычным, не рассчитанным на гламурную публику. Если что-то потёрлось, но вполне работало — за ним ухаживали, но не спешили менять.
Барная стойка тоже располагалась прямо в зале, в углу, напротив главных столов. Дубовый прилавок блестел от бесконечных протирок, за ним полки с бутылками коньяка, водки и дешёвого виски. За стойкой хлопотал сам хозяин, он же бармен — Ашот. Пузатый, с залысинами, с густым ковром чёрных волос на руках и груди, он улыбался своей фирменной улыбкой, которую уже много лет знали все завсегдатаи. Чёрные глаза хитро поблёскивали, словно у восточного купца на рынке: вроде, и добродушный, но при этом всегда настороже.
— Привет, Ашот, — Шульгин вошёл, прихрамывая.
— Коля-джан! — воскликнул тот, будто встретил родного брата. — Давненько тебя не видно было. А ты что это хромаешь?
— Ерунда, — отмахнулся Шульгин, направляясь к бару. — Бандитская пуля.
— Ха-ха, — усмехнулся бармен, наливая себе воды из графина. — Смешно. На бандита ты не похож.
— Это да… Я-то не бандос, я — полицейский, — сказал Шульгин с некоторой гордостью.
— Ха-ха! — еще веселее рассмеялся Ашот. — Ой, уморил! Коля-джан — и полицейский. Шутишь, дорогой?
Шульгин лишь улыбнулся. Раньше он и правда избегал рассказывать о службе, стеснялся, скрывал настоящую жизнь за маской мажорчика, катающегося на дорогой тачке. Да и была ли она тогда для него настоящей? Но теперь произносил это с гордостью, почти с вызовом. Впрочем, мало кто верил, что этот модный парень, одетый с иголочки, может носить в кармане удостоверение МВД.
— Тебе, как всегда? — спросил Ашот, уже протягивая руку к полке.
— Да, — кивнул Шульгин.
Бармен достал тяжелую квадратную бутылку с янтарной жидкостью и с показным уважением поставил её на стойку.
— Последняя, специально для тебя берег. Закупаю только ради тебя, Коля-джан. Другие всё равно такой не берут, дорого, — с довольной улыбкой протянул Ашот, явно нарываясь на похвалу.
— Льда побольше клади, — лениво проговорил Шульгин. — Крепкого сейчас не хочется.
Бармен заклацал щипцами, накидывая в бокал ледяные кубики, которые звякнули о стекло пузатого бокала на короткой ножке. Звук этот был красивый и будто бы сам по себе дорогой.
— А ты что, сегодня без женщин? — прищурился он, наливая янтарный напиток. — Всегда с разными приходил. Дама придет? У меня вино есть домашнее, специально для твоих красавиц берегу. Не это магазинное пойло…
— Ладно ты, бережешь, — хмыкнул Шульгин. — Всем так говоришь?
— Самым дорогим кием клянусь, Коля-джан, только для твоих голубок вино держу. Только ты знаешь ему цену…
— Ладно, Ашот, не подлизывайся… Не будет сегодня голубок. С другом партейку-другую сыграем, — глянув на часы, ответил Шульгин. — Скоро должен подойти.
— Ха, — усмехнулся Ашот и пошутил: — Тоже, скажешь, из полиции?
— Тоже, тоже, — бросил Коля, принимая бокал и делая глоток.
В это время в зал шумно ввалилась компания. Толпа из четверых мужиков в брендовых, но до удивления неуместных спортивных костюмах и трёх девиц, которым явно не было и двадцати пяти. Мужики с цепочками и браслетами из рыжья, у кого-то на пальцах печатки, будто только вынырнули с понтами из нулевых. Держались нагло, уверенно, так, будто зал принадлежал им. Девицы, напомаженные, с пухлыми, будто ужаленными пчёлами губами, хихикали и виляли бедрами, показно прижимаясь к спутникам. Те же вели себя по отношению к ним слишком свободно, иногда развязно: то шлёпнут по заднице, то громко заржут, привлекая всеобщее внимание. Ясно, что это были совсем не их жёны.
Бармен недовольно поморщился, покосился в их сторону.
— Эх, — пробормотал он. — Опять нехорошо себя вести будут.
— Кто такие? — прищурился Шульгин, разглядывая компанию. — Что-то я их раньше не видел.
— Третий раз уже приходят, — буркнул Ашот, вытирая стойку. — Шумные… Старших не уважают.
Шульгин нахмурился. Он знал почти всех завсегдатаев этого клуба. Тут собирался свой, условно закрытый мужской контингент. Можно сказать — притертый, со своими маленькими тайнами и секретами.
Заведение славилось именно этим. Сюда частенько водили любовниц, случайных подружек или девиц «на раз». Никому из жён и в голову не приходило проверить мужей именно в «Короне Империи». На то он и клуб — замкнутый, с особой аурой. А мужики знали, как выкрутиться: сделать пару фотографий с пивной кружкой и кием на фоне стола, среди раскрасневшихся друзей. Главное, подобрать ракурс, чтобы случайные дамы не попали в кадр.
— Выгони, — предложил Шульгин. — Если что, я помогу.
Ашот вздохнул и, понизив голос, добавил:
— Нет, спасибо, Коля-джан. Мне потом боком выйдет… один раз выставил, полицию вызвал, мне потом крыльцо подожгли.
— Эти?
— Да нет, другие… Но эти на них похожи. Такие же шумные. И лица у них, Коля-джан, не к добру.
— Эй! Как там тебя⁈ Абрек! Тащи сюда водку и закуски! — раздалось со стороны стола, за которым расположилась обсуждаемая компания.
Ашот нахмурился, но промолчал. Видно было, что компашка с ходу начинает наглеть, уже абреком называет бармена.
— Давай я их выгоню, у меня ксива есть.
— Нет, Коля-джан, — тихо проговорил бармен, вцепившись в стойку. — Не надо. У меня заведение тихое. Конфликтов не хочу. Прошу тебя…
— Ты ж знаешь, таких надо на место ставить, — нахмурился Шульгин.
— Знаю, — кивнул бармен. — Я с ними по-другому. А за неуважение — накажу. Но по другому. Я их обсчитаю — это я умею. Пусть думают, что хозяева здесь. А я на кассе свое возьму.
— Добрый ты слишком, Ашот, — усмехнулся опер. — Хотя и хитрый.
— Не добрый, Коля-джан, — лукаво прищурился бармен. — Просто мне драки ни к чему.
— Ладно, — вздохнул Шульгин и достал телефон.
За соседним столом уже вовсю гоготали: мужики переговаривались громко, обсуждая, кто какую тачку прикупил недавно. Девицы хохотали в унисон, подстраиваясь, стаканы звякали. Пьяное веселье все больше походило на подготовку к разборке. В зале стоял полумрак, свет от ламп над бильярдными столами падал узкими кругами, будто специально выхватывая сцены из мужского спектакля. Музыка из старых колонок тоже добавляла антуража, как раз выводил что-то мальчишеским голосом певец, будто застрявший в нулевых:
Думала, думала, думала,
Время быстро пролетало, а ты всё обещала.
Все это Шульгину не нравилось. Атмосфера, может, и своя, клубная, но это если бы эта четверка со своими куклами сидела бы себе спокойно… А Макс задерживался. Обещал же быть — отметить его выход из больнички. Рана еще тянула, хромота осталась, но уже, как говорится, в свет выходить можно.
Шульгин набрал номер друга.
— Ну что, Макс, ты где? — сказал он в трубку. — Едешь? А что так долго? Да блин, работа твоя — не волк, всю не переделаешь. Через сколько будешь? Полчаса? Ну, жду. Я тут пока разомнусь.
Послушал его, усмехнулся:
— Готовься, всухую тебя сделаю. Чего? Это ты меня учить собрался? Ну-ну, посмотрим. Я тебя на спор одной левой обыграю. В смысле? Нет, я не левша, я правша. Но чтоб дилетанта обыграть, мне и левой хватит. Ага!
И на возражения собеседника только бровь поднял:
— Какая еще фора? Нет, я поддаваться не собираюсь. Короче, приезжай побыренькому — и сам увидишь.
Шульгин нажал кнопку отбоя, откинулся на высокий стул у стойки и сделал глоток виски со льдом.
Зал жил своей жизнью, но Коля всё явственнее чувствовал, что спокойно сегодня тут не посидишь.
Шульгин уже осушил бокал, в голове стало чуть теплее, движения — расслабленней. Пара девиц из шумной компании с соседнего стола уже бросала в его сторону откровенные взгляды: то длинные ресницы дрогнут, то губы сложатся в уголок улыбки. Нет, понятно, они были «при хозяевах» — те самые лбы с золотыми цепями, в спортивных костюмах, небритые, с засаленными волосами. Деньги у них водились, понты — тоже, но в сравнении с ухоженным Колей они смотрелись как вчерашние базарные «авторитеты». Высокий, плечистый, подтянутый, без намека на пивное пузо, с прической из барбершопа — Шульгин выгодно выделялся даже в этом полумраке.
Но Коля держал лицо. На абы кого не велся. Взял кий, сосредоточился. Всё-таки спор с Яровым — штука принципиальная. Сказал же, что одной левой его уделает, значит, слово держать надо. Стал бить левой.
Сначала удары шли косо: то шар летел в борт, то замирал впритирку к лузе, но не падал. Русский бильярд ошибок не прощает: здесь луза узкая, шар — почти в размер её горловины, любое малейшее неверное движение руки — и мимо. Коля пару раз тихо чертыхнулся, но продолжал упрямо работать левой.
Потом втянулся. Рука вспомнила. Сначала пошёл простой удар «навстречу» — биток чётко в центр прицельного. Щелчок, и шар ювелирно скатился в среднюю лузу.
Следом — «в полшара», с резкой. Кий прошёл по краю, прицельный ушёл под острым углом в боковую. Коля довольно кивнул.
Потом «оттяжка»: хлёсткий замах, прицельный в дальнюю, а биток вернулся к исходной точке, будто по ниточке.
Разогревшись, он забил «своего» — прицельный от борта в среднюю. А напоследок рискнул «массе»: биток пошёл дугой, обогнул мешающий шар и отправил цель в дальнюю. Удар удался — а такие редко выходят.
Ашот, полирующий бокалы за стойкой, даже присвистнул:
— Коля-джан, гляжу, ты не только правой умеешь бить.
Шульгин даже не улыбнулся. Был максимально сосредоточен. Расстегнул воротник рубашки ещё на пуговку, выдохнул и снова взялся за кий. Одна за другой лузы принимали шары, и Коля с каждой минутой всё больше ощущал вкус игры и вкус предстоящей победы. И немного удивлялся — почему у него левой так здорово выходит. Вроде бы, не левша.
Никто не обратил внимания, как в сумраке зала бесшумно появился новый посетитель. Никто из шумной компании у дальнего стола его не заметил: он вошёл почти крадучись и занял место у стены, на потертом кожаном диванчике рядом с зашторенным наглухо окном и камином. Камин был уже, скорее, декоративной деталью — в нём давно не разводили огонь, но массивная каменная кладка и кованая решётка придавали заведению вид уважаемого клуба, даже если на деле это был пережиток девяностых, когда стремились декорировать всем и сразу.
Первым незнакомца отметил Шульгин. Всё-таки служба научила — взгляд цеплял детали, на которые остальные махнули бы рукой. И фигура этого типа явно выделялась. Высокий, выше Николая на полголовы, плечистый, сутуловатый, словно привык нагибаться под дверные косяки. На нём был длинный чёрный плащ, тяжёлый, явно не по сезону и моде, с глубоким капюшоном, наброшенным на голову так, что лица почти не было видно. Казалось, что в полутьме под тканью блеснули тёмные очки. Странный тип, странный прикид, подумал Коля.
Шульгин прищурился, делая вид, что натирает мелом кончик кия, но краем глаза продолжал изучать незнакомца.
За стойкой Ашот привычно протирал бокалы, когда к нему подошёл один из коммерсантов из шумной быдловатой компании. Мужик взрослый, голова с проседью, но крепкий, в красном спортивном костюме. Он громко шлёпнул ладонью по стойке и ухмыльнулся:
— Эй, гарсон, ты чего забил на нас? У нас водка кончилась, сколько можно звать?
Ашот вытер руки о полотенце, кивнул и хотел было оправдаться:
— Я ж тут другой заказ наливал, сейчас подойду, всё сделаем…
Но тот перебил его, бросив на стойку веер купюр. Несколько свежих тысячных разлетелись по лакированному дереву, шурша бумажным хрустом.
— На-ка, чтоб быстрее был. Шевели колготками, Джамшут, — усмехнулся он с наглой улыбкой. — Сдачи не надо.
Бармен изобразил благодарность, привычно улыбнулся, даже слегка склонил голову. Предпринимательская жилка пересилила всё остальное — ещё в девяностые он видел таких, да и не таких. Каждый норовил показать себя хозяином жизни, привык покупать внимание, а порой и уважение, раз само в руки не шло. И эти сейчас не были самыми неприятными из всех. Шумные, да, но пока ни один бокал не полетел об стену, и этого уже хватало, чтобы не заводиться.
Он сгреб деньги в ладонь, спрятал под стойку и налил в графин из новой бутылки. По меркам клуба, чаевых они оставили щедро, так что Ашот сделал вид, будто не замечает хамоватого тона. В конце концов, в его заведении всё держалось на умении терпеть — и на том, что любой, даже самый громкий, рано или поздно уходит.
Мужик в красном, получив графин, неторопливо двинулся к своему столику и только тут заметил у стены фигуру в длинном плаще. В полумраке лампы над столами бросали медные круги света, а у камина сидел он — неподвижный, будто вырезанный из камня.
— Во, пацаны, гляньте, — громко хмыкнул здоровяк, явно нарочно, чтоб тот услышал. — Чучело. Чего вырядился так? Э… Хэллоуин, что ли, у нас? Хе-хе!
— Ой, хи-хи! Он как назгул из «Властелина колец», только в секонд-хенде одевался! — прыснула одна из девиц с накачанными губами, вызвав общий смех за их столом.
Мужики налегали на закуску, звенели стопками, шум стоял всё сильнее. При этом двое успевали между тостами играть партию. Тип в красном, размахнувшись невпопад, ударил кием слишком сильно, и шар сорвался со стола, с грохотом покатился по полу — и остановился прямо у ног незнакомца.
— Эй, ты, чучело! — рявкнул здоровяк. — Катни шарик! Чего сидишь? Глухой, что ли?
— Серёжа, да не лезь, — защебетала девица, косо поглядывая на незнакомца. — Видишь, человек, может, убогий, глухонький.
— Ща я ему слух поправлю, — ухмыльнулся тот, положил кий и двинулся к дивану.
Зал на миг стих. Все — и Ашот, и Шульгин, и пара мужиков с другого стола — уже смотрели только на них.
— Я ж тебя нормально попросил, — сказал здоровяк, подойдя к сидящему. — Чё, в лом шарик катнуть? Вот смотри, берёшь его, несёшь и говоришь: «Дядя Серёжа, возьми, пожалуйста», — а не дождавшись реакции, он добавил: — Не понял, ты чё, бухой или глухой?
Он протянул руку, чтоб сорвать капюшон, но не успел. Стремительным, невидимым жестом незнакомец перехватил его запястье, сдавил пальцами так, что костяшки хрустнули. Рука вывернулась будто сама. Мужик сам не понял, как вдруг оказался на полу, глаза округлились от боли и непонимания, а следом хлынул вопль:
— А-а-а, сука! Ты мне руку сломал! Убью!
Схватив валявшийся на полу шар, он рывком поднялся, размахнулся, целясь в голову противника. Небольшой шар весил почти триста граммов — удар им в лицо мог запросто размозжить скулу или проломить череп. Но незнакомец, не вставая с дивана, просто поднял руку и поймал его на лету, как детский мячик.
Следующее движение было ещё проще — молниеносный бросок обратно. Шар с глухим треском врезался здоровяку в грудь. Раздался мерзкий хруст, мужик дернулся, осел на колени, хватая ртом воздух. Изо рта вместе с сипом пошла кровь, глаза ещё сильнее таращились от ужаса и боли. Он уже не мог крикнуть, только сипел, понимая, что сломанные рёбра пробили лёгкие.
На какое-то мгновение в зале повисла мёртвая тишина.
Компания опомнилась почти сразу, как только первый из их братии завалился на пол.
— Ты чё творишь, сука! — взвыл тощий, длиннорукий, схватил кий и рванулся к незнакомцу.
Второй, коренастый, с короткими ногами и тяжёлой челюстью, сжал в руках два бильярдных шара, будто кастеты. Сам невысокий, но плечи широкие, угловатые, вены вздулись, мышцы выпирали из-под растянутой футболки. Третий пока тихо отсиживался сзади, оказался пьянее или просто трусливее остальных, всё оглядывался на девиц, явно струхнув.
Двое кинулись одновременно.
Человек в плаще встал с дивана. Одним коротким движением он ушёл от взмаха кия, словно тень скользнула. Рука выстрелила вперёд и с невероятной для такой дистанции лёгкостью сомкнулась на горле тощего. Тот захрипел — глаза вылезли, он забился, пытался было оттолкнуть его, но хватка была железной. Незнакомец рывком притянул тощего к себе и, не моргнув, хрустнул его шеей, будто барабанную палочку переломил. Кий выпал, тело повисло и тут же рухнуло на пол, обмякшее и мертвое.
Коренастый уже занёс шары-кастеты и с разбегу врезал. Успел. Один удар пришёлся в плечо незнакомца. Он будто со стороны услышал собственный вскрик боли — словно сослепу ударил в каменную плиту. Пальцы вывернулись, шар выпал. Он попробовал второй рукой — мимо. Человек в плаще перехватил запястье, дёрнул. Коренастого отбросило к камину. Он впечатался в решётку, грудью и горлом напоролся на острые железные прутья. Захрипел, кровь хлынула по металлу.
Четвёртый, тот самый трус, нырнул за женщин, словно они могли прикрыть его. Девицы же в ужасе застыли, даже пикнуть не смели.
У входа в зал вообще-то стояли еще двое игроков. Но те смылись под шумок в самом начале стычки. Ашот, побледнев, съёжился за стойкой, что-то торопливо возился, щелкал замком — видно, ковырял сейф под стойкой, который примостили тут ещё в девяностых, когда без ствола в заведении не работали.
Шульгин выхватил ксиву на автомате, раскрыл её движением отработанным.
— Стоять! Полиция! — крикнул он, сам понимая, что для того, кто только что свернул шею и пробил грудину человеку бильярдным шаром, никакая корочка не аргумент. Но спрятаться, как Ашот, он тоже не мог.
Он шагнул, отшвырнув стул, готовый встретить любого противника. Резко подскочил.
Боксерская стойка вернулась сама собой, тело помнило. Ноги чуть согнуты, руки подняты. Незнакомец стоял неподвижно. Свет ламп выхватывал из-под капюшона только скулу и угольный отблеск темных очков. И вдруг что-то изменилось: угол капюшона сдвинулся, и Шульгин увидел, что под тёмными очками скрывается черная повязка.
Один глаз.
Холод прошёл по спине. Он понял.
— Твою мать… — выдохнул Коля. — Дирижёр.
А в голове звенело только одно: «Где же ты, Макс?..»
Шульгин быстро оглянулся в поисках хоть чего-то, чем можно было обороняться. Понимал — с голыми руками против этого урода не выстоишь. До ближайшего кия шагов десять, бильярдные шары давно раскатились по полу и валялись где-то в стороне, вне досягаемости. Дирижёр стоял напротив и не двигался, словно высеченный из камня идол. Только едва заметный поворот корпуса выдавал готовность к броску, хотя внешне он выглядел расслабленным, как будто ему всё это наскучило.
Надо рисковать, решил Коля. Сделал резкий выпад вперёд, выбросил двоечку — прямой левой, за ним правый, короткий и быстрый. Он бил точно в челюсть, помнил ещё со времён занятий боксом: именно в подбородок по статистике приходится большинство нокаутов. Ноги тоже вовсю участвуют — вес переносится на переднюю, корпус слегка проворачивается, плечо закрыло подбородок. Всё по правилам. Только вот правила с Дирижером не работают, и кулак проваливается в пустоту.
Савченко легко ушёл, прочитал движение соперника в зачатке. Другой на месте Шульгина наверняка потерял бы равновесие, вложившись в удар, но Коля сумел удержаться — техника и привычка не давали рухнуть. Он резко развернул корпус и вмазал правой, влив силу всего тела, как учили, от носка сзади стоящей ноги, с разворотом бедра. Но и этот удар прошёл мимо.
Дирижёр скользил в сторону, уходил от атак играючи, но сам не бил. Лишь наблюдал из-за черных стекол, как охотник, дразнящий загнанного зверя.
— Играешь со мной, сука⁈ — прорычал Коля, не понимая, почему тот выжидает. Почему не бьет.
И только в следующий миг понял. Из-под складок плаща блеснуло стекло. В руке Дирижёра оказался шприц. Не пластиковый, а стеклянный, старого образца, с металлическими вставками.
— Твою мать… — мелькнуло у Шульгина, и в этот-то момент его противник сделал стремительный бросок, точно коршун на добычу.
Жёстко ухватив за плечо, он другой рукой воткнул иглу прямо в шею. Поршень вошёл в корпус до конца. По венам разлилось жгучее пламя, словно кипяток. Коля заорал, вложив последние силы в отчаянный боковой.
Его костяшки впечатались в висок противника — хрясь! — с такой силой, что обычный человек свалился бы замертво.
Но Дирижёр от пропущенного удара лишь качнулся, мотнул головой, и всё. Он будто нарочно его пропустил, чтобы ничто не мешало сделать эту молниеносную инъекцию. А у Коли руки обмякли, силы ушли, кулаки соскользнули вниз. Мир поплыл.
Последней мыслью было: «Что ты мне, тварь, вколол? Макс, надеюсь, ты его достанешь…»
Шульгин рухнул мешком на пол.
Дирижёр же шагнул к здоровяку, что скрючился у дивана в луже собственной крови, с проломленной грудиной. Невозмутимо снял с его пояса ключи с брелоком от машины. Потом вернулся, одним движением поднял Колю, закинул себе на плечо, словно мешок. Девицы забились в угол и, затаив дыхание, следили за страшным незнакомцем глазами, полными ужаса. Последний их спутник исчез из видимости — видимо, прятался под столом.
С телом на плече Дирижёр, не торопясь, вышел из бильярдной. На улице его встретил ночной воздух, прохладный и свежий, в котором не было ни следа крови, ни запаха чужого страха, что остался там, за дверью.
Савченко коротко пикнул брелоком — в темноте моргнули фары и послышался отклик сигнализации. Китайский кроссовер, сверкающий и новый, выделялся среди старых машин на полупустой парковке перед клубом.
Савченко спокойно подошёл к нему, распахнул багажник и закинул туда бесчувственное тело Шульгина. Дверца задка захлопнулась гулко, как крышка гроба.
— Эй! Стой! Стой! — раздался за спиной дрожащий голос.
Савченко обернулся. С крыльца бильярдной, сбегая по ступенькам, спешил Ашот. В руках у бармена был старый помповый дробовик, тот самый, что десятилетиями хранился в сейфе под стойкой, словно талисман из бурных девяностых. Теперь ствол смотрел прямо в грудь человека в плаще.
Ашот остановился шагах в пяти, ближе подойти не решался. Руки его тряслись, колени подгибались, но мушка была наведена точно в цель. Мысли крутились и путались: как же этот человек, этот монстр, только что голыми руками расправился с крепкими, молодыми мужиками, будто с куклами?
Ашот повидал многое — и драки, и гоп-стопы, и даже вооружённые налёты. Когда-то и сам занимался в секции борьбы, не слабак был, в молодости за себя постоять мог.
Но такого он не встречал никогда: ни в спортзале, ни в подворотнях.
Он будто попал в кино. В реальность, где границы между человеком и машиной размылись. Даже показалось на миг — снимет незнакомец очки, и засветится под ними красный глаз. Но нет… это был живой человек. Лицо под капюшоном — сухое, жилистое, мимика скупая, жилы на руках вздулись от напряжения. И эта ухмылка — еле заметная, но леденящая. Она без единого слова говорила больше, чем любая угроза.
— Стой! Я стреляю… Стой, пожалуйста… — срывающимся голосом повторял Ашот, пятясь. Дирижер шел на него, но палец хозяина клуба так и не нажимал на спуск.
Может быть, именно это и спасло ему жизнь. Ведь в патроннике был самодельный заряд солью. Когда-то это помогало усмирять пьяных дебоширов — хватало пары хлопков в потолок, и самые буйные оседали. Один раз, ещё в девяностые, он даже отогнал так грабителей. Но против этого — никакая соль не поможет. Разве что в глаза попасть, а если у него под очками действительно красные, нечеловеческие глаза, то и это бесполезно. Так размышлял бармен.
Дирижёр шёл прямо на него, совершенно спокойно, как будто знал исход заранее. Ашот не выстрелил. Незнакомец одним коротким движением выхватил у него дробовик, согнул железо, будто детскую игрушку, и отшвырнул в сторону. Затем развернулся и молча сел за руль, завёл двигатель. Кроссовер резко тронулся и, не включая фар, растворился в темноте улицы.
— Коля-джан… — прошептал Ашот, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. — Прости, Коля-джан… я не смог…
Ашот не мог знать, что даже если бы он выстрелил, Шульгина это бы не спасло. Савченко только прикончил бы его самого, без колебаний. Но цель у Дирижера была сегодня иной. Убивать случайных людей — не входило в задачу. Савченко действовал расчётливо: его интересовал «материал» для профессора Ландера.
А где искать левшу проще всего, как не в бильярдной? Стоит лишь присмотреться — тот, кто держит кий левой, сразу выделяется. Сегодняшний вечер оказался для Савченко удачным: здоровый, крепкий парень уверенно бил по шарам одной левой. Такой экземпляр был находкой. И теперь он вёз его в лабораторию профессора.
Ландер будет доволен. И даст дозу…
Такси мягко притормозило у кирпичного здания с вычурными арочными окнами, над входом горела пафосная и немного устаревшая неоновая вывеска: «Корона Империи». Вечерний Новознаменск жил своей размеренной жизнью, но я чувствовал, что-то не так, лишь только увидел бильярдный клуб.
Коля звал отметить своё «освобождение» из больнички, и у меня внутри было какое-то странное волнение. Мы давно не виделись, а новостей накопилось — хоть отбавляй. И, признаться, я скучал по этому мажорчику, по его самоуверенным ухмылкам и наигранной браваде.
Хотя в последнее время он был вовсе не таким, как раньше. Сильно изменился. И мне было приятно осознавать, что эти метаморфозы происходили с моей подачи, при моём непосредственном участии. Я не переворачивал мир, не рушил империй, но видел, как меняются люди рядом. Пусть это капля в море, но и она чего-то стоила. Может, в этом и заключался смысл моего перерождения: менять не всё, но ближайшее окружение. И вот так я избавил этот город от Валета и теперь вёл охоту на некоего Инженера.
С такими мыслями я расплатился с водителем, открыл дверцу и уже хотел подняться по ступенькам клуба, как вдруг уловил неладное. Из дверей «Короны» выскочили три девицы. Перепуганные, с размазанной косметикой, что-то визжат. Две метались у машины, безуспешно пытаясь её завести. Третья, не выдержав, со слезами помчалась прямо во дворы. Завидев моё такси, оставшиеся кинулись ко мне, замахали руками. Не успел я как следует выйти, как они ввалились внутрь салона, тянули водителя за рукав, между истеричными всхлипами умоляли их увезти.
Странно. Холодком повеяло внутри. Я бросился в сторону клуба.
Сбежал по ступенькам, распахнул тяжёлую дверь — и сразу в нос ударил запах крови. Для обычного человека кровь ничем особо не пахнет, но я почувствовал. И увидел…
В зале царил полумрак. Под жёлтым светом латунных ламп лежали тела. Один был пронзён кованой каминной решёткой, и вокруг него расползалась чёрная лужа. У второго голова была вывернута под немыслимым углом — словно свернули куриную шею. Третий распростёрся на спине, рубашка на груди пропиталась бурым.
И на этом фоне гремел панк-рок — из колонок доносился хриплый голос.
'Трупы оживали, землю разрывали,
Всюду выползали, дико бушевали.'
Рев электрогитары с мрачным торжеством ложился на картину смерти. Я выхватил из-под куртки пистолет, щёлкнул предохранителем и стал искать живых.
— Шульгин! — позвал я. — Твою дивизию, почему здесь так темно? Эй! А ну, не двигаться!
Я заметил шевеление.
— Не стреляйте! — послышалось из угла.
В углу, за декоративной портьерой, в темноте, стоял какой-то стул. Оттуда, дрожа, поднялся чёрный, лысоватый мужчина кавказской наружности и в фартуке. Бармен. Он судорожно вытер ладонью пот со лба, глаза с надеждой смотрели на меня.
— Я… я хозяин заведения, — пробормотал он. — Пожалуйста, вызовите полицию! Я уже звонил… они смеялись, думали, что я пьяный. Сказали — проверят, дежурного участкового пришлют. Когда он ещё освободится. Ради бога, позвоните ещё раз!
Я опустил пистолет, глядя на него.
— Я и есть полиция, — сказал я глухо. — Теперь говори, что здесь произошло.
Глубокая ночь, но ни грамма сонливости ни у кого не было. Мы с Коброй сидели в кабинете Мордюкова, а на экране монитора снова и снова прокручивалась одна и та же запись из бильярдного клуба «Корона Империи».
Зал, полумрак, лампы над зелёным сукном, и вдруг появляется он — высокий, в чёрном плаще, словно сама смерть решила зайти на огонёк. Голыми руками троих укладывает за секунды. Хруст костей, тела валятся, один еще корчится на последнем издыхании. И Коля… Коля бросается на него, не задумываясь, но — тычок в шею, короткий, едва заметный, и он плывёт.
— Он ему что-то вколол, — дрожащим от волнения голосом пробормотала Оксана, почти прижимаясь к экрану лбом в попытке разглядеть все детали. — Смотрите, Семён Алексеевич, отмотайте назад. Вот же, видите? Здесь что-то мелькает, похоже на шприц.
Я тоже щурился, вглядывался, но картинка рябила от помех, запись некачественная, толку было мало.
— Ничего там не видно, — проворчал Мордюков, щёлкая мышкой.
— Да есть, есть, — упрямо настаивала Кобра. — Он его взял живым. Коля не мог умереть. Он нужен им. Вы же помните? Как тогда Мехельсон заманивал в пивной, подсыпал что-то, выбирал левшей. Здесь всё то же самое. Дирижёр ошибся, подумал, что Шульгин — левша, вот и забрал его.
— Дирижёр, значит, — пробурчал шеф, подняв брови. — Ну а где доказательства? Криминалисты что говорят?
— Ничего, — ответил я. — Ни пальчиков, ни следов.
— Но по видео видно, как он открывает двери, вот — держит ручку. С ручек-то сняли? — Мордюков задумчиво почесал затылок.
— Да там каша, — покачала головой Оксана. — Следов море, посетители, бармен, кто угодно. Такие вещи, как следы рук, жаль, не работают, как в кино.
— Ладно, черт с ними, с отпечатками, — махнул рукой Мордюков. — Мы и так знаем, кто это. Вопрос другой: зачем ему левши?
— Всё ведёт к Инженеру, — сказал я. — Это от него ниточка. И все эти исчезновения — его работа.
— Мы же до сих пор Столярова не нашли, — напомнила Кобра.
— При чем тут Столяров? Он же просто пропавший без вести, — нахмурился шеф.
— Семён Алексеевич, вы же и сами понимаете, если и найдём инкассатора, то уже не живым. И ему подмешал в пиво что-то Мехельсон. Все сходится. Все связано.
Голос был какой-то не мой — одновременно глухой и железный. Так что даже начальственная Морда промолчала.
— Ну да… — кивнул шеф, потер лысину.
На видео Дирижёр легко подхватывает Колю одной рукой, будто ребёнка, закидывает его на плечо и уходит. Дальше запись обрывается — снаружи камер не оказалось.
— Почему, блин, снаружи камер нет? — хлопнул по столу Мордюков. — На крыльце камеры всегда должны быть, «Безопасный город» же, мать его.
— Там рухлядь старая, сами видели, — вздохнул я, стискивая зубы от злости.
— Ну и что нам это даёт? — буркнул шеф. — У нас свидетель есть. Хозяин бара, Ашот. Говорит, тот, кто всё это устроил, сел в машину одного из убитых и уехал.
— Мы ищем машину, — процедила Кобра. — Ориентировки по всему городу. Подняли весь уголовный розыск.
— Мало! — рявкнул Мордюков. — Отзывать отпускников, с больничных всех! Пусть хоть на костылях, но в строю.
— У нас отдел небольшой, — проговорила Оксана. — Тут и УВД подключать надо, и соседние районы.
— Уже, — поморщился шеф. — Виданное ли дело: тройное убийство и похищение сотрудника полиции. До такого даже в девяностых не доходило. Хотя… — он замолчал, нахмурился, будто вспоминая. — Нет, было. Моего наставника тогда расстреляли.
Мы сделали вид, что не услышали — шефа в такие минуты лучше было не трогать.
И тут в дверь кабинета раздался такой стук, что все вздрогнули. Казалось, она сейчас с петель слетит. Мордюков даже не успел сказать своё привычное «войдите». Он просто опешил, замер с приоткрытым ртом.
Дверь кабинета распахнулась так резко, что ударилась о стену. Влетел генерал Шульгин. На нём были домашние трико, футболка, поверх — куртка нараспашку. Лицо красное, глаза налиты кровью.
— Где мой сын⁈ — выкрикнул он с порога. — Что, чёрт возьми, произошло с моим сыном⁈
— Николай Александрович, прошу вас успокойтесь, — будто это могло успокоить генерала, поднял ладони Мордюков. — Коля для нас не просто коллега, он наш боевой товарищ. Мы сделаем всё возможное, чтобы…
— Так делайте! — рявкнул генерал, сотрясая кабинет. — Это что за чертовщина происходит? Сотрудника полиции похищают!
— Объявлен сбор всего личного состава, — поспешил доложить Мордюков, тут же вытирая потный лоб платком. — Выезды из города перекрыты. Подняты все силы, работают все отделы города и УВД.
— Это я всё знаю! — перекрыл его голосом генерал. — Только где мой сын⁈
Он рухнул на стул, тяжело выдохнул и тоже вытер рукавом куртки пот со лба. В этом жесте они вдруг стали совсем одинаковыми с Мордюковым. Голос генерала, когда он заговорил снова, дрогнул, стал почти беспомощным:
— Прошу вас… найдите Колю. Он у меня единственный ребёнок. Он всё, что у меня есть… Чёрт, зачем я вообще его отправил в органы? Он ведь не хотел.
— Мы найдём, — твёрдо сказал я, встретившись с ним взглядом. — Я вам обещаю, Николай Александрович.
Мордюков молча достал из шкафчика бутылку, плеснул в стакан — лихо, почти до краёв. Протянул генералу. Тот залпом выпил. Даже не поморщился, будто это был квас, а не сорокаградусный коньяк. Стукнул стаканом о стол.
— Я подниму все свои связи, — сказал он глухо, но твёрдо. — Заплачу любые деньги. Кому угодно. Но эту тварь… что его похитила… я задушу его собственными руками. Я сделаю всё…
Он повторял это почти механически, как заезженная пластинка, но в каждом слове чувствовалась отчаянная решимость.
— У вас есть подозреваемые? — наконец, поднял он глаза на Мордюкова.
— Да, — кивнул тот, морщась. — Некий Артур Богданович Савченко. По кличке Дирижёр. В федеральном розыске. Убийца. Сбежал из психиатрической спецлечебницы.
— Псих… — выдавил Шульгин, стиснув зубы. — Что ему надо от моего Коленьки?
— Тут в двух словах не объяснишь, — поджал губы Мордюков. — У нас есть версия.
— Какая версия⁈ — генерал даже привстал со стула.
— Очнулся, — донёсся голос, будто издалека.
Коля с трудом открыл глаза и увидел низкий потолок с облупившейся известкой. Комната походила на камеру — бетонные стены, железная кровать, на которой он и лежал, не понимая, как сюда попал. Напротив, на простом табурете, устроился седоватый старикан в белом халате. В руках у него — допотопный диктофон, блокнот и ручка.
— Сейчас мы проведём небольшие тесты, — невозмутимо произнёс тот. — Потом можете снова отдыхать.
— Ты еще кто такой? — выдавил Шульгин.
— Называйте меня профессором. Я тот, кто может либо открыть вам новые возможности, либо, наоборот, отнять остаток вашего бытия.
— Чего?.. — прохрипел Коля и попытался встать. — Это что за казематы, грёбаный компот?
Он с трудом встал с кровати, шагнул вперёд, но тут же дёрнулся — нога звякнула цепью. Прицеплен за лодыжку. Опустил взгляд вниз и выругался:
— Сука! Это что такое⁈ Я что, на цепи⁈
— Это меры предосторожности, — ровным голосом сказал профессор, даже не моргнув.
— Ты! Ты знаешь, что бывает за похищение людей? Тем более сотрудника полиции! — выкрикнул Коля, потянувшись к нему.
— Скажем так, мои научные изыскания идут на данном этапе развития общества вразрез с законом и этикой. Но я не вижу в этом ничего критичного, — пожал плечами тот.
— Ты чокнутый урод! — Коля попытался рвануться вперёд, но цепь снова натянулась. — На хрена ты меня здесь держишь⁈
Он судорожно вспоминал последние минуты: тёмный плащ, холодный укол в шею, обжигающая волна по телу… Дирижёр. Тот точно что-то вколол. Коля машинально схватился за шею, нащупал там вздутый болезненный бугорок. Горело и саднило. Жажда мучила до рези в горле.
— Дай воды, — прохрипел он.
— Сначала тесты, потом вода, — спокойно возразил профессор.
— Пошёл ты, тварь! Воду, быстро!
Коля рванулся, пытаясь зацепить его руками, но профессор легко отклонился и вынул из кармана маленький пульт. Щёлк. Удар током. Тело Коли пронзила дикая боль, мышцы скрутило судорогой. Он рухнул на пол, корчась и сжимая зубы.
— А-а-а! Сука! Хватит! — прохрипел он.
— Так-то лучше, — произнёс профессор, наблюдая за ним холодным взором. — Советую, молодой человек, быть со мной учтивым. Теперь у нас с вами исключительно деловые отношения во имя науки.
— Да насрать мне на твою науку! — задыхаясь, выдавил Коля. — Если я вырвусь, я тебя убью! Клянусь…
Щёлк. Новая вспышка боли. Его снова скрутило, дыхание перехватило.
— Я ещё раз настойчиво прошу вас соблюдать приличия, — сказал профессор. — Я единственный, с кем вы будете разговаривать в последующие дни или даже месяцы.
Палец оторвался от кнопки, и Коля с трудом встал, отступил и плюхнулся на кровать, оперся спиной о холодную стену.
— Чего ты хочешь? Выкуп? У моего отца есть деньги. Много. Свяжись с ним. Если нужны деньги — он не поскупится.
— Вы не поняли, — усмехнулся профессор. — Деньги меня не интересуют, Николай Николаевич.
Коля вскинул голову.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут?
Профессор ухмыльнулся и достал из кармана маленькую красную книжицу с золотым тиснением. МВД России.
— Полагаю, это ваш документ?
Коля узнал своё удостоверение. Сердце ухнуло вниз.
— Мой… — пробормотал он.
— Отлично. Давайте приступим к тестам.
Он вытащил блокнот, пролистал страницы.
— Начнём с простого. Напишите текст, который я вам зачитаю, сначала левой, потом правой рукой. А затем попробуем нарисовать простые геометрические фигуры.
Коля молчал, стиснув зубы, но выполнял задания. Профессор отмечал что-то в блокноте, изредка кивая.
— Интересно, — протянул он, глядя поверх очков. — Вы и правша, и левша. Амбидекстр.
Коля сжал кулаки, глядя на него с ненавистью.
— И что, тебе легче стало?
— Мне — да, — спокойно ответил профессор. — А вот вам, молодой человек… от этого только тяжелее. Впрочем, это как посмотреть.
Частный самолёт Bombardier Challenger 350 мягко коснулся полосы и вырулил к перрону, выделенному для VIP-рейсов. Утро стояло тихое, лишь огни сигнальных ламп мерцали в лёгком тумане. Машина замерла, и из открывшихся дверей плавно опустился встроенный трап.
Первыми появились четверо охранников — высокие, плечистые, в одинаковых тёмных куртках и темных брюках.
Следом показался их хозяин. Невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые делали его похожим на подростка. Но на макушке поблёскивала лысина, тщетно прикрытая зализанными назад волосами. Он был в дорогом костюме серого цвета, поверх лёгкий плащ — сентябрь всё-таки, вечер уже прохладный.
Мужчина быстро сошёл по трапу, не оглядываясь. Внизу его ждали два чёрных внедорожника. В первый автомобиль сели охранники, а их шеф скользнул во второй. Двери захлопнулись, моторы загудели, и колонна из двух машин плавно тронулась в сторону выезда с поля.
Профессор Ландер сидел в своём кабинете и, по привычке сутулясь, слушал пациентку — женщину лет сорока пяти, которая уже в третий раз монотонно рассказывала про бессонницу и навязчивый страх остаться без работы. Она теребила пуговицу на кофте, то и дело поправляла очки и в каждом слове искала оправдание собственным страхам.
Ландер тяжело вздохнул. Ему начинала надоедать рабочая рутина психотерапевта. Перед этой в очках, час назад, был молодой парень — программист, худой и нервный, с жалобами на боязнь толпы. До этого приходила громкоголосая женщина в дорогом костюме, владелица магазина, шумная и напористая, но внутри у неё всё дрожало — тревожность, зависимость от успокоительных, истерика на ровном месте.
Одни и те же глупости, из раза в раз повторяющиеся ошибки.
Ландер слушал, кивал, вставлял в паузы привычные формулы поддержки, но мысли его были далеко. Эти разговоры про «плохой сон», «усталость», «депрессию» были тем, что держало его на плаву официально. Внешняя оболочка, прикрытие. Да, он был психотерапевтом — уважаемым, известным в городе, к нему шли люди с деньгами. Но самая важная работа профессора Ландера и его настоящая страсть лежала в другой плоскости. Там, где пациенты не всегда выходили из кабинета живыми, а некоторые препараты требовали больших сумм, чем его официальный годовой доход.
Тревожная женщина как раз рассказывала про то, как ей кажется, что порой «стены давят», когда в тишине кабинета прозвенел телефон. Мобильный. Но с кнопками вместо сенсора и монофонической пищалкой. Звук — будто из прошлых лет. Клиентка удивилась.
Ландер вздрогнул.
Этот звонок не должен был прозвучать днём. Никогда. Звонок означал только одно: будет разговор с тем, кто называл себя его работодателем. Человеком, который щедро оплачивал его исследования и доставал особые препараты, что в обычных аптеках не купить. Всё было завязано на этом звонке. И если он звонил днём — это всегда означало беду. Сюрприз, который не хотелось получать.
Ландер извинился перед клиенткой, показал жестом, что это срочный звонок и придётся ответить. Взял трубку, поднёс к уху, и сердце забилось сильнее.
— Алло, — произнёс он негромко.
— Добрый день, профессор. — раздался голос в трубке. Те самые искажённые модуляцией, металлические, холодные звуки, будто из-под земли. — Срочный разговор… Немедленно выгоните посетительницу, и поговорим наедине.
— Как вы узнали, что у меня… — начал было Ландер, но голос его перебил:
— Это неважно. Выполняйте.
Профессор весь подобрался. Вечно этот Инженер диктует, что делать. Контролирует каждый шаг, будто Ландер — мальчишка-аспирант, а не учёный с именем и докторскими регалиями.
«Не для того я всю жизнь провёл в лабораториях, чтобы к старости пресмыкаться перед ним — бог знает даже кем! — и выполнять каждую его прихоть» — сжав зубы, думал он.
И всё же выхода не было. Чёрт возьми, если бы удалось достать вещество без участия этого кукловода, он давно бы попросился на какую-нибудь кафедру при европейском университете, прикрылся бы грантом и занимался бы исследованиями в тишине, подальше от этой неблагодарной страны. Но нет… пока он был вынужден подчиняться. И оставаться в России.
— Прошу меня извинить, — проговорил профессор, прикрывая ладонью микрофон и обращаясь к клиентке. — На сегодня сеанс закончен.
— Но, доктор, мы же только начали! — возмутилась женщина. — Я же заплатила!
— Я верну вам деньги. Оставьте реквизиты у секретаря, и всё. До следующего раза.
Клиентка всплеснула руками, её лицо налилось краской:
— Безобразие! Я больше к вам не приду. Я напишу на вас жалобу, я оставлю отзыв!
— Пошла вон, дура! — вдруг зло выкрикнул профессор и тут же досадливо выдохнул — нервишки в последнее время ни к черту.
Женщина опешила, а потом, схватив старомодную жесткую сумочку, пробкой вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что дрогнуло оконное стекло в прочных металлических рамах.
Профессор поднялся, подошёл к двери, проверил, чтобы плотно закрылась, и щёлкнул замком. Вернулся к столу, схватил трубку обеими руками.
— Я здесь, — сказал он. — Слушаю вас. Что случилось?
— А почему вы думаете, что что-то случилось? — холодно ответил Инженер.
— Ну как же… Говорите, что срочно. А обычно звоните вечером, — осторожно проговорил Ландер.
— Проницательный человек, — хмыкнул металлический голос. — Это хорошо. А теперь к делу… Мой самолёт сегодня под утро приземлился. Я еду из аэропорта в Новознаменск.
— Что? Вы здесь?.. — профессор не верил своим ушам.
— А что вас так удивляет? — холодно усмехнулся голос.
— Вот так… Без предупреждения…
— Без предупреждения, — без особого выражения повторил тот.
— Сюрприз? — пробормотал профессор, не зная, что и сказать. — Ну… ладно… Наконец я увижу вас лично.
— Не думаю, что вы слишком горите желанием… увидеть меня, — проговорил голос, и Ландер почувствовал, как холодный пот выступает на висках. — Но всё же мы встретимся. Я отправлю вам сейчас точку геолокации. На вашу рабочую почту. Там мои люди подготовили импровизированный полигон. Вы должны туда прибыть — со своими, так скажем, подопытными.
— Полигон?.. — нахмурился профессор.
— Да. Мы испытаем ваших подопечных. Проверим, на что они способны.
— Но… постойте. Это надо было запланировать! Они не готовы. Я не довёл курс, нужно было провести дополнительную работу! И…
— Хватит! — оборвал его металлический голос. — У меня есть сомнения в вашей благонадёжности. Я не уверен в вас. Я хочу лично убедиться, что все идет по плану, и увидеть всё своими глазами.
— Но подготовка… мне нужен хотя бы час, чтобы… сеанс гипноза, настрой…
— Час, — повторил голос, теперь громче, без интонаций. — Вам хватит. Вы обещали сделать из них идеальных, послушных бойцов. А бойцам, чтобы собраться, нужна минута. А вовсе не час. Не разочаровывайте меня, профессор. Иначе… Иначе нам будет не по пути.
— Но… — профессор задохнулся, слова застряли в горле. — Вы хотите… вы хотите меня отстранить?..
— Всё зависит от результата. По итогам испытаний и будет принято некое решение о целесообразности ваших дальнейших исследований.
— Вы не можете!..
— Выполняйте, — металлический тембр отсёк все возражения доктора, как лезвие.
Связь оборвалась. Кабинет снова погрузился в тишину, но Ландер слышал только собственное сердце — тяжёлые удары отдавались в висках.
— Господи… — пробормотал он. — Как же мне это всё надоело… Всё, что мешает моим исследованиям…
Где-то под Новознаменском. Лесной массив.
Старенький фургон Ландера медленно пробирался по размытой колее. Колёса временами пробуксовывали в грязи, шины с шумом выталкивали воду из луж.
По лобовому стеклу зудел дождик — мелкий, колючий и упорный. Небо заволокло серыми тучами, и от этого всё вокруг казалось ещё более тусклым: листья кое-где уже пожухли, трава утратила прежнюю летнюю яркость, и пахло сыростью и надвигающейся осенью.
Фургон выкатился на широкую лесную поляну, и тут Ландер притормозил. На открытом месте, словно звери в засаде, стояли два чёрных внедорожника. Сверкающий лак кузовов, тонированные стёкла, хищные раскосые фары — всё это словно бы в упор и со снисхождением смотрело на его дряхлую колымагу.
Профессор вздохнул. Он, несмотря на всегдашнюю привычку к удобству, любил свой микроавтобус-фургон. Машина была старая, привезённая ещё из ГДР, в те годы, когда он сам был молодым, полным надежд и честолюбия советским учёным. Тогда этот фургон казался ему пропуском в свободную жизнь — пусть и скромную, но честную и приятную. С тех пор многое изменилось. Он не гнался за модой, не менял машину каждые три года, как коллеги. Сросся с этим фургоном, привык. И, как ни странно, он пригодился для его нынешней деятельности.
Ведь фургон был весьма вместительный. И в последнее время доктор наук перевозил там не оборудование, не реагенты, не архивы и бумаги с исследованиями, а то, что сам профессор в мыслях стал называть «товаром». Живой товар. Он и сам морщился от этого определения, но ничего поделать не мог. Инженер платил именно за то, чтобы этот «товар» проходил обработку и превращался в нечто иное, соответствующее его особым, эксклюзивным требованиям.
Фургон остановился. На поляне уже ждали четверо. Чужие силуэты замерли возле внедорожников, руки в карманах, позы расслабленные, но взгляд чувствовался даже на расстоянии — внимательный, холодный. Ландер заметил: водителей в машинах нет.
Профессор выключил зажигание. Дождевые капли мерно стучали по крыше, и от этого казалось, будто сердце фургона глухо и тревожно билось вместе с его собственным. Дверь одного из внедорожников распахнулась.
Навстречу Ландеру вышел человек.
— Это он, — тихо сказал сам себе профессор и опустил глаза, будто всё еще надеялся избежать встречи.
— Карл Рудольфович, — с некой вопросительной интонацией произнёс незнакомец, как будто в этом были сомнения. Теперь голос у него был совсем не металлический, а какой-то дребезжащий, неприятно высокий, будто с фальшивой нотой, которая цепляет слух.
Не брутальный, не грозный, но всё же именно эта интонация пробирала холодком.
«Неприятный голос, неприятный человек» — подумал Ландер.
— Добрый вечер, — натянуто улыбнулся профессор. — Удивлён вашим приездом.
Они пожали друг другу руки.
— Честно говоря, — добавил Ландер, разглядывая человека на полголовы ниже него самого. — я представлял вас совсем другим.
— Вот как? И каким же?
— Неважно… — отмахнулся профессор. — И что за испытания вы приготовили моим подопечным?
— Не волнуйтесь, — Инженер кивнул в сторону охранников. — Это мои люди. Опытные бойцы. Посмотрим, как ваши подопечные проявят себя в спарринге с ними.
Ландер только пожал плечами, не нашёлся, что возразить. Всё это ему очень не нравилось, но высказывать это в очередной раз не имело смысла.
— А потом проверим их на послушание, — продолжил Инженер. — Насколько точно выполняют команды.
— Ради этого вы приехали лично? Я мог бы всё снять на видео и переслать вам.
— Я верю только своим глазам, — резко отрезал Инженер.
При этом его подростковая фигурка дернулась, будто кто-то её ударил, хотя на самом деле импульс, конечно, шёл изнутри.
Профессор поджал губы и пробормотал:
— Ну что ж… хорошо.
Он подошёл к фургону, потянул дверь — та с характерным скрежетом отъехала в сторону. Изнутри медленно выбрался Дирижёр. Черная повязка на глазу, лицо без единой эмоции, будто камень. Камуфляжный костюм — новый, ещё пахнущий складом, на ногах новые же берцы. Он возвышался над всеми, минимум на голову, и при этом не выглядел таким уж громилой: сухой, жилистый, с упругими движениями. Бойцы Инженера, некоторые весом далеко за сотню килограммов, казались рядом с ним неповоротливыми тушами.
— И это всё? — прищурился инженер. — Всего лишь один экземпляр?
— Есть ещё один, — пробормотал Ландер. — Но тот сыроват. Только начал с ним работать.
— Что ж. Давайте и его посмотрим.
Профессор махнул Дирижёру. Тот молча распахнул задние дверцы фургона и выволок наружу связанного Шульгина. Коля, с замотанным ртом и руками, зло зыркал по сторонам, в глазах — смесь страха и ярости.
— А почему он связан? — удивился Инженер.
— Я же говорю — сырой материал… Скорее всего, толку от него не будет. Но удивительное дело — он выдержал лошадиную дозу препарата. Я вколол удвоенную, был уверен, что закончится летальным исходом, но он…
— Зачем? — оборвал вопросом Инженер.
— Я думал, он непригоден для экспериментов. Он не левша, он амбидекстр. А мне нужны доминанты с правым полушарием… Я же вам объяснял.
— Мне не интересны ваши научные подробности, профессор. Важно одно — результат. Он сможет сейчас что-нибудь показать?
— Не знаю… Я успел провести с ним всего пару сеансов. Но насчёт послушания… он не воспринимает гипноз. Не слушается. А в остальном…
— Я всё понял, Карл Рудольфович, — резко перебил Инженер. — Вы зациклились на своём «суперчеловеке», — он кивнул на Дирижёра. — Но поймите, нам нужны не единицы. Нам нужна армия. И пока вы не наладите алгоритм работы с препаратом и методику гипноза так, чтобы их можно было пустить в серию, ваши опыты с одним человеком будут считаться провалом. Вы это понимаете?
— Ну так увольте меня, — сорвалось у профессора.
Он сам испугался этих слов, будто только что подписал себе приговор.
Инженер задержал на нём взгляд и сказал негромко, с той самой интонацией, от которой мороз пробегал по коже:
— Уволить я всегда вас успею. Только знайте, увольнение в нашем понимании — это вовсе не расчёт в бухгалтерии.
Шульгин озирался по сторонам, стоя на лесной поляне.
Вот бы вырваться, мелькнуло у него в голове. Какой-то мелкий хмырь с мерзкой физиономией, зато в дорогом костюме, командует тут всеми, будто сам Наполеон. И только когда Ландер несколько раз назвал его Инженером, до Коли дошло: «Ну ни хрена себе! Так вот ты какой, сука, северный олень».
Не так он себе представлял этого человека, совсем не так. Инженер — глыба, мощь, вот как думалось. На деле же мужичок оказался плюгавенький, щуплый, щелбаном перешибить можно. Эх, руки бы освободить… Я б его…
И вдруг Коля поймал себя на мысли — он не боится смерти. Холодок, конечно, прошёл по спине, пальцы дрожали, но ужаса не было. А ведь был уверен — сюда его привезли убивать. Для чего ещё нужны такие «подопытные»? Лес, глухая поляна, вокруг мордовороты. Картина ясная.
И этот Дирижёр. Вот действительно страшный тип. Страшнее всех, кто здесь собрался, вместе взятых. Спокоен, движется неторопливо, будто всё давно решено. И Коля вспомнил, что он сделал тогда, в бильярдном клубе, с посетителями. Несколько гладких хладнокровных движений — и три трупа почти разом.
— Развяжи его, — скомандовал профессор.
Дирижёр подошёл, достал складной нож. Коля напрягся, мышцы свело, но убийца ничего не сделал, всего лишь перерезал путы на руках.
Самое время бежать. Мысль обожгла, сердце бухнуло. Но взгляд скользнул на мордоворотов — под куртками отчётливо выпирали пистолеты. Нет. Пуля догонит. Нужно ждать. Ждать момента. Не удастся сейчас свалить. Ноги затекли. Еще и потряхивает от той херни, которую ему вколол Ландер.
— Ну-с, молодой человек… — подошёл профессор Ландер с гаденькой улыбкой, от которой хотелось врезать кулаком в морду. — Вот и посмотрим, годитесь вы на что-то или нет. А вы живучий… Я вас поздравляю. Пока поздравляю…
«Вот урод. Вчера бил током, колол какие-то препараты, пытался загнать в голову свои внушения», — вспомнил Коля…
Но он не поддался. Не восприимчив к этому их гипнозу. Ещё в детстве какой-то фокусник пытался загипнотизировать гостей на утреннике. Вызвал добровольцев на сцену, положил руку на плечо, зашептал. Коля тогда изобразил, что уснул, для смеха, а сам еле сдерживал улыбку. Вот и сейчас — ничего не вышло.
«Может, зря?» — промелькнуло в голове. — «Если бы поддался, может, оставили бы живым?»
И тут же запоздалая злость: да пошли они на хер! Твари!
Он нарочито презрительно сплюнул под ноги одному из мордоворотов. Тот был не самый здоровый из охраны, средней комплекции, но жилистые руки, угловатый подбородок и колючие глубоко посаженные глаза сразу выдавали агрессивного типа. Тот шагнул вперёд, выходя против Коли.
— Защищайтесь, молодой человек, — проговорил Ландер сухо, будто отдавал указание на экзамене. — От этого зависит сейчас ваша жизнь.
Охранник шагнул вперёд, демонстративно похрустев шеей, и направился прямо на Колю. Тот ещё раз машинально оглянулся по сторонам, даже подумал рвануть в лес, но вдруг такая злость накатила, что он сам себе удивился.
Вот вы суки…
Почему-то захотелось принять вызов. Он не знал, что это — действие препарата или просто внутренний взрыв, но в одну секунду всё тело обратилось в сплошной инстинкт, боевой рефлекс. Мышцы вспоминали сами, без подсказки, а в мозгу вспыхнули обрывки старых тренировок по боксу.
Коля потер онемевшее от верёвки запястье, разгоняя кровь. Охранник пошёл первым, резко сделал выпад и зарядил кулаком. Коля легко ушёл в сторону, плечо лишь задел поток воздуха. Ответил длинным крюком справа, вложился — мимо.
Секунда — и оба уже отступили друг от друга, будто молча признали: противник не из простых. Разведка боем.
Но Коля играть по правилам не собирался. Сделал обманный мах рукой и тут же всадил носок ботинка в живот.
— Н-на, сука! — прорычал он сквозь зубы.
Охранник согнулся, и сверху ему прилетел удар по затылку. Тот закашлялся, захрипел, рухнул на колени. Коля уже вцепился пальцами ему в лицо, приложил силу, пытаясь выдавить глаза. Сам поразился этой звериной ярости — будто в нём что-то чужое проснулось.
— Вперёд! — скомандовал Инженер.
Двое других бросились на Колю. Он отпустил избитого противника — у того один глаз сразу заплыл — и прошипел, оборачиваясь к новым:
— Двое на одного? Твари…
Он схватил с земли камень, но замахнуться не успел: удар в спину свалил с ног. Это третий, что очухался, влепил ногой так, что у Коли чуть хребет не переломился. Он упал лицом вниз, выставив руки, и приготовленный камень выскользнул. Те же не теряли времени и принялись бить его ногами.
Он свернулся клубком, закрыл голову руками. «Только не в висок, только не в висок» — твердил про себя. Представил, что он сам — камень, скала… не пробить. Но слышал, как хрустят рёбра, как каждый удар ногой прожигает болью. И при этом — ни капли ужаса, только холодный расчёт: в висок не попали? В глаз не попали? Остальное — херня, заживёт.
— Хватит, — наконец, бросил Инженер.
Коля не сразу поверил. Трое отступили, отдышались. Инженер хмыкнул:
— Что я могу сказать… Карл Рудольфович…. ваш подопытный показал посредственные результаты.
— Я же говорил, — торопливо вставил профессор. — Я с ним почти не работал. Это бракованный материал. Я хотел его утилизировать, но он выжил после лошадиной дозы препарата. И я подумал, что всё-таки можно с ним что-то сделать.
— И всё же, профессор, сами посмотрите: трое на одного, а он еле держится. Мне же нужен человек, который справится не только с троими.
Ландер кивнул на Дирижёра:
— Тогда советую испытать следующего.
— Ну, посмотрим, — Инженер чуть прищурился, с интересом разглядывая Савченко.
Все четверо молча окружили Дирижёра, даже первый, с заплывшим глазом, ни слова не сказал. Тот стоял неподвижно, как истукан, дыхание ровное. Ни одна жилка не дрогнула.
— Почему он не нападает? — спросил Инженер.
— Не было команды, — сухо заметил профессор.
— Так командуйте!
— Давай, мой мальчик, — мягко проговорил Ландер. — Покажи, на что способен.
Дирижёр двинулся. На первого — стремительно, как волк на ягнёнка. Схватил, дёрнул — и хрустнуло. Свернул шею, словно курёнку. Тело глухо рухнуло в траву.
Трое других опомнились и кинулись разом. Но Дирижёр раскидал их, как слепых котят. Одного отбросил ударом локтя, второго подмял под себя, третьему сжал горло, так что тот захрипел, глаза полезли из орбит.
— Хватит! Стоп! — выкрикнул Инженер.
— Прекрати! — подтвердил профессор.
Дирижёр отпустил бойца, шагнул в сторону. Те, что ещё могли дышать, с трудом поднялись, кашляя и морщась от боли. Один даже дернулся к кобуре, но Инженер взглядом осадил: отставить оружие. Четвертый так и остался лежать на земле со свернутой шеей.
— Отлично! — захлопал в ладоши Инженер, этак с пафосом, почти театрально. — В рукопашную справляется блестяще. А как насчёт огнестрела?
— Господин, Инженер, — профессор чуть склонил голову, — если мы будем испытывать его с оружием, выживут не все. Это мой лучший проект. Пока не стоит.
— Он наш лучший проект, — поправил инженер холодно. — И, кстати, я тут подумал… вы будете работать в другом месте. Мои люди готовят новую лабораторию. Здесь, под Новознаменском. Не в самом городе, в более спокойном и уединенном месте.
— Нет, нет… зачем это? Меня всё устраивает. Здесь, в Новознаменске, — упрямо возразил Ландер. — Я не буду никуда переезжать.
— Это не обсуждается, — резко оборвал его Инженер.
— Я попрошу вас, господин Инженер, не повышать на меня голос, — вдруг взвился Ландер, даже сам удивился, откуда нашёл в себе эту дерзость. — Мы с вами партнёры. Я не ваш слуга!
Человек в дорогом костюме чуть склонил голову набок, в голосе его и теперь не проскользнуло эмоции:
— Запомните, Карл Рудольфович… Все, кто работают на меня, подчиняются. Без исключений.
Он кивнул на троицу бойцов, стоявших неподалёку, всё ещё тяжело дышавших после стычки с Дирижёром.
— Мои люди останутся с вами. Будут контролировать и охранять вас. А затем организуют ваш переезд в новую лабораторию. Там всё подготовлено. Мы обеспечим вам поставку материала. Раз вы не справляетесь с поиском сами.
— Но ведь вы сами заверяли, что я смогу работать автономно, — хмыкнул Ландер. — А ваши люди… они так и не справились с одним-единственным. С лейтенантом полиции. Яровым.
— Это вопрос времени, — спокойно произнёс Инженер, глядя в сторону. Было заметно, что эта тема ему крайне неприятна.
— Нет! — резко выкрикнул Ландер. — Не нужно его убивать. Я вам уже говорил — это уникальнейший экземпляр. Он нужен для опытов.
Инженер повернул к нему голову. Лицо оставалось каменным, только в глазах мелькнула искра раздражения.
— Это не вам решать, профессор!
— В нём, — сбивчиво возразил доктор, — словно живут две личности. Мегаличности, если угодно. Я не знаю, как это возможно, но с первой же встречи я понял — он двойственный человек. Нет подходящего термина… но я чувствую это. Он непрост. Я уверен, что он нам подойдёт. Я прошу вас — не убивайте его. Другого такого не найти, я уверен.
— Этот мент, Яровой, слишком глубоко копает, — холодно отрезал Инженер. — Он опасен для нашего проекта.
— Я обещаю вам, — торопливо заговорил профессор, — как только он окажется в моей лаборатории, я его… переформатирую, сделаю всё как надо. Он не будет тогда представлять никакой опасности, это я вам гарантирую.
— Нет, — перебил Инженер. — Вы меня не слышите? Мои приказы не обсуждаются. Ясно?
Ландер вздрогнул, глаза налились кровью.
— Кто вы такой, чтобы мне приказывать⁈ — снова взвился он. — Убей их, мой мальчик! Убей!
Он сорвал с лица очки, брызгал слюной, глаза сверкали безумным блеском.
Охранники среагировали мгновенно. Сухие щелчки предохранителей эхом разнеслись по поляне, когда они выхватывали пистолеты. Но в тот же самый миг раздались другие звуки — хруст костей и суставов.
Дирижёр двинулся, как буря. Одного он снёс ударом в грудь — тот даже не вскрикнул, просто рухнул, и сердце уже не билось. Второго схватил за шкирку и метнул, как тряпичную куклу, — тело глухо ударилось о ствол сосны, голова свернулась неестественно в сторону, и боец сполз по коре, оставляя красный след.
Третий почти успел навести оружие на цель, но вот нажать на спуск не успел. Дирижёр чуть согнулся, и пистолет почти ткнулся ему в бок. Щёлкнул сустав охранника — и оружие полетело в траву. Следующее движение было последним: сухой хруст — и шея сложилась, будто тростинка.
Казалось, что в прошлой схватке он только играл, проверял, пробовал. Сейчас же проявилась его сущность — не человека, а машины для убийства.
Маленький человечек в дорогом костюме застыл, осознав, что остался один. Но уже через секунду сорвался с места, метнулся к внедорожнику.
— Не дай ему уйти! Убей его! — сорвался на визг Ландер.
Дирижёр метнулся следом. Человечек заскочил внутрь. Двигатель внедорожника рыкнул, машина дёрнулась, колёса взрыхлили грязь. Но рука монстра пробила боковое стекло, вцепилась в лацкан пиджака. Одним рывком он выдрал Инженера из салона, прямо на ходу, через окно. Автомобиль проехал ещё пару метров и мягко ткнулся носом в сосну.
Человеческое тело глухо ударилось о землю. Хруст костей, сиплый вдох. Дирижёр навалился сверху, прижал горло ботинком к сырой земле. Секунды — и позвонки не выдержали, лопнули с мерзким треском.
Лицо человека в дорогом костюме застыло в неестественной гримасе, глаза вылезли, уставились в серое небо. Улыбка Дирижёра дрогнула, но это была улыбка не человека — зверя, наслаждающегося убийством.
Шульгин отполз в сторону, оставляя на мокрой траве тёмные следы. Каждый вдох отдавался огнём в груди — похоже, ребро точно треснуло, может, и не одно. В боку саднило так, будто туда вогнали раскалённый прут. Нога не слушалась вовсе, вторая дрожала, как ватная. Голова кружилась, в ушах звенело — сотрясение.
«Чёрт, не встану. Даже если встану — не убегу».
Мысль вбивалась молотком — надо сбежать любой ценой. Даже на сломанных ногах бежать. Инженер мёртв, и это даже до конца не укладывалось в голове. Теперь всё зависело от Ландера. Его надо будет найти, этого чокнутого доктора. Он и Яровой — они смогут раскопать всё, дойти до конца. Но сначала надо убежать, уйти, скрыться!
Теперь-то Шульгин видел лицо того, кто за всем стоит. Осталось лишь вычислить, где Ландер прячется, где его логово. Дело техники… только выжить.
Злость душила. Злость на себя. На то, что позволил превратить себя в подопытного. На то, что не вырвался раньше. Он сжал зубы, прикусил губу до крови — и только так удержался от стона.
А рядом, посреди поляны, профессор будто и не замечал полумёртвого Колю. Он стоял среди тел, осматривал их неторопливо, щупал пульс у ещё тёплых, отбрасывал руки мертвецов, как тряпки. На лице — торжество, довольная усмешка.
И вдруг, словно в издёвку, засвистел себе под нос. Лёгкая, весёлая, совсем неуместная мелодия. «Весёлый крестьянин» Роберта Шумана, простая, почти детская пьеса. Немецкая музыка, которую здесь, на этой поляне, среди трупов и крови, он выводил губами, словно в лабораторной тишине.
И вдруг в этой самой тишине, что наступила после побоища, прорезался мерзкий звонок. Монофонический, противный. Звенел мобильник, громоздкий, старый, с тем самым гулким отзвуком пиликанья, с каким звучали аппараты двадцать пять лет назад.
Профессор вздрогнул, его свист оборвался. Лицо, ещё секунду назад торжествующее, застыло. Побелело. Он медленно выпрямился, оглянулся. Звонок раздавался неотвратимо, будто из-под земли.
Он знал этот звук. Такой звонок мог быть только у одного телефона. У того, что был в его кармане. И он знал, кто звонит.
Ландер вытащил телефон из внутреннего кармана. Торжество и самодовольная уверенность, что сияли на лице ещё мгновение назад, будто смыло ледяной водой. Остались лишь страх и растерянность. Дрожащим пальцем он нажал на пластиковую кнопку приёма вызова.
— Алло… — произнёс он с отчаянной надеждой, что это случайный звонок.
Что, может быть, ошиблись номером, звонят из банка, интернет-провайдер, да хоть страховщики с очередной «выгодной программой». Но он прекрасно знал: эта линия защищённая, создана она была лишь для одного человека.
В трубке зазвучал тот самый голос. Металлический, ровный, от которого каждый чёртов раз мурашки по коже.
— Я вами недоволен, профессор. Вы не прошли проверку.
Ландер едва не уронил телефон.
— Я… я не понимаю… как так вышло… простите… но вы же были здесь, вы же сами…
— Думаете, что я настолько глуп, что меня можно так легко обмануть? — в голосе не дрогнуло ни одной ноты. — Теперь слушайте внимательно. От смерти вас отделяет тонкая грань. Вы нужны мне для завершения проекта, но я всё больше склоняюсь к мысли свернуть его, если ещё раз позволите себе подобное. Я сверну проект… И вас тоже.
— Простите, я… — голос профессора задрожал, и он сам сразу почувствовал, как нелепо это прозвучало. — Я не знаю, что на меня нашло. Я… буду делать всё, что вы скажете. Всё!
— Конечно, вы будете делать всё, — ухмыльнулся металлический голос, сделав акцент на слово «всё». — Первым делом приберите за собой. Уберите трупы. Езжайте назад. И ждите моих людей.
— Сколько ждать? — выдохнул Ландер.
— Столько, сколько потребуется. Скоро вас перевезут в новое место.
— В какое? — он попытался выжать хотя бы крупицу информации, за которую можно было бы держаться, как тонущий хватается за соломинку.
— Это пока не ваше дело. Всё здесь, под Новознаменском.
— Но вы же говорили… что, может быть, переведёте меня в Москву… или в другой город, — поспешно вставил профессор, стараясь выведать хоть что-то, и в то же время понять: это действительно новая лаборатория или… всё-таки могила для него.
— Это меры предосторожности, — холодно ответил собеседник.
— Понимаю… понимаю, — торопливо закивал Ландер, хотя кивать было некому. — Но если что-то пойдёт не так, всё ведь повесят на меня? Я окажусь крайним, да? Поэтому здесь, под Новознаменском? Чокнутый профессор — что с него взять.
Он не сдержался и сказал это с надломленным смешком. На самом деле это были чудеса сдержанности, ведь ему хотелось кричать или рыдать.
— Такой вариант я не исключаю, — голос был безжалостен. — Всё зависит от вас, Карл Рудольфович. Ваши последние действия вполне могли привести и к такому варианту развития событий. Вам повезло, что есть некие уважаемые люди, которые очень заинтересованы в моем проекте. И я лично заинтересован. Пока заинтересован. Но повторяю: ещё одна подобная выходка — и я поставлю точку. Не будет никаких свидетелей того, что ваши опыты вообще велись. И вас, профессор, как вы понимаете, тоже не будет.
— Я… я не хотел… я не знаю… — лепетал Ландер, едва дыша.
— Уберите всё и ждите дальнейших указаний, — отчеканил голос.
Связь оборвалась. Экран потух. В лесу вновь воцарилась тишина, только дождь редкими каплями шипел по листве. Профессор стоял с опущенными плечами, телефон выпал из его руки прямо в траву.
Коля, с трудом поднявшись на локти, оторвал пуговицу с рубашки. Потом ещё одну — с манжета рукава. Стер рукавом кровь, что стекала по лицу, оставляя на щеке бурые разводы. Сжал пуговицы в кулаке, стиснул так, что ногти впились в кожу, и бросил их на траву. Тело всё так же ломило, внутри пульсировала тупая боль, а ноги словно налились свинцом. Он чувствовал: сбежать он не сможет.
Теперь, когда Дирижёр стоял совсем рядом, любая попытка броситься в сторону означала неминуемую смерть. Лучше уж не злить Ландера. Хоть тот и выглядел сейчас испуганным, но раздражение в нём бродило сильное — взгляд метался, руки дрожали, он всё ещё приходил в себя после телефонного разговора. Коля понял одно — Инженер, заказчик чудовищных экспериментов, жив. А этот мелкий, с подростковой фигурой, что валялся трупом у внедорожника, был лишь приманкой. «Гений, бл*дь, криминальный, — хмыкнул он про себя. — Всех вокруг пальца обвёл… Макс, надеюсь, ты меня всё же найдёшь».
Он всё это время пальцем, дрожащим, будто чужим, чертил на земле, на том месте, где под ногами была проплешина без травы. Криво, неровно выводил борозды, делая вид, что просто роняет руку от слабости и шока или оттирает грязь.
Каждое движение было маленьким посланием, отчаянной попыткой оставить след.
— Грузи его! — вдруг выкрикнул профессор, оборачиваясь к Дирижёру и кивнув на Колю. Голос его дрогнул, но звучал уже с оттенком хозяйского приказа. — Если не сдох — он нам ещё пригодится. Сейчас любой материал на вес золота.
Поисковые мероприятия ничего не дали. Вторые сутки мы прочесывали окрестности, задействовали все возможные силы — и кабинетных работников, и ППС, и даже добровольцев через ДНД. Всех подключили, но Шульгина так и не нашли.
Хотелось рвать и метать. Мой друг в беде, а я ничего не могу сделать. Настроение на нуле. Оксана тоже переживала — видно было, хоть и старалась не показывать. Мы оба понимали: пропал не просто коллега. Пропал друг, боевой товарищ. И сомнений уже не оставалось: с ним сейчас творится что-то такое, что даже предположить сложно и о чём лучше не думать, если не хочешь потерять трезвый взгляд и впасть в уныние. Зверские опыты — это слово звучало в голове отчётливо, без всяких оговорок.
Кто за всем этим стоит? На этот вопрос ответа у нас пока не было. Формально дело возбудили по тройному убийству и похищению сотрудника полиции. Формулировка сухая, казённая: убийство, похищение. Сурово и одновременно почти буднично. Потому что ни о каких запрещённых веществах, ни о возможных экспериментах речи в протоколах не шло.
Я поделился своими догадками с Пауком. Он только пожал плечами.
— Да, Макс, дело я возбудил. Но привязать в серию не могу… всё же вилами по воде писано.
— Женя, вот вечно ты перестраховываешься, — с напряжением сказал я.
— Блин, Макс, — отозвался Паук в трубке телефона. — Сам понимаешь, я человек, так сказать, процессуальный. Должность обязывает. Каждое действие бумажкой подкрепляю. Бумажкой, которую потом ещё и руководство визирует, и прокуратура проверяет. А ты мне какую-то фантастику рассказываешь.
— Женя, это не фантастика, это факты.
— По фактам можно экспертизу назначить, свидетелей подтянуть, очные ставки устроить. Изъять доказательства. Ну а тут пока твои слова. Вот будут улики — тогда приходи.
— Будут, Женя. Будут, — я уже с трудом сдерживал раздражение.
— Не обижайся, Макс, — проговорил Паук.
— А кто вообще на Пауков обижается? — хмыкнул я.
— Ой, да ладно тебе, — примирительно повторил он. — Ладно, работай.
И отключился.
— Ну что, — сказал я Оксане, — сама слышала?
— Слышала, — она сжала губы и печально кивнула. — Ведь куда-то же он людей свозит, этот экспериментатор хренов. Не в воздухе же они растворяются. Все частные клиники проверили. Ничего похожего. Даже близко.
— А государственные? — уточнил я.
— Ну, ты что, там было бы сложнее такое проворачивать. Слишком много посторонних, всё на виду. Вертикаль управления, проверки — как ты себе это представляешь? Если только все целиком завязаны…
— Проверим и их, — упрямо сказал я.
— Давай… — согласилась Оксана.
В тот день мы сидели в ее кабинете, я листал сводки. Перечитывал происшествия за сутки, искал сам не знаю что — всё необычное, за что бы можно зацепиться. Уже собирался закрывать подшивку, как наткнулся на строки, что резанули глаз. Сообщение поступило в дежурную часть от некоего гражданина Корсунова. Этот гражданин сообщил по телефону, что, когда собирал грибы, видел в лесу людей, машины, потом стычку, и якобы кого-то «убили голыми руками».
— Лажа это, — скривилась Кобра. — Видишь же, в сводке написано: информация не подтвердилась.
— Угу, — буркнул я. — А кто выезжал?
А потом сам же пробежал глазами строку «участвовавшие лица» и добавил:
— Проверку проводил участковый, один.
— Ну и что?
— Сама понимаешь, один мог что-то пропустить.
— Да нет, Макс. Сейчас осень, у людей обострение. То инопланетяне похитили, то драконы прилетели. То соседи радиоволнами травят. Очередной шизофреник, похоже, звонил. Сам знаешь, какие только звонки не поступают в дежурку, когда осень наступает.
— Знаю, — согласился я. — Но всё равно проверить надо. Тут не похоже на инопланетян. Ближе к реальности, так сказать.
— Думаешь, ещё раз опросить заявителя?
— Зачем? Место ведь указано. Координаты есть, долгота, широта. В сводку вписали — значит, можно по навигатору пробить.
— Думаешь, толк будет? — скептически покачала головой Оксана.
— Других зацепок у нас все равно нет, — пожал я плечами. — Надо поехать, самим на месте все посмотреть. Может, следы какие остались.
— Корюшкина с собой возьмём, — предложила она. — Пусть следы посмотрит. Он в этом спец.
— Добро, — кивнул я.
Я зашёл и к криминалисту. Тот сидел, склонившись над лупой, и корпел над очередной партией следов, изъятых с места происшествия. На столе разложены карточки с папиллярными узорами — отпечатки с бокалов, барной стойки, бильярдных киёв.
— Ну что, Иван, чем порадуешь? — спросил я.
Он поднял голову, устало потер глаза.
— Ничем. Есть на бокале из-под виски следы Шульгина. Есть — посетителей. Есть какие-то левые, наверное старые. Но ничего интересного.
— Следов Савченко нет? — уточнил я.
— Нет, — коротко ответил он.
— Да мы и так знаем, что это был он, — сказал я. — Следы нам ничего не дадут. Даже если бы нашли, толку мало. Так что бросай это гиблое дело.
— Ну как «бросай», — проговорил было Корюшкин. — Следов много изъято, положено всё отработать, заключение написать.
— Сейчас есть дело поважнее, — отрезал я. — Собирай чемоданчик, бери фотокамеру. Поедем, прокатимся.
— Куда? — насторожился он. — Я же дежурю.
— Да ты каждый день дежуришь, — усмехнулся я. — Собирайся. Дежурному я уже сказал, что тебя забираю. Это касается Шульгина.
— А-а… так если Николая касается, то да, конечно, — сразу засуетился криминалист.
Он быстро начал перекладывать содержимое своего чемодана: выложил коробок с чем-то непонятным, лишний пакет с гипсом, аккуратно уложил обратно цифровой фотоаппарат, фонарик, набор маркеров. Всё лишнее отбросил в сторону, остальное — по местам, чтобы в поле не копаться наугад. Чемодан щёлкнул замками, и вот эксперт готов к выезду.
Корюшкин поднял на меня глаза, в которых мелькнул интерес:
— Ну что, Макс, куда едем?
— На одно любопытное место, — сказал я. — Проверим координаты, которые в сводке засветились. Может, именно там и найдём то, что ищем.
Дорожная пыль стала оседать на стеклах, когда мы свернули с трассы. Ехали на служебной машине: я за рулём, Оксана рядом, на переднем сиденье. Сзади устроился Корюшкин, держа на коленях свой чемодан. Болтался на ухабах, но чемодан не выпускал — как ребёнка.
— Вот здесь следы, — сказал он, высунувшись в раскрытое окно. Глаз у него был наметанный: на ходу заметил примятую траву и характерный след протектора, уходящий вглубь леса.
— Ну да, по координатам это здесь, — подтвердила Оксана, сверяясь с приложением-навигатором на телефоне.
— Давайте тогда машину оставим здесь, — предложил я. — Чтобы не уничтожить то, что ещё, надеюсь, сохранилось.
Я остановил машину под деревом, заглушил двигатель. Дальше пошли пешком.
Широкая поляна встретила тишиной. В воздухе пахло сырой землёй, мелкий дождь был вчера. Недолго. Надеюсь, следы не смыл.
— Тут явно что-то такое происходило, — сразу заявил криминалист, присев и поводя взглядом по траве. — Смотрите, трава примята, да и колея свежая.
— Грузовик? — спросила Кобра.
— Нет, — покачал головой Ваня. — Для грузовика узковато.
— Но и для легковушки ширина большая, — заметил я.
— Именно, — согласился Корюшкин. — Внедорожник, но тяжёлый. Вот тут они остановились.
Я присвистнул:
— Блин, ты прямо как охотничий пёс.
— А что, — усмехнулся он, — столько лет в криминалистике. Эти следы для меня, как книга. Для вас травинки и камешки, а для меня тут всё написано.
— Только не надо, Ваня, жить одними следами, — поддел я его по-дружески. — Надо и личную жизнь налаживать. Как там у тебя, кстати, с Иркой?
Кобра, услышав про Ирку, промолчала, нахмурилась и взгляд отвела. Корюшкин смутился, что-то пробормотал, мол, нормально всё, встречаемся — не хотел при Оксане откровенничать, видимо. И тему тут же свернул:
— Давайте дальше смотреть.
Пока он ходил по периметру, я заметил на земле бурые пятна. Трава будто пропиталась чем-то и чуть изменила цвет. Ближе посмотрел — пятна коричневато-чёрные, подсохшие.
— Ну-ка, смотрите сюда, — позвал я. — Похоже на кровь.
— Ага, — присел Корюшкин, — сейчас проверим.
Он ловко достал из чемодана цилиндрическую упаковку — пластиковый флакончик с надписью «Гемофан». Намочил кончик тест-полоски, прислонил к пятну. Кончик быстро окрасился, показав зеленоватый оттенок.
— Что за реакция? — спросила Оксана.
— Экспресс-метод, — пояснил Ваня. — Его вообще-то в медицине придумали, чтобы в моче у почечных больных следы крови находить. Затем я уже приспособил для криминалистики. По реакции видно, что это кровь. Но это не доказательный метод. Точность составляет примерно 80–90 процентов. Реагирует на ионы железа в крови. Но может также и на ржавчину сработать, например. Потом перепроверять надо, в лабораторных условиях, но зато в полевых уже видно — что изымать, а что нет. Если не кровь — не будет окраски. И к тому же как быстро!
— Молодец, — поддержал эксперта я.
— Лабораторно скажу точнее. Там у меня методы более достоверные, как и положено. Но нам с вами и этого достаточно, чтобы понять, что здесь точно не пикник устраивали.
Мы переглянулись. Поляна становилась всё интереснее.
— Кровь на судебно-медицинскую экспертизу отправим, — сказала Оксана, поправляя ладонью волосы.
— Это да, — кивнул Корюшкин. — Но я думал, мы тут неофициально.
— Пока неофициально, — согласился я. — Но теперь, чувствую, надо делать сообщение и вызывать следственно-оперативную группу.
— Смотрите! А это что? — Иван присел, порывшись у кромки поляны. — Пуговички какие-то…
Я подошёл ближе. На ладони криминалиста лежали две маленькие пуговицы с серым отливом, на гранях темнели бурые пятна.
— Блин… моднявые такие, — пробормотал я. — Где-то я их видел… Точно! На рубашке у Шульгина.
— У Шульгина! — почти одновременно воскликнули Кобра и Корюшкин.
— Да, значит, он был здесь, — сказал я твёрдо. — Это он оставил нам метку. Смотрите, как измазано странно: это он наверняка специально измазал пуговицы в крови. Уверен, если проверим ДНК — это будет его кровь. Надо только где-то взять образец для сравнения.
— Так он в базе ДНК есть, — заметил Корюшкин.
— Как — есть? — удивился я. — Он же не преступник.
— Было указание из главка, — пояснил криминалист. — Всех сотрудников, кто выезжает на места происшествий либо хоть как-то соприкасается со следами, типировать. Получить ДНК-профили. Чтобы потом исключать загрязнения. Бывало ведь, нашли волос, а он принадлежит оперативнику. Чтобы таких проколов не было, ввели правило.
— Замечательно, — кивнул я. — Ещё лучше.
Последние сутки слились в тёмную, мрачную полосу, и я уже не вспомнил бы, брали ли у моего предшественника кровь, чтобы внести в базу, когда он оформлялся в отдел. Скорее всего — нет, штабисты никак не пересекаются со следами на месте преступления.
— Ну, да, — подтвердила Кобра. — Мои орлы тоже все типированы.
— Отлично! — обрадовался я. — Ищите дальше. Что-то ещё должно быть.
Я обошёл поляну и вдруг наткнулся на странную проплешину. Прямо совсем рядом с местом, где нашли пуговки. Земля была оголена, и на ней виднелись линии. Не случайные каракули от кроссовок, а будто нарисованные пальцем. Несколько пересекающихся полос, образующих прямоугольник. От него расходились параллельные линии. Внутри прямоугольника — ещё одна фигура, квадрат со штрихом.
— Это что значит? — нахмурилась Оксана.
— Кто-то пальцем рисовал, — уверенно сказал Корюшкин. — И, похоже, специально. Нам оставили послание. Коля?
Я замер, глядя на символы. Сердце гулко ударило.
— Значит, он жив…
Все мы думали об одном — только бы успеть.
— Только что это может означать? Что за каракули? — тихо спросила Кобра.
— Хрен его знает, — покачал я головой. — Ну-ка, Вань, отфотографируй с разных ракурсов. Потом будем в кабинете думать.
Криминалист вытащил фотокамеру, щёлкнул не только фронтально, но и с разных сторон, чтобы не упустить ни малейшей детали. Я смотрел на линии и чувствовал — это точно не просто каракули. Не в задумчивости кто-то рисовал. Это послание.
Но пока мы не могли понять, что оно означает.
Мы вызвали следственно-оперативную группу, всё сделали как положено: зафиксировали следы, кровь изъяли под протокол осмотра места происшествия. Отработали следы авто: измерили ширину колеи, длину, сфотографировали, где удалось найти чёткий объёмный отпечаток протектора на голой земле.
Я всегда придерживался правила: лучше изъять лишнего и вообще брать всё подряд, чем случайно пропустить то, что потом могло бы выстрелить.
Вернулись в отдел. Корюшкин быстро распечатал непонятные каракули — схемы или иероглифы, оставленные, скорее всего, Шульгиным. Пуговицы отправили на ДНК, попросили экспертов максимально ускорить процесс исследования — неофициально, конечно. Банка дорогого кофе, коробка конфет и бутылка коньяка сверху обычно действовали лучше любого приказа. Через несколько часов мы уже ждали результата.
А пока сидели у Оксаны в кабинете, снова вдвоём. На магнитной доске висели цветные распечатки непонятной схемы, которую нарисовал Коля. До чего дошёл прогресс — подумал я. Раньше возились бы с плёнкой, проявкой, закрепителем. Теперь нажал кнопку — и вот оно, в руках. Быстро и удобно. Вот только в голове всё равно сидела гадкая мысль: прогресс прогрессом, а толку пока ноль, да ещё без палочки.
Мы таращились на эти линии и фигуры и не могли понять, что именно хотел нам сказать Коля.
— Может, это слова какие-то, — предположила Оксана.
— Какие ещё слова? — я покосился на неё.
— Ну, может, зашифрован текст. Допустим, адрес, где его держат. Он же не мог прямо написать: «Я здесь». Похитители увидели бы.
— Ты хочешь сказать, что он прямо специально шифровал? — почесал я затылок. — Сомневаюсь я, что Шульгин в шифрах разбирается.
— А вдруг азбука Морзе? — не унималась Оксана. — Смотри: вот линии, они похожи на тире. А вот прямоугольник — может быть точкой. Нет?
— Хм… не похоже, — пробормотал я.
— Или… — она наклонилась ближе к листу. — Может, это вообще план здания. Этажи, коридоры. Он мог нарисовать, как выглядит место, где его держат.
— Версия рабочая, — согласился я. — Но как по таким палочкам и квадратикам найти это здание?
Уже была ночь. Усталые, с покрасневшими глазами, мы в который раз пересматривали эти распечатки. Кофе тянули один за другим. Послание Шульгина оставалось загадкой. Чем больше мы таращились на эти линии и каракули, тем сильнее кружилась голова, и тем безнадёжнее казалось, что мы что-то упустили.
Дверь вдруг распахнулась, и в кабинет буквально ввалился Мордюков. В спортивном костюме, со скрепкой вместо язычка молнии и в стоптанных кроссовках. Непривычно было видеть его без формы, но в последние дни он, похоже, и домой не заходил. Сутками торчал на работе, руководил поисками лично. Надо отдать должное: за отдел он держался насмерть.
— Сидите, чаи гоняете опять, — проворчал он, устало присаживаясь на край стола.
Это не было упрёком. Так, скорее, вместо приветствия, привычное бурчание человека, который прекрасно понимал: мы работаем, думаем. Он сам выглядел так, будто постарел лет на пять разом. Плечи опустились, глаза тусклые, волосы на висках словно побелели ещё больше.
— Пришли результаты, — сказал он негромко. — Кровь на пуговицах — Колина.
Кобра резко выдохнула, будто удар получила.
— Чёрт…
А потом подняла глаза, и в них блеснуло что-то упрямое:
— С другой стороны, это значит, что он ещё жив. У нас есть надежда.
Мы молчали. Мордюков заметил, что мы уставились на стену, где висели фотографии с каракулями. Нахмурился.
— А вы что это тут рассматриваете? — он подошёл ближе. — Карту города рисуете, что ли? На песке?
— Какую ещё карту города? — насторожилась Оксана.
— Ну как же, — он ткнул пальцем в распечатку. — Вот это ж Знаменский переулок. Он один такой, кривой, по дуге идёт. А вот это улица Чкалова. Она тут как раз обрывается. Несуразно выглядит, но ясно же видно. У меня там бабка жила. А это… — он задержал взгляд на прямоугольнике, — какие-то постройки.
— Это карта города⁈ — в один голос воскликнули мы с Оксаной.
— Ну, не всего города, — поправил он. — Старая его часть. Район этот я знаю. А вы где вообще это взяли?
Мы переглянулись, и впервые за эти дни в груди приятно ёкнуло — надежда.
— Семён Алексеевич! — Кобра вскочила, глаза её засветились. — Да вы гений! Я вас готова расцеловать!
Я усмехнулся:
— Никогда не думал, что так скажу, но я тоже.
— Максим, полегче. А ты, Оксана Геннадьевна, целуй, раз обещала, — хитро прищурился Мордюков.
— Потом как-нибудь, — тут же отмахнулась она, но всё-таки с улыбкой. — Не время.
Я подошел вплотную к стене с фотографиями, внимательно разглядывая схему. В памяти всплыло что-то знакомое. Где-то я уже это видел. Да что тут…
Точно! Вспомнил!
— У нас мало времени, Семён Алексеевич. Я, кажется, знаю, где держат Колю.
— И где же? — уставился на меня Мордюков.
Выглядел он сейчас не как важный начальник, а как обычный уставший мужик. А уж о том, что он когда-то был Семой-стажёром, можно было и не вспоминать вовсе.
— Есть один доктор психологических наук. Некий Ландер, — сказал я.
А про себя думал — и как сразу не догадался? Ну ничего, мы успеем ещё их всех опередить, обязательно успеем.
— Ландер? Что за птица такая? И при чём тут профессор, когда речь о похищении сотрудника? — шеф, надергавшись, мыслил медленно. Как паровозный тормоз.
— Сами посудите: кто-то же ведь работает над людьми, опыты ставит… Не дилетант, а человек с базой знаний. Ни одно официальное исследовательское учреждение у нас на подобное не решилось бы. Запрещено законом. А вот какой-то двинутый учёный — такой мог запросто.
— Бред сумасшедшего, а не версия, — буркнул Семён Алексеевич. — Кино какое-то.
— Вот именно, — сказал я. — Такого и в кино не всегда встретишь. Я у него однажды был. У Ландера. На консультации.
— Какого чёрта? — нахмурился Мордюков. — У мозгоправа?
— Паук мне дал его адрес. Который следователь.
— И? — вопросительно глядел Мордюков.
— Так вот, он тогда сказал: «Сходи, поговори с неким профессором, он когда-то консультировал Следственный комитет по психопатам, кое-что знает». Я и пошёл — не на сессию, туда ещё попади, а за советом. В кабинете у него заметил любопытную литературу. Тогда не придал значения, а теперь всё сходится: книжки про внушаемость, управление психикой, про то, как ломать волю и воздействовать на человека. Я тогда подумал, мало ли у учёных причуд.
Я подошёл к стене, ткнул пальцем в распечатку.
— Вот этот квадратик. Видите? Это небольшое здание — как раз и есть офис Ландера. Его, получается, Коля и хотел обозначить.
Мордюков хмыкнул, почесал затылок.
— Ну что, значит, туда и направляемся. Немедленно.
— Правильно, — согласился я. — Уверен, что Шульгин там.
— Я тогда попробую организовать поддержку. Но сами знаете, это без санкции… Ух. Если ошибемся, у нас будут проблемы.
Он быстро глянул на нас, будто хотел постращать, но тут же уткнул взгляд в ботинки.
— Не ошибемся, — перебил я. — Коля в опасности. Каждая секунда дорога. Лучше подпишите нам рапорт на выдачу пары автоматов из КХО дежурки. И скажем вот как: получили оперативную информацию, решили проверить. А дверь, мол, была открыта. Это ведь не жилище, а офис. Под каким угодно предлогом можем зайти. Если есть железные основания полагать, что там ведется преступная деятельность — а они у нас есть.
Шеф опять запыхтел, как старый чайник.
— Это потом адвокатам и прокурору скажи… Ладно, добро, — сдался Семён Алексеевич, махнул рукой, и жест вышел неожиданно мягким. — Но я еду с вами. Раз уж такое дело.
— Вооружаемся, — кивнул я.
— Только… мы же не втроём поедем? — спросила Оксана.
— Конечно, нет, — сказал я. — Кто у тебя сегодня дежурный опер? Прихватим ещё кого-нибудь.
Я не стал говорить вслух то, что крутилось у меня в голове. Скорее всего, Дирижёр тоже там. Но если и так — возьму его. Каким бы он сейчас ни был, под какими бы препаратами его ни держали. Я сжал зубы, представляя его лицо под чёрной повязкой. Силы у него немерено, и боль не страшна. Но пока ещё не придумали таблетку от автоматной очереди в голову.
В дежурке мы получили табельное — пистолеты Макарова, каждому по стволу. Плюс два автомата АКС-74У, укороченные «калаши» со складным прикладом. Старый добрый образец, с потёртым деревянным цевьём и такой же накладкой на ствол. Дерево блестело в местах, где его держали сотни рук. Выглядело оружие немного архаично, будто из прошлой эпохи, но я знал — эта машинка надёжна, безотказна, работает в любых условиях. Тут главное не вид, а результат.
Мордюков, не теряя времени, вызвал наряд ППС — троих ребят на «Патриоте». Кобра тоже не осталась в стороне: подтянула двух оперативников из УГРО. В итоге получился небольшой отряд — восемь человек. Состав, может, и не спецназ, но для внезапного визита хватало.
Мы выдвинулись ближе к полуночи. Ночь стояла глухая, будто в угольную шахту въехали. В центре фонари ещё горели, ровным желтым светом подсвечивая пустые тротуары. Но чем дальше мы уходили в старый район, тем хуже становилось с освещением. Фонари там горели через один, а где-то их вообще не было. Потом и вовсе начались тёмные кварталы — улицы, где окна первых этажей были забиты досками, а асфальт порос травой.
Наши машины шли колонной: впереди «Патриот» ППС, за ним — наша «Приора» отдела, а замыкал ещё один служебный УАЗ. Свет фар выхватывал ночной ландшафт. В этой темноте всё выглядело иначе — даже знакомые улицы казались чужими, будто город прятал своё лицо.
— Ну и район, — пробормотал один из оперов, глядя в окно.
Я только крепче сжал автомат. Там, впереди, в старом доме, нас ждал безумный профессор. И, возможно, Коля.
Подкатили к зданию. Мордюков аж присвистнул, разглядывая массивный фасад.
— Нехилая у него резиденция. Для одного-то, — протянул он, качнув головой.
— Вот именно, — сказал я. — Если принимать людей и проводить сеансы всего лишь в одном кабинете, можно было снять или купить офисное помещение поменьше. А это — целое здание. Слишком жирно. Конечно, не знаю, в собственности оно у него или арендованное, но хоть как, держать такую махину — удовольствие явно недешевое.
— Верно, — кивнул Мордюков. — С точки зрения коммерческой недвижки тянуть такое здание ради кабинета вообще бессмысленно. Значит, тут что-то ещё.
— Это оно, Семён Алексеевич, — уверенно сказал я. — Подпольная лаборатория Ландера. Не зря Коля именно его начертил нам на поляне.
— Надеюсь, он ещё жив… — еле слышно пробормотала Оксана.
— Типун тебе на язык, Оксана Геннадьевна, — резко оборвал Мордюков, заметив, что Кобра хоть и под нос, но высказала вслух свою тревогу.
— Всё, хватит, — остановил я их. — Работаем. Значит так: Семён Алексеевич, вы с ППСниками окружаете здание, проверяете все входы-выходы, держите периметр. Оксана, на тебе главный вход. Вряд ли они попрут через него, но кто знает. Мы внутрь пойдём с оперативниками.
— Я не понял, — нахмурился Мордюков. — Яровой, а почему это ты тут распоряжаешься? Старший вообще-то я.
Я только пожал плечами:
— Некогда спорить. Но если вы старший — давайте, командуйте. Мы слушаем.
Мордюков почесал затылок, перевёл взгляд на Кобру.
— Так… Оксана Геннадьевна, на тебе главный вход. Мы с ППСниками вокруг пройдём, прочешем. А Яровой с операми внутрь.
— Так он то же самое сказал, — улыбнулась Кобра, глядя на него.
— Ну, — проворчал Семён Алексеевич, — это оптимальный вариант. Я что, виноват, что лучше ничего не придумаешь? Выполняйте.
— Есть, — кивнул я.
Как ни странно, у меня забавный, но такой характерный для нашей службы момент будто стряхнул с плеч лишнее. Есть я, есть преступник в своей «крепости» и есть заложник. Всё.
Мы с двумя операми двинулись к главному входу. У меня в руках автомат, у них пистолеты. Один из ребят помоложе, второй постарше, было заметно, что оба нервничают.
Двери, естественно, оказались наглухо заперты. Звонить — бессмысленно. Но я отчётливо чувствовал: внутри кто-то есть. Рука уже потянулась к кнопке звонка, бронзовая табличка тускло отливала в свете луны, но я убрал руку — передумал. К чёрту вежливость, внезапность сейчас дороже.
Разложил приклад автомата. Стальная рамка, тёмно-серая, твёрдая, как камень. Потрогал — самое то. Ударил по окну. Стеклопакет хрустнул и осыпался внутрь.
— Вперёд! — скомандовал я и первым полез в проём.
Спрыгнул внутрь, в чёрную тьму. За спиной пыхтели опера. Молодой запыхался, второй, среднего возраста, перебрался с матюком, зацепившись штаниной. Глаза у обоих округлились то ли от неожиданности, то ли от страха, когда я разнёс стекло прикладом. Но подчинились, полезли следом.
Осколки рамы ощерились зубьями. Один ойкнул — порезался.
— Тише, — приказал я. — Идём веером. Прикрываем друг друга. Двое впереди, один сзади. Здесь может быть очень опасно.
— Ясно, Максим, — проблеяли они дрожащими голосами.
Я сжал зубы. Эх… надо было всё-таки спецназа дождаться. Эти парни… что-то не внушают уверенности.
Свет нигде не горел. Мы постояли немного, давая глазам привыкнуть к темноте. Тишина была, как в склепе, только дыхание оперов слышалось за спиной.
— Похоже, здесь никого и нет, — неуверенно произнёс молодой опер, Антон.
— Так, проверяем каждый уголок. Свет пока не включать, — скомандовал я.
Мы двинулись вперёд. Обшарили первый кабинет — пусто. Коридор, стойка, санузел, ещё какая-то кладовка. Ничего подозрительного. Но меня не отпускало чувство, что мы не зря сюда вторглись. Снаружи здание выглядело больше тех скромных метров, что мы обошли изнутри. Значит, где-то есть лишние помещения, скрытые.
Вернее, не лишние, а те, ради которых всё и задумывалось.
Открыл кладовку, я на этот раз щёлкнул выключателем. Тусклая лампа осветила швабры, ведро, какие-то тряпки. На первый взгляд — обычный хозяйственный хлам. Я вышел, но в тот же момент послышался звук.
Металлический скрежет, короткий, резкий. Что это? Я рванул обратно. На моих глазах один из стеллажей в кладовой с треском пополз в сторону, и за ним распахнулась дверь. Скрытая дверь.
На пороге стоял Ландер. Белое лицо, глаза вытаращены — он не ожидал нас увидеть.
— Стоять! — рявкнул я, поднимая автомат.
Но профессор юркнул обратно, резким движением попытался захлопнуть дверь. Тяжёлая, металлическая, с электронным замком. Если она закроется, черта с два ее откроешь. Весь дёрнувшись вперед, я успел просунуть ствол автомата в щель. Дверь бухнула, металл лязгнул по стволу, в ушах отозвалось скрежетом.
Главное, что замок не мог сработать. Я быстро распахнул дверь снова.
Снизу уже слышались гулкие шаги Ландера, он торопливо сбегал по ступенькам.
— За мной! — крикнул я и рванул вперёд.
Я спрыгнул на бетонные ступени, скользнул вниз и вылетел в ярко освещённое помещение. Лаборатория.
В глаза сразу бросился лабораторный холодильник, вдоль стен стеллажи, заставленные банками, пробирками, какими-то колбами. На столе — старый компьютер, рядом ноутбук, открытые блокноты, исписанные мелким почерком.
Ландер уже был у противоположной двери. Пальцы мелькнули по сенсору, и дверь с шипением захлопнулась за ним.
— Сука… — выдохнул я, вскидывая автомат. — Теперь уже не уйдёшь!
Мой голос гулко отразился от бетонных стен:
— Открывай! Тебе некуда деться!
За час до описываемых событий.
Профессор Ландер безвылазно сидел у себя в лаборатории. В который раз оглянувшись, он очень отчетливо почувствовал себя пленником. Формально, конечно, он был хозяином этого места, но прекрасно понимал: каждый его шаг просматривается, каждое движение отслеживается. Инженер оказался на голову выше, чем он предполагал, и теперь Ландер видел перед собой лишь один сценарий — вечная работа в этой самолично оборудованной подземной тюрьме, где он будет создавать убийц для чужих целей. От этой мысли его просто наизнанку выворачивало.
Он понимал — убежать невозможно. Найдут. В лучшем случае убьют, в худшем — вернут и посадят на цепь уже окончательно.
Нет, нет. У него есть один выход — обогнать план Инженера, завершить исследования раньше, чем от него потребуют результата, и построить свою армию. Личную армию из послушных солдат, которые будут подчиняться только ему. Мысль о собственном войске становилась навязчивой, сводила с ума, но в то же время придавала силы. Он бредил ею, думал об этом каждую минуту.
Ему нужен был новый подопытный. Материал непростой, не из тех, кого присылали. Ему нужен был Яровой. Ландер вспоминал их беседу — короткую, случайную, но в ней он почувствовал то, что редко испытывал. Инстинкт исследователя, почти животная чуйка подсказала: этот человек особенный, в нём скрыт потенциал. Настоящий. Даже в сравнении с Дирижёром он видел разницу — рядом с Яровым тот казался бы мальчишкой.
Инженер его не понял, но это теперь и к лучшему.
Он выпустил Дирижёра на улицу. Ночь стояла глухая, фонари еле светили. На крыльце массивная фигура с чёрной повязкой на глазу казалась тенью.
— Иди, мой мальчик, — сказал Ландер тихо. — Найди его. Приведи ко мне. Приведи целым.
Дирижёр не ответил, только двинулся в темноту, растворяясь между деревьями.
Ландер вернулся вниз, в свое «подземелье». Одна из дверей вела в камеру, где сидел Шульгин — этот живучий экземпляр, каким-то чудом выдержавший ударную дозу препарата, был весь избит после испытаний. Сейчас он уже дышал ровно, приходил в себя, и у Ландера родилась новая мысль. Гениальная, как ему показалось: использовать его.
Ну конечно. Отправить за Яровым не Дирижёра, а его коллегу. Товарища. Это будет сильнее любого приказа. Ведь он знает, где найти мента, он и сам мент. И даже, возможно, его друг.
А если так, то это беспроигрышный вариант.
Карл Рудольфович открыл ноутбук, нашёл фотографию Ярового — в статье о молодом полицейском, участвовавшем в громком деле против криминальной империи Валькова. Поднёс экран к решётке.
— Узнаёшь? — спросил он.
Шульгин не поднял глаз.
— Смотри! — рявкнул Ландер и нажал на кнопку. По телу пленника прошёл разряд. Металл браслета на ноге искрил. Шульгин уже зашипел от боли, но молчал.
— Хочешь ещё? — профессор дал новый разряд. — Укольчик? Знаю, что хочешь…
Тело дёрнулось, и Коля, пошатываясь, поднялся с койки, протянул руку сквозь решётку. Ландер мгновенно вколол новую дозу препарата. Шприц был наполнен до отказа.
Если сдохнет — не жалко. Если выдержит — прогресс ускорится. Так думал Ландер.
Через несколько секунд Шульгина скрутило судорогой, всё тело выгнуло дугой. Ландер наклонился ближе, голос его стал ровным, монотонным, как метроном.
— Запомни… всё, что с тобой происходит, все твои мучения — из-за него. Видишь этого человека? — он ткнул пальцем в экран с фотографией. — Это он виноват. Он твой враг. Он — само зло.
Он говорил ритмично, мягко, будто укачивал. Между словами выдерживал паузы, чтобы каждое осело в сознании. Использовал приёмы классического гипноза: фиксировал взгляд Шульгина на фото, монотонно повторял ключевые формулы, подкреплял их болевым раздражителем — лёгкими импульсами тока.
— Ты слышишь только мой голос. Только мой. Всё остальное неважно. Твоя цель в жизни — этот человек. Ты должен его найти.
С каждым словом он подкреплял внушение жестом руки, чуть покачивавшейся, словно маятник. Голос не менял интонации, оставался ровным, лишённым эмоций.
— Он тебе не друг. Не товарищ. Из-за него ты здесь. Из-за него твои страдания, твоя боль. Запомни. Он — враг. Он — твоя цель.
Шульгин дрожал, губы шевелились, будто он хотел возразить, но очередной разряд и новая волна боли заглушали рождающуюся мысль. Ландер продолжал, уверенный, что каждое слово врезается в мозг пленника.
— Найдёшь его. Приведёшь ко мне. Это единственный способ избавиться от мук. Найди его… найди…
Профессор откинулся, вытер пот со лба. Глаза горели. Ему казалось, что в этот момент он сделал верный шаг к своему освобождению от Инженера.
— Пятнадцатый, прием, — проговорил я в рацию. — Мы нашли профессора. Он заперся тут, в подвале. Вызывайте группу.
Рация зашипела, защелкала.
— Принял, — ответил Мордюков. — Что ещё нашли? Приём.
— Здесь, внизу — целая подпольная лаборатория, — ответил я. — Продолжаем поиски.
Я повернулся к своим.
— Антон, стой здесь. Будь у двери на тот случай, если докторишка попробует выйти. Смотри в оба. Понял?
— Понял, — кивнул молодой опер, нервно сглотнув.
Мы со вторым оперативником по имени Сергей двинулись дальше по коридору. Я заметил ещё две двери. Одна оказалась заперта, но всего лишь обычным замком, ничего серьёзного. Другая — чуть приоткрыта, вела вниз, в подвал.
— Сейчас будет громко, — предупредил я. — Закройте уши, а то оглушит.
Сергей кивнул. Я вскинул автомат, дал короткую очередь по замку. Металл звякнул, дверь поддалась. Ударил ногой, петли скрипнули, створка распахнулась внутрь.
В темноте пахнуло сыростью.
— Посветите, — приказал я.
Сергей вытащил фонарик, луч выхватил из мрака клетку, дверь которой была открыта. Внутри — койка, на ней человек.
— Твою мать… что за хрень? — прошептал Сергей.
Я бросился к решётке, сердце ухнуло вниз. Лицо было изранено, но я узнал его сразу. Коля. Даже сейчас, обессиленный, он выглядел мощным, плечистым.
— Он живой? — спросил Сергей.
— Похоже, да, — сказал я, опуская автомат.
— Что там у вас? — крикнул Антон из коридора.
— Мы его нашли, — отозвался Сергей.
В этот момент снаружи что-то глухо бухнуло, потом раздался скрежет, и коридор огласил крик — короткий, сдавленный.
— Проверь, что там! — приказал я Сергею.
Он шагнул к выходу, но не успел. Дверь клетки снаружи резко захлопнулась, замок щёлкнул. Мы оказались заперты. Все произошло слишком быстро. Даже не успели увидеть, кто это сделал. Темнота кругом, только лучик фонарика робко скачет по стенам.
— Чёрт! — выругался Сергей. — Эй, Тоха! Что ты там творишь? Это ты нас закрыл?
— Твою мать! Открывай! — приказал я. — Тут Шульгину помощь нужна! Быстро открыл!
Но тишина за дверью была мёртвая. Я уже понимал: это не Антон. Его вырубили. Профессор. Он-то, хоть и щуплый интеллигент, мог провернуть такое.
Главное — мы нашли Колю. Я был уверен, что он лежит едва живой. Но я ошибался.
Шульгин вдруг резко сел на кровати. Глаза его сверкнули в темноте. Это не было отражение света — они действительно казались горящими, безумными. И в тот миг мне показалось, что в нём больше нет человека. Это не Коля, сынок генерала, коллекционер ретро пластинок и обладатель комнаты в общежитии, сидел на койке. Передо мной был кто-то другой. Существо с лицом Шульгина, но будто с глазами демона.
— Коля… ты нас узнаёшь? — спросил я, делая шаг вперёд.
Сергей, наконец, нащупал выключатель, лампа под потолком мигнула и загудела. Жёлтый свет озарил камеру — голые стены, койка. Настоящая тюремная нора. Я сразу понял: это не Коля смотрит на нас. Тот, кто сидел на койке, был похож на него внешне, но взгляд — чужой.
Кажется, даже черты незримо изменились.
— Колян, скажи хоть что-нибудь, — пробормотал Сергей и, не подумав, шагнул ближе. — Хреново выглядишь, брат.
Зря. Он подошёл слишком близко. Коля взвился, как пружина. Вцепился ему в горло, сжал так, что у опера глаза полезли на лоб. Ещё секунда — и он свернул бы ему шею.
— Нет! — рванулся я.
Я не потянулся к оружию. Коля нужен был живым. Только живым. Это мой друг, не подопытный. Потому я подскочил, повис на его руке. И тут же понял: держу не руку человека, а железную балку. Сила была просто нечеловеческая. Я дёрнул изо всех сил, всем весом выворачивая сустав. Коля рыкнул, оттолкнулся, а Сергей вывалился из его хватки, задыхаясь и хрипя. Пополз к автомату, хрипло выругавшись:
— Ах ты, сука… что творишь, Шульгин?
Коля тут же переключился на меня. Бросился, пальцы щёлкнули перед лицом, я успел уйти в сторону.
— Это я, Колян! — крикнул я. — Яровой! Помнишь? Мы в баре пиво на разлив глыкали, потом с мужиками дрались… Вспомни!
Но он только рычал, дёргался, словно зверь на привязи.
Автомат щёлкнул затвором. Сергей, обретя дыхание, уже навёл на него ствол.
— Не стрелять! — рявкнул я и пнул ногой по стволу, сбивая ему прицел.
Сергей дернулся, в глазах его был страх. Он был готов выстрелить в боевого товарища, лишь бы самому остаться в живых.
Коля вновь напал. Под руку попался Сергей — его Шульгин швырнул в стену, как тряпку. Опер глухо ударился, осел без сознания. «Надеюсь, живой…» — мелькнуло у меня.
Коля пошёл на меня. Главное — не дать схватить. Да, силы в нем много, но вот… Я скользнул под его руками, мигом оказался у него за спиной. Накинул удушающий захват обеими руками и еще обвил ногами, повис всем телом. Мы рухнули на пол.
Он бился яростно, мышцы словно готовы были разорвать мой захват. Я понимал: от этого зависит всё — моя жизнь и его спасение. Поэтому давил, давил, давил. Пока не почувствовал, что его тело дрогнуло, обмякло.
— Есть… — выдохнул я.
Быстро оттащил Сергея к стене, проверил дыхание. Потом вернулся к Коле, сделал несколько толчков в грудь, похлопал по лицу. Был готов к худшему, даже к тому, что придётся делать искусственное дыхание.
Глаза открылись.
Я тут же отпрянул, готовясь снова к бою — если он очнулся, то вполне возможно, что в секунду кинется меня убивать. Но он не рычал. Губы дрогнули, и я услышал хрип:
— Макс… ты нашёл меня…
Я замер. Это был он. Настоящий Шульгин. В его голосе не было безумия, только усталость и облегчение.
— Фу-у-ух… слава богу, вернулся, — выдохнул я.
Коля поднялся на локоть, морщась от боли.
— Что здесь вообще произошло?.. Почему у меня всё болит, как будто меня локомотив переехал? — он огляделся. — А это кто там валяется? Серёга, что ли? Кто его так?
Я улыбнулся, хотя сам ещё дрожал от напряжения.
— Ты не поверишь, Колян… но всё хорошо, что хорошо заканчивается.
— Всё! — резко сказал Мордюков, обернувшись к Кобре. — Не могу больше ждать. Подмогу вызвал, МЧС вызвал. Хватит. Я внутрь, не могу терпеть.
Оксана посмотрела на него с упрёком:
— Семён Алексеевич… Яровой приказал вам быть снаружи.
— Приказал, — передразнил он, зло выдохнув. — Я здесь начальник. Распоряжается он, гляди-ка!
Переступил с ноги на ногу, ещё попыхтел — и повернулся вбок.
— Эй! — крикнул он уже сотрудникам ППС, что стояли рядом. У одного в руках пистолет-пулемёт «Кедр», у двоих пистолеты. — Со мной пойдете!
Он обернулся к Оксане:
— Чую, что-то там неладное. Если Яровой нашёл этого профессоришку, а теперь молчит… Нет. Пойдём туда.
— Семён Алексеевич, мы должны охранять периметр, — жёстко ответила Кобра. — Вдруг кто-то выскочит.
— Ой, Оксана, не нуди, — прошипел Мордюков. — Никто уже не выскочит. Ландер заперся, надо его выковыривать. Всё, за мной!
И, не дожидаясь, стал перелезать внутрь в выбитую раму.
— Ну что застыли, придурки? — огрызнулся он. — Помогайте!
— Ах, ё-е-е-е, порезался! — взвыл он, когда ладонь скользнула по осколкам. — Твою мать… да убери ты свою руку, я сам! Куда ты меня хватаешь?
ППСники неуклюже пытались протолкнуть начальника внутрь, в итоге Мордюков, как мешок, перевалился через подоконник. Было видно, что нервничает, злость вымещает на всех подряд. Молодые парни спорить не стали, перемахнули за ним легко, одним движением.
— О, здесь ещё вход в подвал! — донёсся его голос изнутри. Гулко, с эхом, из глубины здания.
Кобра достала рацию, нажала кнопку:
— Максим, приём. К тебе шеф идёт. Приём! Максим, ответь!
Рация молчала.
— Чёрт… — сжала губы Оксана. — Может, в подвале не берёт… Макс, ответь!
Она отбросила позывные и формальности. Вызывала по имени, нарушая инструкции. Главное было — достучаться. Но ответа не было. И тогда она почувствовала неприятный холодок. Что-то случилось.
И тут — сбоку здания послышался шорох. Кобра развернулась, подняла пистолет. Темнота, черные кроны вязов зловеще нависают над головой.
Силуэт. Человеческий. Между зданием и деревьями.
— Стоять! Полиция! Стрелять буду! — крикнула она, выставив руку с оружием.
— Простите, простите! — испуганный мужской голос, пожилой, дрожащий. — Я не преступник, не стреляйте!
Из тени вышел старичок с профессорской бородкой, интеллигентный на вид, в старомодном, но приличном костюме. Глаза — добрые, испуганные.
— Вы кто такой? — грозно спросила Кобра, не опуская пистолет.
— Простите, барышня… боюсь оружия. Уберите, умоляю… Вы не видели Люси?
— Кого? — нахмурилась она.
— Мою собачку. Люси! — дедок закрутил головой. — Люси, Люси! Ко мне! Негодница. Стоило спустить с поводка — пропала. У неё течка… ну, вот и убежала. Ах, что же теперь делать-то? Придётся объявление расклеивать или в интернете искать… Вы же полиция, может, поможете найти Люси?
— Давайте-ка сюда ближе, — распорядилась Кобра. — Выходите на свет. Документы есть с собой?
— Сергей Петрович я. Какие документы? — замахал руками старик. — Помилуйте, барышня! Кто ж берёт паспорт, выгуливая собаку у дома?
— Тогда ждите. Сейчас подъедет полиция. Пока не установим вашу личность — не отпущу.
— А как же Люси⁈ — всплеснул он руками. — Жена дома, у неё сердце, давление… Она не выдержит! Люси — всё, что у нас осталось!
Старик вдруг осел на асфальт, закрыл лицо руками, плечи его затряслись. Казалось, он плачет.
— Ну, не волнуйтесь, — смягчилась Оксана. — Давайте вместе поищем. Только дождёмся полицию…
И тут она заметила кольцо. На безымянном пальце левой руки. Мысль сверкнула молнией — вдовец. Мужик врал — не было у него никакой жены.
Подумать дальше она не успела. Старик распрямился резко, в руке блеснул камень. Замах — прямо ей в висок.
Но Кобра была готова. Она видела слишком многое, чтобы верить в такие спектакли. Ещё когда вывела его на свет, заметила: на темных брюках нет ни шерстинки, а в руках не осталось поводка. Ни пакетика с лакомствами, ничего. Ни один собачник так не выглядит.
Она отпрянула, уходя от замаха.
Бах! — выстрелила в воздух и сразу перевела ствол на нападавшего.
— Лежать, сука! — крикнула она.
Старик взвизгнул, камень вывалился из руки. Профессор Ландер рухнул на землю, бледный, трясущийся.
— Двинешься — убью! — повторила Кобра и для верности влепила ему носком туфли под рёбра.
— Ах! — выдохнул он.
— Молчать! — отрезала она, заламывая ему руки. Щёлкнули наручники.
В этот момент к зданию подкатили полицейские машины. Мигалки осветили всё вокруг синими сполохами.
— Макс! — нажала на рацию Кобра. — Если слышишь, Ландер у меня. Приём!
Вооружённые сотрудники побежали к ней, готовые подстраховать.
А в стороне, в кустах, стоял ещё один человек. Он вернулся к дому с охоты. Только пришел. Видел всё: как полицейские окружили место, как Кобра скрутила профессора. Его лицо исказила злоба. Он хотел рвануть вперёд, смять всех, но остановился. Автоматы, бронежилеты — это была верная смерть.
Дирижёр впервые за многие месяцы почувствовал холодок по спине. Только от одного мог он остановиться. Не от страха — от другой мысли. Профессора схватили, и препарата больше не будет. А без него он жить не мог.
Инженер. Только у него есть препарат. Надо искать его. Нельзя терять связь.
Одинокая тёмная фигура в плаще бесшумно исчезла в зарослях.
Ночью нам поспать не довелось. Когда вскрыли клетку, Колю отправили в стационар. Рентген показал сломанные рёбра, осмотр — ушибы, растяжение связок. А Сергей, опер, которого он отшвырнул, отделался лёгким испугом и парой синяков.
Всю ночь в здании Ландера работала следственно-оперативная группа: досконально осматривали кабинет, подземные помещения, лабораторию. Нашли несколько ампул с прозрачной жидкостью непонятного происхождения, естественно, всё упаковали и отправили на химическую экспертизу в область.
Под утро я всё же успел заскочить домой: переоделся, быстро помылся, что-то перекусил на ходу и снова вернулся на работу. Кобра уже была там. Мы вместе спустились в изолятор временного содержания, что находился прямо в здании нашего отдела.
В комнате для допросов, на металлическом стуле, вмонтированном в бетон, сидел профессор Ландер.
— Подожди за дверью, — сказала Кобра конвойному.
Тот молча кивнул, вышел, дверь закрылась.
Мы остались втроём. Сели плечом к плечу напротив профессора.
Ландер выглядел отрешённым. Не было в нём прежнего торжества и показного равнодушия. Он уже понимал, что выкрутиться не получится. И от этого его лицо стало каким-то серым, будто все силы он оставил в той самой лаборатории, где ещё недавно воображал себя хозяином многих жизней.
Кобра стучала ногтями по железному столу — ровно, в одном ритме, будто метроном отсчитывал время.
— Советую вам сотрудничать со следствием, — произнесла она, наконец, холодно. — Положение у вас незавидное: похищение сотрудника полиции, причинение вреда его здоровью, незаконное лишение свободы…
— Я не буду говорить без своего адвоката, — пробубнил Ландер, не поднимая глаз.
— Думаешь, адвокат тебя спасёт? — я наклонился вперёд. — Сколько людей ты замучил? Давай, рассказывай. Мы найдем всех… Дело времени.
— Я не буду говорить без своего адвоката, — повторил он упрямо, как заезженная пластинка.
— Или ты рассчитываешь, что Инженер тебя вытащит? — спросил я тихо.
Профессор вздрогнул, глаза метнулись в сторону, губы изогнулись в полуусмешку.
— Мне кажется, наоборот, — продолжал я, глядя ему прямо в лицо. — Он постарается избавиться от тебя. Пока ты в ИВС — ты жив, профессор. Но на выходных арестованных вывозят в СИЗО. Там наши полномочия заканчиваются. Конечно, мы могли бы поговорить с руководством СИЗО, выбить тебе отдельную камеру, подстраховать как-то. Но зачем? Ты же не хочешь сотрудничать, ты хочешь выкопать себе могилу… Еще до суда.
Ландер молчал. Пот выступил у него на лбу, а мы продолжали нагнетать.
— Недавно твой сотоварищ, следователь Сметанин по прозвищу Бульдог, умер от сердечного приступа, — сказала Кобра, прищурившись. — Как думаешь, Инженер к этому причастен?
— Я не знаю никакого Сметанина, я не знаю никакого Инженера, — поднял он глаза. — Что вы мне предъявляете? Я просто учёный.
— Не знаешь? — Кобра швырнула на стол папку. — По распечаткам звонков установлено, что ты связывался с Бульдогом.
— Может, это был один из моих пациентов. Я не спрашиваю, где они работают, — пробормотал Ландер. — У меня много контактов.
— Хватит врать! — Кобра ударила кулаком по столу, металл глухо отозвался. — Что за опыты ты проводил на людях? Кто тебе поставлял препарат?
— Ампулы мы изъяли, всё исследуем, — добавил я.
— Исследуйте, — прошептал Ландер. — Ничего запрещённого я не держал.
— Хм, — сказал я, откинувшись на спинку стула. — А сотрудник полиции в клетке? К его ноге был подведён ток. Это у тебя тоже научный эксперимент?
Профессор опустил голову, только шумно сопел носом.
— До выходных ещё есть время, — тихо проговорил я. — Пока тебя держат в ИВС. Но если будешь упираться — попадёшь в СИЗО как есть. И там твоё пребывание пустим на самотёк. Скажи, профессор, сердце у тебя как, здоровое?
Он побледнел, пальцы дёрнулись на коленях.
— Мне всё равно конец, — тихо выдохнул он. — Что бы я ни сказал. Он всё равно найдёт меня.
— Кто? — резко спросила Кобра. — Про кого ты сейчас сказал?
— Я… ни про кого не говорил, — пробормотал Ландер, поняв, что сболтнул лишнего.
— Где труп Столярова? — я достал из папки фотографию инкассатора, положил на стол.
— Я не знаю, о ком вы говорите, — ответил профессор. — Первый раз вижу этого человека.
— Слышь, ты! — рявкнула Кобра. — В твоей лаборатории найдены две заспиртованные головы. Девушка, убитая в лесополосе. Второй — мужчина, которого на трассе у придорожной гостиницы грохнули. Он был в розыске. Но это уже неважно. За них тебе будет пожизненное.
Ландер сник, лицо осунулось.
— Я не убивал их, — забормотал он. — Это был не спирт, а формалин…
— Какая разница! — перебила Кобра. — Кто убил?
Пауза. Потом он выдавил:
— Их убил Дирижёр. Артур Савченко. Мой… пациент.
И эта секундная пауза, от которой очень захотелось вздёрнуть бровь, но лицо надо было держать.
— Пациент? — я нахмурился.
— Он психопат… — торопливо заговорил профессор. — Я работал с ним. Использовал препараты, пытался методами психотерапии контролировать… Но он неуправляем.
— Ты знал, что он беглый преступник? — бросил я.
— Откуда мне знать? — Ландер развёл руками. — Он пришёл сам. Потом принёс эти головы. Как трофеи. Я их сохранил. Я боялся, что если откажусь ему помогать — он меня убьёт. Я, если хотите, был заложником. Я очень боялся. Единственная надежда была — попытаться излечить его, и, может, тогда бы он меня отпустил…
— Излечить, — процедила Кобра. — Сохраняя у себя человеческие головы в формалине? Как называется такой метод?
Профессор опустил взгляд. Вид у него был далеко не профессорский, не тот, как в прошлую нашу встречу. Он выглядел маленьким и сломленным. Однако держался и ничего не сказал. Но я, если честно, и не рассчитывал на его откровенности. У меня свои методы работы припасены с таким персонажем.
Но их я пущу в ход чуть позже. А пока пусть себе в партизана поиграет.
Мы сидели у Кобры в кабинете. В углу бубнил телек, показывая местные новости, которые в последнее время затмили даже детективы и боевики по НТВ.
— Ну что думаешь, Макс? — Оксана качала ногой, отпивая из чашки.
— Думаю, что Инженер, кто бы он ни был, уже пустил корни очень и очень глубоко. У него везде есть свои люди. И Ландера скоро либо уберут, либо…
— Либо что? — насторожилась она.
— Либо попытаются вытащить, — сказал я.
Она с некоторым удивлением хмыкнула.
— В современных условиях побег из СИЗО невозможен, — возразила Кобра, но без уверенности.
— Это да, — задумчиво дунул я на кофе, разглядывая пенку на тёмной поверхности. — Но жути мы на него нагнали, пускай помучается. Потом дожмем.
— Да. Видела, как он запаниковал, — кивнула она.
— Думает, что скоро грохнут, — я пожал плечами. — И правильно думает. Пусть боится. Так разговорчивее будет.
Оксана поставила чашку на стол, взяла чайную ложечку и замерла с ней в руке, задумалась:
— Слу-ушай, Макс… Вот ведь, что странно… хоть он и перепугался, когда услышал про СИЗО, но так нам и не признался, кто такой Инженер.
— Я думаю, — сказал я, — он и сам толком не знает. Скорее всего, Инженер лично с ним не встречался. Но то, что профессоришка недоговаривает — это факт.
В дверь постучали.
— Разрешите? — заглянул Корюшкин.
— Заходи, Ваня, — махнула Оксана.
Он вошёл, замялся, топчась перед столом:
— Вы просили доложить… Я в ЭКЦ звонил, ну… в экспертный центр в Главке. Там, в общем, такая ерунда. Прогнали образец на хроматографе — вещество не идентифицировалось. Ну… которое в лаборатории Ландера изъяли, те ампулы.
— Как это? — приподняла бровь Кобра.
— Ну… такое бывает. В их библиотеке масс-спектров просто нет ничего похожего. Значит, вещество новое, неизвестное. Поэтому хромато-масс-спектрометр не даёт результата.
— Чего? В каких ещё библиотеках? — недоуменно протянула Оксана. — Они что, по книжкам смотрят?
— Нет, — замахал руками Ваня. — Это так говорят, программная база данных. Там химические вещества и их спектры. Если вещество новое — программа его не определяет.
— Ну так в пробирку налили бы и по старинке проверили, — буркнула она.
— Это сложная органика, — вздохнул Корюшкин. — Так не получится. Химики сами пока не понимают.
— И что дальше? — спросил я.
— Заключение дадут: НПВ, — ответил Ваня.
— Это как? — снова нахмурилась Оксана. — Твою маковку, Ваня! Выражайся русским языком. Ну или на худой конец — ментовским.
— Так это и есть ментовской, Оксана Геннадьевна, — покачал головой эксперт со скрытым укором. — НПВ означает «не представляется возможным».
— Фигня какая. И чего делать? — спросила Кобра.
— Ну не знаю… Можно в Москву в ЭКЦ, но у них методы одинаковые, структура же одна — МВД, или еще варианты подумать… в гражданские учреждения закинуть. Пускай следователь решает, его уже головная боль. В какой-нибудь НИИ.
— Ладно, Ваня, спасибо, — сказала Кобра.
— А можно мне тоже кофе? — робко улыбнулся он, поглядывая на наши кружки.
— Иди работай, товарищ эксперт. У нас совещание.
— А-а… понял… не мешаю.
Корюшкин ушёл, за ним закрылась дверь, и в кабинете ненадолго воцарилась тишина. Наконец Оксана, глядя куда-то в сторону, проговорила:
— Итак, что мы имеем? Убийство заправщицы и киллера так и остаются висяком. Дирижёра мы не нашли. Боюсь, как бы он не ушёл из города. Теперь его здесь ничто не держит.
— Знаешь, может, и к лучшему, что мы не застали его там, в логове Ландера, — ответил я после паузы.
— Думаешь? — Кобра вскинула на меня взгляд.
— Думаю. Коллеги наши оказались не самыми надёжными, не такие уж и тертые парни, всё пошло не так, как должно было. А если бы там ещё и Дирижёр был… не знаю, чем бы закончилось. Честно говоря, когда шёл туда, планировал всадить ему автоматную очередь в голову. Но вышло, как вышло. Балбес Антоха отвлёкся, пропустил Ландера, тот огрел его по башке и запер нас в клетке. А потом у Шульгина начался приступ… непонятной агрессии. Это все последствия опытов. Ты бы видела! Я еле удержал его.
— Надеюсь, поправится, — вздохнула Оксана.
— Да куда он денется? — отмахнулся я. — Он уже на медсестёр заглядывается, — я достал смартфон. — Вот, смотри, чего он мне шлёт. Болезный… Франкенштейн, блин.
На экране — фото. Молоденькая медсестричка в белом халате нагнулась к перекатному столику, что-то доставала из ящика. В этот момент Шульгин и щёлкнул с интересного ракурса.
— Вот котяра, — хмыкнула Оксана.
На губах у неё появилась улыбка. Оксана даже не ворчала на него. Потому что это был наш старый Шульгин. И если он снова строит глазки медсёстрам и фотографирует задницы исподтишка, значит, это действительно Коля. Наш Коля.
А не тот подопытный монстр, который недавно рвался в схватку и чуть не угробил меня и своего коллегу Сергея.
— Спускайся, я тут, — сказал Грач.
— Иду, — ответил я.
Вышел из здания отдела, прохожу мимо служебной парковки, вижу — Грач уже спорит с замначальника ГАИ. Тот, раздувшийся, руками машет: мол, служебное место, штраф.
— Да вы что, начальника не знаете? — на ходу заводился Грач. — Тут я вашего самого главного вожу, а меня оштрафовать хотите?
— Кого, Мордюкова? — удивился гаишник.
— Какого еще там Мордюкова, — отмахнулся Грач и кивнул на меня. — А, вот и он идет. Макс, привет!
Я усмехнулся. Замначальника уже миролюбиво обратился ко мне:
— Скажите вашему товарищу, чтоб в следующий раз не вставал на служебную парковку. Мне перед людьми неудобно. Обязан пресечь.
— Конечно, — отозвался я.
Гаишник с пониманием испарился, а я сел в машину к Грачу.
— Привет, Макс! Ну что за срочняк у тебя опять приключился?
— Ага, как есть срочняк. Слушай, помнишь, ты говорил, у тебя есть умелец? Из часов космический корабль сделает?
— Кулибин? — Грач ухмыльнулся. — Гришка, что ли?
— Пятно, вроде, кличка.
— Ага, Пятно. Ну, есть такой. Чем помочь должен?
Я рассказал о своих планах. Грач покивал:
— Ладно. Он сможет. Если трезвый будет. Погнали к нему тогда сразу, что ли, раз срочно. Только надо по пути заскочить кое-куда.
— Куда?
— Ну куда-куда. В магазин, — Грач многозначительно шлепнул пальцем по горлу.
— На кой?
— За водкой.
Я посмотрел на него так, будто сомневался в его разумности.
— Ты же хотел, чтобы он трезвый был?
— Так-то оно так, — поджал губы Грач. — Только дела он делает, если пузырь на столе стоит. И никак иначе.
— Добро. Главное, чтобы не прикладывался, а если надо смотреть — пусть смотрит.
Заскочили в алкомаркет, взяли бутылку. До нужного адреса ехали долго, через весь город. Окраина, панельная девятиэтажка. Серые стены, балконы в решётках, кое-где зашиты шифером вместо панелей.
Поднялись на нужный этаж, позвонили. За дверью раздался недовольный голос:
— Кто там?
— Братан, это я, Грач.
Руся как будто забыл свои гуру-примочки и общался грубовато, по-свойски.
— Чего надо?
— Да вот, дело есть. Ну и… не с пустыми руками я.
— А, ну щас.
Дверь распахнулась. На пороге — щуплый мужичонка в майке на босу грудь, трусах и шлёпанцах. Тараканьи усики, хитрые глаза, лицо подозрительное. На вид — алкаш алкашом, а не мастер Кулибин.
— А это кто? — кивнул он на меня.
— Контингент проверенный, — ответил Грач. — Свои.
— Ага… понял, — протянул тот, прищурившись. — Ну, заходите, чё встали.
Мы переступили порог.
— Разувайтесь, — приказал Пятно. — У меня чисто тут.
Мы переглянулись, но подчинились. Чистотой это назвать было сложно: на полу бычки, в углу бутылки, по углам — мусор. Но и запущенным клоповником тоже не выглядело. Скорее, свалка идей.
А в комнате за дверью раскинулся настоящий рай радиолюбителя. Большой стол весь заставлен старой техникой: разобранные мобильные телефоны, платы, из которых торчат дорожки, микросхемы, провода разноцветные, катушки. В углу — старый советский осциллограф с зелёным экраном, рядом современный цифровой прибор, тут же и паяльные станции — одна советская с обгоревшей ручкой, другая новая, китайская, с дисплеем. На полках — банки с резисторами, конденсаторами, мотки тонкого медного провода.
Повсюду пахло канифолью и перегретым оловом. На стене висела самодельная рамочная антенна, под ней — радиоприёмник времён Союза, а рядом — ноутбук, весь облепленный наклейками.
Вся эта рухлядь не просто валялась, а жила и работала. Здесь чувствовалась рука мастера — пусть вечно подшофе и неряшливого, но в электронике разбирающегося. На столе лежала странная конструкция, явно в процессе сборки: пластиковый корпус от старого диктофона, внутри начинка мобильника, аккуратно подсоединённая к микрофону и передатчику.
— Ну как? — Пятно развёл руками. — Тут у меня и жучки, и маячки, и чего хочешь. Хоть космическую ракету соберу, если детали найдутся.
Я оглядел его «лабораторию» и понял: именно такие чудаки и делают невозможное возможным.
— Зырьте! — он ткнул пальцем на одно из своих детищ.
На столе лежала коробочка из перепаянных плат, с приклеенной крошечной батареей и модулем связи от телефона. Всё это выглядело кустарно, но, якобы, работало. С его слов, при движении устройство передавало координаты на заранее вбитый номер.
— Ха! — хвастался Пятно. — Такие штуки в магазинах не купишь. В законе они проходят как «специальные технические средства для негласного получения информации», а это уже статья — уголовная. Сделать самому ещё можно, но если попадёшься с таким — объяснять придётся долго и неприятно. О как. Вам же такую штуку нужно?
— Так, — сказал я, осмотрев комнату, заваленную железом и проводами. — Слушай, Гриша… то есть, Пятно. Такая хреновина мне не подойдёт. Слишком громоздкая. Нужно компактное.
— Компактное? — он прищурился, поправил свои тараканьи усики. — Если компактное, то заряда хватит ненадолго.
— Ну, на сколько? — спросил я.
— Смотря что тебе надо, — он скосил глаза, явно пытаясь набить цену.
— Давай самое маленькое, что у тебя есть. Что-нибудь эдакое, чтоб в кармане потерялось, — сказал я.
Пятно усмехнулся, рыскнул в захламлённом шкафу, откуда вываливались коробки с деталями, катушки, платы и какие-то древние радиостанции с облупившейся краской. Наконец, он достал небольшую пластиковую коробочку, прижал её к груди, словно сокровище.
— Вот, — сказал он с торжеством. — Это моя гордость. Сам слепил. Из того, что было.
Достал оттуда плоскую «таблетку» толщиной с две монеты.
Стал рассказывать, но голос при этом стал, как у профессора за кафедрой:
— Маячок — форм-фактор «таблетка», корпус герметичный, влагозащита IP67. Внутри модуль GPS/ГЛОНАСС, передача данных через GSM-канал, плюс резервный радиоканал малой мощности. Есть трёхосевой акселерометр: в покое устройство уходит в «сон», при движении выдаёт короткие пакеты координат. При нормальной связи погрешность — до 5 метров, в густой застройке возможны срывы, тогда включается определение по базовым станциям, точность падает до 50–100 метров. В автономном режиме работает от нескольких суток до пары недель, зависит от частоты передачи и условий.
— Ух ты… А вот эта таблеточка, — сказал я, беря в руки устройство, — то, что доктор прописал. Сколько?
Я посмотрел испытывающе на Гришу.
— Сто тысяч, — не задумываясь, выпалил он.
— Слышь, Пятно, — возмутился Грач, — а ты не охренел? Это же мой друг.
— Ну так я, как твоему другу, уже сделал скидку пятьдесят процентов, — не моргнув глазом, ответил тот.
— Не п*зди, — поморщился Грач. — Полтинник, и в расчёте.
Гриша задумался, почесал нос, потом ткнул пальцем на пакет с бутылкой, что держал Грач.
— И пузырь в придачу.
— Ну, само собой…
Я отсчитал деньги, положил на стол. Но Гриша даже не посмотрел на купюры. Первым делом схватил бутылку, достал с подоконника пыльный стакан с засохшими чаинками на дне, дунул, плюнул для очистки, плеснул полстакана.
— Будете? — посмотрел он на нас возбужденным взглядом.
Мы синхронно качнули головами.
Он залпом опрокинул, не поморщился. Чаинки ушли следом. Зрелище мерзкое, но и мы не барышни. Занюхал канифолью, стоявшей в баночке на столе, потом взял ту самую коробочку.
— Ну, чтоб работала и не подвела, — пробормотал он и протянул мне.
Я сложил устройство обратно в коробку.
— Помни, зарядка долго не держит, — сказал Пятно.
— Запомню.
— И вот ещё… — он выудил из кипы бумаг листок, распечатанный на матричном принтере. Серые буквы, рябь на краях. — Памятка. Как настроить, чтоб сигнал лучше ловило. Планшет под него возьми.
— Да разберусь, — махнул я рукой. — Мне и нужно-то, чтобы оно один раз сработало.
Гриша вытаращился на меня:
— Эх… а потом на помойку, да?
— Ну… да, — ответил я.
— Жалко, — вздохнул он. — Это одно из моих лучших творений… — мастер налил себе ещё, в этот раз сделал два больших глотка, поставил стакан обратно. — Ну всё, мужики, валите. Мне работать надо.
— Пока, Гриша, — сказал Грач.
Я уже собрался выйти, когда заметил: между его глаз проступило багровое пятно, словно кто-то поставил кляксу прямо на лоб.
— Это что у тебя? Третий глаз? — хмыкнул я.
— Да так, аллергия на алкоголь, — усмехнулся он.
Я пожал плечами.
— Вас, гениев, не понять.
Теперь хотя бы ясно, откуда у него такое прозвище.
— Здравствуйте, Карл Рудольфович, — голос прозвучал у дверей допросной, когда конвойный впустил невысокого, коренастого мужчину.
Вошёл лысенький толстячок с короткими ногами, но в костюме — безупречном, сшитом явно под заказ. Синяя полоска на ткани, дорогая сорочка. Всё кричало о солидности и самоуверенности.
— Я ваш адвокат, — сказал он, улыбаясь.
— Так был же уже адвокат, — удивился Ландер, щурясь.
— Меня зовут Игорь Германович, — представился толстячок. — Я буду ещё одним вашим защитником. А тот, который приходил раньше, был бесплатный, от государства. Вы сами, наверное, знаете, какой толк от бесплатных защитников.
— А вам, значит, платить надо? — прищурился профессор.
— Нет-нет, — адвокат качнул головой. — Мои услуги уже оплачены. Не беспокойтесь.
Ландер скривил губы, сдвинул очки на нос.
— И кем же, позвольте узнать?
— Антон Львович Соколов. Вам это имя что-нибудь говорит?
— Соколов… — Ландер задумался. — Ну да. Бизнесмен местный. Он был моим пациентом какое-то время. У него, насколько помню, были нелады на личном фронте. С женщиной, с делами сердечными. Она, по-моему, даже в полиции работала… или работает. В итоге они разошлись, насколько я помню. У него аддикция к этой даме была.
— Совершенно верно, — кивнул адвокат. — Так вот, Антон Львович услышал о вашей беде. И очень благодарен за ту помощь, что вы ему оказали на сеансах. Поэтому оплатил мои услуги.
— Вот как… — Ландер почесал переносицу, прищурился внимательнее. — Что ж, отказываться от такой щедрой помощи глупо. Вы, надеюсь, хороший адвокат?
— Не сомневайтесь, — улыбнулся толстячок, показывая ровный ряд белых зубов. — Самый лучший в этом городе.
— А вы, я смотрю, не скромничаете, — заметил профессор, глядя на него с интересом.
— Знаете ли, — Игорь Германович развёл руками, — скромность в нашей работе — последнее качество, которое может пригодиться.
— Согласен, — кивнул Ландер.
— Поэтому, Карл Рудольфович, — адвокат наклонился вперёд, — мне вы можете рассказать всё. Без утайки.
Он расстегнул портфель, достал из него аккуратно сложенные спортивный костюм и кроссовки.
— Вот. Это вам. Сменная одежда. Думаю, в туфлях и костюме вам не слишком удобно в камере.
— Да… — Ландер кивнул, глаза блеснули. — Спасибо. Очень признателен.
Он взял костюм, подержал в руках и неожиданно спросил, почти шёпотом, косо глянув на угол, где под потолком висела камера наблюдения:
— А как там… Инженер?
Адвокат не моргнул глазом. Улыбка не дрогнула.
— Какой инженер? — спокойно спросил он. — Не знаю таких.
Я вошёл в больничную палату и сказал:
— Скоро приживёшься здесь, в стационаре.
— О, Макс, привет, — отозвался Шульгин.
Попробовал встать, но тут же поморщился, схватился за рёбра и осел обратно на кровать.
— Да лежи уже, падаль, — усмехнулся я.
— Сам ты падаль, — беззлобно отозвался Коля. — Мужики! — обратился он к сопалатникам. Там, кроме него, ещё трое лежали, разных лет и комплекции. — Ко мне друган пришёл. Дайте спокойно побазарить. С меня причитается.
Те нехотя поднялись, потянулись гуськом на выход. Видно, Коля уже успел их построить, иначе не подчинились бы.
Когда дверь за ними закрылась, я придвинул табурет, сел напротив, поставил на тумбочку пакет.
— Это тебе апельсины.
— Фу, апельсины. Опять апельсины. Почему все в больницу тащат апельсины, вот скажи?
— Так положено, — пожал я плечами. — А что тебе, шашлык притаранить?
— Вот шашлык бы не помешал сейчас… хоть доставку заказывай, — скривился Шульгин. — А лучше пивка бы. Помнишь, как мы на разлив брали?
— А это уже нарушение больничного режима. — улыбнулся я. — Терпи.
— Изверг ты, Макс, — хмыкнул он, снова поморщившись от боли. — Ну что, как наш профессор Ландер?
Голос у него тут же стал глуше.
— Работаем над ним, — ответил я. — Старикашка, вроде, и плюгавенький, но есть в нём что-то. Стержень какой-то.
— Инженер этот его, наверное, так запугал, — сказал Коля и вдруг помрачнел. — Слушай, мне рассказали… я даже на тебя напал. Мрак какой-то. Я не знаю, как это получилось. Не помню толком. Только обрывками…
Он замолчал, взгляд ушёл в сторону.
— Эй, любитель пива, — хлопнул я его по плечу. — Ты чего завис?
Коля и вправду застыл, будто погрузился в себя. Взгляд остекленел. Передо мной уже будто сидел не мой друг, а чужой человек. Я напрягся, хотел позвать медсестру.
Он задышал тяжело, а потом неожиданно легко вскочил с кровати, хотя пару минут назад стонал, валялся и жаловался на сломанные рёбра. Голос его был сиплый, чужой и не похожий на Колин:
— Ты — причина всех бед. Это тебя надо уничтожить.
Он прошипел это — я не успел даже поразиться переменам, как он, словно и не страдал от боли и травм, схватил рядом стоящий табурет и занёс его над головой, замахнувшись.
Но снова завис на секунду в этом замахе. Так и замер, будто дискобол, в самой сердцевине движения.
Я без труда перехватил табурет из его руки и, не удержавшись, хлестнул ладонью по щеке.
— Ты что, очнись! — сказал я жёстко.
Если не вернётся в реальность, придётся принимать меры, а применять силу к раненому другу мне отнюдь не хотелось.
Коля дернул головой, словно выпал из небытия. С удивлением уставился на меня, несколько секунд хлопал глазами, будто не мог понять, где он и что происходит. Потом осел на кровать, скривился, схватился за рёбра — боль явно накрыла его сразу, как только адреналин схлынул.
— Что случилось?.. — пробормотал он, переводя дыхание.
— Да ты, как бы это помягче сказать, — я чуть выдохнул, — только что хотел в меня табуретом зарядить.
Я поставил табуретку на пол, и она приглушенно звякнула по казенному линолеуму металлическими ножками.
Шульгин опустил глаза, закусил губу. Дышал он тяжело, грудь вздымалась рывками. В лице смешались злость и страх.
— Это что за херня, Макс? — хрипло спросил он. — Что со мной происходит?
— Думаю, последствия укола… или этих сеансов Ландера, — не скрывая озабоченности, сказал я.
— Сука… — выдохнул Коля и сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Что это за…. Я же мог тебя зашибить.
— Да брось, — я хлопнул его по плечу. — Я всегда начеку. Поправишься, всё будет как прежде.
Шульгин замотал головой.
— Блин, Макс… лучше я здесь подольше поваляюсь, — пробормотал он, откинувшись на подушку. — в себя приду…
— Да без проблем, — сказал я. — Без тебя справимся.
— Извини, — он снова поднял на меня глаза. — Я вообще толком ничего не помню. Вроде сидели, разговаривали… а потом вдруг я стою с табуретом этим. Как это, блин, а?
— Видимо, тебя раскодировать надо, — усмехнулся я.
— Опять с Ландером предлагаешь встречаться? — недовольно пробурчал Коля.
— Не знаю. Может, есть специалисты получше. Но если край — придётся и его подключить.
— Фух… — выдохнул Шульгин. — Дай хоть апельсинку зажевать. Что-то на душе паршиво.
Я очистил апельсин, протянул ему ароматные дольки. Он отламывал по одной и жевал медленно, задумчиво.
— Получается, — сказал он, — все эти подопытные — они что, как марионетки? Как куклы?
— Похоже на то, — кивнул я. — Подробностей мы не знаем, можем только догадываться. Но сила человека после препарата явно возрастает.
Я не стал ему пересказывать, как он швырнул Сергея, словно какую-нибудь диванную подушку, и как мне самому пришлось выложиться на полную, чтобы вырубить его.
— Бляха-муха… универсальные солдаты какие-то, — задумчиво произнес Коля.
— Ничего, прорвёмся, — я снова похлопал его по плечу. — Даже если станешь сильнее, хуже тебе это не сделает.
— Ага, — скептически скривился он. — Ещё кукухой поеду и снова на тебя кидаться начну.
— Всё дело в мозгах, — ответил я. — Но что хорошо в этом времени? Мозгоправов сейчас — пруд пруди. Поправим.
— Это да, — задумался Коля. — Позвоню отцу, пусть подыщет толкового. Сейчас же можно онлайн, через планшет, хоть каждый день сеансы проходить.
Видимо, он думал ещё и о том, что онлайн никому не принесёт вреда.
— Ну, тоже мысль, — сказал я. — А пока отдыхай, кадри медсестёр, смотри боевики…
— Да я вон… в покер играю.
— Вон с этими? — усмехнулся я и кивнул на пустые койки соседей.
— Нет, конечно… Тоже через планшет.
— Ну ты даешь, — покачал я головой. — До чего жизнь дошла: и мозгоправы онлайн, и покер ненастоящий.
— Ну да, — ухмыльнулся Коля. — Зато деньги там настоящие крутятся.
— Сильно не увлекайся, — сказал я. — В органах, между прочим, не любят таких увлечений.
— Да знаю я. Где я — и где органы… Хотя, знаешь, — он вдруг посерьёзнел, — в последнее время я начал понимать, что значит работать в команде. Служба. Раньше — так, формальность, а теперь, прикинь, Макс, мне начинает нравиться моя работа. Всё благодаря тебе.
— Ну да, — улыбнулся я. — Только в больничку так часто еще бы не попадал.
— Ага, — кивнул Коля. — И зарплата бы ещё нормальная была. А то не всё же на деньги отца жить.
«ГАЗон» выкатывался из служебного гаража отдела. С виду — почти обычный грузовик: кабина на троих, массивный кузов, колёса с толстой резиной, словно созданные месить грязь и проглатывать выбоины на любой дороге. Но стоило подойти ближе, и становилось ясно: это не для логистики товара агрегат.
За металлическим бортом скрывался мир решёток и перегородок, холодного железа и жёстких лавок, прикрученных болтами к полу. Бронированная будка делилась на три отсека: небольшой караульный для конвоя и основной — для спецконтингента. А еще был «стакан» — отдельный отсек для одного арестанта.
Когда автозак остановился, дверь с лязгом отворилась, изнутри бил запах металла и пыли. Шаг в этот отсек был шагом в мир, где свободы больше не существовало, а дорога вела только туда, куда решают чужие приказы.
Двое сотрудников охранно-конвойной службы ОМВД по Заводскому району выводили арестованных по одному и грузили в «ГАЗон». В будке ждали ещё двое конвоиров, рассаживали пассажиров в основную «клетку». Всё происходило быстро: наручники, короткие команды, гулкий звон металла.
Последним вывели особого заключённого. В спортивном костюме и кроссовках, с профессорской бородкой и прямой осанкой, в наручниках, он выглядел нелепо среди урок и ментов. Это был Ландер.
Его поместили отдельно — как человека несудимого и ни разу не сидевшего. Особый отсек — место на одного, зашитое листами стали без всяких решеток. Вертикальный «гроб»: узкая короткая лавка вдоль стены, вентиляционные отверстия у пола, глазок в двери. Железо гулко отзывалось на каждый шаг.
Конвоиры сняли с него наручники и закрыли дверь. Замок щёлкнул, и в тесном отсеке остался только он и светодиодная лампа под потолком, разливавшая белый, больничный свет.
Так начиналась его дорога в область, в следственный изолятор.
Погрузка арестованных закончилась. В будке «ГАЗона» вместе с контингентом расположились двое конвоиров, вооружённые штатными макаровыми. Их работа простая и непростая одновременно — сидеть, смотреть, чтобы никто не вздумал дернуться.
Старший конвоя, седоусый лейтенант, сел впереди, на пассажирское место рядом с водителем. Мужик уже в возрасте, с морщинами у глаз, будто вечно прищурен. В голосе всегда слышалась хрипотца, в движениях сквозила неторопливая, немного усталая основательность. При нём был не только пистолет, но и автомат Калашникова — по инструкции полагалось для серьёзных случаев.
За рулём сидел старший прапорщик, тоже немолодой, с широкой грудью и крепкими руками, какие бывают только у тех, кто всю жизнь крутил баранку. У него табельный макаров тоже имелся на поясе, но главная его обязанность — машина и дорога.
Впереди автозака встал легковой «Форд» с синей полосой и проблесковыми маячками на крыше. Группа сопровождения на легковушке традиционно шла первой: автоматчик на переднем сиденье, водитель с пистолетом. Так положено, сопровождать, если этап шёл дальше пятидесяти километров, как сегодня.
Сирены заголосили в унисон, синие вспышки вырезали дорогу, отделили из потока машин. Колонна выкатила на проспект, вклинилась в плотное движение, и вся остальная река транспорта послушно остановилась, пропуская. По инструкции этап не имел права останавливаться: ни на красный свет, ни на «уступи дорогу». Единственное, что могло сбить этот ритм — непредвиденный шлагбаум железнодорожного переезда или авария.
Лейтенант поёрзал на сиденье, снял фуражку, провёл ладонью по седым усам и хмыкнул:
— Опять начальство с утра мозг вынесло. Мол, журнал не так заполнил… Крючкотворы хреновы.
Старший прапорщик, не отрывая глаз от дороги, усмехнулся:
— Да ты что, Саныч, первый день служишь? Начальство живёт в своём мире. Им важно, чтоб по бумаге сошлось. А что у нас тут руки в мазуте, нервы — в хлам, это их не касается.
— Ну, хоть машину нормальную дали, — продолжил лейтенант. — А то на старом «ГАЗоне» коробка хрустела, сцепление — как гиря. Спина уже отваливалась.
Машина шла по проспекту, синие огни маячков играли в стёклах.
— Я тут на днюху к другану ходил, — травил байку прапорщик, барабаня пальцами по рулю.
— Ну, — кивнул лейтенант, — и что?
— Мужик он, вроде, с головой, но голове у него хозяин — другое место. Думает не той головой, понял?
Лейтенант усмехнулся:
— Ну дык, классика. Без баб куда ж. Все беды от них и без них никак.
— Точно, — согласился прапорщик. — Короче, сидим мы с моей у них на его юбилее в гостях. Звонок ему на мобилу — типа, срочно на работу надо. Он там то ли завхоз на автобазе, то ли начальник склада. В общем, без него якобы всем труба.
— Ну-ну, — лейтенант поправил ус. — Большая шишка, выходит.
— Да какая шишка, — махнул рукой прапорщик. — Я ему говорю: «Слышь, братан, мы у тебя в гостях, а ты сваливаешь?» А он кепку на башку, куртку на плечи и слинял, мол, скоро буду, выпить не успеете. Жена его как завелась — сидит, тарелку вилкой скребёт, аж фарфор трещит. Глаза злые. И заявляет вдруг мне: «Федя, он к бабе ушёл? Скажи мне правду, ты ведь его друг».
— Вот оно как, — ухмыльнулся лейтенант.
— Ага. Я ей: «Ты что, Тамара, он же честный, как стёклышко». А она мне: «Да с Юлькой он, с соседкой нашей, переглядывается. Вот стопудово к ней рванул».
Лейтенант захохотал:
— Женская логика…
— Ага, — прапорщик продолжил. — Я уж и отговаривал её, и заливал: «Какая Юлька? Он же мужик семейный, совесть знает». А она ни в какую: «Пошли проверим и всё тут, мол, мне она, курва такая, не откроет, а ты соседом прикинешься». Ну я что — ладно. Куда было деться? Вышли на площадку. Звоню в дверь. Слышу, шорох за дверью. Открывает эта Юлька, в халате, причём халатик как-то наспех запахнут. Груди руками придерживает, завязочки болтаются. Щёки красные, дыхание сбившееся.
— Ого, — лейтенант усмехнулся, — картина маслом.
— Вот именно. Тамарка сразу в бой: «Где мой муж⁈». Влетела в квартиру, туда-сюда носится, заглядывает в комнаты. А я краем глаза вижу — окно настежь. Двенадцатый этаж, ёпта. И тут она: «Федя, выгляни, посмотри за окошком, я высоты боюсь. Не там ли мой кобелина прячется?».
— Ну и? — лейтенант подтянулся ближе.
— Ну я выглядываю… мать честная! Друган мой в одних трусах прилип к стене, на карнизе вжался, пальцами держится. Морда белая, глаза умоляющие. Сказать ничего не может — боится выдать себя. Ну, ясен пень, я окно закрыл и говорю Тамаре: «Нет никого».
Лейтенант аж прыснул от смеха:
— Ну, спас его?
— Спас, как же, — хохотнул прапорщик. — Ты подожди, это ещё не соль! Только я это сказал, а халатик у Юльки как-то сам по себе распахнулся, оголяя самые интересные места. И она такая, выдохнула: «Как — нет⁈» Брыкс! И в обморок навернулась!
Летёха ржал так, что аж слёзы выступили. Утирал усы, хохотал и сипло выдавил:
— Ну, а что твой друган? Не убился?
— Да что ему сделается, коту мартовскому, — отмахнулся прапорщик. — Запустил я его обратно через окошко. Ну, скандал, крики… И что думаешь — так и живёт с женой, как и жил. Крепкая у них семья. Никакая Юлька её не разобьёт, — он сам нервно хохотнул, будто завидовал.
— Глянь, — лейтенант кивнул на дорогу, глаза его тут же прищурились.
«ГАЗон» шел по пустой трассе. Впереди виднелось что-то тёмное, громоздкое, и вверх поднимался дым.
— Бляха-муха… — пробормотал водитель, сбавляя скорость. — Авария, что ли?
Он снял рацию с витым проводом, нажал кнопку:
— Парни, что там у вас?
«Форд», шедший впереди колонны, оторвался метров на пятьдесят и уже притормаживал у препятствия. Из динамика хрипнул голос:
— Машина перевернулась. Дымится.
— Вот блин… — процедил сквозь усы лейтенант. Он крепче сжал в руках автомат.
«Газон» подъехал ближе и остановился. Впереди приткнулся «Форд». Поперёк дороги лежал, как теперь было видно, микроавтобус. Кузов перекошен, одно колесо спущено в ноль.
— Не объехать, — сказал прапорщик.
Внезапно из-за микроавтобуса выскочила женщина. На руках она держала грудного ребёнка, укутанного в одеяло.
— Помогите! — закричала она. — Помогите! Там мой муж! Там дети! Что же вы сидите⁈
Из машины сопровождения выскочили двое, бросились к микроавтобусу. В этот момент сзади к «ГАЗону» вплотную подкатил потасканный красный внедорожник.
— Выходим? — вопросительно посмотрел прапорщик на старшего конвоя.
— Не положено, — пробурчал лейтенант.
— Да какое, на хер, не положено? — рявкнул прапор. — Смотри, сейчас заживо сгорят!
— Уйди, дура! — крикнул лейтенант женщине. — Уйди от машины, рвануть же может!
Она на миг застыла. Лицо, полное горя, вдруг изменилось — скорбь сползла, а в глазах появился ледяной блеск. Женщина преобразилась. Одеяло развернулось, и вместо младенца в её руках оказался лёгкий автомат, блестящий и современный.
— Лежать! — крикнула она и полоснула очередью по колёсам «Газона», а потом перевела ствол на сотрудников.
Двое из сопровождения, что уже выскочили, по её команде плюхнулись лицом в асфальт.
— Газуй назад! — заорал лейтенант.
Водитель дёрнул рычаг, но «ГАЗон» упёрся в красный внедорожник, вставший впритык.
— В клещи взяли, суки… — прошипел лейтенант.
Из внедорожника выпрыгнули трое. У двоих автоматы, третий тащил канистру. Он рванул к автозаку и стал обливать бензином металлический борт. В кабину ударил тяжёлый запах.
— Нападение на автозак! — заорал лейтенант в рацию, передёргивая затвор автомата. — Мы на тридцатом километре трассы!
— Тарань их на хер! — скомандовал он водителю, бросив рацию.
Но никто ещё не успел даже осознать, что происходит. Женщина выдернула сигнальную шашку, чиркнула — и в её руках вспыхнуло оранжевое пламя.
— Выходим! — заорала она. — Машина сейчас взлетит к чёртовой матери!
— Твою мать! — прапорщик ткнул пальцем в боковое стекло. — Они нам что-то под днище прилепили!
— Взрывчатка… — голос лейтенанта стал глухим. — Вот дерьмо…
Рация в кабине захрипела:
— Семнадцатый! Семнадцатый! Ответьте! Что у вас там происходит⁈
— Слышь, Саныч, — пролепетал прапорщик, оборачиваясь к лейтенанту, — давай что-то решать. Я жить хочу. Ну его на хер…
— Инструкции… — буркнул лейтенант, но голос уже дрогнул.
Прапорщик мотнул головой:
— Мы точно не сможем протаранить. Микрик здоровый, дорогу перекрыл, да ещё наш «Форд» сбоку встал. Может, и прорвёмся, но вместе с нами на воздух всё и улетит. Чуешь, как бензином воняет? Еще и под днище что-то прилепили.
Несколько секунд они молчали.
— Всё, выходим! — наконец, крикнул лейтенант, решившись.
Он снял автомат с плеча, положил его на пол у сиденья, поднял руки и разблокировал дверь. Выпрыгнул вниз первым. За ним — водитель, такой же растерянный и послушный.
Женщина вышла из-за дымящегося микроавтобуса. Джинсы, простая кофточка, волосы собраны. Ничего примечательного на вид, но в каждом её движении чувствовалась уверенность. Голос необычайно твёрдый, с легкой хрипотцой:
— Открывайте будку. Только без глупостей. Всех положим, если дёрнетесь. И своим скажите, кто внутри, чтобы выходили с поднятыми руками.
Прапорщик под дулом автоматов вернулся к кабине, нажал кнопку связи с будкой:
— Ребята, мы встряли. Не вздумайте стрелять. Их тут, как грязи, вооружены до зубов. Выходите.
Дверь автозака со скрипом распахнулась. Оттуда один за другим спрыгнули двое конвойных. Пистолеты они оставили внутри, руки подняли. Их сразу уложили лицом на асфальт.
— Ключи, — коротко скомандовала женщина.
Один из автоматчиков подхватил связку. Камуфляж тёмного цвета, берцы, разгрузки с магазинами: боевики выглядели подготовленными.
Из «стакана» — узкого одиночного отсека автозака — выволокли трясущегося Ландера. Лицо его вытянулось, словно был уверен: всё, конец. Когда запахло бензином, раздались крики и стрельба, профессор решил, что это пришли за ним.
Инженер послал палачей — убрать, стереть, чтобы не болтал лишнего. Но он ошибся. Его не убили.
Вместо этого к нему подошла женщина с автоматом. Крикнула хрипло и повелительно:
— Быстро в машину!
Она толкнула его стволом под рёбра, ухватила за ворот спортивного костюма, дёрнула, как котёнка. Двое подхватили с боков, затолкали в стоявший рядом внедорожник.
«Жив… жив!» — крутилась в голове профессора радостная, почти детская мысль. — «Если бы хотели грохнуть — сделали бы это сразу. Раз не сделали — значит, ещё нужен».
Споткнувшись, он едва не упал. Перед глазами мелькнул асфальт, и он заметил: на земле лежали полицейские. Руки за головой, лица в пыли. Женщина крикнула кому-то:
— Собрать оружие! Всех в будку!
Ландера уже сунули внутрь старого, просторного внедорожника. Салон был обшит потрескавшейся кожей, на окнах — тёмные шторки. Снаружи он больше ничего не видел, но догадывался: конвой обезвредили и затолкали в автозак, сопротивления нет и не будет.
Снова его жизнь менялась. Дорога перед ним лежала та же, но при этом совершенно иная.
Через минуту рядом с ним уже сидели двое в камуфляже, автоматы наготове. Лица закрыты, глаза спокойные, наблюдают за каждым движением. Потом на переднее сиденье прыгнул ещё один — водитель, тоже в камуфляже и берцах. А рядом с ним устроилась та самая женщина. И у Ландера невольно мелькнула мысль: «Великолепный экземпляр. Почему я всегда экспериментировал только на мужчинах? Ведь женщины… у них иной гормональный фон, другие циклы, психоэмоциональные реакции. Другая структура мускулатуры… сколько интересных направлений для исследований».
Он зажмурился, сам испугавшись этой вспышки профессионального интереса. Мотор внедорожника заревел. Машина развернулась, рванула назад, а через несколько минут выехала на просёлочную дорогу. Ветки хлестали по железным бокам, колёса вздымали пыль. Вскоре автомобиль затерялся на лесной просеке.
Мы снова сидели у Кобры в кабинете. На столе — пустые чашки из-под кофе. Оксана побарабанила пальцами по столу, глянула на меня и сказала:
— Ну что, Макс. Снова кипиш, общий сбор по сигналу тревоги. Ландеру таки устроили побег.
— Я это сразу предполагал, — кивнул я. — Только вытащили его не из СИЗО, как я думал, а на этапе в область. Конвой обезоружили грамотно, закрыли прямо в будке. Нападавшие были в масках. Ушли на угнанном внедорожнике.
— Номера?
— Пробили. Машина числится в угоне, значит, всё подготовили заранее. Ушли в неизвестном направлении.
Кобра нахмурилась, пощелкала мышкой:
— По приметам, в составе группы видели женщину. Фоторобот разослали всем райотделам и в соседние регионы. Но толку от этого, сам понимаешь, немного.
— Конечно, — кивнул я. — Фоторобот вообще-то — дело субъективное. Каждый очевидец по-своему описывает. В итоге слепили какую-то солянку, похожа ли она на оригинал — никто не скажет. А тут и вовсе странное дело — видели ее многие, но никто толком внятно описать не смог. Обычная, говорят, и руками разводят.
— То-то и оно. Следов тоже почти не осталось, — продолжала она. — Гильзы собрали, и больше ничего. Чисто сработали.
— Думали, что чисто, — поправил я. — Но у меня остался электронный след.
Она подняла глаза:
— Какой ещё след?
— Вшитый в подошву кроссовка Ландера. Я поставил ему метку.
— Что? — на выдохе переспросила поражённая Оксана. — Метку?
— Трекер. Когда пробивали контакты профессора, всплыл твой Соколов, Антон Львович. Он был у него на приёме как обычный пациент.
Только услышав имя Соколова, Оксана напряглась, скрестила руки на груди, но теперь немного выдохнула. Однако это, конечно, было ещё не всё, и я продолжил:
— Я вышел на него и убедил провернуть одну авантюру с подставным адвокатом. Хотя адвокат реальный, в коллегии состоит, даже получил оплату за встречу с Ландером в ИВС. Антошенька раскошелился. Ну… убедил, в общем, я его, припомнив попытку угона «Нивы». Всё прошло гладко. И Ландер принял одёжку из рук адвоката.
— Ого! И дальше?
Я рассказал все Оксане в подробностях.
— Ну? И где сейчас маячок? — нетерпеливо проговорила Кобра.
— Сигнал я отслеживал, — сжал кулак я. — Но он… резко оборвался.
— Где?
— В лесу. Прямо в глуши, километрах в тридцати от Новознаменска.
Она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза:
— То есть трекер подвёл?
— Вот и думаю, — сказал я. — Либо техника дала сбой, и я за нехилые бабки получил фуфло от местного Кулибина, либо они каким-то образом вычислили жучок. Или ещё вариант, о котором мы пока не знаем.
— Например? — она нахмурилась, будто снова ожидала услышать про Соколова.
— Например, Ландера закопали… вместе с кроссовками.
— Да уж, кто их знает. Последние координаты сохранил?
— Конечно. Глушь, леса… Но нужно ехать туда и проверять. Осмотреться на месте, что да как.
Опер всё должен увидеть сам, и начальница отдела прекрасно это понимала. Поэтому помолчала Кобра недолго, затем кивнула:
— Согласна. Мы должны посмотреть, что там произошло.
В этот момент без всякого стука в кабинет влетел взмыленный Мордюков. Лицо красное, рубашка на груди распахнута, руками машет, как ветряная мельница.
— Опять! Опять сидите, чаи гоняете! — заорал он с порога. — У нас тут нападение на автозак, а вы… А мне тут звонят… А я тут… А вы тут…
Он запнулся, задыхаясь, не успевая подобрать слова.
— Спокойно, Семён Алексеевич, — перебила его Кобра. — Мы не чаи гоняем, а координируем деятельность оперативно-поисковых групп. Чай тут вспомогателен.
Умела она сказать и по сути, и нужным языком, чтобы до Морды дошло даже в стрессовой обстановке.
— Координируют они! — передразнил её Мордюков. — А дежурный мне на кой хрен тогда? Пусть дежурный и координирует, а вы всё лясы точите. Бегом придумайте, где этих утырков искать! Иначе…
Он осёкся, перевёл дыхание, бухнулся на стул и уже жалобно продолжил.
— Оксана Геннадьевна, теперь меня точно снимут. Если не найдём. Стопудово. Чёрт! — он махнул рукой. — Хотел же на пенсию уйти… По-тихому, без шума, с почетом и подарком. Нет ведь, сидел, высиживал. Досиделся. Теперь наш отдел опять на особом контроле. Столько всего наворотили… Уф! — он провёл ладонью по лицу. — Генералу в главк каждый час отзваниваюсь. Докладываю оперативную обстановку. Ну и? Делайте что-нибудь уже! Работайте!
— Работаем, Семён Алексеевич, — сказал я спокойно. — У нас есть зацепки.
— А чо сидим, если есть! — сотрясал он кулаком невидимому противнику. — Ешкин корень!
— Угу, — кивнули мы с Оксаной.
— Ладно, пойду отзваниваться генералу. Скажу, что фоторобот составили и разослали.
— Это было два часа назад, — напомнил я.
— Ну да… — он поморщился. — Это я уже, наверное, докладывал. Уж и не помню. Забегался… Фух!.. Пойду тогда скажу, что гильзы стрелянные по пулегильзотеке пробили. Совпадений нет.
— А их точно пробили? — спросил я.
— А я откуда знаю, — отмахнулся он. — Надо что-то доложить. Если по базе стрельнет — скажем, что ещё раз перепроверили, чтоб наверняка. Всё, работайте!
И Мордюков, шумно втянув воздух, сорвался с места, почти вприпрыжку выскочил в коридор, что-то ворча. Мы услышали, как по пути он отругал еще кого-то.
Оксана покачала головой, наблюдая, как закрылась за ним дверь:
— Никогда бы не подумала, что он так резво может скакать.
Я только усмехнулся:
— Ты его в молодости не видела.
— А ты, значит, видел?
— Рассказывали, — уклончиво ответил я, а про себя подумал, что тогда он был не Семён Алексеевич, а Сёма Рыжий. Как он улепётывал с заброшенного завода… Вот там бы ты удивилась, Оксана.
Сама же Оксана еще вопросительно смотрела на меня, но я вслух ничего не говорил. Не время разворачивать старые истории. Да и, признаться, я на него давно зла не держал. Вину он свою искупил. Не кровью, но своей болью — это точно.
— Вот, смотри, — я достал планшет. — Последний сигнал фиксировался тут.
Открыл карту, показал точку на экране.
— Вот здесь он потерялся. В лесу.
Оксана придвинулась ближе, нахмурилась:
— Тут ничего нет. Пусто.
— Ну да, вроде, пусто… Погоди, сейчас проверим, — я переключил на спутниковый слой, загрузил онлайн-карты. — Вот прогресс, а? Раньше о таком только мечтать могли. Теперь хоть всю землю в деталях разглядывай.
— Прогресс, прогресс. Давай сюда координаты, — сказала Кобра, усевшись за клавиатуру.
Ей некогда было удивляться этому миру вместе со мной. Сноровисто она вбила долготу и широту, щёлкнула мышкой. На экране загорелась нужная точка.
— Смотри. Есть какие-то постройки. Небольшие. То ли хижина, то ли сарай. Вот ещё рядом пристройка. И… дом, вроде.
— Да чёрт его знает, что это. Но явно что-то есть, — пробормотал я. — Не в чистом поле.
— Щёлкнем по навигатору… — Оксана кликнула. — Не числится никак. На карте не обозначено.
— Вот именно, — сказал я. — Только очертания крыши видно. Значит, место живое.
— Думаешь, это их база? — спросила она.
— Вряд ли, — покачал я головой. — Слишком всё мелко. Скорее всего, они там просто бросили машину, пересели и ушли дальше. Ненадежное место. Лес и домики.
— А почему тогда сигнал пропал? — прищурилась Кобра.
— Ну повторюсь, тут три варианта. Первый — бракованный жучок. Второй — вычислили и выкинули. Третий — ликвидировали вместе с носителем, — сказал я.
— Нет, — уверенно покачала головой Оксана. — Ландер должен быть жив. Иначе зачем было так мудрить? Вытаскивать его оттуда. Не проще ли было сразу подорвать автозак с РПГ или фугас подложить? Судя по их оружию, фугас для них — вообще не проблема.
Она сжала губы. Такая вооруженная группа — огромнейшая проблема.
— Согласен, — кивнул я. — Ландера они забрали. Он им нужен. Ну, на это и был мой расчёт. Надеюсь, через него всё-таки выйдем на Инженера.
Хозяйка кабинета сосредоточенно покивала и выдала:
— В общем, так. Тогда едем на точку, вдвоём ведь туда не сунешься? Или справимся?
— Какой вдвоём? — возразил я. — Я поеду один. А ты сидишь здесь.
— С чего это? — её глаза сверкнули. — Я тебе не жена, чтобы сидеть и борщ варить. Чтобы ты указывал мне, что делать. Я твой начальник, на секундочку.
— Так вот, товарищ начальник, — я посмотрел максимально строго на неё, — лазить по лесам и ловить вооружённых бандитов — это мужское занятие. А ты как руководитель и как женщина должна работать головой.
— Чем ещё мне можно работать, по-твоему? Может, чем-то другим? — язвительно уставилась она.
— Не передергивай, — сказал я.
— А ты не командуй! — повысила голос Кобра.
Мы сцепились взглядами, пару секунд казалось, что ещё чуть-чуть — и кабинет загорится от нашего спора. Потом оба выдохнули, откинулись на спинки стульев.
— Ладно, — сказал я, уже спокойнее. — Поругались — и хватит. Одно дело делаем…
— Вот именно, — кивнула Оксана. — Я с тобой, и это даже не обсуждается.
Решили, что поедем вдвоём и прихватим ещё кого-нибудь. Но с этим сразу возникла проблема: весь личный состав уголовного розыска был разбросан по городу и окрестностям. Люди рыскали кто где, искали боевиков, напавших на автозак, проверяли все наводки, гоняли агентуру, поднимали стукачей, тянули за нитки весь контингент. По сути, кидали бредень в океан, надеясь, что хоть что-то зацепится. Толку было немного, но другого выхода пока никто не придумал.
Мы спустились в дежурку. Полумрак, запах дешёвого кофе, телефоны звенят, дежурный с хрипом докладывает в трубку. Вооружились мы пистолетами. С собой, стандартно, по два магазина. На выходе наткнулись на участкового — худощавый, с вечно сонным лицом, в чуть помятой форме, на поясе потертая кобура.
— С нами поедешь, — распорядилась Кобра, глядя на него своим фирменным командным взглядом. — Проверим один адрес.
Участковый заморгал, хотел что-то сказать, но встретился с её глазами и только кивнул:
— Понял.
Я усмехнулся про себя. Кобра умела так прижать словом и взглядом, что ни один сотрудник, даже самый бывалый, не находил, что возразить. А уж участковому деваться было совсем некуда.
Участковый этот был по фамилии Чанчиков, в звании капитана полиции. Возраст уже за пятьдесят, далеко не мальчик. На должности простого участкового засиделся потому, что выше идти просто не хотел — боялся ответственности. Человек он был в меру трусоватый, в меру нагловатый, в меру хитроватый. Всё понемножку, всего по чуть-чуть. И, как всякий бывалый, умел так складывать на других заботы и хлопоты, что сам оставался чистеньким.
Но с Коброй этот номер не проходил. Он и сам знал — пробовать даже смысла нет.
Пистолет у капитана при нём, в кобуре очертания виднеются. Когда мы с Оксаной погружались в его служебный УАЗ «Хантер» — старый и надёжный, из тех, что по грязи идёт, как танк, — в оконном проеме здания вдруг нарисовался Мордюков с сигаретой в зубах.
— Странно, — буркнул Чанчиков, — шеф же не курит.
— Закуришь тут, — ответил я, — с такой обстановкой в городе.
— Яровой! — гаркнул из окна начальник. — Коробова! Вы куда это собрались?
— Кое-что проверить, — сказал я. — Работаем.
— Погодите! — отрезал он. — Я с вами. Без меня никуда не уезжать.
Исчез из окна, и через пару минут уже вышел на крыльцо, поправляя китель.
— Ну, блин, — тихо проговорила Оксана, когда он направился к машине. — Морды только нам не хватало.
— И чего ему приспичило, — заёрзал на водительском сиденье Чанчиков. — Наверное, увидел, что я с вами, вот и решил путёвку мою проверить. У меня же пломба на спидометре слетела… Точно «Хантер» будет смотреть.
— Да не ной, — шикнула на него Кобра. — Дался ему твой уазик. Тут дела поважнее.
Чанчиков смолк, но лоб не расправил, всё хмурился.
Мордюков тем временем резво заскочил в «Хантер», хлопнул дверью так, что машина качнулась.
— Фух, погнали наши городских, — сказал он, усаживаясь. — Хоть проветрюсь с вами. Задолбали звонки. Скажу генералу, что в поля поехал, сам, лично искать бандюков. Вы же их искать собрались, да?
— Ну, мы… — замялась Кобра. — Кое-что проверить хотели.
— Ой, Оксана Геннадьевна, — прищурился он, — не врите. По глазам вижу — темнишь. Вон, с пистолетами, да ещё на танке Чанчикова. Колитесь уже. Что задумали?
— Заводи, — выдал я ценное указание. И «Хантер» тронулся.
По дороге я всё же решил ввести Семёна Алексеевича в курс дела. Рассказал про жучок, вшитый в кроссовок Ландера.
— Ятишкины пассатижи! — орал он на весь салон. — И ты молчал? Жучок у беглого арестанта⁈ Да я же доложить должен был! Это ж!
— Погодите, Семён Алексеевич, — остановил я. — Всё надо проверить. Я же это не оформлял как ОРД.
— Как — не оформлял? — вскинулся он. — Яровой, ты с ума сошёл? Это ж!..
— Не оформлял, — повторил я.
Он ещё раз хотел вспыхнуть, но махнул рукой:
— Да и похер. Главное, чтоб след найти. Или чтоб результат был.
— Чанчиков! — рявкнул он. — Ты что как черепаха плетёшься? У тебя «УАЗ» или телега? Газуй!
Он дотянулся до руля, сам надавил на клаксон. Громкий сигнал разорвал монотонность улицы.
— Понакупают себе пузотёрок, — орал он на машину впереди, что едва тащилась. — На каждой трещине асфальта тормозят! Обгоняй эту курицу!
Семён Алексеевич был, в общем, в ударе. Голос срывался, щеки тряслись. Наверное, нутром чуял: скоро ему прилетит по шапке. Можно сказать, уже летит. Причём неслабо. Ведь ЧП такого масштаба за последние двадцать лет в нашем ОМВД не случалось.
И если сейчас не будет результата, его кресло под ним провалится — никакие заслуги и интервью не помогут.
Мы выехали за город. Миновали несколько постов ДПС — на каждом стояли не только гаишники, но и «кабинетные», которых срочно согнали в поле. Этих сразу видно, лица у них сосредоточенные, глаза растерянные. Примерно таким и был Максик до того, как тут появился я.
Все понимали: побег Ландера поднял такой шум, что трясло не только местное руководство, но и область. И всем достанется по нисходящей. Тут свои законы физики, с разгоном — чем ниже, тем сильней.
Мы сначала держались трассы, по которой уходил в область автозак. Потом свернули на просёлочную дорогу. Колея была накатанная, видно, что ходовая и не заброшенная. Машину трясло на колдобинах, колёса проваливались в ямы, из-под днища летела глина. По сторонам редколесье: берёзки, кустарник, а между ними поляны с желтеющей, уже сдавшейся осени травой. Земля пахла сыростью и листьями.
Минут через тридцать показался забор прямо посреди леса. Обычный, казалось бы, деревянный, местами уже посеревший, но на воротах приметна новая табличка: «База отдыха 'Лесная поляна».
— О-па! — воскликнул Мордюков, вытирая вспотевший лоб. — Значит, говорите, здесь они тачку сменили? А что это за база такая? Ни разу на ней звание не обмывали. На моей земле, считай, стоит, а я и не в курсе!
Мы остановились у ворот. Первым выскочил Мордюков, распахнул дверцу так, что УАЗ качнулся.
— Так её и на картах нет, — заметила Оксана. — Только на спутниковых снимках просматривается.
— Нелегальная база отдыха, — проговорил Чанчиков, почесав затылок.
— Вот тебе и нелегальная… — отозвался Мордюков, смерив его взглядом. — Твой район, Чанчиков? А? Что молчишь? Как они тут открылись без нашего ведома?
Участковый замялся, проглотил слюну. Глаза отвёл, словно не слышал.
Мордюков хотел ещё раз разразиться, но махнул рукой. Видно было: понимал, что лишнее скажет. Сейчас всё-таки не девяностые, малый бизнес под полицией не ходит, хотя в Новознаменске бывало всякое. И база отдыха без документов — тоже не новость.
Мы вошли на территорию. Первое, что бросилось в глаза — всё здесь новенькое, мушка не загорала.
— Гляньте-ка, — заметил Мордюков, окидывая взглядом постройки. — Домики какие свежие, из кругляка. Брусчатка тоже явно недавно положена.
Я отметил для себя: мангалы стоят в беседках чистые — ни следа сажи, ржавчины. Вообще не использовались. В воздухе пахло свежим деревом и лаком.
Семён Алексеевич шёл впереди, взгляд деловой и профессиональный. Как бы он ни ворчал, а оперскую жилку не просидел в начальственном кресле.
— Эй, хозяева! — крикнул он.
В ответ — тишина.
— Странно, — пробурчал Мордюков.
И тут за спиной раздался женский голос:
— Здравствуйте!
Мы обернулись. Перед нами стояла блондинистая женщина неопределённого возраста. Замухрышка, на первый взгляд. Куртка потёртая, грязные мужские сапоги по колено, на голове косынка, из-под которой выбивались белые пряди. Сутулится, пальцами пуговку теребит. Лицо показалось мне немного знакомым, но мысль, только наклюнувшись, тут же ушла. Может, показалось.
— Вы хозяйка? — начальственным тоном спросил Мордюков.
— Ой, да куда уж мне хозяйкой быть, — всплеснула она руками. — Я так, приглядываю за домиками.
— Одна? — уточнил я.
— Ну, а как же. Сама.
— Не боитесь? — продолжал Морда.
— А чего бояться-то? — она пожала плечами. — Вон, смотрю, аж полиция пожаловала. Не вас же бояться…
— Только полиция к вам заезжает? — прищурилась Кобра, изучая её внимательно. — Что-то следов пребывания других категорий граждан здесь не наблюдается. Как же так?
— Так верно, мы ж ещё толком и не открылись, — закивала та. — Домики вот подправляем, вывеску повесили. Ну, гостей-то покамест не было, всё пусто.
— Что-то я, гражданочка, не слышал про вашу базу, — упёрся укоризненным взглядом в неё Мордюков.
— Да-да, не открылись мы ещё, — женщина руками развела. — Хлопоты, то да сё.
— Мы тут всё осмотрим, — сказал Мордюков. — Вы же не против?
— Ну… я не знаю, как тут… — она замялась. — Хозяевам позвоню, скажу, что приехали, мол. С меня же спросют. Ох…
— Звони, звони, — махнул рукой Семён Алексеевич.
— И ордер у вас, поди, имеется? — спросила вдруг женщина, прищурившись.
— Ордеры в кино бывают, — отрезал Мордюков. — У нас санкция называется.
— Ай, я женщина сельская, необученная, — улыбнулась она. — Про санкцию и спросила. А то мало ли, вы тут свои люди — столичные, а мы простые, нам что скажут, то и делаем.
— Да какая санкция? — хмыкнул Мордюков. — Мы же как клиенты первые. Будущие. Поглядим, что тут да как.
— А, ну так это запросто, — закивала она, одергивая подол куртки. — Я вас сама и провожу. Чего ж не показать?
Мы обошли территорию базы. Домики стояли рядами, одинаковые, словно их под линейку выставили. Сруб из кругляка, свежий, ещё пахнущий смолой. Крыши, крытые металлочерепицей, окна с новенькими рамами. Рядом банька — с высоким крыльцом и выскобленными лавками.
Мангальные зоны как из каталога: металлические жаровни с местом под казан. Рядом беседки с резными перилами, покрытыми лаком, с деревянными столами и скамьями. Всё новое. Уж очень блестящее — будто строили и красили одновременно, очень быстро. Ни щепки строительного мусора, ни песка в углах, ни остатков стройки — будто и не было здесь рабочих. Всё вычищено до идеала. Никаких недоделок, долгостроев. Вложения, судя по всему, серьёзные, не на уровне деревенского самопала.
— А вы что тут? — спросил Мордюков, уперев руки в бока. — Никого чужих не видели? Не приезжал кто?
— Нет, никого не было, — ответила белобрысая. — Я ж говорю, не открылись мы еще. Гостей не принимали пока.
Мордюков расправил плечи, явно наслаждаясь своей ролью старшего. Взял инициативу на себя, а мы с Коброй лишь переглянулись: пусть разговаривает, пока мы осматриваемся.
— Блин, Макс, — прошептала мне Оксана, — база, фактически, готова к приёму клиентов. Но разве так бывает — ни рекламы, ни упоминания в интернете нет. Какие тогда будут клиенты?
— Ну-ка, забей в поисковик, — сказал я. — «Лесная поляна». Что там всплывет.
Она достала телефон, пару раз ткнула в экран, поморщилась.
— Чёрт, тут связь не ловит.
— Как не ловит? До города рукой подать, — удивился я.
— Видимо, мёртвая зона, — сказала Кобра.
— А ну-ка, гражданочка, — перешёл в наступление Мордюков. — Пройдём-ка в горницу. Побеседуем. Документы на базу покажете.
— Ой, да нет у меня никаких документов, — испугалась она, замахала руками. — Хозяев дожидаться надо.
— Ну так звоните, вызывайте.
— Я им уже написала, — показала она старенький кнопочный телефон. — Тут связи-то нет, а вот эсэмэски, бывает, доходят.
— Эсэмэски… — хмыкнул Мордюков. — Ладно. Чаем хоть нас напоите, пока ждём ваших хозяев. И получше вспоминайте, кто у вас тут был.
— Да откуда, никого! — вскинулась женщина. — Вот только хозяева наведывались.
— А хозяева кто? — спросил я.
— Ой, да фамилия у них мудрёная… Кочуряны? Геворкяны? Что-то вот оттуда.
Она махнула рукой пошире, обозначая неведомую дальнюю даль.
— Не русские, что ли?
— Да русские, русские, — замахала руками. — Только по-русски худо говорят.
— Ага, — хмыкнул Мордюков. — Все теперь русские.
Он без приглашения толкнул дверь ближайшего домика. Остальные были пустые, видно — необжитые. Этот же выглядел жилым: занавески на окнах, коврик у порога.
— Проходите, проходите, — замахала руками женщина, смирившись с тем, что от нашей делегации не отвязаться. — Сейчас чайку на травках заварю. Сама собирала: шиповничек, малина лесная, белоголовник.
Мы вошли. Домик явно задумывался как административный. Пока же обстановка была скромная: стол в углу, койка, заправленная покрывалом, шкаф с посудой, на стене телевизор. Маленькая электроплита, чайник. Всё необходимое для жизни отшельницы имелось, но и не более того.
— Садитесь, располагайтесь. А меня, кстати, Ольгой зовут, — заторопилась женщина.
Схватила ковш и налила из бачка воду в электрический чайник. Щёлкнула тумблером, полезла в шкаф за кружками.
Я отметил: посуда тоже слишком новая. Девственная белизна, ни царапины, ни налёта. Обычно крепкий чай всегда оставляет следы, а тут — будто и не пользовались. И посудомоечной машины в домике не наблюдалось, чтобы так вот, до скрипа, отмыть.
Я скользнул взглядом по полу. Вроде дощатый, но доски под ногами бухали глухо, будто бы с пустотой. И ещё деталь: входная дверь какая-то широкая, нестандарт. Для чего? Мысль мелькнула и застряла, ответа не находилось.
Машин или хоть какого-то транспорта на территории мы не нашли. Однако решили дождаться хозяев, чтобы не уезжать с пустыми руками. Ведь до точки мы доехали, а ничего пока не узнали. Эта белобрысая толком не помогла.
Ольга поставила перед нами кружки с чаем, запах был и вправду травяной, с шиповником. Я на всякий случай не стал пробовать. Мордюков с участковым дули на ободки и прихлёбывали. На стол пошло печенье, мёд в пластиковой банке и плюшки, с которых только что сняли магазинскую пленку. Всё по-деревенски, вроде, но бутафория — мёд не с пасеки, булочки не домашние.
Я пригляделся к Ольге. Черты лица… где-то я её уже видел. И тут за окном раздался звук двигателя. Громкий и раскатистый, явно не одна машина едет.
— А вот и хозяева, — улыбнулась она. — Ой, ругать будут, что дорожки не подмела. Но я скажу, что это вы отвлекли меня, да? Спасибо…
Я глянул в окно — машины не видел, но по звуку выходило, что целая колонна уже въехала на территорию. Слишком громко. Несколько моторов.
— Хозяин-то у вас, всегда на нескольких машинах катается? — спросил я.
— Что? — женщина дёрнулась, попятилась к стене.
Я встал, попробовал распахнуть окно. Оно не открывалось. Тогда я вытащил пистолет, шагнул к ней и сдёрнул белый парик. Чёрные волосы рассыпались по плечам.
— Вспомнил я тебя, — сказал я. — На ту, с фоторобота ты похожа.
Все опешили. «Ольга» рванула в угол.
— Стоять! — рявкнул Мордюков и потянулся за пистолетом, но у пояса было пусто.
— К нам гости! — крикнула Кобра, вооружаясь. — Что встал, Чанчиков? Доставай ствол!
— Дай мне свой пистолет! — приказал капитану Морда.
Участковый побледнел, потом покраснел и пролепетал:
— Семён Алексеевич… у меня травмат.
— Какого хрена? — взорвался полковник. — Какой еще, к лешему, травмат?
— Я табельное не получаю… Хожу с травматом, для виду. Все думают — с табельным.
— Бардак развели, мать вашу… — плевался Мордюков. — Объяснение напишешь в отделе! Выговор схлопочешь!
Тем временем мы уже готовились к встрече «хозяев».
— Кто там приехал? — грозно спросила Кобра, держа «Ольгу» за шкирку.
Но белобрысая, а теперь уже чернявая, перестала притворяться стеснительной, резко вывернулась, метнулась в угол. Мы не сильно беспокоились — в углу ни окна, ни двери. Никуда не денется с подводной лодки.
Но того, что произошло дальше, мы никак не ожидали. Лжесмотрительница вдруг резким движением надавила на икону, висевшую на стене. И…
— Твою мать! — заорал Мордюков.
— Ай! — вскрикнула Оксана.
Потому что в этот момент пол под нами бухнул и провалился.
Это оказался не пол — скрытый, огромный люк, с пустотой под ним, уходящей куда-то под землю. Створки раздвинулись мгновенно, как только лже-смотрительница нажала на спрятанную за иконой кнопку. Мы провалились вниз, не успев ухватиться ни за что, хотя бы и за стены.
Лететь пришлось недолго, метра два-три, но удар получался ощутимый. Все мы грохнулись на что-то гулкое и железное, эхо прокатилось по низу. Я скривился, ухватился за локоть. Тут же над головой металлический потолок со скрежетом сомкнулся — и наступила темнота, хоть глаз выколи.
— Сука… это что, бункер? — застонал Мордюков, шипя от боли. — Ногу отшиб, мать его…
Рядом в полутьме взвыл Чанчиков:
— Они… они напали! На сотрудников полиции! Это… это же теракт! Это покушение! Нас же сейчас искать будут, да? Макс, скажи, что будут! Нас же найдут? Нас вытащат?.. Ой-о-о…
— Чанчиков! — шикнул я, резко обрывая его истерику. — Закрой пасть, пожалуйста.
Он заморгал, захлебнулся собственным возмущением и сел, зажав руки между коленями. В тесноте слышалось только его хриплое пыхтение.
— Все живы? — спросил я. — Оксана! Ты как?
— Я в порядке, — отозвалась она.
Я нащупал пистолет, который при падении отлетел в сторону, сжал его в ладони.
— Семен Алексеевич! Есть зажигалка? — спросил я.
— Есть, — буркнул он и, поршуршав в кармане, чиркнул.
Вспыхнул огонёк, и на несколько секунд стены вокруг ожили.
Железо. Гладкие стены, потолок и пол — всё из металла, квадратное помещение, будто куб. Абсолютно пустое.
— Такое я только в фильмах ужасов видела, — пробормотала Кобра, держа пистолет наготове.
Она, в отличие от остальных, будто бы и вообще не падала: стояла твёрдо и пружинисто, взгляд пробегал тут и там, охватывая все углы.
Я почти на ощупь пошёл вдоль стен. Стучал костяшками пальцев. Глухой, тяжёлый отзвук. Сталь — минимум толщиной с палец.
— Мышеловка, бл*дь… — выдохнул Мордюков. — Как мы так сюда угодили? Они что, специально западню на нас строили?
— Не думаю, — сказал я. — Скорее всего, это ловушка для незваных гостей. Для таких, как мы, которые нагрянули нежданно.
— М-да? А на хрена здесь ловушка? — Мордюков пнул ботинком по полу, металл гулко ответил. — Чего прятать-то?
— В этом и вопрос. Здесь что-то кроется, — тихо сказала Оксана. — Эта «база отдыха» сверху — одна бутафория. Они прикрывают что-то серьёзное.
— Вот где мы, значит, — Мордюков поднял глаза. — Под землёй, как кроты…
— Ох, твою маковку, — застонал Чанчиков. — И зачем я с вами поехал? Сейчас бы сидел у себя на опорнике да принимал заявления о краже банок из погреба. И в ус не дул.
— Чанчиков! — резко бросил Мордюков. — Ты офицер или кто?
— Извините, Семён Алексеевич, — вякнул тот. — Но мне за такие финты не доплачивают. Я всего лишь участковый. Моё дело — материалы собирать да отказные писать. А не бандюков задерживать.
— Ты, прежде всего, сотрудник полиции, — отрезал Мордюков. — И если надо, будешь задерживать… Хотя толку с тебя… Воин, бл*дь…
— Дозадерживались мы уже, — не выдержал Чанчиков, голос его сорвался на визг, металлическое эхо резануло по ушам. — Они нас сюда не просто так скинули. Они нас убьют! Им не нужны свидетели, неужели вы этого не понимаете!
— Ай! — вскрикнул Мордюков, выронив зажигалку. Металл корпуса, нагревшись, успел обжечь ему пальцы. Огонёк мигнул и погас. Снова темнота.
— Слышите? — вдруг сказала Кобра.
— Что? — насторожился Мордюков.
— Шипит что-то…
Мы дружно прислушались.
— Да, тоже слышу, — подтвердил я.
— Я ничего не слышу! — гундел Чанчиков. — Что у вас там?
Слух у меня всегда был цепкий. И у Оксаны тоже. Мы первыми уловили этот звук — тонкий присвист, будто воздух пробивается через форсунку. И не ошиблись.
Запах пошёл горьковатый, прогорклый какой-то, или химический. Не пойму…
Звук усилился, запах тоже.
— Они пускают сюда газ, — сказал я. — Ложитесь на пол! Снимайте что-нибудь, дышите через тряпку!
— Это… это газовая камера⁈ — захрипел от ужаса Чанчиков и послушно бухнулся на железо первым.
Мы в полной темноте кашляли, прижимались к полу, прикрывали рты и нос. Но газ опускался вниз вместе с нами. Звонкое шипение давило на уши. Веки тяжелели, тянуло в сон. Голова дурнела, мысли замедлились.
— Нельзя спать… не спать! — шептал я себе, нащупал плечо Оксаны, тряс его. — Оксана, держись! Не спи…
Она не ответила. Я потрогал: голова у неё бессильно упала набок.
— Чёрт… — подумал я. — Неужели конец?
Я как мог старался держать глаза открытыми, но скоро они закрылись сами собою. И я провалился куда-то. Глубоко… Очень глубоко.
Умер? Нет. Очнулся резко. Будто проснулся. Был уже в другом месте. Интересном и знакомом.
Из репродуктора эхом гнусавил голос железнодорожного диспетчера. Что говорит — не разобрать. Видимо, их специально набирают на работу с такой раскатистой невнятной дикцией.
Я стоял на перроне железнодорожного вокзала, и первое, что почувствовал — запах печных труб, сырости и жареного теста. Осень перекатывала по земле опавшие листья, но вместе с ними налетал и первый снег, колючими подтаявшими осколками он ложился на плечи, на старомодные шапки снующих людей, таял и снова превращался в грязь под ногами.
Люди суетились, как всегда на вокзале: кто-то проталкивался вперёд с узлами, клетчатыми баулами и сумками, кто-то стоял с детьми, укутанными в пёстрые китайские куртки. Дутики, на ногах — те самые нелепые сапоги на липучках, что продавались на каждом рынке.
Перрон жил своей жизнью. Вокзал — знакомый, но… тот, старый. Облупившиеся стены, сквозняки из покосившихся дверей. Порепанный плакат с лозунгом «Голосуй или проиграешь!» и блеклая физиономия Ельцина, приклеенная к кирпичной стене на уровне глаз. Рядом облезлый ларёк с надписью «Пресса», где на самом деле продавали всё подряд: от семечек в бумажных кулёчках до дешёвых батареек.
Бабушка в шерстяной шали, скрючившись от холода, держала перед собой таз с горячими пирожками. Пар поднимался, смешиваясь с запахом вокзального креозота. Чуть поодаль другая женщина на ящике продавала сигареты. «Беломор», «Прима», «Мальборо» поштучно, кому как по карману.
Из железных киосков с выгоревшей краской и дощечками, приколоченными вместо стёкол, играла музыка. Хриплые динамики надрывались: «А я бамбук, пустой бамбук, я московский пустой бамбук…»
Я смотрел на всё это и понимал — я в девяностых.
Мое время… Когда люди ещё ходили без телефонов, а слова «челнок» и «деревянные» были частью повседневной жизни. Только что провалился в бункер, и тут вдруг… Сильно провалился. Глубоко. В эпоху девяностых, пахнущую вокзальными пирожками, дешевым табаком и соком из порошка в пакетике.
Я ошарашенно озирался, пытаясь понять, что происходит. Голоса людей на перроне сливались в единый гул, не разлепить.
Как же так?
— Что с тобой, Макс? — спросила Аня.
Молоденькая, ладненькая, в старом пальтишке, с пухлым чемоданом у ног. Её глаза… большие, такие бездонные, словно могли утянуть в себя целиком. Еще эти губы, я их помнил — они целовали меня не раз.
И тут накатила, как волна, память. Я вспомнил. Ноябрь девяносто шестого. До моей гибели осталось буквально несколько месяцев. А это наша с ней последняя встреча здесь, на Новознаменском железнодорожном вокзале. Я провожал её в Москву. И больше мы не виделись. Никогда.
Я почему-то быстро принял эту реальность, будто… будто шагнул в сон. Всё вокруг было настоящим, но в то же время словно не со мной происходило. Я будто смотрел на себя со стороны.
Корткая дубленка-пилот, модная, но уже изрядно вышарканная, потёртые джинсы. Руки крепкие, с тонкой печаткой из серебра на пальце. Под курткой, в скрытой кобуре прощупывался пистолет.
Это был Лютый. Это был я.
— Всё нормально? — повторила Аня, прижавшись ко мне, ее пальчики легли мне на грудь, пытаясь пробиться сквозь дубленку к сердцу. — Ты даже не обнимешь меня на прощание?
Я не знал, что делать. Стоял, будто окаменел. А потом все вспомнил. Обида. Злость. Тихая ярость.
— Ну не знаю, Ань, — выдохнул я. — Ты меня бросаешь ради работы.
— Макс, мы это сто раз обсуждали. — тихо сказала она, в голосе сквозило упрямство и глубокая грусть одновременно. — Ты же знаешь… Я не могу остаться здесь. Мне предложили должность в Москве. Хорошая зарплата, жилье. Это наш шанс.
— Наш? — переспросил я. — Моё место здесь.
— Я всё равно надеюсь, что ты бросишь свою ментовку и приедешь ко мне. В Москву. Я там устроюсь, обживусь. И мы снова будем вместе. Я не хочу быть без тебя… Ты…
— Нет, дорогая. Так дела не делаются, — сказал я. Но слова отдавались в голове чужим голосом, будто говорил не я. Хотя это, конечно, был я. — Я никогда не перееду в Москву.
— Надеюсь, что переедешь, — улыбнулась она. — Когда узнаешь всю правду.
— Какую ещё правду? — нахмурился я.
Аня прижалась сильнее. Я почувствовал её тепло — родное, близкое. Рука сама поднялась и обняла её.
— Ну вот, так лучше, — сказала она, улыбнулась и быстро чмокнула меня в губы. — Я всё равно тебя люблю.
Но пока она вглядывалась в моё лицо, улыбка стала меркнуть.
— А ты почему молчишь? — спросила она, глядя прямо в глаза. — Ты любишь меня?
— Какую ещё правду я узнаю? — повторил я вопрос, игнорируя её слова.
— Я не могу тебе сказать, Макс… — голос Ани прозвучал грустно и натянуто, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Я… всё написала.
— Что ты написала? — пробурчал я недовольно.
Как же её понять? Мы действительно обсуждали всё уже много раз, десятки, кругами. И теперь ещё какая-то правда?
— Увидишь в почтовом ящике. Там записка от меня.
— Ань, мы что, малолетки? — я усмехнулся, но без всякой радости. — Записками обмениваться? Такое только в школе бывает.
— Нет… поверь, я не могу сейчас. Не могу сказать. Я всё написала там. Ты прочитай пожалуйсту, прошу…
— А мне и так всё ясно, — отрезал я. — Должность, карьера, Москва, новые возможности. Зачем тебе какой-то опер из Новознаменска, которому зарплату месяцами задерживают?
— Не говори так, — Аня чуть отстранилась, взгляд её, тревожный и болезненный, метался туда и сюда. — Ты же знаешь, что это не так.
— А как тогда, Аня? Как? — сказал я жестко. — Ты уезжаешь и точка. Все остальное — всего лишь предлог, отговорки. Ладно… Нам было зашибись вместе. Но все когда-то заканчивается. Взрослые люди, да? Все понимаю.
— Это не так, Макс…
— Граждане, заходим! — громко и противно прогнусавила проводница, выглянув из вагона. — Поезд отправляется. Провожающих прошу покинуть вагон!
— Ну… всё, мне пора, — Аня взяла чемодан.
— Подожди, — я достал из внутреннего кармана пачку денег, протянул ей.
— Зачем? — нахмурилась она. — У меня есть.
— Знаю я, как у тебя «есть». Не рассказывай. Но ты не думай… Просто я не могу отпускать тебя вот так, налегке. Не чужие люди.
Она, наконец, глянула, что именно я ей протягиваю, щеки зарделись. Зеленые баксы.
— Откуда у тебя столько?
— Неважно. На квартиру нам копил. Но, видно, не пригодится. Не нужна теперь нам квартира. А мне одному и моей конуры хватит.
— Жестокий ты, Макс, — у неё блеснули слёзы.
— Я жестокий? — пальцы сжались в кулак. — А кто остаётся здесь? Я. Ты уезжаешь. Так что давай, утри услезы… Поезд отправляется. Это твой выбор, Анюта.
— Конечно, — прошептала она. — Я не могла иначе…
— Бери деньги.
— Не могу.
— Бери. Ты же знаешь, я не отстану.
Она вздохнула, взяла, положила в сумочку. Как будто и не для себя, отстраненным странным жестом.
— В сумку не клади, — сказал я. — Сумма слишком большая, щипачи вытащат.
Открыл портфель, достал старую пластинку в обложке.
— Спрячь вот сюда.
— Что это?
— Да хлам какой-то, произнёс тот, кто был мной.
— Это же «Битлз»… — выдохнула Аня, прочитав надпись на потертом картоне. — Какой же хлам?
— По мне, так — хлам. Я в этих штуках не разбираюсь. И людям в поездах на такое тоже плевать. Никто не будет искать бабки в пластинке.
Я сложил деньги в упаковку пластинки, резким движением сунул ей в руки.
— Вот. Положишь в чемодан. Если даже кто полезет, никому в голову не придёт стырить твой «Битлз».
— Спасибо, Макс, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я тебя люблю.
— Пока, — нарочито ровно сказал я и закинул её чемодан в вагон.
— Ты… даже не поцелуешь меня на прощание? — пробормотала она, отступая к ступенькам и смотря на меня с печалью и надеждой.
— Да вон уже… поезд отправляется, — отвернулся я.
— Граждане, заходим, заходим! — торопила проводница, рукой оттесняя меня в сторону.
На душе скребли кошки, но Лютый — парень не такой. Если женщина решила уехать, значит, она больше не его женщина. Это её дело.
Что ж… один я не останусь, но всё равно внутри было паршиво. Я развернулся и зашагал прочь по перрону, не оглядываясь.
И не видел, как Аня смотрела мне вслед до последнего. Пока двери вагона не захлопнулись, так что её слёзы смешивались с колючим снегом, летевшим в лицо.
Толпа на перроне уже рассеивалась, когда ко мне кинулся бомбила в видавшей виды куртке и облезлом пыжике из советских времен на голове.
— Земеля! Брат! — загремел он, заметив во мне жирного клиента. — Куда тебе? Домой? По городу?
Я всмотрелся. Вовчик. Когда-то пацаном бегал по дворам, потом таксовал на своей «девятке».
— Максим Сергеевич? — он замер, потом расплылся в улыбке. — Да ладно! Не узнал вас, извиняйте! Вы ж мне тогда помогли, помните? Когда гопники меня в подворотне обчистили. Уф… Бесплатно вас довезу, Максим Сергеевич!
— Пофиг, — ответил я коротко. — Поехали домой.
У бордюра стояла «девятка», сияла в свете фонарей вишневой краской и блатной тонировкой. Я сел внутрь, хлопнул дверью.
— Провожали кого-то? — осторожно спросил Вовчик, поворачивая ключ в замке.
— Слушай, включи музыку, — махнул я рукой.
— А, понимаю, — кивнул он. — Неприятности… Ничего, сейчас до дома довезу. А можем по пути в магазин заскочить. Я проставлюсь. Все же помогли тогда. С меня пузырь. Водка ж, она как терапия — от всех неприятностей. По себе знаю.
— Давай в твой магазин, — согласился я.
Мы далеко не отъехали, остановились возле небольшого здания у железнодорожного вокзала. Первый этаж весь в вывесках — каждая кричала яркими красками, как умела: ателье «Светлана», парикмахерская «Людмила», «Комиссионный магазин», видеопрокат «Восток». На глаза даже попалась старая, выцветшая и потрескавшаяся надпись «Куплю ваучеры», давно переставшая быть актуальной. Видно, так никто и не удосужился снять.
В воздухе тянуло жареными семечками и холодным железом дверей, а в витринах отражалась эпоха — со всеми её ларьками, кричащими вывесками и верой в то, что вот ещё чуть-чуть — и завтра станет легче.
Таксист нырнул в дверь под вывеской «Продукты круглосуточно». Через некоторое время вернулся и, довольный, втиснулся на водительское сиденье, хлопнул дверцей так, что вся «девятка» дрогнула.
— Максим Сергеевич, это вам, — он протянул хрустящий пакет.
Внутри бутылка водки и ещё что-то, шуршащее.
— Что ты там нагрёб?
— А, это ж закуска лучшая, — оживился он. — Знаю, вы любите домашние пельмешки.
— Домашние? — хмыкнул я. — Домашнего-то давно уже нет.
— Ну, понятно, — не смутился Вовчик. — У нас эти так называются. Магазинные, конечно. Сегодня акция: «Купи два кулька и собери кошку». Ха-ха!
Я не смеялся. Лишь бросил:
— Газуй давай.
— Да-да, конечно, — он завёл двигатель.
Хрустнула неисправная коробка передач, сдвинулась пластиковая «розочка» под плексигласом на набалдашнике.
Машина тронулась, на панели бульдожка-кивун качал башкой в такт музыке. Из дребезжащих динамиков хрипловатый голос Цоя выводил: «Доброе утро, последний герой…»
Мы выехали на улицу и тут же нарвались на гаишника. Жезл, жест рукой.
— Ох, менты-козлы… Спрятались как, а! — прошипел Вовчик, но тут же спохватился: — Ой, Максим Сергеевич, простите, это ж не про вас. Но вы же знаете, курица не птица… ГАИ не милиция… ха-ха…
Он полез в бардачок за документами, но я остановил:
— Не надо.
Вышел из машины, показал ксиву сержанту. Тот кивнул, мол, проезжайте.
Вернулся, взял пакет, вынул водку, протянул гаишнику:
— Вечером после смены выпьешь.
Тот растерянно уставился на меня.
— Да бери, бери. Работа у вас собачья. Мерзнете, вот и погреешься.
Я сел обратно в машину. Захлопнул дверь. Вовчик выдохнул:
— Максим Сергеевич, это же я вам, от души…
— Вова, мне в ночь на работу, — сказал я. — А за пельмешки спасибо.
Доехав до дома, я побыстрее вышел из машины.
— До свидания, Максим Сергеевич! — прокричал вслед мне бомбила. — Супруге привет.
Нет у меня супруги, подумал я, но вслух за спину лишь бросил:
— Бывай. Коробку почини.
Вошёл в старый подъезд. Воняло кошками и крысиным хвостом. На стене нацарапано ножичком: «Ленка шалава». Нажал на закопченную и оплавленную кнопку лифта и вдруг вспомнил про записку.
Вернулся к почтовым ящикам. Мой был распухший, набитый рекламными буклетами и счетами. Среди этого вороха — сложенный вчетверо клетчатый листок. Я вытащил его. От бумаги пахло духами Ани. На сгибе — след её губ, красная помада.
Я разорвал записку. Смял обрывки и швырнул на пол. Внутренний голос назойливо прошептал: «Не читай. Ушла — так ушла. Уехала — так уехала».
И тут я вспомнил… Да. Именно так я и поступил тогда… В прошлой жизни. Разорвал и выбросил записку, так и не прочитав. А что сейчас?
Почему я снова здесь и проживаю эти минуты заново? Почему? Неужели для того, чтобы просто повторить всё заново, каждое слово, каждый жест? Или…
Рука сама потянулась к полу.
Я торопливо собрал обрывки, сунул в карман. Снова вызвал лифт, поднялся. На двери, обитой дерматином, мелом было выведено: «Мусор». Я только хмыкнул, стёр рукавом.
— Опять Петька балуется… уши оторву, по самые гланды, — привычно пробормотал я, снова повторяя сам за собой.
Открыл дверь, вошёл. Не снимая куртки и ботинок, протопал на кухню, включил свет. Достал обрывки, разложил на столе. Стал складывать пазл из клетчатого листа, пахнущего духами Ани.
Я собрал обрывки, аккуратно сложил их на столе и стал читать. Буквы были мелкие, убористые.
Сердце стучало в висках. На меня будто вылили ушат ледяной воды. Я стоял, уставившись в обрывки собранной записки, и не мог пошевелиться. Дыхание сперло, грудь будто затянуло железным обручем. У меня… у меня будет ребёнок. Нет — уже есть. Есть!
Я снова вспомнил, что сюда я лишь вернулся, что я… Если там, в будущем, я жив, значит, он уже давно родился! Здесь же… здесь только слова на бумаге, запах её духов и отпечаток губ.
Первым желанием было рвануть на вокзал. Догнать, успеть, вырвать её из поезда, утащить обратно. Но я понимал — поезд давно ушёл. Ну а если первым же составом до Москвы?
Может быть, чтобы изменить будущее, не нужно туда переноситься? Может, нужно вернуться и сделать всё
Я рванул к выходу, но ноги будто налились свинцом. Сделал шаг, другой — и силы пропали. Голос застрял в глотке, ругнуться я не смог, только захрипел. Повернулся к двери, но даже выйти из кухни не сумел. Я просто не мог этого сделать.
Что за чертовщина⁈
Ноги запутались, я упал. Голова с глухим ударом легла на холодный линолеум. В висках молотком застучало.
— Твою мать… что за херня… — пробормотал я, не в силах подняться. — У меня будет сын. У меня сын…
Я повторял это, как заклинание, будто от моих слов что-то могло измениться, если только я не забуду их, если буду повторять.
— Эк его нахлобучило, — донёсся голос Мордюкова, гулкий, словно из колодца. — Максим, очнись.
Я чувствовал, что кто-то трясёт меня за плечи.
— Максим! — теперь голос был другой, звонкий, женский.
Это была Кобра.
Я рывком открыл глаза и увидел — я лежу не на линолеуме в своей кухне. Подо мной холодный бетон. Над головой тусклая лампа, стены серые, влажные. Вместо двери — решётка.
Надо мной склонились Кобра и Мордюков. Я — Лютый, и я — Яровой.
— Фух, — выдохнул Семён Алексеевич. — Напугал, бляха! Живой. Сами чуть копыта не отбросили, но ты, видать, больше всех надышался этой гадостью.
Я с трудом приподнялся на локтях, губы сами прошептали:
— Где мой сын?
— Чего? — удивленно уставился на меня Мордюков. — Какой еще сын?..
Я медленно, шатаясь, поднялся с бетонного пола, опёрся ладонью о стену и огляделся. Мертвецки бледный свет лампы давил на глаза, тянул к себе, будто насмешливо спрашивал: «Ты разве ещё живой?». Я пытался понять — что это было. Глюк, сон, наваждение? Но всё виделось слишком правдоподобным, слишком явственным, чтобы просто отмахнуться. Запах её духов, буквы, написанные рукой, след поцелуя на бумаге.
Ни с чем не сравнимый дух, запахи и звуки девяностых. Будто бы я снова очутился ненадолго в той, прошлой жизни. В жизни Лютого. И там, в той жизни, открылось неоспоримое — у меня есть сын.
Как же я тогда не догадался? Не понял настоящей причины её отъезда. Аня ведь просила — прочитай записку. Я мог всё узнать тогда, сразу. Но я порвал её, не захотел слушать оправдания, посчитал всё предательством. Дурак!
Ладно. Теперь уже поздно жалеть. Главное — выбраться отсюда живым. А там я найду его. Моего сына. Или, может быть, дочь. Нет… почему-то уверен — сын. Аня так сказала.
— Макс, ты в порядке? Как себя чувствуешь? — в голосе Кобры прозвучала тревога.
— Живее всех живых, — буркнул я и поднялся. — Что тут у нас?
Подошёл к решётке, дёрнул её с силой. Раз, другой, третий… Толку — ноль.
— Бесполезно, — подал голос Чанчиков. — Мы пробовали. Теперь как звери в клетке. Ну, хоть не убили сразу — и на том спасибо…
Голос его тянулся плаксиво, но на нытье никто уже не реагировал.
Решётка была сварена из толстых прутков, каждый толщиной с палец, переплетение ячейкой, разве что руку просунуть. За ней — тёмный коридор, уходящий вглубь. Всё из бетона. От стен тянуло сыростью, запах свежего цемента стойкий и явный.
Я пригляделся и подумал: похоже, Инженер построил новую лабораторию. Совсем недавно отгрохал. С его возможностями это явно не проблема, стоит только вспомнить арсенал тех, кто выкрал Ландера.
Кстати, о нём.
— Готов поспорить, — сказал я тихо, — профессор Ландер здесь. Это скрытая лаборатория.
— Вы правы, — раздалось из полумрака.
Из тени выступил Карл Рудольфович собственной персоной. Шёл вальяжно, будто преподаватель на лекцию. На нём — безупречно выглаженный белый халат, под халатом — старомодный костюм. Бородка подстрижена аккуратно, очки сверкали, натёртые до блеска.
— Вы правы, Максим Сергеевич, — повторил он и ухмыльнулся, прищурив глаза. — Я здесь. И наконец-то вы тоже здесь. Очень и очень рад нашей встрече в таком статусе.
Он остановился напротив, сцепил руки за спиной, говорил, наслаждаясь моментом.
— Зачем я тебе? — я кольнул докторишку взглядом, но это его ничуть не смутило.
Он как ни в чем не бывало, стал рассказывать:
— С первой нашей беседы я испытывал дикое, непередаваемое желание исследователя, чтобы вы оказались под моим контролем. Ваш организм уникален. Он живёт двойственной жизнью. Это может продвинуть наши исследования… очень далеко.
— Какой ещё двойственной жизнью? — усмехнулся я. — Я обычный человек.
— Я не могу объяснить это простыми словами, — профессор чуть склонил голову. — Но я, как учёный, как психолог со стажем, понял это сразу.
— Макс, что он несёт? — нахмурилась Кобра.
— Понятия не имею, — ответил я. — Кукухой поехал, разве не видишь?
— У вас много вопросов, друзья мои, — театрально вскинул руки Ландер. — Вы хотите знать, где вы, зачем и почему оказались здесь. Одно могу сказать точно: это ваше последнее прибежище. Вы отсюда больше не выйдете.
Профессор, как всегда, был до жути высокопарен. Но на некоторых это отлично работало — Чанчиков при этих его словах жалобно заскулил, вцепился руками в колени.
— А если кто и выйдет, — продолжил профессор, и голос его стал жёстче, — то это уже будет совсем другой человек.
— Сука… — прошипел Мордюков, глядя на Ландера исподлобья.
— Ну-ну, зачем так грубо, — Ландер покачал головой и ухмыльнулся так укоризненно, что злость и у меня вскипела.
— Чего лыбишься, интеллигент? — рявкнул Мордюков, налившись пунцом. — Все твои интеллигентские штучки я тебе знаешь куда засуну? В глотку очки вставлю и заставлю проглотить, гнида. Только выпусти из клетки. Ну!
Профессор даже бровью не повёл, поправил белоснежный халат, словно это была обычная реплика на кафедре.
— Друзья! — произнёс он подчеркнуто вежливо и торжественно. — Так и быть… я готов выпустить одного из вас.
Мы насторожились, переглянулись, ждали продолжения.
— Но, как вы понимаете… — Ландер поднял указательный палец по-учительски. — За всё есть цена. И за свободу тоже.
— Денег, падла, хочешь? — прошипел Мордюков, подаваясь вперёд.
— Нет, — профессор усмехнулся. — Деньги — это болезнь, это мусор. За них продаются только слабые. Я хочу иного.
Он сделал шаг ближе к решётке, в линзах очков блеснул свет.
— Вы должны заплатить кое-чем другим. Вы должны доказать мне, что способны перейти на другую сторону. Что вы в силах отринуть своё «я», своих друзей, коллег и… и стать моими союзниками.
— Ты что несёшь, гнида? — Семён Алексеевич зыркнул на него так, будто хотел испепелить взглядом. Кулаки его дрожали, пальцы вцепились в прутья решётки, он снова попытался ее вырвать, но тщетно. — Союзниками? Да я тебя собственными руками удавлю, когда выйду отсюда.
Ландер снова ухмыльнулся и, наклонив голову, будто изучая нас под микроскопом, продолжал.
— Итак, друзья, — профессор лениво махнул рукой, и к нему подошёл человек в камуфляже и маске. Без слов протянул Ландеру револьвер.
Старый, потёртый и закопчённый. Деревянные щечки на рукоятке превратились в подобие железа. Профессор с демонстративной медлительностью откинул барабан, вложил один патрон, щёлкнул, покрутил, и звук храпового механизма разнёсся по подземелью.
— Нет-нет, вы неправильно подумали, — голос его звучал почти ласково. — Это не русская рулетка. Здесь всё гораздо интереснее. Поверьте, я не азартен и мой мозг не требует зрелищ. Это нужно лишь для моих исследований. Я никогда ничего не делаю просто так. Я человек науки.
Он приблизился к решётке. Я тоже шагнул вперёд, напрягся, мысленно примеряясь — дернуть за халат, вдавить докторишку в прутья, разбить голову о сталь. Но нет. Ландер остановился в полутора шагах, словно точно зная — мои руки не дотянутся. Ничьи руки не дотянутся.
— Максим Сергеевич, что вы так напряглись, — спокойно произнёс профессор, будто читая мои мысли. — Расслабьтесь и не делайте глупостей. Вам меня не достать, я соблюдаю все меры безопасности.
Вот же гад. Чувствует людей, выхватывает малейшие движения, ловит эмоции. Настоящий специалист, психолог, что называется, от бога, хоть и гнида редкостная.
— Правила просты, — продолжил он. — В револьвере один патрон, — он снова провернул барабан, и щелчки прозвучали гулко. — Я даю вам оружие. Один из вас должен убить любого другого. Добровольно.
— Ты охерел, тварь? — рыкнул Мордюков, стиснув решетку от злости.
— Тише-тише, — профессор поднял ладонь. — Я ещё не закончил. Тот, кто решится убить, будет освобождён из клетки. Я обещаю.
— Никто никого убивать не будет, — твёрдо проговорила Кобра, глядя прямо ему в глаза. — Это всё твои больные фантазии, мудила.
— Я даю шанс, — улыбнулся Ландер, — использовать его или нет — ваше дело. Как бы не пришлось потом сожалеть.
Психотерапевт отошёл к стене, человек в камуфляже скрылся в проходе. Ландер присел, вымеренным движением наклонился и катнул по бетону револьвер к нам в клетку. Оружие закрутилось, словно волчок, стукнулось о прутья и, звякнув, остановилось у кромки.
Мы стояли молча, каждый думал, что делать. Подвох чувствовался, но в чём именно — неясно. Взять оружие и пустить пулю в Ландера? Но профессор уже растворился в темноте.
И тут из динамика под потолком загремел его голос:
— Господа, приступайте. Я вас вижу и слышу. Как, впрочем, и вы меня.
Рукоятка револьвера оказалась просунутой сквозь прутья внутрь, ствол — наружу.
— А вот хрен тебе, — крикнул Мордюков. — Никто к этому не притронется!
Но едва он договорил, как участковый Чанчиков метнулся пулей. Мы и моргнуть не успели, а он уже схватил револьвер, прижался спиной к прутьям и направил ствол на нас.
— Эй, капитан, не дури, — Мордюков поднял ладони, глаза его округлились.
— Брось пушку, дебил, — процедила Кобра.
— Чанчиков, опусти оружие, — спокойно сказал я. — Это развод.
— Чанчиков… Чанчиков… — передразнил нас участковый, руки, сжимающие револьвер, дрожали. — Вы даже имени моего не знаете… Хоть кто-то скажет, как меня зовут?
— Все знаем, — сказал Мордюков. — Просто…
— Что — просто⁈ — взвизгнул Чанчиков. — Ну, кто-нибудь! Как меня зовут⁈ А?
— Тебя всегда называли Чанчиков, так просто, — твёрдо сказала Кобра. — Ну, опусти револьвер. Не дури. Мы поговорим.
— Нет! — сорвался он, лицо перекосилось. — Я не готов здесь подыхать! Не готов! Я вырвусь… Пусть и такой ценой…
— Послушай… Патрон в барабане один, — сказал я твёрдо, глядя прямо в обезумевшие глаза участкового. — Ты сможешь убить только одного из нас. Если еще и попадёшь, вон у тебя руки как трясутся. Или ранишь. Но подумай, — голос мой был словно камень. — А остальные двое? Что они с тобой сделают после? Ты подумал?
— Я… я не хочу умирать… — пробормотал он, заикаясь, — я хочу выбраться… Он… он обещал меня выпустить… — шумно сглотнув, капитан кивнул за спину, в тёмный проём, где скрывался Ландер.
И словно в ответ, из динамика под потолком раздался голос профессора, торжественный и ядовитый:
— Небольшая поправка, друзья мои. Да, патрон один. Но мои люди тут же вытащат того, кто сделает выстрел. Вытащат из клетки и не оставят на растерзание другим. Так что… решайтесь.
— Вы слышали⁈ — болезненно выкрикнул Чанчиков. — Вот! Меня вытащат!.. Простите меня… я давно хотел это сделать!
— Убить нас? — хмуро спросил Мордюков.
— Нет! — почти выкрикнул Чанчиков. — Сказать вам всё в лицо! Я не просто Чанчиков… Меня Лёшей зовут.
— Хорошо, Лёша, — Мордюков поднял ладони вверх, пытаясь успокоить его. — Убери пушку. А если решишься стрелять… Пусть это буду я. Стреляй в меня.
Семён Алексеевич шагнул вперед и расправил плечи пошире, будто надеялся собою перекрыть всё пространство этой темницы.
— Нет уж, — прохрипел Чанчиков, и ствол дрогнул, переведясь на меня. — Яровой должен сдохнуть. Это будет он…
А у меня в голове мелькнуло всё то, что говорил Шульгин, пока был не в себе. Но… этого-то не могли успеть запрограммировать?
— Это ещё почему⁈ — возмутилась Кобра.
Я тоже ждал ответа.
— Он… самый молодой и сильный из вас, — задыхался Чанчиков. — Я с ним точно не справлюсь, если что…
Щёлк! — сухо прозвучал удар курка. Он выстрелил самовзводом, барабан провернулся — и курок ударился в пустую камору.
Я рванулся на него, но Мордюков был рядом. Успел схватить меня за плечо, отшвырнул в сторону, сам шагнул вперёд. И в этот момент — щёлк! — снова взвёлся курок, и теперь барабан повернулся на ту самую камору, где сидел патрон.
Бах!
Прогремел выстрел. Звук ударил по ушам так, что мир качнулся. В бетонных стенах эхом грохнуло слишком сильно, заложило уши.
В груди у Мордюкова распустилась аккуратная дырочка. Он застыл, глядя вперёд широко раскрытыми глазами, будто не верил. Схватился за грудь, но рука застыла в сантиметре, ещё постоял, а затем пошатнулся, рухнул на колени, потом повалился на бок.
— Ах ты, сука! — закричала Кобра, бросаясь к раненому.
Я уже подскочил к Чанчикову, вырвал у него револьвер, и со всей силы ударил кулаком в лицо. Его отбросило на решётку, затылок глухо стукнулся о металл, он сполз вниз.
— Спасите! — захрипел он, ползая по полу. — Вы обещали! Спасите!
Мордюков лежал на холодном бетоне. Темное пятно медленно расползалось по форменному кителю. Тот впитывал много крови, но все впитать не мог. Полковник ещё пытался говорить:
— Ничего… ребятки… Мы еще покоптим… не дождутся… Мы… Я…
Голос затухал. Он не успел договорить фразу, отключился.
Двое автоматчиков подскочили к решётке. Стволами, ткнув сквозь прутья, они отогнали меня в глубь клетки. Чанчиков при этом сам вжался в железо, как крыса в угол. Замок щёлкнул, дверь приоткрыли, всё это время держа нас с Коброй и Мордюковым на мушке.
Выволокли участкового наружу. Ноги его подкашивались от страха, и он больше напоминал безвольный мешок, чем человека. Клетку за ним снова замкнули, ключ лязгнул в скважине.
Раздались хлопки. Редкие, медленные. Это аплодировал профессор. Вышел на свет.
— Браво, браво, — протянул Ландер, глаза его блестели. — Это было прекрасное представление.
Чанчиков ползал по полу, пытаясь подняться, но руки дрожали, ноги его не держали. Он захлёбывался криками:
— Вы теперь отпустите меня? Вы обещали!
— Да, конечно, — мягко сказал Ландер. — Я сказал, что вытащу вас из клетки.
Он махнул рукой. Один из автоматчиков поднял ствол и выпустил короткую очередь. Пули прошили Чанчикова в грудь и горло. Тот даже не успел ничего понять: как лежал на полу, так и остался, распластавшись, окровавленной мерзкой тушкой.
— Вот, — спокойно произнёс профессор, — я сдержал слово. Вытащил тебя из клетки. Но ты не прошёл проверку и мне не нужен.
Он подошёл ближе, тронул тело носком ботинка. Повернул, чтобы видеть лицо, ещё и склонился, будто хотел хорошенько рассмотреть.
— У тебя нет воли, — произнёс он холодно. — Нет стержня. Ты демонстрируешь тотальное отсутствие стрессоустойчивости, нулевая фрустрационная толерантность. Ты импульсивен, истеричен, склонен к аффективным реакциям. Личность слабая, внушаемая. Как вас отбирают для службы, я не знаю, зато знаю свои критерии. Это не субъект для экспериментов. Это бракованный биоматериал. Без обид…
Он выпрямился, вытер носок ботинка о форму Чанчикова и повернулся к нам, уже потеряв к трупу всякий интерес.
— Ему нужна помощь! — крикнула Кобра, стоя на коленях возле Мордюкова. Голос её срывался, в нём звучало отчаяние. — Он истекает кровью, ему нужна срочная медицинская помощь! Прошу!
— Уважаемая, — с мягкой улыбкой ответил Ландер, словно разговаривал не о человеке, а о подопытной крысе, — у нас тут не больница.
— Ах ты, больной ублюдок! — выкрикнула Кобра, вскакивая. — Тварь, чтоб ты сдох!
— Ваши проклятия вам не помогут, — холодно произнёс профессор.
Он махнул рукой. Двое автоматчиков приблизились, отперли клетку. Один из них наставил на нас ствол.
— Без глупостей, — ледяным голосом проговорил Ландер. — Вы видели, что стало с вашим коллегой, — он снова ткнул носком ботинка в сторону Чанчикова. — Попробуете дернуться — ляжете рядом.
Второй в камуфляже, закинув автомат за спину, шагнул в клетку, ухватил Семёна Алексеевича за ноги и начал тащить наружу.
У меня внутри всё сжалось. Хотелось рвануться, навалиться на эту скотину, сорвать у него оружие, врезать прикладом. Но времени было бы слишком много: пока добегу, пока сдёрну автомат с его плеча — второй положит нас с Коброй за секунды, даже меньше.
— Чёрт… — прошипел я и сжал пальцы так, что ногти впились в ладони.
Клетка захлопнулась с металлическим лязгом. Мордюкова утащили в коридор. Он был без сознания, жив ли? Не знаю…
Кобра вцепилась в меня, прижалась, по щекам у неё катились слёзы.
— Он ещё жив… он жив… — прошептала она, но голос её дрожал.
Я прижал её к себе, провёл ладонью по её волосам и сказал тихо:
— Он герой. Он закрыл собой меня. Отдал жизнь за меня.
В груди жгло так, будто туда загнали раскалённый гвоздь. Вспомнилось — в прошлой жизни Сёма бросил меня, струсил, сбежал. А в этой встал под пулю, прикрыл своей грудью. Искупил всё кровью. Полностью.
Комок в горле мешал дышать. Глаза жгло.
— Всё хорошо, — сказал я, гладя Кобру по голове. — Мы вырвемся. Обязательно вырвемся.
— Друзья… — окликнул нас профессор. Голос его звучал опять делано мягко. — Не хочу прерывать, не хотелось бы мешать вашему воркованию. Но…
Он сделал паузу, усмехнулся.
— О-о… да я смотрю — вы влюблены друг в друга. Это сразу видно.
Кобра чуть отстранилась, я тоже отпустил её плечо.
— Не выдумывай ерунды, — прошипела она, глядя на профессора с ненавистью. — Что ты можешь знать?
— Это заметно… Во всяком случае, для профессионала моего уровня в этом нет сомнений, — развёл руками Ландер. — Но не в этом суть. Я вот про что. Вы же понимаете, что остались самые сильные, самые молодые, самые стойкие. И не просто так. Мне бы не хотелось вас потерять.
Он кивнул в сторону, за решётку. Там на полу темнели следы крови. Лужи, оставшиеся от наших коллег, расплывались по бетонному полу. Сырой, ещё не до конца высохший цемент впитывал её жадно: тёмные пятна растекались по пористым разводам, уходили в трещинки, словно в губку. Влажный пол ещё отдавал запахом свежей стройки, но теперь вбирал в себя чужую жизнь, как будто напитывался ею.
— Так вот, — продолжил профессор, выкатывая к нам небольшой медицинский столик на колёсах. — Я занимаюсь архиважными исследованиями. Это изменит представление о психофизиологии, о возможностях человеческого организма. Возможно, человечество выйдет на новый уровень благодаря моим опытам.
— Ближе к делу, Склифосовский, — оборвал я его.
Ландер улыбнулся уголком губ, натянул тонкие медицинские перчатки из синего латекса. Говорил он всё тем же воодушевленным голосом, а руки тем временем совершали точные, отработанные движения.
Вскрыл пару ампул, прозрачная жидкость поблёскивала в свете лампы. Наполнил два шприца — движения пальцев быстрые и отточенные. Иглы звякнули о лоток. Металл шприцов сверкнул хищным отблеском, словно оружие, не уступающее по опасности автомату.
— А теперь самое интересное, — произнёс профессор и подкатил столик к решётке. На верхней полке — два шприца, аккуратно уложенные на медицинский лоток из нержавейки.
Он замер, посмотрел на нас поверх очков, и глаза его блеснули фанатичным огнём.
— Этот препарат разработан моим… скажем так, работодателем, моим покровителем, — Ландер слегка скривился, будто проговорил что-то неприятное даже для самого себя.
— Инженером? — спросил я.
— Вы очень догадливый, Максим Сергеевич. Похвально. Вы — прекрасный оперативник. Да, можете называть его так. Но боюсь, что вы никогда не познакомитесь с ним лично. — Он чуть приподнял брови и снова натянул свою холодную улыбку. — Но это не главное.
Он сделал паузу, оглядел нас.
— Не бойтесь. Этот препарат не причинит вам смерти или физического вреда. По крайней мере — сразу не причинит. Вы должны ввести себе дозу. Лучше, если сделаете это сами, под моим наблюдением. В противном случае вас ждёт ликвидация.
— Да пошёл ты… — прошептала Кобра, в глазах её сверкнула холодная решимость. — Ничего я колоть себе не буду.
— Что ж… — Ландер махнул рукой автоматчику.
Тот без каких-либо сомнений вскинул ствол и навёл на неё.
— Убей её, — произнёс профессор спокойно без всяких эмоций.
— Нет! — я резко встал между Коброй и решёткой, раскинув руки. — Мы сделаем…
Повернулся к ней, наклонился ближе и зашептал:
— Оксана, это тот препарат, что они кололи Шульгину. Помнишь, я тебе описывал нашу схватку? Его физические возможности тогда выросли. Он не чувствовал боли, стал сильнее. Это… наш шанс.
Кобра поджала губы, смотрела прямо мне в глаза. Я видел — она верит, но колеблется.
— О чём вы там шепчетесь? — оборвал нас Ландер, прищурившись.
Я выпрямился и сказал вслух:
— Я убедил свою коллегу принять препарат. Давайте.
Профессор подкатил ближе столик, но тут же отпрянул от решётки, опасался, что я брошусь на него даже через прутья. Не зря боялся.
Я шагнул вперёд, протянул руку сквозь решётку, взял оба шприца с лотка.
В глазах Кобры мелькнуло сомнение, но рука дрогнула и всё же потянулась к стеклянному цилиндру с жидкостью.
Шприцы были гладкие на ощупь. С металлическими вставками и огромными иглами, больше похожими на гвозди, чем на медицинский инструмент. Я сжал один в ладони — пальцы неприятно холодило.
Затем резким движением воткнул иглу себе в плечо, прямо через ткань. Нажал на поршень, вгоняя в мышцу содержимое. Внутри будто полыхнуло огнём — плечо тут же отозвалось резким жжением. Жидкость разлилась по сосудам, и по всему телу поползло мерзкое ощущение, словно тысячи иголочек кололи изнутри. Пальцы онемели, но через несколько секунд отпустило.
Я ощутил, как мои зрачки раздались, впустив в себя весь свет. Слух обострился до болезненности: я слышал каждый вдох, каждое движение автоматчиков за решёткой. Казалось, я даже различал звук — где-то глубоко за бетонной стеной, как будто под землёй, скребётся крот. Понимал, что это, скорее всего, просто глюк, но ощущение было настолько ярким, что я не мог от него отмахнуться.
Оксана медлила. Держала шприц, но её пальцы дрожали.
— Хочешь, я помогу? — сказал я тихо. — Сделаю укол, если не решаешься сама.
Она раскрыла рот, но слова застряли в горле. Я не стал ждать. Подошёл вплотную, забрал шприц из её руки. В этот момент я стоял спиной к Ландеру и его людям.
Резко незаметным жестом вогнал иглу себе в живот и быстро ввёл вторую дозу. Жидкость мгновенно разлилась по внутренностям, тело хотело содрогнуться, будто ударило током. Но я выстоял и не шелохнулся.
Не давая никому опомниться, я повернулся так, чтобы профессор видел каждое моё движение, и вогнал шприц в плечо Оксаны. Уже пустой, но пальцы поставил так, будто поршень оттянут. Нажимал медленно, делая вид, что выдавливаю препарат в её руку. На самом деле в шприце уже ничего не было — я лишь имитировал укол.
Глаза Оксаны расширились. Она встретилась со мной взглядом и прошептала еле слышно:
— Макс, что ты наделал? Двойная доза тебя убьёт.
— Всё нормально, — прошептал я в ответ, наклоняясь к ней. — Так надо, поверь мне.
Пустой шприц звякнул о бетон, разлетевшись осколками.
Если я умру — всё кончено. Но если выдержу… это может стать нашим единственным шансом.
Нет, я и не надеялся, что препарат сработает мгновенно. Чудес не бывает, и умом я это понимал. Но должен был попробовать. Ведь Шульгин… Шульгин тогда стал совсем другим человеком, словно сбросил свою кожу и вышел наружу зверем, которого никто в нём раньше не видел. Он рвал всё на своём пути. И я хотел — нет, я был обязан — стать им. Иначе отсюда не выбраться. Обычный Максим в этой западне не протянет. Ему не хватит сил.
Я верил, что препарат высвобождает скрытые резервы организма. Пробуждает то, что обычно спит. Только у меня этих резервов — не один, а два. Один — мой, человеческий, тот, что в Новознаменске живёт и дышит. Второй — Лютого, того, кем я был когда-то — и чью жизнь я так и не дожил до конца. Макс и Лютый. В одном теле. Значит, сила и выносливость тоже должны стать двойными.
Так? Не знаю…
Эти мысли пронеслись в голове со скоростью звука, я едва успевал их ловить. Но чем дальше, тем сильнее накатывало чувство, что я допустил ошибку. Жестокую, непоправимую. Сердце вдруг забилось чаще. Удары сливались в сплошной гул, будто в груди барабанили десятки молотов. В висках грохотало так, что голова готова была разорваться изнутри. Лоб вспыхнул, кровь гнала жар к лицу, глаза заслезились.
— Что с тобой, Макс⁈ — обеспокоенно выкрикнула Кобра, хватая меня за руку. — Максим!
Я хотел подбодрить Оксану, сказать, что всё нормально, что я в порядке. Но язык будто прирос к нёбу, слова застряли в горле. Вместо человеческой речи вырвался только сиплый хрип.
Вот черт… Передоз…
И тут накатила волна — меня затрясло в ознобе, который в секунду парализовал всё тело. Казалось, что меня бьют судороги и каждая мышца сокращается отдельно, а кости скрипят под нагрузкой. По ощущениям — будто через меня прогнали тысячевольтовый разряд тока.
Но в тот же момент я понял: снаружи ничего не происходит. Моё тело оставалось неподвижным. Хотя меня будто всего поджарили внутри… А потом и вовсе тело обмякло, я потерял контроль и медленно сполз на пол.
— Максим! Максим! — слышался голос Оксаны, но он будто пробивался ко мне сквозь толщу воды или издалека, из глубины мутного колодца.
С каждым ударом моего внезапно уставшего сердца её крик звучал всё глуше и глуше. Я пытался ответить, хотел крикнуть, что жив, но во рту было сухо, а горло сжалось, словно на нём уже затягивали удавку.
И в голову врезалась одна мысль: неужели это конец? Неужели я просчитался, и этот шаг был моей ошибкой? Роковой и последней…
— Прости, Оксана… — подумал я, но так и не смог произнести это вслух.
Потому что провалился в сплошную черноту.
Ландер с недоумением, а потом и с явным удивлением наблюдал, как Яровой, казалось, сжавший зубы и пытавшийся держаться, вдруг рухнул без чувств на холодный бетон. Притворяется? Нет, никакой игры он не увидел. Неподдельный и резкий обморок, падение с глухим ударом, и Максим остался лежать неподвижно, распластавшись на полу клетки.
Его напарница — начальник уголовного розыска — не сдержала испуга. В её глазах мелькнула паника, и Ландер понял, что это не розыгрыш или хитрый трюк. Это настоящая неудача. Его неудача… Как ученого.
— Не везёт, так не везёт… — прошептал он себе под нос и махнул рукой автоматчикам.
— Вытащите тело, — приказал он уже громко.
Один из боевиков отомкнул замок. В ту же секунду Кобра рванулась вперёд, как пружина, вцепилась в автомат, пытаясь вырвать его из рук первого конвоира. Металл скрежетнул, пальцы её побелели от напряжения.
Второй успел среагировать — приклад с хрустом врезался ей в плечо, и Коробова отлетела вглубь камеры. Вскрикнула от боли, но уже через мгновение вновь поднялась, глаза горели, лицо перекосила злость. Она метнулась вперёд снова, как разъярённая тигрица.
— Без глупостей, — холодно, но громко произнёс Ландер. — Ещё шаг, и вы отправитесь следом за ним.
Он кивнул в сторону бездыханного тела ее друга. Автоматчики грубо подхватили и выволокли наружу молодого полицейского Максима Ярового, словно выбросив на помойку мешок.
— Вслед за ним, — повторил профессор, и слова эти прозвучали как приговор.
— Что с ним⁈ — кричала Кобра, срывая голос. — Скажите, что с ним⁈ Он жив⁈
Клетка уже была заперта. Тело Максима вытащили в коридор и бросили прямо на бетон. Ландер подошёл, медленно присел на корточки, как врач у постели больного. Пальцами пощупал пульс на сонной артерии, задержался там секунду, потом коснулся лба, оттянул веко, посмотрел на зрачок.
— Он мёртв, — безжалостно произнёс профессор. — В этом нет никаких сомнений.
— Ты врёшь, мудак! — закричала Кобра, бросаясь на решётку. — Хреновый ты профессор! Он не мог умереть!
— К сожалению… — проговорил Ландер, и на этот раз в его тоне действительно мелькнула тень сожаления. — К сожалению, я надеялся, что он станет моим лучшим испытуемым, особым экземпляром. Но так часто бывает. Скорее всего, анафилактический шок.
Он поднялся, отряхнул колени, словно вёл речь не о человеке, а о лабораторной крысе.
— В его организме возникла гиперергическая реакция на введённое вещество. Иммунная система восприняла препарат как чужеродный агент и включила каскад защитных реакций. Массовый выброс гистамина, спазм гладкой мускулатуры, резкое падение артериального давления. Отёк дыхательных путей. По сути — его собственный организм уничтожил себя изнутри.
Профессор произнёс всё это почти лекционным тоном, размышляя вслух, а вовсе не для Кобры. Он достал диктофон из кармана и стал записывать:
— Испытуемый тринадцать дробь семь… Передозировка препарата… Для одних организмов вещество становится катализатором скрытых резервов, для других — смертельным ядом. Это вопрос индивидуальной восприимчивости. Нужно скорректировать первичную дозу.
— Замолчи! — закричала Кобра, сжав руками прутья решётки. — Замолчи, тварь! Я не верю! Он жив!
— Уберите тело, на кремацию, — сухо распорядился Ландер.
Услышав эти слова, пленница словно лишилась стержня, будто кто-то выдернул из неё душу. Она обессиленно сползла вниз, держась за холодные прутья клетки, и тихо зарыдала. Плечи её вздрагивали, пальцы скребли сталь решётки, слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки.
— Ну-ну, барышня, — с сухой усмешкой проговорил Ландер, наклонив голову набок, едва тело Макса уволокли. — В нашей работе всегда есть издержки. Кто-то становится неудачным экспериментом, кто-то — тем, на что изначально даже не рассчитываешь.
Он сделал шаг ближе, упёрся руками в поручни медицинского столика и продолжил почти ласковым тоном:
— Но вы… вы показали себя с лучшей стороны. Первую дозу препарата вы перенесли великолепно. И при этом сохранили человеческие эмоции. Это редкость. Я думаю, у вас неплохое будущее в моей лаборатории.
— Мразь ты… — выдохнула Оксана, едва слышно. — Тварь.
Ландер только ухмыльнулся, словно наслаждаясь её бессилием.
— Ничего, — сказал он почти шёпотом. — Скоро вы станете более покладистой. А после моих сеансов гипноза и вовсе забудете свою старую личность. Забудете все эти тягостные привязанности, эти человеческие эмоции, которые сейчас вас мучают. Раздирают. Делают слабой.
Он поправил очки, голос его стал чуть громче:
— Вы будете жить только ради одного. Ради новой дозы. Ради того, чтобы стать сильнее. Ради того, чтобы стать тем, кем вы никогда бы не смогли стать без моей помощи. Человеком будущего. Я бы даже сказал… больше, чем человеком.
В глазах его полыхнул огонь.
Я умер.
Нет.
Или да.
Я и раньше умирал. Почти. Потому и понял сразу — вот оно. Потому что вокруг ничего нет. Это даже не темнота. Просто пустота. Абсолютное «ничто».
Но какого лешего я еще способен думать? Размышляю? Значит, я есть. Значит, сознание ещё держится.
И вдруг — стоп.
Что это?
Твою мать… неужели?
Свет.
Серьёзно? Свет в конце тоннеля?
Господи… если ты меня слышишь, если ты существуешь, что это? Но ведь что бы я сейчас ни говорил — это ничего не изменит.
И я пошёл к этому свету.
Ощутил вокруг лишь аморфную сгустившуюся черноту. Темнота будто спрессовалась в конус, и в самом его конце мерцало пятно. Оно не горело и не тлело. Просто белое скопление, сгусток — то ли света, то ли тумана.
Я шёл к нему. Как? Ногами? Не знаю. Не чувствовал шага, будто парил. Но всё же двигался, потому что свет становился ближе. И вдруг движение стало трудным, словно дорога пошла в гору.
Я посмотрел вниз — ничего. Ни ног, ни земли. Всё заволокло темнотой и туманом. Всё неясно и неопределённо.
Я упорно двигался, но невидимый наклон становился всё круче. Вот я уже сорвался на колени. Перешёл на четвереньки. Карабкался, цеплялся пальцами за пустоту. Ногти скрежетали о невидимую поверхность, а я сам не понимал, за что держусь.
Но знал одно — назад нельзя. Если я сорвусь в бездну, в эту чёрную пустоту — всё. Там не будет света. Уже никогда.
И потому я карабкался. Тянулся вперёд, туда, где брезжил этот белый сгусток, единственное, что оставалось реальным.
Я шёл. Я полз. Я цеплялся за ничто. Я готов был двигаться вперёд каждой отдельной клеткой. Не сдавался.
Потому что знал: если отпущу — пропаду навсегда.
И вот я застыл. Боялся пошевелиться — казалось, стоит мне сдвинуться хоть на сантиметр, оторвать пальцы от этой невидимой опоры, и я непременно сорвусь вниз. Я чувствовал, что висел, будто на вертикальной стене, которая не существовала ни для глаз, ни для рук. Вокруг — оглушающая пустота, такая тишина, что звенело в ушах.
Я завис между небом и землёй, или… чем же?.. Как это ещё назвать, твою мать?
Надо было что-то делать. Я поднял руку, протянул её вперёд, стараясь зацепиться пальцами, чтобы продвинуться ещё хоть немного. Но в тот же миг почувствовал, как тело моё медленно, неумолимо начинает отрываться от опоры, которой, может, и не было вовсе. Ещё доля секунды — и я полечу в пустоту.
И вдруг чья-то рука ухватила мои пальцы. Ладонь крепко держала меня и тянула наверх. Я вцепился в неё из последних сил, как в спасительную соломинку. Держи, держи! Не исчезай. Подтянулся, помогая второй рукой, ногами, карабкался изо всех сил.
— Давай, Макс… давай! — услышал я голос сверху.
Почему этот голос показался таким знакомым? В тот миг, когда я понял, кто говорит, по спине пробежал холод — ледяной, мёртвый холод. Я узнал говорившего.
Этот человек вытащил меня на свет.
Я очутился на твёрдой поверхности. Вокруг рассеивался молочный туман — без начала и конца. Свет здесь был повсюду — он не исходил от конкретного источника, а просто всё пространство было залито мягким сиянием. Вроде бы, светло, а в то же время пусто. Нет ничего — только сплошная белизна, словно мир был стёрт и оставлен чистым листом.
И в этой светлой пустоте меня облекло странное спокойствие. Глубокая тишина без звуков и шорохов. И странное ощущение, что всё, что было прежде, потеряло значение.
Я стоял там. Я попал туда.
А передо мной стоял он — как ни в чём не бывало, будто все предательства и вся кровь, что пролилась по его вине, были лишь дурным сном. Лёгкая, еле заметная улыбка тронула его губы, и от этого у меня внутри что-то неприятно сжалось.
Мой старый друг. Мой новый враг. Один из моих убийц.
— Ну что, Макс, — проговорил Палыч и даже похлопал меня по плечу, по старой памяти, так, как когда-то после удачных дел. — Ты тоже, смотрю, ко мне собрался.
— Мы… где? — спросил я, глядя прямо ему в глаза.
— А то ты не знаешь, — усмехнулся он. — Ты же умный, Максим Сергеевич, всё понимаешь.
Голос его звучал буднично, будто мы встретились в коридоре отдела, а не здесь, где мир был соткан из иного.
— Как там работа? Что новенького? — продолжил он.
— Тебе правда это интересно? — холодно спросил я.
— Ну, ты не поверишь, но я скучаю по нашей работе, — сказал он, и в голосе проскользнула странная тоска.
— По нашей? — переспросил я с сарказмом.
— А что тебя удивляет, Макс? — улыбка медленно сползла с лица.
— Потому что всё, что было наше, ты, Палыч, похерил, — сказал я жёстко.
Он замолчал, вздохнул, и в глазах его сверкнула непоказная тяжелая грусть.
— Ты меня, Макс, прости, — протянул он уже без всякой улыбки, и голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Я… я предатель. Но, знаешь… мне хочется, чтобы ты меня простил.
Я громко хмыкнул, глядя на него.
— Я же тогда тебе ещё сказал, что не могу этого сделать. Помнишь? В нашу последнюю с тобой встречу.
— Помню… — тихо проговорил Палыч, с усилием выдавливая из себя слова. — Но… я себя наказал. Во имя искупления. Тогда, сразу же после нашей последней встречи.
— Во имя искупления? — я прищурился, пристально глядя ему в глаза. — Неужели?.. Нет, Палыч. Ты сделал это во имя себя.
Я шагнул ближе, и голос мой стал жёстким.
— Ты знал, что круг вокруг тебя сужается, что капкан вот-вот захлопнется. Ты видел, что я подобрался слишком близко. Ты понимал, что выхода у тебя больше нет. И ты бы не пережил такого позора — старый опер, полковник милиции, отставной офицер, чтобы тебя поставили в один ряд с урками и бандитами. Ты предпочёл уйти, пока ещё мог сам выбирать, а не когда за тебя решат другие. И это совсем не искупление…
— Не надо, Макс… — замотал головой Палыч. В его голосе звучала мольба, в глазах стояла какая-то обречённость. — Нет, ты не прав. Я… да, я хотел… и не хотел. Я запутался. А сейчас я хочу только одного — чтобы ты меня простил… Ты сможешь это сделать?
— Нет, — покачал я головой. — Извини, мой бывший друг. Но я тебя не прощаю.
Слова повисли в тишине, тяжёлые, как камни над пропастью, и между нами снова выросла та стена, что когда-то почти рухнула вместе с грохотом выстрела.
— Что ж… — Палыч вздохнул, и на лице отразилась вся его усталость, но он постарался согнать её. — Имеешь на то право… Ну хоть расскажи старому боевому товарищу, чем сейчас живёшь, каким делом занимаешься.
— Не думаю, — отрезал я. — Не думаю, что тебе можно доверять.
— Но я же здесь, а они — там, — кивнул он куда-то в сторону и даже улыбнулся. — Ты же понимаешь, что
— Скажем так… Я ищу Инженера, — сказал я.
— Кто это? — удивился Палыч, и в его голосе впервые за разговор прорезался интерес.
— Не знаю, — признался я. — Но такого преступника нам с тобой не попадалось никогда. Это не человек. Это монстр. Умный, хитрый, как гидра, запустившая свои щупальца во все структуры. Он везде, понимаешь?
Палыч прищурился, покачал головой.
— Макс… — сказал он тихо. — Ты не там ищешь.
— В каком смысле?
— То, что ты ищешь, — внутри тебя, — голос его стал почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. — Запомни: то, что ты ищешь, внутри тебя.
— Что за херню ты городишь? — шагнул я к нему. — Что это значит?
Он только улыбнулся в ответ, словно и так сказал больше, чем хотел.
— Ну ты же умный, Макс. Ты должен понять. И должен меня простить.
— Нет, — я покачал головой. — Я тебя не прощаю.
— Жаль, — проговорил Палыч, и в его голосе в этот раз не было ни злости, ни издёвки, только какая-то тихая обречённость.
— Что — жаль? — насторожился я. — Что это значит? Говори!
— То, что тебе пока рано сюда, — неожиданно ответил он. — Ведь ты меня ещё не простил.
Я хотел что-то возразить, но не успел. Палыч вдруг весь напружинился и резко толкнул меня в грудь. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что я даже не смог среагировать — лишь попытался поднять руки, но толчок оказался слишком сильным.
Я потерял равновесие, завалился на спину. Полетел вниз.
И сразу понял — я безвозвратно проваливаюсь в тот самый тоннель, из которого недавно еле выбрался. Из которого меня, лишеннного последних сил, вытянула рука Палыча.
Теперь же он сам столкнул меня туда.
Я ухнул вниз. Долго ли падал — не знаю. Высоко ли было — тоже не скажу. Но всё произошло быстро, слишком быстро. Мелькнула чернота, закружился туман, и вдруг я с размаху ударился о что-то холодное и твердое.
Тело отозвалось тупой болью, а через миг я почувствовал жгучее тепло. Нет, не тепло — это был огонь. Огонь у моих ног. Адское пламя, оно охватило подошвы, обожгло кожу, поползло выше.
— Вот ты сука, Палыч… — пронеслось в голове. — Столкнул меня в преисподнюю.
Я открыл глаза, повернул голову — и понял, что это вовсе не преисподняя, не ад, а что-то куда страшнее и реальнее. Я лежал на бетонном полу, чувствовал холод и сырость сквозь одежду. Надо мной тянулся, будто бесконечный, высокий потолок с железными балками, сбоку же вырастали стены из серого бетона.
И в центре — огромная печь. Шипит пламенем из множества горелок. Ноги печёт. Достает жар до меня. Вот почему я подумал, что очутился в аду.
Возле печи управлялся здоровенный детина в замасленном фартуке, рукава рубахи закатаны по локоть. Массивные руки, будто из камня, ловко двигали металлический стол на полозьях, как игрушку. Он был равнодушен, лицо его ничего не выражало. Только тупая сосредоточенность на движениях, как у мясника за разделкой туш.
Я попытался осмотреться, насколько это было возможно, но тело почти не слушалось. И вот голову удалось повернуть, и тут же понял, что не один. В стороне, в луже собственной крови, распластался участковый. Чуть дальше, с лицом белым как мел, неподвижно лежал Мордюков. «Я умер?» — мелькнула мысль. — «Как и они?»
Но нет. Я жив. Я чувствую, как горят мои ноги от этого адского пекла, от жара, что шёл из раскрытой пасти печи. Я чувствую запах чего-то паленого.
Я в подземной лаборатории Инженера.
Детина подошёл к телу участкового, ухватил того за руку и ногу и закинул на стол-каталку так легко, будто это была тряпичная кукла. Подвинул стол на полозьях к раскрытой дверце печи и одним резким движением, с металлическим скрежетом, зашвырнул тело внутрь. Полотно стола отъехало, и труп ушёл прямо в пламя.
Я вздрогнул, когда услышал еле слышный хрип сбоку. Обернулся — Семён Алексеевич. Мордюков был жив. Его грудь еле заметно поднималась, а рот в судорожном усилии хватал воздух. «Вот твари, — мелькнуло у меня. — Они даже не попытались оказать помощь. Решили заживо кремировать. Как, впрочем, и меня».
Хотя нет… меня, скорее всего, действительно приняли за мёртвого, и не зря. Настолько близок я был к смерти, что любой решил бы — труп. И сам я ясно видел Палыча там, за гранью, как видят только на рубеже между жизнью и смертью.
Детина вернулся. Его шаги гулко отдавались по полу. Он подхватил меня, как мешок, шлёпнул на стол-каталку, и я почувствовал, как металл подо мной заскрежетал, покатился на полозьях. Меня подкатили к самому соплу печи головой вперед, и ревущее пламя ослепило глаза.
Я резко вдохнул, в груди страшно стукнуло — этим ударом меня словно бы подбросило на листе железа. И вдруг оцепенение в мышцах прошло. Мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Я не знал, что это было — то ли действие препарата, то ли простое чудо, то ли какой-то шок, но я вдруг ощутил, как кожа натягивается и каждая мышца дрожит, гудит, наполняется терпкой силой.
Особенно в тех местах, куда я воткнул себе шприцы. Там холодило и жгло одновременно, будто кто-то раскалённым железом провёл по нервам. Из этой точки разливалась энергия, и я чувствовал, как она уходит в живот, в руку, расходится по телу, как лава из жерла вулкана, заполняя каждую клетку.
Я слышал, как скрипят полозья каталки, задвигая меня к самому зеву газовой печи. Пламя внутри ревело, готовое сожрать всё, что попадёт в пасть. Жар бил в лицо, глаза слезились от огня. Я краем взгляда увидел ухмылку чистильщика — здорового детины, которому доставляло удовольствие смотреть, как огонь пожирает тела… а иногда и живых людей. Он смотрел на меня так же, как на любой другой очередной кусок мяса.
И в этот момент я выставил руку.
Ладонь упёрлась в край раскаленной печи, остановив движение полозьев. Кожа зашипела, но я не чувствовал боли. Совсем. Ни жара, ни жжения — только силу, идущую изнутри.
— Не сегодня, — сказал я глухо, и звук собственного голоса меня удивил, будто из глубины. — Мне уже приходилось умирать. И мне это не понравилось.
Друзья! Пока ждёте продолжение «Последнего героя», хочу порекомендовать вам другой свой роман, тоже в жанре
ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://author.today/work/407521
Чистильщик замер, но лишь на мгновение. Его глаза расширились от удивления, когда он увидел, что я держу полозья и не даю загнать себя в пылающую печь.
Как⁈ — читалось в его взгляде.
Но в следующую секунду он рванулся вперёд, всей своей массой навалился, пытаясь дожать и вдавить меня в огонь.
Для него, кажется, не имело никакого значения то, что я больше не похож на труп или доходягу. Он был полон решимости выполнить задачу и спалить меня.
Моя рука выдержала натиск. Я собрал всю силу и свободной рукой резко ударил его в живот, туда, куда смог дотянуться. Удар получился мощным и неожиданным для него. Чистильщик охнул, воздух со свистом вырвался из могучей груди, и он ослабил хватку.
Я не дал ему времени опомниться. Схватил его обеими руками за фартук, рванул к себе и, используя его как опору, спрыгнул со стола-каталки. Одновременно разворачиваясь, я использовал весь импульс прыжка и швырнул тушу на железное ложе. Туда, где только что был сам.
Полозья заскрежетали, тележка поехала вперёд. Я упёрся всем весом и толкнул.
Стальное полотно резко задвинулось внутрь печи. Чистильщик завопил, изогнулся, пытался зацепиться за стены, но я дёрнул тележку с такой силой, что его пальцы сорвались. Он улетел прямо в раскалённую топку. Его крик утонул в пламени.
Я захлопнул массивную дверцу и только тогда отошел и перевёл дыхание. На секунду прислонился лбом к холодному бетону стены, чувствуя, как ад внутри печи бьёт жаром.
Скольких ты отправил туда, мясник?
Отдышавшись, я посмотрел на свою руку. Кожа на ладони и пальцах была красной, покрытой пятнами ожога, но не обугленной, как я ожидал. Ни страшной раны, ни боли — лишь сильное покраснение и странное, едва уловимое покалывание.
Пальцы даже вполне слушались.
— Неплохо… — прошептал я.
Неплохо быть почти неуязвимым в схватке с сильным врагом, но долго ли продлится действие препарата, я не знал.
Я кинулся к Мордюкову. Он был без сознания, но жив — грудь поднималась, хоть и редко и тяжело. По крайней мере, новой крови я не увидел, а это давало слабую надежду на его спасение. Я скинул с себя рубаху, разорвал ткань на длинные полосы и перетянул ими рану, насколько хватило сил и опыта.
— Потерпи, Сёма… — проговорил я, глядя на его побледневшее лицо. — Потерпи, не вздумай умирать, слышишь?
Я выпрямился и огляделся. Помещение, кажется, изначально было спроектировано под крематорий. Слишком уж всё было продумано. Инженер явно предусмотрел всё, даже такой участок в своём подземелье. Здесь собирались ликвидировать тех, кто не нужен, отработан, превращать в пепел, будто их и не существовало никогда. Подопытные растворялись в огне, исчезали бесследно, и никто бы не узнал, куда они делись.
Я вышел в коридор. Полумрак тянулся во все стороны. Стояла тишина, но долго она не продлилась. Я знал, что ко мне уже спешат. Крик чистильщика наверняка был слышен. Да и его исчезновение вряд ли оставят без внимания.
Я не ошибся. Через несколько секунд сюда донёсся топот — быстрый и тяжёлый шаг людей с оружием.
Я метнулся к боковой двери, но дёрнул ручку напрасно — заперто. Вернулся назад и притаился за створкой в крематории.
Дверь распахнулась, и влетели двое автоматчиков. Один сразу заметил меня, потому что скосил глаза в сторону, ожидая засады. Умный, падла. Осторожный. Но это его не спасло.
Выстрелить он не успел. Я ударом выбил ствол в сторону, так резко, что автомат вылетел из его рук. Следом врезал ногой в грудь — хрустнуло, он отлетел назад и затылком ударился о раскалённый бок печи. Короткий вскрик, и он затих без движения.
Всё это произошло буквально за секунду. Второй только начал разворачиваться, когда я уже рванул вперёд, сокращая дистанцию, и резким рывком, словно коршун налетел на жертву.
Сбил с ног. Перехватил автомат, придавил к полу, оказавшись сверху противника. Вдавил оружие в его горло до хруста. А когда тот затих, ухватился за голову обеими руками и резко рванул вбок.
Хрусь!
Шейные позвонки разошлись. Минус три…
Забрал оба автомата, один закинул на плечо, второй — в руках. Выскочил из помещения. Побежал.
Коридор мелькал низкими тусклыми лампами. На бегу я выхватывал глазами мелочи: углы свободные, видеокамер не видно — значит, прямо сейчас они не знают, где я. Лаборатория оказалась гораздо больше, чем казалась сначала: построили с размахом, самый настоящий бункер.
Проход внезапно распахнулся в небольшой холл. Лампы под потолком ослепили, холодный свет бил в глаза. За столами в полукруге сидела дежурная смена — двое в серых комбинезонах, третий в бронежилете. Перед ними — стойка из мониторов, и на каждом — картинка с камер: коридоры, лестницы, бетонные отсеки… и люди. Много людей. Пленники в узких комнатах-«обезьянниках».
Мы с Коброй здесь не одни — Инженер уже согнал для Ландера достаточно «биоматериала». Мой мозг работал быстро, не тратя времени на ярость и омерзение этими деятелями. Я должен прорваться вперед, это я знал.
Охранники вскочили, потянулись к оружию, но поздно. Очередь из моего автомата прошила воздух, и вместе с их телами в холле всё пришло в движение. Кровь брызнула на пластик, посыпались искры, осколки мониторов, звон гильз рассыпался по бетону.
Руки сработали на удивление четко, стрелял я почти не целясь, будто на интуиции. Но выстрелы все легли в цель. Вместо дежурной смены — три трупа.
Я подбежал к поваленным, одним движением сдёрнул с поясов связки электронных ключей — карточки-пластины на тросиках. Сорвал обе связки, сунул в карман.
Как вдруг за спиной раздался шорох. Инстинктивно я бросился на пол. Вовремя!
Тра-та-та!
Пули прошли выше, разнесли кромку монитора. Перекат, уход за тумбу стола. Этот стол меня не спасёт — тонкий металл и фанера — но так в меня хотя бы сложнее попасть. Из-под ребра столешницы я высунул автомат, короткими очередями прижал тех, кто стрелял из глубины коридора. Их было трое. Один с автоматом и двое с пистолетами.
Короткая перестрелка — и автоматчик упал, скосило его моей очередью. Я дожал спуск, пока не понял, что магазин пуст, и тут же выхватил второй автомат. Но ликвидировать тех, кто работал с пистолетами, оказалось сложнее. Эти, словно шакалы, расползлись по закуткам коридора, залегли с разных сторон, и стоило мне только высунуться — сразу били с двух стволов.
Я перенес прицел на потолок. Полоснул очередью по лампам. Хрупкое стекло с треском посыпалось вниз, помещение погрузилось во тьму. Лишь слабые отблески последнего уцелевшего монитора давали хоть какой-то свет, да и тот бесследно рассеивался в полумраке через несколько метров.
Перекат, перебежка — я сменил позицию. За спиной полыхнули две вспышки, бах-бах — вдогонку, искры высекло из бетона совсем рядом, пули скакнули рикошетом по стенам.
Я уже понимал их расположение — бойцы выдавали себя вспышками выстрелов. Я вжал приклад и дал очередь туда. Один вскрикнул — и сразу затих, только слышно было, как пистолет его упал.
Оставался второй. Он сразу оживился. Мы снова сцепились в перестрелке, я патронов не жалел, торопился к Оксане. В груди гудел адреналин. Я совершал выстрел за выстрелом, но вскоре магазин опустел. Второй автомат «мёртв».
Пистолеты есть ещё на трупах. Но придется открыться. Под действием вещества мозг работал невероятно чётко, и, перебрав воспоминания, как кадры, я вспомнил про огнетушитель, висящий на стене.
Я растворился в темноте, прополз ближе. Нащупал металлический цилиндр, дёрнул с крюка. Размахнулся и вложил в бросок всю силу. Огнетушитель со свистом улетел в угол, где засел противник, и гулко ударился о бетон.
Раздалось шипение — корпус лопнул, и всё пространство залило белой пеной. В темноте это было, как взрыв тумана. Противник дезориентирован, он начал палить наугад.
«Бах-бах!» — пули разлетелись в пустоту. Потом тишина. Я слышал всё — вот и сухие щелчки смены магазина.
Это был мой шанс.
У меня оставалось всего несколько секунд. Я рванул на звук, преодолевая последние метры в три прыжка, и напал прежде, чем он успел перезарядиться.
Я ударил его кулаком в висок. Кость хрустнула хлипко и жалобно, и тело мешком свалилось на бетон. Пистолет выпал из руки противника.
Я тяжело выдохнул и отметил про себя: глаза уже привыкли к почти полной темноте. Видел я не слишком чётко, но словно кот — различал очертания, тени, движение. В голове мелькнула мысль: странное дело. Но чему тут удивляться — это работал препарат. Сколько минут или секунд ещё у меня есть, прежде чем силы уйдут, а тело придавит усталостью?
Время страшно дорого. Нужно торопиться.
Я обшарил пол. Нашёл упавший запасной магазин, вставил в пистолет, щёлкнул затвором. В груди стало чуть спокойнее — оружие готово. Сколько их тут ещё прячется? Где камера с Коброй?
Вопросы без ответа, но искать нужно было сейчас.
Подбежал к первой попавшейся двери. Провёл по замку магнитным ключом. Замок пикнул, и створка открылась. Внутри — помещение, перегороженное решёткой. Подобное тому, в котором заперли нас с Коброй. Но в клетке не она… За решёткой двое. Сразу вскочили, увидев меня, глаза загорелись, но в них больше страха, чем надежды. Наверное, приняли за одного из охраны.
— Я свой, — хрипло выдавил я. — Свой!
Подбежал к решётке, начал перебирать ключи. Один — не подходит, второй — мимо, третий — тоже. Металл щёлкал глухо и равнодушно.
— Чёрт… — процедил я сквозь зубы. — Мужики, я за вами вернусь. Обещаю.
Они молча смотрели. То ли не верили мне, то ли не верили уже ни во что. Может, просто решили, что я — очередное видение перед смертью. Разбираться было некогда.
Я выскочил в коридор и помчался к следующей комнате. Поднёс ключ — щелчок замка, железо послушно поддалось. Дверь открылась внутрь. Я шагнул — и в тот же миг чьи-то сильные руки схватили меня, рванули в сторону. Ударившись спиной о стену, я потерял равновесие. Пистолет вылетел из руки и со скрежетом покатился по полу.
— Твою мать… — только и успел выдохнуть я.
Засада.
Я тут же вскочил на ноги. В лицо бил яркий свет — по глазам резануло так, что на миг показалось — ослеп, но я успел сориентироваться.
— Макс! — закричала Кобра. — Ты жив! Ты жив!
Она металась за решёткой. Я понял: это то самое помещение, где Ландер заставил нас вколоть себе препарат. Но вместе с этим понял и другое — Оксана здесь не одна.
— Похвально, молодой человек, — раздался знакомый голос.
Вперед выступил профессор Ландер. На его лице играла довольная ухмылка, в руке он держал тот пистолет, что выпал из моей руки — уже успел поднять его с пола.
Рядом с ним стоял… Дирижёр. Вот, кто с нечеловеческой силой смёл меня, не успел я войти!
Чёрная повязка закрывала глаз, но второй смотрел так холодно и жёстко, что в этом взгляде не было ничего человеческого. В нём читалась пустота, механическая, как у машины, созданной лишь для одного — убивать. Его фигура была будто собрана из камня. Монстр, замаскированный под человека. Чудовище, выращенное в лаборатории, со скрытой мощью, которая ощущалась даже на расстоянии. От одного его присутствия пробегал холод по спине.
И я понял — мне предстоит бой со страшным противником. Это будет схватка с тем, кто давно переступил границы человеческого.
— Признаться, я думал, вы уже на том свете, — протянул Ландер с насмешкой, держа меня на мушке. Его голос звенел глумливой ноткой, и глаза блестели торжеством безумного ученого. — Но как… как вы выжили⁈ Несомненно, вы ещё более ценный экземпляр, чем я полагал. И я очень, очень рад видеть вас живым!
Я сделал едва заметный шаг, примериваясь к прыжку. Но профессор тут же, заметив мою попытку перегруппироваться, качнул пистолетом.
— Тише, тише… — сказал он. — Не нужно резких движений. Пуля всё равно будет быстрее.
Он кивнул в сторону стоявшего рядом Дирижёра.
— К тому же… со мной мой лучший экземпляр. Смотрите на него. Это мощь, это сила. Но, учитывая ваши возможности, Максим Сергеевич, вы могли бы его со временем переплюнуть. Вы можете, в вас — поистине огромный потенциал.
Я видел, как в глазах Ландера разгорался настоящий фанатичный огонь. Он говорил будто не со мной, а с самим собой, обдумывая вслух.
Словно здесь из живых людей был только он. Остальные — лишь объекты.
— Я крайне доволен, что вы выжили, — продолжал он. — Да, вы наделали здесь шуму, но мне плевать. Это проблемы Инженера. На место убитых охранников придут новые. А вот такой экземпляр, как вы, — один-единственный на миллион.
С этими словами он чуть опустил руку с оружием, а вот Дирижёр шагнул вперёд. На меня.
Он двигался неторопливо, плавно и размеренно, как хищник, уверенный, что добыча уже в ловушке. В каждом шаге ощущалась скрытая мощь. Его силуэт заслонил часть света, и казалось, что в помещении стало меньше даже самого воздуха.
Я напрягся, собравшись, чувствуя, как по телу пробегает электрический жар препарата. Сейчас всё решит эта схватка.
Но того, что произошло в следующую секунду, я никак не ожидал.
— Стой! — приказал Дирижёру Ландер, вскинув руку с пистолетом. — Остановись. Не вздумай его убивать. Он мне нужен живым.
Дирижёр замер на полушаге, мышцы каменными буграми застыли под рубахой. Его взгляд всё ещё был прикован ко мне, только теперь в нем впервые читались эмоции — злость и тихая ярость.
Он меня узнавал. Я это точно понял.
— Максим Сергеевич, — Ландер кивнул на клетку. — Прошу домой…
Я не шевелился.
— Молодой человек, отказ я буду расценивать как прямой сигнал к вашей ликвидации. Вы же видите, что мой подопытный только и мечтает свернуть вам шею. Взгляните, как он смотрит на вас. Что-то вы такое сделали ему когда-то, что запомнилось ему на всю жизнь. Я даже чувствую эти волны ненависти от него. Интересно, что же вы такого сотворили?
— Я думал, что убил его, — ответил я. — Но, похоже, прострелил только глаз.
При моих словах Дирижёр дёрнулся, челюсти стиснулись, желваки играли. И я понял — задел его. Это был мой единственный шанс: вывести из равновесия, заставить забыть о приказах.
Пробудить в нём спящие, будто мумии в тяжелом саркофаге, эмоции.
Он снова двинулся на меня, чуть пригнувшись, как зверь перед броском.
— Стоять! Стой! — закричал Ландер. Его голос сорвался на визг.
Бах!
Прогремел выстрел. Пуля ушла выше головы Дирижёра, ударилась в бетон, осколки оболочки чиркнули и разлетелись по помещению.
Дирижер остановился.
— Ты будешь выполнять мои приказы, — уже спокойнее проговорил Ландер, голосом холодным, гипнотическим, словно загонял тому команду прямо в мозг. — Ты подчиняешься мне. Только мне. Вернись назад.
Дирижёр замер, потом медленно развернулся и послушно пошёл к профессору.
— Вот так… — улыбнулся Ландер, опуская пистолет. — Хорошо. Так-то лучше. Хороший мальчик.
Дирижёр подошёл вплотную. Несколько секунд он молчал. Будто завис, поддавшись гипнозу. Прошла секунда, две — и он неожиданно ясно и чётко проговорил. Я даже вздрогнул — он говорит.
Голос звучал глухо, будто из глубин заброшенного колодца:
— Я не твой подопытный.
На лице Ландера в одно мгновение промелькнула вся гамма сильнейших эмоций — удивление, страх, недоумение. Он будто впервые услышал этот голос. Словно не верил, что его создание, немое и послушное, может заговорить. И уж тем более — ослушаться.
И тут Ландер понял весь ужас происходящего. Его глаза расширились, он торопливо попытался вскинуть пистолет и нацелить его на Дирижёра, но профессорская рука не прошла и половины траектории. Всё было кончено ещё до того, как он навел ствол.
Его собственное детище, его самый удачный эксперимент схватил учёного. Дирижёр рывком подтянул его к себе, обхватил голову с двух сторон и сжал. Раздался глухой «пух!» — и череп лопнул, будто перезрелая тыква. Вместо интеллигентного лица и надменной улыбки Ландера осталось месиво, которое заляпало белый халат и бетонные стены.
Тело, словно вовсе обезглавленное, рухнуло на пол, пистолет выскользнул из мягких пальцев и, звякнув, откатился к решётке, за которой сидела Кобра.
— Пистолет! — крикнул я, понимая, что сам не успею до него добраться. Между мной и оружием стоял Дирижёр — самый сильный убийца, которого я когда-либо видел.
Оксана метнулась к прутьям, просунула руку и схватила оружие, успев затянуть его в камеру.
— Стреляй! — крикнул я.
Кобра отступила от решётки, чтобы Дирижёр не достал её длинной рукой, и, почти не целясь, с нескольких шагов дала два выстрела подряд.
Бах! Бах!
Оба попадания пришлись в корпус. Дирижёр пошатнулся, сделал шаг вперёд, как будто собирался удержаться, но потом, будто нехотя, рухнул на бетон.
Пистолет в руках Оксаны замолк — затвор стал на задержку. Магазин пуст.
— Так тебе, тварь! — прохрипела она, переводя дыхание. А потом торжествующе перевела на меня глаза, и в голосе её впервые за всё это время вырвалась радость:
— Я убила его, Макс! Я убила!
Я улыбнулся, чувствуя, как сопротивляются этой простой эмоции сами мышцы.
В следующий миг я увидел, как у Оксаны округлились от ужаса глаза. Потому что Дирижёр шевельнулся. Он медленно поднимался. Как будто два попадания в корпус были для него не больше, чем оплеуха. Грудь у него ходила на вдох-выдох рывками, кровь темнела на рубашке, а во взгляде единственного глаза читалась ярость.
Эх… Надо было в голову стрелять, мелькнула запоздалая мысль.
Ждать нельзя — что если он совсем отойдет от выстрелов? Я рванул вперёд: короткий разбег, прыжок — и кулак голову. В удар я вложил всё, что накопил за этот день.
Дирижёр уже успел встать почти прямо, и его отшвырнуло к стене. Он ударился, скользнул по бетону, завалился на спину.
Есть!
Я метнулся вперёд, навалился сверху, поджал шею предплечьем, пытаясь провернуть голову.
Но в следующий миг он скинул меня, словно пушинку. Я пролетел пару метров, стукнулся спиной о пол, воздух болезненно вытеснило из лёгких.
Чёрт!
Сразу вскочил. Он уже шёл, как каток, и я уклонился с линии, скользнул вбок, вбив открытую ладонь ему в лицо — толчок, чтобы сбить ось. Второй рукой — жёсткий «кросс» в печень. Пальцы хрустнули о край ребра. Дирижёр повёл плечом, словно стряхивал назойливую муху, и рубанул правой сверху. Я подставил предплечье, гулко приложило в костях, отдало в локоть.
Он был много мощнее. Это чувствовалось сразу. Линейная сила — как у гидравлики. Любая прямая атака — смертельна. Значит, нельзя давать ему шанса для прямых ударов. Работаем углами.
Я нырнул в клинч, правой рукой прихватил его за затылок, левой вязал руки. Удар коленом в пах — такой всегда срабатывал с сильным противником. Один, второй, третий.
Он едва заметно согнулся — и тут же попытался раздавить меня в медвежьих объятиях. Я ушёл вниз, подсел, рычагом сорвал его хват. Выпрямился пружиной — удар в скулу. Второй удар крюком в висок. Еще один в горло. Он хрипнул.
Я был быстрее, без препарата я не смог бы выдать такую серию ударов — но дыхание у противника не сбилось ни на секунду.
Он поймал меня, и мы снова оказались в сцепке. Я ухватил его за руку, провернул корпус и кинул через бедро. Классика, но с поправкой на бетон. Чтобы не дать ему укатиться, бросил почти себе под ноги, вбил его в пол. Он грохнулся на лопатки, я напрыгнул сверху и тут же начал забивать короткими, почти без замаха ударами.
Кулак, кулак, локоть — в линию глаз, в переносицу. Он прикрылся, и тут же выгнулся на «мост». Бросок — меня сорвало вперёд, я перелетел через него. Погасил падение перекатом.
— Макс! Он встает! Макс! — кричала Оксана.
Я только что буквально вколачивал его в бетон, а Дирижёр поднялся — и даже быстрее, чем я ожидал. Я встретил его ударом прямой ноги. Подбив колена подошвой. Стопа на сустав.
Ну же!
Он чуть не сложился, но удержал равновесие, и тут же «двойкой» провёл ответку мне в голову. Я нырнул, ушел, выбросил правую в солнечное, отступил вбок и тут же — удар в челюсть.
Он взвыл — первый раз. Всё потому, что я зацепил его слепую сторону, левую. Один глаз — чёрная повязка, второй — на меня. Мозг тут же принял коррективы. Значит, работаем полукругом, снаружи, чтобы он всё время терял меня с прицела.
Мы плясали посреди бетонной комнаты. Дыхание горело в груди. Препарат делал своё: боли нет, усталости тоже. Я слышал даже собственный пульс.
Он снова полез напрямую. Я отступил на шаг, позволил ему сделать ещё полшага — и нырнул под правую. Захват и подсечка. Он грохнулся на пол.
Ударом ноги я выкрошил ему несколько зубов. Второй мой удар он отбил рукой, отмахнувшись. И как домкрат, снова поднялся.
— В глаз! — кричала Оксана. — Бей в глаз!
И швырнула мне пистолет. Патронов в нём больше не было, но это не значило, что оружие стало бесполезным. Пусть и пустое, но стальное и увесистое.
Я уже понял, что этого монстра голыми руками не убить. Сколько мне еще удастся уходить от его захватов?
Я поймал оружие на лету. Рывок вперед и удар с замахом. Рукоятка пистолета свернула ему нос, в глаз я не попал.
Дирижер заревел. Размахивал руками. Нет, так он слишком опасен. Чтобы приблизиться, я дал ему меня захватить. Его руки сцепились на моем горле. Еще секунда — и он свернет мне шею. Но моя рука вбивала быстрыми ударами угол рукоятки оружия ему в лицо. Еще, удар, еще. Кровь брызгает на меня. Попал во что-то мягкое. Вместо глаза — просто кровавое месиво.
Есть!
Но он меня держит. Душит. Я почти теряю сознание. Пистолет падает. Висну на его руке, выворачиваю двумя руками из последних сил ему запястье. Рычаг наружу — отточенный годами службы прием из арсенала МВД.
Вкладываю всю силу и массу в прокрутку.
Ну!
Его запястье не выдерживает и ломается.
Он рычит, я вырываюсь и отпрыгиваю назад. Но тут же захожу со спины. Теперь он слепой — вот и пропустил меня.
Пытаюсь зацепить его шею на «гильотину», но не идёт — он выше, рычага не хватает, а шея плотная, как столб. Срываюсь, карабкаюсь на спину. Сейчас или никогда — я не должен упустить момент, пока в моей крови ещё горит адское зелье. Левую руку проталкиваю под подбородок, правой фиксирую захват, замыкаю кисть на своём бицепсе — классическое удушение сзади. Не идеально: подбородок упрямо упёрт, челюсть мешает перекрыть дыхание. Тогда ладонью второй руки я давлю на лоб, заставляю его закинуть голову назад, открывая горло.
Он крутится на месте, пытается вскрыть замок. Я зацепил пяткой его пах, давя, и ещё глубже загнал захват в его сонную. В этот раз он захрипел всерьёз.
Руки у меня скользили по его потной коже, предплечье свело, мышцы горели. Он стоял и не падал, а я…
Силы вдруг стали меня покидать.
Дирижер хрипел… Еще немного…
Но тут он резко откинулся назад, не просто упал — с маху, пытаясь прибить меня о бетон. Я отпустил в последнюю секунду, ушёл на перекат. А он не смог остановить падение и ударился спиной. И в этот раз приложился сильно, не смог быстро встать.
Секунда, только секунда.
Удар ногой в голову, еще, еще. Он пытается подняться. Тогда я хватаю его голову обеими руками, бью затылком в кромку металлического порожка у решётки. Кровь брызгает на прутья.
Удар, ещё удар, я бью и бью его головой о сталь, не желая снова проверять, кончились ли жизненные силы противника. Сам я почти ничего не видел, пот и кровь заливали глаза, и если сейчас отпустить, то уже…
— Макс! Остановись! — будто издалека услышал я крик Оксаны. — Он труп!
Я разжал зубы, разжал руки и вдохнул, чтобы опомниться. И увидел, что череп Дирижера лопнул, ошметки мозга вышли наружу. Вместо головы осталось кровавое месиво.
— Сдох, — просипел я и с трудом поднялся.
Друзья! У романа 877 лайков. Давайте добьем до тысячи! Макс своей победой это заслужил! Спасибо.
С моих рук капала кровь. Чужая кровь — густая, тёмная и необычайно липкая, будто и не человеческая. Кровь убитого мной монстра. Я стоял, переводя дыхание, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в груди, усталость навалилась всё большим грузом, будто щелкнули выключателем.
Сделал шаг к телу профессора, нагнулся. Пошарил по его карманам, нашел ключи. Это были не электронные карточки или магнитные пластинки, а обычные металлические ключи, холодные на ощупь.
Совершенно ясно было, что это ключи от клетки, так что я быстро выпустил Оксану. Замок щёлкнул, дверь поддалась. Она выскочила из-за решетки, бросилась ко мне на шею. Не сдержала эмоций — прижалась, поцеловала в щёку, я чувствовал ее дыхание, горячее и прерывистое.
— Нужно уходить, — сказал я, придерживая её за плечи, будто боялся, что ее снова заберут. — Неизвестно, сколько их здесь ещё осталось.
— Тут есть ещё люди, пленники? — взволнованно спросила она.
— Да. Я видел их… Но не знаю, сколько.
— Мы же их не бросим? — в её голосе звучала мольба.
Я кивнул:
— Тогда нужно раздобыть оружие. Там у тех, у трупов есть стволы…
Мы осторожно вышли в коридор. Он был мертвенно пуст. Странно, ни души…
Мы вернулись туда, где я оставил трупы охранников. Нашли пару пистолетов, магазины. Патронов оказалось немного, но кое-что все же было. Я передал один пистолет Оксане. Это был «Глок».
— Это ты их всех?.. — удивлённо спросила она, глядя на разбросанные тела.
— Ну… да… — я озирался. — И похоже, здесь больше никого не осталось, иначе бы они уже вышли на нас.
— Тем лучше, — коротко сказала она. — Нужно срочно найти выход.
— И забрать Мордюкова, — добавил я.
— Его тело, — грустно уточнила Кобра.
— Нет, Оксан. Он жив — по крайней мере, был жив, когда я последний раз его видел. Но без сознания и потерял много крови.
— Морда — живой? Слава богу! — вскрикнула Оксана.
Я вздохнул.
— Погоди радоваться… Вдвоем мы его не вытащим. Растрясем. Освободим людей, и они понесут. Пошли.
Мы двинулись дальше.
— Какая-то лестница должна быть… или лифт, — пробормотал я.
— Спросим у пленных, — предложила Оксана.
— Ну да… Может, кто-то знает, где выход, или как вообще попасть наружу. Мы же сюда провалились, будто в ад, в пекло…
Я сжал ключи в руке и пошёл к ряду помещений с клетками.
Мы открыли дверь одного из них электронным ключом. Вошли внутрь. Замок на клетке отомкнули обычным ключом, которых я забрал у Ландера целую связку.
Едва я вытащил ключ и устало толкнул решётку, оттуда шагнули четверо мужиков, возраста от тридцати до сорока, плечистые, жилистые, но донельзя измождённые. Лица осунувшиеся, глаза тревожные и настороженные, в каждом взгляде сквозит неподдельный страх.
— Выходим, выходим, — сказал я твёрдо, не оставляя места сомнениям. — Я свой… Мы свои… Теперь вы свободны.
Они остановились, молча переглянулись. Сначала смотрели на меня волком, особенно на мою окровавленную одежду и руки, на которых насохли копоть, пот и кровь, следы только что пережитого боя. Но рядом стояла Оксана — такая же взъерошенная, с усталым лицом, с глазами, в которых читалась боль. Её вид убедил их лучше любых слов: мы такие же пленники, как и они.
Только более везучие и смекалистые.
Ключи один за другим щёлкали в замках, металлическое эхо расходилось по помещениям, мы обследовали камеры, но почти все они были пусты. Лишь в одной нашли еще двоих. Итого — шесть освобожденных узников и мы с Оксаной.
Я окинул взглядом отряд освободившихся и выбрал четверых покрепче.
— Пойдёте со мной, — произнёс я приказным тоном, и от усталости это получилось сухо, жёстко.
Один пистолет я всегда держал наготове, второй отдал Оксане.
Они напряглись, некоторые даже отрицательно мотнули головами. Тогда я поднял ладонь, стараясь говорить мягче:
— Всё нормально, мужики. Там мой коллега и друг. Он ранен, его нужно вытащить — нельзя уходить без него.
Они, наконец, кивнули. Двоим другим я велел искать выход. Они упирались, не хотели отходить от группы, но я настоял: нам нужно как можно скорее найти выход и выбраться отсюда. И самым эффективным будет именно разделиться.
Мы вошли в помещение крематория. Жар от печи ударил в лицо. Семён Алексеевич лежал там же, где я его оставил. Повязка на боку почернела от крови, а с нею он терял жизненные силы.
— Аккуратно его берите, — скомандовал я.
Про себя подумал: эх, были бы носилки. Глаз зацепился за брезентовый халат, висевший на стене — больше похожий на старый рыбацкий дождевик. Сдёрнул его и бросил мужикам.
— Так! Кладите его сюда. Аккуратнее, эй! Не дрова несете.
Они послушались, аккуратно уложили Мордюкова на плащ. Тело Морды — тяжёлое, неповоротливое. Мужики взялись за углы импровизированных носилок, подняли его, и голова Семёна Алексеевича безвольно моталась, пока они шагали.
— Голову держите кто-нибудь! — крикнул я.
Кобра пристроилась рядом, придерживала голову, пока я охранял всю нашу процессию. Неизвестно, кто здесь мог еще нам попасться и в какой момент.
Мы двинулись. Тут же откуда-то из коридора раздался крик:
— Сюда! Здесь лифт!
Это нас окликнули те двое, что ушли искать выход.
Мы пошли на голос и вскоре очутились у лифта. Дверцы лифта не реагировали на кнопки. Мы сгрудились у панели. На экранчике загорелся сенсор — отпечаток пальца.
— Нужно приложить палец, — сказала Кобра.
— Верно, — подтвердил один из мужиков. — Это замок электронный. Считыватель.
— Чёрт… — выдохнул я. — Тут нужен кое-какой конкретный палец. Тащите труп Ландера.
Приволокли профессора с раздавленной головой. Один из парней скорчился, скрючился — и его вырвало прямо на пол. Остальные держались. Мы подтащили тело профессора к двери и приложили палец к сенсору. Красный индикатор вспыхнул и замер. Не реагирует — наверное, умная машинка поняла, что палец холодный, неживой.
Доступ ограничен.
Или у профессора не было доступа? Ну да… Он, возможно, здесь сам был как пленник.
Я со злости пнул дверь. Выстрелить? Нет смысла. Только замкнёт, и всё.
И тут раздался взрыв. Пол сотрясся, стены загудели. В помещении крематория что-то обрушилось, осыпался бетон. Воздух наполнился гарью и дымом. Освобождённые с криками отчаяния попадали на пол, закрывая головы руками.
— Что происходит⁈ — закричал один из них.
— Самоуничтожение, — резко сказал я. — Думаете, наш побег остался незамеченным?
— Но ты же сам сказал, что мы в безопасности… — начал было другой.
— Спокойно, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Не разводи панику. Здесь нет охраны, но электроника, вероятно, под контролем. Всё это управляется снаружи. Но раз есть вход, значит, и выход имеется. Будем выбираться.
Не успел я договорить, как грохнуло уже в другом крыле. Гулкое обрушение, клубы пыли, стало нечем дышать. Люди кашляли, зажимали лица руками.
Мы пробовали пальцы ещё нескольких трупов — на этот раз охранников, но ни один не подошёл. Я скрипнул зубами. Вот гадство! Что делать?
И тут меня осенило.
— Дирижёр, — сказал я тихо, почти самому себе. — Он был вхож сюда. Его не держали в клетке, это очевидно. Он не пленник. Если что-то и откроет этот лифт — то его палец. Идем за Дирижером!
Притащили труп Савченко, такой же безобразный, как и профессора. Скользя на усталых ногах по кровавым следам, приложили его палец к сенсору — и о чудо! Загорелся зелёный индикатор.
— Есть! Ура! Мать честная! — голосил народ.
Лифт приветственно звякнул, и створки с шипением разошлись. В этот момент грохнул новый взрыв, уже совсем близко. Бетонное нутро лаборатории тряхнуло, и стало ясно: всё это подземелье постепенно превращается в могилу.
Бетонный саркофаг.
— Быстрее! — крикнул я, пропуская внутрь людей, снова подхвативших Мордюкова. — Ещё один взрыв, и всё здесь к чёртовой матери обрушится! Этого тоже с собой, — кивнул я на труп Дирижёра. — Вдруг там, наверху, ещё какая-то дверь — и нужен будет доступ.
Мы еле втиснулись в огромный лифт, учитывая, что с нами был ещё и Семён Алексеевич. Его пришлось поднять и прижать к стенке, а труп Дирижёра мешком лежал в углу. Сердце моё сжималось от бессилия, пока я смотрел, как обращаются с раненым, но что делать — вариантов не было.
Народ был напуган до дрожи. Пленники, которых мы освободили, держались из последних сил, в глазах у каждого стоял животный страх. Один даже крестился, шептал что-то под нос, другой парень, молодой, закусил губу так, что пошла кровь. Люди прижимались друг к другу в тесном лифтовом пространстве, боялись даже вдохнуть лишний раз, словно воздух здесь был отравлен.
Один из пассажиров был мёртв, другой умирал, я — весь перепачкан сажей и кровью, остальные измождены, избиты. Было от чего вздрогнуть, но я не отвлекался на эмоции.
Лифт дёрнулся и пошёл вверх. Металл гудел, где-то внизу продолжали раздаваться взрывы, но мы всё поднимались. Наконец, двери раскрылись, и мы оказались в полутёмном помещении без окон.
— Выходим, быстро! — рявкнул я.
Мужчины рванули к выходу, но неумело, сбивая друг друга, толкаясь, мешая.
— Куда прёте⁈ Пропускайте друг друга! — закричала Кобра.
Она держалась твёрдо, но гражданским не хватало её закалки. Каждый пытался спастись первым, поскорее убежать далеко от страшных подземелий. Пришлось вмешаться — я развернулся и залепил одному по уху, чтобы угомонить. После этого стало чуть спокойнее, люди выстроились и начали выходить более или менее по порядку. Двое последних вынесли Мордюкова на плаще, причём выравнивали торопливые шаги, стараясь не уронить.
Я пошёл за ними. Обернулся: в лифте остался труп Дирижёра, его голова — кровавое месиво. И мысль кольнула: если всё здесь взорвётся, кто нам поверит? Что на нас ставили опыты? Что препараты существуют? Тело Дирижёра — это доказательство. Наверняка в нем при вскрытии найдут какие-то изменения и перестройки в организме.
— Эй! Вытащите труп, — приказал я. — Скорее!
Я придерживал двери. Двое из самых смелых вернулись и, морщась, рывком вытащили его за ноги. В этот момент внизу снова бабахнуло, и кабинка лифта ухнула в шахту. Металл завыл. Мы едва успели отскочить, на автомате потянув за собой и тело.
— Всё. Подземной лаборатории больше нет, — выдохнул я. — Вовремя мы… Фу-ух…
Огляделся. Свет погас с последним взрывом. Народ зароптал. Снова страх охватил людей. Нужно выбираться поскорее.
Стали обшаривать помещение на ощупь.
— Здесь что-то есть! Лестница! — закричал кто-то.
— Вот, кнопка! — сказал другой.
— Жми! — отозвался третий.
Нажали. Потолок над нами раздвинулся. В лицо ударил солнечный свет. Я не думал, что когда-нибудь так обрадуюсь простому дневному свету. Кажется, сто лет его не видел.
Из потолка тут же выдвинулась автоматическая лестница.
— Я первым пойду вверх, — сказал я. Никто не успел даже возмутиться, как я добавил: — Там ещё могут быть враги.
Тело гудело от усталости, но ступенька за ступенькой я выбрался. Пистолет всегда в руке, указательный палец — на спуске. Но применять оружие не пришлось.
Узнал место сразу. Это был тот самый домик, где нас поила чаем лжесмотрительница. Но теперь он был пуст. Только в окно я увидел, как по грунтовой дороге уходит автомобиль — лёгковушка, то ли отечественная, то ли какая-то иномарка старой модели.
«Смылась, гадина», — подумал я, помогая подниматься остальным.
Мы осторожно подняли и вынесли Мордюкова, который по прежнему ни на что не реагировал. Через несколько минут все оказались снаружи. С облегчением выдохнули. Под ногами травка, над головой — ясное небо. Пели птицы, грело солнце. И база отдыха над лабораторией показалась сейчас настоящей.
Пару минут мы просто стояли — измождённые, обожжённые и пропитанные гарью, смотрели в небо, в лес… Живы… и это было главное.
Инженер обожал средневековый стиль королей. Даже в полумраке было видно, что кабинет у него непомерно роскошный. Стены обшиты тёмным деревом, массивные панели, словно из старинного замка. На них — старинные гобелены, потускневшие от времени латунные подсвечники и картины в тяжёлых рамах, больше напоминающие иконы, чем живопись. Потолок сводчатый, перекрещенный дубовыми балками, и в самом центре висит кованая люстра, но горят не свечи — электрические лампы под бронзовыми колпаками, дающие тусклый, золотистый свет.
На полу — ковёр ручной работы, с затейливым узором, он глушил шаги и будто скрывал все лишние звуки, витавшие в воздухе. Огромный стол у окна был сделан из дуба, лакированный, с изящной резьбой по краям. На столешнице — всего несколько предметов: старинное пресс-папье в форме львиной головы, серебряная чернильница и канделябр с погасшими свечами. Именно львиную голову и сжали сейчас пальцы человека, сидевшего за столом.
Фигура его тонула в полумраке, но по нервной игре пальцев можно было понять — он был раздражён, хоть внешне оставался недвижимым, будто высеченным из камня.
Перед ним стояли мониторы, выставленные на специальных креплениях, и их чуждый обстановке белёсый свет отражался на столешнице. На экранах картинка — всё, что происходило в подземной лаборатории. Скрытые камеры фиксировали каждое движение.
Вот один из подопытных, тот самый Яровой, убивает чистильщика в помещении крематория: легко, будто игрушку, закидывает его на каталку и отправляет тело в печь. Потом — расстреливает охрану. А в финале — убивает самого Дирижёра, Артура Богдановича Савченко, того, кого Ландер называл «лучшим проектом».
Инженер поразился. Ведь он сам видел Дирижёра в деле. Знал, на что тот способен. И потому его пальцы перестали барабанить по столу, сжались, вдавив в дуб львиную голову пресс-папье.
На мониторах пленные, освобожденные Яровым, один за другим выходили из клеток. Вот камера показывает, как они уже толпятся у лифта.
Рука человека потянулась к компьютерной мыши. На экране открылось новое окно — чёрный фон, ряд кнопок, каждая с подписью. В центре — крупная красная надпись: «Общая ликвидация». Курсор замер, завис на этом поле. Несколько секунд рука будто колебалась. И вдруг курсор медленно ушёл в сторону, на отдельные сегменты. Щелчок. Ввод короткого пароля и следом Enter.
Взрыв. Камера в одном из отсеков погасла. Белый шум. Ещё щелчок, пароль. Ещё один взрыв. Ещё один экран залился рябью. И так — один за другим. Человек не спешил уничтожать всё разом. Он разбирал лабораторию по кускам, как шахматную доску, жертвуя фигурами. Всё рушилось вокруг группы беглецов, но они были невредимы. Будто он играл с ними в кошки-мышки.
Потом Инженер взял телефонную трубку. Позолоченную, со сверкающими камнями. Набрал номер.
— Алло. Это я, — сказал он. Голос скрипучий, хрипловатый, но от этого только более холодный. — У тебя сейчас на поверхности будут гости. Уходи оттуда, Линда. Срочно…
На другом конце линии женщина что-то коротко возразила, но Инженер перебил её жёстко:
— Нет. Это приказ. Не вздумай их останавливать. Их слишком много, ты не справишься. Я не хочу тебя потерять. И потом, один из них нужен мне живым. И только живым.
Голос стал ещё суше:
— Он нанёс мне слишком большой ущерб. Лишил нас профессора Ландера. И он должен поплатиться. Но не жизнью. Его показатели… они… просто восхитительны. Наш препарат и он… они будто созданы друг для друга. И я его найду.
Короткий сигнал — и связь оборвалась.
На другом конце провода женщина стояла посреди домика, где ещё недавно разливала чай по чашкам. Чернявая, средних лет, с волевым лицом. Та самая, что заманила Ярового, Кобру и Мордюкова в западню. Блестящая актриса-самородок. Она умела меняться: в больнице была обычной медсестрой, той, что вколола Дирижёру физраствор вместо галоперидола, помогая ему сбежать. А здесь — смотрительница базы. Верная помощница того, кто сидел в роскошном кабинете. Одна из лучших его людей.
Она положила мобильник в карман и быстрым шагом вышла из домика, направляясь к автомобилю.
В очередной раз мы с Оксаной пришли в больницу вместе. Шульгин уже почти поправился, то и дело рвался на работу, хоть и выглядел всё тем же лоботрясом.
— Полежи еще, — сказала ему Оксана. — Ты не мог так быстро выздороветь.
— А что мне будет! — кричал он, сияя улыбкой. — На мне как на собаке всё заживает. Не знаю, почему меня здесь все ещё держат. Смотри, Макс!
Он присел несколько раз, причём на одной ноге. И не на здоровой, а на той самой, что недавно была прострелена насквозь.
— Видал? — гордо выдал он.
— Коля, осторожнее! — ахнула Кобра.
— Да не боись, Оксана Геннадьевна! — похвалился Шульгин и снова присел. На этот раз, правда, не ожидавшая таких трюков нога подвела. Он пошатнулся, нелепо взмахнул руками и едва не приложился головой о тумбочку.
Я не знаю, как успел. Стоял в нескольких шагах, но метнулся так быстро, что сам удивился — подхватил его за спину и удержал.
Оксана и Шульгин смотрели на меня с изумлением.
— Ну ни хрена себе, Макс! — выдохнул Коля. — Ты прямо как Флэш!
— Кто? — нахмурился я.
— Ну, быстрый такой… супергерой! — объяснил он.
— Супергерой? — фыркнул я. — Из всех «супергероев» я знаю только Рэмбо, Чака Норриса и Шварценеггера.
— Ха! — оживился Шульгин. — Во первых, они не супергерои, а просто герои, а во вторых — из них только Рэмбо герой, а остальные — актёры.
— Да пофиг… — отмахнулся я. — Не в лосинах, и хорошо.
Мы посмеялись. За шутками все забыли, что трюк теперь выкинул я. Я сам не понял, как успел подхватить Колю, но мысль засела: а что, если часть способностей после препарата во мне всё же осталась?
А ещё — как Коля так быстро восстановился? Пуля прошла насквозь, еще двух месяцев не прошло с момента ранения, а он уже вон как приседает. Похоже, что препарат оставил след в нас обоих.
Всей бригадой мы переместились в палату к Мордюкову. Его ещё вчера перевели из реанимации в отдельную. Он лежал, бледный, но взгляд был бодрым.
— Семён Алексеевич, добрый день, — первыми поздоровались мы с Оксаной.
— Ну что, голубчики, заглянули шефа проведать? — ухмыльнулся он. — Тут, понимаешь, скукота смертная. Говорят, вставать нельзя, так я даже медсестру хорошенькую по заднице хлопнуть не могу. Руки коротки! До попы не достают! Вот бы мне их отрастить подлиннее…
— Ох и фантазёр вы, Семен Алексеевич, — покачала головой Кобра и улыбнулась. — А еще и кобель.
— Ну ладно, — продолжал он. — Какие новости?
— Лаборатория уничтожена полностью, как мы и думали, — сказал я. — На месте работают бригады, раскапывают. Но вряд ли что-то найдём.
— Жаль, что дело не нашей подследственности.— вздохнул Мордюков.
— Москва все материалы по лаборатории забрала, — кивнул я. — ФСБшники тоже подключились.
— Готовенькое, значит, получили, — хмыкнул он. — Спасибо тебе, Максим Сергеевич. Говорят, ты меня вытащил, эвакуацию организовал. Не бросил, хотя там всё к чертям взорвалось. Могли и сами сгинуть.
— Это вам спасибо, — сказал я. — Вы прикрыли меня от пули. Если бы не вы…
— А если бы убило Макса, — вставила Кобра, — то мы бы все там остались. Так что, Семён Алексеевич, спасибо вам.
— Ладно, хватит, — смутился он. — Я тогда не думал. Просто среагировал. Потом уже понял, что правильно сделал. А ведь однажды я струсил. Представляете? Было такое дело. Убежал. Из-за меня погиб очень важный для меня человек. Хороший человек, дельный, честный. Эх… До сих пор снится…
В палате повисла тишина. И тут зазвонил мой мобильник.
— Алло? — ответил я.
— Макс, это дежурный, Ляцкий, — раздался знакомый голос.
— Слушаю, Фомич, говори.
— Короче, до Оксаны Геннадьевны не дозвонился, — сказал он. Кобра слышала каждое слово, потому округлила глаза, но промолчала. — Так вот, у нас тут нападение на морг.
— Чего? — удивился я. — Фомич, ты краской не надышался?
Я вспомнил, что в отделе как раз ремонт шёл, стены красили.
— Да вот только что звонили, — продолжил он, — за мою практику такого не было. Даже не знаю, что делать. То ли все наряды поднимать, то ли посмеяться.
— А что украли?
— Труп, — сказал он. — Безголовый.
— Какой ещё безголовый?
— Сейчас… — послышался шелест бумаг. — Савченко Артур Богданович.
Я молча переглянулся с Оксаной. Пропал именно Савченко. Дирижёр.
ОТ АВТОРА:
Друзья! Если вам нравится жанр «Обратный попаданец» то вам сюда:
Дмитрий Ромов
ВТОРОГОДКА, вышел 2 том
Опер из 90х оказался в теле старшеклассника в нашем времени. За его плечами опасные дела и смертельные схватки. Так что тем, кто предал и убил его тридцать лет назад, придётся несладко. А заодно достанется мажорам и малолетним преступникам.
Он заставит их свободу любить! Скидка на 1 том 45%
Морг городского бюро судебно-медицинской экспертизы стоял серым кубиком у окраины. Казённое и типовое здание теперь выглядело, как и весь квартал: побитое временем, с закрашенными трещинами и облупленной вывеской. Ремонта там не предвиделось — проще было новое здание, наверное, построить.
Внутри до уровня глаз — всё в кафеле. Когда-то тот был белым, а теперь — сероватый, кое-где с трещинами и сколами. Потолок высокий, некоторые лампы дневного света мигают и противно жужжат. В нос бил густой запах формалина, трупной крови и хлорки — не перепутаешь ни с чем, ни один парфюм его не перебьет. Этот дух въедается в одежду, волосы, да и в самого человека.
Мимо прошли санитары в прорезиненных фартуках. В их движениях не было спешки, всё размеренно: каталку перекатить, простыню притащить, труп погрузить. Для них всё привычно, рутина, и торопиться совершенно некуда.
Двое в медицинских костюмах курили прямо у открытого окна, втягивали дым поверх тяжёлого воздуха морга.
Мы с Оксаной вошли в помещение, где уже суетилась оперативно-следственная группа. Дознаватель в костюмчике, с папкой наперевес, методично опрашивал персонал. Перед ним трясся худощавый мужичок в замызганном зелёном медицинском костюме, глаза бегали, пальцы дрожали.
— Я… я всё рассказывал, — бормотал он.
— Повторите для нас, будьте добры, — распорядилась Кобра.
— Фу-ух. Значица, так дело было… Утром подъехал микроавтобус, серый такой, непонятный, окна в тонировке. Из него двое вышли… в халатах медицинских, масках, перчатках. Лиц не видно, запаковались, как на ковид в красную зону. Выглядят будто медики, но походка уж больно дерганая. Ненашенская, ага… Ну, вошли и сразу сказали: у них поручение тело Савченко забрать…
Он икнул, голос сбился.
— Я позвать хотел, конечно, заведующую, но они и слушать не стали. Один из них — раз! И пистолет, значица, достал. К виску мне… и приказал к холодильнику вести. Мол, дернешься, сам трупом станешь. О как! Я повел в холодильник. Ну, этот самый, мы так называем комнату хранения, где трупы лежат. Да вы же понимаете. Они меня туда затолкали, велели показать, где Савченко лежит. Я им сказал — его легко узнать, он… без головы считай. Нет, голова имеется, но кто-то его прямо… почти нет ее.
Оксана стояла рядом, руки скрестила, смотрела на него недоверчиво и оценивающе. Я уловил, как её взгляд скользнул к нам, ища поддержки, мол: врёт — не врёт.
Я же наклонился чуть ближе:
— Дальше что? — спросил негромко. — Они тело забрали? Как именно? Покажи.
Мы тоже прошли в холодильник. Он оказался настоящей пещерой. Дверь скрипнула — и ударил холодный воздух, вонючий, несмотря на низкую температуру. Холодильная комната старого образца, как из моей первой жизни, не как в фильмах. Никакой цивилизации: никаких отдельных ячеек, аккуратных контейнеров. Просто длинное помещение, заставленное железными каталками. На каждой — тело, прикрытое простынёй, кое-где сбитые, так что обнажались серые пятнистые конечности.
Чтобы выкатить одного, приходилось двигать других, как в игре, складывать «тетрис» из мертвецов. Металл стучал, простыни соскальзывали, и головы мёртвых чуть покачивались, будто покойники обижались на живых за то, что их таскают туда-сюда.
Работник морга, дрожа, ткнул пальцем в сторону:
— Они сперва схватили вот этого…
Я глянул, приподнял простынь — на железной каталке вытянулась фигура неизвестного. Голова у него была раздавлена так, что лица не найти. Кровь засохла пятном на простыне.
— Не тот, — сипло пояснил патологоанатом. — Я сказал им: не тот… Он после ДТП.
Он вскинул глаза и выдохнул:
— А потом они меня вон туда — задвинули вглубь, в угол. Дверью хлопнули, снаружи на щеколду, и сказали перед этим: час сиди, не стучи, не ори, иначе вернёмся, мол. Обещали и грохнуть, короче говоря. Как пить дать грохнули бы.
Он судорожно провёл ладонью по лицу.
— Я так продрог… Думал, кранты. Тут же холод как в могиле. Шаги слышал в коридоре — но, это, боялся, а вдруг опять они. Никого не звал, ни звука не издал, как будто я один из наших, так сказать, клиентов… А потом уж судмед с санитаром зашли в холодильник. Ну, это, труп в работу забрать. Так и выпустили меня… Если б не он — околел бы, наверное.
Кобра прищурилась, глянула на него так, что тот втянул голову в плечи.
— Что же вы такой трусливый, а? — сказала она осуждающе, почти презрительно.
Я стоял рядом и старался не дышать. Через раз дышал. Холодное помещение, переполненное телами, и мужичонка этот, всё ещё белый, как кафель вокруг…
— Надо было сразу поднимать тревогу, — бросила Оксана, глядя на дрожащего мужичонку.
— Ага… — пробормотал тот, отводя глаза. — Видели бы вы их глаза… Им ничего не стоит грохнуть человека. Вы не видели их, а я… Я сразу это понял, сразу! Что со мной церемониться не будут. Простите, но мне жизнь дороже… А то, что какой-то там труп украли… Я вообще не понимаю, для чего это и зачем. Тем более, вскрытие мы уже по нему провели.
Я молча отметил его слова. Вопрос и правда интересный: зачем Инженеру понадобился Савченко? Сомнений не было, что работали именно его люди. Чётко, быстро, вооружённые, одним своим видом перепугали патологоанатома до полусмерти. Других таких в городе просто не водилось.
Первая дурацкая мысль — он хочет оживить Дирижера. Подлатать. Но нет… Даже в фантастике всякой эти зомби живут до выстрела в голову. А тут — головы-то почти и нет. Да и профессора не тронули, а как без него? Бред, конечно… Органы? Уникальные ткани? Что-то, что может продвинуть Инженера в его идеях о «сверхчеловеке»? Как я понял, основной движущей силой того проекта был профессор Ландер. Но он как раз всё ещё лежит здесь. Проект закрыт? Или нет? Чёрт его разберёт. Жаль, если этого и не узнаю. Инженер-то явно не в нашем Новознаменске. Все его дела я тут размотал, лабораторию он сам вынужден был взорвать после того, как я её нашёл, а пленников — освободил.
— Камеры наблюдения работают? — спросил я у патологоанатома. — Хочу запись глянуть.
— Уже смотрели, — вздохнул дознаватель, что стоял рядом с нами. — И толку мало. На экране — всё одно и то же: серый микроавтобус встал так, что оказался в слепой зоне, чуть в стороне, вне поля камер. Маски, шапочки, головы опущены. Ни лиц, ни примет толком не разглядишь. Ну, рост, а что рост? Обычные с виду крепкие мужики. И больше ничего. Ни отпечатков, ни других следов не оставили — перчатки, халаты. Чисто отработали.
Я усмехнулся про себя. Чисто, да не совсем. Всегда есть след. Нужно только правильно искать.
— Машину надо отследить по камерам на улицах по пути движения, — сказала Кобра, глядя на дознавателя. — Заправки, крупные магазины, фасады домов — там есть камеры. Ну и перекрёстки, там точно висят.
— Уже делаем, — кивнул дознаватель, листая бумаги на папке. — Толку мало. Микроавтобус сразу свернул в сторону окраины, туда, где частный сектор. Там камер сроду не было, да и вряд ли когда-нибудь будут.
— Ну а вы, уважаемый, — я повернулся к патологоанатому, — хоть что-то в их речи заметили? В поведении, манере говорить? Хоть какая-то зацепка должна быть.
Тот почесал затылок, замялся.
— Я так испугался… так испугался… вообще ни о чём не мог думать. Ох…
— Тьфу ты! Вспоминай! — рявкнула Кобра.
— Ой! — вздрогнул он, едва не подпрыгнув. — Простите… зачем вы на меня кричите? Я же потерпевший!
— Потерпевший он, — холодно глянула на него майорша. — Ну ты хоть понимаешь, что сейчас ты — единственный свидетель? От твоих слов зависит — найдём их или нет. А может, ты вообще с ними в сговоре?
— Да вы что! В каком сговоре⁈ — взвыл патологоанатом. — Я в холодильнике сидел! Можете спросить у коллег, они меня оттуда и выпустили!
— Ну да… — протянула Кобра. — Залез в холодильник для алиби и отсиделся.
— Да вы что такое говорите⁈ — задергался мужик, зашумел.
— Успокойтесь, уважаемый, — я вмешался, подняв ладонь. — Выдыхайте. Так, давайте ещё раз. Вспоминайте. Может, говорили между собой, обсуждали? Или делали что-то необычное? Всё может быть важно.
Морговский служака зажмурился, будто пытался вытряхнуть из памяти картинку, о которой не хотелось вспоминать. Долго молчал, теребя край халата. И вдруг распахнул глаза:
— Ну точно! Было дело! Вспомнил! — воскликнул он, сжимая пальцы. — Ну… один другому сказал: «Инженеру эта голова всё равно не нужна. Главное, чтоб тело было целое, а мозги ему ни к чему — он своих нарисует». Я ничего не понял, но так странно звучало, что запомнилось.
Мы переглянулись. Слово «инженер» прозвучало, как удар колокола.
— Вот и всё, — выдохнул патологоанатом, снова бледнея.
Мы вышли из морга. Воздух снаружи был сырой, пахло опавшей листвой, немного бензином и дождём, но после формалина и гнили казался почти свежим.
— Что думаешь, Макс? — спросила Оксана.
— Нужно давать ориентировку, — сказал я. — Выставлять посты на всех дорогах и федеральных трассах, что ведут в столицу и крупные города. На самолёте они его не повезут — незаметно его не пронесешь в аэропорт. Значит, везти будут на автомобиле. Например, в рефрижераторе. Вот и надо тормозить все подходящие машины.
— Согласна, — кивнула Оксана. — Поручу своим операм, пускай строчат ориентировки. И начальству скажу, чтобы выходило на главк, задействовало наряды ГАИ и выставило временные посты.
— Только ведь нет такой статьи — хищение трупа, — сказал я.
— Да, — кивнула Кобра и невольно усмехнулась. — Вот ведь парадокс — живого человека ограбил или, там, телек утащил, и сразу хищение, кража, по полной программе отвечай. А вот мёртвое тело… Тут уже никакой прямой статьи нет. В кодексе это называется — «надругательство над телами умерших и местами их захоронения». Статья двести сорок четвёртая, я её помню. Было у нас одно дело по сатанистам пару лет назад. И сейчас вот тиснули тело Дирижера — и это даже не кража, а, считай, административщина с уголовным оттенком: штраф, обязательные работы или, в худшем случае, до трёх лет лишения свободы. Хотя…. их же двое было… группой лиц, получается. Тогда до пяти. И всё равно на громкое преступление не тянет. То есть если труп из морга вынес, то по закону выходит — не похищение, не хищение, а «надругательство». Смешно. Дознавательская подследственность.
— Надеюсь, — сказал я, — начальство поймёт, что дело всё-таки резонансное. Ведь это не простой труп.
— Только вскрытие пока ничего не дало, — пожала плечами Оксана. — Обычный человек. Следов препарата не обнаружено. Метаболизм Савченко, видимо, быстро все перерабатывал. Но начальство взбодрим. Главное — успеть до того, как они уйдут за пределы области.
Я кивнул, чувствуя, как в висках стучит мысль: «Если Инженер тянет Савченко куда-то дальше, значит, времени у нас мало. Очень мало.»
— Ну да, — сказал я, — конечно, это всё правильно, но вряд ли мы их такими мерами возьмём.
— Почему ты так думаешь? — Кобра прищурилась.
— А сама подумай. Они ж не дураки. Явно и этот вариант просчитали. Посты, ориентировки — всё это для них ожидаемо. Но, так или иначе, сделать надо. А вообще… они могут и по-другому сыграть. Сунут тело в багажник легковушки, обложат льдом — и поехали себе, как обычные пассажиры. Или вовсе заморозят здесь, в Новознаменске, а вывезут потом, только когда всё стихнет.
Оксана задумалась и проговорила:
— Интересно, на хрена он Инженеру понадобился?
— Вот это-то меня и волнует, — ответил я, глядя в сторону морга. — Я чувствую, что история с опытами над людьми не закончилась. Она продолжается.
Мы въехали во двор отдела, поставили машину на служебную парковку и поднялись по ступенькам.
— О, Максим! — заголосил Ляцкий, завидев меня. — Оксана Геннадьевна!
Он, как сом в аквариуме, вытянулся за стеклом дежурки, вытянув шею к окошку:
— Тут к вам гости.
— Какие ещё гости? — нахмурилась Оксана.
— Ну… смежники, — развёл руками Ляцкий.
— Кто?
— Эти… фейсы. Как мы их называем, — многозначительно прошептал он.
— Где? — бровь Кобры поползла вверх.
— Я просил подождать внизу, но он напрямую к начальнику пошёл. Полкан ФСБшный. Сказал, что ему нужен Яровой.
— Интересно… — пробормотала Оксана. — Вроде, уже всех нас опрашивали.
— Может, уточнить что хотят, — пожал я плечами.
Мы потопали поскорее в её кабинет. Она отперла дверь, мы зашли, я успел только присесть на стул, как телефон на столе зазвонил.
— Слушаю, Коробова, — отозвалась Оксана своим фирменным тоном.
Она телефон ненавидела: звонок начальнику УГРО почти всегда означал одно из двух — либо вызов к верхам, либо очередное ЧП в городе.
В этот раз оказалось третье.
— Оксана Геннадьевна, — в трубке раздался голос исполняющего обязанности начальника ОМВД, одного из замов Мордюкова. — Вы уже у себя? Ляцкий сказал, что видел вас.
Я хмыкнул: ну, Ляцкий… всё сливает сразу. Видно, приказ такой — доложить, как только мы появимся.
— Конечно, у себя, — сухо ответила Кобра. — Я же с вами разговариваю.
— Замечательно, — произнёс зам, не поддавшись. — А Яровой с вами?
— Да, — кивнула она.
— Тогда так. К вам сейчас подойдёт посетитель. Можно сказать, коллега. Из Москвы. Ну, из смежной структуры. Не уходите, примите, поговорите.
— Да-да, конечно, — быстро ответила Кобра и, не дожидаясь конца реплики, привычно шлёпнула трубкой об аппарат.
В кабинете повисла тишина, напряженная, как перед грозой.
В дверь постучали — осторожно, мягко, словно боялись потревожить.
— Войдите! — резко бросила Кобра.
Дверь распахнулась, и на пороге появился полковник Владимир Андреевич Черненко. Тот самый, из управления «М» ФСБ России. Вежливый кивок, спокойная осанка, на лице — безупречно отточенная улыбка.
— Добрый день, разрешите? — спросил он формально, прекрасно зная, что ему никто не откажет.
— Входите, конечно, — сухо ответила Оксана.
— Рад вас снова видеть в добром здравии, — произнёс Черненко, пожимая руки нам обоим.
Сын моего старого знакомого из КГБ. Тот самый полковник, на которого я вышел через Кузьмича, соседа по даче. С ним мы совсем недавно провернули операцию по разоблачению оборотня в погонах — следователя Сметанина, Бульдога.
— Что вы хотели, Владимир Андреевич? — спросила Кобра, прищурившись.
— Извините, Оксана Геннадьевна, — мягко отозвался он. — Вопрос у меня сугубо конфиденциального характера к Максиму Сергеевичу. Прошу прощения, но разрешите переговорить с вашим сотрудником наедине? — при этом полковник кивнул на меня.
Оксане это явно не понравилось. Она напряглась, нахмурила брови, постучала ноготками по столешнице — коротко, гулко. Губы сжались в тонкую линию. Взгляд стал тяжёлым, с явным недоверием. Но ответ прозвучал не так резко, как можно было ожидать по выражению лица.
— Конечно, понимаю… — протянула она, но голос звучал натянуто. — Но какие у вас могут быть дела к моему подчинённому, о которых нельзя рассказать мне? Я его непосредственный руководитель. Начальник уголовного розыска.
Черненко выдержал паузу и, надо отдать ему должное, улыбку не потерял. Наоборот, натянул её ещё шире, но не фальшиво — умело, мягко.
Видно было, что действительно уважал Коробову.
— Ещё раз извините, — сказал он негромко, но предельно отчётливо. — Служба такая. Не могу об этом говорить. Но уверяю вас: ничего такого… нет, точнее, хочу заверить — если всё получится, вы обо всём очень скоро узнаете. Всё узнаете.
Он перевёл взгляд на меня:
— А пока… где мы могли бы переговорить с Максимом Сергеевичем с глазу на глаз?
— Что ж… — выдохнула Кобра и встала из-за стола. — Разговаривайте здесь. А я пойду… в ИЦ схожу, карточки гляну, давно собиралась.
Она вышла, но на прощание скосила на меня взгляд, дескать: «Макс, смотри, не зевай, этот народ — ушлый и хитрый». Я уловил намёк без слов. Подмигнул ей в ответ: мол, понял, не вчера родился.
Хотя физически — почти вчера.
Но в отделе уже никто не видел во мне того штабиста Максимку, который недавно ещё перебирал бумажки и пыхтел над аналитическими справками, нужными только для отчёта начальству перед другим начальством. Теперь воспринимали совсем иначе. И Кобра тоже.
Дверь за ней закрылась, и Черненко сразу сменил тон. Улыбка исчезла, лицо стало серьезным.
— Максим Сергеевич, — сказал он негромко. — То, что я сейчас скажу, строго конфиденциально. Под грифом. Могу на вас положиться?
— Да, конечно, — кивнул я.
— Говорить буду прямо. Нам очень нужна ваша помощь в поимке Инженера.
— Ну… я этим, вроде как, и занимаюсь.
Вопросов я задавать не стал — понятно было, что он и сам мне сейчас расскажет, что может. А что не сможет, того у него не выпытаешь.
— Нет, — покачал головой полковник. — Вы не поняли. Вы должны выехать в другой город. Там, по нашим данным, он скрывается. Но…. выехать нужно неофициально. Будто в отпуск.
Лицо его всё ещё было абсолютно серьёзным, ни тени улыбки, ни одна мышца не дрогнула. Будто речь не о командировке, а… о схватке всей жизни.
— И зачем такая игра? — столь же серьёзно спросил я.
— По нашим сведениям, Инженер охотится именно на вас. Единственная возможность его взять — дождаться, когда он сам выйдет на контакт. Но мы по итогам… произошедшего понимаем, что в Новознаменске он сам лично не появится. Слишком осторожен.
Я сжал губы:
— То есть я должен стать живцом?
Черненко посмотрел прямо в глаза.
— Не буду лукавить… Наверное, точнее всего будет назвать это именно так.
Он выдержал паузу и добавил почти шёпотом:
— Только вот… мы не единственные, кто хочет его поймать. И если вы согласитесь, то окажетесь не только мишенью для Инженера, но и приманкой для тех, о ком вы даже не подозреваете…
КОНЕЦ 5-го тома
ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ПО ССЫЛКЕ: https://author.today/work/486002
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: