Один благонамеренный писатель из Москвы, переведя роман «Кенильворт», подал его цензуре. Тамошний цензор, который до того времени не знал даже имени Вальтера Скотта, долго раздумывал над титульным листом, а потом написал на рукописи следующее:

Среди гор, венчающих милую отчизну нашу, раскинулось местечко; правда, оно на несколько дюжин лет старше Старого Колина и даже Старой Болеславы, но все-таки до сих пор зовется Новым Раем. Этот Новый Рай так затаился среди гор, что до сего времени даже чуткое ухо журналиста о нем ничего не прослышало, иначе бы мы, то есть те, кто регулярно по четвергам перечитывает «Кветы», а по вторникам и пятницам «Ческу вчелу»{5}, уж кое-что знали бы о нем. Словом, Новый Рай до сего дня был бы для нас раем потерянным.

Новый Рай хотя и маленькое, но вполне благодатное местечко; там есть свой церковный приход, своя управа, своя школа, свой тир, своя мельница и даже своя пивоварня, три добрых корчмы и три лекаря, из коих двое всегда трезвы; короче говоря, в Новом Раю есть все, что необходимо добропорядочным обывателям для поддержания жизни телесной и духовной.

На первый взгляд Новый Рай кажется старинным городишком, однако хижин здесь больше, чем домов; в этих домах и хижинах, почти так же, как и всюду, обитательниц больше, нежели обитателей; у обитателей больше ума или денег, а у обитательниц больше… нет, не скажу: чего доброго, они услышат — зазнаться ведь недолго, а именно этого мне бы и не хотелось! Или вдруг прослышат о том другие красотки, что тогда! Добавлю только, что обитатели Нового Рая народ порядочный, носят длиннополые сюртуки, коротко стригутся и говорят о себе не иначе как в третьем лице: они!

В этом Новом Раю проводил осень жизни своей некий пан Адам Лорберкранц. Проводил столь же счастливо, как некогда его тезка и праотец наш проводил в старом раю весну своей жизни. Господин этот был самым почтенным жителем Нового Рая. Голова пана Лорберкранца была белая как снег, а поместье его было самым завидным во всей округе. Под навесом стоял экипаж самого модного образца, а в подвалах хранилось старое-престарое вино. А такой широченной ленты, какую нацеплял на шляпу его Йозеф, когда вез своих господ, не носил даже кучер богатейшего пражского пивовара. Пан Лорберкранц был не только самым уважаемым человеком в округе, — был он и счастливым мужем, а еще больше счастливейшим вдовцом: за четыре года три любимые жены его удалились в лучший мир. От последней досталась ему дочурка по имени Лизинка, которую смело можно было бы назвать самой очаровательной девушкой Нового Рая, если дочка сборщика налогов Ленушка гостила в это время в Праге.

Прелестным созданием была Лизинка Лорберкранц! Правда, иногда Лизинка без всякой причины поднимала скандал с кухаркой, — но все равно она была прекрасна. Волосы черные, как вороново крыло, а глаза… глаза совершенно голубые. Во всем Новом Раю не сыскать было девушки, которая бы смеялась лучше Лизинки, так как ни у одной из них не было таких белых зубок, как у нее. Ни одна девушка не умела так легко танцевать и так грациозно протягивать для поцелуя свою атласную ручку, как Лизинка, потому что ни у кого не было такого поместья, каким владела она.

В остальном наша Лизинка была такой же, как другие девушки Нового Рая, и если что-нибудь и отличало ее от подруг, так разве только то, что она накручивала свои волосы на папильотки перед сном ежедневно, а они только по субботам и перед праздниками; она каждый день прятала свои ручки в перчатки, а они лишь по воскресеньям и по праздникам; она бывала в Праге и на масленицу, а они только в день святого Яна.

Кроме того, Лизинка была умной девушкой; хотя ей не исполнилось еще и восемнадцати лет, ни одна из ее приятельниц, даже намного старше ее, не умела так бойко отвечать на вопросы и так изворачиваться в ответах, как наша Лизинка. При этом поведение ее было безукоризненно, и даже всеведущая старая кузнечиха, которая о каждом кое-что знала, не могла сказать о ней ничего дурного — разве только то, что однажды видела, как Лизинка в перчатках вязала чулки. Но эта клевета не произвела впечатления на общество, так как старуха пекариха клялась самим господом богом, что чулки Лизинке Лорберкранц доставляют из Праги.

Не удивительно, что у столь божественного существа было много поклонников: деньги и красота властвуют в Новом Раю так же, как и всюду.

Не успела Лизинка расстаться с куклой, как со всех сторон нахлынули женихи и в экипажах, и просто на подводах, и в санях, и верхом — бравые ребята со шпорами и без шпор, усатые и безусые. Но пан Лорберкранц вел себя так, как положено вести себя в подобных случаях порядочному родителю, и урезонивал нетерпеливых юношей, а Лизинка потешалась, точно дитя, наблюдая, как ее женихи с вытянутыми лицами покидают их дом.

Но, увы! — как и все красавицы до девятнадцати лет, наша Лизинка после каждого дня своего рождения становилась на один год старше, и, конечно, отговорка пана Лорберкранца, с помощью которой он обыкновенно выпроваживал женихов, — дескать, его дочь еще дитя, — эта отговорка казалась все менее убедительной. А когда, наконец, сама Лизинка в семнадцатый день своего рождения попросила любящего родителя не считать ее отныне ребенком, пану Лорберкранцу пришлось навсегда проститься со своей излюбленной отговоркой.

С тех пор судьбу Лизинки решал не только отец, но и она сама. Тот, кто хотел на ней жениться, должен был нравиться не только отцу, но и ей, и вопрос этот решался сообща, так как пан Лорберкранц отдавал жениху поместье, а Лизинка — руку. Не берусь утверждать, что некоторые женихи ради поместья мерили дорогу к Новому Раю, но все же осмелюсь сказать, что только ради ее руки в этот путь мало кто пускался. Вот мое мнение, а вообще-то кто знает!

Женихи ездили без конца.

У пана Лорберкранца, как почти у всякого, была своя голова на плечах, а у нашей милой Лизинки, как и у всех Лизинок, — своя головка. Многие женихи казались ей привлекательными, но пан Лорберкранц видел в них одни недостатки. Кое-кто был по душе родителю, но не находил дороги к сердцу невесты, и, конечно, о свадьбе в таких случаях не могло быть и речи. Вот почему наша Лизинка не стала еще дамой, хотя ей пошел уже девятнадцатый годок.

Во времена Лорберкранца и его премилой дочурки в Новом Раю жил молодой да к тому же холостой помещик; звали его, как и покойного отца, паном Трубой. Он унаследовал от отца несколько короткую фамилию, но вместе с ней высокий дом и множество длинных, весьма обширных полей, ну, а когда речь идет о наследстве, вряд ли стоит из-за малого пренебрегать большим.

Завидным юношей был этот пан Труба! Стройный, словно девица, волосы черные, а лицо бледное, как у модного художника. Словом, пан Труба, точно ватиканский Аполлон, был прекрасен и зимой и летом.

Если верить новорайской хронике, наш новорайский Аполлон в юном возрасте много учился, а чему именно, об этом хроника умалчивает, как умалчивает она и о многих серьезных вещах; но зато доподлинно известно, что, как только он понял славное изречение: Beatus ille, qui procul negotiis[1], грамматику свою он забросил и невинным агнцем вернулся в Новый Рай, свято уверовав в то, что лучше быть блаженным, нежели ученым. По моему разумению, пан Труба поступил правильно: в наш ученый и практический век, когда человек добрую половину жизни копается в дебрях науки для того, чтобы оставшуюся часть прожить, применяя на практике свои познания, быстро стать ученым ему не удалось бы, а паном, хоть и слишком молодым, он стал. Кроме того, наш пан Труба остался вечным студентом; как каждый мужчина, он мужал день ото дня и, думается нам, как и каждый человек, набирался мудрости. Достигнув двадцати шести лет, то есть такого возраста, когда другие понаписали уже о любовном горении сотни книг, он не уразумел и азбуки из словаря любви. В двадцать шесть лет не знать, что такое любовь, — для этого надо владеть довольно обширным поместьем!

А вообще пан Труба был славным парнем. Каждое лето он шил себе новый фрак, после обеда курил сигару, а по вечерам выпивал осьмушку пива; получал пражские газеты и имел барометр, на который посматривал в дождь и в ведро. Так без отца и матери, без друзей и всемогущей любви коротал пан Труба дни своей молодости, хозяйничал в поместье и утешался, как мог, своим холостяцким положением.

Соседи часто донимали его — за чем стало, почему он не женится? Ему доказывали, что выдавать кухарке горох и затевать ссоры со служанками ниже его достоинства, твердили, что жить одному плохо. Но у пана Трубы на все был один ответ: «Зачем мне жена? Ведь у меня усадьба!» И он оставался холостяком, выдавал кухарке горох и ссорился со служанками.

Хотя наш пан Труба и был закоренелым холостяком, все же новорайские красавицы не теряли надежды. Ведь в мире ничто не вечно, любой человек в конце концов угомонится. Надежды девиц не угасали.

И вдруг наш герой действительно влюбился! Не удивляйтесь: бывает же иногда такое, чего и не ждешь никогда. От любви и болезни никому не уйти, а что любовь, как бурьян, и на камне прорастает, это и каждый младенец знает.

Послушайте только, как все произошло!

Пан Труба прослышал где-то, что загорский мельник, владелец богатой мельницы, женился и получил вместе с невестой еще одну мельницу. «У тебя усадьба, — сказал себе пан Труба, — жена тебе не нужна; но, если бы ты женился на девушке, которая тоже имела бы поместье, у тебя в руках оказались бы две усадьбы. Решено! Будь что будет — женюсь».

Итак, новорайские красавицы были правы! В мире ничто не вечно.

Только бы подвернулось хорошее поместье! Вот о чем прежде всего думал наш жених. Он долго взвешивал все обстоятельства, пока не остановился на усадьбе пана Лорберкранца. Она пришлась ему по душе, а с ней и Лизинка нашла место в его сердце; бедное сердце вспыхнуло и уподобилось пылающей дощатой крыше строения — пана Трубу охватило пламя святой любви.

Известное дело: протяни любви перст — и уж не шевельнешь ни рукой ни ногой; узри предмет страсти — и ослепнешь на веки вечные. Так случилось и с нашим героем. Приоткрыл он свое сердце для любви, и она вторглась туда полновластной хозяйкой, и с тех пор беднягу словно подменили.

Мехмет-Али мог ходить на голове, а стрелка барометра подскочить до самых небес или провалиться в преисподнюю, — нашему влюбленному все было едино; бледный, с поникшей головой, словно ища ключи от потерянного рая, слонялся он по двору, невнятно бормоча что-то себе под нос; отвечал, когда его никто не спрашивал, и задавал такие вопросы, на которые сам дельфийский оракул не нашел бы ответа; для него не существовало ничего, кроме усадьбы пана Лорберкранца, и не думал он ни о чем, кроме своей невинной любви.

Спустя некоторое время после того, как герой наш очутился во власти любви, сидел он в приемной новорайского синдика{6} с таким видом, словно сам донес на себя такое, что легче описать, чем словами выразить. Рядом с ним сидел пан синдик, улыбаясь и покачивая седой головой, — будто он только что узнал такое, чего сам не придумал бы за всю свою жизнь.

— Так вы и вправду намереваетесь изменить свою жизнь? — произнес наконец синдик. — Это другое дело. А я было подумал, не нашвырял ли снова тот рыжий сорванец к вам в сад камней или, может, сосед вспахал вашу межу у леса?

— Ах нет, ваша милость, — промолвил влюбленный. — Сосед стал вполне порядочным человеком.

— Не особенно доверяйте ему; для своего клочка земли у него слишком широкий плуг. Так вы женитесь? Это, замечательно! Поторопитесь же, так хочется попировать на вашей свадьбе.

— Потому-то я и пришел к вашей милости.

— Мой дорогой! За мной дело не станет, все сделаю сегодня же. Ну а невеста кто? Наверняка соседкой нашей будет какая-нибудь девица из Праги, не правда ли? Там девушки как на подбор. Ах, если бы лет тридцать назад я рассуждал так же, я бы… да что говорить: после ярмарки о покупках не тужат!

— Ну, так я не могу угодить вашей милости, я остался верен родному краю.

— Да это и к лучшему! К чему в столицу ездить, если и дома найти можно. Здесь хоть выбор есть. Можно выбрать по душе и узнать, что невеста в дом принесет, а в Праге бери, что дадут. Ну, а кто ж ваша избранница? Не Ленушка ли пана сборщика налогов? Хороша, хороша девица!

— Не спорю, хороша. Но я выбрал другую.

— Не Лизинку ли пана Лорберкранца?

— Ваша милость удивительный провидец.

— О, поздравляю, дружище, поздравляю! У вас прямо-таки мой вкус, лучшей и желать не надо! А что сказал старый пан, когда вы заговорили о его любимице? Не крутил ли носом: «Дело, конечно, сложное, но посмотрим, что можно предпринять!» Я как будто слышу его.

— Покорнейше прошу извинить меня, но с ним я еще не говорил. Как раз об этом я и пришел посоветоваться с вашей милостью.

— За чем же стало? Ничего страшного; у вас отличное поместье, а пан Лорберкранц знает толк в таких делах — все будет хорошо, поверьте мне; главное, с Лизинкой договориться.

— Если б это было так! Но именно здесь-то мне и нужен добрый совет.

— Это хуже, но все уладится, — ведь вы же славный малый. Если Лизинкина тетка пани Росалини встанет на вашу сторону… А с ней вы еще не говорили о своей любви?

— Ваша милость — первый человек, которому я открылся.

— Все это хорошо, но главное, что скажет тетушка.

— Какое дело тетке до моей любви! Если отец с дочерью согласятся, тетушке придется смириться.

— Ошибаетесь, мой милый! Хотя пани Росалини и бывает у нас раза два в год — не больше, — это она вершит всеми делами в доме Лорберкранца. Если она чего хочет, — значит, все должны этого хотеть, а если чего не хочет, — что ж, никто не смеет этого хотеть. Приезжая сюда, она всему задает тон, и все должны плясать под ее дудку до тех пор, пока она снова не приедет и не задаст новый тон.

— Но какое ей дело до Лизинкиных поклонников? И вообще, что она может иметь против меня? Разве я не богат? Разве я не порядочный человек? Карт я не люблю, не пью, даже нюхательного табака не потребляю…

— Так-то оно так, но, позвольте, я расскажу вам, что она со мной проделала, когда еще не была замужем, и вы меня поймете. Когда я получил здесь место синдика, я был холостяком. Мне хотелось иметь семью, но невесты у меня не было; вы, конечно, знаете, что, когда проходят студенческие годы, кончаются и старые знакомства. Я уже целый год занимал должность синдика, но все еще оставался холостяком. И вот однажды я подумал: «Несчастный, что же будет? Ожидание ни к чему не ведет. Торопись, иначе ты постареешь, а потом и вовсе не женишься. Если и найдется охотница выйти за синдика, то уж только не за тебя!» Что мне оставалось делать? Хотел я или нет, пришлось пойти на это. Я заказал себе новый фрак и начал ездить с бала на бал, со свадьбы на свадьбу, чтобы найти подругу сердца. И поверите ли, — мне от девушек отбоя не было. Но чем черт не шутит! Приехал я как-то к Розмариновым на бал, увидел там Лизинкину тетушку — и post factum втюрился, как говорится, по уши. На следующий же день я написал ей письмо, полное любовного огня, и с нетерпением стал ждать ответа. Наконец ответ пришел… Я поцеловал конверт, вскрыл его и прочел:

Вот видите, как она меня отделала, и только потому, что фамилия моя Гусар. А ведь я все-таки был синдиком! Вот почему я боюсь, что и у вас так получится. Понимаете?

— Теперь я вас понимаю! Вы думаете, что препятствием будет моя фамилия? Конечно, она не так красиво звучит, как Лорберкранц или Росалини, но зато она ничем не запятнана, мой покойный отец был почтенный человек.

— Да кто в этом сомневается? Вы только не волнуйтесь! Кто же виноват, что женщины так капризны? Да предложите вы им свою голову — они сами от нее откажутся. Фамилия Гусар — тоже не из последних, а все же мне пришлось скакать мимо.

— Как же быть? Что вы мне посоветуете? Может быть, все-таки удастся уломать тетушку?

— О мой дорогой! Даже я не мог ее уломать, а тогда она была лет на сорок моложе и я был таким молодцом, перед которым весь Новый Рай снимал шляпы. И ее хотите уломать вы? Мой дорогой, теперь ее не переделаешь.

— А я куплю ей роскошный молитвенник да еще отдам его переплести в Праге, — пусть даже обойдется мне это в двадцать золотых! Стоит ли жалеть для такого случая!

— Что ж, купите и отошлите хоть амстердамским переплетчикам! Она его примет, не спорю, поблагодарит вас и будет молиться по нему, чтобы небо сделало вас тем, кем только ваша душа пожелает, но только не мужем ее Лизинки. Если вы хотите достичь своего, нужно действовать иначе и начинать не с тетушки, а с себя. Quilibet incipit ab ego[2], как говорили римляне.

— Я вас не понимаю.

— Видите ли, спустя некоторое время тетушка объявила во всеуслышание, что она, пожалуй, выйдет за меня, если я свою фамилию Гусар переделаю на Гасар, но я не мог позабыть ее письма, слишком велика была обида, и поскакал дальше. Так измените же свою фамилию Труба, скажем на Траубе, и можете считать себя зятем пана Лорберкранца.

Наш герой опустил голову и, отдавая себя во власть судьбы, загрустил. Обычно так и бывает: человек не замечает, что у него дырявый сапог, пока не влезет в воду.

«Лойзичек Труба ухаживает за Лизинкой Лорберкранц, — вчера просидел со стариком почти весь день. Сначала они говорили о разных разностях, а потом перешли на любовь. Лизинки не было дома. Когда Лойзичек уже собрался уходить, он попросил руку Лизинки. Старый пан ответил, что, если его дочь не против, он не будет возражать, и пригласил Лойзика сегодня отобедать».

Такая весть разнеслась однажды утром по Новому Раю. Сколько было догадок, споров, расспросов, удивленных возгласов! Каждый хотел знать подробности, все просто диву давались. Легче было поверить, что Кутна Гора с Каньком{7} провалилась в преисподнюю, чем тому, что Труба будет ухаживать за Лизинкой Лорберкранц. Но под солнцем нет ничего невозможного. И невозможно всем угодить. Говорят, что эта новость не очень-то понравилась мамашам и их дочкам, которые частенько поминали нашего героя в горячих молитвах. Да и кто радовался бы, видя, как угасает самая яркая звезда твоей мечты, а ты не можешь ей приказать: «Останься с нами!» От этой мысли можно сойти с ума.

Хотя новость и вышла из канцелярии старой кузнечихи, пользовавшейся в Новом Раю неограниченным кредитом, все же нашлись недоверчивые, которые начали сомневаться в ее достоверности.

Но когда все кухарки подтвердили, что Барбара, кухарка Лорберкранца, взяла в то утро у мясника на полфунта говядины больше, чем обычно, то многие неверующие поверили; а когда перед обедом весь Новый Рай увидел, что служанка Лорберкранца с трехлитровым жбаном отправилась к пивовару, то уже никто не сомневался в том, что пан Труба сегодня почетный гость у пана Лорберкранца.

Пробил полдень — ткач отшвырнул челнок, каменщик — молоток, сапожник положил шило, а портной — иголку. Влюбленные и невлюбленные уселись за стол, а наш жених не торопясь направился к усадьбе Лорберкранца.

Стрелки часов показывали половину третьего. Весь Новый Рай напряженно ждал, как разрешится этот важный вопрос: быть ли свадьбе? Даже старая кузнечиха, которая обычно знала все лучше других, на этот раз тоже не могла, сказать ничего определенного. Наконец после трех часов молнией разнеслась весть, что свадьбе не бывать. Когда жених после свиной отбивной хотел признаться Лизинке в любви, она сбежала к Крейчовым и там категорически заявила, что никогда не выйдет за него. Ну и ну!

Красавицы вздохнули с облегчением: к ним опять вернулась надежда.

И пусть надеются, зачем нарушать их блаженный сон! Ведь ничего лучшего мы им дать не можем!

В один прекрасный день пополудни пан Лорберкранц был сильно не в духе. Держа в одной руке серебряную табакерку, а в другой голубой платочек, он в полном одиночестве большими шагами мерил свою комнату. Изредка он посматривал на большие стенные часы, длинный маятник которых меланхолично отмечал убегающее время. Гири звякнули, пробило пять, на мотив песенки: «Freut euch des Lebens»[3].

— Уже пять, — вздохнул пан Лорберкранц, — а ее все нет! Даже если она выехала в шесть, и то должна бы уж приехать. Как бы с лошадьми чего не случилось или, упаси бог, карета не поломалась! Хоть не отпускай от себя этого паршивца! Только отпустишь — куча неприятностей.

— Барин, Йозеф уже едет! — выпалил раскрасневшийся паренек, влетев в комнату и остановившись у по-рога.

— Давно бы пора! — в сердцах промолвил пан Лорберкранц, засовывая в нос изрядную порцию табаку. — Далеко еще?

— Я увидел с голубятни, как он сворачивал к лесу.

— А везет он кого-нибудь?

— Везет, везет! В карете и на возу много всего навалено, и плетется он еле-еле.

— Слава тебе господи! А теперь беги, Гонзик, отвори скорей ворота, и мигом к Крейчовым, и, если Лизинка там, скажи ей, чтоб поспешила домой! Тетушка, мол, пожаловали.

— Их милость тетушка едут! — пронеслось по всему дому.

Кухарка сорвала с себя засаленный фартук, швырнула его за сундук и повязала чистый; горничная сбросила башмаки со стертыми задниками и мигом надела новые, забросив рвань под кровать; остальная женская прислуга вытащила шпильки из волос и запрятала кудряшки под косынку; по двору прогремела карета и остановилась. Служанки все побросали, кухарка поспешно вытерла руки, горничная взглянула в зеркало, — все выбежали во двор и облепили карету. Пан Лорберкранц водрузил на голову праздничную шляпу и ступил за порог.

С какой осторожностью ее милость тетушка была извлечена из кареты, с какими почестями встречена и введена в хоромы, как ее раздевали и усаживали в широкое кресло брата, — этого я вам описывать не стану, — не умею я писать комедии. Пусть себе тетушка усаживается, лучше послушаем ее.

Перво-наперво она проэкзаменовала своего брата по общим вопросам: «Как здоровье и чем занимаетесь?» Затем перешла к частностям. Первое, что ее интересовало: «Где Лизинка?»

— Пора бы ей уж прийти, — ответил пан Лорберкранц, выглядывая в окно. — Ушла на минутку и пропала.

— Она же знала, что я приеду! Это мне не нравится. Не будь она невестой, я бы ей показала, но невесте можно простить. Ну как, братец, выяснилось что-нибудь с любовью?

— Не очень, милая сестрица.

— Значит, она до сих пор отвергает соседа?

— И слышать не хочет!

— А почему?

— Не нравится ей.

— Чем же он не хорош?

— Жених словно красная девица! Ученый, с каждым поговорить умеет, да и поместье богатое, пять тысяч шестьсот акров пшеничного поля при нем.

— Упряма девка! Придется, видно, навести порядок в ее непослушной головке.

— Попробуй, милая сестрица: нам с ней не сладить, она считает себя умнее всех.

— А как зовут его, братец?

В дом влетела Лизинка, и не успел пан Лорберкранц ответить, как она повисла на шее у милой тетушки.

Это было горячее и крепкое объятие. Когда невеста высвободилась из рук старой дамы, та начала сердечным голосом:

— Как поживаешь, Лизинка? Я уж на свадьбу ехала.

— Рада за вас, милая тетушка, — усмехнулась голубоглазая красавица, — и я, пожалуй, с вами поеду, чтобы вам скучно не было.

— Конечно, поедешь! Ведь каждая невеста должна быть на своей свадьбе, а я приехала на твою.

— В таком случае немного поторопились. Или вы привезли с собой жениха какого-нибудь?

— Уж тебе десяток подавай, легкомысленная девчонка! Порядочной девушке хватит и одного.

— В таком случае я самая порядочная. У меня нет ни одного, и я довольна.

— А что сосед, разве это ничего?

— Сосед есть сосед, и если у него нет другой невесты, кроме меня, то он жених без невесты.

— Итак, ты за него не хочешь?

— Не хочу, тетушка, и, бог даст, никогда не захочу.

— Чванливая девчонка, не смей грешить против бога! А что тебе в нем не по душе? Разве он не красив?

— Чересчур красив, и как раз поэтому я и не хочу за него. Красивый муж нравится каждой, а мой муж должен нравиться только мне.

— Слишком большая мудрость грозит не меньшей глупостью, — отрезала тетушка.

— И к тому же он не танцует, а я люблю танцевать.

— Тем более он тебе подходит. Научишь его плясать под свою дудку.

— Даже если б он был первым танцором, все равно я не пошла бы за него!

— Чего же ты ждешь, глупая девчонка? Граф на тебе не женится! Благодари бога, что руку твою просит человек с достатком.

— Да еще в нашем краю! — не выдержал пан Лорберкранц, держа в руке понюшку табаку и с нетерпением слушая. — Такое поместье поискать надо, — пять тысяч шестьсот акров земли и никаких долгов!

— Слышишь, что говорит отец? Не швыряйся безрассудно своим счастьем! Подумай-ка, ты будешь ездить в своей карете, зваться госпожой, «ее милостью».

— «Ее милость», конечно! Но при том «милость Труба».

— Как? Что за труба?

— Разумеется! Если его милость зовется пан Труба, — то и жена его «милость Труба».

— Дитя! Твоего жениха зовут Трубой?

— Да, уже двадцать шесть лет!

— Труба! Брат, есть ли у тебя совесть? Такого человека в дом впускать! Хорошо, что до этого не дожила мать Лизинки! Такого позора род Лорберкранцев еще не переживал. У меня был жених с поместьем, а я перед ним дверь захлопнула, и только потому, что звали его Капустой.

— Не знаю, кому от этого хуже, — буркнул брат. — Он все-таки, женился и до сих пор счастлив со своей женой.

— Да благословит небо их счастье, но я им не завидую, и если ты думаешь, что твое единственное дитя будет счастливо, став пани Трубой, так отдай ее за соседа. Отдай! Я тебе перечить не стану. Ты отец, твое дитя у, тебя на совести! Бедное дитя!.. Иди, девочка, иди! Слушай, слушай папеньку. Может быть, ты будешь счастлива; никогда не знаешь, где встретишь счастье, а где несчастье!

— Ах, тетушка, вы все принимаете всерьез, а мы над этим только смеемся! — воскликнула Лизинка.

— Смех? Хорош смех! Вот когда придешь в театр и услышишь, как поют «трубит труба поход», — хороший тогда будет смех? Всякий раз так и кольнет тебя прямо в сердце, когда услышишь слово «труба». А если придешь в какой-нибудь дом, где домашний учитель будет, преподавать детям чешскую грамматику и объяснять: «В чешском языке пишется «троуба», а выговаривается «труба», то тебе тоже будет не до смеха! Со стыда сгоришь, приличного общества застыдишься, умрешь с тоски, и твой заботливый родитель воздвигнет камень над твоей могилой, которую сам же тебе вырыл.

— Ну, ну, не так резко, милая сестрица. Зачем ты все принимаешь так близко к сердцу? Если девчонка не хочет за него, так окажи ему прямо, чтобы забыл сюда дорогу, и дело с концом.

Тут кто-то постучал в дверь, и жених в белых перчатках отвесил глубокий поклон.

После того как их представили: «Это наш уважаемый сосед», «Это моя глубокоуважаемая сестрица», — уважаемый сосед и глубокоуважаемая тетушка, обменявшись обычными комплиментами, заговорили о погоде и, наконец, о любви и женитьбе. Жених повторил свою горячую просьбу. Лизинка, как и прежде, отрицательно покачала головой. Жених апеллировал к тетушке и тоже получил отказ.

— Приношу свои извинения, милостивый государь, — проговорила тетушка с театральной серьезностью, — но вашу просьбу я поддержать не могу. В роду Лорберкранцев есть старинный обычай — не выходить замуж до двадцати лет, а Лизинке пошел только девятнадцатый.

— Я глубоко уважаю этот похвальный обычай и охотно ждал бы, если б только был уверен, что могу ждать спокойно. Мой отец, Александр Траубе, ждал мою матушку семь лет; мой дед, Индржих Траубе, ждал мою бабушку десять лет. Можно сказать, что ожидание вошло в кровь и плоть потомков Траубе.

— Ваш уважаемый отец именовался Александр Траубе? Траубе? Мне эта фамилия незнакома.

— Соседи до сих пор называли нас иначе. Но моего деда звали Траубе — это был зажиточный человек, он имел большую чешскую библиотеку и много читал. Больше всего на свете его угнетала немецкая фамилия и вот, руководствуясь патриотическими чувствами, он переделал немецкое «Траубе» на чешское «Труба». В старых метрических записях, однако, значится до сих пор Траубе; пожалуйста, можете убедиться, вот официальный документ.

При этом он достал из кармана бумагу и с галантным поклоном подал ее любезной тетушке. Тетушка углубилась в чтение. Лицо ее медленно озарялось улыбкой. Дочитав до конца, она поклонилась и произнесла:

— Прекрасно, прекрасно! Сам пан синдик подписал. Поздравляю вас, молодой человек!

На следующий день всех жителей Нового Рая собрали в канцелярии и сообщили следующее:

«Всем мещанам, соседям, всему честному люду сообщается, что владелец Подгайской усадьбы с сегодняшнего дня будет именоваться не паном Трубой, а так же, как дед его, — паном Траубе. Посему всем панам Трубам дальнейшее родство с паном Траубе впредь считать недействительным».

Народ разошелся, а все злые, да и просто болтливые языки начали плести сплетни. Но когда в воскресенье в церкви после длинной проповеди огласили:

«В состояние святого брака желает вступить добродетельный и благородный молодой человек пан Алоис Траубе, который берет себе в жены добродетельную и благородную деву Альжбету Лорберкранц и т. д. и т. п., что оглашается сегодня первый, второй и третий раз», — злые языки умолкли, и в Новом Раю наступила тишина, подобная небесной. Все вели себя тихо, говорили мало, зато много, очень много размышляли, да и девицы, простясь навеки со своей надеждой, начали мечтать лишь о том, чтоб их пригласили на свадьбу.

О надежда! Не будь тебя, грустно было бы жить на свете, очень грустно!

В понедельник утром уже каждый ребенок знал, что во вторник в десятом часу будет свадьба, знали, как будет убрана голова невесты, знали, что шафером будет один старый холостяк, а шестилетняя девочка — дружкой, знали, кто будет зван на свадьбу, а кто нет.

Звонарь смазывал колокола, музыкант — смычок; церковные служители выколачивали красное сукно, приглашенные на свадьбу — черные фраки; горничные наглаживали девицам белые платья, портные отпускали увесистые тумаки нерасторопным ученикам; расчетливые хозяева пили пива на меру меньше обычного, а бабка, торгующая свечами в церкви, выпивала житной на наперсток больше.

А причиной всему была свадьба, которая должна была состояться на следующий день.

И можете себе представить, что творилось во дворе пана Лорберкранца. Все суетились, кричали, смеялись, переставляли вещи, чинили, и всем командовала ее милость тетушка.

Наконец торжественный день наступил. В доме пана Лорберкранца царила меланхолия. Время тянулось величественно медленно, часы важно отбивали минуты. Невеста сидела погруженная в думы. Старый отец вытирал слезы, подруга невесты плакала, а шафер угощал молодого жениха нюхательным табаком.

Пробило десять, гости поднялись, тетушка начала раздавать розмарины. Все уселись в экипажи и отправились в церковь. Не прошло и получаса, как голубоглазая Лизинка и наш пан Траубе уже на веки вечные принадлежали друг другу.

Венчание кончилось. Молодые люди разошлись переодеваться, а невесты вычеркнули имя жениха из своих сердец. Затем все отправились на пир.

О, какая это была свадьба! Еще ни одна свадьба не праздновалась с таким великолепием! Какие танцы, какое угощенье! Вино лилось рекой! Даже лошади и те были пьяны.

Прошел год. Многое переменилось, только любовь наших молодоженов была столь же крепкой, как и в первый день после свадьбы.

Но в мире ничто не вечно, и их любовь, как и все под солнцем, оказалась не вечной.

В один прекрасный день пан Траубе взглянул на барометр и, заметив; что стрелка показывает непогоду, произнес: «Барометр падает!» Засунув руки в карманы, он несколько раз прошелся по комнате, остановился у окна и, посмотрев на синее небо, повторил:

— Барометр падает.

— Значит, будет дождь? — послышался милый голосок его прелестной супруги, сидевшей у окна.

— Да! — ласково ответил муж и сел за стол, на котором лежали пражские газеты.

— И мы никуда не поедем? — произнесла молодая госпожа, щелкая щипцами грецкие орехи.

— Навряд ли, — отвечал муж, углубляясь в чтение. — Барометр падает.

— Я сожгу твои газеты и этот твой барометр, он все время падает, а я должна сидеть дома, — негодовала хозяйка, доставая орех из кармана шелкового передника. — Чтобы стать монахиней, не нужно выходить замуж, лучше идти прямо в монастырь.

— Потише, — осадил образованный муж любимую женушку. — Потише.

— А разве не правда? — ответила молодая хозяюшка. — Зачем нам тогда новый экипаж? Когда он выйдет из моды, можешь ездить в нем один.

Муж притворился, что ничего не слышит, и продолжал спокойно читать. Но вдруг он вздрогнул, затрясся всем телом и судорожным движением смял газету; глаза его дико засверкали. Он читал, перечитывал снова и снова, все больше меняясь в лице и, наконец, швырнув газету на стол, вскочил и стал метаться по комнате, крича: «Я ограблен! Я сойду с ума!»

— Что случилось?! — вскрикнула перепуганная жена, видя, как ее любимый муж носится по комнате. — Опомнись, возьми себя в руки!

— Я сойду с ума! — вопил любезный супруг, не обращая внимания на слова любимой супруги. — Я ограблен! Я сойду с ума!

— Ну и сходи, — благоразумно решила ее милость и отошла к окну.

Но чем дальше, тем ужаснее вел себя пан Траубе. Его отчаяние достигло предела и передалось милой женушке, которая разразилась истерическим плачем.

На ее крик сбежались все в доме.

— Скорее бегите за отцом, — приказала она прислуге, падая на диван. — Я всегда говорила, что от этих газет он сойдет с ума.

Прибежал, чуть живой от страха, старый пан Лорберкранц.

— Что случилось? — крикнул он еще с порога, едва переведя дыхание.

Лизинка с плачем стала жаловаться, что муж изводит ее, делает несчастной. Молодой супруг был подвергнут допросу о причине его удивительного поведения. Но тот словно окаменел, лицо его ничего не выражало, мертв и безжизнен был взгляд. Указывая пальцем на газету, он только проронил:

— Читайте!

Пан Лорберкранц взял в руки газету и начал читать там, куда ткнул пальцем зять. Читая, он качал головой и, окончив, произнес:

— А что вы этим, дорогой зятек, хотите сказать? Здесь говорится, что несколько месяцев тому назад в Лондоне умер семидесятилетний старик, богач, некий Вильям Труба и что все состояние, стоимостью в миллион, завещал своим друзьям в Чехии, которые, вероятнее всего, проживают в Новом Раю, так как его дед, Вавржинец Труба, был выходцем из Нового Рая и оставил Чехию, будучи бедным музыкантом.

— О, я бедный Труба! — вопил пан Траубе, закрыв лицо руками.

— Несчастный, опомнитесь! — уговаривал его тесть. — Вы поднимаете такой шум, словно потеряли самого близкого человека!

— Так оно и есть, — отвечал пан Траубе, глубоко вздыхая.

— Самого близкого! — подхватил тесть. — Как это? Ведь ваш дед именовался Траубе?

— Нет, мой дед и прадед звались Трубой! — завопил пан Траубе и повалился вне себя на стул.

— Трубой!.. — закричала женушка и без чувств упала в родительские объятья.

Когда наконец супруги Траубе пришли в сознание и могли здраво размышлять, они поспешили к пану синдику. И пан синдик объяснил им, что тот, кто изменил «а» на «е», может также по мере надобности переделать «е» на «а». Молодые супруги просили его восстановить то, что он недавно разрушил.

Возможно, все и обошлось бы если б в Новом Раю газеты читали только пан Траубе и пан синдик. Но пражские газеты получал также сборщик налогов, который затаил злобу на всю семью Лорберкранцев за то, что его Ленушка не была приглашена на свадьбу. Теперь ему представилась блестящая возможность отплатить Лизинке и ее мужу за нанесенное оскорбление. Как только он прочел о наследстве, он сообщил об этой новости всем жителям Нового Рая и, снабдив их соответствующей инструкцией, послал в управу. И случилось так, что, когда пан Лорберкранц и пан Траубе явились, в управу, они застали там уже четырех честных чулочников, которые, предъявив необходимые бумаги, доказывали свое родство с музыкантом Вавржинцем Трубой.

Как быть? Переделать «е» на «а» не так-то легко, ибо четверо честных родственников тоже не были официально приглашены на свадьбу и договориться с ними не было никакой возможности.

Пан Траубе пошел на унижение и предложил им мировую, но они от этой чести уклонились, ссылаясь на торжественный меморандум, в котором он отказался от родства с ними. Итак, нашему герою не оставалось ничего другого, как броситься за помощью к одному пражскому адвокату, которому года через два удалось доказать, что пан Траубе три года тому назад был паном Трубой.

Что ж, коль не хватает мудрости — многого не хватает!

Господин советник бросает, уходя:

— Так, стало быть, опять гости. Черт бы их побрал — я пальто себе купить не могу, долгов куча, зато гости должны быть, хоть ты лопни! Когда-нибудь я выгоню всех твоих знакомых!..

С этими словами господин советник нахлобучивает шляпу и хлопает дверью.

— Уж ты выгонишь — разве что языком! — усмехается ему вслед госпожа советница и обращается затем к фрейли[4] Камилле, своей дочке, которая в это время читает захватывающий роман Поль де Кока.

— Брось книгу да помоги мне, а то сейчас явятся нам на шею, und ich will nicht die Schand’ haben[5], чтоб обо мне болтали, как о бургомистерше, будто кофе приходится ждать по четыре часа.

— Прошу тебя, мутти, оставь меня в покое! — отвечает фрейли, не двигаясь с места.

Госпожа советница приготовилась дать дочери отповедь, но в этот момент в двери показывается служанка.

— Ваша милость, — докладывает она, — ни сахару, ни рома, ни этого… как его… чая я не принесла, — лавочник не хочет отпускать в долг, пока ваша милость не заплатит по старым счетам.

— Грубиян! А ты что ж, дура, к другому не могла пойти? — гневается их милость.

— И-и, ваша милость, другие-то попросту вышвырнули бы меня, этот еще вежливый, — улыбается служанка.

— Ну так сходи к нему еще раз да скажи, что я очень прошу его потерпеть до первого, тогда я с ним рассчитаюсь.

Служанка уходит.

— Безобразие! Устраивать такой шум из-за какого-то пустяка! — кипятится советница, накрывая на стол.

Фрейли Камилла не замечает ничего, что делается вокруг, щеки ее горят от волнения, глаза затуманены; вдруг она опускает голову на руку, закрывает глаза, рука с книгой падает на колени.

— Ich bitt’ dich[6], уснула ты, что ли, над своей книжкой? Пойди хоть оденься, чтоб все было прилично и этим сплетницам не о чем было судачить. Да поправь локоны-то, ведь знаешь, что сегодня герр фон Ослов приведет того кавалера, который так много танцевал с тобой на балу, — как бишь его, вот забыла, — говорят, он сын гутсбезитцера[7] из Австрии.

Барышня несколько приходит в себя, потягивается, зевает, потом прячет книгу в столик, не спеша поднимается и произносит:

— Ах, мутти, я так müd’ — wie zerschlagen![8]

После этого она подходит к столу, осматривает все тарелки и берет с одной пончик.

— Ради бога, оставь пончики! — пугается мать. — Ich hob’s gezählt[9] — каждому по одному, да еще три лишних, чтобы не подумали, будто у меня их в обрез. Разве накормишь эту ораву? Одна аптекарша в состоянии вола проглотить, а старая Клепанда{10}, das weißt[10], в таких случаях нарочно дома не обедает!

— Auch die![11] Ну, зачем ты, мутти, приглашаешь ее? Она ведь так вульгарна…

— Ну, das war schön[12], если б я ее не позвала. Уж тогда-то она распустила бы язык!

— А что же у нас будет к кофе, «косточек»{11} нет?

Служанка, услыхав последние слова, думает: «Зачем вам еще «косточки» — вы и без них перемоете косточки всем знакомым!» Потом она сообщает, что видела, как госпожа бургомистерша выходила из дому.

Мать и дочь суетятся, поспешно приводят в порядок себя и все остальное.

Барышня сидит, локоны ее взбиты, в руках вышивание. Госпожа советница, уже причесанная, поправляет еще кое-что то тут, то там. Вдруг за дверью раздаются шелест, шум, шепот, служанки выбегают из кухни, слышно повторенное раз десять: «Почтительно целую ручки!» Госпожа советница бурчит себе под нос:

— Ну, слава богу, притащились — я слышу гнусавый голос фрейли Лиди.

Стучат, госпожа советница кричит: «Herein!»[13] — и подбегает к двери. Камилла с распростертыми объятиями бросается навстречу фрейли Лиди, госпожа советница обнимает и целует одну гостью за другой, готовая растаять от наплыва сердечных чувств.

Г о с п о ж а  с о в е т н и ц а. Erlauben, Frau von Bürgermeister[14], это и есть то новое платье, которое вы выписали из Праги? Wunderschön[15], чудо! И как вам идет! Сразу видно, что такое вкус, — куда нашим портнихам!

Г о с п о ж а  б у р г о м и с т е р ш а. Ах, ну кто же шьет у здешних портних! Мне, однако, кажется, что платье слишком просто; оно обошлось мне в сотню дукатов серебром, а по виду разве скажешь? Через две недели на каждой девчонке из черни будет такое же!

Г о с п о ж а  д о к т о р ш а. Вот это хуже всего — никак не заведешь что-нибудь оригинальное, все тотчас переймут. Подумать только! Моя молочница спрашивает меня на днях, в каком магазине в Праге продают шляпки и зонтики, — хочет, видите ли, купить к лету для дочери, а уж если тратиться, говорит, так чтоб хоть товар солидный был. Представьте! Я думала, меня удар хватит!

Ф р е й л и  К а м и л л а. Nein, das ist unerhört![16]

Г о с п о ж а  К л е п а н д а. Еще шляпку ей, корове!

Фрейли Камилла шепчет фрейли Лиди:

— А сама такая же корова была — девка!

Фрейли Лиди насмешливо улыбается.

Госпожа советница приглашает дам сесть. Дамы жеманятся, никто не хочет садиться на первое место, но и на последнее никто не садится… Наконец расселись, завязывается разговор. Барышни расположились в сторонке у столика возле окна; они занимаются вышиванием и время от времени перешептываются.

Советница обращается к бургомистерше:

— Значит, фрейли Кади и Фини уехали в Небылов к Обраштовым?

— Да, фрейли Лизи сама приехала за ними, — говорит бургомистерша. — Они unzertrennlich[17], эти девочки. Там у них сегодня Tanzunterhaltung[18].

Камилла шепчет Лиди:

— Слыхала? «Unzertrennlich». А мне вчера Кади говорила, что платье, в котором Лизи была на балу, совсем не новое, а просто перекрашено, и все это будто обошлось ей в грош серебром, подумай, какая гадость!

— Ах, nicht möglich[19], фуй! Неужели грош серебром? Явиться на такой бал в перекрашенном платье! А как были одеты Кади и Фини! Чего только не нацепили на себя, вроде Пальмесловых. Кокетки! Если б у полковника не принимали офицеров, они бы к нему так не подлаживались.

— Wundert mich[20], что докторша не там, — тихонько шепчет Камилла, так, чтобы этого не слыхала упомянутая дама, сидящая за столиком. — Ведь у нее ein intimes Verhältnis[21] с обер-лейтенантом Зебельклиром{12}, об этом все говорят!

— Да, если б она его не прикармливала, он и глядеть не стал бы на такую старуху.

Барышни усмехаются.

Г о с п о ж а  К л е п а н д а. У меня из головы нейдет та молочница — я хорошо знаю этот народ! Как заведется у них два-три гроша, так уж и пыжатся влезть повыше, чем образованный человек. Но вы, госпожа докторша, не дали ей, конечно, адрес магазина; я бы ей показала, где раки зимуют!

Г о с п о ж а  д о к т о р ш а. Gott bewahr![22] Я ей ничего не сказала, — так она украдкой все выведала у горничной. Грустно сказать: сейчас нигде не найдешь честной, преданной служанки. Каждая так и норовит одурачить нас на стороне.

Г о с п о ж а  а п т е к а р ш а. Ах, все они на один лад — такой ungebildet Volk[23], никто гроша ломаного не стоит. Я в этом году девять раз меняла служанок — и одна хуже другой. Крадут, сплетничают, обжираются, совсем распустились.

Дамы усмехаются, а Лиди шепчет Камилле:

— Уж пусть бы сказала правду: сама-то она хуже черта, скупая, ревнивая. Сманила у нас служанку, потом выгнала, а мутти, как на грех, любила девчонку.

Г о с п о ж а  с о в е т н и ц а. Да уж никому из нас не везет так, как Скалицкой, — у той все живут подолгу. Ich kann nicht begreifen[24], отчего все к ней тянутся.

Г о с п о ж а  к о м и с с а р ш а. Что ж, это не всякой дано; недаром все мужчины по ней с ума сходят.

Г о с п о ж а  с е к р е т а р ш а (вполголоса). Она добрая, со всеми так приветлива и, говорят, очень gebildet[25].

Г о с п о ж а  б у р г о м и с т е р ш а (упрямо). Да ну, молчите уж лучше, вы ведь ее не знаете, это просто так болтают; горда — в прошлый раз еле слово мне сказала. «Гебильдет», говорите? Хороша «гебильдет», уж я-то знаю, что такое «бильдунг»[26], кое-что повидала, но такого поведения, как у нее, нигде не видывала; нет, она ведет себя некрасиво. Я предпочитаю пойти куда угодно, только не к ней; недавно она приглашала нас на чашку чая.

Г о с п о ж а  К л е п а н д а. Ах, чай! И что за моду заводят — это же бурда! На что лучше чашечка кофе!

Г о с п о ж а  а п т е к а р ш а. Я согласна с вами, фрау фон Клепанда, — с чаю сыт не будешь.

Дамы смеются.

Г о с п о ж а  к о м и с с а р ш а. В первый раз слышу, фрау фон бюргермейстер, что вы были у Скалицкой. Я четыре дня провела в гостях в деревне — пригласили на масленицу друзья мужа, — люди, знаете, простые, что верно, то верно, и было там довольно скучно. Так что, очень интересно, — пожалуйста, расскажите, как вы провели время у Скалицкой, что там видели, кто у нее был?

— Больше всего — мужчины, сами понимаете. Господа из Праги, она представила их мне как литераторов.

— Литераторы? — отзывается госпожа Клепанда. — Гм, это те самые, которые поют на клиросе?

Камилла, усмехаясь, говорит:

— Нет, фрау фон Клепанда, литераторы — это те, кто пишет книги.

— Гм, значит, писари; тоже ничего благородного, — решает госпожа Клепанда.

— Какое там благородство! — Бургомистерша отрицательно покачала головой. — Если бы я знала это zum voraus[27], уж наверняка не позволила бы Кади и Фини пойти туда. И эти мужчины! Вели себя как дома, солидности ни на грош. Я-то думала — приехали господа из Праги, девочкам будет хороший Unterhaltung[28], ведь здесь, по совести, «унтерхальтунгов» для них немного, но потом пожалела.

— Но что же было, скажите на милость? — спрашивает комиссарша. — Говорят, у нее слишком вольный тон, просто скандальный; я, боже сохрани, не хочу сплетничать, но так все говорят.

— Это правда, там было im höchsten Grad unschicklich[29], когда я вошла в гостиную, все поклонились, как деревянные куклы, а вот руку поцеловать никому и в голову не пришло. И все обращаются запросто, по-чешски: «барышня». Мы страшно смутились: иди пойми этот варварский язык! И потом, что за невоспитанность — говорить, будто мы обязаны его знать! Ich bitt’ sie![30] И это еще не все. В конце концов один из этих господ сел за фортепьянь — все захотели танцевать. Начались танцы. Я сидела в диванной, а потом мы тоже вышли в зал. И подумайте только, кого я вижу в паре позади моей дочери? Нет, никогда не угадаете… горничную Скалицкой с одним из этих литературщиков!

— Ах, какой ужас! Это же просто скандал! И как ей не стыдно! — раздались за столом восклицания.

— Ich sag’s ihnen[31], — продолжает бургомистерша, — я не знала, куда деваться со стыда: моя дочь в одном ряду со служанкой! Я ее, конечно, тут же позвала, мы оделись и ушли домой. Другая хозяйка хоть извинилась бы, сказала бы, что, мол, произошла ошибка, — так нет, она мне еще в лицо заявила, что обойдется и без меня!

— Сразу видно, у этой особы голова не в порядке, — заметила Клепанда.

— Герр фон Ослов тоже сказал, будто у нее не все дома, — добавила госпожа советница. — Она, вероятно, свихнулась: уже один язык ее чего стоит, она говорит по-чешски так, что ее просто понять невозможно. А ведь и мы умеем говорить по-чешски, не она одна…

— И курит еще, — ехидно бросила Лиди.

— Курит! — всплеснула руками госпожа Клепанда. — Курит! Где это слыхано, чтоб женщина курила!

— Боже мой, да ведь фрейли Камилла тоже курит, — улыбнулась докторша. — Герр обер-лейтенант Зебельклир говорил как-то у нас, что ей это очень идет.

— О, неизвестно еще, кого имел в виду герр обер-лейтенант, ведь он на барышень не смотрит, — отрезала Камилла.

Тут раздался стук в дверь, и в комнату вошли два господина: один с длинным носом, другой очень красный.

Господин Ослов, уже знакомый обществу, тотчас завязал беседу с дамами; бургомистершу он спросил о ее дочерях, сдобрив вопрос хорошо рассчитанным комплиментом; у докторши справился, как она веселилась на балу; комиссарше посочувствовал по поводу того, что ей пришлось скучать в деревне, и уверил ее, что на балу очень ее недоставало; с госпожой Клепандой он заговорил об Амине, четвероногом ее любимце; жена секретаря спросила его, что делать с детьми, которые простудились; аптекарша пожаловалась, что на балу подавали невкусные пончики. И для каждой из дам у господина Ослова нашелся ответ, совет или комплимент: он был начинающим врачом и, следовательно, нуждался в покровительстве.

Бургомистерша и советница относились к нему благосклонно отчасти потому, что у обеих были дочери на выданье, отчасти же по той причине, что это был весьма вылощенный и вежливый господин и с визитами являлся всегда в костюме, сшитом по последней моде.

Другой доктор далеко не так церемонился с дамами — он был уже женат и способен был прийти к своим пациентам хоть в юфтевых сапогах, что всегда страшно шокировало бургомистершу.

Побеседовав с дамами, господин Ослов направился к барышням, которые тем временем болтали с господином Длоугим о бале. Господин Ослов, — дамы предпочитали называть его «герр фон…», эти слова больше ласкали их слух, чем просто «доктор», — сейчас же вмешался в разговор и принялся помогать барышням критиковать всех и вся. Он с удовольствием сказал бы еще разок Камилле, что она была царицей бала, если б тут не было бургомистерши и Лиди, которым он успел уже сказать то же самое. Но все же он сумел незаметно вынуть из кармана увядший цветок и, показав его Камилле, шепнуть, что это тот самый, который она подарила ему, и что он вечно будет носить его на сердце. После такой декларации господин Ослов снова ловко сунул цветок в карман так, чтобы не заметили бургомистерша и комиссарша. Камилла, растаяв от счастья, сладко улыбнулась ему и вздохнула.

Тем временем Лиди старалась быть как можно любезнее с господином Длоугим и как можно лучше говорить по-чешски, ибо тот уверял ее, что чешский язык когда-нибудь войдет в моду. Господин Длоугий разглагольствовал о гибкости чешского языка, приводя в доказательство тот факт, что теперь родители заставляют своих детей учиться сначала по-чешски.

Госпоже советнице не понравилось, что этот сын гутсбезитцера больше разговаривает с Лиди, чем с Камиллой: он лучшая партия, чем доктор, у которого нет ничего за душой, — поэтому она прервала их беседу вопросом, когда же начнутся «танцунтерхальтунги» и как все будет устроено?

— Герр фон Ослов, вы ведь в комитете, не правда ли? — осведомилась бургомистерша.

— Да, сударыня, я и господин Длоугий, мой друг.

— В таком случае, расскажите нам, как все будет и кто приглашен, — полюбопытствовала госпожа Клепанда.

— Как вы изволите знать, над здешней ратушей в течение уже ста лет возводится башня, и до сих пор нет средств, чтоб ее достроить. И вот несколько молодых людей, — здешние и из провинции, — движимые одним лишь патриотическим чувством, сговорились, с разрешения нашего славного магистрата, устроить с этой целью три увеселительных вечера. Вечера состоятся на полигоне; будет играть военный оркестр, входная плата — двадцать крейцеров серебром.

— Но угощение будет бесплатное? — поинтересовалась аптекарша.

— Нет, что вы, сударыня, каждый заплатит за то, что скушает, но музыкантам платить не надо, и для дам вход бесплатный. Завтра начнем рассылать приглашения, каждый из нас взял на себя часть города. Список у меня здесь! — закончил господин Длоугий.

— А все же кто приглашен? Ведь общество будет избранное? — настаивала бургомистерша.

— Я лично, сударыня, еще недостаточно знаком со здешним обществом, но вопрос этот у нас обсуждался, и потому я надеюсь, что будет приглашен цвет города, — вежливо поклонился господин Длоугий.

— А что, и Скалицкую пригласят? — продолжала допытываться бургомистерша.

— О, конечно, эта дама имеет заслуги перед нашей родиной: она покупает все чешские книги, читает их, говорит по-чешски, а когда кто-нибудь из патриотов приезжает сюда, она приглашает его на чашку чая.

Дамы так и прилипли к стульям, вытаращив глаза. Бургомистерша становилась все краснее и краснее, нос ее морщился, губы кривились, и, наконец, она злобно бросила:

— Где будет Скалицкая, туда и я не пойду, и дочерей своих не пущу!

— И я не пойду! И я! И я тоже! — раздались голоса.

Господин Длоугий сидел как оплеванный, нос его вытянулся еще на несколько дюймов, — он никак не мог понять, в чем дело, и попросил в конце концов просветить его. Но получилось еще хуже: все дамы пожелали высказаться, каждой было известно что-нибудь о Скалицкой, каждую она обидела, каждую оскорбила самым чувствительным образом.

Одна упрекала Скалицкую в том, что она плохая хозяйка, другая — в том, что она ведет свободную жизнь, третья твердила, что она кокетка, четвертая — что она курит, пятая — что она никого ни во что не ставит, шестая — что у нее есть «ein intimes Verhältnis», седьмая обвиняла-ее в том, восьмая — в этом, молчала только секретарша.

Господину Ослову удалось наконец ввернуть словечко:

— Сударыни, не огорчайтесь, этому будет положен конец, по милости одного лица не должно страдать целое общество, тем более, если это лицо причиняет неприятности всему городу. Мы не можем допустить оскорбления нежных и целомудренных чувств наших дам. Полагаю, ты согласен со мной, мой друг Длоугий?

— Да, завтра же я заявлю в комитете, чтобы госпожу Скалицкую не приглашали.

— Пусть почувствует, каково бывает тому, кто, как она, захочет выбиться из колеи нашей жизни, — добавляет господин Ослов.

Общество соглашается с ним, снова на всех лицах улыбки, фрейли Лиди пожимает руку господину Длоугому и обещает ему прочитать на вечере одно стихотворение.

Тут входит хозяин дома, господин советник, общество приветствует его, он раскланивается на все стороны, подносит к губам руку бургомистерши, нежно целует свою супругу.

Приносят кофе, Камилла начинает разливать его, и дамы пьют кофе и жуют пончики, перемывая косточки знакомым.

Много дал бы я за то, чтоб увидеть непогрешимого папу, — потому что вообще увидеть папу в Риме не составляет никакой трудности и не требует ни малейшего искусства. Но накануне провозглашения догмата о непогрешимости графа Маффеи{27}, обычно называемого Пием IX, стояла прекрасная погода, барометру не приходило в голову предвещать долго ожидаемую бурю, соборная оппозиция даже не подозревала о том, что уже на другой день ей придется геройски обратиться в бегство, и мы уехали в неосновательной надежде, что, быть может, в Риме возьмет верх разум. Однако на другой день небо вдруг заволоклось тучами, грянул и пошел грохотать гром, сверкнула и заполыхала молния, иезуиты учли обстановку, и через полчаса граф Маффеи сделался непогрешимым. Его покойная бабушка — согласно семейной хронике графа Маффеи, бедняжка, была еще в Синигалье еврейкой — при этом померла бы от радости, а народ, говорят, ликовал и галдел так, что колонны Ватикана дрожали и струи фонтанов у собора святого Петра разлетелись в неприметную для глаза пыль. И не удивительно: семьдесят кардиналов, шестьсот епископов, шесть тысяч священников, пять тысяч монахинь, сорок девять облаченных в разноцветные мешки «сакконов»{28}, или братств и определенное количество праздношатающихся римских бродяг чего-нибудь да стоят.

Были прежде и будут впредь папы только трех родов: более или менее достойные уважения, каковых до сих пор было очень мало; злые и жестокие, каковых было предостаточно; и юмористические, каковых было больше всего. На знаменитом Капитолии — знаменитом, в частности, и своими гусями — есть колокольня, чей колокол римляне страшно любят слушать. В него бьют, только когда наступает масленица или когда умрет папа. Новая масленица сулит новое веселье, а новый папа — новый юмор, Пий IX принадлежит к третьему роду пап, а звуки, возвестившие о смерти Григория XVI, сообщили одновременно, что ему наследует величайший юморист девятнадцатого столетия!

Прежде всего, еще несколько лет тому назад он создал бессмертную сатиру на отпущение грехов и все с этим связанное. Возле Латеранского холма есть часовня со святой лестницей, знаменитой «Scala santa». Собственно говоря, там целых три лестницы: две боковые, ничем не отличающиеся от обыкновенных, небожественных лестниц, и средняя, по которой якобы поднимался… Спаситель, кажется, к Пилату! По этой лестнице, ведущей в часовню, где показывают икону, написанную собственноручно… апостолом Лукою, и крайнюю плоть, оставшуюся… после обрезания Иисуса, можно всходить только на коленях, но зато один из предшественников Пия постановил за каждую ступень отпускать грехи на девять лет. При наличии двадцати восьми ступенек, это составляет 9 × 28 = 252 года, или шесть человеческих жизней! А Пий IX росчерком пера распространил это постановление на остальные две лестницы, так что, кто решит протащиться по всем трем, тот заработает отпущений на 756 лет своей жизни! Скоро придется заключить эти боковые лестницы в деревянный чехол, как это уже сделано с главной, чтобы сохранить их в целости.

Славная шутка, которой, однако, не удовлетворилось неистощимое остроумие графа, чье действительно красивое лицо до сих пор сияет безудержным весельем. Он опять взял перо, созвал девятьсот пурпурных и фиолетовых голосующих{29} и заставил их признать его «непогрешимым». Лучшей шутки он уже не в состоянии придумать; ему теперь остается только умереть, как алоэ, выкинувшему свой гигантский цветок. Цезарь Веспасиан руководился принципом: «Цезарь умирает стоя», — то есть за работой; а Пий руководится принципом: «Папы умирают смешно!» Ну, а смешней, чем теперь, ему уже не стать. Я человек сдержанный, у могилы Игнатия Лойолы{30} меня тоже разбирал смех, но я подавил желание смеяться; у саркофага Александра VI у меня так и чесалась нога, однако я не пнул его, ей-богу. Но видеть надгробие Пия IX, поставленное ему, по его приказанию, еще при жизни в одной из римских церквей, причем он, коленопреклоненный, благодарит там господа бога за свой изобретательский талант, — видеть все это и удержаться от смеха было выше моих сил: я хохотал, хохотал до слез.

В великолепной базилике св. Павла имеются медальоны всех бывших пап, а для будущих оставлено тридцать свободных мест. Этим будущим будет трудновато превзойти Пия в остроумии. Но, может, все-таки удастся. В Риме место святого духа занял юмор — et maneat semper![65] Может, кто-нибудь из этих наследников Пия IX изобретет новую догму, — например, что граф Маффеи явился плодом непорочного зачатия!..{31} Что ж!

В свое время Калигула и Нерон тоже велели провозгласить их богами; мы считаем их время эпохой упадка. Но теперь Рим не падает, он давно уже лежит. Нигде в мире не ощущается так мучительно пропасть между возвышенным духом христианских принципов и практическим их осуществлением, как в Иерусалиме и здесь, в Риме.

В этом повинно одно только духовенство, не римский народ. Хотя мы не слышали, чтобы по поводу нового догмата на капитолийском столбе «Марфорио» наверху появился ядовитый вопрос, а внизу наш старый знакомый «Пасквино» дал бы один из своих сатирических ответов{32}, нередко метивших ватиканские лбы каленым железом, но римский народ об этом попросту не думает: chi lo sa (как знать) — вот его любимая поговорка в подобных случаях; и как раз возле того места, где возводится памятник нынешнему собору, каменщики устроили себе бассейн, в котором могут со всей невинностью умыть руки. Народ галдел при провозглашении догмата. Сущая sancta simplicitas!{33} У римлянина очень живой, шумный и детский нрав; религиозные празднества в Риме — празднества народные; во время их непременно должны быть шум, музыка, представления, фейерверк, а когда поднимается воздушный шар или взлетает ввысь ракета, все рукоплещут и ревут: «Un carpione nell’aria! — Карп в воздухе!» Вот догма непогрешимости и была для них таким карпом.

Оппозиция на соборе выразила надежду, что эта догма рухнет. Наивные люди! Может, они напились воды из фонтана «di Trevi», по примеру всех суеверных приезжих, и на этом основании полагают, что волшебная сила вновь приведет их в Рим. Знаменитый древний «forum romanum»[66] в ходе столетий превратился в «campo vaccino» — пастбища для скота; и нынешние римские площади со временем превратятся в нечто подобное.

У дороги, ведущей к катакомбам, стоит маленькая церквушка, которая носит название «Domine, quo vadis?»[67]. Согласно легенде, здесь держали апостола Петра, перед тем как утром распять его на «горе златопесчаной». Друзья устроили ему побег. Но, выйдя из узилища, он неожиданно встретил на дороге Христа. «Куда идешь ты господи?» — остолбенев от изумления, спросил сын вифлеемского рыбака. «Venio iterum crucifigi — Иду еще раз предать себя на распятие», — многозначительно ответил Христос на церковном языке. Петр устыдился, поспешил обратно в узилище и утром, наперекор всем нынешним Ренанам{34}, утверждающим, будто Рим и святой Петр никогда друг друга не видели, был распят на той самой «златопесчаной» горе, где до сих пор показывают оставшуюся от креста «единственную подлинную яму», где капуцины продают за полфранка намазанные клеем и покрытые этим золотым песком бумажки и где сейчас возводят памятник теперешнему собору — в ознаменование того факта, что в нынешнем году божественный разум был действительно вновь распят в Риме.

Хорошо было Христу являться святому Петру, зная и будучи твердо уверенным, что у того есть совесть. А из нынешних милых римских патеров он не явился бы никому. Подойди он к такому щеголю и скажи ему горестно: «Venio iterum crucifigi», — тот, чего доброго, приподнял бы свою широкополую шелковую шляпу, — они еще довольно вежливы, — но ответил бы так: «Быть распятым? Это, наверно, очень больно; но вы, конечно, уже привыкли! Нам, слава богу, нет никакой надобности делать это; у нас обращение вполне терпимое: мы заставляем вас каждый день пресуществиться во время святой мессы и получаем от этого приличный доход, не тратя столько усилий, сколько те, прежние. Большой прогресс у нас также в деле духовного чинопочитания: вот уже несколько столетий, как братьям доминиканцам за обедом прислуживают ангелы… Вы могли видеть это на иконе в одном ныне разрушенном — anathema sit![68] — монастыре во Флоренции. А наш святой отец — вы не слышали? — стал теперь непогрешимым, как сам господь, — да, да! Но простите, сегодня на Монте Пинчио — военный оркестр и большое корсо. Истинное наслаждение устроиться возле самого катанья на каком-нибудь деревянном столбе, как мальчишка на тумбе, и смотреть на фыркающих коней, на красивых дам… Ах, это настоящие модели древних Венер… Наслажденье изучать эти формы, — видно, у древних ваятелей был верный глаз, — любоваться пышными телами римлянок, их жемчужными зубками, тонуть в огне их черных глаз… Да вы сходите сами!..» Тут он изящным жестом перекинул бы свой шлейф через руку, надел бы пенсне и пошел бы танцуя дальше.

Танцуй, франтик! Целибат — скверная штука, бессмысленная, любовь мы тебе легче всего простили бы! Ведь Рим, говорят, сам по себе — целый мир, но «без любви мир не был бы миром», без любви и Рим не был бы Римом. А очаровательные римлянки молят, молят любви: у августинцев прежде для этой цели была особенно популярна мадонна над могилой Рафаэля, но потом она как-то вышла из моды, и теперь изувеченная поцелуями нога ее отдыхает, — у августинцев вокруг Приснодевы Марии понавешано множество сердец из посеребренной жести, в других церквах их тоже превеликое множество, причем попадаются такие крупные, пухлые — просто диву даешься, помоги небо их нужде! Говорят, алчущие любви римлянки охотно принимают помощь от представителей духовенства, по крайней мере возлюбленная Гете была вынуждена посвятить целый дистих клятвенным уверениям, что до сих пор ни один священник не познал ее ласки, «хотя, мол, этому в поповском Риме никто бы не поверил». Говорят, бывает даже борьба огненных южных страстей, когда, например, какая-нибудь Луна спешит скорей поцеловать тонзурованного Эндимиона — из опасения, как бы его не перехватила соседка Аврора. Впрочем, нравственность в Риме не так уж низка: у каждого античного Амура и Геркулеса имеется требуемый полицией фиговый листок, каждая обнаженная женская статуя в храмах одета в длинную жестяную рубашку, что особенно хорошо подчеркивает «невинность» статуи, а здешний приют для подкидышей не так велик, как, например, флорентийская «casa degli fanciulli»[69], хотя римской простолюдин охотно берет себе оттуда жену, так что это учреждение вполне заслуживает еще большей поддержки.

Я собирался говорить о священниках, а заговорил о женщинах, и это могут поставить мне в минус. Я прекрасно понимаю всю трудность целибата и знаю, что «именно те, кто все время занят исправлением дороги на небо, не могут в то же время спокойно по ней шагать, а те, кто несет фонарь на палке, спотыкаются чаще, чем идущие позади». Не будем строго судить слабых женщин, — даже самых слабых среди них. Меня нисколько не удивляет, что римские дамы летом носят соломенные шляпки а-ля кардиналь[70], а зимой плащи а-ля понтифекс[71]. Самые богатые магазины в Риме — ювелирные, где множество священнических бриллиантовых перстней, а также дамских парюр, и есть там другие богатые магазины, где имеются осыпанные бриллиантами ордена для родственников мужского пола, мужей и т. п. Тут много священнослужителей, наделенных молодостью, красотой, смелостью и предприимчивостью, много и таких, которые располагают деньгами и влиянием, вообще великое множество священнослужителей, и среди них — великое множество «удачников». В Риме духовенство выглядит иначе, чем в других местах. В других местах духовное сословие выделяется среди «ученых сословий» тем, что в нем больше всего физических и умственных уродов, не способных никаким иным способом прокормиться, ни к какому другому званию не пригодных. Там господь бог получает для своей гвардии брак, а в Риме — самый первый сорт: здоровых, элегантных юношей, «цвет народа»; здесь священничество — государственная профессия.

Рим — столица государства одностороннего, односторонностью которого объясняется его своеобразие. Есть государства бюрократические, государства военные, а тут — государство поповское. Там на авансцене — чиновничий вицмундир или военная форма, а здесь — сутана; там все средства поглощает бюрократическая волокита или военная муштра, здесь — церковная иерархия. Даже лотерея здесь под защитой церкви; при розыгрыше присутствуют знаменитые лиловые монсеньоры в полном облачении, чтобы можно было оттуда — прямо в алтарь; они сладко улыбаются с балкона министерства финансов на Монте Читорио толпе внизу; «тянущий» — в белом священническом одеянии и все время крестится, глашатай выкликает номера по-церковному, нараспев, ему аккомпанируют церковные трубачи, народ взывает к мадонне и своим местным святым — душу наполняет благоговение! На месте бывших языческих храмов в Риме устроен не то храм, куда стекаются геллеры и гульдены со всего света, не то таможня, где взимают пошлину со всего — с твоих собственных фотографий, со старых ботинок, с пустых коробок, с каждого белого воротничка сверх дюжины — словом, решительно со всего. Зато министр Мероде{35} обладает несметными богатствами, а министр Антонелли{36}, выйдя из папского покоя согбенным, в прихожей сразу гордо выпрямляется и, стройный как тополь, идет покупать кому-нибудь из своих родственников, любезному еще с тех времен, как сам он был мародером{37}, какой-нибудь римский дворец. Умное, выразительное, энергичное лицо! Если б Антонелли обладал самоуверенной элегантностью кардинала Бонапарте, я поверил бы, что ему без труда удастся завоевать весь мир. Но, конечно, воспитанием он похвастать не может.

Как в бюрократическом государстве просвещению препятствуют бюрократы, так здесь это делают священники. Конечно, не только здесь, — и в других местах ряса застит солнце просвещения, но римский священник, как правило и в преобладающем большинстве своем, совершенно невежествен. Рим отстал от остального мира на целое столетие. Единственное, чем он теперь выделяется в умственном отношении, это искусство, жизнь римских художников, обилие римских художественных коллекций, — но и тут во всем чувствуется давление духовенства; так что, желая полностью пользоваться плодами искусства и чистой человечности, поневоле воскликнешь: «Пожалуйста, отстраните хоть на минутку эту рясу!»

Еще в Неаполе мы забавлялись тем, что держали пари: кого будет больше в следующем омнибусе — священников или «мирян». В Риме угадать не составляло бы хитрости, если б только там были омнибусы. С тех пор как объединенная Италия разрушила все монастыри, здесь кишат сутаны. Сутаны всех цветов и всех фасонов: поношенные — таких мало, и элегантные — таких пропасть. Иногда вся улица усеяна сплошь одними священниками. Занятная, пестрая картина! По тротуарам расхаживают господа в темно-лиловой или светло-лиловой одежде; солнце на все свои фиалки не тратит столько лиловой краски, сколько Рим на воротники и ленты!.. Все — толстые, сильные: в Риме, говорят, каждый должен стать «солидным». Поминутно останавливаются — перевести дух и вытереть шелковым платком обильный пот со лба, не обремененного мыслями, — платок они всегда держат в руке, как святая Вероника свой sudarium[72]. За ними и вокруг них пенитенциарии в красных шелковых одеждах, монахи в белых, бело-черных, светло-коричневых, серых и черных рясах, с белыми, черными, красными и красно-голубыми крестами, с капюшоном, черной или ярко-зеленой широкополой шляпой, либо шапочкой на голове, а то и вовсе без головного убора, с разнообразнейшими тонзурами. Черные и серые монашенки пробираются парами, щебеча; семенят мелкими шажками, словно танцуют, капуцинки. Вдруг поток что-то задержало: приближается карета одного из семидесяти римских «наследных принцев» (каждый кардинал может быть избран папой, правителем государства). Карета, большая, вся красного цвета, с восседающим высоко над ней, как на наших омнибусах, кучером, останавливается возле церкви. Два лакея спрыгивают с запяток, открывают дверь, снимают с крыши в сложенном виде обязательную принадлежность каждой кардинальской кареты — пышный красный дождевой зонт. Сперва выскакивают двое служек, за ними вылезает кардинал, весь красный от головы до пят, как англичане во время зимней охоты на лисиц в римской Кампанье, и с красным лицом, так как «вина и крепких напитков не пей ты и сыны твои с тобою» было действительно только в древнем законе левитском{38}. Один из священников, с большой красной подушкой в руках, бежит скорей вперед, к церкви, чтобы его преосвященство ненароком не преклонил колен на некрасное; другой пристраивает большую, тоже красную, шляпу на спине кардинала и с пресмешной набожностью снова откатывается на предписанное расстояние с левой стороны. Кардинал, благословляя окружающих, входит в церковь, карета отъехала, поток течет дальше. Толпа мальчиков в длинных черных кафтанах и с лигурийскими шляпами на головах — это воспитанники разных учреждений — сыплется, словно стая индюшек, перед своим духовным руководителем. Лениво бредут за ними в два ряда сынки богачей, все, как один, в цилиндрах, черных фраках, черных брюках и белых перчатках — будто в мундире. А вот старшие ученики иезуитской «пропаганды» выбегают, громко споря, из какого-то сада, одетые все на духовный лад, но по-разному: немцы — красные как рак, греки — синие как море, ирландцы — в черных одеждах с алой оторочкой. За ними катится, тяжело дыша, толстый капуцин, таща за повод нагруженного мешками осла. На обнаженной голове капуцина блестит огромная тонзура: волосы сбриты не только на темени, но и от шеи вверх на затылке, так что остались только посредине, между шеей и теменем, и лежат вокруг головы толстой черной колбасой. Говорят, именно такие прически особенно угодны господу богу!.. Потом опять монах, пенитенциарий, каноник, аббат, «пропаганда»…

Первоначально как раз образованность подняла духовенство на высоту. В трудные времена церковники снабжали королей духовным оружием в их борьбе против простого народа, а теперь из-за этого же оружия падают все ниже, так как оно выбито у них из рук. Верней, они, разжирев и обленившись, сами выпустили его. Уж так повелось:

Церковь застряла в средневековье, как папские «швейцарцы», облаченные в вильгельм-теллев мундир с разрезами. И само собой понятно, римское население тоже ни на один лучик не просвещеннее. Еще сто лет тому назад один путешественник писал о римлянах: «Это люди, вышедшие непосредственно из природы, которые среди религиозных ценностей и блестящих произведений искусства ни на волос не изменились против того, чем они были в пещерах и лесах».

С тех пор перемен тоже не произошло.

Римляне — дети, а патеры — их нянюшки — «рассказывают им страшные сказки, чтоб замолчали, и веселые, чтоб рассмешить, а разум убаюкивают, чтоб не убежал от розги». Миллион мыслей будит в человеке образованном слово «Рим», а в римлянах оно вызывает лишь представление родины, места рождения. Ни уму, ни сердцу их ничего не говорит тот факт, что они родились на месте античного Рима: им это просто невдомек. Иностранцы, главным образом французы, сделали несравненно больше для обнаружения и сохранения древнеримских реликвий, чем папская власть, которая, к чему ни прикасалась, все портила, как испачканная чернилами рука ребенка, трогающего гипс: прекрасный языческий храм нелепейшим образом вдруг переделали в нашу церковь, уничтожив всю его былую красоту; на очаровательную колонну Трояна Сикст V поставил отвратительную статую святого Петра; гробницу в церкви Марии Авентинской, украшенную барельефным изображением Гомера, Пифагора и муз, бесцеремонно заполнил своей персоною некий епископ Спинелли; к великолепному Колизею прилепили двенадцать жалких часовенок, изображающих крестный путь; а расставленные на площадях в виде украшения многочисленные обелиски превратили в безвкусные, просто неприличные и совершенно ненужные пьедесталы для художественных нелепиц, укрепив к тому же на вершине каждого из них крест, чтобы можно было надписать, что он всюду торжествует. Для того, кто видел на Востоке сотни бывших христианских храмов, где полумесяц и в переносном и в буквальном смысле торжествует над крестом, это выглядит неубедительно, но римлянин мыслит иначе. Точно так же ничему не научится римлянин и не испытает чистого наслаждения, глядя на свои «христианские» здания, первоначально во многих случаях очень удачные. Внешние очертания их будто изломаны многочисленными, по большей части скверными статуями и другими придатками, а внутреннее пространство обычно страшно загромождено; стены покрыты мраморной мозаикой, которая, в силу разнообразия природной окраски, производит отчетливое впечатление дисгармонии; колонны покрыты позолотой и красным шелком, а во время частых празднеств тысячи огней покрывают копотью бесценные холсты.

Всюду царит мелочная игра в благочестие. Коротко сказать, с народом здесь обращаются как с неразумными детьми. По части чудес, например, и всяких явлений нет места на свете богаче Рима; в отношении этих диковин он уступает только Иерусалиму. Больше того: тут все — сплошное чудо. Показалось папе, что пошел снег, а он и в самом деле пошел, — строят большую церковь Санта-Мария Маджоре. Уколол папа себе палец и кровь окрасила платок — заказывается на эту тему большой алтарный образ для собора святого Петра. Дивные дела! В одной церкви показывают знаменитую шаль святой Вероники, а в другой — ларец, где эта шаль будто бы хранилась. Потом терновый венец Христов; потом гвозди, при помощи которых он был распят. Потом кедровый алтарь, перед которым святой Петр всегда… служил святую мессу, кедровый трон (в чехле), на котором святой Петр… сидел в качестве первого римского епископа, а также кандалы, которыми он был скован в Иродовой темнице, и другие его кандалы — уже из римской темницы. Потом ясли, в которых лежал новорожденный Спаситель, столб, давший трещину в момент смерти Христа, веревку, на которой повесился Иуда, и т. д., и т. п. В церкви святого Августина мы рассчитывали также увидеть знаменитую ступеньку лестницы из сновидения Иакова и перо из крыла архангела Гавриила, но благочестивый старый патер, видимо, решил, что мы не достойны.

Вся эта показная мишура совершенно чужда подлинному благочестию. Иезуитская пропаганда не имеет ни малейшего успеха, римский «дворец конвертитов», то есть обращенных в христианскую веру, подолгу безнадежно пустует, да и сам римлянин совершенно не обнаруживает религиозного рвения. Правда, у статуи святого Петра, в соборе его имени, бронзовые пальцы ноги почти совсем стерты поцелуями, но прикладывающиеся продолжают при этом как ни в чем не бывало судачить с соседом. Правда, в Риме тысяча двести церквей и среди них в четырехстах служат мессу; но только в десяти — самое большее — есть на чем сидеть, так как, расположившись с удобством, молящиеся занимались бы болтовней. Правда, вокруг кафедры сидит на соломенных табуретах и в самом живописном беспорядке масса народа; но все захватили с собой завтрак и закусывают им слово божье. Правда, после проповеди каждый сейчас же встанет возле своего стула на колени и простоит так всю обедню; но при этом для них нужно петь на хорах оперные арии, играть польки и вальсики. Правда, пока не отзвучит вечерний благовест, не начнется катанье; но шум последнего не станет церемониться с самым торжественным богослужением в соседнем храме. Правда, даваемое благословение принимается с радостью; но тринадцатого июня к церкви святого Антонина сгоняют лошадей и ослов со всего Рима, чтоб и они получили свою долю благодати. Правда, на каждых похоронах присутствует какое-либо из пятидесяти римских «братств», в том или ином цветном мешке с проделанными в нем дырками для глаз; но благочестивая братия по дороге проказничает, пугая девок. Римская набожность принимает великолепные по своей наивности формы. Вот пример. Загорелся дом, вся семья за городом, дома — только грудной ребенок да большая обезьяна. Обезьяна убежала на крышу, захватив с собой ребенка, и тем спасла его. Из благодарности к этой бессловесной твари на крыше поставили статуэтку… мадонны, и перед ней горит неугасимая лампада. В любом другом месте это сочли бы величайшим кощунством.

В полном смысле слова религиозных римлян нет, но и свободомыслящих тоже нет. «У них тут такой большой сумасшедший дом, что, надо думать, найдется и немало разумных», — сказал мой товарищ. Но он забыл, что римляне — сущие дети. В остальной Италии не то. Там можно слышать, как народ спорит со священником о религии, сражая вспотевшего патера разумными доводами. Вслед ненавистным кричат: «Neri, neri» (черные), демонстративно вытирают пиджак, если его задела ряса, и поспешно вскакивают в омнибус, заметив, что какой-нибудь патер собирается сесть на свободное место. Добродушный римлянин на такие резкости не способен.

Солнце довольно давно уже вышло из-за гор Альбано, воздух давно разогрелся, а только теперь лениво открываются городские ворота. Деревня спешит в город — на заработки. На маленьких телегах везут зелень, а запряженные в них поджарые лошадки, с большими пучками перьев на голове, весело позванивают, будто ведут за собой весь мелкий скот Кампаньи. Красивые, статные альбанки, тараторя, спешат со своим товаром на голове — на рынок. Движения этих горянок полны непринужденной грации, повседневная грязь не может скрыть красоты их лиц. Но на голове у них четырехугольная, спускающаяся далеко на спину римская головная повязка, — убор, правда, довольно живописный, но все же далеко не такой изящный, чтобы им гордиться, как это делают они, когда, поступив нянями или кормилицами в римские семьи, под вечер разгуливают в таком виде со своими питомцами среди элегантной публики на Монте Пинчио. Или же голова у них совсем непокрыта, и густые, как лес, иссиня-черные волосы их уложены в такую смелую прическу, что любая парижская дама полусвета могла бы позавидовать, а на затылке — большая стрела или огромный серебряный цветок, откуда на яркий шнурованный корсаж и пышные бедра падают пестрые ленты — нет ничего удивительного, что и самый старый патер не выдержит, начнет гладить ребенка по щечке и расспрашивать нянюшку о ее житье-бытье.

Медленно и печально тащатся со своими сырными кругами пастушки из ближайших деревень Кампаньи, Глаза у них тусклые, лица желтые, животы вздуты; это натворила пресловутая малярия, страшный бич римских окрестностей. Можно сказать с уверенностью, что нет в Старом Свете города, который был бы так скверно, гнусно расположен, как Рим, — на глинистом, отвратительно грязном Тибре, который то зальет все кругом, та опять превратится в ручей, и в болотистой местности, над которой все время как будто растопленное олово. Ромулова волчица имела тут вполне удобное логово, но как только потомки Ромула немножко встали на ноги, так сейчас же начали расселяться во все стороны вокруг города, предварительно втянув жителей этих мест к себе в Рим, так как решительно предпочитали жить в провинциальном городе, чем в центре империи. Малярия — проклятие этого края: из-за нее богач не имеет возможности вечером нежиться у себя в саду, в беседке, виноградари спешат на ночлег в город, а население Кампаньи искалечено, еле ползает. Римские больницы всегда переполнены; лечебница, где каждый выздоравливающий в течение трех дней получает бесплатно усиленное питание, непрерывно осаждаются; врачи и санитары — буквально как в лихорадке. И в способах лечения здесь — вековая отсталость: наиболее распространенное средство — пускание крови, и чуть не на каждой улице — большая вывеска, на которой нарисованы обнаженная рука или нога, фонтан крови и стеклянная посудина, извещающие о том, что здесь человечество подвергают пытке.

Торговцы, в преобладающем большинстве своем прибывшие откуда-нибудь из бесчисленных имений банкира Торлони, этого «римского Ротшильда», разбежались по всему городу, его монастырям и трактирам; рыбаки разнесли в плетенках, которые, подобно мельничному колесу, всю ночь погружались в воду и снова поднимались вверх, омываемые, движимые и вращаемые водами Тибра, — все, что собственноручно выловили, и на сегодня Рим обеспечен. Ставни и окна открываются, всклокоченные женские фигуры в расстегнутых платьях или в одной рубашке, а то и совсем голые, высовываются наружу и вытряхивают простыни, подушки так основательно, что стоит тебе перейти улицу, как по твоим брюкам забегали блохи, словно муравьи по лесной тропинке. Скрежещет замок в церковных дверях, они медленно раскрываются, оттуда выходит, зевая, церковный сторож и, посмотрев по сторонам, опять и опять зевает. Нищие с жестяным номером на груди ковыляют каждый на отведенный ему полицией пункт. Двери домов скрипят так, словно сто лет не смазывались, запыленные окна «студий» (мастерских) — живописцев на шестом этаже, скульпторов на первом — отворяются, чтобы немного проветрить помещение. На улицах начинается жизнь; вот уже открылись магазины, киоски, кафе. Несколько столиков выставляются наружу, на тротуар, и их тотчас занимают художники всех специальностей: в Риме есть художники самых узких профессий, скульпторы, отлично выделывающие одни только волосы или только арабески и т. д. В праздник или в воскресенье, несколько позже, придет римский обыватель с супругой, с дочерью и сядет с ними вот так, перед кофейней. Папаша пьет «умбру» (черный кофе), чтоб облегчить тяжелое похмелье после вчерашнего «vino padronale»[74], мамаша спрашивает себе «caffè latto» (кофе с козьим молоком), либо «aur’у» (молоко с небольшим количеством кофе), а дочка не получает ничего, так как идет к причастию и вся с головы до пят в белых кружевах и тюле.

Теперь Рим зажил уже полной жизнью, кипит, работает. Если хочешь воспользоваться удобным случаем, пройди по мастерским, где производят мозаику и мраморные украшения, — отрасль промышленности, в которой римляне — большие мастера. Долго ходить не придется: полдень не успел наступить, как уже «сьеста».

Солнце палит огнем, ставни опять плотно закрыты, мастерские понемногу затихают. В кофейнях разлеглись на диванах спящие официанты, и от них ничего не добьешься, плати хоть втрое. В воротах домов прячутся от жары и нюхают табак полуголые женщины — каждая римлянка старше двадцати четырех лет уже нюхает табак. На улице голубь не пролетит, и полицейские, похожие на нашего Крштина{39} из «Призыва в Коцоуркове», безмятежно дремлют где-нибудь в холодке. В течение трех-четырех часов все мертво.

Но вот опять все оживает на «семи холмах». Женщины побежали с корзинками и горшками — покупать обед у соседнего «friggitore»[75], потому что ни один римский ремесленник и рабочий не варит обед дома. Возле винных погребков собираются военные и штатские, играют на вино, выкрикивая разные числа: это «мора», в которой выигрывает тот, кто десять раз угадает количество пальцев, выпрямленных одновременно на правой руке у двух играющих вместе. Целые семьи тянутся к старой или новой Аппиевой дороге, чтобы в ближайшей, крытой глиной и камышом кампанской таверне подкрепиться знаменитым «Эст-эст»; а другие — к мосту, возле которого Константин некогда разбил Максенция и где теперь находится единственный приличный загородный ресторан. Все они вернутся рано и трезвые — не потому, что мало выпили: римлянин пьет много, очень много, — а именно потому, что способны много выпить, несравненно больше, чем несчастный немецкий епископ и пьяница Фуггер. Бедный благородный Фуггер! Он ехал в Рим, послав вперед лакея, который должен был всюду заранее пробовать вино, и останавливался во всех тавернах, где лакей «написал на стене «Est» («есть», подразумевая: «хорошее»), а когда добрался в конце концов до таверны, где было написано «Est-est», так совсем упился.

Но вот с Мойте Пинчио, где когда-то жил чревоугодник Лукулл и была повешена идеальная прелюбодейка, жена Клавдия — знаменитая Мессалина, донеслись звуки военного оркестра; а ниже, на Корсо, в сумерки, после вечернего благовеста, сейчас же начнутся катанье и прогулки. Самое большое оживление — в конце Корсо, где на площади возле колонны Марка Аврелия тоже играет оркестр. Но оно тоже длится недолго. Только пробьет одиннадцать, оркестр умолкает, народ расходится, витрины магазинов гаснут и хозяин кафе выпроваживает каждого своим равнодушным:

— Закрываю!

Улицы быстро пустеют, и нищий исчезает в каком-нибудь грязном притоне, предоставляющем ночлег всем без разбору. Через полчаса улицы словно вымерли, городом овладели мрак и сон.

Ты лежишь на своем ложе и чувствуешь, как тебя кусают, жалят, мучают сотни насекомых. Не в силах заснуть, прислушиваешься к царящей на улицах тишине. Вдруг где-то скрипнуло окошко и что-то выплеснулось на мостовую, — верно, целая лохань… Храни тебя небо, бедный путник!

Мне досадно, что я — тысяча первый путешественник, вынужденный охарактеризовать Рим двумя словами: «город противоречий». Но ничего не поделаешь: Рим именно таков; краски его разнообразны, как на мозаичном столике. Таким он стал в результате двух с половиной тысячелетий своего существования, в течение которых непрерывно росло его своеобразие, а также, если угодно, его занимательность и красота: молодая пиния тоже ничего собой не представляет, только старая радует глаз своей причудливой развесистой кроной. Шагнем в любом направлении — противоречия сразу обступят нас, религиозные, исторические, социальные, политические, и если мы хотим как следует описать Рим, то тут уж придется примириться со стилистической пестротой и всякими назойливыми «но». Вместо описания получится ряд маленьких эпиграмм в прозе, то есть опять-таки мозаика.

Рим является главным центром, основным местопребыванием «христианской любви», но тут из года в год, и как раз в пасхальную ночь, с церковных кафедр гремят торжественные проклятия всем христианам-некатоликам. Богу любви построено здесь больше тысячи храмов, — но в самом величественном из них в пол вделан большой драгоценный камень, чтобы на него становились папы, когда они кого-нибудь проклинают, посылая в тартарары. Говорят, что огромный собор святого Петра построен с той целью, «чтобы размеры его вызывали ощущение бесконечности и освобождали мысль от оков повседневной суеты», — но внутри этого собора с мелочным самодовольством отмечено, что все на свете соборы меньшего размера посрамлены. Пий IX поставил в маленькой церквушке на Яникуле памятник поэту Тассо, — но на стене этой церквушки красуется картина Доменико, где изображено, как ангел вырывает у читающего святого Онуфрия из рук Цицерона. Еврей не имеет права ни за какие деньги выйти из своего гетто, — но в каждом новом храме ставятся подаренные вице-королем Египта, магометанином, колонны из египетского алебастра. Савонаролу здесь теперь почитают, — но церковку Санта-Мария-дель-Пополо, в которой однажды произнес проповедь Лютер, каждый год заново кропят святой водой. Утверждают, что христианское искусство стоит выше чувственного античного, — но христианское искусство возвысилось на картинах Ватикана до выматывания кишок из человеческих тел при помощи ворота, а фрески в Сан-Стефано Ротондо изображают целую живодерню: тела, разрубленные на части, глаза, наполовину выступившие из орбит, и всякие другие прелести.

Очень часто противоречия эти сближены здесь с прямо-таки древнеримским юмором, который таким же образом поставил триумфальную арку рядом с рынком скота. Древность, средневековье и новое время смешались здесь в какой-то арлекинаде; из-под фундаментов современного Рима выглядывают обнаженные комнаты и кухни древнего Рима, а побеленная в новое время стена возникает над покрытой фресками и веселыми красками старой. На башнях двое часов: одни показывают который час по-современному, на других сутки отсчитываются по-средневековому, начиная с вечера. Швейцарская гвардия папы облачена в средневековые мундиры, но на головах у нее — прусские каски с острием. Умер кардинал: похороны великолепные, даже сверх меры, сплошь золото и серебро, шелк и пурпур, но тело столь торжественно провожаемого в последний путь несут четыре… взятые откуда-то с улицы оборванца. И всюду, во всем — такое же сочетание контрастов.

Перед главным алтарем служится панихида за упокой души несчастного Максимилиана{40}, перед боковым — молебен о здравии Хуареса{41}, а у входа церковный сторож продает фотографии обоих. Нигде в мире нет, беря пропорционально, столько полиции, как в Риме, и нигде в мире не обеспечен такой простор грабителям, как опять-таки там. Папская власть называется «ara animarum» («прибежище душ»), а монастыри, такие как Санта-Мария-ин-Ара-цёли, заняты наполовину францисканцами, наполовину пехотой. Папская власть является якобы «подлинной властью народа», а папа вынужден, ради собственной безопасности, нанимать в войска одних иностранцев. И он знает, почему… Ведь на стенах флорентийского парламента отмечено количество голосов, поданных в каждом месте, где бы то ни было, за и против объединения Италии: соотношение примерно двух миллионов к единице; и для римского итога там оставлено место. Римские политические тюрьмы теперь все время полны, в них успели перебывать самые удивительные люди, как некогда апостол Петр сидел в тех самых стенах, что Югурта, Катилина и другие. Правда, теперь сидят одни образованные, народ еще не пришел в движение, но он быстро созревает и — кто знает, какая участь ждет Пия! В соборе святого Петра есть мраморная гробница — «ожидальня пап»: в ней мертвое тело папы ждет, когда его сменит мертвое тело его наследника. Теперь там лежит Григорий XVI. «Ему придется долго ждать!» — сказал в этом году Пий. А может, и совсем не дождется?..

Многочисленные противоречия Рима могут вызвать к нему отвращение, это правда; но правда и то, что они могут заставить думать. Там, где действовал Катон, произносил речи Риенци и стал непогрешимым Пий, найдет достаточно побудителей для мысли тот, кто вообще способен мыслить и… только нуждается в каменных и глиняных побудителях. Гете говорит: «В других местах мы читаем историю от внешнего к внутреннему, а здесь от внутреннего к внешнему». Это можно сказать также о Париже и о всяком месте, вошедшем в мировую историю. Где бы мы ни находились, мы, читая, отовсюду переносимся в Париж, а находясь в Париже, переносимся в мир, на который столь часто он оказывал такое огромное влияние. И кто направит свои мысли на эту всеохватывающую римскую мозаику, кто сумеет привести все это в систему, развернув перед своим умственным взором последовательную вереницу исторических картин, короче говоря, кто сумеет подняться здесь на ту высоту, с которой открывается настоящая перспектива, для того эта огромная умственная работа покажется, конечно, такой привлекательной, что к нему будет вполне применимо другое изречение: «Уезжая отсюда, желал бы быть только-только приехавшим».

Вообще — история как море: «чем дальше от берега, тем глубже», и человек поступает правильно, «целые годы храня обет пифагорейского молчания»… но вообще в истории, а не только в Риме, как требовал Гете. Что «только в Риме можно подготовиться к Риму» — в высшей степени справедливо также в отношении искусства. Сокровища ватиканских и капитолийских собраний — единственные в мире, и те, кто изучает их с искренним благоговением, образуют здесь государство в государстве, круг Зороастров, попасть в который — неизъяснимое наслаждение. «Уезжая, желал бы быть только-только приехавшим».

Теперь — что-нибудь отчасти легкомысленное, а отчасти уже божественное! Чтобы содействовать переходу порученных мне господом богом читателей от суеты к миру и покою, от тьмы к свету, от временного к вечному, я сам совершил сейчас переход от масленицы к посту. Ведь всю эту неделю будет гулять широкая масленица, а потом сразу наступит строгий, седой пост. И я решил сделать так, чтобы за эти дни, при всех этих переменах, статья моя все время оставалась в памяти читателей.

Случай мне помог… Не знаю, в самом деле ее зовут Мина или она только так подписывается, но Мина писала мне. Дескать, я должен разгадать некую «еще никем не разгаданную загадку, а именно: какого пола ангелы?» Я, мол, все знаю, стало быть, и это, — польстила мне она.

Что ж, ладно — я разгадаю эту загадку! Все равно ведь за целый год об ангелах не наговорят столько, сколько именно теперь, на масленицу. Так что вопрос о поле ангелов своевремен. Я охотно останавливаюсь на этой проблеме, так как абсолютно согласен с мадемуазель Миной, которая пишет: «Наверно, на всех языках ангелы — мужского рода, и, однако, можете ли вы себе представить ангела в образе мускулистого мужчины?.. Я отдаю должное мужской силе, но все-таки мне кажется — понятие «ангел» может быть воплощено только в стройном и нежном теле женщины…» Да, ангелы — женского пола! Я мог бы сейчас же в двух словах неопровержимо доказать это, если бы…

В мадемуазель Мине явно говорит подлинный голос природы, безошибочный родственный инстинкт. Я не ошибусь, если скажу, что этот голос и этот инстинкт сильны во всех женщинах, сколько их ни есть во всем мире. И это очень важно! Важность и существенность этого обстоятельства подтверждается тем фактом, что в нас, мужчинах, нет и намека на что-либо подобное. Во мне, например, честное слово, сроду не было ничего ангельского. И никогда, приближаясь к какой бы то ни было женщине, я не слышал, чтобы с ее уст слетало: «Ангел!» Зато сам я, взглянув на женщину, частенько вздыхал: «Прямо ангел!» Подобные чувства знакомы, конечно, и другим мужчинам. Разумеется, есть исключения: это те, кто сам себя называет «Ангелом» и даже подписывается так. В Праге это, понятное дело, какой-нибудь живописец, портной, материалист, лавочник: но мы, грешные, ни на йоту не верим в их «ангельство»! Да они и сами не верят в него.

Так уж повелось, что при взгляде на женщин нам, мужчинам, совсем невольно приходят на ум ангелы. «Церковь стоит в лесочке, кругом деревья да кочки. Из нее выходят девицы, ангелы-голубицы», — поет самый простой селянин. А мы, «образованные» горожане, что говорим мы, когда после утренних занятий из двух соседних школ — мужской и женской — высыпают ученики, мальчики и девочки? Что говорим мы, когда на улицу вылетают мальчишки? «Банда!» А когда выходят девочки? «Ангелочки, ангелочки» — как Коллар{43} в своих сонетах. И не случалось ли каждому из нас, «взрослому» мужчине, хоть раз преклонить колени перед существом женского пола, прямо как перед ангелом, обняв его ножки, словно из боязни, как бы оно вот-вот не улетело? И, конечно, мы невольно вспоминали при этом картины, на которых изображены ангелы с крылышками — голубиными, как символ доброты и невинности, либо павлиньими — в знак того, что ангел, как и женщина, тоже любит наряжаться и прихорашиваться.

Разумеется, есть люди, которые твердо и безоговорочно отказывают женщинам во всех ангельских привилегиях. Женщины, мол, такие же люди, как и мы, — даже того меньше. Да, кое в чем они похожи на нас. У них человеческий рост, человеческое лицо и т. п. Но разве не известно каждому ребенку, что, когда ангелы вмешиваются в человеческую судьбу, их тоже наделяют нашим ростом и внешностью… В конце концов черт его знает! Я отваживаюсь с абсолютной уверенностью утверждать, что ангел — в смысле пола — женщина. Но в какой мере женщина — ангел?.. Ну, тут я не разберусь! Люди постарше меня, более мудрые и ученые, и те не разбирались.

Об одном таком человеке рассказывает Фридрих Рюккерт{44} в своей поэме «Явление ангелов в женском образе». Деревенская девушка танцует при лунном свете — к сожалению, в том костюме, какой носила Ева до изобретения фигового листка: дескать, все равно никто не придет. Однако… появляется некто: старик священник. Девушка кидается к своим юбчонкам, но другая, помоложе, — эти молоденькие всегда хитрей! — останавливает ее: «Зачем? В юбках он нас узнает. Давай танцевать, не обращая на него внимания!» Священник увидел их, вернулся домой и, ложась в постель, возблагодарил господа бога за то, что созерцал «ангелов в женском образе» — а это к урожаю.

Человек старый, опытный, знаток людей и ангелов… История поучительная!

Но пойдем дальше. Как полагает читатель: если бы мы узнали, что черт, бывший ангел, — тоже женщина, не явилось бы это прямым доказательством, что все ангелы вообще — женского пола? Я не привожу здесь такого доказательства. Я только обращаю внимание читателя на этот факт, а он пускай уж судит сам.

Разве мы говорим когда-нибудь о мужчинах, что это — падшие ангелы? И разве не сказано во Втором послании к коринфянам 11, ст. 14: «Сатана принимает вид ангела света»? И не получается ли таким образом, что этому самому сатане грош цена? А когда черт хотел сбить с пути истинного какого-нибудь святого, не являлся ли он к нему всегда в прежнем своем виде — в образе женщины?

И опять-таки — разве в наших женщинах не говорит совершенно отчетливо упомянутый выше подлинный голос природы, безошибочный родственный инстинкт? Если мы скажем женщине: «Вы ангел», — разве не отвечает нам любая из них: «Да, но частица черта в нас» и т. д.?

И кто еще в мире, кроме женщины, способен устроить человеку сущий ад уже здесь, на земле.

Когда мы, мужчины, говорим: «Черт, чертенок, бесенок, дьяволенок», — и т. д., кого же мы имеем при этом в виду, как не женщину?

Когда у человека далеко заходят отношения с чертом, разве черт не забирает его к себе? А когда с женщиной — так разве не то же самое?

Затем, не наводят ли на серьезные размышления, не поучительны ли мудрые народные поговорки: «Чем пригожей, тем черту дороже», «У черта много сахара, оттого и грех сладок», «Пускай черт хлопочет, он упрямый» и «Черт всегда настоит на своем». И не случайно ли говорим мы одинаково: «Богу служи, а дьявола не серди» и «Богу служи, а женщину не серди».

И не женщины ли гонят черту в лапы больше всего человеческих жертв, а он за это помогает им? Ведь факт, что черт посоветовал одной женщине из Неманчиц, которая в канун святого Томаша пряла до десяти часов вечера, прогневив этим святого, как лучше обмануть его.

И даже в храме божием разве черт не отвлекает человека от молитвы, внушая совсем другие мысли? И не проделывают ли то же самое женщины?

Не рисуют ли черта у поляков в национальном немецком костюме? А у нас — черным? А в Италии — красным? А в Эфиопии — белым? И не говорит ли это обстоятельство о его женской природе: ведь женщины тоже все время стараются менять наряды.

Не женится ли черт всегда на старухе? А разве поступал бы он так, если б был мужчиной? И т. п. …

Тут читатель прерывает нас:

— Все это одни предположения, косвенные доказательства, а вы приведите прямые!

Хорошо, вот вам прямое доказательство, что ангел — женщина.

Всем известно, что существуют «ангелы-хранители» и что ангелы эти охраняют детей. Так скажите, пожалуйста, кого вы берете в няньки к детям — мужчину или женщину? Читатель ошарашен. Но, как человек образованный, он через минуту уже опамятовался и говорит:

— Гм… В Восточной Индии, откуда мы получили все зачатки культуры, есть няньки — мужчины. Видимо, древний, многовековый институт «ангелов-хранителей» тоже пришел к нам из Индии.

Ладно… читатель меня не собьет. Ровно неделю тому назад я на этом самом месте цитировал народную песню: «Кто танцует славно, музыкантам платит, того в рай святые ангелы подхватят». Ну разве не о женщинах идет речь, скажите на милость? Читатель опять ошарашен. Так я его сейчас совсем доконаю. Сокрушительное доказательство приведу. Такой козырь выложу, которого никому на свете не покрыть. Всем козырям козырь. В священном писании — евангелие от Луки 2, 13, сказано:

«И внезапно явилось с ангелом многочисленное воинство…»

«В порядочной семье сдается комната для одного-двух учащихся», «Солидная семья…», «Приличная семья…», «Весьма приличная семья…» В Праге сейчас, должно быть, настоящий рай — сколько здесь приличных семей! Доверься, приезжай к нам в Прагу, деревенский школьник, и спокойно снимай комнату, где захочешь, — даже за миллион ты не найдешь в газетных объявлениях ни одной не «порядочной семьи»!

Выбирай. Хочешь — «окнами на улицу», хочешь — «окнами в сад»? Если тебе нравится домашний стол, хорошо: «Порядочная семья сдает комнату со столом». Ты любишь общество? Отлично: «семья, имеющая сына, ученика средней школы…» Ты умеешь одним пальцем побренчать на рояле «Не пойду домой?» Прекрасно: «Предоставляется в пользование рояль». Ты, может быть, и сам чувствуешь, что у тебя этак чуточку, как говорится, ветер в голове? Чудесно: «Обеспечен строгий надзор». Может быть, ты не прочь от имперского советника?.. Pardon, неосторожный вопрос — так далеко в своих пожеланиях чехи не заходят!-Но немцы… даже в этом они молодцы!

«Бездетная семья чиновника, чисто немецкого образа мыслей, сдает комнату со столом учащемуся младшего возраста».

Три часа дня. Отец и сын приехали утром в Прагу, навели справки об интересующем их адресе и теперь поднимаются по лестнице дома, указанного в объявлении, на третий этаж. У восьмилетнего Фердинандека на голове шапочка, как у бурша, на отце, весьма почтенной внешности, — сюртук, как у горожанина средней руки.

— Это здесь, — показывает Фердинандек на карточку и поднимается на цыпочки. — Позвони ты, — приказывает он отцу, видя, что самому не дотянуться до звонка.

Они входят. Их встречают господин и дама. Отец тут же протягивает руку — взрослые люди, известно, дружат сразу — и излагает цель своего посещения. Фердинандек с важным видом молча проходит вперед. Идут через первую комнату; на стене висит портрет Бисмарка. Во второй — портрет Мольтке{45}. В третьей, которая сдается, — портрет «турнфатра»[76] Яна{46}. Все снова возвращаются в первую комнату. Фердинандек подходит к ширме, обклееной картинками. Здесь он видит чешского льва с перевернутой кастрюлькой на голове, около сотни вырезанных из «Фигаро», «Кикирики»{47} и т. д. карикатур на чехов; Фердинандек слегка усмехается. Господин и дама, которые с беспокойством наблюдали за выражением его лица, вздрагивают от удовольствия и приглашают посетителей сесть.

— Симпатичные лица, — шепчет отец и добавляет: — Чисто немецкие.

— Человека создает не внешность, а образ мыслей, — укоризненно шепчет Фердинандек, оборачиваясь. — Так, значит, вы немецкая семья? — спрашивает он хозяев и карабкается на кресло, предоставив отцу стул рядом.

— Да, конечно, — подтверждает господин. — Я сам родом немец и к тому же чиновник.

— О, австрийские чиновники… они всегда… — пытается сказать что-то отец.

— Тсс! — шипит на него Фердинандек. — Веди себя прилично у чужих людей! Я никогда ни у кого не спрашиваю, чем он занимается. У нас, немцев, есть такой недостаток: в обществе мы всегда — один профессор, другой адвокат, третий чиновник, и никто не назовет себя человеком — я хотел сказать — немцем. Ну, а что вы думаете по поводу собрания в Линце?

Хозяин смущенно краснеет.

— Прекрасное собрание… нашим удалось…

— Удалось, удалось — ничего не удалось, — перебивает его Фердинандек и добавляет с болью в дрогнувшем голосе: — Мы опускаемся все ниже, поверьте мне! Что бы там ни сказал доктор Гросс{48} о многочисленном представительстве, девяносто четыре депутата — это просто смех! Нас угнетают… Нас так мало… серьезные опасения… слишком серьезные… Доктор Гросс говорил со мной откровенно. Но все-таки мы не сдадимся! — И Фердинандек с решительным видом распахивает курточку: на его груди красуется трехцветный флажок Германской империи. — Мы еще покажем им свое лицо: «Лица германцев и после смерти наводят ужас», — сказал Светоний{49}.

Лица присутствующих непроизвольно, становятся угрожающими.

— Удовлетворение пожеланий народа! — продолжает Фердинандек. — Как же это возможно?

— Ну, в рамках конституции, — замечает отец.

— Борьба не на жизнь, а на смерть! — прерывает Фердинандек своим резким дискантом. — Почему же нам не позволяют господствовать, как до сих пор? Не родилось еще такого немца, который стал бы отрицать, что немецкий народ — самый справедливый народ в мире! Но это все напрасно, мы не допустим! Мы онемечим чехов, мы им покажем, как отрекаться от «благодетельного немецкого языка», сказал Бисмарк, хе-хе-хе!

— Хе-хе-хе! — раздается вокруг.

— Есть в доме какие-нибудь чешские дети? — снова спрашивает Фердинандек.

— Внизу у привратника два мальчика. Один шести лет, больной…

— Ну, я буду считать его силезцем, он будет получать у меня взбучку раз в неделю, — немедленно решает Фердинандек.

— А другому восемь лет, здоровый такой мальчишка!

— Нет, я не стану бить даже младшего, — меняет так же поспешно свое решение Фердинандек. — «Германцы обладают величественной осанкой, но сердце их еще величественнее», — так говорит Тацит{50}. Однако я заметил, что у вас австрийское произношение. Терпеть его не могу, я лично предпочитаю северонемецкий диалект. Мне было бы приятно, если бы и вы к нему привыкли.

Господин и дама кланяются.

Фердинандек сполз с кресла и остановился возле рояля у низкой полочки с нотами. Он роется в нотах.

— Вагнер… Вагнер… Брамс… «Два танца» Дворжака… «Мечты» Сметаны… Ну-с, я не против, если вы будете упражняться в этом, — добавил Фердинандек галантно, видя, что хозяева смутились, — только я просил бы не играть этой чепухи, когда я дома. Словом, мы кончили, отец!

Отец быстро достает объемистый бумажник.

— Значит, я уплачу сейчас за пять месяцев вперед… — шепчет он.

Фердинандек удерживает его властной рукой.

— Ты никогда не поумнеешь! Только за один! В конце концов это чиновник, а я таким людям не слишком-то доверяю.

Наши писатели страдают одним недостатком: они слишком сорят деньгами. На бумаге, спешу добавить. Проследите за каким-нибудь героем на его десятилистном жизненном пути. Что вы увидите? Обычно он не имеет ни должности, ни доходов, а между тем останавливается в самых лучших гостиницах, кушает самые дорогие блюда, курит замечательные благовонные гаваны; для нищих стариков у него всегда наготове дукаты; на чай он дает тоже не меньше дуката; для прогулок безлунной ночью к его услугам всегда оседлан резвый конь; он купается в море, путешествует по Италии; и, убив таким образом целых девять листов расточительной жизни, на десятом имеет еще достаточную сумму, чтобы, и отчаянии от измены своей возлюбленной, кинуться в шумный водоворот наслаждений, топя печальные воспоминания в волнах шампанского, развратничая, безумствуя и предаваясь оргиям… Да, как я уже сказал, писатели наши не знают цены деньгам.

Менее значительными суммами они просто пренебрегают. Если у них встречаются точные цифры, то это всегда миллионы, двадцати- или даже тридцатитысячные доходы — о меньшем они и толковать не станут. Разве не приходилось вам читать о том, что, скажем, какой-нибудь Артур получает сорок пять золотых в месяц?

Отсюда другой недостаток. Характеристики действующих лиц всегда лишены одной существенной черты. Подробно описываются фигура, волосы, нос, одежда, характер, а исключительно важная особенность намеренно опускается. Читателю дают возможность заглянуть в гардеробные тайны героя, в подспудную мастерскую его мыслей, в самые темные глубины души его — словом, всюду, кроме… его бумажника. А его-то и надо бы раскрыть прежде всего. Тогда читатель сразу знал бы, с кем имеет дело. Контуры личности тотчас же выступили бы на дневной свет.

Сделаем первый робкий шаг в этом направлении. Вот бумажник моего героя, господина Альфреда Н. Заглянем во все отделения: там решительно ничего не содержится. Секретное отделение?.. Тоже ничего. Перевернем бумажник и встряхнем его хорошенько. Выпало что-нибудь? Ничего.

Об остальных подробностях достаточно упомянуть вскользь. Они в значительной мере вытекают из пустопорожнего вступления. Высокая, стройная фигура… бледное, мечтательное лицо… горькая улыбка на губах — и мысли, способные потрясти мир, в голове. На ногах — пара выцветших туфель, на теле — загадочные брюки и три четверти сюртука, в руке — трубка в два локтя длиной, испускающая последний вздох в виде синего облачка. Облачко поднимается вверх, становится круглым, фантазия вписывает в него последний прекрасный образ, он бледнеет, гаснет, тает вместе с облачком… И трубка и фантазия остыли.

Чей же образ растаял вместе с дымом? Образ прелестной, но холодной девушки…

Теперь в голове пусто, как и в комнате. Сумрак притаился во всех углах; платяной шкаф открыл голодную пасть; постель грезит во сне о перинах; книжная полка тоскует по книгам. А нужда злобно хохочет со всех сторон: «Хи-хи-хи! Все от тебя отвернулись, твоя милая пренебрегла тобой, но я тебя не покину, мой мальчик!»

Остывшая трубка выпала из руки, горькая улыбка исчезла, глаза прищурились: золотые сны солгали.

Послышался легкий стук в дверь. Альфред вскочил. Отворить? Видно, кто-то ошибся дверью. Из знакомых никто не придет: все знают, что у него не займешь… Откроем, благословясь!

Осторожно открыл, предварительно окинув взглядом загадочные брюки и три четверти сюртука.

В дверь просунулась голова, на которой грубыми чертами было написано то, что бормотали губы:

— Старое платье, старое белье берем, молодой господин. Арон хорошо платит, видит бог, хорошо!

На губах Альфреда появилась прежняя горькая улыбка.

— У меня ничего нет, — ответил он.

Но от незнакомца не так-то легко было отделаться. Он протиснулся в комнату, гнусавя:

— Ну, что-нибудь да найдется. Старые сапоги, старые книги. Арон все покупает, все, все!

— Тогда смотри сам, — с горечью промолвил Альфред. — Вот платяной шкаф, вот книжная полка, вот…

— Правда, ничего. Как есть ничего, — удивился старьевщик. — Будто вымело. Жаль, жаль, молодой господин. Арон хорошо платит.

Вытащив из грязного кафтана засаленный кожаный кошелек, он встряхнул его. Послышался ясный, отчетливый звук — чарующий звон металла, более пленительный, чем пенье сирен.

При этом звуке Альфред задрожал, не в силах оторвать глаз от грязного кошелька.

В лице старьевщика промелькнуло самодовольное, гордое выражение. Гладя рукой поднятый вверх кошелек, он продолжал тараторить:

— Арон хорошо платит, молодой господин! Арон покупает все, все, все!

— Но ты же видишь, что у меня ничего нет! — крикнул Альфред с озлоблением.

— Не надо сердиться, господин. У вас есть кое-что такое, за что Арон не пожалел бы золотых…

— Не морочь мне голову! А то полетишь с лестницы прямой дорогой в лоно Авраамово.

— Арон знает, что говорит, — стал его успокаивать старьевщик отвратительно льстивым тоном. — У вас есть такая драгоценность, за которую Арон даст столько, сколько вы сами назначите.

И он опять провел кривыми пальцами по кошельку.

— Ну, говори, что такое у меня есть, о чем я не знаю? — спросил Альфред, следя за этим движением горящим взглядом. — Что могу я продать тебе?

Сделав шаг к юноше, старьевщик шепнул ему на ухо:

— Совесть!

— Совесть? Да ты в своем уме? — воскликнул Альфред, вытаращив глаза от изумления.

— Вы удивляетесь? — хвастливо продолжал тот, отступая назад. — Но Арон покупает все: поношенное платье, девичье целомудрие, старые зонты, честь, женские косы, искры гения, заячьи шкурки… Арон покупает все на свете. Почему бы не купить совесть? В наше время совесть — вещь редкая: людей без совести всюду полно…

Альфред поглядел на него с ужасом. Как раз в это мгновенье через окно проникли последние лучи заходящего солнца, придав еврею какой-то призрачный вид. Кошелек в руке его раскалился докрасна, всклокоченные волосы на голове и в бороде превратились в золотые нити, золото замерцало в складках кафтана и неправильных чертах лица, большие глаза заиграли металлическим блеском и заблестели, как два дуката. Альфреду показалось, что перед ним сам демон золота, который, нагнув голову и жадно скривив пальцы, готов броситься на свою беспомощную жертву, высосать из нее горячую кровь и погасить в душе ее последнюю искру божества.

Он закрыл лицо руками.

А когда снова открыл, у еврея был прежний вид, без жуткого призрачного ореола: солнце уже зашло.

— Ну как? Продадите мне свою совесть? Арон хороню заплатит. На совести большой спрос: ведь выборы на носу. Ну, по рукам, господин? Арон заплатит огромную сумму.

С этими словами он вынул из кошелька дукат и поднял его высоко между пальцами. Альфред поглядел было с жадностью на тускло поблескивающий в сумерках золотой кружок, но вдруг отвернулся и твердо, решительно произнес:

— Не продам!

— Ай-ай-ай! Не продадите? Бог ты мой, какая замечательная совесть! — покачал головой старьевщик. — Я дам вдвое больше. Опять нет? Тогда втрое — за чистую совесть! Ну как? Миллионером вас сделаю. Будете жить в палатах, пить самые дорогие вина, целовать самые сладкие уста…

Альфред минуту глядел в пространство, словно там носилось чудное видение, потом опять заслонил глаза ладонью и со вздохом промолвил:

— Не продам!

— Ну, как угодно. Пусть у вас останется совесть с нищетой, а у Арона деньги. Прощайте!

Гость кинул дукат обратно к остальным, так что они громко зазвенели, потом медленно спрятал кошелек и пошел к двери. Но, дойдя до нее, вернулся обратно.

— У Арона доброе сердце, — забормотал он. — Он не может оставить честного человека в нужде. Знаете что? Я вам одолжу. Отдайте мне вашу совесть в заклад. И процент возьму небольшой: пятьдесят на сто. Сущий пустяк! Ну? По рукам?

Альфред погрузился в раздумье. Окинул взглядом комнату; платяной шкаф зияет пустотой, постель дремлет, ничем не прикрытая, полки тоскуют по книгам, а нужда воет: «Никогда, никогда я тебя не покину!»

— Ладно! Бери ее в заклад! — воскликнул он, махнув рукой.

Но вдруг остановился озадаченный. Как же это можно: заложить совесть? Эта мысль — порожденье больного мозга. Он закрыл глаза, потом открыл их: ростовщик все здесь. Ущипнул себе бровь — тот не исчез.

— Я знаю, что вас тревожит. Арон все уладит.

С этими словами ростовщик вынул из-за пазухи обыкновенную коробочку для пилюль, открыл ее и сейчас же закрыл опять.

И, постучав по крышке, с усмешкой промолвил:

— Вот, ваша совесть здесь!

Альфред поглядел на коробку с изумлением. В сумерках с трудом различил надпись: «Благородные совести».

— Видите, под какой почетной этикеткой будет храниться ваша совесть? — продолжал ростовщик. — Я их сортирую по качеству. Вот здесь… — тут он вынул из-за пазухи другую коробку, — честные «старочешские совести», принадлежащие главным образом длиннобородым старикам, которые никого не убили. Здесь «чистые совести»: они дешевле, но не так устойчивы, особенно тщательно нужно беречь их от ветра. Все политические единомышленники преподносят их друг другу при случае. А в этой вот коробке я держу «обыкновенные совести» — по большей части брак… Впрочем, вас мои коробочки не интересуют. Вам поскорей деньги на стол, правда?

И, снова вынув кошелек, он принялся выкладывать блестящие кружочки.

Вдруг остановился.

— Через пять лет, в это же время, Арон явится к вам, где бы вы ни были. И если вы не выплатите мне ту сумму, которую я вам оставляю, да проценты к ней, совесть будет моя. Уговорились?

Альфред кивнул. И страшный ростовщик опять полез в кошелек. Золотые столбики со сказочной быстротой росли, уходя под самый потолок, а бездонный кошель все не иссякал, не истощался… Ах, если бы судьба послала и нам такой!

Пан Вашатко вел весьма упорядоченную жизнь. Ежедневно он съедал на завтрак горшочек сливок с маковой булочкой. Утро он проводил в канцелярии, обедал по абонементу в ресторане «У Вокатых», затем возвращался в канцелярию, а после службы полчаса прогуливался с Жоли за городом, заходя на обратном пути к «Вокатым» поужинать и выпить пару пива. Правда, после этой пары он осушал еще кружку «с верхом», но всякий раз решался на это лишь после настойчивых упрашиваний остальных посетителей. Вечером, дома, он выполнял еще разнообразные гимнастические упражнения, как-то: выгибал грудь, поднимал руки, кончиками пальцев, не сгибая колен, доставал носки башмаков, балансировал табуреткой на указательном пальце и т. п., учил Жоли прыгать через зонтик, ворчал на глухую хозяйку квартиры и, наконец, уже в постели, читал какую-нибудь книгу, взяв ее наобум с полки и раскрыв на первой попавшейся странице. Единственно воскресенье заставляло пана Вашатко отклоняться от такого порядка, расписанного точно по часам; по воскресеньям, в особенности после обеда, пан Вашатко томился отчаянной скукой, тщетно пытаясь убить время насвистыванием песен, подстриганием ногтей, расстановкой своих старых башмаков по степени изношенности, швырянием шлепанца в угол, откуда Жоли приносил его в зубах, и размышлениями о том, что бы он делал, если бы был миллионером. Впрочем, летом, в хорошую погоду, пан Вашатко не испытывал таких терзаний — летом он ходил слушать военный оркестр в какой-нибудь ресторанчик с садом за чертой города.

Как видите, пан Вашатко был старый холостяк. Каким образом он им сделался — не знаю, да это к делу и не относится; могу лишь сообщить вам, что прекрасный пол был у него не в особенной чести. Он говаривал, что следует «посадить их всех в один мешок», что «самая скверная все равно всегда на поверхность всплывает», что «дурак тот, кто воду решетом мерит, но пуще — тот, кто бабам верит», и много прочих невежливых слов, при одном только помышлении о которых по спине мурашки пробегали. Строго говоря, это тоже не относится к делу, но я привел сии примеры на тот предмет, чтобы никто не тешил себя праздной надеждой на сладкие поцелуйчики и на воркующих голубочков, каковыми, по обычаю, изобилуют коротенькие рассказы.

Что же касается политических убеждений пана Вашатко — которые в нынешний век составляют чуть ли не главную черту всякого портрета, — то они были весьма сомнительны. Одни причисляли нашего героя к радикалам, другие — к консерваторам, те называли его клерикалом, эти — вольным каменщиком, третьи еще как-нибудь. Подобная пестрота происходила оттого, что пан Вашатко никогда не высказывал своей точки зрения, но лишь сопровождал суждения других людей пожатием плеч либо поправлением очков, каковые жесты каждая партия толковала в свою пользу. Охотнее всего пан Вашатко говорил о своем Жоли и очень ловко умел перевести на эту тему любой разговор, завязавшийся в ресторанчике «У Вокатых». Если, к примеру, заходила речь о программе румынской оппозиции, то пан Вашатко с большой последовательностью переводил ее на Жоли: «А вот намедни мой Жоли, господа, перепрыгнул через зонтик на такой высоте — нет, кроме шуток, именно на такой… Эй, Жоли, покажи господам, ну-ка гоп! Так, хороший, хороший Жоли, на тебе сахарку…»

Следует сказать, что действительно Жоли был пес, каких мало. Внешность он имел, правда, невзрачную, но под неприглядной оболочкой таились редкостные дарования. Он умел носить поноску, стоять на задних ногах, подавать лапку, просить, прыгать через зонтик, протягиваемый на невероятной высоте, умел кувыркаться, разговаривать по-собачьему — короче, он умел все, что можно было требовать от ученого пса. При всей своей учености Жоли был безмерно скромен, никогда не навязывался, ничего не выпрашивал, только терпеливо ждал, усевшись на хвост и устремив на хозяина прекрасные умные глаза, чтобы кто-нибудь из посетителей ресторанчика кинул ему кость либо иные какие объедки. К прочим собакам Жоли относился сдержанно, сознавая свое превосходство. Он никогда на них не лаял, никогда с ними не дружил, не дрался, и его нравственный облик был безукоризненным. Удивительно ли, что пан Вашатко так гордился своей собакой, что он привязался к ней необычайной привязанностью, на которую Жоли отвечал беззаветной любовью.

То время, что Жоли прожил у пана Вашатко, было для него золотым веком. Хозяин готов был урывать у себя самого, лишь бы сытно кормить собаку, он водил ее на прогулки, постилал ей на ночь коврик возле своей постели и недвусмысленно защищал Жоли от наскоков злой хозяйки. С того дня, как пан Вашатко, однажды возвратясь со службы, застал квартирную хозяйку в ярости гоняющейся со щеткой за его четвероногим любимцем, он всегда запирал не только входную дверь, но и ту, что вела в кухню, — дабы в его отсутствие Жоли не приходилось опасаться вторжения неприятеля ни с той, ни с другой стороны.

Теперь вы можете себе представить, какой это был удар для пана Вашатко, когда, вернувшись в один прекрасный день домой, он нашел свою комнату опустевшей: от Жоли не осталось и следа, если не считать блестящего латунного ошейника на мягкой подкладке и с выгравированной на нем буквой «В». Подозрения пана Вашатко тотчас пали на хозяйку. Он бросился к кухонной двери, но дверь была заперта и пребывала в том же виде, в каком он оставил ее утром. Что хозяйка открывала ее подделанным ключом или еще каким-нибудь другим способом, трудно было предположить, а тем более — доказать. К тому же во время допроса женщина трижды поклялась в том, что ничего не знает, утвердив тем самым свою невиновность. Окна и запоры оставались нетронутыми — да и как бы мог какой-нибудь вор проникнуть среди бела дня в обитаемый дом? Пан Вашатко обеими руками схватился за голову.

Он заявил куда следует, но и там ничего не знали о Жоли; он поместил объявления во всех газетах, расклеил извещения на всех углах — Жоли будто в воду канул.

Прошла неделя — пан Вашатко не выходил гулять, ел без аппетита, не соглашался выпить дополнительную кружку «с верхом», как ни просили его об этом завсегдатаи ресторанчика «У Вокатых», вечерами не занимался гимнастикой — он таял на глазах. Прошло две недели — и пан Вашатко уже оставил надежду на то, что Жоли когда-либо вернется к своему ошейнику…

Однажды почтальон принес письмо. Пан Вашатко удивился — письма для него были большой редкостью. Удивление возросло, когда он прочитал на почтовом штемпеле слово «Бухарест»; но кто опишет его изумление, когда, распечатав конверт, он с трудом разобрал путаницу ужасающих каракулей и составил следующие строчки:

Пан Вашатко не поверил своим глазам. Он дважды выгнул грудь, широко разведя руки в стороны, вырвал волосок из брови — странное письмо не исчезло как плод больного воображения. Вдобавок каракули как две капли воды походили на собачий почерк — вернее говоря, если бы собаки вообще умели писать, то их рукопись, то есть, пардон, ногопись, выглядела бы именно так. Но где научился писать Жоли? То, что он знал немецкий язык, было еще не так странно, но где, о господи, научился он читать? Странное, непонятное дело. Да нет, невозможно — меня не обманешь! — конечно, это кто-то из завсегдатаев ресторанчика «У Вокатых» позволил себе глупую шутку — знаем, знаем! Да, но на конверте — бухарестский почтовый штемпель… Ну, ничего, я их выведу на чистую воду!

Пан Вашатко с нетерпением ждал вечера. А сам тем временем ломал голову, стараясь понять, как удалось Жоли сбросить ошейник и убежать при запертых дверях и окнах… гм… и этот лист, вырванный из немецкой книги… Престранное, непонятное дело!

Вечером, «У Вокатых», пан Вашатко очень ловко перевел разговор на Жоли, внимательно следя за выражением лиц всех своих приятелей — но не обнаружил в них ничего подозрительного…

Через некоторое время пришло второе письмо от Жоли. Оно гласило от слова до слова:

Пану Вашатко совсем не понравился тон этого письма. Обращение — просто «пан Вашатко», внизу, перед подписью — ни «ваш преданный», ни чего-либо в этом роде — очень, очень невежливо. Больше всего ему пришлось по сердцу то место, где говорилось о пане асессоре. Он дважды перечитал эти строки, смеясь от души. Что, если вечером огласить эту часть письма «У Вокатых» — все бы за животики схватились… Вдруг новая мысль остановила пана Вашатко: ни в коем случае, а то еще, чего доброго, засадят в сумасшедший дом! Получать письма от неразумной твари — слыханное ли дело?! Правда, я тут совершенно ни при чем. Странное явление! Если б еще я был какой-нибудь фантазер, вел бы беспорядочный образ жизни, был бы привержен к спиртному — но при моей-то размеренности, педантичности, при моем-то трезвом воображении!

Долго еще пан Вашатко размышлял подобным образом и решил в конце концов показаться врачу, а письма в следующий раз от почтальона не принимать. К доктору он, однако, так и не пошел, а когда в дверях снова появился почтальон, жадно схватил письмо и буквально проглотил глазами следующие строки:

Обращение и подпись в этом послании уже больше удовлетворили пана Вашатко, но окончательно примирило его с Жоли следующее письмо, гласившее:

А вот и последнее письмо четвероногого скитальца:

Как-то раз в послеобеденную пору сидел пан Вашатко дома, читая от скуки дебаты в северогерманском рейхстаге. Вдруг что-то царапнуло дверь. Пан Вашатко отворил — и кто опишет его радостное изумление и вместе с тем острую жалость, когда он увидел на пороге своего дорогого Жоли — но в каком состоянии! Одного уха не было вовсе, не хватало и доброй половины шерсти. В первую минуту пан Вашатко хотел было дружески приветствовать своего пса, а еще более того — спросить, каким образом удалось ему освободиться от ошейника и скрыться через запертые окна и двери, ибо этот вопрос все время сверлил его; однако, когда он посмотрел в глаза Жоли, отливающие тусклым металлическим блеском и устремленные на хозяина совсем по-собачьи, бессмысленно, без искорки разума, — слова застряли у него в горле.

Пан Вашатко так никогда и не узнал, действительно ли писал ему Жоли или же кто-то сыграл с ним злую шутку. Я и сам этого не знаю. Известно мне лишь, что пан Вашатко и Жоли жили себе поживали по-старому, в страхе божием, дожили до преклонных лет и с течением времени очень сильно растолстели.

В одной деревне жил сапожник, занимавшийся починкой старой обуви. Сам господь бог был для него недостаточно праведен.

Многими психологами замечено, что сидение на сапожнической треноге развивает склонность к мистическим мудрствованиям и мечтательности. Ярчайший пример этого — мистический сапожник Якоб Беме{55}. Что ж, у каждой профессии свои причуды. Портные, например, испокон веков были страстными политиками, а с недавних пор стали даже профессорами.

Наш сапожник почувствовал призвание к святости. И с таким рвением отдался сему возвышенному, но бесприбыльному призванию, что латанье старой обуви превратилось для него в простой придаток к этому основному занятию. Очень возможно, что по причине святости он даже есть разучился бы, если б от более грешных времен, проведенных с покойной супругой, у него не осталось немножко золотых монеток, на которые он, при своей бездетности и бережливости, до самого блаженного успения своего мог бы прожить спокойно.

Старый Фабиан — так звали нашего святого — вступил на сей возвышенный путь, глубоко убежденный в том, что весь мир в корне испорчен. С высоты своей треноги он вынес грозный приговор всему человечеству. И в верхах, и в низах, и среди образованных людей, и в народе он усматривал такое безбожие, такой порок и разврат, что весь мир представлялся ему океаном греха, в котором он один на своей треноге возвышается маленьким благочестивым островком. В особенности ту деревню, где он уродовал обувь своими латками, почитал он настоящим Содомом. Даже церковь и ее служителей не щадил суровый суд его. Часто с глубокими вздохами распространялся он о прискорбном упадке церкви, где подлинный христианский дух все более и более отступает перед гибельными новшествами, о надменности и развращенности священников, недостойным поведением роняющих свой сан. Примеры были всегда под рукой.

— Взять хоть нашу округу, — говорил он. — Чье сердце, отвратившись от алтаря, потянулось к Нанинке и к мамоне, заключенной в сундуках и амбарах? Кто грозит с кафедры своим должникам?

Ответа не требовалось. Перед умственным взором слушателя уже вставала, как живая, тучная фигура приходского священника: руки на брюшке, блаженная улыбка на устах.

— Кто одевается щеголем и играет «барвичку» в корчмах? Кто учил Бетушку Ясную катехизису? (В этих словах заключался намек на пикантное деревенское происшествие, достойное пера Боккаччо; быть может, в дальнейшем я сумею слегка познакомить с ним читателя.)

И перед всеми тотчас возникала стройная фигура капеллана со стеклышком на широкой ленте и тоненькой светлой полоской воротничка.

И еще один вопрос готов был слететь с языка моралиста. Вопрос такой: «Кто делает вид, будто понятия не имеет о святости человека по имени Фабиан?»

Если б вопрос этот был в самом деле задан, слушатели представили бы себе священника, капеллана и почти всю округу. Но от избытка смирения наш Фабиан никогда его не поднимал.

Многим читателям не понравятся эти нападки Фабиана на местное духовенство. Но позвольте мне высказать свой взгляд на них. Мне кажется, что источником этих крайностей было религиозное рвение. Он, конечно, видел, какой огромной, исключительной силой обладают священнослужители в духовной области и как они — с его точки зрения — этой силой злоупотребляют. Видел, что ключ к небесному царствию висит у них на поясе и ржавеет. Видел, что они купаются в лучах божественной благодати и застят их. Он же, наоборот, стоит в церкви, оттертый в дальний угол, обреченный на бездействие, затерянный в толпе обыкновенных мирян, — он, с малых лет чувствовавший себя избранным сосудом божьим, сочетавший с белоснежной душевной чистотой блестящие внешние данные, что в совокупности могло бы сделать его подлинной жемчужиной духовного звания.

Даже в наружности Фабиана было что-то напоминающее священника, больше того — епископа. Правда, длинный пастырский жезл слишком подчеркивал бы щуплость его фигуры, но блестящая митра очень пошла бы к его круглому, гладкому или украшенному седеющей порослью лицу, к бесцветным щекам и толстым ярко-красным губам, к низкому лбу с надвинувшимся клином коротко остриженной шевелюры, к большим глазам, обычно мигающим и прищуренным, но порой умевшим подняться по великолепной кривой к небесам, и к серому плащу, сверху туго стянутому тяжелой медной пряжкой, а внизу, почти у самой земли, расходившемуся широкими складками, что придавало маленькой фигуре Фабиана форму правильного треугольника. Ну, право, такая наружность куда больше подходит к епископской кафедре, чем к сапожнической треноге!

Чтобы хоть отчасти применить свои духовные дарования, — или, верней, чтобы спасти хоть несколько божьих душ от погибели, — он основал свой собственный союз св. Фабиана. Этого святого он чтил с особым усердием, может быть потому, что носил его имя. Перед образом св. Фабиана, висевшим у него в комнате, и днем и ночью горела лампадка. Святой этот действительно страшно нуждался в освещении: за исключением подбородка, кончика носа да бельм на глазах, весь его лик был окутан непроницаемой тьмой. И перед этим таинственным образом наш Фабиан собирал свою малую общину для молитвы и перебирания четок, для набожных бесед об испорченности остальных людей и для размышлений о великом благочестии сапожника Фабиана.

Да, малую общину. Она состояла всего из четырех человек. В нее входила прежде всего вдова Шафранкова, воплощение святой простоты; затем девица Воршила, чей румянец с течением времени так разгорелся, что запылал цветом стручкового перца; потом полуглухая старая Дураска и, наконец, совсем глухая старая Барбора, беззубая, с головой в снегу под огромным чепцом и с инеем над глазами.

В тот момент, с которого начинается мое повествование, Фабиан залучил в свое немногочисленное стадо еще одну овечку. Вот как это произошло.

Возвращался он к себе в деревню с поля, где узенькая полоска мака, красиво рдея, звала его своим хозяином. На лице его было написано мирное блаженство. Куда ни обращал он свой взор, все цвело, благоухало, пело, трепетало от счастья, и ему казалось, что природа радуется так — при виде его. Он вступил на деревянный мост, ведший через широкий прозрачный ручей в деревню. И вдруг остановился. На другом берегу, прямо перед хатой тетушки Шафранковой, стояла над кадушкой с бельем худенькая девушка в красной, слегка подоткнутой юбке и, заслонившись рукой от солнца, смотрела в поле. Круглое личико, ямочка на подбородке, щечки будто накрашены, ротик свежий, как цветок гороха; белокурые волосы падают светлым дождем… Фабиан опустил глаза. Но тогда из воды ручья заблестели стройные ножки, исчезая ниже в тени юбки… Он поднял глаза к небу и пошел дальше своей дорогой. А когда через мгновенье — не знаю, по какой причине — оглянулся, то увидел, что хорошенькая прачка стоит в дверях хаты Шафранковой.

На другой день, когда собрался благочестивый кружок, Фабиан, между прочим, спросил Шафранкову:

— Я слышал, у вас в доме живет какая-то девушка?

— Ах, Лидушка-то?.. Это сиротка-племянница. Ко мне перебралась… Ничего не поделаешь! Кормить приходится…

— Похвальный поступок с вашей стороны. Но, милая тетушка, одной телесной пищи мало, — промолвил он с глубокой укоризной.

Шафранкова тотчас поняла свою ошибку.

— Молодая, несмышленая еще, — попыталась она оправдаться.

— Я и говорю про то самое, — настойчиво возразил он. — Девица в том возрасте, когда ангел-хранитель уже не защитит своими крылами. Тысячи сетей расставлены для того, чтобы погубить ее невинность. А ежели она поскользнется, кто за ней перед богом отвечать будет?

На следующее собрание Шафранкова привела Лидушку. Фабиан наградил за это свою последовательницу благодарным взглядом. В тот вечер им овладело необычайное вдохновение. Он читал молитвы к богоматери с таким жаром, голос его так сладко дрожал, глаза с таким упованием вперялись ввысь, что каждое его слово проникало в самое сердце слушательниц и даже у глухой Барборы на щеке заблестела слеза радости, словно росинка на пожелтевшем листе. Когда стали расходиться, он с каждой попрощался за руку, чего раньше никогда не делал. И Лидушке горячо пожал руку.

А после следующего собрания простился еще ласковей: подошел к тетушке Шафранковой, обнял ее и поцеловал; потом поцеловал Воршилу, Дураску, даже сухими губами беззубой Барборы не побрезговал. Наконец подошел с распростертыми объятиями к Лидушке. Но та отшатнулась и закрыла лицо передником. Фабиан опустил руки, слегка покраснел, сердито сдвинул брови, но не сказал ни слова.

На следующем собрании он произнес пламенную речь, в которой обличал человеческую гордыню и тщеславие, доказывая, что телесная красота — лишь не имеющая цены безделушка, которая быстро износится и почернеет, — бренный цвет, за одну ночь увядающий и осыпающийся. Далее он охарактеризовал неутешительное будущее, ожидающее тех, кто, пренебрегая небесным, прилепляется мыслью к мирскому, и нарисовал перед слушательницами картину адских мук, достойную фантазии Брейгеля{56}. Случайно остановившись взглядом во время этой речи на Лидушке, он заметил возле ее рта несомненные признаки подавленной зевоты. Праведный гнев заполыхал в нем неистовым пламенем, и юная грешница получила строгий выговор. На этот раз он расстался со своими верными последовательницами без поцелуев.

Но, несмотря на этот проступок Лидушки и другие ее прегрешения, говорившие о легкомыслии и мирских склонностях, Фабиан продолжал самым ревностным образом хлопотать о спасении ее души. Он велел Шафранковой беречь девушку как зеницу ока, ни в коем случае не допуская малейшего ее общения с другими девицами, а тем более с парнями. Сам же то ласковым, приветливым обращением побуждал Лидушку к добродетельной жизни, то при помощи строгости отпугивал ее от греха. И не ослабевал в своем усердии, хотя единственным ответом со стороны Лидушки было либо равнодушие, либо упрямое противодействие, никогда не уступавшее место детской доверчивости и покорности, на которые он имел полное право рассчитывать, принимая во внимание его отеческую заботу о ней.

Как-то Фабиан зашел посреди дня к тетушке Шафранковой и взволнованным голосом завел такой разговор:

— Голубушка! Нынче ночью ко мне явился святой Фабиан и велел сходить на поклонение Боротинским чудотворным мощам. Я нынче же отправляюсь в этот долгий путь, повинуясь указанию своего святого. И у меня к вам просьба, голубушка! Вернусь я дня через два-три, не раньше. Чтобы злые люди не растащили моего скудного хозяйства, позвольте Лидушке это время ночевать у меня. А чтобы ей было чем время заполнить, я оставил там божественные книги к кое-что закусить. Вы же сами оставайтесь дома.

Тетушка охотно согласилась и вышла вместе с Фабианом, чтобы немного проводить его. В деревне к ним присоединилось еще несколько избранных; они проводили паломника до ближайшего перекрестка. Там он с ними простился, растрогав чувствительных сестер проникновенной речью до слез.

Женщины долго смотрели вслед уходящему, щуплая фигура которого, окутанная широким плащом, удалялась, озаренная лучами заходящего солнца, словно сиянием великой славы. Потом пошли обратно, беседуя о дорогом отсутствующем.

Между прочим, Шафранкова сообщила им о мерах, принятых Фабианом ради сохранения своего имущества. При этом она добавила, что до полуночи останется с Лидушкой в его доме. «Чтобы ей не было скучно», — как она сказала. Но ее самопожертвование имело другую цель. Я думаю, что оно было связано с возложенной на нее обязанностью беречь Лидушку как зеницу ока.

Девица Воршила выразила желание присоединиться к ним.

— Лидушка почитает нам те божественные книжки, что оставил ей Фабиан, — сказала она.

Глядя на нее, Дураска тоже решила участвовать. А когда старой Барборе прокричали в самое ухо это предложение, она кивнула в знак согласия и кивала не переставая до самой деревни.

И вот весь кружок в полном составе собрался в хате Фабиана на краю деревни. Там женщины нашли на столе книги и тоненькую сальную свечку, аккуратно вставленную в деревянный подсвечник, а рядом огромный кусок холодной свинины и — они просто глазам своим не поверили! — высокую узкую бутылку. После тщательного ознакомления с ее содержимым было установлено, что там вино. Они только диву дались такой щедрости Фабиана, столь неожиданной при его бедности и бережливости. Придя в себя от изумления, они обсудили вопрос, оставить ли все это добро Лидушке, или же, разделив его по-сестрински, угоститься за ее здоровье всем членам кружка. Было принято второе предложение.

Полакомившись свининкой и винцом, перешли к чтению божественных книг. Их лежало три на столе. Одна была озаглавлена: «Рай сердца, или Любовь-шутка». Другая — «Любопытные похождения испанского рыцаря Дон-Жуана». У третьей первые листы, в том числе и заглавный, были оторваны. Благочестивые жены, рассчитывавшие найти жития святых или покаянные размышления, при виде «Любви-шутки» и «Похождений испанского рыцаря» немного опешили. Но тотчас успокоили себя мыслью, что добродетельный Фабиан не вложил бы в юные руки Лидушки этих книг, если бы в последних содержалось хоть что-нибудь мирское. И так как голоса обладающих слухом сестер разделились поровну между «Раем сердца» и «Дон-Жуаном», выбор остановился на третьей. Собрание благоговейно затихло, и Лидушка начала:

— «Золотая стрела Амурова, алмазом отточенная, снежные сугробы брюссельских кружев пройдя, в грудь ледяную проникла».

Могу конфиденциально сообщить читателю, что книжка со столь многообещающим началом имела до исчезновения первых страниц интригующее заглавие «Подвязка маркизы» и что она представляла собой вереницу нанизанных на сентиментальную нить повествования Прелестных, чисто подвязочных эпизодов. Нужно ли добавлять, что это был перевод с французского?

Лидушка читала. Воршила внимательно слушала, по временам кивая головой; Дураска спала; Шафранкова старалась не смыкать глаз больше чем наполовину; старая Барбора клевала носом, перебирая озябшими пальцами четки.

Прочтя по складам несколько страниц, Лидушка вдруг умолкла посреди строки и в то же время посреди одного из самых занимательных эпизодов. Оглянулась вокруг, словно надеясь найти у слушательниц безусловную поддержку своему внезапному решению не читать дальше. Но тотчас поняла, почему сестры вообще позволили ей зайти так далеко в чтении столь скоромной книжки: Дураска спала, как на всех собраниях; Шафранкова поддалась очарованию сентиментальных мест в книге; девица Воршила, со щеками и носом, еще более красными, чем обычно, если это возможно, прислонившись затылком к стенке, сладко грезила о сладком вине, видимо окутавшем все ее чувства розовым туманом. А старая Барбора сидела с закрытыми глазами, и можно было подумать, что она тоже спит, если бы шарики четок не продолжали двигаться в ее морщинистых пальцах.

Лидушка отодвинула книгу в сторону. Да и сальная свеча как раз в это мгновенье вспыхнула последний раз и погасла. В комнате воцарилась тьма. Только в углу перед иконой св. Фабиана мерцала неугасимая лампада, давая ровно столько света, что можно было видеть лишь мрак иконы с еле выступающим из него подбородком, кончиком носа и бельмами глаз.

Девушка посмотрела в окно. Сквозь черные ветви деревьев мигали ясные звездочки. Склонив головку на руку, она тихонько вздохнула от какой-то неясной и сладкой тоски.

Вдруг она вздрогнула. В окне появилась темная конусообразная тень. Оказывается, окно не было закрыто как следует, а только прикрыто, и кто-то в одно мгновенье открыл его снаружи. Треугольная тень медленно вползла внутрь, слезла на пол…

Лидушка в испуге стала трясти девицу Воршилу; та, замахав рукой, спросонья задела Дураску; Дураска в свою очередь разбудила Шафранкову, чьим плечом пользовалась в качестве подушки.

— Глядите! Что это? — прошептала Лидушка. И все взоры устремились к окну.

Оттуда приближалась черная тень. Это был, видимо, мужчина маленького роста. Вдруг в комнате разлился ослепительный свет, и благочестивые жены вскрикнули от изумления, увидев перед собой своего учителя и господина: он стоял на цыпочках, приложив одну руку к губам, а в другой держа небольшой фонарь, который вынул из-под плаща.

На лице Фабиана было написано не меньшее изумление. Словно громом пораженный, он отпрянул назад, бессильно опустив руки и выронив фонарь.

Когда он опять поднял фонарь, лицо его — может быть, оттого, что пришлось наклониться, — было страшно красно, но выражение испуга уступило место какой-то растерянности.

Первая пришла в себя девица Воршила.

— Ах, уже вернулись? — нарушила она молчание.

— Гм… Да, вернулся, — ответил Фабиан.

Это «гм» в устах человека, говорившего всегда так плавно, прозвучало очень странно.

— Через окно?..

— Гм… Да, через окно. Дверь ведь заперта.

— Но что случилось? Вас не обворовали?

— Обворовали? Гм… Нет…

Он запнулся. Потом, словно осененный спасительной мыслью, вдруг выпрямился во весь свой маленький рост.

Растерянное выражение в лице его сразу исчезло, и, возведя глаза к небу по смелой кривой, он ясно и твердо промолвил:

— В дороге я вспомнил, что позабыл заправить как следует лампадку перед образом святого Фабиана. Страшная мысль о том, что святитель хоть на минуту останется в небрежении по моей вине, заставила меня вернуться.

И, как бы в доказательство истинности своих слов, он подошел к иконе и подлил масла в лампадку…

Кружок св. Фабиана существует до сих пор, и сапожник Фабиан по-прежнему является святым его средоточием. В своей святости он дошел до того, что не позволяет устам своим даже упоминать об истории с капелланом и Бетушкой Ясной, так что я тоже, следуя его примеру, хоть и с великим писательским сожалением, ее опускаю.

Одна только Лидушка перестала посещать благочестивый кружок и, продав душу дьяволу, вышла за красивого егеря.

Первого июля на Староместской площади благодарный народ хоронил неизвестного солдата, погибшего у Зборова{66}.

Церемонии, связанные с погребением безыменных героев, проникли в Прагу, как и все моды, из Парижа. Чехословацкое правительство также решило, что патриотический культ безыменных героев прекрасен, благороден, политически целесообразен и полезен в целях военного воспитания. По окончании дипломатических переговоров с Польшей в Зборов была направлена военная комиссия; близ деревни Цецовы, на поле, засеянном просом, она раскопала кучку жалких костей солдата, которого пять лет тому назад санитары бросили в яму раздетого и, возможно, еще подававшего признаки жизни. Тем временем другая чехословацкая комиссия в тысяча трехстах километрах от этого места выгребла из известковых осыпей Альп кости итальянских легионеров{67}, которые были захвачены прямо на посту и которых эрцгерцог Фридрих приказал повесить на страх всем изменникам и ради собственного удовольствия.

Останки солдат были уложены в гробы, привезены в Прагу и выставлены в Пантеоне. И тут, прикрытые флагами и венками, они стояли средь пальмовых рощ; у подножья их возвышались массивные серебряные подсвечники, а вокруг все было увешано шелковыми лентами и наполнено благоуханием цветов. Почетный караул из солдат и спортсменов-«соколов»{68} застыл с суровыми лицами и саблями наголо.

Проходило множество народу. Рыдали матери, хмурили брови отцы и братья павших в войну солдат, учителя приводили сюда школьников и говорили им: «Мальчики, сохраните в памяти это зрелище! Вот как отечество вознаграждает героев, отдавших за него свою жизнь. Их удел — вечная слава и вечная память!»

Первого июля гробы, укутанные в национальные флаги, поставили на лафеты и в сопровождении почетного караула повезли на Староместскую площадь мимо стоявшей тесными шпалерами публики. Здесь уже были построены войска и по специальным приглашениям собрано все, что было в нации благородного и достойного уважения: правительство, парламент, высшие чины, дипломаты, высшее духовенство, представители науки, финансисты и коммерсанты, иностранные гости, дамы и девушки в национальных костюмах. Площадь была залита солнцем и красками. Со стороны Целетной улицы зацокали подковы и загрохотали колеса орудий. В торжественной тишине проиграл горн. Раздалась команда офицеров, солдаты щелкнули каблуками, ладони их шлепнули о приклады, знамена склонились, и солнце ярко осветило лысины, освобожденные от цилиндров и котелков.

Затем, когда лафеты с гробами были расставлены, на украшенную трибуну стали подниматься один за другим ораторы и произносить речи, изобилующие умилением, возвышенными патриотическими чувствами и клятвенными заверениями.

И как раз в тот момент, когда приматор города, просклонявший на все лады «неизвестного безыменного героя Зборова», уже заканчивал свою речь, случилось это странное и действительно беспримерное событие: бело-сине-красный флаг на гробе подозрительно зашевелился и упал вместе с крышкой. В гробу сидел солдат. Он вытер рукавом мундира лоб и проворчал:

— Черт побери, ну и жарища тут у вас!

Вся Староместская площадь дрогнула: чуть приподнялись плечи и груди; военные фуражки и цилиндры, дамские шляпы и головные платки заколебались. Происшествие было столь неожиданным и ошеломляющим, что изумление и не могло бы проявиться более бурно.

Солдат потянулся, затем перекинул ноги и сел на край гроба. Щуря глаза на солнце, он оглядел площадь, весело посмотрел на отца города, стоявшего как раз против него на трибуне, и сказал:

— Да не бойтесь! Я ведь такой же человек, как и вы!

Девушки в национальных костюмах взвизгнули. Они хотели было пуститься наутек и разбежаться в своих ярких нарядах по площади, распространяя панику, но случившийся поблизости солидный господин энергично воскликнул: «Спокойствие, господа. Это из сегодняшней программы». И как бывает в критические моменты, — хладнокровная находчивость объединяет и дисциплинирует, — так и слова этого господина успокаивающе подействовали даже на тех, кто составлял программу. Только до отряда жандармов, расположенного на Микулашской улице, не дошли эти слова, и, не зная, что случилось, жандармский начальник приказал зарядить винтовки боевыми патронами, напомнив подчиненным, что ежели в толпе обнаружатся какие-либо подрывные элементы, то с ними надлежит расправиться без малейшего снисхождения. Но пока нужды в этом не было: вся площадь замерла в напряженном внимании.

А солдат засунул руки в карманы и тоже принялся ораторствовать:

— Прошу прощения, почтеннейшая публика, что я осмелился помешать вашей забаве, но, наслушавшись здесь речей, я не мог стерпеть, чтобы не ввернуть и свое словечко. Тут, видно, произошло недоразумение. Я вовсе не какой-то там «неизвестный и безыменный солдат», я прядильщик Вацлав Пеничка из Кухельны, дом восемнадцать. И вдобавок я вовсе не герой! Говоря напрямик, я герой не больше, чем все те, кто вернулся живым и здоровым и кому вы разрешили обзавестись табачными лавчонками, а не то — сделали рассыльными или милостиво дозволили чистить вам ботинки на вокзалах.

Знаете, я всегда был хорошим товарищем, никогда не лез вперед, потому-то мне совсем не по нутру, что вы тут запустили музыку и осыпаете мой гроб цветами только за то, что я умер, а они живы. Я тут ни при чем. Да и со Зборовом все было вовсе не так, как вы думаете.

До того как была создана чешская армия и мы пошли воевать, нас уверяли, что ежели мы победим, то избавимся от Вены, Рима, капиталистов и дворян, заведем у себя демократию, национализируем помещичьи имения, тяжелую промышленность и банки и заживем неплохо, потому что страна наша богата и обильна и «наша программа — Табор»{69}. Среди нас не нашлось никого, кто бы этому не поверил, а ежели бы кто и усомнился, то мы бы приняли его за австрийского шпиона и набили ему морду. А теперь, скажите на милость, кто ради всего этого не пошел бы драться с винтовкой в руках, будь он даже трус?

Восемь лет нас мучил окружной начальник Корбел. Во время забастовок он насылал жандармов, разгонял собрания, сажал в тюрьмы наших ораторов и разносчиков газет, всячески над нами измывался и преследовал нас. Пятнадцать лет над нами мудровал его верный сподручный священник Коуделка. Он забивал вздором головы нашим детям и совращал женщин, доносил на нас за всякие «кощунства против религии и оскорбления величества», выискивал среди нас штрейкбрехеров и провокаторов. А директор Горовиц пил нашу кровь. И как! Пар у него изо рта валил! Он высасывал ее всю до капли и доводил наших малокровных девчонок с синими подглазинами до кладбища, а старых прядильщиков с распухшими ногами — до сумы. И когда я воображал, что наступит время и мы всех троих возьмем за шиворот, вытряхнем из мягких кресел и пошлем на фабрику честно зарабатывать свой хлеб, а фабрика станет нашей, что придет конец чахотке и нищете, и моя семья выберется, наконец, из гнилого подвала, где померли от рахита три мои сестренки, и что моя шестидесятипятилетняя, изувеченная ревматизмом мать бросит стирать барское белье, — так у меня, черт побери, ружье само стреляло и я готов был драться с самим дьяволом! Когда в тот раз у Зборова началось дело, то, поверьте, у меня было точь-в-точь такое же чувство, как в те времена, когда мы с рабочей депутацией подходили к конторе директора Горовица, чтобы сказать ему: «Объявляй прибавку, не то остановим машины!» Ну вот! А когда мы брали первый окоп, то я поймал брюхом две пули. Это довольно-таки противно! Вдруг, понимаете ли, запнешься, бежать дальше не можешь и не знаешь, что это с тобой стряслось. А потом — бух на землю! Ну, тут уж я смекнул, в чем дело. Чертыхнулся, вспомнил мать, Франтину, брата с детьми, малость еще был в сознании… Вот и все. Даже не знаю, где мне довелось умереть героем за отечество: там, на месте, или в госпитале. Да что об этом говорить — дело прошлое! А в общем-то, мне все это куда милее, чем у Масарикова вокзала начищать сапоги господам Корбелу, Коуделке и Горовицу. Так вот я и говорю: тут ошибка, я не какой-то там «неизвестный» и «безыменный». Все было, как я вам рассказал.

Солдат поглядел на приматора, с выпученными глазами застывшего на трибуне, нахмурился и продолжал:

— Вот тут господин оратор толковал, что я, мол, погиб за вас и за ваших деток. Это, конечно, так. Только мы думали, что деремся еще и за себя и за своих детей. Но теперь выходит, что мы дрались только за то, чтоб господин окружной начальник Корбел заделался управляющим канцелярией министерства внутренних дел, священник Коуделка — депутатом, директор Горовиц получал вместо двух миллионов прибыли — пятнадцать, а вы, уважаемая публика, могли здесь покрасоваться передо мной. А моя хромая мать по-прежнему стоит у корыта. Брат мой вот уже девять месяцев без работы, а его пятнадцатилетнюю дочку упрятали в тюрьму за то, что она осмелилась утащить из казенного леса вязанку хвороста. И наших изнуренных девчонок по-прежнему таскают на кладбище, и дети будут помирать от золотухи в заплесневелых подвалах, и хромые прядильщики на старости лет опять пойдут клянчить милостыню… Чего же удивляться, господа, если от ваших речей и в гробу переворачивает так, что крышка слетает! — Солдат замолчал, сурово сдвинув брови. Потом окинул взглядом площадь. На губах его заиграла насмешливая улыбка. — Вот гляжу я, господа, на ваши напомаженные лысины и обвешанные золотом животы, на шелк да на все ваши наряды и прикидываю: если бы десятую часть того, что стоит вся эта музыка, вы отдали моей матери, то ей это было бы большим подспорьем, а кабы все спекулянтские дочки отдали деньги, на которые они накупили этих вот цветов, моему брату, так его семья перестала бы нищенствовать. А потом думаю — поцелуйте-ка вы меня со всем вашим плешивым парадом в…

Так ругаются у него на родине, в Подкрконошье. И, сказав это, он вспомнил долину Кухельского ручья, ольхи на берегу, домики на косогоре, слева Слапа, а позади Козаков, и ему стало грустно. Вспыхнувший было и его глазах огонек потух. Он сказал только:

— Ну, пожелаю вам приятного аппетита! — а затем повернулся к солдатам: — Здорово, братцы! Не прогневайтесь! Кто-кто, а уж я-то не повинен в том, что вы жаритесь на солнце. Ну, да вы и сами все понимаете!

Затем «неизвестный, безыменный герой Зборова» снова улегся в гроб. Крышка и трехцветный флаг остались на земле.

Но еще долго все, что было в нации благородного и достойного уважения, таращило друг на друга глаза, не понимая, сон это или театральное представление, и стараясь найти во взгляде соседа ответ на свой вопрос.

Первым опомнился генеральный инспектор армии. По его распоряжению выступлением еще одного оратора торжества незаметно были закончены, итальянские легионеры погребены, крышка от гроба Зборовского солдата поднята и прибита, а гроб под усиленной охраной солдат и полиции доставлен в полицейское управление для тщательного освидетельствования.

Публика стала расходиться. Офицеры сумрачно шагали впереди отрядов, а солдаты, весело подталкивая друг друга, перешептывались — вот потеха! — и строили догадки — кто ж это мог выкинуть такую штуку? Барышни в национальных костюмах поправляли перед зеркальцами прически и говорили, что затея была сказочно шикарной, жаль только, что они находились слишком далеко и ничего не слышали. Но те, кто все видел и слышал, уходили в таком смятении, словно их стукнули по темени чем-то тяжелым, и только вдали от площади мысли этих людей стали проясняться.

Представители научного мира, то есть ученая коллегия университета и политехнического института, возвращались группой, как бы образуя в ней отдельные космогонические системы, где светила поменьше вращались вокруг своих собственных солнц. На лицах играли снисходительные улыбки. Ученые мужи делали вид, что им давно все было известно. «Ну, а ваше мнение, коллега? — лукаво подтрунивали они друг над другом и отвечали с еще более лукавой улыбкой: — Все ясно как день! Ну, а что думаете вы, коллега?» Однако больше ничего не было сказано. Ибо здесь таилась опасность нанести страшный вред блестящему будущему науки и литературы.

Но если в научных кругах наблюдалось лишь возбуждение, то в правительстве и дипломатическом мире царила растерянность. Все устремились к староместской ратуше, чтобы дождаться телефонных сообщений из полицейского управления. Депутаты уже собрались и группками в два-три человека прохаживались по красным коврам. Как объяснить происшествие? Повлияет ли оно на политику? Какое мнение сложится за границей? Как это отразится на валюте? Но самое главное — не повлечет ли это за собой кризис правительства? Было сделано несколько попыток составить собственное мнение, опираясь на соображения иностранных послов, в первую очередь французского. Но иностранные дипломаты пристально рассматривали висевшие на стенах средневековые портреты пражских бургомистров, лица их были непроницаемы, и вокруг них словно образовалось леденящее дыхание безвоздушное пространство, которое невозможно преодолеть.

В кабинете отца города собрались министры, ожидая телефонного звонка из полицейского управления. Наконец телефон зазвонил. Воцарилась мертвая тишина. Директор полиции сообщал, что осмотр гроба был произведен в его присутствии. Гроб оказался совершенно нетронутым, а крышка прибита гвоздями. Внутри, помимо двух-трех комков глины, уже направленных на химический анализ, была обнаружена кучка костей, освидетельствованных судебными медиками. Большая часть костей принадлежала человеку в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, и с уверенностью можно констатировать, что они пролежали в земле около пяти лет, то есть с начала июля тысяча девятьсот семнадцатого года. Об одной ключице, оказавшейся лишней, пока нельзя сказать ничего определенного, но лежащий там же обломок тазовой кости бесспорно является частью женского скелета.

Результаты научной экспертизы были сообщены представителям правительства в самом уединенном кабинете. Министры прослушали сообщение с чувством глубокого уважения к медицине, а то обстоятельство, что время смерти солдата, павшего в сражении у Зборова, было установлено с точностью почти до одного дня, вызвало восхищение могуществом научной мысли. Но так как информация полицейского управления все же не внесла ясности, то было решено тайно перевезти останки солдата в Патологический институт для получения еще одного отзыва.

Тем временем на Староместской площади собрались огромные толпы народа. Слух о зборовском солдате облетел всю Прагу. Он заполнял улицы и площади, проникал в двери и окна всех жилищ, мчался по телефонным проводам. Кроме умирающих, в городе не было никого, кто бы не знал о случившемся. По шести улицам к ратуше стекались потоки людей, и, когда там принимали телефонограмму полицей-президента, на площади уже негде было и яблоку упасть. Только памятник Гусу возвышался над морем голов. Разумеется, в такой толпе ничего нельзя было разглядеть, но каждому прежде всего непременно хотелось узнать, где, на каком именно квадратном метре и как все произошло. А потом закипали горячие споры, в которых наука сталкивалась с религией и отдельные научные концепции боролись между собой. Начинало уже казаться, что возьмет верх юмористически настроенная молодежь обоего пола. Но в конце концов события приняли угрожающий оборот. Стало известно, что правительство и депутаты укрылись в ратуше. Это оскорбило народ! Это его возмутило! Это привело его в негодование! Что ни говори, ведь это были его депутаты! Если бы их не избрал народ, который уже столько времени понапрасну торчит на площади, то все эти «уважаемые господа» так и торговали бы на базарах турецким медом! Продажные шкуры! Негодяи! Ведь это скандал! Долой их! Место представителей народа — среди народа! А пусть-ка они вылезут на балкон или на памятник Гусу и объяснят, в чем дело! Мало, что ли, они болтали оттуда, выманивая голоса? А ну, давай выходи из ратуши! Давай, давай!

По счастью, прежде чем это настроение народа успело принять опасные формы, подоспела конная полиция. Она ринулась с Целетной улицы, сопровождаемая пешими отрядами. Полицейские подняли резиновые дубинки, мужественно сверкнули глазами и — начали!

— О господи! — охнул какой-то господин, получив дубинкой по темени. — Да я же главный бухгалтер!..

— Тогда съешь-ка еще! — огрызнулся полицейский и стукнул его по затылку.

— Валяй, валяй! — подбадривали начальники своих подчиненных.

Толпа бросилась врассыпную. Те, что стояли впереди и над кем еще не мелькали лошадиные морды и резиновые дубинки, кричали:

— Позор, позор!

Все устремились на Парижский проспект, ища там защиты. Но вдруг из-за домов высыпали полицейские: из тупика «У ратуши» — кавалерия, а следом — новый отряд пеших полицейских с дубинками.

— Лупи их! — ревел полицейский комиссар.

Все в панике кинулись назад, стараясь попасть на Длоугий проспект, но и здесь орудовали резиновые дубинки. В Тынском переулке на толпу обрушился еще один отряд. На Целетной улице тоже, и на Железной, и на Мелантриховой! Ибо основа современной полицейской стратегии состоит в том, что место, которое надлежит очистить от толпы, превращается в ловушку, откуда не выбраться даже мыши. Затем на окруженном со всех сторон и запруженном народом пространстве устраиваются маневры. Прежде всего нужно хорошенько поколотить граждан по башке, чтобы из нее улетучились всякие мысли о революции, после чего гнать всех туда, куда им положено идти.

На Целетной улице скопился народ. От Староместской площади улицу отрезал двойной кордон полицейских. Держась за руки, они стояли лицом к толпе. Никто не мог пройти ни на площадь, ни с площади. Притиснутые друг к другу, люди поднимались на цыпочки и сквозь оцепление смотрели, как на Староместской площади неистовствовала полиция. Отрядом командовал весьма симпатичный комиссар. Он добродушно уговаривал какую-то женщину:

— Не мели языком, мамаша. Шла бы домой мужу обед варить.

— И рада бы, да не из чего, — отрезала та.

А какой-то идейный юноша, решив, что сейчас самое время начать агитацию среди нижних чинов полиции, воскликнул:

— Постыдитесь, ведь вы такие же нищие, как и мы!

Комиссар поглядел на него и спокойно заметил:

— Ну-ка, заткнитесь, молодой человек, да проваливайте подобру-поздорову, а то я уже давно вас заприметил…

Женщина, которую он только что уговаривал варить обед, вдруг вспыхнула:

— Чего ж вы не разгоняли демонстрацию домовладельцев?

А другая добавила:

— Он небось сам домовладелец!

Все засмеялись.

— Да будь я домовладельцем, думаете, пошел бы на такую идиотскую службу? — проворчал полицейский добродушно и даже с оттенком некоторой меланхолии. Но вдруг ни с того ни с сего его обуял прилив энергии: — Марш, марш, проходи! — И он начал толкать граждан кулаками в грудь и наконец скомандовал: — Разогнать!

Так битва перенеслась и на Целетную улицу. А маневры на Староместской площади продолжались добрых полчаса, после чего народу было дозволено разойтись по домам Мелантриховой улицей, очевидно потому, что она была самая узкая. Через четверть часа площадь была очищена от людей, и на ней остались только патрули. Правительство и депутаты все еще не отваживались показаться.

Но по-настоящему полиция принялась за работу только после разгона стихийной демонстрации. На площадь прибыли свежие отряды полицейских и заняли в домах все выходы с намерением никого не впускать и не выпускать. Двадцать опытных сыщиков с помощью полицейских производили обыски в квартирах. Сыщики получили приказ: «Немедленно выявить в близлежащих к площади домах наличие оптических приборов и граммофонов всех систем. При обнаружении менее подозрительных предметов конфисковывать их, записывая точное обозначение местонахождения, а собственников проекционных и других сомнительных аппаратов тотчас же подвергать аресту».

Жителей, населявших кварталы, прилегающие к Староместской площади, охватил ужас, тем более что здесь проживали «благонадежные» семьи, к обыскам непривычные. Полиция обшарила все углы, перевернула вверх дном все сундуки. Пани Райнишева, супруга чиновника из министерства финансов, когда к ней в дом ворвалась полиция, закатила истерику и во время припадка забылась до того, что страшно оскорбила государство, оторвала три пуговицы на мундире полицейского и ободрала ему нос, за что была арестована и на полицейской машине препровождена в тюрьму.

В квартиру номер шесть полиция вторглась в тот момент, когда дочка домохозяина, девица Влахова, принимала ванну. Так как барышня не желала открывать, то полицейские выломали дверь, но, надо отметить, вели себя весьма пристойно и, оглядев купальщицу, вежливо извинились: «Не извольте беспокоиться, сударыня, мы зайдем попозже».

В квартире пана Титла, служившего в городском совете, в ящике дивана был обнаружен волшебный фонарь.

— Кому принадлежит эта штука? — ледяным тоном осведомился полицейский инспектор.

— Это нашего шестилетнего Эмиля, — ответила жена чиновника, дрожа всем телом.

— Пригласите его сюда!

Ребенка подвергли перекрестному допросу. Сперва он отказывался давать какие бы то ни было показания, затем попытался найти выход из создавшегося положения в плаче, но в конце концов признался, что волшебный фонарь получил от дедушки. Отец, мать и дед Эмиля немедленно были арестованы, а сам он был передан на воспитание в «Дом слепых» святой Клары.

В квартире продавца-табачника пенсионера Немечка, что жил в доме семнадцать на углу Тынской улицы, был найден предмет, без сомнения относившийся к числу крайне подозрительных. Он помещался на изящном столике и состоял из дутого стеклянного шара, тонкой трубки и детали воронкообразной формы.

— Для чего вам такая штука? — грозно спросил старика инспектор.

— На память, — спокойно ответил пан Немечек.

— Мы вам покажем «память»! Забрать все!

Но старик соглашался допустить полицию к этой реликвии только через свой труп. Он с решительным видом встал у столика, загородив его руками.

— Господа, это кальян! Неужто вы думаете, что я отдам вам свой кальян? Это мой трофей! Я его захватил в Герцеговине в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Не касайтесь моего кальяна!

— Взять его! — ласково произнес инспектор, и на Немечка мигом набросились два полицейских. Они вцепились ему в запястья, скрутили руки и поволокли к выходу.

— Господа, это бесчеловечно! — простонал пан Немечек и побледнел.

Полицейский инспектор тотчас же выхватил из нагрудного кармана блокнот и, послюнив карандаш, записал: «Густ. Немечек, пенс. Старом. пл. № 17, III этаж. Бесчеловечность!» Сие пахло по крайней мере тремя месяцами тюрьмы.

Обыски затянулись до поздней ночи. Улов оказался огромным. В квартирах, на чердаках, в прачечных и погребах был обнаружен и конфискован целый воз граммофонов, старых граммофонных труб и пластинок, театральных и полевых биноклей, подзорных труб, стереоскопов, калейдоскопов, фотоаппаратов, волшебных и карманных фонарей, луп и увеличительных стекол (очки и пенсне были признаны неопасными) и арестован двадцать один человек.

В то время как конфискованные аппараты под усиленной охраной доставлялись в полицейское управление, Староместская площадь и прилегающие к ней улицы походили на только что взятый приступом город. Было тихо и пустынно. Только военные патрули расхаживали при свете дуговых фонарей.

Но зато в не занятой войсками зоне кафе и пивные были набиты битком. Повсюду велись страстные дебаты, и спрос на напитки все возрастал.

А так как время близилось к полуночи, на частных квартирах уже собрались члены всех спиритических кружков и клубов, сколько их было в Праге. Двери были плотно закрыты, электричество выключено и зажжены свечи, мягкий свет которых так любят духи. Зборовский солдат показал себя истинным героем. Начав однажды свой нелегкий труд, он решил не отступать до конца и носился с сеанса на сеанс, с квартиры на квартиру, пока не посетил все. Он не только превосходнейшим образом объяснил все случившееся на Староместской площади, но и произнес немало прекрасных речей о социальных и культурных проблемах потусторонней жизни. Суждения его были глубокомысленны, и вообще он оказался духом высшего разряда. Правда, сведения, которые он давал в разных частях города о своем прошлом, до некоторой степени не совпадали: на Виноградах он уверял, что был гетманом у Прокопа Голого{70} и пал в битве под Липанами, а в Коширже — что он не кто иной, как дух победителя татар Ярослава из Штернберка{71}, — впрочем, это еще не вызывало особых возражений, но, когда он объявил в Праге II, что был прежде Карелом Гавличком-Боровским, а на Малой Стране назвался отцом Радецким{72}, — стало ясно, что тут определенно таится ошибка. В Нусле он выдавал себя за кронпринца Рудольфа, заверяя всех при этом, что это его последнее астральное воплощение. Но после полуночи солдат вдруг заторопился прочь, извиняясь тем, что боится опоздать в Либень на роды, где у бедной четы должен появиться на свет младенец, в которого ему предстояло перевоплотиться, чтобы завоевать для чехов духовную свободу, а человечество обратить в истинную веру Христову.

Тем временем заседали исполнительные комитеты всех политических партий. На собрании лидовой партии{73} долго спорили, целесообразно ли признавать, что сегодня днем на Староместской площади произошло чудо. Так как это явление не было предусмотрено католической церковью и могло быть истолковано по меньшей мере как дьявольское наваждение, то мнения разделились, и вопрос остался открытым. Но все сошлись на том, что это происшествие должно быть использовано в политических целях, против отступников, а парламентской фракции следует вменить в обязанность извлечь из него как можно больше выгод для католических кредитных и потребительских обществ. Подобную позицию намеревались занять и другие парламентские фракции.

Пока народ, объятый волнением и нетерпеливым ожиданием, шумел в общественных местах, политики сохраняли хладнокровие. Политики и биржевые дельцы. Кафе «Континенталь», где они обычно собирались, было забито битком. Игравший а-ля бесс[78] пан Роубичек, потирая руки, говорил бледному и удрученному пану Шпицеру: «Все это — старый хлам вместе mit ihrem[79] папашей{74} и нашей молодой республичкой. Своими бумажонками пусть оклеивают спальни!»

В правительственном бюро печати также еще бодрствовали. Чиновники ломали голову, в какой форме выпустить официальное коммюнике о сегодняшнем событии. После консультации с министерством было решено закончить описание торжеств следующей фразой: «Незначительное событие, которому нельзя придавать серьезного значения, ничуть не нарушило ход торжества». Об эпитете, приличествующем слову «событие», велись долгие телефонные переговоры между министерством внутренних дел и бюро печати. Прилагательное «известное» нашли слишком общим, а термин «достойное сожаления» или «загадочное» вовсе недопустимым и, наконец, выбрали слово «незначительное». Одновременно был разослан приказ всем цензорам — не допускать какого-либо сообщения о зборовском происшествии в другой редакции. Но было ясно, что эти меры только оттягивают, а не решают проблемы, ибо иностранные дипломаты уже телеграфировали о случившемся своим правительствам, и завтра о Праге заговорит вся Европа. Только один этот факт и казался утешительным среди всех событий дня.

Утром кабинет министров собрался снова. Были приглашены эксперты: полицей-президент, декан теологического факультета, ректор политехнического института и профессор психиатрии медицинского факультета.

Первое слово было предоставлено директору полиции. Он еще раз огласил заключение врачей, сообщил о ходе обысков и резюмировал:

— Исключено, чтобы в забитый гроб могло проникнуть живое существо. Я пригласил специалиста фокусника пана Виктора Понрепу, который освидетельствовал гроб и со всей определенностью заверил, что в данном случае о каком бы то ни было иллюзионистском трюке не может быть и речи. Точно так же, глубокоуважаемые господа министры, исключено, чтобы кто-либо забрался в гроб, когда он стоял в Пантеоне, охраняемом полицией и «соколами», немыслимо и то, чтобы из него мог кто-либо выбраться, когда гроб под усиленной и надежной охраной доставляли со Староместской площади в полицейское управление. Осмотр конфискованных оптических приборов также не дал положительных результатов. Не увенчался успехом и допрос арестованных, который энергично вели всю ночь и продолжают вести до сих пор. Случай таит в себе поистине шерлокхолмсовскую загадку. Я считаю, что возможно напасть на след и другим путем, но расследование чрезвычайно затрудняется тем обстоятельством, что наши лучшие сыщики по приказу господина министра внутренних дел отбыли с политическими целями в Словакию{75}. Единственное, что я осмелюсь добавить к вышесказанному, это просьбу о дополнительном ассигновании сумм на укрепление полицейского аппарата, дабы предупредить в будущем подобные печальные происшествия, нарушающие общественное спокойствие. Главное полицейское управление, обслуживающее всю республику, находится в крайне стесненных обстоятельствах, и в этом — одна из главных причин вчерашнего события.

Когда высказать свое мнение попросили монсеньера декана теологического факультета, он встал, поклонился, смиренно улыбнулся и, касаясь кончиками пальцев правой руки кончиков пальцев левой, заговорил:

— Удостоенный чести вынести свое скромное суждение на суд столь высокого собрания, я склонен объяснить это тем, что уважаемое правительство, удрученное вопросом: можем ли мы говорить о кажущемся необъяснимым случае на Староместской площади как о чуде, возлагает решение этого вопроса на теологов.

Затем, детально разъяснив, как понимает церковь один из главных своих догматов — чудо, монсеньер продолжал:

— Решить — имеем ли мы в данном случае дело с чудом — превыше моих скромных возможностей. Необходимо произвести тщательное расследование дела церковными органами, а последнее слово предоставить папскому престолу. Но вне всяких сомнений тот величественный факт, что так называемые силы, или законы природы господь со святыми, равно как и сатана со своими дьявольскими сонмищами, могут изменять по своему усмотрению, когда им угодно. Тысячи примеров этому мы находим и в Священном писании, и в истории нашей церкви, и в новейшие времена. Ибо что такое так называемые «законы природы»? Законы природы, глубокоуважаемые господа министры, это наша точка зрения на порядок явлений, и мы не позволим ввести себя в заблуждение гордыне нашего разума: ведь если сегодня земля обращается с запада на восток, то это еще не доказательство, что так будет завтра и что силы, которые, как известно, большинство из вас соизволит называть иррациональными, не заставят ее вращаться с востока на запад. Вероятно, вчера на Староместской площади и произошло так называемое сверхъестественное явление. К своему глубочайшему сожалению, я более ясно высказаться не могу. Однако не подлежит никакому сомнению, что объяснить все это может только теология, так как она одна разрешает все те проблемы, перед коими беспомощна светская наука. В заключение своей речи я позволю себе задать вопрос господину военному министру: не представляете ли вы возможным в служебном порядке опросить солдат, находившихся в непосредственной близости к гробу, не обоняли ли они запах серы или смолы?

— Да, можно будет расспросить солдат об этом смраде, — с готовностью отозвался министр национальной обороны.

Представитель политехнического института придерживался иных взглядов, нежели декан теологического факультета. Он говорил следующее:

— Я чрезвычайно рад, что господин полицей-президент совершенно исключает возможность иллюзионистского трюка, ибо проблема становится ясной, как день. Вчера мне довелось узнать, что нашлись профаны, утверждавшие, будто были использованы диапозитивы, спроецированные на экране. Мероприятия господина полицей-президента, делающие честь его добросовестности, заставляют думать, Что такого мнения придерживались и высокообразованные профаны. Я даже опасаюсь, что эту гипотезу охотно поддержат некоторые лица, по недоразумению возомнившие себя учеными. Но это исключено! Для проецирования необходим экран достаточной плотности из холста, стекла или другого твердого материала, а способ проецировать картины на воздухе нам еще неизвестен, nota bene[80], на близкие расстояния и при ярком солнце, что уже само по себе nonsens[81]. Если бы за последнее время и было сделано какое-либо открытие в этой области, то, простите мою самоуверенность, милостивые государи, кое-что мне было бы известно. Вчерашнее явление не что иное, как фата-моргана, связанная с чревовещанием!

И, выпалив этот тезис, профессор обвел взором аудиторию, желая удостовериться, какое впечатление оставили его слова. Глаза министров, устремленные на него, светились глубоким почтением к его мудрости.

Представитель теологического факультета улыбался с любезной снисходительностью.

Но эксперт-психиатр, человек весьма нервный, сверкал и моргал глазами, дергал левым плечом, и казалось, он вот-вот сорвется с места. Однако ему удалось овладеть собой. Профессор же невозмутимо продолжал:

— Отражение в воздухе, известное у нас под названием «фата-моргана», в Африке — «серабу», возникает вследствие преломления и полного отражения света неодинаковыми по плотности слоями воздуха. В летнюю пору раскаленные мостовые города способствуют прогреванию нижних слоев воздуха, а значит, их разрежению, и, следовательно, наши улицы создают благоприятные условия для отражения в воздухе различных предметов. То, что мы вчера наблюдали на Староместской площади, было не что иное, как фата-моргана, которой воспользовался какой-то ловкий демагог и опытный чревовещатель, чтоб обратиться к публике с агитационной речью. Вот, господа, единственно возможное объяснение. Всякое другое научное толкование будет ошибкой и притом смешной ошибкой. Точная наука, которую я имею честь здесь представлять, не может делать каких бы то ни было предположений теологического характера или пускаться в спиритическую фантастику. В конце концов вопрос ясен, как день! Господин полицей-президент поступит в полном согласии с современной наукой, если освободит невинно арестованных владельцев проекционных аппаратов и прикажет выявить тех граждан из числа присутствовавших вчера на Староместской площади, кто раньше занимался чревовещанием.

Специалист-психиатр, когда министр предложил ему свое заключение, повертел пенсне, нервно передернул плечами и произнес:

— Гм! — Затем опять повертел пенсне и добавил: — Наболтали вам тут. Ерунда все это.

— Позвольте, коллега, — вскочил представитель точных наук.

— Сядьте, не волнуйтесь и слушайте! — возразил психиатр, и его левая щека передернулась тиком.

Такое начало предвещало страшные битвы, кровавую полемику и столкновения, которые завтра же разгорятся между факультетами.

Психиатр, почесав мизинцем в ухе, продолжал:

— А все, что наговорил его преподобие, — бессмыслица в квадрате!

Лицо монсеньера приняло покорное выражение, словно он возносил молитву за этого богохульника, но оба присутствовавших на заседании министра-католика вскочили и встали в боевую позу.

Профессор психиатрии, придавая своим словам явно преувеличенное значение, продолжал:

— В наше время даже младенцам известно, что такое внушение и гипноз, и любая торговка знает, что массовое внушение, свидетелями которого мы были вчера на Староместской площади, у факиров Индии, а также в религиозных обрядах и танцах у жителей Зондских островов обычная вещь. Правда, случай массового внушения, подобный вчерашнему, в Европе неизвестен со времен так называемого лурдского видения{76}.

Этого нервозный психиатр не должен был говорить, ибо в ту же минуту министр-католик взмахнул рукой и крикнул:

— С меня довольно оскорблений религии! — и ушел, хлопнув дверью.

Так же поступил и другой представитель лидовой партии. А монсеньер декан теологического факультета смиренно поклонился и сказал:

— Полагаю, милостивые государи, в моих скромных услугах вы уже не нуждаетесь.

И с достоинством поплыл к дверям.

— Кому не угодно слушать правду, пусть себе уходит, — сказал профессор психиатрии, проявив феноменальное непонимание политической стратегии, и начал лекцию о религиозных танцах племени Олу Нганджу на острове Борнео.

Но правительственный раскол в столь суровый для нации час ставил под угрозу самое существование правительства, и глава аграрной партии мигнул одному из коллег. Тот немедленно побежал догонять католиков. Он настиг их у ворот в ту минуту, когда министр путей сообщения ставил правую ногу на подножку автомобиля. Сделал он это, заметив приближение министра-агрария.

— Вы, конечно, не захотите разрушить коалицию из-за какого-то зборовского пугала! — закричал аграрий и дружески схватил коллегу за плечо. Но плечо было твердым и холодным, как древко церковной хоругви.

Переговоры длились долго, очень долго… Только через десять минут католики произнесли слова «удовлетворение наших требований». А еще через десять минут оба министра-католика уже возвращались на заседание совета министров с поправками к школьному закону, с четырьмя господними храмами, ограбленными чехословацкими отступниками, с налоговыми и торговыми льготами для католических кооперативных и кредитных обществ, с усилением цензуры над антирелигиозной печатью.

— Ну, а чего хочет республиканская партия чешской деревни? — выпытывали по пути католики.

— Всего лишь пустячного повышения цен на мясо, молоко и зерно, ради которого нельзя не пойти навстречу. Национальные демократы испытывали затруднение с промышленной продукцией, но мы им вовремя помогли, теперь они получат скидку на текстиль.

— А чехословацкие социалисты?

— «Вопрос ясен, как день», по выражению профессора. За неимением иной программы поведут решительное наступление на специальный фонд{77}.

— А социал-демократы?

Министр-аграрий пожал плечами.

— Этих никогда не поймешь, — сказал он немного погодя. — Они партия чисто идейная. Впрочем, я надеюсь, что они обойдутся нам дешевле всех.

Когда они возвратились на заседание, экспертов уже не было: их отпустили, поблагодарив, а представитель социал-демократической партии заканчивал свою речь.

— Я, господа, — говорил он, ероша редеющий русый кок, — могу быть только последним в ряду тех, кто думает отрицать право точной, теологической или философской науки на решение подобных вопросов, но полагаю, что мы с самого начала допустили принципиальную ошибку, когда пошли по так называемому «научному пути». Какое нам дело до науки? Ученые существуют для того, чтобы изучать, а мы — для того, чтобы заниматься политикой. И вчерашнее событие нам нужно расценивать только с политической точки зрения. Загадочное происшествие должно быть использовано против врагов государства. Народ хочет объяснения. Оно ему будет дано! Союзные государства требуют доказательства того, что мы являемся государством порядка и дисциплины. Они их получат! Но самое главное: врагам будет нанесен такой удар, от которого они едва ли оправятся. Это, господа, необходимо сделать в интересах не только социал-демократии, но и других правительственных партий, и — главное — в интересах государства. Все дело — в благе отечества! Мы обязаны думать о нем! И только о нем!!

Никто не возражал. Это решение было выходом из создавшегося положения.

В тот же день отдел печати разослал всем редакциям коммюнике, которое было опубликовано в специальных выпусках газет с надлежащими передовицами, комментариями и жирными заголовками. В заголовках подчеркивалось презрение, в передовицах выражалось возмущение народа, а в комментариях предлагалось правительству принять энергичные полицейские меры против осквернителей священных останков национальных героев. Официальное сообщение гласило:

Это было гениальное решение.

На призыв газет — принять энергичные меры — правительство откликнулось с необычайной поспешностью. Еще задолго до того, как закончилось печатание экстренных выпусков, в Пражском и Кладненском районах было арестовано триста коммунистов, а в секретариате коммунистической партии и на частных квартирах произведены обыски. Президент государственного суда отдал по телефону приказ: немедленно прекратить предоставление отпусков и вызвать чиновников с дач.

Таким образом, события первого июля были объяснены ко всеобщему удовлетворению. Больше того, благодаря государственной мудрости министров происшествие со зборовским солдатом, грозившее причинить правительству серьезный вред, послужило только на благо и процветание нации. Народ успокоился. Союзные державы, встревоженные возможностью каких-либо политических эксцессов социалистического или антивоенного характера, стали с прежним доверием относиться к Чехословацкой республике. А когда в Женеву пришло шестьдесят два миллиона на укрепление курса кроны, то опамятовалась и биржа. Она опамятовалась настолько, что уже через три дня в кафе «Континенталь» пан Шпицер мог сказать пану Роубичку: «Ага, милейший! Ну кто же, выходит, дал маху? Я завтра же куплю девчонкам новые сережки. Пусть завидуют!»

В ночь, последовавшую за первым июля, когда стрелки часов уже приближались к двенадцати, в склепе «неизвестного солдата» проснулся один из итальянских легионеров. Он сбросил крышку, присел на край гроба, пошарил в карманах и, отыскав окурок, зажег его.

— Эй, братва, дрыхните? Братва подняла крышки гробов.

— Чего тебе?

— А вот послушайте. Когда я еще бегал в школу, нам говорили, что вокруг староместских часов каждую ночь ходит Христос с двадцатью семью казненными чешскими панами{78}. Я, значит, и думаю, не пристать ли и нам к ним, чтобы попасть в одну компанию с теми, за кого мы сложили головы.

Зборовский солдат тоже присел на край гроба. Он презрительно посмотрел на тлевший в темноте огонек сигареты и сказал:

— А видел ты, сегодня днем на площади ту самую публику, за которую ты сложил свою голову?

— Нет!

— Нет?! Ну так помалкивай и будь доволен, что уже лежишь в гробу!

Товарный поезд затормозил ход.

Вагоны качнулись взад-вперед, цепи загремели, и наш состав остановился возле длинной платформы одного из вокзалов благословенной Славонии.

Шел дождь.

Под навесом расположенного неподалеку склада стоял обер-лейтенант этапного обозного штаба в резиновом плаще, с трубкой в зубах. Лицо его выражало недовольство.

Он принял рапорт об эшелоне и торопил с выгрузкой лошадей: срочно нужны вагоны. Допытывался, есть ли у нас фураж.

Конечно. Три вагона сена, овса, кукурузы!

Обойдемся ли мы собственным транспортом?!

Там будет видно!

Из вагонов высыпали люди; приставляли к вагонам доски, вытаскивали железные прутья, выводили и седлали лошадей.

Возле склада громоздились горы сена, мешки, ящики с нашей канцелярией, сапожническими, шорническими инструментами, аптечками ветеринаров; валились в кучу вещи конюхов, ворохи белья и мундиров, кипы фуражек, полевой кузнечный горн, груды фляжек.

Припустил сильный ливень.

Резиновый плащ обер-лейтенанта надувался от ветра, трубка его погасла, он кричал, мы кричали, чины придали, и разгрузке, казалось, не было конца.

Лошадей выгрузили, и я побежал позвонить в штаб, чтобы прислали подводы.

Опоясанный саблей, перетянутый ремнями, с револьвером на боку, со свистком на шнурке, толстой записной книжкой в левом кармане, в новых перчатках из оленьей кожи — как и подобает кадету, впервые отправляющемуся на фронт, — бежал я к зданию вокзала.

Подходил пассажирский поезд из Босенского Брода.

Устрашив швейцара мощным прыжком через перила, я вломился, с трудом переводя дух, в кабинет начальника станции, напугал телеграфиста, хлопнул дверью, запнулся о порог, налетел на швейцара и очутился в зале ожидания третьего класса.

Я снова ринулся на перрон, вбежал в ламповую, вернулся на платформу, влетел в ресторан и, наконец, — слава богу! — нашел императорско-королевскую австрийскую военную вокзальную комендатуру.

В канцелярии приятно натоплено.

У печки стоит и покуривает какой-то щеголь поручик.

Кланяюсь и произношу: «Телефон?!»

Показывает локтем в угол.

Замечаю письменный стол, ящичек с телефонной трубкой.

Делаю прыжок, другой, третий, хватаю ручку и торопливо кручу ею так, что ящичек подпрыгивает.

Снимаю трубку: «Пожалуйста, этапный штаб… нужны… срочно требуются подводы…»

— Halt! — разнесся по канцелярии властный голос.

В испуге я выронил телефонную трубку и только теперь заметил за письменным столом старенького майора.

Я щелкнул каблуками и поклонился.

Не верилось, что этот громовой голос мог принадлежать такому невзрачному сгорбленному старичку, который, трясясь от злости, с трудом поднимался со своего места!

Морщинистое лицо его украшали императорские, белые как снег усы. На лысине топорщились грозные складки. Проницательные глаза — строгие глаза старых австрийских военачальников — беспощадно буравили меня. На безупречно сшитом темно-синем военном сюртуке звонко раскачивались медали. Сморщенные веснушчатые руки в гневном раздражении шарили по столу.

Машинистка перестала стучать на машинке. В канцелярии воцарилась гробовая тишина.

Телефонная трубка, которую я в испуге выпустил из рук, свободно повисла, раскачиваясь взад-вперед…

— Как… как… вы могли о-сме-лить-ся! — раздался мощный голос.

Я снова поклонился, придерживая саблю согласно уставу, вытянувшись с окаменевшим лицом.

— Господин майор… покорно прошу извинить меня…

— Молчать!

— Я не заметил…

— Молчать!

Я умолк.

Он медленно нагибался через стол к моему лицу. Усы у него дрожали. Рука схватила мраморное пресс-папье и грохнула им о стол.

— Молодой человек!.. Молодой человек… кадет! — начал он громким голосом, от которого даже окна дрожали. — Молодой… эхе… человек! Вы не знаете, как надлежит быть… а-а-а… полагается… хе?..

— Господин майор, покорно…

— Молчать! Я вам покажу, как должно быть! Сегодня это уже третий молодой человек… modern Militär[82], который не умеет вести себя. Солдатской крови в вас ни… ни… ни капли… нет… ни капли…

А в качавшейся на шнурке телефонной трубке раздавалось: бре-е-еееее-ее…

Я подскочил, нагнулся, но новый удар пресс-папье остановил меня.

— Вы будете стоять смирно или нет?!

— Прошу… господин майор… я звоню командованию…

— Что? Командованию? Кто здесь начальник? Я — командование!

У меня потемнело в глазах.

Я вспомнил о грудах сена, мешках, сумках, фляжках, о людях, будто милосердия, ожидающих повозок под дождем. Я видел нетерпеливого обер-лейтенанта с мокрой трубкой, безуспешно высматривающего повозки, которые я должен как можно скорее заказать по телефону.

Старичок майор нетвердой поступью обошел свой письменный стол, встал лицом к лицу со мной и церемонно выпятил грудь.

— Запомните, что я скажу вам, молодой человек! — помахал он передо мной указательным пальцем, на котором сверкал старинный перстень-печатка. — О-го-го! Пардон! — изумленно отступил он на шаг в сторону, оглядывая меня с головы до ног. — Ведь вы и одеты не по уставу! Ну что это такое? Зеленый шнурок на свистке? Так предписывает устав? Что? Почему у господина кадета шнурок не серый? Что, если благодаря зеленому шнурку его заметит неприятель? Ну, а что, если будет уничтожен полк? Ай-йайа-йай! И эти сапоги! Где же это предписано, чтобы кадеты надевали на поле боя такие вот туристские ботинки? Хи-хи-хи! И это — modern Militär! Вы преступник, — выкрикнул он сердито. — Вы подрываете обороноспособность армии! Вы показываете дурной пример и заслуживаете особого наказания. И потом — хотел бы я знать, где это в уставе сказано, чтобы подчиненный — к тому же всего лишь кадет — стоял перед штабным весьма заслуженным офицером с расстегнутым крючком на куртке и в фуражке набекрень? Кто вы по национальности?

— Чех… покор…

— Ага! Я так и думал! Prager[83]. Пепик фон Moldau[84]. Стреляный воробышек мне попался!.. — потер руки майор. — Ну, подожди ты, Пепичек, мы тебя проучим…

В телефонной трубке снова и настойчиво: тррррр… е-е-е-еееее-ец!

Я невольно сделал движение, чтобы поднять трубку.

— Что вы себе позволяете! — опять рассвирепел он. — И как вообще ваше имя, вы, смельчак?

— Господин майор! Наипокорнейше представляюсь — Йон Яромир, кадет обозной горной дивизии шесть Е!

Он поднял брови, и подбородок его безвольно отвис.

— Так, значит… представляюсь! Meine Herren!![85] Он кадет… мне… майору… наипокорнейше представляется, — произнес он с иронией.

— Что мы, в ресторане? — загремел он. — И это обученный солдат? Кандидат на офицерское звание? Psiakrew[86]. Fi donc…[87] Basama![88]

Свитер, надетый под куртку, неприятно грел меня и вызывал зуд.

Стоять пять минут по стойке «смирно» в чрезмерно натопленной комнате, не шевельнув при этом ни единым мускулом, — чувствительное наказание.

Из-под слипшихся волос у меня струился пот. Капля за каплей. Они прокладывали — проказницы — извилистую дорожку на лице, подгоняемые вперед новыми потоками соленой воды, стекавшей из-под фуражки. Противная капелька возле носа увеличивалась, дрожала и щекотала. Когда майор на какой-то момент выпускал меня из поля зрения, я старался легким подергиванием головы стряхнуть ее.

Напрасно!

«Бреее-е-е-еееее-прц!»

— Молодой человек, — голос майора вдруг стал мягче, — у меня нет времени излагать вам предписанные уставом правила, но я дам вам отеческий совет… Когда в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, в чине капитана, я, помимо службы, преподавал в школе саперов… там во время моего начальствования был железный порядок и примерная дисциплина. Вы слышите?

— Да, господин майор!

— Однажды его превосходительство фельдмаршал Вильгельм уезжал из Рейтгаузена после генерального смотра заведения… это было… в мае… постойте!.. я ошибаюсь… да, да… ganz richtig…[89] это было двадцать седьмого мая… похлопал меня его превосходительство по плечу и сказал: «Du — Kamerad[90]. За-ме-ча-тель-но воспитал своих ребят, смотреть любо, я немедленно еду к своему шурину в министерство и докладываю ему об этой гран-ди-оз-ной дисциплинированности…».

Так вот, господа!.. И сказал мне это его превосходительство господин фельдмаршал, такой строгий господин, что недели за две до его приезда даже печи в корпусе дрожать начинали. Если у нас где-нибудь дымила печь, это было верным предзнаменованием его скорого появления. Поэтому мне обязаны были немедленно докладывать, если вдруг начинала дымить какая-нибудь. Но вне службы не было милее человека, чем его превосходительство. Золотое сердце! Виргинская сигара да добрый стаканчик рислинга были для него превыше всего! Воплощенная добродетель… А в восемьдесят первом году… нет, осенью… в восемьдесят втором… о нем ходили великолепные анекдоты. Встречает он в Вене двух молодых людей, офицеров, ночью на Мариагилф. Они не узнали своего любимого фельдмаршала. Не поприветствовали его. Он остановил их и шутливо говорит: «Meine Herren, sie sind keine Herren, verstehen sie, meine Herren»[91].

После этих слов майора в канцелярии раздался вежливый смех нескольких вновь вошедших офицеров.

Майор окинул взором канцелярию и засмеялся. Я тоже улыбнулся.

— Конечно, — продолжал он, — это случилось поздно ночью, а его превосходительство шел из Леопольдова, где он находился в тот год. Господа, слушающие меня сейчас, по всей вероятности, принимают это за шутку, но подобные фразы не забываются. Назавтра вся Вена позабавилась шуткой его превосходительства господина фельдмаршала и любой повторял: «Meine Herren, sie sind keine Herren, verstehen sie, meine Herren… xa-xa… ихих!..» Потом… потом какой-то бездельник сложил об этом куплет…

В тот момент, когда майор обращался к офицерам, которых подошло еще несколько человек, мне удалось ритмичным подергиванием стряхнуть с носа и ушей беспокойные капли пота.

— Так вот, молодой человек! — вновь обратился ко мне майор, вытирая платком слезящиеся глаза. — Не забывайте о начальниках, сохраняйте к ним уважение и признательность! Мои ученики, ныне подпрапорщики, майоры, часто и с благодарностью пишут мне. Они очень сожалеют, что я решил уйти на пенсию. Ну, что поделаешь, зрение мне уж отказывает, и в Пештяны я езжу каждый год — это уж, голубчик, не то, что в молодости… Моя незабвенная супруга, скончавшаяся пятнадцатого февраля тысяча девятьсот двенадцатого года, филантропка и меценатка, как написал Гразер Тагезботе, исключительная жена и превосходная хозяйка, — часто вспоминала празднества, устроенные друзьями на моей вилле в Штирском Градце, когда я справлял свое семидесятилетие… Мой дорогой друг полковник Визерле… Он тоже на пенсии… господин генерал-майор Станченский… он уже умер… в то время, несмотря на свои восемь десятков, еще весьма видный и крепкий мужчина…

Я медленно опустил саблю, встал «вольно», а правой, свободной рукой украдкой вытягивал из кармана носовой платок.

«Возможно, братец, ты выберешься цел и невредим», — подумал я.

В подходящий момент я оглядел канцелярию — и ужаснулся.

Офицеры стояли уже даже возле печки. Они заполнили полканцелярии, толкались, а, судя по постоянному скрипу двери, беспрерывно входили новые.

Теперь слышался ровный гул, шорох шагов, потом снова раздавалось тихое «пст!» и приглушенное «Ruhe!»[92].

Присутствие такого количества зрителей окончательно смутило меня.

«Столько офицеров на небольшом хорватском полустанке, — рассуждал я. — Не иначе для потехи надо мной созвали офицеров двух пехотных эшелонов, — их я видел на вокзале, — да еще офицеров полевой артиллерии, которая расположилась лагерем на кукурузном поле за вокзальным складом».

Я стоял как у позорного столба.

Но майор продолжал уже вполне милостивым и сердечным тоном:

— Видный… мужчина, мой дорогой друг, генерал-майор Станченский… его супруга… госпожа Роза, знатного происхождения, высокая такая дама… и дети… один секретарь министерства культуры и просвещения, выдающийся альпинист, другой, Альберт, атташе консульства… весьма видные, рослые… у него все было видное — и слуги и кони. Он держал бельгийцев и огромного дога. Моя внучка Эльсинка, дочка моей дочери, каталась на этом добродушном псе, ухватив его ручонками за уши, вот так… вот так… и этот прелестный ребенок кричал: гийо-гийо! правда… дедушка… лошадка… правда! Нынче она уж замужем… замуж вышла…

В канцелярии усилился шум, кашель и топот.

Господин майор посмотрел на собравшихся и нахмурился.

— Я скоро закончу, господа! — И, обернувшись ко мне, сказал официальным тоном: — Ну, молодой человек, вы убедились, сколько знатных особ выказывало мне уважение и дружбу! В особенности его превосходительство генерал-майор Станченский. Во время моей болезни он часами просиживал около меня, а когда я уезжал в Пештяны, мы обнялись и расцеловались, словно братья. Теперь… теперь, пожалуйста, сравните с этим свое неучтивое, ни с какими правилами несовместимое поведение, которое я воспринимаю просто как личное оскорбление… Ну… что вы скажете?

— Господин майор… уверяю… я вовсе не умышленно…

— Довольно! — прервал он меня с досадой. — И стойте смирно, когда я с вами разговариваю… известно уж, что вы собираетесь сказать… всегдашние увертки…

Но вдруг он изумленно склонил голову набок и, пристально глядя на мой правый карман, извлек из него указательным и большим пальцами наполовину торчащий платок…

— Bitte… meine Herren, что это? Пожалуйста! Herr Kadet! Я его по-отечески наставляю и — вот… Herr Militär… Торчащий платок! Не-слы-хан-но! — разозлился старик и побагровел. — Что вы обязаны сейчас сделать?

Не раздумывая долго, я гаркнул:

— Господин майор, кадет Йон просит прощения!

— Так! — кротко сказал майор и устало опустился за стол.

И будто я вообще уж не заслуживал внимания, обратился к офицерам.

— Господа… господа, — призывал он насмешливым тоном, — он у меня просит… прощения… хе-хе-хе… ха-ха-ха!

Канцелярия дрогнула от взрыва хохота. По силе этого смеха я представил себе, какая обширная аудитория явилась свидетельницей моего позора.

— Пшик! Хепшик! — чихнул майор, встал и похлопал меня по плечу. — Это тебе, камарадичек, удалось. Я пришел в замешательство. Я призвал все силы духа, чтобы собраться с мыслями.

— Итак, закончим, у меня нет времени для развлечений! Что вы обязаны сделать, господин кадет? — спросил он резким тоном, выпрямившись.

В канцелярии воцарилась напряженная тишина.

— Просить у господина майора прощение за то, что я без злого умысла не досмотрел… желая позвонить по телефону…

— Не досмотрел? Gut, gut![93] За это вы пойдете на рапорт к господину полковнику. Во-первых, за нарушение субординации, во-вторых, за неправильное обмундирование и, в-третьих, за игнорирование, абсолютное незнание уставных требований… Ну… ну как?

Я молчал и лихорадочно размышлял.

«Ага! Есть!» — блеснуло у меня в голове. Забытая превосходная степень словечка «покорно»!

— Господин майор, кадет Йон Яромир наипокорнейше просит прощения за то, что прежде не попросил…

Я еще не договорил, а окна канцелярии задребезжали от нового взрыва смеха.

Озадаченный, я повернул голову.

И мое удивленное лицо явилось причиной очередного, еще более мощного урагана веселья, в котором потонул оклик майора — чтобы я встал — ко всем чертям — снова смирно.

Смех, как будто пресеченный, разом утих.

Мой взгляд по счастливой случайности упал на качающуюся телефонную трубку.

— Господин майор, кадет Йон Яромир наипокорнейше просит разрешения воспользоваться телефоном!

— Gott… sei Dank[94], — торжественно заявил старый господин.

Толпа в канцелярии загудела с чувством облегчения.

— Но, — погрозил майор указательным пальцем с перстнем-печаткой, — мы не употребляем иностранных слов, выдуманных нашими врагами. Исправьтесь!

— Господин майор, кадет Йон Яромир наипокорнейше просит разрешения воспользоваться передатчиком на расстояние.

— Так, правильно! Теперь можете воспользоваться! Извольте — пожалуйста! А завтра — на рапорт!

Я схватил телефонную трубку, скромно позвонил и соединился с этапным штабом.

Нелюбезный голос адъютанта, даже не выслушав меня, коротко сказал следующее:

— Повозки по приказу господина полковника на месте. В штаб с вокзала был прислан верхом вестовой с просьбой о повозках и жалобой на кадета Йона, который должен был заказать повозки по телефону. А-а — это ты у телефона? Ты, тот самый пройдоха! По приказу господина полковника вызываю тебя на рапорт! Ты должен был заказать повозки… а, рассказывай своей бабушке. Понимаешь? Что нового в Чехии? Так? Ага! Ну так servus[95]. Кончаю!

Я вышел из канцелярии.

На перроне я с наслаждением распахнул куртку и бросил фуражку на скамейку.

Уф!

Приятный ветерок с бесконечных кукурузных полей, раскинувшихся возле вокзала, был для меня освежающим дыханием небес.

Я снова нахлобучил фуражку на голову, поправил целлулоидный воротничок, купил в вокзальном ресторане спички и затянулся сигаретой…

«Ну, как пообедал?» — слышу возле себя голос.

Обернулся. Обер-лейтенант! Мой начальник.

— Собираешься звонить? Милый мой!.. Ты прав. В вокзальном ресторане отличная кухня. Телячий гуляш с клецками? Желудок прежде всего, а? Красный перчик в сметане? Лишь бы вкусно было. Ну что ж, а я назначил тебя к рапорту. В следующий раз поступишь иначе. Сначала служба, а потом желудок. Будь здоров!

Он отошел, держа трубку в зубах, волоча по земле резиновый плащ.

Я по шпалам направился к складам.

Наши вагоны уже отцепили.

На платформе остались кучи подметенного навоза да множество разбросанного сена.

На шоссе ждали нагруженные повозки.

Я сел на коня, и мы поехали улицами хорватского городка.

Дождь лил как из ведра.

Телеги тряслись, колеса западали в колдобины, грязь брызгала.

Мой конь щипал сено с последней повозки.

Я сидел прозябший в мокром седле. Выливал из непромокаемых перчаток воду на гриву своего в яблоках Зерава и думал, что вода течет уже в вещевой мешок, а у меня там плавленый сыр, запасные подковы, скребница, два яйца, хлеб, шоколад и уже в поезде подписанная видовая открытка:

Мы выехали из города. К вечеру очутились в немецкой деревушке.

На каждой второй постройке висел плакат: «Achtung! Cholera!», «Achtung! Typhus!», «Achtung! Dysenterie!»

Но, по-видимому, это были старые плакаты.

Мы с обер-лейтенантом расположились у старосты.

В горнице постели были взбиты до самого потолка. Всюду на стенах красиво расписанные тарелки.

Я несколько раз обращался к своему начальнику — тот молчал.

«Злишься — ну и злись!» — подумал я.

Мы закусили.

Он стащил промокшие сапоги и наконец произнес:

— Знаешь, за тот свинский пир, который ты устроил нынче днем на вокзале, я, собственно говоря, должен был бы посадить тебя под арест…

Я бросил кожаные гамаши на пол и вышел в теплых туфлях на воздух.

На пороге сидел денщик и при свете церковной свечи (где он ее раздобыл?) чистил обувь.

К толстой восковой свече была прислонена книжка, он читал и механически водил щеткой по моим замазанным сапогам.

Он был так погружен в чтение, что не слышал, как подошел я.

— Покажи, что ты читаешь?

Он испугался и выпустил из рук щетку.

— Это так интересно? — спрашиваю и хватаю книжку.

— Конечно, господин кадет!

Смотрю на титульный лист: «Приключения Джека-потрошителя».

— В самом деле, Павло, за этой книгой обо всем забываешь?..

— Обо всем, господин кадет. Настоящая разбойничья книжка. Читая ее, и думать перестаешь о войне, об отце, матери, невесте — все забывается.

— Дай-ка мне ее почитать! Мне как раз нужно…

Я пошел в комнату, бросился на расшатанный диван, зажег свечку, закурил сигарету и углубился в чтение!

Благодарю тебя, Джек-потрошитель!

После третьей страницы я заснул сном праведника — держа тебя, книжка забвения, в объятиях, у старосты на диване, в немецкой деревушке, в Славонии, далеко от дома.

Мне снился дивный сон.

О, какой дивный сон мне снился!

Ее звали Тонечкой; она не знала тепла материнской и отцовской любви. И поступила в один магазин. А туда ходила делать покупки служанка редактора одной газеты.

Вскоре начался мертвый сезон. Не о чем стало писать.

У этой Тонечки были голубые глаза…

У меня от слез перо валится из рук…

Почтальон Ян Громада (сорока пяти лет, хорошо сохранившийся, женатый, католик, уроженец Либице, Колинского уезда на Лабе; особые приметы: родинка под пупком) упругим шагом вошел в магазин, где служило осиротевшее дитя.

— Тонечка здесь? — спросил он дрожащим голосом, так как уже прочел, что стояло в переводе.

— Здесь, — дрожащим голосом ответил владелец магазина, после того как почтальон срывающимся голосом прибавил:

— Я принес ей сто крон.

А на бланке перевода было написано:

Когда Тонечке прочли это, она уронила трехлитровую бутыль со спиртом, и спирт разлился по всему помещению.

Она могла себе это позволить: у нее было сто крон.

В следующее мгновенье в магазин вошел шестидесятипятилетний пенсионер Йозеф Теодор Павлик. В руке у него была дымящаяся сигара. Увидев, что в магазине пролили денатурат, он мужественно выкинул горящую сигару в открытое окно — одному прохожему на голову.

Поступок этот достоин величайшего восхищения, как доказательство необычайного хладнокровия и отваги. Ведь спирт мог вспыхнуть, и, поскольку в помещении находился галлон бензина, наша трогательная история не могла бы иметь продолжения. Она закончилась бы обугливанием трупов в выгоревшем магазине.

Кроме того, поступок этот заслуживает одобрения еще и потому, что благодаря своей быстроте и находчивости пенсионер Павлик сохранил государству почтальона и деньги.

Министерство торговли восклицает моими устами: «Да воздаст господь бог этому доблестному мужу!»

По выходе из магазина пенсионер Павлик не нашел брошенной им сигары.

Ее докурил тот самый прохожий, которому она свалилась на голову.

Через четверть часа после получения ста крон для Тонечки владелец магазина вышел на улицу. Купил трамвайный билет и поехал в редакцию газеты, которую редактировал тот самый господин, чья служанка ходила делать покупки в магазин того владельца, который отправился теперь к этому редактору.

Вы видите — все идет как по маслу.

Беседа с редактором длилась больше часа. Редактор ликовал. Такая трогательная история — и как раз в самую глухую пору мертвого сезона!

— Пойдет в завтрашнем же номере, — объявил редактор, прощаясь с владельцем магазина. — И я, конечно, дам полностью вашу фамилию.

После этого владелец магазина отправился в отдел объявлений и заказал там объявление в завтрашнем номере на видном месте.

В тот день его выручка была обычной.

Редактор сдержал слово.

На другой день в газете появилась статья «Таинственная мать». Три с лишним колонки. Жалостное вступление было состряпано из Марлит, а также Карлен, Шварц{82} и других слезливых писательниц-авторш семейных романов.

Далее следовали фамилия и адрес теперешнего покровителя Тонечки: торговец Вацлав Земан, ул. Каминского, д. № 18.

А на последней полосе, среди объявлений, было такое:

В тот день все виноградские женщины и девушки пожелали видеть Тонечку, чтобы плакать с ней.

Плач стоял в магазине с утра до вечера.

У Тонечки в конце концов глаза пересохли, так что ей приходилось бегать в чулан нюхать лук, чтобы плакать дальше.

Приходили и старички, щипали ее за щечку. Тут нет ничего плохого: ведь ей было всего пятнадцать лет. Среди всеобщих рыданий слышались выкрики:

— Мне кило кофе!

— Мне пять килограммов сахара!

— Литр рома!

— Бутылку вина!

Вацлав Земан не успевал обслуживать покупателей. Пришлось взять подмогу. Жена тоже трудилась в поте лица. Виноградские женщины и девушки накупали продуктов на целую неделю.

Часов в десять, только стали запирать магазин, пришла еще одна заплаканная дама. Издалека, откуда-то с Модржан. Товару больше никакого не было, так что ей продали старую медную гирю.

Номер газеты со статьей «Таинственная мать» разошелся тиражом на десять тысяч экземпляров больше обычного.

К довершению эффекта обнаружилось, что женщина, родившая Тонечку в родильном доме, воспользовалась рабочей книжкой одной глухонемой служанки, которая при помощи жестов поклялась, что не является матерью Тонечки. Физический недостаток ее очень огорчал редактора, так как, вполне естественно, лишал его возможности непосредственно с ней договориться.

Дело в том, что для постоянного раздела «Осиротевшее дитя и таинственная мать» в своей газете он уже приготовил колонку под заголовком: «Разговор с мнимой, ненастоящей матерью».

Несколько виноградских дам и барышень прислали глухонемой служанке открытки.

Прокурор потребовал привлечь глухонемую служанку к ответственности за обман властей, поскольку она не родила, между тем как, согласно рабочей книжке, должна была родить.

Глухонемая служанка, вместо того чтоб нанять адвоката, отправилась на Святую Гору, оставив дома записку, которая всех озадачила и была тотчас доставлена в редакцию.

Там было написано:

В связи с этим полицейское управление отправило по следам глухонемой служанки двух сыщиков, переодетых священниками.

Тонечка каждый день получала от «таинственной матери» новые письма. Вацлав Земан добросовестно относил их в редакцию, которая печатала их с приличествующими случаю вздохами.

Пять фотографов, выпускающих художественные открытки, охотились за Тонечкой с фотографическими аппаратами.

Мужья стали подозревать своих жен и допрашивать их, заставляя клясться, что у них до свадьбы не было любовника.

Один муж, недосчитавшись у себя в кассе ста крон и заподозрив, что жена послала их Тонечке, взял бритву, побрился и пошел требовать развода.

Между тем у Тонечки скопилось в общей сложности четыреста крон, и привратница стала говорить ей: «Целую ручку, барышня».

Тонечке захотелось иметь длинное платье, и она расплакалась, когда ей не позволили.

Вскоре после этого она получила новое письмо от таинственной матери:

Это письмо тоже было опубликовано.

Завистники толковали:

— За четыреста крон и я согласен изображать осиротевшее дитя.

Один бывший лесник, выдавая себя за поверенного Тонечки, поместил в газетах объявление:

В редакцию газеты с постоянным разделом «Осиротевшее дитя и его таинственная мать» приходило множество писем. За две недели их набралось тысяча двести пятьдесят шесть. Одни с советами, другие с соображениями, напоминаниями, предостережениями.

Писали о том, что Тонечка должна быть осторожна, не выходила бы одна на улицу.

Один утверждал, что Тонечку хотят свести с ума. С какой целью, он не объяснял.

Наконец газета опубликовала очень серьезный материал: просьбу к таинственной матери назвать себя. Просьба была проникновенная. Ее составили, используя печальные романы и чувствительные рассказы. Были позаимствованы целые фразы.

На улицах толпился плачущий народ. Шесть человек помешались от жалости и рыданий.

Тридцать виноградских дам и девушек ослепло. Женщины плакали по всей Чехии. Матери прижимали своих сыночков и доченек к сердцу. Пять парнишек и шесть девчурок задохлось в материнских объятиях.

Один вдохновенный поэт-песенник пустил в ход новый дурацкий продукт своей духовной деятельности: песенку об осиротевшем ребенке. Ее стали петь на мотив: «Голубые глазки».

Виноградские дамы и девушки пожелали, чтобы эту песенку исполнял оркестр в виноградском театре.

О таинственной матери распевали весь день. Поющие женщины избили до полусмерти человека, который слышал пение и не прослезился.

Наконец в редакцию явился поверенный Тонечки, открыватель лесного корня для оленей и людей. После этого газета опубликовала новое обращение к таинственной матери:

А через несколько дней появилось новое сенсационное сообщение.

Специальный выпуск «Вечерней газеты».

Таинственная мать откликнулась на приглашение изобретателя «лесного чая» и пришла к нему на квартиру.

Полная тайна соблюдена.

В газете стояло следующее:

Тайна была полностью соблюдена, а номер «Вечерней газеты» разошелся в количестве шестидесяти тысяч экземпляров.

Опубликование портрета Тонечки в «Иллюстрированном приложении» имело тот результат, что уже с утра бойко заработали парикмахерские.

Женатые и многодетные чиновники приходили сбрить бороду или обкорнать усы.

Двести женатых и многодетных чиновников тщательно прятали от жен номер с портретом Тонечки.

Триста жен потребовали развода, ссылаясь на бросающееся в глаза сходство своих мужей с Тонечкой.

Девяносто мужей признались в отцовстве:

«Вам-то хорошо, у вас жена на даче. А я похож на Тонечку!»

Редакция стала получать угрожающие письма.

Газета разошлась в количестве ста с лишним тысяч экземпляров.

Жена каждого чешского чиновника купила экземпляр.

Бог весть, чем все это кончится. Никто не знает. Но один наборщик сказал мне, что у него заготовлены газетные заголовки такого рода:

«Отец Тонечки — в отчаянии».

«Таинственная мать покончила жизнь самоубийством».

— На этом опять заработаем, — с улыбкой добавил наборщик.

На цензора Свободу опять накатило. Утром у него разболелись мозоли, и после полудня он принялся запрещать все без разбору. Наконец вечером начался дождь и лил весь день. И раз уж сама природа гневалась на чешские газеты, цензора Свободу подавно не отпускала «delirium confiscationicum canonicum».

Вникая в тайный смысл текста, он всюду находил покушение на общественный порядок и спокойствие, на религию — на все, что призван охранять цензорский карандаш.

И, памятуя о том, что его собственная фамилия — Свобода, ожесточенно черкал, черкал, черкал, черкал.

Черкал, черкал, черкал, черкал, сплевывал и черкал, черкал, черкал и черкал, и черкал, и черкал, и снова… черкал и черкал…

Ведь за это черкание, черкание, черкание, черкание и еще раз черкание он получал шесть тысяч крон жалованья в год. Что ж, люди добывают средства к жизни всякими способами — и честными и нечестными…

Это была страшная борьба с печатным текстом.

Он выбирал отдельные слова из целого номера и запрещал их. Брал подряд «но», «не», «нисколько» — и на все это налагал запрет: слово «но» наводит на всякие мысли об известных учреждениях, а «не» и «нисколько» представляют собой открытое нарушение спокойствия и порядка.

Покончив с текстом журналов, он перешел к объявлениям. Тут ему бросилось в глаза: «Покупайте трости у фирмы Тулека!»

«Эге! — подумал он. — Знаю я вас, приятели! Трости, демонстрации…»

Он это объявление изъял.

Потом изъял объявление о сербской лотерее, а также объявление «Чешская первосортная мука победит», поскольку в нем содержался вызов по адресу других наций.

Дальше стояло: «Солдатик! Приходи нынче «а вечеринку в «Каплуны».

Само собой разумеется, и это объявление подверглось запрету: ведь оно касалось армии.

Дальше взгляд его привлекло большое объявление:

Что такое «Ц. п. т. К»?

За этим что-то кроется! Склонившись над объявлением, он целых полчаса прикидывал так и этак, — наконец взял листок бумаги и написал:

«Так они тоже против меня? — решил он. — Ну, покажу я им Ц. п. т. К! Дорого они мне за это заплатят!»

И, взяв карандаш, перечеркнул целиком все объявление Центрального правления товарищества «Кирпичник» — Ц. п. т. К.

Это был последний взмах его цензорского карандаша, так как тут номер журнала кончался.

Он с гордостью поглядел на дело рук своих: истреблено три тысячи слов, конфисковано за три часа двадцать восемь номеров журналов, запрещено пять театральных пьес, дюжина плакатов, шестьдесят два извещения о браке и девять заметок о школе.

Он сидел, довольный, окруженный трупами врагов, как вдруг страшная мысль пронизала мозг его: а ведь газеты, наверно, будут писать, что все это конфисковано «Свободой».

И слово «Свобода» запестрит в газетах и проникнет в самые отдаленные лачуги, и он не сможет наложить на него запрет. Не сможет запретить Свободу!

Какой ужас! При одной мысли об этом у него перехватило дыхание, голова закружилась. И он, твердо решившись, позвал служащего Петрасека.

— Послушайте, Петрасек! Вот вам пять крон. Сходите купите мне бритву.

Через четверть часа Петрасек принес отличную бритву.

Цензор Свобода заперся в кабинете. Когда через два часа, после тщетных попыток достучаться, дверь была взломана, глазам вошедших представилось страшное зрелище.

На груде конфискованных журналов валялась голова, которую добросовестный цензор оттяпал сам себе бритвой, а рядом лежал лист бумаги, на котором было написано:

Ему были устроены прекрасные похороны за счет государства.

У монгола Сакаджи из племени халхасов в Чаган-Курене было пять верблюдов, двенадцать лошадей, восемнадцать быков и пятнадцать баранов. Был у него также свой бог Уисон-Тамба. Он стоял у него перед кибиткой на деревянной подставке. У бога была пьяная рожа. По обе стороны от истукана стояли два маленьких истуканчика с высунутыми в знак почтения языками. Однажды с севера пришла большая вода и унесла бога Уисон-Тамбу, двух верблюдов, трех лошадей, пять быков и четырех баранов.

Сакаджа остался на некоторое время без бога. И прекрасно обходился без него, сам съедая чашку жареного проса, которую до того ежедневно приносил в жертву Уисон-Тамбе. Прежде ее съедал старичок лама, нищенствующий служитель Уисон-Тамбы, ходивший по кибиткам и кравший просо у господа бога, пользуясь при этом всеобщим уважением.

В то время по Чаган-Курену странствовал миссионер Пике. В одежде монгольского пастуха, с желтой шишечкой на шапке, он ездил по долине реки Пага-Гол, проповедуя католическую веру и страдая от насекомых под названием «ту-лакци», то есть красных вшей, сильно докучавших ему в его миссионерских трудах.

При этом он принимал от всех, кому проповедовал новое учение, не только сапеки — мелкую монету грубой чеканки, но и унции серебра; кроме того, вел бойкую меновую торговлю, приобретая собольи шкурки по поручению крупных торговцев в Пекине, и выполнял функции «яочанг-ти», то есть «вымогателя налогов».

На доходы от молитв он откупал долги пастухов в этом богатом травой крае и на основании императорских законов наживал проценты с процентов, а также весьма успешно занимался всевозможными интригами, умело сочетая их с истинной верой и западными молитвами.

В то время как самым крупным хищникам, грабившим монгольский народ, не удавалось содрать со своих жертв более трехсот процентов, достопочтенный отец Пике брал не меньше пятисот, так как, кроме долговых обязательств, пускал в ход и нового бога, во славу которого звенело серебро.

Пике отличался необычайным красноречием. За не сколько лет перед тем в стране ортушей на него напали разбойники. Достопочтенный отец Пике обратил их в христианство и обобрал до последней сапеки, собственноручно повесив на шею каждому медный крестик. С тех пор артушские разбойники стали нападать на караваны во имя нового бога.

Позже, когда миссионер Пике, покинув долину реки Пага-Гол, перенес свою деятельность в страну халхасов, торговые операции его пошли менее удачно. Он вернулся бы на прежнее место, если бы река, разлившись, не отрезала его от страны обетованной, принудив остаться там, где уже до его прихода царила бешеная конкуренция между служителями культа. Китайские священники и ламы из Сок-по-ми обчистили страну на год вперед, и в ней, кажется, не осталось кибитки, где можно было бы получить хоть сапеку. Только в скрытой холмами долине Гобильхану не появлялись посланцы бога Фо и бога Самчимичебату. Там-то как раз и жил Сакаджа — без бога.

Когда достопочтенный отец Пике явился в эту долину, гостеприимный Сакаджа пригласил его к себе в кибитку и угостил чаем с овсяными лепешками, испеченными в золе.

— Храни тебя бог, — сказал миссионер, утолив голод. — Пошли он тебе мир и счастье!

— У меня нет бога, — ответил Сакаджа. — Мой бог Уисон-Тамба уплыл от меня в период дождей. Но я продам коня и куплю себе в Голубом городе нового бога.

— Сын мой, — возразил отец Пике. — Уисон-Тамба не был истинным богом, и потому его унесла вода. Так повелел всевышний, предвечный и всемогущий. Но без бога тебе быть нельзя, и ты поступишь правильно, если продашь не одного, а трех коней и приобретешь бога, втрое более могущественного, чем Уисон-Тамба, ибо предвечному угодны такие жертвы.

И долго, до поздней ночи, пока на озере не крикнула ночная птица юэн, беседовал достопочтенный отец Пике с Сакаджой о презрении к суете мирской.

Когда же они утром встали с верблюжьих войлочных подстилок и Сакаджа совершил преклонение перед Прадревним, то есть Солнцем, отец Пике начал так:

— Сын мой милый, ты вчера говорил мне, что у тебя после наводнения осталось девять коней. Какой тебе толк от этих девяти коней, если ты не имеешь смирения и усердия к единому истинному богу, пославшему тебе знамение и предостережение в виде наводнения, которое унесло ложного бога? Будь у тебя хоть тысяча коней, какой в этом толк, если нет над тобой милости господней. Но у тебя только девять коней. Продай их, сын мой, и полученное серебро вручи мне. Ибо суетно алкать призрачного богатства. Отврати сердце свое от любви к мирскому, прилепись душой к вещам невидимым и готовься со своими конями в дорогу. Я поеду с тобой в Голубой город и сам обращу их в наличные, чтобы удержать тебя от греха суетности.

Продав в городе коней, отец Пике сунул деньги к себе в пояс, и Сакаджа по возвращении попросил его поставить нового бога на пустой столб.

— Еще не время, сын мой, — возразил достопочтенный муж. — Ибо ты еще потакаешь своим мирским желаниям и держишь трех верблюдов. Собирайся завтра в дорогу, ибо я продам их, милый сын мой. Пусть не насыщается око твое их лицезрением и не наполняется слух звуками их шагов.

И продали они верблюдов в Голубом городе; и ответил, пряча унции серебра к себе в пояс, отец Пике Сакадже на вопрос о том, поставит ли он ему сегодня бога на пустой столб:

— Воздержись от чрезмерного любопытства, ибо этим можно прогневить бога. Знай, милый сын, что еще не пришло время: ведь ты хвалился в харчевне «Трех совершенств», что держишь еще тринадцать быков. А ведь даже самые прекрасные быки — суета и тщеславие. Ты холишь их, пася в степи и невоздержанно стремясь к тому, чтобы они тучнели и благоденствовали. В душе твоей дремлет столько низменных влечений, что тебе необходимо покаяться. Покаяние примирит тебя с богом. Не возлагай надежд на предметы земные, сын мой. Продай быков своих, ибо, кто питает истинную любовь к богу, тот равнодушен ко всем житейским радостям.

И продали они быков, и осталось у Сакаджи только одиннадцать баранов.

— Я окрещу тебя, милый сын мой, — сказал торжественно отец Пике, — и, как только мы съедим этих баранов, пойду дальше проповедовать истинную веру.

Сакаджа был окрещен, и они стали каждый день кушать баранину, беседуя о новом учении.

— Святой отец, — сказал как-то Сакаджа, указывая на деревянный крест, сделанный отцом Пике после обряда крещения и установленный им на пустом столбе. — Ты говоришь, что это только знамение, которое ты, как посланник божий, поставил мне на столб. Я великий грешник, и мне мало этих двух сколоченных крест-накрест досок. Мне бы хотелось, чтобы ты остался у меня как посланник божий. Чтобы в доме моем было побольше этой новой веры.

— Это невозможно, сын мой: южные страны Хиа-хо-по и У-фу-тьен до сих пор лишены радостей правой веры.

— Святой отец, — печально промолвил Сакаджа. — Если я не могу иметь бога на столбе, то хочу, чтобы возле меня был хотя бы ты — его посланник.

Ночью, когда достопочтенный отец Пике уснул, благочестивый Сакаджа задушил его и зарыл перед своей кибиткой, под столбом со знамением новой веры, озарившей его монгольскую душу. В поясе достопочтенного отца Пике он нашел в пять раз больше унций серебра, чем тот выручил за его верблюдов, быков и коней.

На каждой из этих унций почила благодать божья. Благочестивый Сакаджа накупил в пять раз больше верблюдов, коней и рогатого скота, чем у него было до прихода достопочтенного отца Пике. Он спокойно сидел у столба, под которым зарыл посланника божьего, желая иметь его всегда под рукой, отменно толстел, приняв новую веру, и давил на себе вшей, чего не делал прежде, когда верил в переселение душ. Одного только не мог он понять. Почему миссионер, приехавший к нему через год после погребения достопочтенного отца Пике под столбом, так быстро поспешил на юг, когда Сакаджа, сияя от радости, вышел ему навстречу со словами:

— Услышь мою просьбу, святой отец: войди ко мне в кибитку. У меня под этим вот столбом уже есть один посланник божий.

Святой отец не проявил сочувствия к этой внушенной благочестивым рвением коллекционерской страсти набожного Сакаджи и ничем на нее не откликнулся. А Сакадже не удалось снять его с коня пулей.

И остался Сакаджа при одном только посланнике божьем.

Крейцер за крейцер, — глядишь, и гульден наберется. И так дальше, в зависимости от того, насколько ты бережлив и умеешь пользоваться любым обстоятельством для приумножения своих доходов. Блестящие маленькие глазки дедушки Шафлера смотрели на удостоверение о праве участвовать в выборах и на избирательный бюллетень именно с этой мыслью. Как человек верующий, он решил продать свой голос христианским социалистам.

— Слава отцу, и сыну, и святому духу! — произнес он, входя в канцелярию христианско-социалистической партии. — Я насчет выборов…

Молодой капеллан, заведующий канцелярией, пошел ему навстречу, ввел его внутрь и усадил там на стул. Кроме двух старушек, которые за три кроны молились в углу с восьми часов утра до четырех дня (срок окончания выборов), там не было ни одной христианской души.

В другом углу, под плакатом, собака капеллана, полусидя, полулежа, бесстыдно вылизывала себя, подняв заднюю ногу торчком вверх и дотягиваясь нескромным языком до интимных местечек под ней.

Капеллан с утра жег в помещении ароматические монашки. В этом церковном благоухании чистые скатерти на обоих столах производили впечатление напрестольных покровов. Свет проникал сюда, смягченный занавесками, так что все помещение напоминало ризницу маленького деревенского костела. В отличие от полных народа избирательных помещений других политических партий, здесь царила таинственная тишина, как в заброшенном монастыре.

Пробило одиннадцать, а дедушка Шафлер был первым избирателем.

Капеллан, возведя очи к небу, сказал дедушке Шафлеру:

— Брат во Христе! Вы пока единственный противостояли натиску.

Дедушка Шафлер кивнул головой. Коли так, он будет настаивать на двадцати кронах.

— Все ненавистники Христа объединились и дружно ринулись в атаку на церковь Христову, на избранных его. Словно вернулись времена преследования первых христиан… Давайте ваш избирательный листок, дедушка, я его заполню.

Дедушка Шафлер почесал в затылке.

— Ваше преподобие, поверьте, я искренний христианин-католик. И что делают социалисты, знаю тоже. Моя мозолистая рука не предаст господа нашего Иисуса Христа. Но времена тяжелые, ваше преподобие. Я нетрудоспособный старик, и двадцать крон мне ох как пригодятся. Я желаю подать свой голос за католика. Но окажите снисхождение, ваше преподобие, не извольте сердиться: дешевле двадцати крон не могу за это взять.

Капеллан нахмурился.

— Вы не должны этого требовать, дедушка. Это великий грех. У других партий множество платных агитаторов и агентов; они отпускают сотни тысяч на распространение пасквилей и предвыборных листовок. А мы идем в бой, вооруженные только своими убеждениями. Для нас день выборов — это день публичного исповедания веры; и не станете же вы, дедушка, исповедовать свою веру за двадцать крон! Вы должны явить доказательство, что в стране святого Вацлава еще есть люди, сохранившие свою веру и не стыдящиеся публично признаться в этом посредством избирательного бюллетеня! Я дам вам пять крон: больше мы не можем.

— Ваше преподобие, поверьте мне: я искренний католик. Я читаю наши католические газеты. Но что делать, когда такая страшная дороговизна! Я бы с радостью принял за господа нашего Иисуса Христа мученический венец, да вот хочу тут купить у Штихи, мерзавца косого, — может, знаете? — козу. Прошлый год он за нее пятнадцать гульденов просил, а нынче уж восемнадцать просит. Видно, недаром господь наказал его мальчишкой хромым! И всюду так, ваше преподобие. Я, ваше преподобие, с удовольствием доказательство дам, как вы сказали, насчет того, что в стране святого Вацлава — это как раз мой святой — еще есть такие, которые исповедуют святую веру и не стыдятся ее при помощи избирательного бюллетеня признать, но… дайте хоть шестнадцать крон, ваше преподобие!

— Послушайте, дедушка: искренний католик не должен так говорить. Сомкните ряды свои вокруг знамени креста, если вы еще не стыдитесь этого знамени, и воскликните: «Святой Ян Непомуцкий, святой Вацлав, патроны чешской земли, святые покровители чехов, помогите тем, кто борется за наследие ваше! Пресвятая дева Мария, заступница христиан, да поможет и нам, борющимся за дело Христово!» Даю вам, дедушка, шесть крон: это мое последнее слово.

— Ваше преподобие! Я знаю, социалисты требуют отделения церкви от государства и свободы брака, а платят, слышно, по пятнадцать крон за голос. Досточтимый! Если это ваше последнее слово, я перейду к социалистам. Для бедного католика пятнадцать крон хоть бы от кого не вредно получить. А господь бог милостив: он знает мою бедность и простит мне, что я против него голосовал, — ведь ему известно, какой я искренний христианин-католик.

— Подумайте, дедушка, что вы говорите! Господь бог никогда этого не простит. И неужели вы думаете, что социалисты в самом деле дадут вам пятнадцать крон? Вы проголосуете против господа бога, а денег все равно не получите. Попадете в ад — и только. Но мы этого не можем допустить. Вы — наш честный сторонник. Даю вам десять крон. Вера должна вести вас к избирательной урне. Вот вам десять крон — и давайте ваш бюллетень.

— Ваше преподобие, накиньте хоть пару крон, чтоб двенадцать получилось. Ведь я всюду исповедую господа Иисуса Христа; я искренний католик, но мне надо пиджак, сапоги себе купить…

— Приближается священное мгновение. Вот вам, дедушка, еще крона.

— Тогда, ваше преподобие, хоть водочки поднесите. Для куражу!

Через полчаса в канцелярии христианско-социалистической партии опять тишина.

Собака по-прежнему себя вылизывает, старухи по-прежнему молятся, в комнате по-прежнему запах костела.

Дедушка Шафлер отголосовал, доказав, что в стране святого Вацлава еще есть люди, сохранившие святую веру и не стыдящиеся публично исповедать ее при помощи избирательного бюллетеня, в том случае если это приносит им одиннадцать крон.

На пятом этаже многоквартирного дома, затерянного на городской окраине, была порыжелая от времени дверь против входа на чердак, украшенная визитной карточкой:

Служанки, которые ходили на чердак вешать белье, часто останавливались перед этой дверью послушать разговоры знатных жильцов.

— Как ваше здоровье, граф? — слышалось из-за двери.

— Благодарю вас, барон, — отвечал тот же голос — Я вижу, ваша светлость в отличном настроении. Уж не выиграли ли вы вчера в макао, милый князь? — Как вы полагаете, граф?

— Пари держу, причиной здесь — прекрасная графиня, — возражал все тот же голос. — Не поехать ли нам кататься, господа?

— Лошади поданы. Allons![96] Где моя свора гончих? Зебор, auf![97]

Тут служанки, заслышав щелканье замка, торопились проскользнуть в чердачную дверь, а на пороге появлялся барон Деккер в сопровождении своего престарелого пса Зебора. Если поношенный сюртук барона производил впечатление почти нового, то шуба легавого казалась купленной у старьевщика.

Будь это не пес, а кобыла, перед нами была бы точная копия Дон-Кихотовой Росинанты. Во всяком случае, у него была примерно та же участь: тащиться за своим хозяином по этой юдоли слез, еле передвигая ноги и в то же время не забывая о том, как должна вести себя собака, получившая аристократическое воспитание.

В этом Зебор брал пример с хозяина.

На, людях барон преображался до неузнаваемости: всем давал почувствовать, что значит баронский титул. Но вечером, вернувшись домой, старик в своей одинокой конуре долго кряхтел и охал, а потом садился за стол писать прошения представителям всей родовой и титулованной знати.

Пес сидит рядом и то приподымет одно ухо, то с аристократическим изяществом примется ловить блох.

Ах, эти блохи! В минуту дружеской откровенности, когда забываешь разницу в общественном положении, легавый Зебор сказал таксе, жившей у соседней лавочницы:

— Поверите ли, эти блохи отняли у меня десять лет жизни!

Заслышав скрип пера, Зебор перестает грызть свою ляжку, поднимает одно ухо и смотрит на барона слезящимися глазами; словно человек, у которого насморк.

Между тем старика, составляющего прошение некоему графу, ротмистру, осеняет блестящая мысль: будто он проиграл восемьдесят тысяч крон на честное слово, с обязательством заплатить не позже как через неделю. Отложив перо, он начинает быстро ходить по комнате, громко восклицая:

— Как же я нарушу честное слово, дорогой граф? Ведь об этом между джентльменами не может быть и речи!

Пес, фыркая, ходит за ним как тень: а когда барон опять садится за стол продолжать письмо, он тоже садится рядом и принимается искать у себя в шерсти свое скудное лакомство. Отправив письмо, оба ложатся. Зебор, взобравшись на кровать, устраивается в ногах у хозяина. В холодной, неуютной комнате слышен дрожащий голос барона:

— Зебор, Зебор! До чего мы с тобой дожили!

Зебор садится на постели и чихает.

В такие минуты сердечного доверия они все, все говорили друг другу. Не думайте, что пес только слушал, — он тоже разговаривал. Поворчит-поворчит и промолвит с укоризной:

— Эх, сударь, не надо было так сорить деньгами!

— Видишь ли, Зебор, признаться, мы были порядочными идиотами. Ну к чему было, скажи, ради бога, содержать сразу столько танцовщиц?

— С вашего разрешения, сударь, — ворчит в ответ легавый, — я не содержал ни одной. А вы, сударь, помимо всего прочего, еще и в карты играли. Вспомните: разве я играл в trente et quarante?[98] Нет, сударь. Я только за зайцами гонялся. Помните, как я искусал лесничего?

— Ах, Зебор, Зебор, — вздыхает барон, стараясь потеплей укрыться старой периной, — если б ты знал, какое наслажденье — устрицы! Хорошенько покапаешь на нее лимоном… Просто хоть плачь! А после, после запьешь хорошим вином… Parbleu![99] Я сейчас зареву!

— Поплачем вместе, хозяин, — говорит Зебор.

И оба скулят, уткнувшись в перину.

— Хоть бы нам когда-нибудь в лотерею выиграть, Зебор! — говорит барон, засыпая.

У Зебора слипаются глаза, но он приподнимается на голос хозяина.

«Так точно, хозяин», — мелькает у него в мозгу, и он, улегшись опять, засыпает.

Так лежат они, не евши, двое суток, пока почтальон не приносит двадцать крон, посланных ротмистром.

Тогда оба совершают свой туалет — то есть Зебор вылизывает себя всюду, где достанет, а барон напяливает свой выцветший сюртук — и с важным видом выходят на улицу.

Обоих согревает мысль о двадцати кронах. Зебору понятно: раз они обогнули этот угол и зашагали по переулку — значит путь их лежит на другой конец города, к одной лавке. Там на вывеске изображена лошадиная голова и написано:

Шествуя, оба видят перед собой копченую конину — и какую!

На этот раз Зебора не остановит никакая встреча с собакой. О чем говорить с этим нищим сбродом? Сегодня они с хозяином — господа; они держат путь в ту лавочку с нарисованной лошадиной головой!

В лавке барон, как обычно, приходит в смущение. Он долго объясняет, что ему нужно три кило конины для одной бедной многодетной вдовы. Он охотно купил бы ей говядины, но считает, что лучше, сэкономив на мясе, употребить остальное на покупку чулок для нее самой и детей.

Пока барон плетет свои небылицы, его легавый рассказывает собаке мясника:

— Знаешь, голубчик, у нас вчера подавали за обедом поросенка. А я один убрал полгуся.

И гордо удаляется вслед за своим хозяином, который несет три кило конины.

В этот день, после сытного обеда, обоим снятся скачки.

Короуповские ребята знали из закона божьего только то, что господь бог в неизреченной благости своей создал прутья. Вслед за тем он создал законоучителя Горачека. Оба эти предмета взаимно друг друга дополняют. Потом он научил людей делать из прутьев розги, а законоучителя Горачека — с необычайной ловкостью пользоваться этими розгами.

Начиналось обычно с того, что капеллан Горачек, войдя в класс, грустно смотрел на вытянувшиеся физиономии учеников и произносил:

— А ну-ка, Ваничек, идиот этакий, перечисли мне семь смертных грехов в обратном порядке!

В искусстве ставить вопросы законоучитель Горачек был великий ловкач. Он заставлял учеников перечислять в обратном порядке десять заповедей господних или требовал:

— Людвик, скажи скорей, негодяй, какая заповедь на третьем месте от конца, перед «не убий»?

Получалась какая-то божественная математика, кончавшаяся поркой в виде печального душеспасительно-арифметического итога.

Всегда так было; понятно поэтому, что каждый вызываемый — будь то Ваничек или Бухар, Людовик или кто другой — неохотно подымался из-за парты и подходил к кафедре.

Каждый шел с подорванной верой в неизреченную благость божью, заранее зная, что дело кончится скверно и что религиозные понятия содержатся не в катехизисе, а в той части штанов, которая протирается от продолжительного сидения.

Дело несложное: выставил зад всем напоказ и дал опытной руке законоучителя высечь тебя проклятой розгой.

Эти сцены повторялись регулярно через день. С ласковой улыбкой клал Горачек ребят одного за другим к себе на колено, говоря:

— Благодарите бога, мерзавцы, что я порю вас теперь!

Как-то раз Вепршек из соседнего села Козьи Дворы принес известие, что хорошо, мол, намазать розгу чесноком: будто бы не так больно, а розга от удара ломается.

Известие это так отвечало их безумным мечтаниям, и они до того уверовали в этот самый чеснок, что во время натирания розги Кратохвил даже плакал от радости.

Но произошло то, что можно назвать крахом всех чаяний короуповской школы, печальной повестью об обманутых надеждах.

Законоучитель исчерпывающим образом разъяснил им все на их задах, а затем прочел лекцию на тему о том, что их проделка с чесноком есть не что иное, как обман, — к тому же смешной, как они могли убедиться. Наказаны они по заслугам: ведь они хотели обмануть бога. Он описал им губительные последствия, которые их поступок может иметь для их жизни. Это первый шаг к нравственному падению и полной гибели. Он готов душу свою прозакладывать, что чеснок ими украден, и за это он их еще раз выпорет. Нет никакого сомнения, что все они, за исключением сына управляющего Веноушека и Зденека (эти двое никогда не подвергались порке; отец Зденека был членом школьного совета), кончат жизнь на виселице…

Так безрадостно уплывал день за днем, не принося никаких перемен. Казалось, над короуповскими ребятами навис неотвратимый рок, от которого нет защиты. Однако хромой Мельгуба придал всей этой религиозной борьбе новое направление.

Играя с товарищами возле пруда, он поделился с ними результатами проделанного дома опыта с бумагой: он набил себе в штаны бумаги и разбил горшок с молоком; его тотчас отхлестали ремнем, и боль была вдвое слабее, чем при обычных условиях. После этого сообщения школьники прониклись к бумаге таким же уважением, как китайцы, подбирающие каждую бумажку, чтобы сберечь ее; только в данном случае, наоборот, бумага должна была уберечь своих почитателей. Мистерка, сын лавочника, взялся доставлять спасительное средство, и законоучитель скоро заметил, что на лицах несчастных уже не появляется столь ярко выраженных признаков страдания.

Тщательно вдумавшись в это обстоятельство, он пришел к выводу, что, видимо, у них огрубела кожа и что ему необходимо обзавестись для уроков закона божьего более крепкой розгой, поскольку господь бог позволяет произрастать также более твердым и толстым прутьям.

И вот, выстроив в ряд перед кафедрой приговоренных к экзекуции, он объявил им, что они, видимо, слишком привыкли к тонкой розге.

— Вот тебе деньги, — обратился он к Мистерке. — Скажи отцу, чтоб он прислал мне розгу покрепче.

Видя, что лица преступников изображают полную растерянность, он потер себе руки. Губы его исказила жестокая гримаса. Он уже предвкушал новое наслаждение.

Отец Мистерки выбрал отличную розгу, толщина которой сводила на нет все значение защитного слоя бумаги.

Возникла необходимость усовершенствовать изобретение, и однажды Мельгуба произнес возле пруда слово:

— Картон!

Оно произвело нужное действие, и законоучитель на уроках опять завздыхал:

— Господи, до чего толстокожие!

И в конце концов велел Мистерке купить еще более толстую розгу. Это была самая крепкая из всех, какие только бывали в Короупове. Картон не выдерживал ее ударов.

— Теперь нам крышка! — вздыхал возле пруда Мельгуба.

На следующем уроке закона божьего они сидели за партами, уныло глядя в пространство: понимали, что всякая борьба бесполезна. Только Вепршек слегка улыбался.

Тем неувереннее были ответы остальных на вопрос о том, когда бог впервые явил людям свое неизреченное милосердие, — в результате чего перед кафедрой предстало пятнадцать человек, в том числе и Вепршек.

Десять были уже выпороты и ревели, услаждая сердце наставника, когда настала очередь Вепршека.

Вот он лег на колено законоучителя. Вот крепкая розга засвистела в воздухе… и — бум! раздался страшный грохот, как если бы кто изо всех сил ударил в литавры или трахнул дубиной в большой гонг.

Выпустив улыбающегося Вепршека, законоучитель взревел:

— Долой штаны!

Вепршек перестал улыбаться, спустил штаны и подал законоучителю жестяную табличку, которую утащил накануне в костеле.

Законоучитель, потрясенный, прочел на ней:

Пан Петишка держал в Младой Болеславе писчебумажный магазин. Он уважал законы и с незапамятных времен жил напротив казарм. В день рождения его величества императора, равно как и в остальные высокоторжественные праздники в честь императорской фамилии, Петишка вывешивал на своем домике черно-желтый флаг и поставлял офицерскому казино бумажные фонарики. Он сбывал портреты Франца-Иосифа в еврейские шинки Младоболеславского округа и в полицейские участки. Он поставлял бы изображения императора и в школы округа, но портреты не соответствовали размерам, одобренным земским школьным советом. У земского школьного инспектора был даже однажды разговор с Петишкой.

— Весьма сожалею, пан Петишка, но вы хотите всучить нам императора намного шире и длиннее, чем это предписано постановлением земского школьного совета от двадцатого октября тысяча восемьсот девяносто первого года. Постановлением предусматривается император более скромных размеров, а именно: сорок восемь сантиметров в длину и тридцать шесть сантиметров в ширину. В вашем же императоре пятьдесят сантиметров на сорок. Вы говорите, что у вас осталось на руках свыше двух тысяч портретов нашего всемилостивейшего монарха. Но не воображайте, что вам удастся всучить нам такую заваль. Ваш император — это товар отвратительного качества, отпечатанный прескверно. Можно подумать, что его величество никогда не расчесывал себе усы, на носу у него слишком много черной краски, и, наконец, он косит.

Вернувшись домой, удрученный этим разговором, Петишка сказал жене:

— Ну и влипли же мы с престарелым императором…

Все это происходило еще до войны. Короче говоря, две тысячи портретов августейшей особы так и остались у пана Петишки, не находя сбыта.

Когда разразилась война, Петишка страшно обрадовался: наконец-то он сбудет с рук этот лежалый товар! Он повесил в своем магазине портреты кровожадного старичка с надписью: «Продажа по общедоступным ценам! Император Франц-Иосиф I — пятнадцать крон». Было продано шесть штук. Пять купили для казарм, чтобы эти литографированные изображения последнего Габсбурга воодушевляли резервистов в солдатских буфетах. Один портрет купил старый Шимр, владелец табачной лавочки. Этот австрийский патриот сторговал портрет за двенадцать крон и вдобавок обозвал Петишку грабителем.

Однако война шла, а на императора по-прежнему не было спроса, хотя пан Петишка обращался и к газетной рекламе. Он напечатал объявление в газетах «Народни политика» и «Глас народа»:{84}

Но вместо заказов пан Петишка получил приглашение явиться в окружную управу, где ему предложили впредь воздерживаться в объявлениях от слов: «тяжелые времена» и «многострадальный», а вместо них, во избежание неприятностей, употреблять слова: «славные времена» и «победоносный». Тогда Петишка напечатал и газетах такой текст:

Но и это ни к чему не привело.

Он получил только несколько непристойных писем, в которых неизвестные авторы настоятельно советовали ему повесить портрет государя императора в такое место, куда императору полагается ходить пешком. Мало того, Петишку снова вызвали в окружную управу, где чиновник порекомендовал ему следить за сводками императорской ставки и сообразоваться с ними, составляя свои объявления.

— Русские в Венгрии, они взяли Львов и стоят под Перемышлем. Все это никак нельзя назвать славными временами, пан Петишка. Это похоже на шутку, насмешку, иронию. Как бы вам за такие объявления не пришлось отвечать перед военным судом!

Пан Петишка пообещал быть внимательнее и составил следующее объявление: «Пятнадцать крон охотно пожертвует каждый чех, чтобы иметь возможность повесить у себя в доме нашего престарелого монарха». В местной прессе это объявление печатать отказались.

— Господь с вами, — сказал Петишке один владелец газеты, — не хотите же вы, чтобы нас всех расстреляли!

Петишка вернулся домой вконец расстроенный. В чуланчике за магазином валялись пачки портретов императора. Пан Петишка пнул их ногой и сам испугался своего поступка. Он боязливо поглядел вокруг и успокоился только тогда, когда убедился, что никто этого не видел. Погруженный в свои мысли, он стал смахивать пыль с пачек и обнаружил, что некоторые из них покрылись плесенью. Тут же в чулане сидел черный кот. Нетрудно было догадаться, кто развел эту сырость.

Кот замурлыкал, явно желая отвести от себя подозрения. Тогда пан Петишка швырнул в государственного изменника метлой и заставил его замолчать. Ворвавшись к себе в квартиру, он накинулся на жену:

— Проклятого кота надо вышвырнуть вон! Кто же захочет купить императора, которого загадила эта бессовестная тварь?! Император в плесени! Придется его сушить, чтоб ему провалиться!

После обеда пан Петишка немного поспал, пока жена сидела в магазине, но сон не принес ему облегчения. Ему приснилось, что за черным котом пришли жандармы и их обоих ведут под конвоем в военный суд. Потом приснилось, что его с котом приговорили к смертной казни через повешение и кота уже собираются вздернуть, а он, Петишка, в присутствии судьи, ругается самыми последними словами. Он и в самом деле закричал, но, к счастью, проснулся и увидел возле себя жену.

— Ради бога, перестань, что ты такое говоришь? — взмолилась она. — Еще услышит кто…

И расстроенная женщина рассказала, что она пыталась просушить императора в садике, но какие-то стервецы-мальчишки стали швырять в портрет камнями и превратили его в настоящее решето.

Обнаружились и другие убытки. На один из императорских портретов, выставленных на лужок сушиться, уселись куры и оставили на нем содержимое своих желудков, выкрасив усы и бакенбарды императора в зеленый цвет. Два портрета пытался сожрать молодой сенбернар мясника Голечки, неискушенный щенок, никогда не слыхавший о § 63 Уложения о наказаниях. Видимо, у щенка это было в крови: его мать год назад угодила на живодерню за то, что сожрала на плацу знамя 36-го полка.

Пан Петишка пришел в отчаяние. Вечером в винном погребке он то и дело заводил разговор о выгодных сделках и о своих затруднениях с императором; в общем, из его речи следовало, что если венское правительство не доверяет чехам, то только потому, что те не покупают у фирмы «Франтишек Петишка» в Младой Болеславе портретов монарха стоимостью в пятнадцать крон.

— Не дорожитесь, — сказал ему хозяин погребка на прощанье, — нынче плохие времена. Горейшек продает паровую молотилку на триста крон дешевле, чем в прошлом году, то же самое надо сделать и с императором.

Придя домой, Петишка заготовил следующий плакат для своей витрины:

Но в магазине было по-прежнему пусто; знакомый виноторговец поинтересовался, как идут дела с императором.

— Печально, — ответил пан Петишка, — его никто не спрашивает.

— Мой вам совет, — таинственно сказал виноторговец, — пока не поздно, постарайтесь сбыть его по любой цене.

— Подожду еще, — отвечал пан Петишка.

И на портреты продолжал садиться негодный черный кот. Не прошло и полутора лет, как вся кипа портретов императора покрылась плесенью до самого основания. Австрийцы уезжали из Чехии, положение Австрии было из рук вон скверное.

Тогда пан Петишка взял карандаш и бумагу и подсчитал, что разбогатеть он все равно не разбогатеет, но, если продавать императора по две кроны, он все же заработает на каждом экземпляре по кроне.

И он изготовил эффектную рекламу — вывесил в витрине портрет, написав под ним:

Вся Млада Болеслава перебывала в этот день у магазина Петишки, чтобы убедиться, как катастрофически упали акции Габсбургской династии.

А ночью за Петишкой пришли жандармы — и все быстро кончилось. Магазин закрыли, пана Петишку арестовали и судили военным судом за нарушение общественной тишины и спокойствия. Общество ветеранов на чрезвычайном собрании исключило его из числа своих членов.

Пана Петишку приговорили к тринадцати месяцам строгого заключения. Ему следовало бы дать пять лет, но участь его облегчило то обстоятельство, что он когда-то сражался за Австрию под Кустоцей{85}. Высочайшие портреты хранятся в депозите военного суда в Терезине и ждут часа своего освобождения, когда после распада австрийской монархии какой-нибудь предприимчивый бакалейщик станет завертывать в них селедку.

В чисто словацкой деревушке Гаразд, в Спишском округе Северной Венгрии, жил некий Арпад Бэрэ. Он изготовлял крестьянам обувь, чинил сапоги, плохо говорил по-словацки и учительствовал в местной школе, с помощью розги вдалбливая детям в головы венгерский язык и уважение к венграм.

Этот господин, проживавший в венгерской, его величества короля народной школе, никогда не посещал учительского института. Он был сапожником, а навыки, необходимые для учителя, приобрел на военной службе в Кошице, где сделался фельдфебелем у гонведов{87}. Отслужив свой срок, он женился на г-же Пекеш, вдове господина Пекеша, который был близким другом г-на Горази, привратника в министерстве просвещения в Пеште.

Женившись на вдове близкого друга Горази, Бэрэ и сам стал близким другом этого господина. Одни утверждали, что фундаментом этой дружбы, как бы перешедшей по наследству, была г-жа Пекеш, другие же поговаривали о каких-то трех сотнях гульденов, много лет назад взятых в долг, который г-н Горази выплачивал нежной дружбой к обоим супругам. Короче говоря, факт оставался фактом: г-н Горази и г-н Арпад Бэрэ стали друзьями. А в то время в министерстве просвещения только и говорили, что о мадьяризации Словакии и недостатке хороших учителей.

Господин Горази был патриотом, г-н Арпад Бэрэ тоже был патриотом, да к тому же человеком, умевшим читать и писать. Г-н Горази был привратником в министерстве просвещения и другом человека, умевшего читать и писать.

Так бывший сапожник и гонведский фельдфебель сделался учителем в Гаразде.

Никто не спрашивал о его знаниях — достаточно и того, что, будучи представлен министру, помещавшемуся двумя этажами выше, чем его приятель, Бэрэ на вопрос господина министра: «Обещаете ли вы приложить все силы к тому, чтобы превратить Гаразд в венгерскую деревню, а детей крестьян — в венгров?» — ответил: «Иштен биззон, бог свидетель, обещаю, ваше превосходительство, и использую для этого все средства».

Призвав в свидетели господа бога, он на следующий же день получил приказ. Говорили, что г-н Горази был не прочь избавиться от бывшей г-жи Пекеш, которую г-н Арпад Бэрэ увезет теперь к словакам, ибо г-жа Бэрэ будто бы ревновала г-на Горази.

Не знаю, стал ли теперь г-н Бэрэ главным учителем в какой-нибудь другой словацкой деревне, — мне известно только, что примерно три года назад, когда он чинил мне ботинки во время моего путешествия по Северной Венгрии, он был еще простым учителем.

Ботинки, однако, он починил превосходно, — честь и слава господину учителю; о другой превосходной починке ботинок, сделанной им, вам расскажет г-н Бела Шаваню, старший инспектор школ венгерского министерства просвещения, щеголь каких мало.

В Пуканце, в Гонтском округе, хозяйничал на своем участке крестьянин Юро Киселак. У него был сын Яно.

Таким образом, сына звали Яно Киселак из Пуканца.

Теперь его зовут Бела Шаваню из Бакабани, ибо Пуканец носит ныне именно такое название.

В то время как раз начали вводить в обращение кроны, и правительство осенила блестящая идея — продавать венгерские имена за кроны: крона — имя, крона — фамилия. За две кроны словак превращался в венгра. Позднее за это платили всего восемьдесят геллеров, а теперь это делают и вовсе даром; говорю это так, мимоходом, потому только, что Яно Киселаку не повезло и пришлось заплатить.

(И еще небольшое замечание: раньше все это основательно сбивало меня с толку; вот, например, разговаривал я с человеком по имени Исаак Левенштейн, — через год его звали уже Исаак Бартани, а еще через год — Иштван Бартани. И раз уж я завел об этом разговор, то замечу, что меня тронула трагическая судьба некоего Дюлы (Юлия) Какони; шестьдесят лет этого господина звали Моисей Леви, и только полгода — Дюла Какони; он умер полгода спустя после перемены имени, не успев как следует насладиться своим мадьярством: все ждал, бедняга, когда можно будет сделаться венгром бесплатно.

Итак, за две кроны Яно Киселак избавился от своего имени и фамилии, и эти две кроны принесли ему счастье. Как только он стал называться Бела Шаваню, то чем дальше, тем больше убеждался, что венгерский язык куда красивее и что мир выглядел бы, пожалуй, совсем иначе, если бы в нем жили одни венгры, или если это никак невозможно, то хотя бы одни урало-алтайцы{88}.

С необычайным усердием вживался он в вокальную систему этих диковатых языков, исследовал и пришел к выводу, что, собственно говоря, проклятые словаки крадут слова у венгров. Какая наглость! Словаки говорят — сено, венгры — сена; словаки — приекопа[100], венгры — приекопа; словаки — скриня[101], венгры — секрень[102]; словаки — вечера[103], венгры — вачора; словаки — обед, венгры — эбед; словаки — грабле, венгры — геребье; словаки — сусед, венгры — сомсед! Разрази гром этих словаков! Больше трехсот слов украли они у венгров!{89}

Его возмущение было так велико, что он написал научный труд, в котором ругал словаков и доказывал, что будет вполне логично, если венгры отберут у словаков эти слова назад, то есть если они переделают словаков в венгров.

Упомянутые две кроны и этот научный труд стали основой его счастья.

Министерство просвещения обратило внимание на исследователя, научные изыскания его были оценены по достоинству.

Бела Шаваню продвигался быстро — несомненно быстрее, чем Арпад Бэрэ осуществлял мадьяризацию Гаразда. Бела Шаваню стал в конце концов старшим инспектором школ в министерстве просвещения, и ему поручили проверить школу в Гаразде, ибо на учителя поступило уже столько жалоб, что нужно было наконец кого-то туда послать.

Господин Арпад Бэрэ вел себя довольно странно.

Как уже отмечалось, старший инспектор школ был щеголь каких мало. Лет десять назад он, несомненно, задавал тон всем франтам, прогуливавшимся по самой красивой улице Пешта — бульвару Андраши.

Хотя в известных кругах Шаваню считали ученым, он давно отказался от той неряшливости, которая присуща ученым мужам, особенно немецкого происхождения. Правда, г-н учитель и создал научный труд, но он не был, во-первых, ученым, а во-вторых — немцем. Недостаток научных знаний он компенсировал костюмами, ценность научных работ — лакированными туфлями и любовными интригами. В период своих любовных похождений он появлялся в лакированных туфлях. Красивые туфли и костюм элегантного покроя действуют на женщин больше, чем самый глубокомысленный научный труд, — даже антисловацкий опус Белы Шаваню.

На свои лакированные туфли и элегантный костюм старший инспектор мог положиться больше, чем на свое глубокомыслие.

Скольким красоткам на бульваре Андраши вскружил он голову, и только на одну-единственную его лакированные туфли и элегантная наружность не произвели впечатления.

Этим ненормальным явлением среди женщин была барышня Этелька, которая два месяца спустя, после того как лакированные туфли Белы Шаваню в первый раз отправились провожать ее, вышла замуж за какого-то нотара из Угочского округа; когда же в один прекрасный день, зимой, ее мужа разорвали волки, без всякого почтения к его званию, и г-жа Этелька, в трауре, вновь появилась на бульваре Андраши, ее снова провожали домой лакированные туфли Белы Шаваню. Теперь он предлагал ей выйти за него замуж или полюбить его. Она хотела позвать полицейского, но тут Шаваню попросил ее подумать. Этелька обдумала все настолько обстоятельно, что через три месяца обвенчалась с адвокатом Фальвой из Спишского Подгради (Сепеши Варалья), а лакированные туфли Белы Шаваню грустно и в одиночестве постукивали по пештским тротуарам.

Правда, адвокат Фальва был однокашником Шаваню, — это отчасти утешило несчастного старшего инспектора; ему даже приятно было, что Этелька вышла за его приятеля. Вначале Шаваню казалось, что в этом проявилась и некоторая склонность к нему самому; потом ему уже ничего не казалось, он только мечтал, что если попадет когда-нибудь в Спишский округ, то навестит Фальву в Спишском Подгради, и тогда его лакированный ботинок незаметно наступит на туфельку Этельки Фальвы.

Итак, Бела Шаваню едет инспектировать школу в Гаразде и телеграфирует адвокату:

«Из Гаразда до Спишского Подгради три часа пути, — размышляет старший инспектор министерства просвещения, — почему бы и не воспользоваться случаем?» Его лакированные ботинки блестят. Шаваню внимательно изучает жалобы на учителя Арпада Бэрэ.

Потом его веки смыкаются, и он засыпает, так и не дочитав до конца.

— Гаразд! — кричат снаружи кондуктора.

Старший инспектор выскакивает из вагона, держа под мышкой груду непрочитанных жалоб на местного учителя, — соскакивает так неловко, что ударяется ногой о камень и у одной из туфель лопается верх.

Выругавшись, Бела Шаваню бросился в ожидавшую его на станции бричку, злобно стиснув пачку жалоб.

От станции до деревни полчаса езды, — и все это время старший инспектор в ярости смотрел по сторонам.

Как показаться без лакированных туфель в Спишском Подгради перед г-жой Этелькой? Как появиться с лопнувшей туфлей?

— Чем занимается гараздский учитель? — гневно вопросил он кучера.

Кучер ответил, что не понимает по-венгерски.

— Что делает пан учитель? — гаркнул инспектор по-словацки.

— Э, надрался (напился) пан учитель, — хладнокровно сообщил кучер.

Господин Шаваню смотрел на свои лакированные туфли. «Проклятье, — негодовал он, — какая дурацкая страна. И что мне делать с этим дураком Арпадом Бэрэ, что делать с туфлями?»

Кучер не лгал, говоря, что учитель напился, но солгал бы, если бы стал утверждать, что он все еще пьян. Учитель уже слегка протрезвел, так как напился утром, во время уроков; теперь же уроков не было, поэтому он не пил, а чинил в классе сапоги одного крестьянина из-за речки. Он насвистывал чардаш и зевал.

— Дорогая Мария, — обратился он к жене, — отколол я что-нибудь сегодня утром?

— Ты хотел застрелить хуторского Паночу, когда он пришел узнать, почему ты каждый день бьешь на уроках его сына.

— Паноча никогда не давал мне чинить сапоги, почему бы мне и не бить его сына? А вообще — тот нем эмбер (словак — не человек).

Перед школой загремели подковы лошадей, бричка затарахтела по камням и остановилась.

Учительша выбежала посмотреть, кто приехал, но через секунду вернулась.

— Школьный инспектор! — в ужасе воскликнула она. — Вот и добрались до тебя!

В класс вошел Бела Шаваню.

— Я направлен, — без всякого вступления начал он, кладя цилиндр на скамью и усаживаясь на стул, — министерством просвещения, чтобы расследовать целый ряд жалоб, поступивших на вас, господин Арпад Бэрэ. Полагаю, вы и есть тот самый Арпад Бэрэ, который напивается каждый день?

Он взглянул на учителя, потом на свою лопнувшую туфлю — его снова охватила страшная злость, и он принялся перебирать листы жалоб.

— Ваше превосходительство, — заикаясь, произнес Бэрэ. — Ваше превосходительство, вероятно, изволили ошибиться, ибо я не напиваюсь каждый день. Я исправно обучаю детей, так сказать, венгерскому языку, но вовсе не напиваюсь, вовсе не подаю, ваше превосходительство, дурного примера вверенной мне молодежи.

— Господин Арпад Бэрэ, — торжественно провозгласил старший инспектор, — это еще не главное. Местный священник Мишко жалуется на то, что вы истязаете и мучите детей, что вы избиваете их до потери сознания. Первую такую жалобу он подал десять лет назад, последнюю — две недели назад. Согласитесь, так продолжаться не может, даже если это и словацкие дети.

— Ваше превосходительство, местный священник закоренелый панславист; если бы он только мог, он продал бы всю венгерскую землю русским. Ему, конечно, не нравится, что я учу детей по-венгерски; он хотел бы, чтоб школы были словацкими. Это фанатик. В своих проповедях он травит венгров и говорит, что словацкие дети должны учиться по-словацки, а также допускает и другие подобные изменнические выпады. И вы хотите верить ему?

— Гм… Но одновременно с жалобой прислано и медицинское свидетельство, касающееся одного случая истязания школьника. У мальчика оказались сломаны два пальца.

— Ваше превосходительство, несчастный случай, просто несчастный случай. Школьники не хотели петь гимн «Иштен алдь мег а мадярт» («Боже, храни венгра»). Я наказывал всех подряд, а мальчик со сломанными пальцами оказался первым.

— Говорят, вы закончили всего пять классов, — продолжал инспектор, заглядывая в жалобы, — и даже не знаете таблицы умножения. Так пишет о вас Газда, местный купец, и другие свидетели.

— Панслависты, ваше превосходительство! Со времени последних выборов этот хаззааруло (государственный изменник) — мой злейший враг. Ведь это я в Сепеш Оласи помогал тамошнему священнику, верному нам человеку, спаивать и уговаривать избирателей. Это я подделывал избирательные листки, ваше превосходительство, чтобы панслависты не могли протолкнуть своего кандидата. Под моим руководством полицейские в Сепеш Оласи избили словацкого кандидата, ваше превосходительство.

Довольная улыбка появилась на лице старшего инспектора, но исчезла сразу же, как только Бела Шаваню взглянул на свои лакированные туфли.

Держа на коленях дело с жалобами, он стал читать дальше.

— Вы сапожник? — заинтересованно спросил инспектор.

— Это я только, как бы сказать, спорта ради, ваше превосходительство, для себя и для своей семьи, — ведь у деревенских сапожников невозможно ни шить, ни чинить сапоги. У них такие уродливые колодки…

У Шаваню блеснула звезда надежды, когда он взглянул на учителя и его красный нос.

— Не рискнули бы вы, господин учитель, — любезно спросил он, — починить мне туфлю — только так, из любви к спорту, чтобы незаметно было, что она лопнула.

— Извольте разуться, ваше превосходительство, — ответил этот превосходный учитель, — я починю вам туфлю на машине.

— У вас даже машина есть?

— Тоже спорта ради, ваше превосходительство…

На другой день старший инспектор возбуждал в Спишском Подгради всеобщее восхищение своими лакированными туфлями, которые были так прекрасно починены, что г-ну Шаваню казалось, будто починка сделала их еще красивее.

Туфли вызвали восхищение и у г-жи Этельки Фальвы, которая восприняла появление г-на Белы в этой дыре в лакированных туфлях как нежное напоминание о том вечере, когда она хотела позвать полицейского, чтобы отделаться от их владельца.

Министр просвещения только недавно вспомнил о том, что посылал Белу Шаваню, который имеет шансы при ближайшей смене кабинета стать министром, проверить школу в Гаразде, — и спросил об Арпаде Бэрэ.

— Вполне исправный учитель, — ответил г-н Шаваню, — один из тех старых, но исправных…

— …сапожников?..

В три часа утра затрещал телефон в гарнизонной комендатуре.

— Говорит полковник генерального штаба Гампл. Немедленно пришлите ко мне двух чинов военной полиции и передайте подполковнику Врзалу, — ну да, из контрразведки, — вас это не касается, молодой человек, — чтобы он сейчас же прибыл ко мне. Да, сейчас же, ночью. Да, пускай возьмет машину. Да побыстрее, черт вас возьми! — И повесил трубку.

Через час подполковник Врзал был у Гампла — где-то у черта на куличках, в районе загородных особняков. Его встретил пожилой, очень расстроенный господин в штатском, то есть в одной рубашке и брюках.

— Подполковник, произошла пренеприятная история. Садись, друг. Пренеприятная история, дурацкое свинство, нелепая оплошность, черт бы ее побрал. Представь себе: позавчера начальник генерального штаба дал мне один документ и говорит: «Гампл, обработай это дома. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Сослуживцам ни гугу! Даю тебе отпуск, марш домой — и за дело. Документ береги как зеницу ока. Ну, все».

— Что это был за документ? — осведомился подполковник Врзал.

Полковник с минуту колебался.

— Ладно, — сказал он, — от тебя не скрою. Он был из отделения «С».

— Ах, вот как! — произнес подполковник и сделал необыкновенно серьезную мину. — Ну, дальше.

— Так вот, видишь ли, — продолжал удрученный полковник. — Вчера я работал с ним целый день. Но куда деть его на ночь, черт побери? Запереть в письменный стол? Не годится. Сейфа у меня нет. А если кто-нибудь узнает, что документ у меня, пиши пропало. В первую ночь я спрятал документ к себе под матрац, но к утру он был измят, словно на нем кабан валялся…

— Охотно верю… — заметил Врзал.

— Что поделаешь, — вздохнул полковник. — Жена еще полнее меня. На другую ночь жена говорит: «Давай положим его в жестяную коробку из-под макарон и уберем в кладовку. Я кладовку всегда запираю сама и ключ беру к себе». У нас, знаешь ли, служанка — страшная обжора. А в кладовой никто не вздумает искать документ, не правда ли? Этот план мне понравился.

— В кладовой простые или двойные рамы? — перебил подполковник.

— Тысяча чертей! — воскликнул полковник. — Об этом-то я и не подумал. Простые! А я все думал о сазавском случае{92} и всякой такой чепухе и забыл поглядеть на окно. Этакая чертовская неприятность.

— Ну, а дальше что? — спросил подполковник.

— Дальше? Ясно, что было дальше! В два часа ночи жена слышит, как внизу визжит служанка. Жена вниз, в чем дело? Та ревет: «В кладовке вор». Жена побежала за ключами и за мной, я бегу с револьвером вниз. Подумай, какая подлая штука — окно в кладовке взломано, жестянки с документом нет, и вора след простыл. Вот и все, — вздохнул полковник.

Врзал постучал пальцами по столу.

— А было кому-нибудь известно, что ты держишь этот документ дома?

Несчастный полковник развел руками.

— Не знаю. Эх, друг мой, эти проклятые шпионы все пронюхают… — Тут, вспомнив о характере работы подполковника Врзала, он слегка смутился. — То есть… я хотел сказать, что они очень ловкие люди. Я никому не говорил о документе, честное слово. А главное, — добавил полковник торжествующе, — уж, во всяком случае, никто не мог знать, что я положил его в жестянку от макарон.

— А где ты клал документ в жестянку? — небрежно спросил подполковник.

— Здесь, у этого стола.

— Где стояла жестянка?

— Погоди-ка, — стал вспоминать полковник. — Я сидел вот тут, а жестянка стояла передо мной.

Подполковник оперся о стол и задумчиво поглядел в окно. В предрассветном сумраке напротив вырисовывались очертания виллы.

— Кто там живет? — спросил он хмуро.

Полковник стукнул кулаком по столу.

— Тысяча чертей, об этом я не подумал. Постой, там живет какой-то еврей, директор банка или что-то в этом роде. Черт побери, теперь я начинаю понимать, Врзал, кажется, мы напали на след!

— Я хотел бы осмотреть кладовку, — уклончиво сказал подполковник.

— Ну, так пойдем. Сюда, сюда, — услужливо повел его полковник. — Вот она. Вон на той верхней полке стояла жестянка. Мари! — заорал полковник. — Нечего вам тут торчать! Идите на чердак или в подвал!

Подполковник надел перчатки и влез на подоконник, который был довольно высоко от пола.

— Вскрыто долотом, — сказал он, осмотрев раму. — Рама, конечно, из мягкого дерева, любой мальчишка шутя откроет.

— Тысяча чертей! — удивлялся полковник. — Черт бы побрал тех, кто делает такие поганые рамы!

На дворе за окном стояли два солдата.

— Это из военной полиции? — осведомился подполковник Врзал. — Отлично. Я еще пойду взгляну снаружи. Господин полковник, должен тебе посоветовать без вызова не покидать дом.

— Разумеется, — согласился полковник. — А… собственно, почему?

— Чтобы вы в любой момент были на месте, в случае, если… Эти двое часовых, конечно, останутся здесь.

Полковник запыхтел и проглотил какую-то невысказанную фразу.

— Понимаю. Не выпьешь ли чашку кофе? Жена сварит.

— Сейчас не до кофе, — сухо ответил подполковник. — О краже документа никому не говори, пока… пока тебя не вызовут. И еще вот что: служанке скажи, что вор украл только консервы, больше ничего.

— Но послушай! — в отчаянии воскликнул полковник. — Ведь ты найдешь документ, а?

— Постараюсь, — сказал подполковник и официально откланялся, щелкнув каблуками.

Все утро полковник Гампл терзался мрачными мыслями. То ему представлялось, как два офицера приезжают, чтобы отвезти его в тюрьму. То он старался представить себе, что делает сейчас подполковник Врзал, пустивший в ход весь громадный секретный аппарат контрразведки. Потом ему мерещился переполох в генеральном штабе, и полковник стонал от ужаса.

— Карел! — в двадцатый раз говорила жена (она давно уже на всякий случай спрятала револьвер в сундук служанки). — Съел бы ты что-нибудь.

— Оставь меня в покое, черт побери! — огрызался полковник. — Наверно, нас видел тот тип из виллы напротив…

Жена вздыхала и уходила на кухню поплакать.

В передней позвонили. Полковник встал и выпрямился, чтобы с воинским достоинством принять офицеров, пришедших арестовать его. («Интересно, кто это будет?» — рассеянно подумал он.) Но вместо офицеров вошел рыжий человечек с котелком в руке и оскалил перед полковником беличьи зубы.

— Разрешите представиться. Я — Пиштора из полицейского участка.

— Что вам надо? — рявкнул полковник и исподволь переменил позу со «смирно» на «вольно».

— Говорят, у вас обчистили кладовку, — осклабился Пиштора с конфиденциальным видом. — Вот я и пришел.

— А вам какое дело? — отрезал полковник.

— Осмелюсь доложить, — просиял Пиштора, — что это наш участок. Служанка ваша говорила утром в булочной, что вас обокрали. Вот я и говорю начальству: «Господин полицейский комиссар, я туда загляну».

— Не стоило беспокоиться, — пробурчал полковник. — Украдена всего лишь жестянка с макаронами. Бросьте это дело.

— Удивительно, — сказал сыщик Пиштора, — что не сперли ничего больше.

— Да, очень удивительно, — мрачно согласился полковник. — Но вас это не касается.

— Наверное, ему кто-нибудь помешал, — просиял Пиштора, осененный внезапной догадкой.

— Итак, всего хорошего, — отрубил полковник.

— Прошу извинения, — недоверчиво улыбаясь, сказал Пиштора. — Мне надо бы сперва осмотреть эту кладовку.

Полковник хотел было закричать на него, но смирился.

— Пойдемте, — сказал он неохотно и повел человечка к кладовке.

Пиштора с интересом оглядел кладовку.

— Ну да, — сказал он удовлетворенно, — окно открыто долотом. Это был Пепик или Андрлик.

— Кто, кто? — быстро спросил полковник.

— Пепик или Андрлик. Их работа. Но Пепик сейчас, кажется, сидит. Если было бы выдавлено стекло, это мог бы быть Дундр, Лойза, Новак, Госичка или Климент. Но здесь, судя по всему, работал Андрлик.

— Смотрите не ошибитесь, — пробурчал полковник.

— Вы думаете, что появился новый домушник? — спросил Пиштора и сразу стал серьезным. — Едва ли. Собственно говоря, Мертл тоже иногда работает долотом, но он не занимается кладовыми. Никогда. Он обычно влезает в квартиру через окно уборной и берет только белье. — Пиштора снова оскалил свои беличьи зубы. — Ну так я забегу к Андрлику.

— Кланяйтесь ему от меня, — проворчал полковник. «Как потрясающе тупы эти полицейские сыщики, — думал он, оставшись наедине со своими мрачными мыслями. — Ну хоть бы поинтересовался оттисками пальцев или следами, в этом был бы какой-то криминалистический подход. А так идиотски браться за дело! Куда нашей полиции до международных шпионов! Хотел бы я знать, что сейчас делает Врзал…»

Полковник не удержался от соблазна позвонить Врзалу. После получаса бурных объяснений с телефонистками он, наконец, был соединен с подполковником.

— Алло! — начал он медовым голосом. — Говорит Гампл. Скажи, пожалуйста, как дела?.. Я знаю, что ты не имеешь права, я только… Если бы ты был так добр и сказал только — удалось ли… О господи, все еще ничего? Я знаю, что трудное дело, но… Еще минуточку, Врзал, прошу тебя. Понимаешь, я бы охотно объявил награду в десять тысяч тому, кто найдет вора. Из моих личных средств, понимаешь? Больше я дать не могу, но за такую услугу… Я знаю, что нельзя, ну а если приватно… Ну ладно, ладно, это будет мое частное дело, официально этого нельзя, я знаю. Или, может, разделить эту сумму между сыщиками из полиции, а? Разумеется, ты об этом ничего не знаешь… Но если бы ты намекнул этим людям, что, мол, полковник Гампл обещал десять тысяч… Ну, ладно, пусть это сделает твой вахмистр… Пожалуйста! Ну, спасибо, извини!

Полковнику как-то полегчало после этой беседы и своих щедрых посулов. Ему казалось, что теперь и он как-то участвует в розысках проклятого шпиона, выкравшего документ. Полковник лег на диван и начал представлять себе, как сто, двести, триста сыщиков (все рыжие, все с беличьими зубами и ухмыляющиеся, как Пиштора) обыскивают поезда, останавливают несущиеся к границе автомашины, подстерегают свою добычу за углом и вырастают из-под земли со словами: «Именем закона! Следуйте за мной и храните молчание». Потом полковнику померещилось, что он в академии сдает экзамен по баллистике. Он застонал и проснулся, обливаясь холодным потом. Кто-то звонил у дверей.

Полковник вскочил, стараясь сообразить, в чем дело. В дверях показались беличьи зубы сыщика Пишторы.

— Вот и я, — сказал он. — Разрешите доложить, это был он.

— Кто? — не понимая, спросил полковник.

— Как кто? Андрлик! — удивился Пиштора и даже перестал ухмыляться. — Больше ведь некому. Пепик-то сидит в Панкраце.

— А ну вас, с вашим Андрликом, — нетерпеливо сказал полковник.

Пиштора вытаращил свои блеклые глаза.

— Но ведь он украл жестянку с макаронами из вашей кладовой, — сказал он обиженным тоном. — Он уже сидит у нас в участке. Я, извиняюсь, пришел только спросить… Андрлик говорит, что там не было макарон, а только бумаги. Врет или как?

— Молодой человек! — вскричал полковник вне себя. — Где эти бумаги?

— У меня в кармане, — осклабился сыщик. — Куда я их сунул? — говорил он, роясь в карманах люстринового пиджачка. — Ага, вот. Это ваши?

Полковник вырвал из рук Пишторы драгоценный документ № 139/VII отд. «С» и даже прослезился от радости.

— Дорогой мой, — бормотал он. — Я готов за это отдать… не знаю что. Жена! — закричал он. — Поди сюда! Это господин полицейский комиссар… господин инспектор… э-э-э…

— Агент Пиштора, — осклабясь, сказал человечек.

— Он нашел украденный документ, — разливался полковник. — Принеси же коньяк и рюмки… Господин Пиштора, я… Вы даже не представляете себе… Если бы вы знали… Выпейте, господин Пиштора!

— Есть о чем говорить… — ухмылялся Пиштора. — Славный коньячок! А жестянка, мадам, осталась в участке.

— Черт с ней, с жестянкой! — блаженно шумел полковник. — Но, дорогой мой, как вам удалось так быстро найти документы? Ваше здоровье, господин Пиштора!

— Покорно благодарю, — учтиво отозвался сыщик. — Ах, господи, это же пустяковое дело. Если где очистят кладовку, значит ясно, что надо взяться за Андрлика или Пепика. Но Пепик сейчас отсиживает два месяца. А ежели, скажем, очистят чердак, то это специальность Писецкого, хромого Тондера, Канера, Зимы или Хоуски.

— Смотрите-ка! — удивился полковник. — Слушайте, ну, а что, если, к примеру, шпионаж? Прошу еще рюмочку, господин Пиштора.

— Покорно благодарю. Шпионажа у нас нет. А вот кражи бронзовых дверных ручек — это Ченек и Пинкус. По медным проводам теперь только один мастер — некто Тоушек. Пивными кранами занимаются Ганоусек, Бухта и Шлезингер. У нас все досконально известно. А взломщиков касс по всей республике — двадцать семь человек. Шестеро из них сейчас в тюрьме.

— Так им и надо! — злорадно сказал полковник. — Выпейте, господин Пиштора.

— Покорно благодарю, — сказал Пиштора. — Я много не пью. Ваше здоровьице. Воры, знаете, неинтеллигентный народ. Каждый знает только одну специальность и работает на один лад, пока мы его опять не поймаем. Вроде вот как этот Андрлик. «Ах, — сказал он, завидев меня, — господин Пиштора! Пришел не иначе, как насчет той кладовки. Господин Пиштора, ей-богу, не стоящее дело, ведь мне там достались только бумаги в жестянке. Скорей сдохнешь, чем украдешь что-нибудь путное». — «Идем, дурень, — говорю я ему, — получишь теперь не меньше года».

— Год тюрьмы? — сочувственно спросил полковник. — Не слишком ли строго?

— Ну, как-никак, кража со взломом, — ухмыльнулся Пиштора. — Премного благодарен, мне пора. Там в одной лавке обчистили витрину, надо заняться этим делом. Ясно, что это работа Клечки или Рудла. Если я вам еще понадоблюсь, пошлите в участок. Спросите только Пиштору.

— Послушайте, — сказал полковник. — Я бы вам… за вашу услугу… Видите ли, этот документ… он для меня особенно дорог… Вот вам, пожалуйста, возьмите, — быстро закончил он и сунул Пишторе бумажку в пятьдесят крон.

Пиштора был приятно поражен и даже стал серьезным.

— Ах, право, не за что! — сказал он, быстро пряча кредитку. — Такой пустяковый случай. Премного благодарен. Если я вам понадоблюсь…

— Я дал ему пятьдесят крон, — благодушно объявил жене полковник Гампл. — Такому шмендрику хватило бы и двадцати, но… — полковник махнул рукой, — будем великодушны. Ведь документ-то нашелся!

— Случается иной раз и по-другому, — помолчав, сказал редактор Зах. — Иногда просто не знаешь, что движет человеком — угрызения совести или хвастливость и фанфаронство. Особенно у профессиональных преступников, которые просто упиваются собой. Мне думается, что многие из них зачахли бы с тоски, если бы общество не проявляло к ним интереса. Этакие специалисты прямо-таки греются в лучах общественного внимания. Я не утверждаю, конечно, что люди крадут и грабят только ради славы. Делают они это из-за денег, по легкомыслию или под влиянием дурных товарищей. Но, познав однажды aura popularis[104], преступники впадают в этакую манию величия, так же как политиканы и всякие иные деятели.

Несколько лет назад я редактировал отличную провинциальную еженедельную газету «Восточный курьер». Сам-то я, правда, уроженец Западной Чехии, но вы бы не поверили, с каким пылом я отстаивал интересы восточных районов! Край там тихий, гористый, как на картинке: журчат ручейки, растут сливы… Но я еженедельно призывал «наш кряжистый горный народ упорно бороться за кусок хлеба с суровой природой и неприязнью правительства!» И писал я все это, доложу вам, с жаром, от всего сердца. Два года я проторчал в «Восточном курьере» и за это время вдолбил тамошним жителям, что они «кряжистые горцы», что их жизнь «тяжела, но героична», а край «хоть и беден, но прекрасен своими меланхолическими горами». Словом, превратил Чаславский округ почти в Норвегию. Из этого видно, на какие великие дела способны журналисты!

Работая в провинциальной газете, надо, разумеется, прежде всего не упускать из виду местных событий. Вот однажды зашел ко мне полицейский комиссар и говорит:

— Сегодня ночью какая-то бестия обчистила магазин Вашаты, знаете, «Торговля разными товарами». И как вам понравится, господин редактор, — этот негодяй сочинил там стихи и оставил их на прилавке! Наглость, а?

— Покажите стихи, — сказал я быстро. — Это подойдет для «Курьера». Вот увидите, наша газета поможет вам обнаружить преступника. Но и сам по себе этот случай — сенсация для города и всего края!

Словом, после долгих уговоров я получил стихи и напечатал их в «Восточном курьере».

Я прочту вам из них, что помню. Начинались они так:

Потом там было еще что-то, а кончалось так:

Я опубликовал эти стихи, подвергнув их обстоятельному психологическому и литературному анализу. Я выявил в них элементы баллады, благожелательно указав на тонкие струны в душе преступника. Все это произвело своего рода сенсацию. Газеты других партий в разных провинциальных городах утверждали, что это грубая и нелепая фальсификация, иные недоброжелатели Восточной Чехии заявляли, что это плагиат, скверный перевод с английского и так далее. Я как раз был в разгаре полемики с оппонентами, защищая нашего местного взломщика-поэта, когда ко мне снова заглянул полицейский комиссар и сказал:

— Господин редактор, не пора ли покончить с этим проклятым жуликом? Посудите сами: за одну неделю он обокрал две квартиры и еще лавку и всюду оставил длинные стихи.

— Хорошо, — сказал я. — Тиснем их в газете.

— Хорошо? — проворчал комиссар. — Да ведь это значит потакать вору! К воровству его теперь побуждает главным образом литературное тщеславие. Нет, вы должны дать ему по рукам. Напишите в газете, что стихи дрянь, что в них нет никакой формы или мало настроения, — словом, придумайте что-нибудь. Тогда, мне кажется, ворюга перестанет красть.

— Гм, — говорю я, — этого написать нельзя, поскольку мы только что его расхвалили. Но знаете, что? Не будем печатать его стихов, и баста!

Прекрасно. В ближайшие две недели было зарегистрировано пять краж со взломом и стихами, но «Восточный курьер» молчал о них, словно воды в рот набрал. Я, правда, опасался, как бы наш вор, побуждаемый уязвленным авторским самолюбием, не перебрался куда-нибудь в Турновский или Таборский край и не стал там сенсацией для местных щелкоперов. Представляете себе, как бы они обрадовались?

Взломщик был так сбит с толку нашим молчанием, что недели три о нем не было ни слуху ни духу, а потом кражи начались снова, с той разницей, что стихи он теперь посылал по почте прямо в редакцию «Восточного курьера». Но «Курьер» был неумолим. Во-первых, я не хотел вызывать недовольства местных властей, а во-вторых, стихи с каждым разом становились все хуже. Автор начал повторяться, изобретал какие-то романтические выкрутасы, словом, стал вести себя как настоящий писатель.

Однажды ночью прихожу я, посвистывая, как скворец, к себе домой и чиркаю спичку, чтобы зажечь лампу. Вдруг у меня за спиной кто-то дунул и погасил спичку.

— Не зажигать света! — сказал глухой голос. — Это я.

— Ага! — отозвался я. — А что вы хотите?

— Пришел спросить, как там с моими стихами, — ответил глухой голос.

— Приятель, — говорю я, не сообразив сразу, о каких стихах идет речь. — Сейчас неприемные часы. Приходите завтра в редакцию в одиннадцать.

— Чтобы меня там сцапали? — мрачно спросил голос. — Нет, это не пойдет. Почему вы не печатаете больше моих стихов?

Тут я только догадался, что это наш вор.

— Это долго объяснять, — сказал я ему. — Садитесь, молодой человек. Хотите знать, почему я не печатаю ваших стихов? Пожалуйста. Потому что они никуда не годятся. Вот.

— А я думал… — печально сказал голос, — что… что они не хуже тех первых.

— Да, первые были неплохи, — сказал я строго. — В них была непосредственность, понимаете? Своеобразие, свежесть, острота восприятия, настроение, — словом, все. А остальные стихи, милый человек, ни к черту не годятся.

— Да я будто… — жалобно произнес голос, — будто я писал их так же, как и те первые.

— Вот именно, — сказал я неумолимо. — Вы лишь повторялись. Опять в них были шаги на улице…

— Так я же их слышал, — защищался голос. — Господин редактор, когда воруешь, надо держать ушки на макушке, слушать, кто там под окном шлепает.

— И опять в них была мышь… — продолжал я.

— Мышь! — нерешительно возразил голос. — Так в лавках завсегда бывают мыши. Я об них писал только в трех…

— Короче говоря, — перебил я, — ваши стихи превратились в пустой литературный шаблон. Без оригинальности, без вдохновения, без новых образов и эмоций. Это не годится, друг мой. Поэт не смеет повторяться.

Мой гость с минуту помолчал.

— Господин редактор, — сказал он, — да ведь это завсегда одно и то же. Попробуйте воровать, — что одна кража, что другая… Нелегкое это дело.

— Да, — сказал я. — Надо бы вам взяться за что-нибудь другое.

— Обчистить церковь, что ли? — предложил голос. — Или часовню на кладбище?

Я сделал энергичный отрицательный жест.

— Нет, — говорю, — это не поможет. Дело не в материале, молодой человек, дело в его творческой интерпретации. В ваших стихах нет никакого конфликта, в них каждый раз дается только внешнее описание заурядной кражи. Вам надо найти какую-нибудь свою внутреннюю тему. Например, раскаяние.

— Раскаяние? — с сомнением сказал голос. — И вы думаете, стихи тогда станут лучше?

— Разумеется! — воскликнул я. — Друг мой, это придаст им психологическую глубину и внутреннюю законченность.

— Попробую, — задумчиво отозвался голос. — Не знаю только, пойдут ли у меня кражи на лад. Понимаете, потеряешь тогда уверенность в себе. А без нее сразу засыплешься.

— А хоть бы и так! — воскликнул я. — Дорогой мой, что за беда, если вы попадетесь?! Представляете себе, какие стихи вы напишете in carcere et catenis![105] Погодите, я вам покажу одну поэму, написанную в тюрьме. Ошалеете!

— И она была в газетах? — спросил замирающий от волнения голос.

— Голубчик, это одна из самых прославленных поэм в мире. Зажгите лампу, я вам ее прочту.

Мой гость чиркнул спичку и зажег лампу. Он оказался бледным, прыщеватым юношей — таким может быть и жулик и поэт.

— Погодите, — говорю, — я сейчас найду ее.

И взял с полки перевод «Баллады Рэдингской тюрьмы» Оскара Уайльда. Тогда она была в моде.

В жизни я не декламировал с таким чувством, как в эту ночь, читая ему вслух знаменитую балладу, особенно строку «каждый убивает как может». Гость не спускал с меня глаз. А когда мы дошли до того места, где герой поднимается на эшафот, он закрыл лицо руками и всхлипнул.

Я дочитал, и мы замолчали. Мне не хотелось нарушать величия этой минуты. Открыв окно, я сказал:

— Кратчайший путь вон там, через забор. Покойной ночи.

И погасил лампу.

— Покойной ночи, — произнес в темноте взволнованный голос. — Так я попробую. Большое спасибо.

И он исчез бесшумно, как летучая мышь. Все-таки это был ловкий вор.

Через два дня его поймали. Он сидел с листком бумаги у прилавка и грыз карандаш. На бумаге была только одна строчка «Каждый ворует как может…» — явное подражание «Балладе Рэдингской тюрьмы».

Суд дал ему полтора года, как рецидивисту-взломщику.

Через какой-нибудь месяц мне принесли от него целую тетрадку стихов. Вор описывал страшные вещи: сырые тюремные подземелья, казематы, решетки, звенящие оковы на ногах, заплесневелый хлеб, дорогу на эшафот и невесть что еще. Я прямо ужаснулся чудовищным условиям в этой тюрьме.

Журналист, знаете ли, проникнет всюду, вот я и устроил так, что начальник той тюрьмы пригласил меня осмотреть ее. Это оказалось вполне гуманное и благоустроенное заведение. Своего вора я застал как раз в тот момент, когда он доедал чечевичную похлебку из жестяной миски.

— Ну, что, — говорю я ему, — где же эти звенящие оковы, о которых вы писали?

Вор смутился и растерянно покосился на начальника тюрьмы.

— Господин редактор, — забормотал он, — так про то, что тут есть, не напишешь никаких стихов. Что поделаешь!

— Так у вас нет никаких жалоб? — спрашиваю я.

— Никаких, — говорит он смущенно. — Только вот стихи писать не о чем.

Больше я с ним не встречался. Ни в рубрике «Из зала суда», ни в поэзии.

— Я никогда не имел дела с судом, — начал Костелецкий, — но скажу вам, что больше всего мне нравится у них эта педантичность, всякие формальности и процедуры, которых там придерживаются, даже если дело выеденного яйца не стоит. Это, понимаете ли, вызывает доверие к правосудию. Уж если у Фемиды в руках весы, пусть это будут весы аптекарские. А ежели меч, то пусть он будет остер, как бритва.

В этой связи вспомнился мне случай на нашей улице.

Одна привратница, некая Машкова, купила в лавке булку, и едва начала ее жевать, вдруг почувствовала легкий укол в нёбо. Сунула пальцы в рот и вынимает… иглу! Привратница обомлела, а потом заохала: «Господи боже, ведь я могла проглотить эту иголку, и она проколола бы мне желудок! Моя жизнь висела на волоске, я этого так не оставлю! Надо дознаться, какой негодяй запихнул туда иглу!»

И она отнесла недоеденную булку вместе со своей находкой в полицию.

Полицейские допросили лавочника, допросили и пекаря, который поставлял тому булки, но, разумеется, ни один из них не признал иголку своей. Дело передали судебно-следственным органам, ибо, да будет вам известно, оно подпадало под статью «о легком членовредительстве». Судебный следователь, этакий добросовестный и дотошный служака, еще раз допросил лавочника и пекаря. Оба клятвенно уверяли, что у них игла не могла попасть в булку. Следователь отправился в лавку и установил, что игл там в продаже нет. Потом он пошел в пекарню, поглядеть, как пекут булки, и просидел там целую ночь, глядя, как ставят и месят тесто, как накаливают печь, делают булки, сажают их на противень и пекут, пока они не станут золотистыми. Таким методом он выяснил, что при выпечке булок иглы действительно не применяются…

Знаете ли вы, какое чудесное дело хлебопечение? Я-то нагляделся на него в детстве — ведь у моего покойного деда была пекарня. Видите ли, в хлебопечении есть два-три почти мистических таинства. Первое — когда ставят опару. Ставят ее в квашне, и там, под крышкой, происходит скрытое превращение: из муки и воды возникает живая закваска. Потом замешивают тесто веселкой — эта процедура похожа на ритуальные танцы — и затем накрывают квашню холстиной и дают взойти. Это второе загадочное превращение — тесто величественно поднимается, пухнет, а ты не смеешь приподнять холстину и заглянуть внутрь… Все это, скажу я вам, также прекрасно и удивительно, как беременность. Мне всегда казалось, что в квашне есть что-то от женщины. А третье таинство — сама выпечка, когда бледное и мягкое тесто превращается в хлеб. Вы вынимаете из печи этакий темный, золотистый каравай, и пахнет он даже вкуснее, чем младенец. Это такое диво, что, по-моему, во время этих метаморфоз в пекарнях следовало бы звонить в колокола, как в церкви в храмовой праздник…

Да, так о чем же я? Ну и вот, этот следователь стал в тупик. Но прекратить дело, — как бы не так! Взял он эту иглу и отправил ее в Институт судебной экспертизы. Пусть, мол, там выяснят, попала игла в булку до выпечки или после. (Он был просто помешан на научной экспертизе.)

В институте тогда подвизался профессор Угер, этакий ученый бородач. Получив иглу, он долго ворчал: и чего только не шлют ему эти судейские; недавно прислали такие тухлые внутренности, что даже прозектор не выдержал. А что делать институту с этой иглой? Но, поразмыслив, он заинтересовался ею, знаете, с научной точки зрения. В самом деле, сказал он себе, может быть и впрямь с иглой происходят какие-нибудь изменения, если ее подержать в тесте или испечь вместе с булкой? Ведь при брожении теста образуются кислоты, при печении происходят различные физико-химические процессы, и все это может воздействовать на поверхность иглы — механически изменить или окислить ее. Путем микроскопического исследования это можно установить.

И профессор взялся за дело.

Прежде всего он закупил несколько сотен разных игл: совсем новехоньких и более или менее ржавых, и начал у себя в институте печь булки. При первом эксперименте он положил иглы в опару, чтобы установить, как на них действует процесс брожения. При втором — положил их в свежезамешенное тесто, при третьем — в тесто, начавшее всходить, и при четвертом — в уже взошедшее. Потом он сунул иглы в булки перед самой посадкой в печь. Потом — во время выпечки. Потом в горячие булки. И, наконец, в остывшие. Затем была заново проделана контрольная серия точно таких же опытов. В общем, в течение двух недель в институте только тем и занимались, что пекли булки с иглами. Профессор, доцент, четыре ассистента и служитель изо дня в день месили тесто и выпекали булочки, а потом исследовали иглы под микроскопом. На это потребовалась еще неделя, но в конце концов было точно установлено, что злополучная игла попала в уже выпеченную булку, ибо она полностью соответствовала опытным иглам, воткнутым в готовые булки.

На основе этого заключения экспертизы следователь сделал вывод, что игла попала в булку или у лавочника или по дороге из пекарни в лавку. И тогда пекарь вспомнил: мать честная, да ведь я в тот самый день выгнал с работы ученика, который разносил булки! Мальчишку вызвали, и он сознался, что в отместку хозяину сунул эту иглу в булку. Мальчишка был несовершеннолетний и отделался внушением, а пекаря оштрафовали на пятьдесят крон, ибо он отвечает за свой персонал. Вот вам пример того, как точно и досконально действует правосудие.

Но есть и еще одна сторона в этом деле. Не знаю, откуда у нас, мужчин, такое честолюбие или упрямство. Когда химики в институте судебной экспертизы занялись опытами с булками, они вбили себе в голову, что должны печь их, как заправские пекаря. Сначала булки получались не ахти какие: тесто было с закалом, а булки совсем неаппетитные. Но чем дальше, тем дело шло все лучше. В конце концов эти ученые стали даже посыпать булки маком, солью и тмином и раскатывали тесто так ловко, что любо-дорого поглядеть. И они с гордостью говорили, что таких отлично выпеченных и вкусно хрустящих булок, как у них в институте, не найдешь во всей Праге!

Покашливая и кряхтя после длинного, скучного судебного разбирательства, сенаторы собрались на чрезвычайное совещание, происходившее в тени священных олив.

— Итак, господа, — зевнул председатель сената Гипометей, — до чего затянулось это проклятое разбирательство! Я думаю, что мне даже не следует делать резюме, но чтобы не было формальных придирок… Итак, обвиняемый Прометей, здешний житель, привлеченный к судебной ответственности за то, что нашел огонь и тем самым как бы… гм, гм… нарушил существующий порядок, признался в том, что он, во-первых, действительно нашел огонь, затем в том, что он может, как только ему заблагорассудится, с помощью так называемого высекания вызвать этот огонь, в-третьих, в том, что он не скрыл соответствующим образом тайну этой предосудительной находки и даже не оповестил о ней надлежащие власти, а самовольно выдал ее, или, другими словами, передал в пользование простым людям, как явствует из показаний допрошенных нами свидетелей… Я полагаю, что этого вполне достаточно и мы можем немедленно проголосовать и вынести решение о виновности и о наказании Прометея.

— Простите, господин председатель, — возразил заседатель Апометей, — я считаю, что, принимая во внимание серьезность этого чрезвычайного заседания, было бы, может быть, удобнее вынести приговор только после обстоятельного и, так сказать, всестороннего обсуждения.

— Как вам угодно, господа, — торжественно проговорил Гипометей. — Хотя дело ясное, но, если кто-либо из вас желает добавить еще что-нибудь, пожалуйста.

— Я позволил бы себе напомнить, — отозвался присяжный Аметей и основательно откашлялся, — что, по моему мнению, во всем этом деле следует особенно подчеркнуть одну сторону. Я имею в виду религиозную сторону вопроса, господа. Будьте добры определить, что такое этот огонь? Что такое эта высеченная искра? По признанию самого Прометея, это не что иное, как молния, а молния, как всем известно, есть проявление силы бога-громовержца. Будьте добры объяснить мне, господа, как добрался какой-то Прометей до божественного огня? По какому праву он овладел им? Где он взял его вообще? Прометей хочет уверить нас, что он просто изобрел его, но это ерунда: если бы это было так легко, то почему не изобрел огня, например, кто-нибудь из нас? Я убежден, господа, что Прометей просто-напросто украл этот огонь у наших богов. Нас не собьют с толку его запирательство и увертки. Я бы квалифицировал это преступление как самую обыкновенную кражу, с одной стороны, и как злостное надругательство и святотатство — с другой. Поэтому я за то, чтобы наказать его самым суровым образом за безбожную дерзость и тем самым защитить священную собственность наших национальных богов. Вот все, что я хотел сказать, — закончил Аметей и громко высморкался в подол своей хламиды.

— Хорошо сказано, — согласился Гипометей. — Кому еще угодно выступать?

— Прошу прощения, — сказал Апометей, — но я не могу согласиться с выводами уважаемого коллеги. Я видел, как упомянутый Прометей разжигал огонь, и скажу вам откровенно, господа, — между нами, конечно, — в этом нет ничего трудного. Открыть огонь сумел бы каждый лентяй, бездельник и козий пастух; мы не сделали этого лишь потому, что у таких серьезных людей, как мы, разумеется, нет ни времени, ни желания развлекаться какими-то камешками, высекающими огонь. Я уверяю коллегу Аметея, что это самые обыкновенные естественные силы, возиться с которыми недостойно мыслящего человека, а тем паче бога. По-моему, огонь — явление слишком ничтожное, чтобы как-нибудь задеть наши святыни. Однако я должен обратить внимание коллег на другую сторону вопроса. А именно, огонь — по-видимому, стихия очень опасная и даже вредная. Вы слышали показания свидетелей, говоривших, что, испытывая мальчишеское открытие Прометея, они получили тяжкие ожоги, а в некоторых случаях пострадало даже и имущество. Господа, если по вине Прометея использование огня получит распространение, а этому, к сожалению, помешать уже нельзя, никто из нас не может быть уверен в своей жизни и даже в целости своего имущества, а это, господа, может означать конец всей цивилизации. Достаточно малейшей неосторожности — и что остановит эту непокорную стихию? Прометей, господа, с легкомыслием, достойным наказания, вызвал к жизни это опасное явление. Я бы обвинил его в преступлении, которое влечет за собой ряд тяжелых увечий и угрожает общественной безопасности. Ввиду этого я предлагаю лишить Прометея свободы пожизненно, присовокупив к этому строгий режим и кандалы. Я кончил, господин председатель.

— Вы совершенно правы, коллега, — засопел Гипометей. — Спрашивается, господа, на что нам вообще нужен какой-то огонь? Разве наши предки пользовались огнем? Предложить что-либо подобное — значит, высказать неуважение к установленному веками порядку, это… гм… значит заниматься подрывной деятельностью. Не хватало нам еще игры с огнем! Примите также во внимание, господа, к чему это поведет: люди возле огня слишком изнежатся, они предпочтут лежать на боку, вместо того чтобы… ну, вместо того чтобы воевать и тому подобное. От этого произойдет смягчение, упадок нравов и — гм… вообще беспорядок и тому подобное. Короче говоря, необходимо предпринять что-то против таких нездоровых явлений, господа. Время серьезное и вообще… Вот о чем я хотел напомнить.

— Совершенно правильно, — воскликнул Антиметей. — Все мы, конечно, согласны с нашим господином председателем, что огонь Прометея может вызвать не предусмотренные никем последствия. Господа, не будем скрывать от себя, — огонь дело огромной важности. Какие новые возможности открываются перед тем, кто владеет огнем! Только один пример: он может сжечь урожай неприятеля, спалить его оливковые рощи и так далее. Огонь, господа, дает нам, людям, новую силу и новое оружие: с помощью огня мы будем почти равны богам, — прошептал Антиметей и вдруг громко крикнул: — Обвиняю Прометея в том, что он доверил эту божественную и неодолимую стихию пастухам, рабам и всем, кто к нему приходил; что он не отдал ее в руки избранных, которые берегли бы ее как государственное сокровище и владели бы им! Обвиняю Прометея в том, что он разгласил тайну открытия огня, которая должна была принадлежать правителям страны! Обвиняю Прометея, — кричал возмущенно Антиметей, — в том, что он научил пользоваться огнем чужестранцев; что он не утаил его от наших врагов! Прометей украл у нас огонь потому, что дал его всем! Обвиняю Прометея в государственной измене! Обвиняю его в преступлении против общественного порядка! — Антиметей кричал так, что закашлялся. — Предлагаю покарать его смертью, — произнес он наконец.

— Итак, господа, — проговорил Гипометей, — кто еще хочет взять слово? В таком случае согласно мнению суда обвиняемый Прометей признан виновным, во-первых, в злостном надругательстве и святотатстве, во-вторых, в причинении людям тяжких физических увечий и в повреждении чужого имущества, а также в нарушении общественной безопасности, в-третьих — в государственной измене. Господа, предлагаю приговорить его к пожизненному лишению свободы, со строгим режимом и кандалами, либо покарать его смертью. Гм…

— Либо то и другое вместе, — мечтательно произнес Аметей, — чтобы удовлетворить обе точки зрения.

— Как? Оба наказания вместе? — спросил председатель.

— Я именно об этом думаю, — проворчал Аметей. — Можно сделать хотя бы так… приковать Прометея пожизненно к скале и… пусть коршуны клюют его безбожную печень. Ваше мнение, господа?

— Вполне возможно, — удовлетворенно проговорил Гипометей. — Господа, это была бы единственная в своем роде кара… гм… за преступное деяние, не так ли? Нет ли у кого-нибудь возражений? Итак, решено.

Тихо было у входа в пещеру. Мужчины, размахивая копьями, с самого утра отправились к Бланску или к Рейце, где выследили стадо оленей; женщины тем временем собирали в лесу бруснику, и оттуда доносились их пронзительные голоса и перебранка; дети, вероятнее всего, плескались под горкой в речушке — разве уследить за этими пострелятами, за этой мелюзгой беспризорной! А первобытный старик Янечек дремал себе в тиши на мягком октябрьском солнышке; вернее сказать — храпел, и в носу у него посвистывало, но он прикидывался, будто вовсе не спит, а охраняет пещеру своего племени и властвует над ней, как оно и полагается престарелому вождю.

Жена его, старуха Янечкова, разложила свежую медвежью шкуру и принялась скоблить ее заостренным камнем. «Делать это надо основательно, пядь за пядью, не так, как молодая сноха, — подумалось вдруг старой Янечковой. — Эта вертихвостка только поскоблит спустя рукава, да и бежит нянчиться с ребятишками. В такой шкуре, — думает старуха, — и прочности-то никакой — и-и, милые, мигом порвется да сопреет! Да только я ни во что вмешиваться не стану, коли уж сын ничего ей не говорит, — тянутся старушечьи мысли. — Эх, не умеет сноха вещи беречь! Батюшки, а шкура-то прорвана! Да еще на спине! Ох, люди добрые, — обомлела старая дама, — и какой же это нескладеха ткнул медведя в спину? Теперь вся шкура попорчена! Нет, мой ни в жизнь не сделал бы так, — с горечью думала старуха. — Мой всегда норовил попасть прямо в горло…»

— Э-кхе, гм, — закряхтел в это время старик Янечек, протирая глаза. — Наши-то не вернулись?

— Где там, — проворчала супруга. — Ишь чего захотел.

— Ох-ох-ох, — вздохнул старик, сонно моргая. — Куда им. Да ну их. А бабы где?

— Караулю я их, что ли? — сердито отозвалась Янечкова. — Ясно, шляются где-то.

— А-ааа, — зевнул дед Янечек. — Шляются. Нет, чтобы… нет, чтобы, скажем, того… Да уж! Вот какие дела…

Снова стало тихо; только Янечкова проворно, со злобным усердием, скоблила сырую шкуру.

— А я говорю, — начал Янечек, задумчиво почесывая спину, — вот увидишь: опять наши ничего не притащат. Еще бы — куда им с этими новыми костяными копьями, от них и проку никакого… Внушаю, внушаю сыну: пойми, говорю, нет такой прочной и твердой кости, чтобы делать из нее наконечники для копья! Вот и ты хоть баба, а должна признать: ни в кости, ни в рогах нет… такой пробивной силы, что ли? Ударишь по кости-то — да разве костью кость перешибешь? Ясно как день! Вот каменный наконечник, это, брат… Оно конечно, с камнем-то возни побольше, зато инструмент какой! Да разве сыну втолкуешь?

— Известно, — с горечью поддакнула старуха Янечкова. — Нынче никому не прикажешь.

— Да я никому и не приказываю! — вскипел дед. — Так ведь и советов не слушают! Вот вчера — нашел вон там, под скалой, славный такой плоский кремневый обломок. Его бы чуть обтесать, чтоб поострее был, и готов наконечник для копья, лучше не надо. Ну, принес домой, показываю сыну: «Гляди, мол, ничего камушек-то, а?» — «Ничего, говорит, только куда его, батя?» — «Ну, говорю, можно его для копья приладить». — «Да ну вас, батя, говорит, очень надо с ним возиться! У нас в пещере целые кучи этого хлама, и проку никакого; они и на древке-то не держатся, как ни привязывайте — так на что он?» Лодыри! — взорвался вдруг старик. — Нынче всякому стало лень как следует обработать кусок кремня, вот в чем дело! Разбаловались! Конечно, такой костяной наконечник в два счета сделаешь, зато ломается бесперечь! «Ну и что ж такого, — говорит сын. — Заменишь новым, и делу конец!» Ох-ох-ох, и до чего этак люди докатятся? Чуть что — новое копье! Ну, сама скажи — виданное ли дело? Да такому славному кремневому наконечнику годами, брат, износу не было! Вот попомни, еще выйдет по-моему: вернутся они, да с каким удовольствием вернутся-то к нашему старому доброму каменному оружию! Я и приберегаю, коли что найду: старые наконечники для стрел, молоты, кремневые ножи… А он говорит — хлам!

Горечь и возмущение душили старого вождя.

— И я говорю, — отозвалась старуха, желая отвлечь мужа от печальных мыслей. — Вот и со шкурами то же самое. «Матушка, — говорит мне сноха, — ну зачем их так долго скоблить? Себя пожалейте; попробуйте-ка выделывать шкуру золой, хоть вонять не будет». Нечего меня учить! — набросилась старая Янечкова на отсутствующую сноху. — Я и сама знаю, что надо! Испокон веков шкуры только скоблили, а какие шкуры получались! Ну, конечно, если тебе работать лень… Так и норовят, чтобы поменьше работать! Вот и выдумывают без конца да переиначивают… Выделывать шкуры золой! Слыханное ли дело?

— Ничего не попишешь, — зевнул старик. — Куда там, наши старинные обычаи — не по них. Толкуют, будто каменное оружие неудобно для руки. Оно отчасти и верно, да только мы не очень-то гонялись за удобствами; зато нынешняя молодежь — так и смотрит, как бы ручки себе не отбить! Скажи сама, до чего этак дойти можно? Возьми ты нынешних детей. «Отстаньте вы от них, дедушка, пусть играют», — говорит сноха. Ну, хорошо, а что получится?

— Не поднимали бы хоть такого содома, — посетовала старая дама. — Что верно, то верно, держать себя не умеют!

— Вот тебе и нынешнее воспитание, — назидательно произнес Янечек. — А если иной раз скажешь что-нибудь сыну, отвечает: «Вы, батя, этого не понимаете, теперь другие времена, другая эпоха…» Ведь и костяное оружие, говорит, еще не последнее слово; когда-нибудь, говорит, люди придумают еще какой-нибудь материал… Ну, знаешь ли, это уж слишком: разве видел кто материал крепче камня, дерева или кости! Ты хоть и глупая баба, а должна признать, что… что… ну, что это переходит все границы!

Бабка Янечкова опустила руки на колени.

— Послушай, — сказала она. — Откуда только у них все эти глупости берутся?

— Говорят, это нынче в моде, — прошамкал беззубым ртом старик. — Да вот, взгляни в ту сторону, там, в четырех днях ходьбы отсюда, стало стойбищем какое-то неведомое бродячее племя, ну, сказать, голь перекатная; будто бы они такое делают… Так и знай — все глупости наша молодежь от них переняла. И костяное оружие и прочее. И даже они его даже покупают у них! — сердито воскликнул дед. — Отдают за это наши славные шкуры! Да когда же это бывало, чтобы чужие с добром приходили? И нечего связываться со всяким неведомым сбродом! И вообще наши предки правильно нам завещали: на любого пришельца надо нападать без всяких там околичностей да отсылать его к праотцам. Так бывало испокон века: убивать без долгих разговоров! «Да что ты, батя, — говорит сын, — теперь другие отношения, теперь вводится товарообмен!» Товарообмен! Да если я кого убью и заберу, что у него было, вот тебе и товар, и ничего я ему за это отдавать не должен — к чему же какой-то товарообмен? «Это не верно, батя, — говорит сын, — ведь вы за это человеческую жизнь отдаете, а ее жалко!» Видала — жалко им человеческой жизни! Вот тебе нынешнее мировоззрение, — расстроенно бормотал старый вождь. — Трусы они, и все тут. Жизни им жалко! Ты вот что мне скажи — как сможет прокормиться такая гибель людей, если они перестанут убивать друг друга? Ведь и теперь уже оленей осталось до чертиков мало! Им, вишь, жалко человеческой жизни; а вот традиций не уважают, предков своих и родителей не чтят… Черт знает что! — крикнул вне себя дед. — Смотрю это раз, вижу — малюет этакий сопляк глинкой бизона на стене пещеры. Я дал ему подзатыльник, а сын говорит: «Оставьте его, бизон ведь как живой вышел!» Это уж слишком, знаешь ли! С каких это пор люди занимались такими пустяками? Коли тебе делать нечего, так обтесывай какой-нибудь кремешок, а не малюй бизонов на стенках! На что нам такие глупости?

Бабка Янечкова строго поджала губы.

— Кабы бизон только… — пробормотала она через некоторое время.

— А что? — спросил дед.

— Ничего, — возразила старуха. — Мне и выговорить-то стыдно… Ты знаешь, — наконец решилась она, — сегодня утром я нашла… в пещере… обломок мамонтова бивня. Он был вырезан в виде… в виде голой женщины. И грудь, и все — понятно?

— Да брось ты, — ужаснулся старик. — Кто же это вырезал?

Янечкова возмущенно пожала плечами:

— Кто его знает! Видно, кто-то из молодых. Я бросила эту мерзость в огонь, но… а грудь была — вот такая! Тьфу!

— …Дальше некуда, — с трудом выдавил из себя дед Янечек. — Да ведь это разврат! Скажи на милость — а все оттого, что они вырезают из кости всякую чепуху! Нам такое бесстыдство и в голову бы не пришло, потому что из кремня этого и не сделаешь… Вот оно куда ведет! Вот они их изобретения! И ведь будут выдумывать, будут какие-то новшества заводить, пока все к чертям не полетит! Нет, говорю я, — вскричал первобытный старик Янечек в пророческом вдохновении, — долго так не протянется!

…Что я против Него имею? Я вам скажу прямо, сосед: против Его учения я не имею ничего. Нет. Как-то слушал я Его проповедь и, знаете, чуть не стал Его учеником. Вернулся я тогда домой и говорю двоюродному брату, седельщику: надо бы тебе Его послушать; Он, знаешь ли, по-своему пророк. Красиво говорит, что верно, то верно; так за душу и берет. У меня тогда в глазах слезы стояли, и больше всего мне хотелось закрыть свою лавочку и идти за Ним, чтобы никогда уже не терять из виду. «Раздай все, что имеешь, — говорил Он, — и следуй за мной. Люби ближнего своего, помогай бедным и прощай тем, кто тебя обидел», — и все такое прочее. Я простой хлебопек, но когда я слушал Его, то, скажу вам, родилась во мне удивительная радость и боль, — не знаю, как это объяснить: тяжесть такая, что хоть опускайся на колени и плачь, — и при этом так чудно и легко, словно все с меня спадает, понимаете, все заботы, вся злоба. Я тогда так и сказал двоюродному брату — эх ты, бревно, хоть бы постыдился, все сквернословишь, все считаешь, кто и сколько тебе должен и сколько тебе надо платить: десятину, налоги, проценты; роздал бы ты лучше бедным все свое добро, бросил бы жену, детей, да и пошел бы за Ним…

А за то, что Он исцеляет недужных и безумных, за это я тоже Его не упрекну. Правда, какая-то странная и неестественная сила у Него; но ведь всем известно, что наши лекари — шарлатаны, да и римские ничуть не лучше наших; денежки брать, это они умеют, а позовите их к умирающему — только плечами пожмут да скажут, что надо было звать раньше. Раньше! Моя покойница жена два года страдала кровотечением; уж я водил-водил ее по докторам; вы и представить себе не можете, сколько денег выбросил, а так никто и не помог. Вот если б Он тогда ходил по городам, пал бы я перед Ним на колени и сказал бы: Господи, исцели эту женщину! И она дотронулась бы до Его одежды — и поправилась бы. Бедняжка такого натерпелась, что и не расскажешь… Нет, это хорошо, что Он исцеляет больных. Ну, конечно, лекаришки шумят, обман, мол, это и мошенничество, надо бы запретить Ему и все такое прочее; да что вы хотите, тут столкнулись разные интересы. Кто хочет помогать людям и спасать мир, тот всегда натыкается на чей-нибудь интерес; на всех не угодишь, без этого не обходится. Вот я и говорю — пусть себе исцеляет, пусть даже воскрешает мертвых, но то, что Он сделал с пятью хлебами — это уж нехорошо. Как хлебопек, скажу вам — большая это была несправедливость по отношению к хлебопекам.

Вы не слыхали об этих пяти хлебах? Странно; все хлебопеки из себя выходят от этой истории. А было, говорят, так: пришла к Нему большая толпа в пустынное место, и Он исцелял больных. А как подошло к вечеру, приблизились к нему ученики Его, говоря: «Пусто место сие, и время позднее. Отпусти людей, пусть вернутся в города свои, купят себе пищи». Он тогда им и говорит: «Им нет нужды уходить, дайте вы им есть». А они Ему: «Нет у нас здесь ничего, кроме пяти хлебов и двух рыб». Тогда Он сказал: «Принесите же мне сюда». И, велев людям сесть на траву и взяв те пять хлебов и две рыбы, взглянул на небо, благословил их и, отламывая, стал давать хлеб ученикам, а они — людям. И ели все и насытились. И собрали после этого крошек — двенадцать корзин полных. А тех, которые ели, было около пяти тысяч мужей, не считая детей и женщин.

Согласитесь, сосед, ни одному хлебопеку не придется этакое по вкусу, да и с какой стати? Если это войдет в привычку, чтобы каждый мог насытить пять тысяч людей пятью хлебами и двумя рыбами — тогда хлебопекам по миру идти, что ли? Ну, рыбы — ладно; сами по себе в воде водятся, и их может ловить всякий сколько захочет. А хлебопек должен по дорогой цене муку покупать и дрова, нанимать помощника и платить ему; надо содержать лавку, надо платить налоги и мало ли что еще, так что в конце концов он рад бывает, если останется хоть какой-нибудь грош на жизнь, лишь бы не побираться. А Этот — Этот только взглянет на небо, и уже у Него достаточно хлеба, чтобы накормить пять или сколько там тысяч человек! Мука Ему ничего не стоит, и дрова не надо невесть откуда возить, и никаких расходов, никаких трудов — конечно, этак можно и задаром хлеб раздавать, правда? И Он не смотрит, что из-за этого окрестные хлебопеки теряют честно заработанные деньги! Нет, скажу я вам, это — неравная конкуренция, и надо бы это запретить. Пусть тогда платит налоги, как мы, если вздумал заниматься хлебопечением! На нас уже наседают люди, говорят: как же так, экие безбожные деньги вы просите за паршивый хлебец! Даром надо хлеб раздавать, как Он, да какой еще хлебушек-то у Него — белый, пышный, ароматный, пальчики оближешь! Нам уже пришлось снизить цены на булочные изделия; честное слово, продаем ниже себестоимости, лишь бы не закрывать торговли; но до чего мы этак докатимся! — вот над чем ломают себе голову хлебопеки. А в другом месте, говорят, Он насытил четыре тысячи мужей, не считая детей и женщин, семью хлебами и несколькими рыбами, но там собрали только четыре корзины крошек; верно, и у Него хуже дело пошло, но нас, хлебопеков, Он разорит начисто. И я говорю вам: это Он делает только из вражды к нам, хлебопекам. Рыбные торговцы тоже кричат, — ну, эти уж и не знают, сколько запрашивать за свою рыбу; рыбная ловля далеко не столь почетное ремесло, как хлебопечение.

Послушайте, сосед: я старый человек и одинок на этом свете; нет у меня ни жены, ни детей, много ли мне нужно. Вот на днях только предлагал я своему помощнику — пусть берет мою пекарню себе на шею. Так что тут дело не в корысти; честное слово, я предпочел бы раздать свое скромное имущество и пойти за Ним, чтобы проповедовать любовь к ближнему и делать все то, что Он велит. Но раз я вижу, как Он враждебно относится к нам, хлебопекам, то и скажу: «Нет и нет!» Я, как хлебопек, вижу — никакое это не спасение мира, а просто разорение для нашего брата. Мне очень жаль, но я этого не позволю. Никак нельзя.

Конечно, мы подали на Него жалобу Ананию и наместнику — зачем нарушает цеховой устав и бунтует людей. Но вам самому известно, какая волокита в этих канцеляриях. Вы меня знаете, сосед; я человек мирный и ни с кем не ищу ссоры. Но если Он явится в Иерусалим, я стану посреди улицы и буду кричать: «Распните его! Распните его!»

Текст сопровождают рисунки брата писателя, художника Й. Чапека.

Два человека стояли на углу площади и вели неторопливую, серьезную беседу. Оба были уже пожилые, умудренные опытом люди. Один был в кепи, он потягивал трубку и сплевывал крутой дугой. На лице другого виднелись следы скудной растительности; он выставил напоказ тугой крахмальный воротничок.

Солнце склонялось к западу, освещая и человека в кепи и другого, борода которого произрастала на неплодородной почве.

Они говорили о том, как укорачиваются дни, и человек с крахмальным воротничком заметил, что не успеешь и оглянуться, как наступит осень. Кепи подтвердил это и сказал, что в это время года и именно в этот час солнце уже освещает крышу трактира, хотя лишь неделю назад оно стояло высоко над магистратом. А как только солнце начнет отражаться в окнах вдовы секретаря суда, — пора заготовлять уголь на зиму.

Беседа оживилась, разговор зашел о болезнях, угрожающих человечеству. В это время мимо них прошел господин в пенсне, в рубашке с расстегнутым воротом и теннисной ракеткой в руке.

Человек в крахмальном воротничке сорвал с головы шляпу, согнулся дугой и протянул:

— Покорный слуга… к вашим услугам! Честь имею кланяться пану учителю!

— Добрый день! — изрек господин с теннисной ракеткой.

Человек в кепи не проронил ни звука, даже трубки изо рта не вынул. Он стоял с гордым видом свободного, независимого человека.

Человек в крахмальном воротничке выждал, пока учитель скрылся за углом, и с уважением произнес:

— Математик!

Человек в кепи пожал плечами.

— Ученый! — продолжал его приятель. — Всю науку знает как свои пять пальцев. По ночам выходит в поле — звезды изучает. От него ничего не скроется, что творится на небе. Все исследовал. Все, что во вселенной происходит, объяснить может.

— Ну, что ж, — холодно ответил человек в кепи, — пусть себе считает звезды. Мне все равно.

— Он опасный человек, — снова заговорил бородатый, — здорово учеников гоняет. У него ученик должен быть хорошо подкован. Ничего не спустит. Сколько ребят срезал, из школы выгнал, пусть поработают, говорит.

— А мне до него — дела нет, — гордо сказал человек в кепи. — Для меня учитель — ничто. Пускай хоть вокруг меня ходит, — а я его не замечаю. Математик не математик, мне все равно. Я с ним не здороваюсь.

— Не здороваетесь? — ужаснулся бородатый.

— Не здороваюсь, — подтвердил человек в кепи с самодовольной усмешкой. Он сплюнул и продолжал: — Было время — здоровался. И еще как здоровался! Выгляну, бывало, из лавки и как увижу вдали учителя, выбегаю и кричу через всю площадь. Кланялся так, что едва лоб не расшибал о мостовую. Такие уж были обстоятельства.

— А почему сейчас не здороваетесь?

— Не обязан, — просиял человек в кепи. — У моего парня аттестат уже в кармане. Для него весь мир открыт, все может из головы выбросить. Теперь начнет служить, а до наук ему и дела нет. Пусть проветрит голову и наполнит ее дельными мыслями. Я ему дам математику!

Он мечтательно посмотрел на противоположный угол, где полицейский забавлялся с собакой.

— Раньше, — продолжал он, — частенько приходилось в школу хаживать да о парнишке справляться. Страшные минуты! Стоишь перед учителем, а колени так и трясутся. Сколько отец страху натерпится — и представить невозможно. «Ваш сын, пан Селихар, — говаривал учитель, — способный ученик, но, к сожалению, легкомысленный. На уроках невнимателен, шалит и другим мешает. Не знаю, не знаю, пан Селихар… Лучше бы вам взять его из школы и пристроить к делу. Тогда он, может быть, станет полезным членом общества». — У меня душа в пятки, подбородок дрожит, я прошу еще немного повременить с мальчишкой, уверяю, что сам с ним поговорю. А парня, хотя он был в седьмом классе, выпорол как следует — я тебе дам баловаться, озорник, ученье таких денег стоит, а он дурака валяет! Я целыми ночами не спал, а в тот день, когда он сдавал выпускной экзамен, был сам не свой, думал, помру, уж так я боялся. Конечно, дело серьезное! Выгонят его из школы, а что мне делать с этакой дубиной… Он выпятил грудь и гордо добавил.

— Теперь все позади. Мне все ни по чем, я свободный человек. У меня и аппетит появился, и сплю я как убитый. Пускай хоть весь педагогический совет мимо меня проходит — я никого не знаю и знать не хочу. Сейчас я сам себе господин!

Бородатый помрачнел.

— Пан Селихар, — сказал он, — покорно вас прошу… Пожалуйста, в моем присутствии здоровайтесь с учителем.

— Никогда, — рявкнул пан Селихар.

— Покорнейше вас прошу… ради соседской дружбы… учителя народ вредный и мне могут здорово навредить…

— Как они могут вам навредить? — спросил пан Селихар. — Ведь детей у вас нет…

— Моя жена, — покраснел бородатый, — в положении. Наверняка будет сын, и я отдам его в гимназию. Пусть добьется большего, чем отец. Что вам стоит, пан Селихар, не будете же вы портить жизнь моему бедному ребенку…

Пан Селихар отрицательно покачал головой.

— Напрасно просите, пан Тоуц. Я твердо решил и не здороваюсь. Раскрепостился. Аттестат зрелости у нас в кармане…

— Пан Селихар, — ныл пан Тоуц, — не будьте так жестоки… под сердцем, понимаете, под сердцем носит моя жена сына-ученика. Отец заботится, мать заботится, хотят, чтобы любимый ребенок паном стал… вы не поздороваетесь, учитель вызовет… Мальчик учил, всю ночь просидел над книгой, а учитель нарочно задаст такой вопрос, которого он не знает, и все только потому, что вы, пан Селихар, не поздоровались. Мальчик сядет на место, учитель поставит в журнал плохую отметку, и мой ребенок, которого мать сейчас под сердцем носит, пропадет, пойдет учиться ремеслу, а ремесло нынче — нищета, я-то думал подняться с мальчиком повыше. Теперь конец, конец, потому что вы такой…

— Не могу помочь, пан Тоуц. У каждого свое. Я беспокоился, побеспокойтесь и вы. Но здороваться… нет. У меня все позади. Теперь я отдохну. Поживу спокойно…

— Хорошо, пан Селихар, — угрюмо сказал пан Тоуц, — по крайней мере я узнал вас. Мы покупали товары у вас, теперь будем ходить напротив. Вы испортили жизнь моему мальчику, а мы станем поддерживать ваших конкурентов.

Пан Селихар пожал плечами.

— Делайте, как хотите. Идите к конкурентам. Но я не здороваюсь. Пусть здороваются другие. Я сбросил ярмо!

Я долго ломал себе голову, комбинируя различные слоги и буквы, пока не сложилось волшебное слово: ПЭМОН. Да, это именно то, что нужно. Я тотчас записал его в блокнот.

— Какого вы мнения, господа, о вчерашней речи Пэмона на Генуэзской конференции? — спросил я на следующее утро своих коллег по службе.

— Гм… то есть… Пэмона? Ах, да… Собственно, я сегодня еще не успел как следует прочитать газету… торопился, знаете ли… — довольно неуклюже вывернулся мой сослуживец Новотный и поспешил с головою уйти в дела.

— Конечно, где тебе, — насмешливо бросил его сосед, Новак. — Известно, что первым долгом ты просматриваешь брачные предложения, потом «всякую всячину» или «из зала суда», а уж до серьезных статей добираешься, если случайно останется время. Что же касается речи Пэмона, то я думаю — она вызовет целый переворот, потому что у такого государственного деятеля, как Пэмон, каждое слово…

Группенфюреру СС Вальтеру Колю явился черт. Он проник через зарешеченное окно камеры и, не сняв с головы спортивной фуражки, уселся на белый стул подле больничной койки. Черт был одет в короткую кожаную куртку и клетчатые брюки-гольф и на одной ноге имел новехонький туристский башмак. Вторая нога была необута. Строго говоря, то была не нога, а лошадиное копыто.

Черт поднес к козырьку палец правой руки. Так он приветствовал группенфюрера СС, что вышло довольно пренебрежительно. Священник ландсбергской тюрьмы, тюремный врач и адвокат доктор Цайссиг здоровались с группенфюрером куда почтительнее.

— Припоминаете? — столь же небрежно спросил черт.

Вальтер Коль откашлялся и прошептал:

— О да, как же. С детских лет помню. Только тогда вы одевались иначе. Кроме того, вы постоянно дразнились языком.

— Пожалуйста, могу доставить вам это удовольствие, — сказал черт и высунул огненный язык.

Вальтер Коль спрятал лицо в подушки. Он сделал вид, будто хочет спать. Но черт встряхнул его и воскликнул:

— Не притворяйся! От меня не уйдешь!

Группенфюрер СС поднял голову. Черт уже убрал язык и казался теперь не таким страшным. Однако его последующие слова были насмешливы:

— Когда же тебя повесят, Вальтер Коль? Пора! Помнится, ты был приговорен к повешению в тысяча девятьсот сорок шестом году, в Нюрнберге.

Черт спрашивает, когда его повесят! Значит, он не всеведущ. И Вальтер Коль приободрился.

— Доктор Цайссиг говорит, что меня вообще не станут вешать. Хватит с меня и того, что я так долго ждал и столько передумал за эти годы. Теперь я болен, а потом меня выпустят.

— Кто тебя выпустит?

— Генерал Макклой.

— Стало быть, ты не виновен?

— Конечно, господин черт!

— Жаль. А мы-то радовались! Уж и огонек под котелочком развели, и вилы наточили — а он не виновен! Вот тебе на! Но ведь вы же все-таки были начальником главной канцелярии СС и главным комендантом всех концентрационных лагерей Великогерманской империи — я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— То-то же, друг мой. И в этой своей функции вы распорядились установить газовые камеры в Биркенау, в Майданеке, крематории в Дахау, в Маутхаузене, в Бухенвальде и других местах. Насколько мне известно, вы отдали приказ об истреблении всех жителей варшавского гетто. Особое пристрастие вы питали к медицинским опытам. Вы основали прививочный пункт «Luft und Wasserversuch»[107], отделения по изучению малярии и флегмоны, а также исследовательский институт генетики. Во время ваших опытов умерло много тысяч человек.

— Это были всего лишь поляки и русские.

— Ах вот как! Но они умерли?

Вальтер Коль не ответил.

— Вы любили коллекционировать золотые зубы, которые ваши подчиненные вырывали у людей, отправляемых в печи. Вам доставляло удовольствие перебирать эти зубы в тиши вашего кабинета. У вас образовались целые вещевые склады. Сотни тысяч мужских и женских костюмов, детские башмачки, платьица, игрушки. Вагоны женских волос.

— Я все передал дивизиям СС. На матрацах, набитых этими волосами, спали наши героические моряки в подлодках. Это вам подтвердит сам Гиммлер.

— Вы не солгали. Как раз вчера, когда мой сотрудник прижигал господину Гиммлеру подмышки свечкой, они беседовали на эту тему. Мы, знаете ли, умеем допрашивать — не хуже вас.

— Я болен. Я не согласен ни на какие допросы! И меня уже допрашивали в Нюрнберге.

— Неважно. Допрос никогда не повредит. Скажите-ка, дорогой наш доброжелатель, неужели к вашим рукам так-таки ничего и не прилипло? Генерал Морган на Нюрнбергском процессе утверждал, что вы с Гиммлером поделили между собой какие-то девять миллионов фунтов стерлингов. Мне не хочется переводить эту сумму на германскую валюту. Причем сюда еще не входят дары, преподнесенные вам комендантами концлагерей в виде украшений, золотых часов, бриллиантов и тому подобных предметов. Где вы все это запрятали?

— Справьтесь у доктора Цайссига. Он вам скажет, что я бедный человек. Я все делал по долгу службы.

— Значит, вины на вас нет? А ваша совесть, господин Коль?

— Совесть? Она у меня чиста. Я солдат побежденной стороны. Я сражался на своем посту. Это все выдумали большевики — наказывать побежденных солдат. Просто неслыханно! Поэтому меня освободят. Американцы исправляют нюрнбергские ошибки. Они-то знают, что когда-нибудь мы, побежденные, сможем сослужить им большую службу. У нас есть опыт, есть идеалы.

— Ах так! Что ж, тогда ничего не поделаешь. Я удаляюсь. На нет и черта нет. Будьте здоровы, господин массовый убийца!

И черт вылетел в окно, оставив после себя серный смрад.

Группенфюрер СС Вальтер Коль, державшийся до сих пор стойко, рухнул на постель и стал кричать. Врач смерил ему температуру — она поднялась до сорока. Узнику впрыснули пенициллин.

Две недели к группенфюреру допускались только врачи. Когда же он стал поправляться, сестра ввела к нему адвоката доктора Цайссига. Заключенный был слаб и говорил с трудом. Цайссиг чуть ли не торжественно пожал ему руку.

— Генерал Макклой осведомлялся о вашем здоровье, — сообщил адвокат.

— Когда меня выпустят? — нахмурился больной.

— Скоро, теперь уже скоро, — ответил доктор Цайссиг.

— А мне являлся черт, — вполне серьезно сказал Вальтер Коль.

— Вы шутите? — мило улыбнулся Цайссиг.

— Он сидел вон на том стуле, — добавил Коль, и мороз пробежал у него по спине.

— Это просто галлюцинации. У вас был жар выше сорока. Кого-кого, а вас не нужно убеждать в том, что нет ни бога, ни черта. Эти атавистические представления возникли в вашем мозгу под влиянием горячки. Сейчас вам надо думать только о том, как отсюда выбраться.

— А что, если черт все-таки существует?

Доктор Цайссиг покачал головой.

— Ведь черт боится крестного знамения? — прошептал Коль.

— Так говорят.

— Слушайте, доктор, — Вальтер Коль приподнялся на койке, и его небритое лицо приняло хитрое выражение, — мне пришло в голову, что я мог бы испросить благословение у папы. Я болен, нуждаюсь в утешении. Наконец можно сказать, что я покаялся. Американцам это понравится, и они скорее меня отпустят. Как можно содержать в тюрьме человека, которого благословил сам папа? Ведь когда этой весной освободили пятьдесят наших, нунций Мюнх выразил Макклою свое удовлетворение. А Вайсзеккер предъявил в Нюрнберге личное послание папы, в котором его святейшество щедро благословляет его и обещает за него молиться. Отто Вехтер, по приказу которого был ликвидирован Дольфус{112}, три года прожил в римском коллегиуме Санта-Мариа дель Анима. Перед смертью его причастил сам епископ. Так что разве черт помешает папе благословить Вальтера Коля! Как вы думаете?

— Я восхищен, господин группенфюрер! Колоссальная идея! Я передам через нунция Мюнха ходатайство о папском благословении для вас. Копию отошлю в Тевтонский Коллегиум в Риме. Там сидит наш общий друг еще по Мюнхену — Герман Мариа Штекле. А при соборе святого Петра подвизается прелат Каасе — тоже наш приятель по бывшему Католическому Центру. Сейчас он занимается пересмотром польских границ и судетским вопросом. Вот видите, без такой политической головы, как ваша, и мой адвокатский мозг до этого не додумался бы!

— У Гитлера тоже случались наития! — блаженно улыбаясь, слабым голосом произнес Вальтер Коль.

Убрав свою половину комнаты, старый Гилт поплелся в чулан, где на его полке стоял его собственный горшок смальца. Он поставил на сале крестик, чтоб никто к нему не притрагивался.

— У меня секретная пометка, — угрожающе шептал он. — Сразу узнаю, если в горшок лазили!

Это было дешевое нутряное сало, пожелтевшее и старое. «Что с ним ни делай, — сокрушался старик, — а оно все смердит! Если б это был шпик… Шпик — вот из чего получается много шкварок!»

И он с вожделением поглядел на другой горшок, стоящий рядом с его смальцем.

У сына Гилта свое сало, и во всю ширину своего горшка он нарисовал окаймленную кружевами звездочку. Сколько раз старика брало искушение отковырнуть кусочек, но проклятую звездочку он не смог бы нарисовать. К тому же сын Гилт, убирая свою половину жилья, искоса наблюдает за стариком.

Старый Гилт осматривает свои горшки. Вечером он сварил телячью печенку, а теперь смотрит, как она застывает. В другом горшке у него мокнут сухари. В коробках приготовлены коренья.

— У меня здесь был тмин, — обеспокоенно ворчит он, — тмин и две гвоздички.

Старик готовит себе паштет.

— Эх! — злобно стонет он. — Дерут за паштет бог весть сколько — разбойники! Но я обойдусь без них, сам приготовлю, а денежки останутся в кармане… Так, так…

Он тащится к сыну, бормоча под нос:

— Одолжи-ка мне сито… Печенку нужно сквозь сито протереть, чтоб кусочков не осталось.

— Не дам! — отрезает сын Гилт. — Я вам давал глубокую тарелку из сервиза, а вы разбили ее… Весь сервиз испортили…

Сын Гилт открывает свою половину буфета, жалобно гладит соусник и нежно стирает пыль с пузатой супницы. Растроганно смотрит на большое мясное блюдо. И как только взгляд останавливается на тарелках, его охватывает злость.

— Ну, пожалуйста! — визжит сын Гилт, — было у меня шесть мелких и шесть глубоких. А теперь пять глубоких. Такая у меня проклятая жизнь!

— Одолжи сито! — молит старик. — Печенку нужно протереть, чтобы превратить в кашицу. Я тебе жизнь отдал, вырастил тебя, а ты мне хоть сито одолжи… А когда женишься — куплю тебе новый сервиз…

Сын Гилт подозрительно косится на родителя:

— Фарфоровый! Я бы хотел фарфоровый!..

Старик вздыхает:

— Есть хорошие и фаянсовые сервизы — выглядят, как фарфор!

— Не дам! — орет сын. — Ничего не дам! Вы у меня уже разбили тарелку…

— Ну ладно! — стонет отец. — Куплю фарфоровый. А про себя решает: «Куплю-ка я ему бракованный сервиз. Незначительный брак на фарфоре и не заметишь…»

Старик месит печенку с размоченными сухарями, делая из массы комок. «Хорошо бы нарезать в паштет кусочек сала…» — решает он. Старик сам готовит себе паштет, потому что торговцы слишком дорого дерут. Он приготовит паштет сам, и денежки останутся в кармане.

Глубоко задумавшись, сын издали поглядывает на отца. Он поглощен мыслью о том, как приготовить себе колбасу. А почему бы и не приготовить — вон сколько торговцы дерут за нее. Он купит кишки на бойне и сам сделает себе колбасу.

— И не берись, — возражает отец, — дома так не прокоптишь. Где нам до мясников! У них все налажено… У них печи специальные и все такое… А тебе пришлось бы дровами топить… Вот оно что…

Сын Гилт враждебно глядит на старика и решает сделать себе зельц. Купит немного мяса, немного крови, немного кишок и сделает зельц. Ведь мясники просто уж и не знают, сколько содрать за него.

Так и живут отец Гилт и сын Гилт под одной крышей. Каждый убирает свою половину жилья, у каждого своя часть чулана, и в чулане у каждого свой горшок с салом. Старик сам себе готовит паштет, сын тоже строит смелые планы. Торговцы нынче только и думают о том, как бы урвать побольше, а они приготовят все своими руками, и денежки останутся в кармане.

Старик возится с кастрюлей. Сын наблюдает за ним и думает:

«Разбил мне тарелку из сервиза… Но я женюсь и заставлю купить другой — фарфоровый!»

Мысль о сервизе и жене радует сына Гилта, и он улыбается.

— Я знаю одну молодую вдову, которая сама варит пиво! — говорит он.

Старик Гилт от удивления бросает свое занятие.

— Так, так… — с улыбкой продолжает сын. — Вскипятит воду с сахаром, положит в нее дрожжи и солод и поставит отстояться. А после опустит мешочек с хмелем и процедит…

Старик весь дрожит.

— Закрой хайло!.. Что ты мелешь! Эта вдова нарушает закон… Обоих бы вас за решетку.

Но видение — вдова и сервиз — приятно сыну, и он улыбается…

— А черное пиво она варит из жженого солода, а когда оно свежее — это настоящая мальвазия!

— Молчи! — вопит старый Гилт. — Ни слова больше! Слышишь? Чтоб больше о вдове ни-ни…

И посиневший от злости старик твердо решает, что, если сын женится на молодой вдове и ему придется покупать сервиз, он отдаст их обоих в руки правосудия.

…Вот я и говорю (да кушайте же, господа, не заставляйте себя просить!), вот я и говорю, какие теперь времена: жестокие, ох, какие жестокие! Культура, цивилизация — все пошло прахом… Ездили мы как-то в воскресенье — помнишь, Гуго? — ах, это было ужасно! — все хорошие отели заняты: в одном — отпускники, в другом — какие-то курсы… Видно, эти люди страшно необразованны, раз им нужно столько учиться — мы в этом, например, не нуждаемся, нас всему выучили в свое время! Впрочем, о чем это я? Ах да, об этих отелях. Хорошо еще, что нам обед подали — ничего не скажешь, обед был вполне приличный, шницель по-венски — мечта, да и только! Правда, Гуго, и тебе понравилось, хотя перед этим ты заказал себе две порции итальянского салата? Но все равно, если вокруг нет привычной культурной атмосферы… Люди с этих курсов, или как там их называют, сидели в столовой — ну, сами знаете, неприятно, когда вас окружают посторонние… Одному из них — ах, как мы смеялись! — официант принес аперитив, коктейль Мартини, а он, этот пан рабочий, или как там его, говорит, что водку в рот не берет, а перед обедом и вовсе ничего не выпивает… Так и сказал «водку», представьте! Но кушайте, господа… нет, у этих людей нет никакой культуры, а ведь прямо напролом лезут, хотя совсем вести себя не умеют…

…Нет, нет, не в этом смысле — они вели себя довольно прилично, не шумели, о чем-то разговаривали — о чем только могут разговаривать такие люди? — но все равно с первого взгляда видно, что эта обстановка не для них! Да уж ничего не попишешь, человек, получивший светское воспитание, — совсем другое дело… Гуго в тот раз чуточку разошелся — не сердись, Гугоушек, ведь господа все равно тебя знают — да кушайте, господа, — и один из этих людей подошел и попросил его не шуметь, потому что они занимаются… За-ни-ма-ются! Представьте себе, он так и сказал «занимаются», и как это я удержалась от хохота! Этакий мужлан, руки что тебе лопаты — я еле-еле сдержалась, но он выглядел настоящим молодцом в своем тренировочном костюме — Гуго, не хмурься, — поняли вы теперь, что это за люди? Сидят в первоклассном отеле, и всей их культуры не хватает на то, чтобы сообразить: сюда приезжают рассеяться от забот… Так нет, они приезжают сюда «заниматься», — ох, меня душит смех, хотя надо бы плакать! Вот какие люди забираются теперь в лучшие отели, они и не понимают даже, к чему все эти завоевания культуры…

…Перестань, Гуго, мы не одни… Нет, нет, господа, не уходите, Гугоушек всего дождется в свое время, правда, мой чудесный мальчуганчик?.. И вообще все мы дождемся своего — сначала мы с ним, а потом и мы все, кушайте же, дорогие гости, кушайте, пока не началась передача… хотя, надо сказать, Лондон теперь что-то мало радует, а мы-то все ждем да ждем, когда же будет этот самый переворот… теперь стали говорить — только через четыре года, господи, это же невыносимо! Знаете, я люблю Гуго, я не жду, когда падет нынешняя власть и ему вернут его фабрику… а ведь его торговые дела держатся еле-еле, отмена карточек была для нас сильным ударом, так что не знаю, не знаю… Да еще с этим разводом такая путаница, муж-то возражать не стал бы, но он не хочет брать вину на себя, а что мне делать, должна же я подчиняться голосу своего сердца — нет, все это не так просто, и тут тоже виновато нынешнее время… кушайте, господа… раньше мужчины были рыцари, они все брали на себя, и женщина обретала свободу… Говорят, теперь женщин раскрепостили, а вот мы с Гугоушеком более полугода бьемся, а муж все не хочет уступить, хотя ему ровно ничего не стоило по-рыцарски похвастаться каким-нибудь приключением и взять вину на себя… Видно, мне самой придется это сделать, и это будет страшно неприятно — рассказывать этим людям о своих сокровенных чувствах. Они об этом и понятия не имеют — и вот такие люди, какие были тогда в отеле на курсах, будут разбирать наше дело — ах, зачем мы не встретились с Гугоушеком раньше, когда судьями были интеллигентные люди, способные постичь человеческую душу… Геда рассказывала — это было ужасно, — она разводилась три месяца назад. Ну, не было у нее согласия с мужем, и она искала душевный контакт, а какое дело всем этим присяжным, в который раз она разводится, это ее личное дело, они обязаны предоставить ей возможность жить такой жизнью, когда чувству дается полная воля! А вот присяжный сказал ей, что это — болото, и что ей следовало бы работать… Интересно знать, зачем это ей работать, если муж будет за нее платить, у него неплохие доходы, и на детей он стал бы давать — впрочем, современная женщина не должна связывать себя детьми, скажите сами, что же это за свобода, когда не можешь устроить свою судьбу так, как хочешь, и все — из-за этих маленьких паршивцев… Вот и брат мой никак не может развязаться, она его не понимает, знаете, она — уже пожилая такая женщина, очень простая, а он встретил родственную душу, и вот ничего не выходит… Да и как требовать от этих людей, чтобы они поняли все изгибы человеческой души, если сами они такие необразованные, учатся, учатся, все курсы какие-то заводят, а приличной книги не видели, да и не увидят, как же им узнать, о чем шепчет сердце, если они только и делают, что глотают эти тенденциозные брошюрки… Культура, поэзия жизни — все это чуждо им, вот недавно мне попалось в руки (я, правда, не читаю их газет, но просто мне попалось в руки) — представьте, стихотворение, в нем воспевается женщина, которая кормит поросят в «Гиганте» — и это называется теперь поэзией! Ах, и говорить-то стыдно, кушайте, господа, допивайте, сейчас мы откроем бутылочку бурбона — да, в наше время только и находишь, утешения, что в алкоголе, раз уж даже лондонские передачи перестали радовать…

…Послушайте, инженер, вы становитесь нахальным, таких вещей в обществе не делают; Гугоушек, правда, не деспот и не тиранит меня своей ревностью, но это уж слишком… Гугоушек, защити меня от этого соблазнителя и оставь Мери, у тебя есть я. Мери, будь так добра, займи инженера, а то он совсем перестал стесняться, а ты, Гуго, иди сюда — ах ты мой милый дикарь — он настоящий дикарь, мой Гугоушек! Да что об этом рассказывать, вы и сами знаете… Отстаньте, доктор, что это такое — один отвязался, так вы начинаете! Дайте я вам лучше налью — видите, настоящий бурбон, а я проливаю его на скатерть! Нет, крестин не будет, я буду осторожна, не хватало еще связать себя по рукам и ногам, ведь нынче супружество при детях — настоящая тюрьма, Пармская обитель, и нельзя свободно свою судьбу… Доктор, я вас ударю! Гуго, будь рыцарем, Мери, отвяжись от него — что вы за люди! — а вы, инженер, оставьте ваши двусмысленные анекдоты, они мне и так все известны — смотрите, Гуго уже хмурится… Мне кажется, пора пить черное кофе, очень уж вы разгулялись. Риша совсем позеленел — не пей столько, мой мальчик, если не умеешь! Гуго, отведи его в ванную! Господи, доктор, да погодите, пока Гуго с Ришей выйдут! Ешьте, ребятки, веселитесь, никуда мы не пойдем, все останемся здесь, все равно теперь все перемешалось и нигде никакой культуры…

Ах, когда же, когда все это кончится? Вы говорите — война, война; когда же она начнется? Да еще заставят Гуго воевать — нет, это занятие не по нем! Неужели никто нас не освободит, чтобы мы снова могли избрать свой стиль жизни, по нашим старым идеалам?..

— Лойза, Лойзик, дружище, старый бродяга, — значит, ты все-таки решил и к нам завернуть… То-то дети обрадуются, как же, приехал дядя из самой Америки — нет, молодец, молодец…

— А что, мне так и говорили товарищи — мол, настоящий я сорвиголова, коли собрался за этот железный занавес, потому как здесь наше посольство уже не сумеет меня защитить, — ну, ничего, вот он я: принимаешь? Тут я вам привез кое-что…

— А, складную удочку?

— Господи, какую удочку! Хотя ты и писал насчет нее, но мне — не сердись, пожалуйста, — и в голову не пришло, что вам тут до того плохо живется, что кормитесь вы одной рыбной ловлей, и еще я подумал, тебе ведь все равно не выдадут разрешения ловить рыбу, поскольку такие бумажки выдают только коммунистам…

— Ерунда…

— Как? Ах да, ты хочешь сказать, что мог бы браконьерствовать, но то, что я тебе привез, — гораздо лучше, и опасности никакой… Тут у меня и рыбные консервы, а вот мясные, подкормитесь малость, бедняги, для себя я привез бобы, а это — маргарин…

— О, ты стал совсем американец, наша пища не по тебе — что ж, это я могу понять. Ну, если ты так хочешь, Эмма подогреет тебе твою фасоль — хочешь на масле? Знаю, ваш маргарин в тысячу раз лучше наших жиров, но моя Эмма шагу не делает без масла высшего сорта — говорит, оно куда лучше, чем первый сорт…

— У вас — здесь — есть масло?!

— Конечно, то есть, сейчас-то нет, у нас как раз кончилось, оно, видишь ли, редкость, не то что у вас, где его избыток…

— Избыток-то есть, что верно, то верно, масло просто горкнет — его разве укупишь? Но постой, я вам еще привез — смотри, вот ботинки, подметки резиновые — настоящая резина! — для Эманека, а Эмме — свитер, и Боженке всякая мелочь в приданое, зубные щетки я привез для всех, и пасту, и, конечно, жевательную резинку…

— Зачем же ты так потратился… И вообще — как тебе там живется?

— Отлично, мой бизнес немного наладился, Ярда нашел себе работу — не бог весть сколько, но все-таки уже не совсем на моей шее, Даше теперь тоже не так много надо, а то в прошлом году они все жили у нас — и Даша, и муж, и дети — Гарри-то, видишь ли, покалечился, и, не приведи господи, во сколько лечение стало, потом он судился с фирмой, кончилось хорошо, фирма, правда, здорово упиралась, и если б в дело не встряли конкуренты, не получил бы зятек ни цента, а так они испугались скандала — впрочем, что же это я разнылся, мы-то хоть свободно живем за нашей большой лужей. А вот вы, горемычные, за железным-то занавесом…

— Ох, твоя правда, Лойзик, тут ужасно — свободы никакой, нищета…

— А знаешь, Богоуш, ты непохож на человека, которого травят. В квартирке у вас уютно, едите сытно, а посмотреть на твои ботинки — так, ей-богу, они даже лучше тех, что я тебе привез, — слушай, уж не переметнулся ли ты к этим?..

— Лойза, как ты мог подумать!..

— Но ведь ты живешь роскошно…

— Это ты называешь роскошью? Когда у нас даже телевизора нет? Эманек — он в шахте работает — хотел купить, да нигде не достанешь, господи, что за порядки, на всех перекрестках орут о хорошей жизни, а тут простую вещь не достать…

— Что я слышу, бедный мой друг? Твоего сына загнали под землю?

— Как бы не так — «загнали»! Да он сам пошел, сумасшедший мальчишка, в школе их завербовали, я-то был против, да что поделаешь — парень упрям как бык… Впрочем, зарабатывает он хорошо…

— Он получает плату?!

— Еще бы — да какую! Иначе туда никто и не пошел бы, разумеется — хотя, если говорить строго, в сравнении с Америкой, это, наверное, гроши… Ты что-то сказал?

— Да нет, просто так, вздохнул. Только знаешь — не сердись, дружище, — а мне все-таки кажется, что ты с ними неплохо ладишь; по-моему, так хорошо жить может только тот, кто активно сотрудничает с режимом…

— Что ты несешь? Повтори-ка еще раз, и я тебя с лестницы спущу! Чтобы я, я служил им? За кого ты меня принимаешь? И за что мне служить им? За то, что меня угнетают? Разве это — жизнь? Газет, к которым я привык, нет; всем заправляет всякий сброд, которого при первой республике из тюрьмы не выпускали, и вообще… смотри, к примеру, висит календарь: вот она, их свобода! Шесть крон заплатил, а отмечены в нем церковные праздники? Нет!! Живешь как скотина! Я даже не знаю, какого числа духов день! Да еще продавец скалил зубы — мол, ходите в костел, пан Коленатый, там уж всегда оповещают, когда и что, — какая же это к дьяволу свобода, когда тебя силком в костел загоняют!

— Они загоняют вас в костел?

— Ну не совсем так, но если нужно узнать, когда какой праздник, — изволь идти, ясно?

— Мне совсем неясно — ведь у вас запрещают посещать церкви?

— Ах, не болтай глупости, все это…

— Значит, ты свободно можешь зайти в костел?

— Тоже не совсем, у вас там правильно говорят — я не могу ходить в костел, потому что там собирают пожертвования, разве на эту прорву напасешься…

— Ну знаешь, у нас испокон веков в церквах собирали деньги!

— То совсем другое дело, у вас это уже традиция, и потом у вас свобода, кто хочет, тот и содержит церковь, а у нас никакой свободы, за все платит государство…

— Как?

— А так. Из наших трудовых грошей, из налогов, что с нас дерут! Да еще причетник обходит, я притворяюсь, будто усердно молюсь — он, правда, тоже ничего не говорит, врать не буду, а только трется около меня, и все смотрят — дам я или нет, и когда я не даю, делают такие рожи, что… эх, чего там! Вот передать святую мессу по телевизору — на это их не хватает, хорошо что Эманек не достал телевизора, а то было бы одно расстройство, — давай-ка лучше «Свободную Европу» послушаем.

«Уууиииииууууу иииииууууиии иууууусообщение о пожаре в училище трудовых резервов, во время которого трагически погибло восемь учащихся. Их молодые жизни были принесены в жертву беспощадной эксплуатации красными рабовладельцамиииииии ууууу ииииууу…»

— Придется выключить, сегодня невозможно слушать.

— Жаль, я хотел бы узнать подробности.

— А, это чепуха, это вчерашнее сообщение повторяют, тут какая-то ошибка; они назвали тот самый интернат, в котором наша Боженка… так там никакого пожара не было, наверное кто-то перепутал…

— Стало быть, то, что о вас по радио говорят, — неправда?

— Как неправда — правда, ведь это ваше радио, а следовательно…

— У меня это не укладывается в голове. У нас говорят, что вы бедствуете, что у вас нет ни масла, ни обуви, а ты живешь — господи, хотел бы я быть на твоем месте! Дети пристроены, у самого работа есть, квартирка как картинка…

— А что свободы нет — этого тебе мало?

— Да хватит тебе чепуху городить! Хотел бы я быть таким же «несвободным»! Он тут язык распустил, заграничное радио слушает, государство ему все под нос сует — а он еще фордыбачит!

— Ты что?.. Ты это мне?.. А еще свободный гражданин Соединенных Штатов!

— Черта лысого я свободный, шпионят за тобой на каждом шагу, рта раскрыть боишься… Смотри: я член Лосиного союза, и масон, и в Американском легионе состою, я старый предвыборный агент республиканцев — а они меня только что рентгеном не просвечивали, когда я сюда собирался — и что мне за дело до большевиков, спрашивали, и грозили, что место потеряю, — сколько я труда приложил, пока уверил их, что еду в Чехословакию подбодрить народную оппозицию…

— Хорошо же ты ее подбодрил, нечего сказать — это твоими-то умными речами, да вонючим маргарином, да той пакостью в жестянках! Лучше бы не срамились, оставили при себе, и эти опорки тоже! Это нам не нужно, у нас у самих получше есть, вы нам другое дайте, нам свобода нужна, поняли? — свобода переарестовать всех большевиков.

— Вот свободы-то, к сожалению…

— Что ты сказал? Ты оскорбил Соединенные Штаты! Ты оскорбил мою веру в вашу демократию! А я-то радовался, что выдам им сполна на домовом собрании — понимаешь, в доме все надо мной смеются, называют «пан бухгалтер Кокаколенатый», тут у нас большевик на большевике, и на работе то же самое — я-то радовался, что задам им жару, друзей в кабачке «У колеса» подбодрю, утешу, что освобождение близко… Нас становится все меньше, да и как сохранить людей, когда вы нас бобовыми консервами поддерживаете! Черт подери, оставался бы уж там, где был, и вообще нечего торчать у меня в квартире, сволочь коммунистическая, наемник красных черномазых! Такая дрянь, а туда же! Господи, за что ты меня так наказываешь! Ну-ка, заворачивай все, да поживее, и свитер забирай, неужели моя Эмма наденет такое дерьмо? Заворачивай, говорю, пока ее нет, ей даже то не по вкусу, что в «Дарексе» продают, а уж если она это увидит… Еще болтать начнет, расскажет докторше напротив, они там все за коммунистов, — какие, мол, нам тряпки из Америки привезли… И проваливай подобру-поздорову… Уфф! Ушел. Ох, и взбесил меня этот слюнтяй… Нет, чтоб правду рассказать об американском образе жизни — развел канитель о своих личных затруднениях, а из чемодана такое вытащил, что и сказать стыдно. Очень ты мне нужен. Хорошо еще, что все это было у меня дома… Эмма, иди сюда, не надо ничего готовить, Лойзик ушел и вещи унес — я ему посоветовал отнести их к Янде, они там все коммунисты, так пусть увидят, как в Америке живут; я ему сказал, если оставить такие роскошные вещи здесь, то нас возьмут на подозрение, а то еще и арестуют, чего доброго. А вещички и впрямь чудесные, жаль, тебя тут не было, а то нашлось бы, о чем докторше порассказать. Вот Лойзик поскорее и ушел, чтоб нас не компрометировать — нет, он больше не придет, мне тоже жаль, он так интересно рассказывал об американском образе жизни! Хорошо еще, что это было у нас… Постой, я все-таки настрою!

«Уиоооуиии оуииииииииоухрхрвууууоооободная Америка, страна, где перед любым человеком открываются неограниченные возможности, страна подлинной демократии следит за вашей борьбой! Граждане! Продолжайте решительную оппозицию, не падайте духом, гордо поднимите головы! Великая свободная Америка смотрит на вас, она на вас хрхрхроооой уииииуууиууй…»

Я не стыжусь своего имени — да, меня зовут Прокопом. А вот за это имя да за длинную бородищу мою вся стройка прозвала меня пустынником.

Такое прозвище дал мне инженер — он у нас большой шутник! — когда впервые увидел меня в моей будке.

Я ведь живу не в рабочем поселке, а прямо на стройке. В окна моей будки заглядывают подъемные краны, гудят локомотивы, рядом то и дело громыхают и пылят грузовики, а об экскаваторе я даже не говорю. Сколько раз я думал про него: «Да, Прокоп, зачерпни он твою будку своим ковшом, тут тебе и крышка!»

Плотники сколотили мне будку небольшую.

Большей-то не было и у самого тезки моего, святого старца из лесов Сазавских. А почему ее здесь поставили? Да потому что я работаю тут кладовщиком, а такой человек всегда должен быть под руками. Ведь люди вечно забывают что-нибудь взять. После обеда они вспомнят, что не захватили с собой пожарный шланг, ночью бегут за пробками, на рассвете — за сверлами, а после завтрака — за лопатами. Здесь и речи не может быть о том, чтобы ты вывесил у себя на дверях объявление: в такие-то часы не принимаю. Кладовщик и начальник строительства всегда должны быть на своих местах. Это две главные персоны. Вот потому-то я и поселился прямо у склада.

Есть у меня и еще кое-что, напоминающее жизнь настоящего пустынника, — коза! Я взял ее у одной вдовы сперва только на время, а потом оставил насовсем. Купил я ее потому, что на строительной площадке имеется еще немало таких мест, где растет превосходная трава, и было бы просто глупо, если бы она без толку гнила на корню. Что ж, думаю: коль пустынник, так пустынник. Значит, когда-нибудь и ко мне заявится кто-нибудь вроде князя Ольдржиха, о котором легенда рассказывает, что однажды, преследуя белую лань, он попал в обитель святого Прокопа. Ведь и сама-то моя коза очень смахивает на ту лань. Она белая, белая, как ее молоко! Коза — животное нетребовательное, ласковое, полезное… Ее молока мне вполне хватает, чтобы забелить кофе. Короче, я живу здесь, на стройке, как настоящий пан. А сколько было у меня с этой козой потехи!.. Каменщики — известные озорники и выдумщики. Они научили мою козу жрать табак. А коза — тварь-лакомка. Она мигом привыкает ко всему вкусному. Только один каменщик, некий Шимек из Писека, был таким жмотом, что ни разу не попотчевал ее даже щепоткой табаку. «Жри, — говорит он, — свои листья! Во время войны я их сам перекурил немало, а теперь — каждому свое…» Шимек был, как говорится, философ. Но однажды разложил он на кустах посушить свои совсем еще новые штаны, а коза жрала рядом эти свои листья. Постепенно добралась она и до его штанов, стащила их пониже и давай ам-ам! Так и слопала у него целую штанину. Из-за этого он не попал вечером на танцы и с тех пор совсем перестал философствовать.

Однажды благодаря этой козе я поймал на стройке черта. Случилось это вот в такую же пору, весной. Вхожу я как-то в хлевок подоить ее, а она глядит на мой бидончик так укоризненно, что мне сразу же стало как-то не по себе. Казалось, что глаза ее насмешливо говорили: «Опоздал, дед! Больно уж долго ты шел за молоком…» Подхожу я к ней, — вымя совершенно пусто, выдоено до капельки.

«Елки-палки! — думаю я. — Что же с ней случилось? Как же ты, царица коз, потеряла свой чудесный дар?» Так и вернулся я в свою будку без молока. А утром — ну нет, это уже чересчур! — то же, что и вчера. Ни капли молока… Я взбесился не потому, что я не мог прожить без этого козьего коктейля, а потому, что порядок есть порядок: ты пасешься целый день, и твоя обязанность — полностью отчитаться передо мной молоком!

И вот такая история тянулась три дня! На четвертый день вечером из хлева донеслось до меня жалобное блеяние козы. Тут я схватил на всякий случай кусок шланга, влетел в хлевок и в тот же миг остолбенел.

Под моей козой лежал здоровенный мальчишка, черный, как дьявол, и доил ее, прости господи, прямо к себе в рот! Струйки молока бегут и падают в его глотку звонко, как в подойник… Видно, что парень — большой мастер на такие дела!.. Заметив меня, он сразу же вскочил на ноги, но не побежал. Тут я разглядел мальчугана как следует: голова у него вся в кудряшках, лицо смуглое, глаза как шары и страшно блестят… Каждый подумал бы, что он только минуту назад вырвался из объятий самого дьявола.

Да, братцы мои, вот так и произошла наша необыкновенная встреча! Мы молчали и долго глядели друг на друга, как на призраки. Потом я потихоньку попятился к дверям и шмыг из сарая. Очутившись во дворе, я щелкнул задвижкой и запер двери. «А теперь, милый, — думаю я, — сиди там, если ты не Люцифер и не выпорхнешь через крышу, пока я не приведу сюда кого-нибудь из органов безопасности».

Ну и побежал я туда за кем-нибудь. Но вы ведь знаете, какая у нас стройка. Ей конца-краю не видно! Не пройдешь и одного участка, как у тебя уже заболят ноги. Не успел это я дойти до фундамента домны, как мой гнев уже поостыл. Остановился я и повернул обратно. «Стоит ли тревожить органы безопасности из-за какой-то капли молока! — подумал я. — Если в хлеве заперт чертенок, то против него поможет только святая вода. Ну, а если там сидит цыганенок, лишь немножко чернее обычного, то тут уж вообще ничто не поможет, — и я рассмеялся. — Пойду-ка спрошу у него, как это он научился доить козу прямо себе в рот!..»

Рассуждая и так и этак, я незаметно добрел до своего сарайчика. Осторожно открываю дверь, — и что бы вы думали, — цыганенка след простыл!.. А коза, эта нечистая тварь, смотрит на меня с таким презрением, как будто хочет сказать: «Эх ты, простофиля! Разве так закрывают хлев?..» И, повертев хвостиком, она, бесстыжая, посыпала свои горошинки.

Я пошел к будке. Вдруг меня будто ножом саданули в спину, только что капли крови не вытекло, — на пороге моего склада, прямо у открытых дверей сидел все тот же черный мальчишка! Уж что слишком — то слишком! Я подбегаю к нему, а у него только гляделки поблескивают!.. С ангельской невинностью он говорит мне: «Я сторожу ваш пайтин, склад, глубокочтимый пан. Когда вы разгневались и заперли меня с этой бенкальной козой, то забыли вудар пхрат, закрыть двери склада!»

Вы только послушайте его, как он обо мне заботится! Я сплюнул, заглянул через его черную кудрявую башку в склад, — все ли там на своем месте, — и говорю: Ну хорошо… А теперь проваливай-ка отсюда побыстрей! Я опять рассвирепел и готов был всыпать ему по первое число.

Мальчишка отбежал в сторонку, но не ушел… Ну что мне оставалось с ним делать?.. Я подозвал его к себе и спрашиваю:

— Как тебя зовут?

— Иштван…

— Ты цыганенок?

— Угу!..

— А у тебя есть отец?.. Или какие-нибудь другие родственники?..

Он ухмыльнулся и пожал плечами. Выяснилось, что его родители, — как это иногда делают цыгане, — поработали с неделю на стройке, а потом — фьюить! — отправились дальше. Ну, а он остался…

— А почему?..

— Мне здесь понравилось…

— А что тебе здесь понравилось? Воровать, что ли?

— Нет, я не чор, не краду… Только так, иногда… (Он, видимо, вспомнил о козьем молоке…) Шукар машиназ, мне нравятся здесь машины.

Я расспросил его обо всем как следует. Оказалось, что ему и спать негде. Смотрю на двор, а там уже вечер… Куда девать мальчишку? Человек я мягкий, пожалел его и оставил у себя…

В знак благодарности он рассказал мне, как попадал к козе в хлев, и научил открывать изнутри наружные запоры. Иштван был редким мастером по замкам. Такой ловкач, что я даже дважды потрогал его кудлатую башку, чтобы узнать, не скрываются ли под этой черной чуприной маленькие рожки. Он действительно был чертовским умельцем. У меня на складе есть такой замок, который никому и десятью отмычками не открыть. А этот хлопец, пока меня не было, открыл его с помощью гвоздя, спички и ваты, которую он засунул в замок. Мальчишка не нуждался, как говорят цыгане, ни в састере, ни в клее — то есть ни в отмычке, ни в фомке. Он только ловко поигрывал своими десятью пальцами. Смотрел я на него и думал: «Да, хлопец, вот пойдешь ты по такой дорожке, и не вылезать тебе из тюрьмы!..» Тут я решил, что буду воспитывать его.

За несколько дней он перечинил мне все сверла. На складе их было больше дюжины, одно хуже другого. Подрывники, работавшие у скалы, были вечно недовольны ими и то и дело требовали новых сверл. Вы же знаете подрывника — ручищи у него как у медведя. Подсунет он свое сверло под камень, а тот сдавит его… Подрывник же потом удивляется, почему это, мол, у него зазубрилось стальное перо… Ну вот эти-то сверла Иштван и чинил. Чинил он их шутя, лучше всякого опытного специалиста.

Однако я все больше сознавал, что за будущее этого парня придется отвечать мне.

— Послушай-ка, — спрашиваю я его однажды. — Как же все-таки ты думаешь зарабатывать себе на хлеб?

Он почесал у себя в затылке, покосился на меня и ответил: «На пропитание-то я себе заработаю!.. Джавдура, я уйду!.. Не беспокойся…»

— Я не гоню тебя! Но ты еще мальчик, и тебе нужно научиться читать и писать. Короче, черт знает откуда ты взялся и что у тебя на уме. Ты ловкий — спору нет. Но нам с тобой пора бы уж подыскать тебе какое-нибудь подходящее ремесло…

На другой день я сходил в контору, оформил его в качестве своего помощника, и он стал прилично зарабатывать.

Инженер смеялся: «Смотри-ка! Пустынник Прокоп укротил самого черта! Вот подождите, дедушка, когда-нибудь и о вас в книгах напишут…»

В тот день я задержался немного в конторе, а потом — в столовой и возвращался домой поздно, когда уже поднялась луна. У меня было отличное настроение — я едва не пел.

Вдруг, еще издалека, я заметил: у дверей моего склада околачивается какой-то верзила. Чем он занимается — отсюда не видно. Но чем может заниматься посторонний человек у дверей склада? Только темными делами. Вспомнив о том, что сегодня утром мой цыганенок рассказывал мне о бригаде какого-то Боза — шогера[108], которая состоит из одних отъявленных воров, я понесся туда как ветер… «Шогер» — это вроде бы как — общий свояк. Да и сам-то Иштваник не из безгрешного племени… Как знать, не является ли его близким дружком тот, кто решил навестить сейчас мой склад? Не помогает ли ему в этом деле мой чертенок?..

Еще больше встревожившись, я прибавил шагу. Но вдруг у склада послышалось какое-то хныканье. Подбегаю и вижу: неизвестный человек катается у дверей на земле и орет, словно его режут ножом. Нечто подобное произошло и со мной. Как и он, я притрагиваюсь к замку — и вдруг треск! Братцы мои, меня так дернуло, что даже искры из глаз посыпались!.. Понимаете, меня ударило электрическим током… Нам досталось обоим — и мне и тому негодяю, который до сих пор еще держал в руках фомку.

Тут из будки вылетает Иштван, поднимает руки к небу и обрушивает на голову этой темной личности целый поток брани на цыганском языке. Цыганенок орал, что тот — тылино чормануш чукел бало… Ну, одним словом, проклинал его вплоть до десятого колена! Я, конечно, и половины не понял из того, что кричал мой цыганенок, только увидел, как этот проходимец вскочил и помчался, будто под ним земля горела…

— Не сердитесь на меня, Прокоп-бач! — извинялся потом Иштван. — Я — лачо, добрый человек. Но я знал, что мне будет трудно сторожить, если сюда заявится вот такой марел пес чак — жулик. Поэтому я пропустил через все замки электрический ток…

Я совершенно забыл о том, что меня самого могло убить током, и от радости обнял мальчишку. А он тотчас же показал мне свою ловкую выдумку. Ну, даже на механическом заводе не смастерили бы ничего хитрее! А ведь парнишку никто не учил — он дошел до всего этого сам. Вот чертенок какой!.. Но что меня больше всего удивляло и радовало — мальчишка совершенно переменился. Ведь еще недавно цыганенок забирался к моей козе и пил ее молоко, а теперь он охраняет склад, да еще взял себе в помощники электричество.

Однако через день после этого случилась у нас большая неприятность. К складу подъехал один молодой человек из управления — контролер. Ему, мол, стало достоверно известно, что я не только живу на стройке, — это, вообще говоря, воспрещено, — но и держу при себе скотину, то есть эту самую козу, что категорически запрещается! Больше того, к нему поступило донесение о том, что я, мол, пустил к себе жильца, а такой случай даже не предусмотрен ни в каком параграфе закона…

— Короче, мы этого не потерпим! — заявил он мне, как только слез с мотоцикла. Контролер схватился за портфель, вынул из него карандаш с блокнотом и давай строчить… Объясняю ему, кто я такой, говорю, что меня знает вся стройка и что поселился у склада я нарочно, для пользы дела!.. А он — ни в какую!.. Тогда я стал подъезжать к нему с другой стороны.

— Я Прокоп-пустынник, — говорю, — а коза у меня — вместо белой лани, и вам следовало бы поступить со мной так же, как поступил в свое время князь Ольдржих.

Но это только обозлило его. Он заговорил еще более официально и спросил, есть ли у моего Иштвана какие-нибудь документы?..

Н-да, тут-то он и подловил нас. Действительно, мальчик появился у меня так неожиданно, будто я выиграл его в лотерею! «Конечно, тут была и моя ошибка, — подумал я. — Если человек где-нибудь уже работал и хочет поступить снова, то ему все рады. А этот мальчишка болтался до сих пор где попало…» Тут пан контролер захлопнул свой блокнот, важно надулся и сказал:

— За мальчиком я сегодня же пришлю кого-нибудь из органов безопасности!..

— Этим вы испортите все дело. С мальчиком надо помягче и поосторожнее. Его нужно воспитывать, а не запирать куда не следует!..

Но где там! Он уже меня не слушал и снова забрался на свой мотоцикл.

— Послушайте-ка, — попробовал я еще раз, — вы только представьте себе, что я в самом деле святой Прокоп и держу у себя черта. Поглядите-ка, ведь этот парнишка и впрямь похож на родного брата дьявола. Вам не следовало бы никуда заявлять о нем, я сам все улажу, и он будет ходить в школу.

— Не валяйте дурака перед официальным лицом! — проворчал он и, нажав на акселератор, фьюить по грязной дороге!

Но не отъехав и нескольких метров, контролер неожиданно затормозил мотоцикл и соскочил на землю. Он наклонился над мотоциклом и стал что-то разглядывать в нем. Потом вижу, он чуть ли не носом водит по земле, как будто разыскивая булавочную головку, и возвращается к складу.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю я его.

— Отвинтилась гайка от карбюратора. Если я не найду ее, то сегодня мне не попасть домой.

Зову Иштвана, — ведь это все-таки пан из управления, — и мы все ищем гайку, шаря руками в грязных лужах. Но, как говорится, что с возу упало, то пропало! Молодой человек приходит в отчаяние. Однако не потому, что ему приходится бесполезно терять служебное время, а потому, что он обещал своей возлюбленной быть у нее в пять часов. Разве он из этой чертовой дыры доберется туда пешком! Голос контролера неожиданно смягчился и стал елейным, как у попа… Он тяжело вздыхал и горячо умолял нас помочь ему разыскать гайку.

Вдруг цыганенок останавливается и говорит:

— Подождите-ка!.. А ведь я, пожалуй, смог бы сделать пану новую гайку…

— Что ты! Где тебе сделать такую! — удивился я. — Ведь для этого инструменты нужны.

Иштван даже бровью не повел и отправился на склад. Ну, скажу я вам, не пробыл он там и минуты, как уже мчится с гайкой обратно. Он несет ее так бережно, как будто в руках у него сокровище, наклоняется к карбюратору и, извольте, — гайка точь-в-точь к нему!.. Честное слово, она словно специально для него отлита, блестит как новенькая, и ее остается только ключом привернуть…

А этот, из управления, уже чуть не прыгал от радости. Он тараторил, как сорока, похлопывал Иштвана по плечу и бормотал ему что-то о своей бесконечной благодарности.

Тогда я решил ковать железо, пока оно горячо.

— Когда я говорил вам, что он — чертов братишка, вы мне не верили. Теперь сами видите — откуда он мог притащить эту гайку, как ни из самого пекла!

— Пусть хоть из пекла, лишь бы держалась! — беспечно сказал контролер, а сам с восторгом прислушивался к тому, как уже четко работает мотор: «Тук-тук-тук!..» Потом он повернулся ко мне и добавил: — О мальчике не беспокойтесь!.. Все будет в порядке… Прощайте! — И помчался к своей красотке.

Я засмеялся, а мой черный Иштваник высунул ему вслед такой длинный язык, что я даже ужаснулся.

Да, все это действительно пахло какой-то чертовщиной!

Ну что тут долго рассказывать…

В настоящее время Иштван уже окончил курсы, работает на ремонтном заводе, и я ручаюсь головой, что он вот-вот станет мастером. Иштван будет самым молодым и самым черным мастером на стройке.

Частенько он заходит и ко мне. Мы усаживаемся перед моей будкой, — из нее я тоже скоро переселюсь, потому что меня вытесняет новая железнодорожная ветка, которая пройдет через мою будку, — и весело поглядываем на козу. Иштван смеется.

— Прокоп-бач, мне снова захотелось молока от твоей козушки!

— Так иди подои!.. Да только смотри — дои в горшок, язычник ты этакий!..

Вдруг я вспомнил:

— Послушай-ка, парень, все я понимал, только вот одно мне невдомек в той истории с мотоциклом… Где ты достал тогда для контролера гайку?

Иштван расхохотался так, что все его черные кудряшки на голове запрыгали.

— Ну, где же я мог ее взять? Уж конечно, из его же мотоцикла… Вначале я ее, как говорится, чорел, ну, вывинтил, а потом — отдал ему обратно…

— Ведь он-то поди до сих пор благодарит нас!..

Мы долго хохочем и хлопаем друг друга по плечу. Коза же смотрит на нас и удивляется…

Рядом с моей будкой грохочет не умолкая наша чудесная стройка.

А я, бородатый Прокоп-пустынник, сижу вместе с этим кудрявым чертом и смеюсь, как малое дитя.

Ибо смеяться не грех. Об этом знает сам господь бог, известно это и моему чертенку!..

Сценарист удобно развалился в кресле и уставился на молодого автора. Автор обливался потом и тяжело вздыхал. Кресло под ним скрипело. «Да, — подумал сценарист, — такова уж моя судьба: целый день сиднем сидеть и ничего не высидеть, только тело свое утруждаю». Затем произнес:

— Так, значит, вы принесли киносценарий… Гм…

Он начал небрежно листать рукопись.

— Сразу видно, что это еще незрелая вещь, приятель… Но все можно поправить… Главное — сюжет…

Притулившийся на самом краешке кресла автор счастливо заворковал:

— Сюжет, пожалуйста, сюжет, кажется, был интересный. Любовь двух людей…

— Фу, — ответил сценарист, еще глубже располагаясь в кресле и старательно вытягивая вперед свои длинные ноги. — Фу… любовь. Какая и где? А классовое происхождение влюбленных, материальное положение, влияние семьи и т. д. Ну же?

Автор слегка побледнел.

— Классовое происхождение, ну как бы сказать… Оно не решает…

— Ого-го, что вы говорите? Вы пренебрегаете классовым происхождением!

— Простите, нет… Но это любовь… Ну, он, скажем, служащий, она студентка, знакомятся в каникулы, ее пригласит к себе дядя.

Автор вытаращил глаза. Он поперхнулся. Не то от страха, не то от неуверенности, а может, от этого самого классового происхождения дяди, который пригласил на каникулы племянницу, чтобы она там встретила…

Сценарист понял, что автор как раз в таком состоянии, в каком ему положено быть, и начал:

— Вопрос в том, молодой человек, какую пользу принесет изображенное вами событие, скажем, шарикоподшипниковому заводу… Насколько любовная интрига этого, — ну как его? — этого вашего героя будет способствовать выполнению плана производства шарикоподшипников и цилиндров. Какое значение будет иметь этот фильм для токарного цеха, и в какой степени он сможет пробудить стремление к социалистическому соревнованию, скажем, у токаря Кадавого Ярослава! У автора задрожал подбородок.

— Простите, я не предвидел… пана Кадавого я не имею чести знать. Я думал, что история о любви…

— Я тоже не знаю никакого Кадавого. Это только пример. Просто пришло мне в голову. Кстати сказать, очень удачная идея. Вот где основа для киносценария. Заметьте: токарь Кадавый Ярослав увидел девушку, племянницу того дяди… Его классовое происхождение определим позже. Затем я предлагаю, скажем, бывшего держателя акций, который теперь перевоспитался на курсах трактористов и стал положительной личностью. У вас это есть?

— Что, извините?

— Ну, эта идея… Основа для сценария!

Автор послушно схватил карандаш, но потом заколебался:

— Я позволю себе думать, что любовная интрига в наше время… Словом, героя терзают предрассудки. Возникает драма, если разрешите…

Сценарист даже подскочил в кресле (разумеется, насколько позволяла плюшевая глубина).

— Что вы говорите? Несчастный! Мои опасения подтверждаются с каждой минутой. Читали вы последнюю статью об исчезновении конфликтов и о столкновении хорошего с лучшим, а самого лучшего с превосходным? Не читали… И еще хотите писать? И вообще, молодой человек, знаете ли вы жизнь?

— Ну, как сказать… — прошептал автор, но умолк, как умолкает соловей, когда чувствует, что петь не для кого.

— Знаете ли вы вообще, чем живет наша эпоха, беременная, да, именно, беременная созиданием? Известно ли вам, отчего трепещет трансмиссия на заводах, о чем шуршит конвейер в цехах, что за шум издает заклепка и что щебечет сверлильный станок?

— Извините, я работал… Я был на заводе…

— Фу ты! Да это не нужно знать как таковое, важно понимать политическую задачу. Оглянитесь вокруг, чем кипит жизнь?

Движением руки он так внушительно пригласил автора к окну, что молодой человек действительно выглянул на улицу. Он заметил двух молодых людей, переходивших через дорогу, хозяйку с продуктовой сумкой, маленькую девочку с мороженым; потом увидел, как молодой человек поцеловал девушку, шофер нарочно громко засигналил и рассмеялся.

— Ну, так чем кипит жизнь? — спросил снова сценарист таким тоном, будто исповедовал осужденного на смерть; и, не дожидаясь, пока автор поделится своими наблюдениями, ударил по столу.

— Наша жизнь кипит желанием выполнить норму. А разве это содержание вашей повести? Нет…

Сценарист приподнялся в кресле, как и всегда в таких случаях, давая понять посетителю, что прием окончен.

— Кроме того, ваша повесть содержит — хотя я ее и не читал, но судя по вашему изложению, — ряд нетипичных мест. Сама по себе любовь нетипична, и нетипичны двое влюбленных… Короче, идите, основательно переработайте сюжет с учетом всего, что сказал вам я и в полном соответствии с передовицами газет… Да, друг мой, не теребите свой чуб. Передовицы — это поэзия нашей новой жизни, это песнь будущего, это живые сюжеты для творчества. И пока не полюбят друг друга землечерпалка и фрезер, вы останетесь в стороне от современности… Будьте здоровы!

Но автор не чувствовал себя здоровым. Наоборот, он ощущал приближение болезни и с полным основанием подозревал — болезни душевной. «Один из нас сумасшедший, — повторял он в сотый раз в такт своим шагам, — но кто? Скорее всего я, потому что я не понимаю запросов эпохи».

Дома автор углублялся то в изучение материалов, то в себя, то в передовицы. Когда он прочел их штук двадцать и понял, что они с какой-то особой математической закономерностью периодически повторяются, автор опечалился и окончательно убедился, что его талант годится разве коту под хвост, с ним сценария не напишешь.

— Ну как? — спрашивали знакомые. — Что пишешь? О любви?

— Оставьте меня в покое, — испуганно отвечал автор. — Любовь нетипична.

— Зато приятна, — сострил один из друзей и засвистел песенку. Он шел на свидание…

Автор только вздохнул, так как знал, что искусство идет иной дорогой.

Со временем ему пришла в голову блестящая мысль, которая его самого удивила: любовную интригу распутает секретарь парторганизации, который при этом влюбится сам… Но потом он все перечеркнул. Секретарю партийной организации несвойственны такие переживания. Разрешая конфликт, он не влюбится, а почувствует стремление учиться в институте… Господи Иисусе, это тоже не годится. Он не почувствует ничего, а просто что-нибудь скажет. Что-нибудь такое, что говорят секретари. Но что они говорят?!

Автор пустился разыскивать секретаря. Вскоре после одного из собраний он нашел его. Секретарь в поисках спичек шарил по карманам.

— Нет ли спичек, товарищ? Я охотно… Минуточку, я только должен позвонить. Обещал жене прийти домой пораньше.

Писатель так и не дождался конца телефонного разговора. Глубоко потрясенный этим нетипичным явлением — у секретаря есть жена и, возможно, дети! — он решил создать типичный образ секретаря, у которого не только нет ни жены, ни детей, но который и в мыслях об этом не помышляет, потому что (как он, возможно, выскажется в десятой картине под цветущей черешней) все это заслоняет перед человеком его общественный долг…

Через некоторое время автор набросал такую сцену: ночной пейзаж, затихшая землечерпалка вздрагивает и щелкает своими челюстями. Ей захотелось работать, а машинист опоздал. Чтобы не возникло драматического конфликта, окажется, что машинист опоздал потому, что читал справочник. Будучи примерным машинистом, он вскоре повышает производительность на сто процентов и с лихвой наверстывает упущенное время. Тем временем темной ветреной ночью на стройку, переодевшись упырем, проникает злой вредитель и портит одну из рабочих частей замечательной землечерпалки, самоотверженно отрабатывавшей по три смены за день, возмещая злополучное опоздание. Вредителя ловят, а испорченную часть сдают в ремонт. Ее исправляют на фрезерном станке, который весь пылает от страсти. Побуждаемый любовью к землечерпалке, машинист отправляется на завод, чтобы на месте агитировать за быстрейшую обточку с применением новейшего метода. Он встречается с испорченной частью и Милой работницей-фрезеровщицей, которая едва не отказалась сверхурочно обтачивать деталь, но, чтобы конфликт не был слишком глубоким, наконец сама себя убедила, что лучше точить, чем идти в кино, так как в кино она все равно не увидела бы ничего другого, кроме фильма о фрезеровщице… Молодые люди глядят друг на друга, произнося при этом несколько слов о колебании. Они решают изо всех сил преодолевать его…

Как только автор дописал до этого места, его охватило страшное отчаяние. Он отбросил ручку и бумагу и начал рвать на себе волосы. «Ну не дурак ли я? — вопрошал он себя в глубоком творческом смятении. — Да, дурак, потому что мне не удается изобразить типичное явление из современной жизни… Да разве может быть что-нибудь такое? — спрашивал автор себя, сдувая со стола вырванные волосы. — Не может, — отвечал он, — но ничего другого в кино не возьмут».

— Ну как? Будет фильм? — интересовались его знакомые.

— Будет, — говорил автор, — вот напишу еще несколько сцен, в которых вредитель подожжет завод, а машинист спасет фрезерный станок вместе с частью землечерпалки…

— О, черт возьми! — восклицали знакомые и многозначительно поднимали брови.

— Черт возьми, — вздыхал автор.

А время шло, хотелось бы написать, что время бежало, как борзая… Но типична ли на сегодняшний день борзая? Не буржуазный ли пережиток борзая? Ну, пусть время бежит, как олень. Хотя, конечно, и олень — животное преимущественно феодальное. Не остается ничего другого, как сказать, что время течет, как вода, при этом разумеется, что эта вода подгоняет — и с большой радостью — лопасти турбин…

Цррр! Зазвонил через год телефон на столе автора, и послышался голос сценариста:

— Ну как, друг, зреет ваш сценарий?

Автор закричал:

— Скоро кончу… Землечерпалка меня задерживает…

— Какая землечерпалка? — испуганно спросил сценарист.

— Та, что вы мне рекомендовали… с фрезерным станком… — вздохнул автор.

— Что? Я — да что вы говорите? Я? Да как это я… Точка зрения на искусство изменилась, долой землечерпалку и подобную ветошь! Нужно, чтобы человек радовался, любил, торжествовал, пел… Ничего другого я и прежде не говорил. А если бы и говорил, так ведь теперь положение другое. Вам ясно? Я жду вас, поговорим о съемке.

Автор вытащил из стола старую повесть о любви, сдул пыль с титульного листа и поспешил к сценаристу.

Он нашел его удобно расположившимся в кресле. Сценарист любезно приветствовал автора:

— Так, милый друг, в неустанных поисках новых сюжетов я вспомнил о вашем старом сценарии. Я полагаю, что после некоторой переделки…

Автор настороженно поднял брови, но сценарист его успокоил:

— Без переделок мы принципиально не принимаем, понимаете? Ни прежде, ни теперь… Как я вам уже дал понять, изменилась точка зрения… Ну, так будьте добры, повторите мне сюжет!

Автор глубоко вздохнул:

— Молодая студентка, которая приглашена на каникулы…

— Студентка? Да, это подойдет… Пусть она будет своенравной, капризной, кокетливой, понимаете, что-то вроде вполне созревшей женщины, в которой сидит сам черт.

— Но типично ли это? — испугался автор.

— А какое нам дело? Разве мы доктринеры какие-нибудь? Главное — это жизнь, понимаете? Жизнь… Показать людям такой тип, который бы их гипнотизировал, заставляя заполнять залы кинотеатров и кассы. Только, прошу вас, не поддавайтесь тому, что пишут в передовицах. У нас своя дорога. Ну, так вот, пусть она будет очень упряма. Она может и поцарапать партнера.

— Что такое?

— Поцарапать. В страстном исступлении… Глубокий конфликт, это необходимо. Пусть героиня будет с надломом, страдает до глубины своей обнаженной души, страдает от любви. Так, а кто он? Он демон, не правда ли?

— В первом варианте он был служащий, потом машинист…

— Ах, оставьте! Кого это интересует… Никакого профессионализма, никакой тематики, от которой болят руки. Свобода, понимаете? Он будет демоном!

Автор незаметно ущипнул себя за ляжку, чтобы проверить, не спит ли он, а потом произнес:

— Позвольте… демон, а каково же его классовое происхождение?

Сценарист приветливо улыбнулся:

— А вы, однако, хитрец! Я вам дам классовое происхождение! И знаете что? Введите сцену в старом рыцарском зале с доспехами, они остались у нас от последнего исторического фильма; так все обойдется дешевле. Жар в камине тоже ничего не стоит и эффектен для съемки… Пожалуйста, продолжайте!

Автор вытер лоб.

— В первом варианте повести она приезжает на каникулы к дяде, пчеловоду…

— Стойте! Пчеловод… Производство меда, если я не ошибаюсь, да? Но там не будет завода? Нет? Это хорошо. Заводские сцены всегда мешают нам использовать возможности цветного кино. Дальше.

— С дядей знаком известный вам молодой служащий…

— Демон! Не забудьте об этом… Чувствуете, как на глазах вырастает сюжет? Чувствуете? Так, продолжайте.

— Ну, а дядя — пчеловод…

— Стойте. Не пчеловод… Я боюсь производственной тематики. Дядя будет старый землевладелец, в высоких желтых сапогах… Старик, тайно боготворящий свою воспитанницу. Племянницу переделайте в воспитанницу. Он преследует ее с канделябром в руках… Я прямо вижу эту сцену: развевающиеся на ветру занавеси, дядя, охваченный греховной страстью, убегающая воспитанница, демон в саду. Видите, получилось сочно, напряженно, интересно, нет никакой вульгаризации действительности. Вы подумали об эпохе, в которой происходит действие вашей повести?

— Ну а как же! Сейчас требуют современную тематику, я и написал повесть о современных людях…

— Кто это требует? Оставьте… Мы перенесем действие в средневековье. Или нет, теперь это встречается постоянно. Мы перенесем его в эпоху бидермейера{117}. Фраки, парики, длинные юбки, широкие шляпы, фижмы… Да, это будет потрясающе. Всем пришьем шикарные воланчики… Мы создадим шедевр, уж на этот-то фильм люди пойдут. Мы снимем его в красках и при сказочном освещении. Желаю вам успехов, вы прославитесь…

Сценарист приподнялся, показывая тем самым, что свидание окончено.

— Ну, а мой сюжет, с вашего позволения… — теперь автор указывал на рукопись.

— О, — ответил сценарист, — не беспокойтесь. Я передам его в руки опытного режиссера, и вы сами удивитесь. Будьте здоровы!..

Автор вдыхал свежий воздух и непрестанно оглядывался, будто пробуждаясь от опьянения. И вот что он увидел: женщины не ходили в длинных юбках с воланчиками, мужчины не носили фраков, не было и сказочного освещения, люди читали газеты, стояли в очереди в магазин, покупали колбасу, и казалось, что все это им в общем нравится. В трамвае какой-то молодой человек жаловался своему спутнику, что его рационализаторское предложение сунули в ящик, но он им показал… Молодежь спорила о последнем футбольном матче, и так как был третий час, около Национального музея сиротливо бродили одиночки, поджидающие свою дражайшую половину…

Автор утомленно закрыл глаза, и перед ним снова встал прежний принципиальный вопрос: кто же, собственно, сумасшедший. На этот раз он не сразу нашел ответ.

«Я это или не я?»

Он провел пальцами по небритому подбородку и задумался, глядя на себя в зеркало.

«Ну, конечно, это я, Патрчка Йозеф, директор фирмы Лина. Я, как ни странно…»

Он попытался сам себе улыбнуться, но улыбка получилась довольно жалкая.

«Да, дружище, потрепали тебя порядком… Мне тебя, брат, жалко!»

Он чуть было не погладил зеркало. Потом грозно нахмурился, вытаращил глаза и выпятил губу.

«Так это вы! Да, это вы, узнаю вас, бедняга! Это вы отважились на меня, — он изменил выражение лица и ласково улыбнулся, — на меня, бедного Патрчку Йозефа, директора фирмы Лина, навлечь позор.

Что вы сказали обо мне? Вы сказали, что я ничего не смыслю в делах, не способен руководить предприятием… И где вы это сказали? На совещании в министерстве. Стыдитесь, если в вас еще не умерло человеческое чувство! Ведь назавтра из-за этого назначено собрание.

Ох, пришел конец Патрчке Йозефу, директору фирмы Лина, порядочному человеку… Растоптали, оскорбили, уничтожили…

А как на меня все смотрели! Был там один в очках, тот даже посмел усмехнуться».

Директор сложил большой и указательный пальцы в кружок и будто очки поднес к глазам.

«Так и вижу его, очкастого! Усмехается… Бе-е!»

И директор фирмы Лина, Патрчка Йозеф, сам себе показал язык: во-первых, он был в ванной совсем один, а во-вторых, видел перед собой того очкастого негодяя.

«Завтра все будут разбирать на общем собрании.

А что, спрашивается, разбирать? То, что я не способен… Что я ничего не смыслю в производстве… Милые мои, вас бы на мое место!..»

Он махнул рукой.

«Напрасно говорить им об этом, особенно сейчас, в ванной. Кстати, бриться я не буду. Пусть завтра все видят, что этот скандал меня погубил, уничтожил, что я на дне… И если они не пожалеют об этом, значит, у них каменное сердце. Я им все припомню. Ведь что они со мной сделали, а?»

В зеркале на него смотрело приветливое лицо. Он погладил себя, утешил.

Рука прошлась по жнивью небритых щек, он погрозил пальцем: «Ему, видите ли, поможет критика. Мне она что-то не помогла».

Вздохнул. Чувствовал, что завтра будет не начало конца, а просто конец. «Конец директору фирмы Лина, а если посмотреть сквозь пальцы, то можно сказать — рабочему директору, особенно когда отбросишь кой-какие мелочи, а кое-что прибавишь… Ведь когда-то я служил счетоводом, был трудящимся, а отец работал на железной дороге и… А теперь человека вдруг погубит какой-то бездушный профессионал.

Черт возьми, это неплохо звучит! Бездушный профессионал… И можно еще добавить: губите человека засушенным профессионализмом и даже не понимаете… Прекрасная фраза, только ее нужно закруглить. Не понимаете… Не понимаете духа времени… Нет, это не то. Не понимаете принципов… Это бы годилось, но они спросят: каких принципов — и припрут меня к стенке. Не понимаете, что человек руководит на производстве сердцем…

«Ого, это лучше! Да, Йозеф, это совсем хорошо…»

Он улыбнулся зеркалу, но не увидел своего лица. Перед ним был зал, затаивший дыхание при этих словах. Может, и слеза навернется. Это обычно всегда нравится людям. Не только сухим профессионализмом, но и сердцем жив будешь… «Постой, уж не смахивает ли это на что-то религиозное. Могут прицепиться… Умри, и жив будешь… Я слышал это где-то на похоронах, там говорят так возвышенно, в библейском духе. А мне, директору, надо избегать таких выражений. Мое выступление должно быть политическим, а не библейским».

— Пепа, ужинать!

Он вздохнул. «Ужинать. Кусок застрянет в горле, не могу ужинать. Не хочу… Сейчас не время есть, сейчас сотрясаются троны! Дело идет о месте… На краю гибели сам Патрчка Йозеф.

Жаль его, очень жаль!

Но неужели все пропало? Йозька, друг, ты еще крепко стоишь на ногах, еще кое-что соображаешь. Ведь та фраза — это ключ, понимаешь, ключ, отпирающий врата… Куда? Да пусть хоть в ад, это не важно, когда речь идет о директорском месте. Ту фразу ты себе запиши. Или нет, лучше не надо, лучше я выучу ее наизусть. Если буду читать, то не смогу вытирать глаза. А если вовремя утирать глаза, то можно пронять даже таких бездушных, как, например, кладовщик Билиан, теперешний секретарь организации. Ту фразу, конечно, надо развить: на меня не только нападали в министерстве бесчувственные специалисты, меня и здесь не поддерживали. Критика была продиктована не высокими целями, а ненавистью, она прямо оглушила меня!

Черт возьми, это великолепно, а? После слез тут же перейти в атаку!

Как это я раньше не догадался! Ведь они критикуют меня не потому, что любят, а потому, что, видите ли, я ничего не понимаю в руководстве предприятием. Они меня критикуют не затем, чтобы помочь мне, а чтоб объявить меня неспособным. Вот кладовщик Билиан, секретарь организации, который наверняка уж выступит на собрании, ведь он никогда пальцем не шевельнул, чтобы помочь мне, торчал вечно на своем складе, возился с какими-то документами, а не пришел, не прошелся со мной по заводу и не сказал: посмотри-ка, товарищ директор, здесь вот это, а там — вот то… Посмотрим тогда на Билиана. Конечно, он делал это умышленно!»

— Пепа, ужин остынет!

«Остынет так остынет, я кую железо, пока горячо! Пусть стынет ужин, но зато сохраним жар торжественного выступления! Ведь не сделали же нас директором ни с того ни с сего. Кое-что у нас есть в голове!

Ну а кто же еще наверняка вылезет на этом собрании да нападет на нашего достойного, честного и несокрушимого директора?

Юза! Да, конечно, председатель профкома! А что мы скажем ему, дружище Патрчка? Мы ему скажем: товарищ Юза, почему же ты меня не учил, если видел, что я не умею… Или ты не видел? Хорош же ты работник, если ничего не видишь. Рабочий класс оказал тебе доверие, а ты уснул на своем ответственном посту.

Прочищу с песочком и старую Коликову, секретаршу, та тоже может подлить масла в огонь! Не забуду и о молодежи! Сколько бесед о культуре вы подготовили? Так что ж, разве я не могу отстать, если молодежи — все бы танцевать, а не изучать окружающую действительность, не включаться инициативно (это замечательное слово, только бы правильно его произнести) в работу.

Так, а кто же еще остается… Ага, женщины! Ну, тут надо начинать от печки. Товарищи женщины, вы критикуете меня, человека, который так предан производству, что забросил семью, даже расстроил… Черт возьми, нет, сейчас такое время, что все иначе говорят о семье. Скажем так: обо мне, о примерном отце семейства здесь говорили весьма неуважительно. Поглядите на мою семью, на мою жену и детей! Сумел ли я позаботиться о них! Сын на хорошем месте, дочь по моей рекомендации стала заведующей отделом… Я, который так старательно печется о семье, чтоб не умел заботиться о предприятии? Как же это, скажите, пожалуйста, вяжется с честью и моралью?

Йозька, Патрчка Йозеф, директор фирмы Лина, что ты на это скажешь?

Я отношусь к этому со всей ответственностью и добавляю следующее:

Критика должна быть конструктивной. А какая же это конструктивность, если мне говорят, будто я ничего не понимаю в руководстве? Даже если бы это была правда, помогло бы это с политической точки зрения? Короче, была сделана низкая попытка критику превратить в избиение.

Так что же мы сделаем, старый добрый дружище? Используем все. И критику и избиение. Будем сечь их. И при этом беспощадно!»

— Пепа, как же ужин?!

Он еще раз сам себе улыбнулся и вышел из ванной. Хотя и небритый, но сияющий и успокоенный.

Ужин? Верно, ужин теперь будет кстати. Даже торжественный ужин был бы уместен. С тостами! Да здравствует критика, острое оружие.

Что было бы, если б мы этим оружием не умели защищаться от критики!

— Да, — вздохнул пан Громек, сидя в кабачке «У пристани», — сколько у добрых людей позади всякой нелегальщины, которой они занимались в эту войну! Конечно, как кому повезло. Наши места, я бы сказал, не располагают к подпольной работе. Радио у нас было только в жандармерии, за все эти шесть лет мне ни разу не попала в руки ни одна подпольная листовка, да и какой саботаж в нашей проклятой дыре! Хотел бы я знать, как может саботировать лесник в таком медвежьем углу, как наш! Приказать деревьям, чтобы они росли помедленнее, я не могу, а бурелом мы всегда делили между своими, чтобы в руки нацистов и сучка не попало.

Рыжий пан Винценц Громек, судя по его словам, — лесник. Родом он из Горной Стршилки и приехал на несколько деньков к сестре в Прагу. Инстинктом старого лесовика, который разнюхает любой скрытый ручеек и тайный родник, он сразу нашел прямую дорогу к кабачку «У пристани». Приносят пану Громеку кружку пива, он окунает могучие рыжие усы в пену и заводит непринужденную беседу о том, что делается на белом свете.

12 марта 1943.

Завтра мы покидаем Женеву — скучный город.

Поедем в Германию со специальной миссией.

Я съездил еще раз полюбоваться озером Леман.

По пути мы остановились у винного погребка в старинном квартале. Там превосходное майенфельдское.

Изумительное вино — кто бы мог ожидать от швейцарцев! Мне всегда казалось, что они в этом отношении похожи на нас, северян, и их страна славится скорее молоком.

Но это майенфельдское действительно особенное. Слегка напоминает бургундское.

Вечером я смотрел американский фильм об архитекторе, которого преследует привидение.

Общее впечатление: очень сильный фильм. Жаль только, что демон говорил на французском языке с американским акцентом. Да еще на старофранцузском…

Видел несколько кадров из немецкой кинохроники: по снегу шли советские пленные. У всех мохнатые шапки; среди них были монголы.

Я не люблю немцев, когда они бьют в свои бранденбургские барабаны и дуют в дудки, но в остальном не могу не испытывать к ним симпатии. Это последние европейцы. В жалкой веренице советских пленных каждый второй косил.

Вечером я опять зашел выпить майенфельдского. Меня встретили очень вежливо, но сказали, что такого вина больше нет. Создается впечатление, что швейцарцы берегут его для себя. К слову сказать — это меня вовсе не удивляет.

Примерно до полуночи писал письмо Ингрид. Для порядка прилагаю копию.

Заранее радуюсь рейнскому. В ночном столике у меня стоит последняя бутылка шабли. На первый взгляд, ничего особенного: шабли… Во Франции его пьет каждый приказчик, но я его ценю чрезвычайно. Это вино, как человек: в молодости — живое и веселое, в старости — спокойное и уравновешенное… Вино с человеческой судьбой. А само имя — шабли!

А н т о н и н  Е л и н е к.

…Интересно отметить, что старшие персонажи (волк, бабушка) изображены правдивее, чем Шапочка. Действие развивается следующим образом: Шапочка идет с корзиночкой (курсив мой. — А. Е.) в лес. Там она встречает злого (курсив мой. — А. Е.) волка. Волк спрашивает ее: «Куда идешь, Шапочка?» (курсив мой. — А. Е.).

Мы излагаем первую часть сказки в несколько ироническом тоне, но думаем, что имеем на это полное право. Хотя автор, без сомнения, знает молодежь, он все-таки, очевидно, не вполне понимает чувства Шапочки.

Итак, мы считаем, что достоинство сказки в реалистическом изображении бабушки и волка (с оговорками). Но от писателя такого масштаба, как автор «Красной Шапочки», можно требовать большего. К этому его обязывают бабушка и волк (с оговорками).

— Пошли! — сказал упрямый мужчина в пальто, подбитом мехом.

Преодолев последние колебания, путники свернули с шоссе на заснеженную тропинку, вьющуюся между редкими березками.

Упрямый мужчина именовался Александром Цедулей. В прошлом это имя, озаренное роскошью и блеском преуспевающего гранд-отеля на Шумаве, вызывало у собеседника ощущение чего-то возвышенного, благородного и т. п.

Времена эти, однако, давно миновали.

И все же упрямо шагал березовой рощей пан Цедуля, ведя за собой на соответствующей дистанции супругу Йозефину, дочь Эльвиру и сына Игнаца. Сын наперекор ударившему морозцу снял перчатки и на ходу подкручивал свои выхоленные усики. Они стали ему особенно дороги с тех пор, как после четырехкратного прохождения первого курса его безвозвратно выставили из юридического института, то есть когда он понял, что только усики являются единственным вещественным доказательством его высоких душевных качеств.

— Посмотри, Александр, какая прелестная пташка! — сказала пани Йозефина.

— Раньше их тут было больше, — процедил сквозь зубы мужчина в шубе, и на тропинке снова воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом снега.

Пани еще раз попыталась развлечь мужа, заметив, что ручеек восхитительно замерз, но и на этот раз была опровергнута. Оказывается, ручеек замерзал восхитительно лишь в те времена, когда Александр Цедуля владел гранд-отелем, к которому они сейчас приближались.

А теперь пора кое-что объяснить. Дело в том, что семейство Цедулевых, которое вот уже три года на вопросы знакомых о судьбе гранд-отеля отвечало: «Ах, невозможно себе представить, во что его превратили!» — захотело теперь посмотреть на знакомые места, чтобы уточнить, кем именно, когда и при каких обстоятельствах этот отель, лишенный отцовской опеки своего владельца, приведен в полный упадок.

Выбравшись наконец из лесу, семейство Цедулевых в немом изумлении воззрилось на гранд-отель, живописно раскинувшийся на пологом склоне.

Склон звенел смехом и криками лыжников и любителей санок — мужчин и женщин, молодых и пожилых.

Пан Цедуля остановился и застыл на месте как вкопанный. На должной дистанции застыло семейство. После непродолжительного колебания к мужу приблизилась супруга Йозефина:

— Бога ради, Александр, что случилось?

— Ограду снесли, — мрачно сказал Цедуля.

— Что там, мама? — прошептала девица Эльвира.

Юный Игнац тупо молчал, хотя его вялый мозг все-таки отметил, что забор действительно отсутствует. Способность к столь глубокому умозаключению наполнила его горькой гордостью: «они» когда-нибудь еще узнают, какого великого юриста потеряли!

— Теперь каждый прямо в дом лезет, — злобствовал между тем Цедуля. — Представляю себе, что за разврат у них там!

Пани Йозефина также была потрясена. Ее взволновала близость очага разврата (о разврате у нее, впрочем, были свои собственные представления).

— Ужасно! — всхлипнула она. — Могу себе представить! У нас тоже было весело, но такого мы не терпели. Вспоминаю, как в тридцать восьмом году у супруги фабриканта Раймана родился ребеночек. Вначале не знали, кто отец: пан коммерсант Фрейд или пан советник Сквостный? Намекали и на одного молодого кинорежиссера: они однажды беседовали об искусстве. Ну, а потом мужчины договорились, и все взял на себя сам супруг — пан фабрикант Райман. Пан же советник признал своим того ребенка, что был у пана Раймана с его женой пани Сквостной, а остальные господа купили тому и другому ребенку приданое. В те времена люди знали, что такое хороший тон!

В здание они вошли с черного хода, чтобы не видеть вывески «Профсоюзный дом отдыха».

Их охватило тепло центрального отопления, встретили пушистые ковры, свежевыкрашенные стены, увешанные картинами и фотографиями.

«Горы принадлежат трудящимся!» — говорили лозунги.

— Горы могут принадлежать кому угодно, — зашипел пан Цедуля. — Горы у меня украли, но гранд-отель мой. Им здесь недурно живется, им все равно, ценою каких жертв достался он Александру Цедуле…

(Следует отметить, что гранд-отель достался пану Цедуле ценою обручения с пани Йозефиной.)

Пани приоткрыла двери в холл и затрепетала в предчувствии запустения. Вид холла, однако, поразил ее. Исчезли рога, которые Александр Цедуля ежегодно покупал, чтобы потом рассказывать гостям душераздирающие подробности охоты.

По залу разливался мягкий свет. Там, где раньше был бар, сверкали теперь стекла больших книжных шкафов.

Оказалось, что холл не пустует. В креслах сидели и читали две женщины: одна, помоложе — в белом халате, другая, постарше — в скромном костюме.

В то время как старшая приветливо поднялась навстречу пану Александру, спрашивая у него путевку, Игнац занялся нежным творением в белом халате. Он подмигнул, и это не осталось незамеченным: девушка повернула голову и внимательно взглянула на него. Обрадованный первым успехом, Игнац стал яростно подмигивать еще и еще. Захлопнув книгу, девушка встала и многообещающе кивнула ему головой, определенно приглашая следовать за ней. Игнац прошел вслед за девушкой в комнату, которая раньше служила местом отдыха для господ, утомленных развлечениями в баре…

Девушка склонилась над стеклянным столиком, а когда подмигивающий интеллигент приблизился к ней, быстро и деловито промыла ему глаза раствором борной.

— Вам не следует ходить без очков по солнцу, — назидательно сказала она ему своим мелодичным голоском.

Игнац сообразил, что его неправильно поняли. Чтобы как-нибудь поправить дело, он начал лирически вздыхать и залихватски подкручивать ус. Девушка, заметив это, участливо спросила:

— И давно это с вами?

Цедя сквозь зубы отборные ругательства, Игнац ринулся наутек. Семейство тоже отступало. Пожилая женщина объяснила им, что переночевать можно неподалеку в гостинице, а дом отдыха частных лиц не обслуживает. Они в замешательстве покинули отель и даже через главный вход.

— Каков сброд! — ворчал старший Цедуля. — Но кто же им так дело наладил? Кто-нибудь из бывших, самим куда уж!..

Не успел он, однако, высказать всего, что накипело у него на сердце, как навстречу показалась женщина в нарядной меховой шубке. Она направлялась в отель.

— Еленка! — воскликнула пани Йозефина. — Александр, посмотри, да это наша судомойка! Так ты, Еленка, осталась здесь? Что поделываешь?

— Скоумалова, — сказала Еленка. — Моя фамилия — Скоумалова, пани Цедулева.

— Ага… Я не обратила внимания… то есть я не запомнила… Ты ведь служила у нас недолго, каких-нибудь пару лет… — смутившись, пробормотала пани.

— Бедняжка! — молвил пан Цедуля, который, по правде говоря, и не помнил ее. — Так эти бродяги разрешили вам здесь остаться? Трудно, не правда ли? Не так шикарно, как прежде? А чаевые получаете?

— Нет, не получаю, — с грустно-лукавой усмешкой ответила Еленка.

— Ну вот видите! — торжествовала пани Йозефина.

Между тем Эльвира размышляла, как бы ей через эту особу завязать знакомство с директором, чтобы прибрать гранд-отель к своим рукам.

— А кто теперь здесь директором? — вкрадчиво спросила она.

— Я, — ответила Еленка.

И у всего семейства мороз пробежал по коже.

— Но позвольте! — вскричал пан Цедуля. — Где вы этому выучились?

— На курсах, — ответила Еленка. — Если вам что-нибудь нужно, обращайтесь ко мне. Если нет, дорога к шоссе вам знакома, автобус будет через полчаса. Если не спешите, могу объяснить подробнее.

Семейство, однако, заспешило.

Станислав Коржинек считал женщин неустойчивым элементом и полагал, что по отношению к ним следует проявлять бдительность и осторожность. И еще он считал, что ему, профессиональному ответработнику, придется либо: а) вовсе не жениться, либо б) жениться на девушке, идейно подкованной.

Поэтому, если какая-нибудь девушка осмеливалась улыбнуться Станиславу Коржинеку, он тотчас же спрашивал: известны ли ей пять основных черт империализма, что она может сказать о подавлении боксерского восстания в Шанхае и в чем различие между прибавочной стоимостью и перепроизводством. А девушки, которая одолела бы подобные вопросы, почему-то не встречалось…

Поэтому-то Станислав Коржинек все более утверждался во мнении, что женщины в основном — элемент неустойчивый, а любовь в подавляющем большинстве случаев есть недостойный политический компромисс.

И вот в один прекрасный весенний день, когда Станислав ехал в вагоне трамвая, случилось нечто ужасное.

Он поднял глаза от газеты, и у него перехватило дух.

Перед ним стоял неустойчивый элемент с золотистыми кудрями и задумчивыми, мерцающими глазами.

Станислав Коржинек тотчас потерял всю свою рассудительность и даже не вспомнил ни об одном из сорока пунктов постановления для предстоящего собрания, над которыми он так усердно трудился.

Трамвай тронулся, и на этот раз сам Станислав проявил неустойчивость! Он покачнулся. И, больше того, этим толчком он выбил деньги из рук прекрасного создания.

Опустившись на колени, Станислав собрал рассыпанные монетки. Наградой ему была очаровательная улыбка. И хотя на лацкане жакета незнакомки не было ни одного значка, указывающего на принадлежность ее к какой-либо массовой организации, он не мог оторвать от нее глаз.

Девушка спросила:

— Вы не знаете, где мне сойти, чтобы попасть в торговый отдел?

Станислав с готовностью ответил, что выходит там же. Он, разумеется, солгал: его учреждение находилось совсем в другом месте.

Итак, Коржинек шагал рядом с прекрасной незнакомкой, а она без тени смущения рассказывала ему, как работала у своего отца в магазине продавщицей.

У Станислава потемнело в глазах, когда он подумал о том, что идет рядом с представительницей мелкой буржуазии. Правда, у него немного отлегло от сердца, когда она сказала, что отец решил вступить в кооператив и она будет работать теперь в каком-нибудь другом магазине.

Станислав Коржинек переживал великие муки. Разум, этот коварный искуситель, шептал ему: «Спроси ее о пяти основных чертах империализма, спроси, будь отважным!» Но сердце боязливо выстукивало: «Не спрашивай, потому что тогда все пропало».

Он был сам не свой. Голосом, который ни за что не узнали бы те, кто слушал его доклады, он отвечал на вопросы своей спутницы. И тем же голосом он назначил свидание этому более чем неустойчивому элементу.

В тот день, когда должно было состояться свидание, Станислав спрашивал себя:

«Имею ли право я, освобожденный молодежный работник, тратить время на свидание с девушкой, у которой нет даже ни одного значка и рабовладельческий строй для которой — понятие весьма туманное? И хотя у нее прекрасные карие очи, она наверняка не давала никаких обязательств в соревновании; и хотя кожа у нее как бархат, платит ли она аккуратно членские взносы?»

Такими размышлениями терзался Станислав Коржинек и, наконец, решил, что на свидание не пойдет. Вместо этого он подготовит доклад на тему «Как не отрываться от масс».

Станислав пришел домой и, раздираемый противоречивыми мыслями, принялся за работу. Взгляд его упирался в бумагу, но мечты витали вокруг скамеечки в парке. Так просидел он целый час и написал одну-единственную фразу. Вот она:

Больше он ничего не написал. Не смог. В таком состоянии его нашла мать. Она прочла эту невразумительную фразу и выслушала исповедь сына о страшных противоречиях между девичьими кудрями и пятью признаками империализма. И тогда она прочитала ему, так сказать, краткий доклад на тему «Как не отрываться от масс».

После этого Станислав, не давая никаких обязательств и не вынося резолюций, накинул поскорее пиджак и пустился бежать по направлению к парку, боясь лишь одного: найти упомянутую скамеечку пустой.

К счастью, он прибежал вовремя.