Истории научили меня, что истинные воины всегда идут до конца. Что ж, вот мы и встретились в начале третьего акта, и каждый из нас, как и все персонажи, несёт свою битву через эти страницы.

Спасибо, что вы всё ещё здесь. Пусть завершение трилогии подарит катарсис, которого вы все заслуживаете.

Не уверена, стоит ли мне снова напоминать, что это не Япония? Как бы я ни вдохновлялась ею, всё-таки Шинджу стала самобытной, уникальной и полной собственных правил и традиций страной. Откройте глаза пошире, следите за строками и пространством между ними и позвольте провести вас к завершению этой истории.

Каждый вдох обжигал грудь. Каждый выдох уносил с собой силы. Он бежал так отчаянно, как ещё никогда в жизни. Быстрее. Быстрее. Вот же, почти. Ещё быстрее!

Удар в барабан.

И в следующий миг он проскочил мимо.

— Не успел, — покачал головой отец.

Мэзэхиро замедлился — постепенно, как его и учили, — а затем, перейдя на шаг, вернулся к точке отсчёта. Водяные часы показывали, что время истекло. Пара капель, он опоздал на пару капель…

— Прости, отец. — Мэзэхиро упал на колени и склонил голову. — В следующий раз я успею. Я смогу, обещаю тебе.

— Вставай.

Он послушно поднялся, но не смел смотреть в глаза.

— Что толку в пустых обещаниях. Показывай свои намерения действиями, пустословов и без нас хватает.

— Да, отец. — Мэзэхиро продолжал глядеть в землю.

— Хватит на сегодня.

— Но я не успел! — не выдержал, вскинул на отца взгляд, полный мольбы. — Я пробегу ещё раз!

— Твоё тело — не враг тебе, а друг. Знай меру в его воспитании.

— Я ещё не устал! — распалялся он.

— Ложь.

— Но я!..

— Твой дух силён, но твоей плоти нужны пища и время на отдых. — Голос отца был твёрд, и Мэзэхиро не осмелился продолжать спор. — Идём. Время завтрака. А после отправишься в школу. Не беспокойся, там тебя ещё помучают.

Он стряхнул налипшие травинки и послушно последовал за отцом.

— Для меня это не мучения. Я хочу быть лучше всех, как ты. Значит, мне нужно стараться больше, чем остальным.

— Стараться нужно не больше, Мэзэхиро, а лучше. Больше стараться любой глупец может. Способность отойти в сторону, прекратить старания и подумать головой — вот что отличает полководца от простого самурая.

«…Вот что отличает полководца от простого самурая».

Мэзэхиро спешился. Его лошадь тут же увели, а сам он направился в Светлый павильон. Там уже поджидали даймё. Все они встали, стоило ему войти, и глубоко поклонились.

— Ямагучи Кунайо предал нас, — заявил он громко.

— Слышал, время роста вернулось в Западную область?

Взгляд скользнул по говорящему: Сузуму-доно, новый даймё Северной области, так и не уехавший из столицы после назначения. Предыдущего пришлось убрать: он посмел высказаться против решений Мэзэхиро, этот же — дитя дворца. Скорее всего, даже не покинет Иноси, а всеми делами на севере займётся мокудай[1].

— Где слышал? — прямо спросил Мэзэхиро.

— Гонцы разносят вести быстро, народ — ещё быстрее.

— Слухи?

— Похожие на правду.

Они и были правдой. Он сам видел, как всё случилось. Как мёртвая императрица восстала по воле… Кого? Богов ли? Может ли их Ватацуми покровительствовать чудовищам, убивавшим некогда его детей? Нет, не тот бог, который отдал часть своей силы сыну. Не тот бог, что подарил Кусанаги его советнику.

— Значит, у нашего даймё появилось больше забот: передел земель, посевы — всё то, что не требовало от него никаких усилий, теперь отнимет и время, и силы, и людей. А значит, нападение выйдет коротким и сокрушительным.

— Нападение? — Рю-доно смотрел недоверчиво. В другое время это могло бы разозлить, но Мэзэхиро понимал, что даймё Морской области всю жизнь держался особняком. Отчего бы ему хотеть в это ввязываться? Жители Дзифу и Огненной Земли только и желают, что отсидеться за заливом и не встревать в междоусобицы. Но даймё ждёт разочарование. Остаться в стороне не выйдет. Не в этот раз.

— Верно, Рю-доно. И ваши силы нам тоже пригодятся.

— Как скажете, господин, — покорно склонил голову он. И это послушание стоило огромных усилий тому, кто правил своей областью много лет и оставался за заливом Комо, являясь в Иноси, лишь когда того требовали долг и приличия. Прочие даймё время от времени любили задерживаться в столице, оставляя область на мокудаев, но не Шимизу Рю. Он никогда не был здесь дольше необходимого.

— И нам потребуются ваши лучшие строители.

— Домов? — недоверчиво уточнил даймё. — Но ведь на Юге лучшие в империи.

— Не домов. Кораблей.

Мэзэхиро повернулся к хранителю:

— Вы достали чертежи?

Тот поклонился.

— Боюсь, со времён войны мало что уцелело. — Голос его дрожал. — А того, что осталось, недостаточно для восстановления.

— Я приказал добыть чертежи, а не отговорки. — Он подал знак самураю, и тот обнажил меч. — Вы опозорили своего господина. И позор этот с вашей души смыть под силу лишь Ватацуми.

Хранитель в ужасе распахнул глаза и раскрыл рот, но не сумел ничего сказать. Взмах. Удар точный, прямо в сердце, сплетение ки и ками. Кио только выглядел большим и неуклюжим, но благодаря отточенному умению оставался одним из немногих в его отряде, кто выжил в сражении у стен дворца.

— Коджи-доно, — не глядя обратился Мэзэхиро к южному даймё, — найдите мне того, кто сумеет добыть чертежи для мастеров, которых нам предоставит Рю-доно. Не в павильоне Памяти, так на западе, если придётся.

— Да, господин, — поклонился даймё. В нём Мэзэхиро не сомневался: этот разделял его взгляды и за все годы ни разу не подвёл своего сёгуна.

* * *

«Нет глупее полководца, чем тот, кто с малыми силами выступает героем в надежде сокрушить врага слепой яростью». Киоко помнила эти слова Кацу-сэнсэя, сказанные ещё тогда, в Шинджу, когда она усвоила, что война — это путь обмана.

— Не зевай!

Удар. Защита. Она вдруг поняла, что сдаёт позиции.

Кем она стала? Императрица с горсткой союзников. Быть может, позволь она объявить о том, что жива, о том, что Иоши жив, соотношение сил переменилось бы. Но Кунайо-доно справедливо заметил, что сейчас у Мэзэхиро слишком много власти и сторонников, чтобы идти на такой риск. Он прекрасно владел искусством управления народом. Искусством лжи, которой отравлял всех, чтобы они отдали ему свою верность.

— Осторожнее! — послышался голос Норико. Она-то что здесь делает?

Киоко на выдохе развернулась и попыталась атаковать снизу. Ожидаемо безуспешно.

Мёртвые императоры вернулись к жизни… Даже самые преданные роду Миямото усомнятся в том, что это не злые духи и не ёкаи, что Киоко и Иоши — из плоти и крови, а не призраки юрэй, желающие мести.

Пришлось отбросить эту мысль на какое-то время. Конечно, Киоко вернула к жизни весь запад, и слухи уже начали расходиться. Но там, где божественное проявляется так открыто, всегда есть место страху и домыслам. Как бы ей ни хотелось вернуть трон, Мэзэхиро хитёр. Одной своей речью он обратит веру в страх и заставит людей опасаться той, кто сумела сотворить подобное.

— На сегодня довольно. — Хотэку выпрямился и поклонился. Киоко, тяжело дыша, склонила голову в ответ.

Можно было рискнуть, но у них слишком мало союзников. А «нет глупее полководца, чем тот, кто с малыми силами выступает героем в надежде сокрушить врага слепой яростью».

— Опять думаешь о нём?

Сильные руки притянули Киоко и прижали к груди, а нос уткнулся в её шею.

— Я думала, ты спишь. — Она обняла его руки и прикрыла глаза, позволяя телу наконец расслабиться.

— Было бы гораздо приятнее спать, если бы все мысли моей супруги не вертелись вокруг моего отца, — проворчал Иоши ей в плечо. — На самом деле насекомых стало только больше, так что спать днём теперь просто невыносимо.

— Это точно.

Прошлой ночью Норико поймала у них в комнате несколько огромных жуков и заботливо сложила их так, что Киоко, проснувшись, ступила прямо в кучу мёртвой живности. Крик, последовавший за этим, был явно не той реакцией, которую ждала расстаравшаяся бакэнэко.

Киоко развернулась, уткнулась лбом в шею Иоши и вздохнула:

— По поводу Мэзэхиро… Прости.

— Это не упрёк, я просто беспокоюсь. — Он положил ладонь на её макушку и прижал крепче. — Мы ведь, кажется, всё обсудили, а ты отчего-то всё равно переживаешь.

— Не уверена, что мы поступаем правильно. — Она подняла лицо и посмотрела на мужа. — Я понимаю, что власть над умами людей сейчас у Мэзэхиро, и всё же не проще ли было открыться? Он ведь и так знает обо мне.

Иоши погладил её по голове и заверил:

— Нам лучше пока затаиться. В отличие от юной принцессы, сын сёгуна всё же чуть больше изучал стратегию. И если в боях я, несмотря на все усилия, уступал многим самураям, то с задачами Кацу-сэнсэя обычно справлялся без труда.

— Хвастун. — Она поцеловала его в тёплую, ещё немного мятую после сна щёку.

— Никакого хвастовства, только правда, — улыбнулся он, и на щеке тут же появилась ямочка, которую Киоко, не удержавшись, снова поцеловала. — Я понимаю твои опасения и всё же прошу довериться. Даже если сомневаешься, верь мне, ладно?

Он посмотрел ей в глаза. Взгляд был полон уверенности и нежности.

— Я знаю, что предал твоё доверие тогда. Но обещаю: сейчас всё будет иначе. Там, в Минато, я понял, где моё место. Без сомнений, ты — сила богов и символ, за которым последуют. Но, Киоко, не сейчас. Люди пока не готовы. Не те, что живут в остальных областях. Тем более в Южной.

— Но и там наверняка найдутся союзники.

— Наверняка, — не стал спорить он. — И всё же я вновь попрошу тебя довериться плану, который мы разработали с Кунайо-доно. Война с вако обернулась для нас потрясающей возможностью, а твой дар наполнил сердца живущих здесь верой. Давай не будем ставить под угрозу то, что мы уже обрели.

Он прав. Как бы ей ни хотелось покончить со всем поскорее, как бы ни было страшно медлить, давая Мэзэхиро больше времени, Иоши и Кунайо-доно гораздо лучше понимали, что делать, чтобы не растерять всех немногочисленных единомышленников.

— Это было ужасно, — зевнула под ногами Норико. — Ты же понимаешь, что Хотэку тебе поддавался?

— Наставник никогда не сражается с учеником в полную силу. — Иоши скосил глаза на бакэнэко.

— Не умничай, — клацнула зубами та.

Киоко усмехнулась. Норико в последнее время стала просто невыносимой. И вряд ли дело было действительно в успехах Киоко. Скорее уж причиной её особенной несносности был сэмпай.

— Смеёшься? А между прочим, Фумайо-сэнсэй спрашивал о тебе. — Её хвост раздражённо лупил по сторонам.

— Правда? — Киоко отстранилась. — Он всё же согласен взять меня на обучение?

— Как будто у него есть право отказаться, — усмехнулся Иоши.

— О, он был бы рад избавить себя от этой необходимости. Когда я спросила про обучение в школе, он посмотрел на меня так, словно я заставила его проглотить сколопендру.

Иоши тут же посерьёзнел.

— Если хочешь, я с ним поговорю.

— Меня радует, что ты теперь хотя бы спрашиваешь перед тем, как делать глупости, — не смогла не отметить Киоко. — Не беспокойся, с этим я и сама в силах разобраться. Не думаю, что мне пойдёт на пользу, если император будет вступаться за меня по каждой мелочи.

— Как скажешь. Откажет — так казним. Это запросто.

— Иоши!

— Я пошутил, — ухмыльнулся он. — Или нет. Вообще-то за такое действительно положена казнь. Можешь себе представить, чтобы кто-то ослушался твоего отца?

— Знаю я одного человека…

— И даже он не посмел сделать это открыто! Что очень позорно для самурая, между прочим.

Норико нетерпеливо мяукнула, и Киоко тут же спохватилась:

— Надо поговорить с ним, раз уж он обо мне спросил.

— Поговори. — Иоши поцеловал её напоследок и отпустил. Это стало уже таким обыденным… Ещё одна причина не торопить события. Никогда и ни при каких обстоятельствах императоры не ведут себя на людях подобным образом. И если ей нужна поддержка двора в Иноси, то придётся принять его правила.

* * *

— Укрепим Юномачи здесь и здесь. — Кунайо-доно отметил искусно вырезанными фигурками самураев южную и восточную стороны города.

— Не стоит недооценивать север, — возразил Иоши. — Мэзэхиро не глуп, он знает, что мы будем ожидать атаки с юга.

— Конечно, — подтвердил Кунайо-доно. — Поэтому мы укрепляем восток так, чтобы это тоже было заметно. Вы, Первейший, упускаете, что я сам позволил ему узнать о Минато. В этом наша сила.

— Сыграть на его ярости?

— Сёгун порывист, но не глуп. Он не станет действовать бездумно. Мы оставим ему слабоукреплённый — на первый взгляд, конечно же, — север. Там холмы круче и выше, к городу подступиться сложнее. Он решит, что мы стянули большую часть сил к востоку и югу, как сделал бы любой в нашем положении, а нам это и на руку.

— А что другие провинции? Столица ведь по документам в провинции Сейган?

— Кюрё никому не нужен. — Даймё раскрыл карту Сейган. — Вот здесь, — указал он на холмы, — видите, не подобраться. Город со всех сторон неудобен. Некогда мои предшественники там действительно жили, но война, скудость земель — и это место стало совершенно невыносимым.

— Но с тем, что сделала Киоко-хэика…

— День возрождения! Думаю, это станет новым государственным праздником, — усмехнулся Кунайо-доно. — Вы правы. Теперь Кюрё вновь становится выгодным местом, скрытым среди холмов и почти неприступным. Однако Мэзэхиро не станет ждать, пока туда переселится весь дворец. Нет, войска сёгуна нападут, пока мы здесь. И я не думаю, что у нас много времени.

— Пара месяцев?

— Не настолько мало. Полгода наверняка есть.

Иоши в это не особенно верилось. Отец ненавидел ждать, с чего бы сейчас станет?

— Вижу ваши сомнения, Первейший. Однако сёгун знает, на что вы способны. Справиться с вако, отстоять город — не каждому такое под силу.

— Не без помощи ваших самураев.

— А возродить землю, столетиями бывшую мёртвой? Это его напугало. Он не знает, насколько сильна Киоко-хэика. Легенды о героях с Сердцем дракона весьма красочны, вы ведь понимаете.

— То есть он боится поражения.

— Как и всякий военачальник. Постепенно он будет стягивать к границам Западной области все военные силы. Или, во всяком случае, большую их часть.

— Тогда нам конец, — заключил Иоши.

— Не погибайте раньше времени, Первейший. Полагаю, это сражение станет не концом, а началом войны.

* * *

Нос щекотал аромат вишни. Время роста здесь словно решило взять всё, что ему причиталось за предыдущие годы, и теперь земли Западной области благоухали так, что Норико то и дело чихала.

Вот и сейчас, чихнув и спугнув тем самым яркую бабочку, она раздражённо потёрла нос лапой.

— Тебе лучше поохотиться где-то подальше от сада, — раздалось сзади.

— Птиц, больше не подкрадывайся, — резко бросила она, не оборачиваясь.

— Что, цветы мешают почуять запах?

— А сам-то? Небось по чихам меня и нашёл.

— Вообще-то я пришёл сюда отдыхать, не искал тебя.

Норико обернулась и запоздало поняла, что смотрит со слишком уж откровенным удивлением.

Хотэку усмехнулся и, сев под раскидистыми ветвями сакуры, поманил её к себе. Она не сдвинулась.

— Да брось, ты же ничем не занята.

— Я собиралась помочь Киоко.

— У неё сейчас по распорядку отдых.

— А ты, значит, выучил её распорядок?

— Нет, просто знаю, что после наших занятий она по моим же рекомендациям принимает тёплую ванну, расслабляет мышцы и отдыхает.

Норико фыркнула: ответить ей на это было нечего.

— Так что? — Он раскрыл руки в приглашающем жесте. Нехотя подойдя, она поставила передние лапы ему на ноги и заглянула в глаза.

— Только чтобы ты не умер в одиночестве от скуки.

— Конечно, — улыбнулся он. Норико поднялась и улеглась на его бёдрах. Хотэку тут же опустил руку ей на макушку и стал почёсывать.

Наверное, не стоило ему такое позволять. Наверное, не после того, как она столь долго игнорировала его подарок. И до сих пор не выяснила, что это за голубые цветы-звёзды… Наверное, надо было им поговорить. Открыто, как это делают все нормальные люди и ёкаи. Только вот страх был сильнее разума.

— Даймё предполагает, что Мэзэхиро нападёт только через полгода.

Норико была благодарна, что он заговорил о деле. Это отвлекало от непрошеных мыслей. Они обязательно обсудят всё, но позже. А пока не до того. Пока есть заботы поважнее.

— С чего бы ему столько ждать? Самураев взял — и пошёл.

— Он знает о силе Киоко-хэики.

— Он и раньше знал, это ему не помешало.

— Знал, да только она за это время стала сильнее, и он это видел.

— А за полгода станет ещё сильнее. Кажется, медлить — не самый выгодный для него вариант.

— Медлить — нет. Готовиться — да.

— Собирает армию побольше?

— Или посильнее.

Норико перевернулась на спину, чтобы видеть его лицо.

— Что ты имеешь в виду? Эй, не трожь живот! — Она вскинула задние лапы, готовая обороняться.

— Извини. — Хотэку послушно переместил руку выше и почесал ей грудку. — Думаю, он усиливает армию. Одно из основных правил стратегии — избегать осад города. Война должна быть короткой, лишь тогда шансы на победу действительно высоки. Что он может сделать сейчас, так это стянуть сюда самураев из других областей и окружить Юномачи. Нападут — и мы, скорее всего, отобьёмся. Это будет стоить многих жизней, но у нас будут шансы, потому что мы защищены стенами и здесь неудобные подходы к городу. Армия сёгуна при этом будет у нас на ладони — лёгкая мишень.

— Ты ведь никогда до этого не воевал?

— Никто из ныне живущих в Шинджу не воевал.

— Откуда ж тогда познания?

— Я ходил в школу, — пожал плечами Хотэку. — Такое заведение, где передают опыт прошлых поколений. Может, знаешь?

— Тебе руку отгрызть?

— Просто спросил, — примирительно сказал он, но гладить на всякий случай перестал и, слегка откинувшись назад, упёр обе ладони в землю. — Как проходило обучение в Яманэко?

Норико фыркнула:

— Кому повезло больше — у тех были наставники. Кому меньше — тот умеет только охотиться.

— А тебе?

— Я умею читать и писать. Кстати, была удивлена, что наша письменность мало чем отличается от здешней, — быстро сменила тему Норико. Говорить о своём прошлом ей совсем не хотелось.

— Я заметил, что и в Шику так же, — кивнул Хотэку.

— Ну это как раз неудивительно: кицунэ и бакэнэко сотрудничают и обмениваются опытом. А вот Шинджу — закрытая страна. Я не ожидала, что увижу здесь хоть что-то такое же, как дома.

— Согласен, это удивительно. Хотя не более, чем та твоя человеческая ки. У меня люди на материке вызывают куда больше вопросов.

— Потому что они не похожи на вас? — Норико перевернулась и, ловко спрыгнув, отошла в сторону.

— Вовсе нет, — заверил Хотэку. — Просто все здесь уверены, что люди — дети Ватацуми, а дом их — эти острова.

— Если тебе так интересно — спроси Киоко.

— Но ведь ты жила рядом с теми, другими людьми. Расскажи, какие они?

— Зачем? — Она взмахнула хвостом, привычно обратилась и взглянула на Хотэку сверху вниз. Он не смутился, как это было в первый раз. По-прежнему смотрел в глаза. — Так они выглядят, и это всё, что я о них знаю. Нравятся? Хочешь узнать их получше — отправляйся на юг за Яманэко. Там таких полно.

Она замолчала, с вызовом удерживала взгляд. В конце концов он спросил:

— В чём дело?

— Что? — не поняла Норико.

— Что тебя задевает? Моё желание понять, что из легенд и историй правда, или моё любопытство к тем, чью ки ты надеваешь?

— Меня не… Что ты о себе возомнил, птиц?

— Ты злишься.

— Всё из-за твоих глупых вопросов.

— Знаешь, Норико, может, мои вопросы и глупые, но они открытые и честные.

Стало ясно, что речь шла уже не о вопросах. Хотэку ступил на лезвие и хотел, чтобы она последовала за ним.

— Если тебя интересуют легенды и история — обратись к Киоко, — проворчала Норико, уводя разговор подальше от опасного для неё поля. Она вернула кошачий облик, уже жалея о своём вызывающем поведении. Было бы славно позлиться на Хотэку, но она знала, на кого эта злость направлена на самом деле.

— Боюсь, на вопрос, который меня интересует больше прочих, у Киоко-хэики не найдётся ответа, — улыбнулся он, и улыбка эта вызвала у Норико зудящую тоску.

Она проворчала в ответ что-то невнятное и бросилась прочь.

* * *

Чо вдыхала аромат жареного тофу и улыбалась. Никогда Юномачи ещё не был таким свежим, прохладным и приятным. Пыльный каменистый город стал цветущим садом, как и вся область, и она чувствовала, как сама зацвела. Где-то в душе пробивались ростки веры в то, что и здесь можно жить, и в Шинджу можно обрести покой и счастье.

— А это что? — Ёширо с совершенно детским писком бросился к прилавку и подхватил простую деревянную кандзаси с не слишком искусно выточенной и разрисованной лисичкой.

— Заколки для волос, — улыбнулась Чо.

— С лисой!

Она усмехнулась:

— Да, на Западе такие чаще встречаются. В других областях вас любят меньше.

Он обернулся, и глаза его удивлённо расширились.

— Почему?

— А почему людей недолюбливают в Шику?

— Справедливо.

Он покрутил заколку в руках, а затем обратился к торговке:

— Сколько стоит?

Та насторожённо посмотрела на его неряшливо торчащие рыжие пряди, которые Ёширо продолжал усердно подрезать, и робко ответила:

— Медяк.

— Так мало?

— Ёширо, это не мало, — шикнула Чо. — И зачем тебе кандзаси?

Он улыбнулся одними глазами и, бросив монету на прилавок, приблизился к Чо со спины.

— Стой смирно!

— Что ты делаешь? — Она попыталась обернуться, но он не дал. Чо почувствовала, как пальцы коснулись шеи и, пробежав по затылку, поднялись выше, к собранному пучку.

— Точно, у тебя такая же.

— Ёширо, что ты делаешь? — повторила она свой вопрос.

— Чш-ш-ш, подожди. — Он чуть подвигал пучок в стороны. — Ага, понял!

Пряди тут же рассыпались по плечам.

— Ну и зачем?

— Терпение.

Он собрал рассыпавшиеся пряди и, судя по всему, заново сооружал Чо причёску.

— Ты ведь знаешь, что трогать волосы женщины считается неприличным? Особенно вот так, при всех. Да ещё и не своей супруги.

— Нет, не знал. — Он развернул Чо лицом к себе и улыбнулся. — Больше не трогаю.

Торговка на немой вопрос девушки подала малюсенькое бронзовое зеркальце. Чо повернулась боком и постаралась рассмотреть пучок. Он вышел на удивление аккуратным.

— Ты как будто всю жизнь волосы собирал, хорошо получилось, — одобрительно заметила она.

— Тебе нравится?

У пучка сидел кицунэ.

— Пусть остаётся. — Она взяла у Ёширо свою старую кандзаси, поклонилась торговке и пошла вперёд. Ёширо поспешил за ней:

— Знаешь, ты была бы немного счастливее, если бы позволяла себе радоваться.

— Я позволяю.

— А вот и нет.

— С чего бы нет?

— Так тебе нравится?

— Я же сказала.

— Ты сказала, пусть будет.

— Если бы мне не понравилась заколка, я бы её просто не приняла.

— Там кицунэ.

— Я знаю.

— У него три хвоста.

— Три? — удивилась Чо. — Я подумала, два.

— Кончик третьего виден из-за спины, но нужно присмотреться.

— Вот как. Тогда почему ты её взял? Я решила, что как раз из-за двух хвостов.

— Это на вырост, — усмехнулся он. — Но вообще я вспомнил о Кайто.

Кайто… Конечно.

— Прости, я не подумала…

Внезапно стало неуютно. Чо не умела утешать даже себя, что уж говорить о других.

— Да ты и не знала, сколько у него хвостов. Всё хорошо, — заверил Ёширо, и в голосе его правда не слышалось грусти. — Я принял его смерть, как и он сам. Кайто всю жизнь искал свободу — и наконец обрёл её.

То, что в свои слова Ёширо безоговорочно верил, было заметно и по его полуулыбке, и по его сверкающим изумрудами глазам. Он не был опечален. А если и был, это была светлая печаль. Печаль того, кто расстаётся с близкими навсегда, но знает, что тех ждёт впереди лучшая жизнь. Или посмертие, которое лучше жизни.

Чо осторожно коснулась заколки и нащупала кончик каждого хвоста.

— Может, пришло время отрастить волосы, чтобы украшать этой кандзаси свои? — спросила она.

Ёширо только покачал головой:

— Длинные волосы — привилегия тех, кто не обращается больше в лисьи ки. Это ещё и признак статуса, такие положены лишь осё и дайси. А меня, как ты понимаешь, так уже никто и никогда не назовёт.

— Но ты больше не в Шику. И тем более не в монастыре. Разве всё ещё обязательно следовать этим правилам?

— Милая Чо. — Он погладил её по щеке, и Чо от неожиданности замерла. — Согя долгое время была смыслом моей жизни, а вера ею и осталась. Если я предам то, во что верю, отрекусь от правил — что от меня останется?

— Ты, — только и смогла выдавить она. — Ты останешься.

Ёширо не согласился:

— Каждому нужна опора. У тебя тоже есть что-то, во что ты веришь, ради чего просыпаешься по утрам и живёшь. У обычных кицунэ, как, наверное, и у людей, это цели. Но цели состоят из желаний и рано или поздно иссякают. Наверное, за человеческую жизнь не успевают, но дай людям хотя бы пару веков — и они устанут от погони. Что тогда заставит их подниматься с постели каждое утро?

Она замялась, не зная, что ответить.

— Я просто храню верность выборам, которые совершил. Ушло время сомнений.

— Но Инари лишила тебя ки, — попробовала возразить Чо. — Это недостаточный повод отказаться от её почитания?

— И она же вернула мне её.

— После смерти твоего брата.

— Который стал ногицунэ, сам избрал такой путь.

Зелёные глаза устремились к небу, и Чо почувствовала облегчение, освободившись от слишком близкого взгляда.

— Я признаюсь: на какой-то миг моя вера пошатнулась. И всё же богам известно куда больше, чем нам, на всё есть причины. Если Кайто отдал жизнь, чтобы мёртвые земли возродились, значит, он погиб лучшей из смертей.

— Тогда почему я? — всё ещё не понимала Чо.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты отдал кандзаси мне? Почему не Киоко-хэике? Она ведь была рядом в тот миг. Деревянные украшения, конечно, не для императриц, но как память…

— Я отдал её тебе не как память.

— Нет?

— Нет. Я отдал её тебе как… Считай это оберегом.

— Оберегом?

— Трёххвостые кицунэ сильны. Так что, если когда-нибудь — не думаю, что такое случится, но вдруг — потеряешь веру в себя, просто вспомни, что с тобой сила трёхвекового кицунэ.

Чо улыбнулась. Это была такая наивная глупость, какая действует разве что на детей, но ей не хотелось обижать Ёширо: слишком уж искренним он с нею был. Наверное, со всеми, и всё же это порой обескураживало. Но ещё больше — обезоруживало перед ним.

— Спасибо, — только и сказала она.

А он уже шёл к другому прилавку.

— Как у вас много всего с драконом!

— Это Ватацуми! — предупредила она, нагоняя.

— Как у вас много всего с Ватацуми! — Он уже щупал какую-то пиалу и почти наверняка намеревался её купить.

Чо вздохнула и потянулась, чтобы схватить его за руку и увести с рынка, пока он бездумно не истратил свои деньги, но внезапно все её чувства обострились. Она ещё не успела осознать опасность, обдумать, что именно её насторожило, а тело уже напряглось, подобралось, готовое отразить удар.

Рынок кричал ей в ухо о дешёвых угощениях, в нос бил запах лака от прилавков с посудой, всё было как всегда, и всё же что-то неуловимо поменялось.

— Долго собиралась прятаться, бабочка Чо? — раздалось над ухом. Её рука едва успела дёрнуться — и холодная сталь обожгла шею сзади. — Не рыпайся, подруга, лучше посмотри на своего лисёнка. — В голосе Тору сквозило превосходство, знакомое ей с их совместных тренировок.

Ёширо держал в одной руке ту самую пиалу с не слишком умело нарисованным Ватацуми, а другой пытался отсчитать медные монеты. На первый взгляд казалось, что ему ничто не угрожает, но Чо уже приметила между прилавками поодаль Митсеру. Он почти не двигался. Затаился, готовый по первому сигналу Тору убить парня.

— Он тебе нужен? Бери. — Её голос остался невозмутимым. — И убери танто, я не враг своему клану.

— Ты не враг своему клану, — усмехнулся Тору, поглаживая её по щеке так, что со стороны наверняка казалось, будто он лишь договаривается о цене одной ночи, что было в этих обычно бесплодных землях привычным делом. — Поэтому ты нас бросила? Единственная ученица Иши-сана, что должна была стать нашим лекарем. Та, которой он доверил продать мёртвую императрицу сёгуну и обеспечить клану достойную жизнь, и та, что сбежала с ней, как только поняла, что это шанс свалить с острова.

Он схватил её за плечо и резко повернул к себе, так что теперь остриё упиралось прямо в горло.

— Одного не пойму, — прошептал Тору, заглядывая в её глаза. — Почему вернулась?

— Потому что я не сбегала. — Чо не слишком умело лгала, но время с Киоко-хэикой кое-чему её научило. — Я просто умею делать верные выборы. У сёгуна нет шансов, Тору.

— Что за чушь ты…

— Послушай, — прервала она. — Ты видел, что случилось с Западной областью. Ты знаешь о силе императрицы. Все знают. Какая бы армия у него ни была, она — ничто против богов. А боги на стороне Миямото.

— Ты не могла этого знать тогда, — выплюнул он. — Ты струсила и сбежала в поисках спокойной жизни. Наплевав на клан. На семью. На Ишу-сана, который тебя приютил.

Его голос звучал слишком грубо, и они уже привлекли нежелательное внимание. Мужчины шли мимо, но несколько торговок косились на Тору, удерживавшего Чо за плечо слишком близко.

Она подняла голову выше, улыбнулась и громко сказала:

— Серебряник, господин. Если вам это не по карману, не задерживайте даму.

Он покосился по сторонам и слегка отстранился.

— Кажется, ты позабыла, что здесь я устанавливаю цену.

— Вы грозитесь отобрать у меня то, что мне и так не нужно.

— Неужели? — теперь улыбнулся Тору. — Это мы и проверим. Он завёл руку ей за голову — и Чо почувствовала, как волосы рассыпались по спине. — В таком случае беру твоего лисёнка в качестве платы за то, что ты потратила так много моего времени.

Она обернулась. У прилавков не было ни Ёширо, ни Митсеру.

— Грязной девке ни к чему такие украшения. — Он наклонился ближе и едва слышно добавил: — Но я за тобой ещё вернусь, если, конечно, ты сама не приползёшь раньше.

— Тору, ты идиот, — вздохнула Чо в пустоту. Шиноби уже исчез, растворившись в рыночной толпе.

— Почему он оставил тебя? — Иоши недоверчиво покосился на Чо. Вся эта история казалась слишком уж невероятной. Вот так просто посреди рынка похитить человека?

— Потому что знает: я приду, — сухо ответила Чо. — Я, в общем, и зашла, только чтобы предупредить, что ухожу.

— Ты не можешь идти одна, — возразила Киоко. Она уже успела привести себя в порядок после тренировки и теперь — в песочном наряде, расшитом белыми лепестками, с орхидеей-цаплей, выглядывающей из той же причёски, что когда-то ей сделал Иоши, — была готова к встрече с сэнсэем.

Иоши слишком хорошо знал Киоко, чтобы не понимать, к чему та клонит.

— Ты никуда не пойдёшь.

Она улыбнулась так, как улыбалась во дворце всем гостям — вежливо и совершенно неискренне:

— Иоши, ты не можешь мне запретить.

Спорить было бесполезно, поэтому он повернулся к куноичи:

— Ты говоришь правду? Или просто решила вернуться к своим?

Её рот тут же исказился в гримасе.

— Издеваетесь? Я ради вас клан бросила, чтобы теперь терпеть это недоверие?

— Думаю, — встряла Киоко, — Первейший хотел спросить, как вышло, что в таком людном месте удалось похитить кого-то столь заметного, как Ёширо. Всё-таки даже в Западной области рыжеволосых не найти, разве что несколько ногицунэ, оставшихся после разрушения Минато, да и то преимущественно у побережья.

Куноичи смотрела исподлобья, в чёрных глазах смешались злость и обида.

— Смешаться с толпой — раз плюнуть. Напялить на него касу, чтобы скрыть волосы, — ещё проще. Сделать так, чтобы жертва не шевелилась, — две капли парализующего яда. Итого — три простейших шага. Если вы настолько недооцениваете нас, боюсь представить, насколько вы недооцениваете своих настоящих врагов. Вот и вопрос: ту ли сторону я выбрала?

— Пока вы препираетесь, рыжего, может, пытают, — встряла Норико. — Я пойду с выскочкой, заодно и за ней прослежу.

— Это ты меня выскочкой назвала, блохастая? — Чо выгнула бровь и уставилась на бакэнэко.

Иоши только вздохнул:

— Идите.

— Вдвоём справитесь? — уточнила Киоко.

— Это всего лишь клан шиноби. Не твоего уровня противник, — хмыкнула Норико. — Готовься к настоящей войне.

— Я справлюсь, — коротко ответила Чо и поклонилась. — Помощь мне ни к чему.

— Мне всё равно скучно. — Норико вытянула передние лапы и выгнулась. — Пойдём, хоть повеселюсь. Не скучайте тут без меня. — Последние слова были обращены к Киоко и Иоши. Бросив их, Норико выскочила из павильона.

— Может, Хотэку стоит отправить с вами? — предложил Иоши Чо.

— Хотите приставить ко мне побольше глаз и ушей? — насмешливо уточнила она. Иоши не собирался просить прощения за подозрения. Ни один самурай в здравом уме никогда бы не стал доверять куноичи, его опасения не были так уж беспочвенны.

— Хочу, чтобы всё вернулись. И по возможности в целости, — твёрдо сказал он.

— Мы вернёмся. Если ваша кошка не влезет в неприятности — всё пройдёт гладко, к страже лисы будем во дворце.

— Если не вернётесь к страже лисы, мы отправимся следом, — пообещала Киоко. Иоши скрипнул зубами. Она владела мечом не лучше десятилетнего ребёнка, а дар тянул из неё слишком много сил. Он не был против, когда она сражалась в Минато, потому что это было значимо для всех и потому что за ней приглядывали… Но стычка с шиноби точно не та неприятность, ради которой стоит собой рисковать. Не сейчас.

— Если не вернёмся к страже лисы, подождите до восхода, — возразила Чо.

— Чтобы за ночь вас успели убить?

— Тору не станет меня убивать.

Уголки губ поползли вверх, выдавая недоверие Иоши.

— Отчего же? — спросил он.

Чо замялась на несколько мгновений, подбирая слова, а затем коротко ответила:

— Мы всё ещё семья.

Он хотел было возразить, но Киоко его остановила:

— Мы подождём до рассвета.

Иоши кивнул, соглашаясь, и добавил:

— В случае необходимости отряд самураев будет готов незамедлительно выступить.

— Это излишнее беспокойство.

— Это не беспокойство, — поправил он, — это предусмотрительность. У нас не так много союзников, а в тебе есть знания, недоступные нам. Глупо будет вот так тебя потерять.

Через оскорблённую маску, которую Чо изо всех сил пыталась удержать, пробилась едва заметная улыбка. Похоже, и самым холодным из людей приятно, когда ими дорожат.

Норико одним прыжком соскочила с крыльца и тут же упёрлась в чью-то ногу.

— Куда несёшься? — усмехнулся птиц. Она задрала морду и посмотрела в его улыбающееся лицо.

— Лисёнка спасать. Не слышал последних новостей?

— Что-то с Ёширо? — Хотэку тут же посерьёзнел и опустился перед ней, скрестив ноги.

— Ага, Тору похитил.

— Шиноби? — Его тонкие пальцы тут же принялись щипать травинки. — Зачем им кицунэ?

— Затем, что он был рядом с Чо.

С травинки, которую Хотэку отбросил в сторону, опрокинулась букашка. Она упала на спину и теперь беспомощно шевелила ножками, пытаясь зацепиться за воздух.

— Стоило догадаться, что по возвращении у нас будут с ними трудности. И почему я об этом не подумал…

— Потому что есть трудности посерьёзнее, — махнула хвостом Норико. — Да ладно тебе, сейчас мы с Чо сбегаем и мигом его вернём.

— Вдвоём? — Хотэку заметил перевёрнутого жучка и протянул ему травинку, тот вцепился и тут же пополз вверх, к руке птица. — Я пойду с вами.

— Да что вам всем неймётся?

Букашка перебралась на его большой палец.

— Что Киоко, что ты. Расслабься, всего лишь горстка шиноби. — Норико усмехнулась, стараясь говорить непринуждённо, но Хотэку это не убедило. Он аккуратно опустил руку и позволил насекомому перебраться на землю, после чего серьёзно посмотрел на Норико.

— В прошлый раз эта горстка шиноби похитила нас всех, и удрать нам удалось только благодаря Чо. Я не хочу, чтобы с тобой… — Он запнулся. — Чтобы с вами что-то случилось.

Хвост дёрнулся против воли.

— Брось, птиц. В прошлый раз Чо внушала больший ужас, чем все остальные, а сейчас мы на одной стороне.

— Она не очень-то искусно фехтует, — возразил он.

— Зато замечательно врёт и делает гадости исподтишка. В отличие от самураев.

Он задумался на миг, а затем медленно кивнул.

— Хорошо, в этом есть смысл.

— Вот и не переживай. — Она поставила передние лапы ему на ноги и заглянула в глаза. — Ночью уже будем дома.

Он наклонился вперёд, и его лицо оказалось у самой мордочки, так что Норико пришлось приложить все усилия, чтобы не отпрянуть и не отвести взгляд.

— Я буду ждать тебя в саду, — прошептал он и чмокнул её в нос. Норико дёрнулась от неожиданности и отскочила. До ушей долетела усмешка.

Когда она пришла в себя, Хотэку уже поднялся на крыльцо.

— Зачем? — из горла вырвался тихий писк, и она тут же пожалела, что открыла пасть.

— Боюсь, чтобы узнать, тебе придётся вернуться, — ответил он, не оборачиваясь, и скрылся в тёмном проёме павильона, откуда тут же вышла Чо.

— Пошли, блохастая, — крикнула она и спрыгнула с крыльца.

— К твоему сведению, у бакэнэко нет блох, — проворчала Норико.

Куноичи пожала плечами:

— Не имеет значения.

— Это глупо. Как если бы я тебя называла вшивой. Тебе нужно придумать другое оскорбление, потому что на это оскорбиться невозможно.

Чо остановилась и серьёзно посмотрела на Норико.

— Ты как себя чувствуешь?

— А что?

— Всё это ты могла сказать куда более язвительно. Упускаешь возможность поглумиться надо мной.

— Ой, да отцепись.

— У-у-у… Ты точно не в порядке. Трудности с крылатым, да?

Норико шикнула:

— А ты здесь на разведке или что?

Куноичи примирительно подняла руки и молча пошла к западным воротам, которые отчего-то звались воротами Пустоши, хотя именно они вели в город. Норико поплелась следом, уже жалея, что вообще решила отправиться за Ёширо. Лис, конечно, не виноват в том, что Чо — та ещё заноза в лапе, но всё больше хотелось отослать её одну, да желательно так, чтобы там она и осталась. Как знать, может, шиноби прибьют её, Норико вернётся с кицунэ и все будут счастливы.

— Зачем ты идёшь со мной? — нарушила молчание Чо, когда они пробирались по самому богатому Южному кварталу, расположенному у стен дворца. Теперь — после Дня возрождения — здесь разбивали сады, и город преображался, перерождался на глазах.

— Я иду не с тобой, я иду за Ёширо, — сухо ответила Норико.

— Они мне не доверяют, да?

Норико вопросительно задрала морду:

— Тебе обещано место при дворе. Даже сейчас ты живёшь во дворце. Вряд ли в твоей верности всерьёз сомневаются.

Но Чо её словно не услышала:

— Не отрицай, я понимаю. Довериться куноичи — выбор на грани безумия. Я бы сама ни за что не поверила кому-то из чужих шиноби. Мы верны семье, клану, но все, кто за ним, — просто средства для достижения личных целей.

— Как славно, что Иоши тебя не слышит, — буркнула Норико себе под нос.

— Но я ведь многим пожертвовала. Я ушла с вами, зная, чем это обернётся.

— Ты сделала это ради себя, Чо, — фыркнула Норико. — Не прикидывайся, что не хотела свалить с острова и не думала о том, чтобы остаться на Большой земле.

— Но ведь не осталась.

— И что теперь, почести тебе вознести? Ты там, где тебе выгодно быть. Без Ёширо Хоно не место для людей. Другие кицунэ хоть и могут быть приветливы с чужаками, но близко тебя не подпустят. Ты наверняка в этом убедилась за время, что провела там одна. Поэтому, когда лисёнок побежал за Киоко, ты отправилась вслед за ним.

Она замолчала и остановилась у южных ворот Юномачи. Дальше — голые холмы, среди которых прячется деревня шиноби. Норико дождалась, пока Чо достанет своё разрешение. Раньше их даже на входе не спрашивали, но теперь даймё велел держать под контролем все ворота и досматривать каждого входящего в город и выходящего из него. Стражник проверил свиток Чо и, поклонившись, пропустил их.

Норико продолжила:

— У Иоши есть все причины не доверять тебе. Будь честна, Чо: если бы тебя убедили, что перевес сил на стороне сёгуна, если бы ты уверилась, что у нас нет ни шанса, ты бы переметнулась не задумываясь.

Кривая усмешка прорезала лицо куноичи.

— Ты умна, Норико.

— Мы все это понимаем.

— А сама бы что, не переметнулась? Хочешь сказать, никто из вас не бросил бы заранее обречённую затею?

— Нас объединяет ненависть к сёгуну. Хотэку ни за что не станет служить тому, кто уничтожает ему подобных из-за глупой нетерпимости. А если бы и хотел — сёгун бы его не принял, убил бы ещё на подходе. К тому же он самурай, который предан империи, а не господину. Для него это дело чести, но ты такого слова не знаешь.

— Уверена, что тебе до чести тоже никакого дела.

— Даже если так, я обязана присматривать за Киоко. Каннон велела.

— Точно. — Чо почесала нос, как бы припоминая. — Но разве дело было не в том, чтобы последить за ней до того, как дар проснётся? Непохоже, чтобы нашей императрице всё ещё требовалась нянька-бакэнэко.

Норико не смутилась. Она сама не единожды спрашивала себя, почему остаётся, и за ответом не нужно было лезть далеко.

— Предлагаешь бросить её? У Киоко не так много друзей. Хотя не уверена, что тебе это слово знакомо. Наверное, в твоей жизни оно где-то рядом со словом «честь».

Повисла тишина, нарушаемая только шумом ветра в высокой траве, с которой холмы выглядели гораздо живее, чем во время их путешествия из Ши. Норико понимала, что сказала грубость, но разве она была не права? Каждое слово было правдой, и Чо сама это должна была понимать.

— Думаю, Ёширо мой друг, — тихо сказала куноичи. Она смотрела в землю, и, похоже, эти слова для неё самой стали откровением.

— Ёширо твой любовник, — не согласилась Норико.

— У меня были любовники и до него, но ни за одним из них я бы не отправилась к шиноби.

— Тогда, возможно, ты нашла свою судьбу. Любовь. Но это всё ещё не дружба.

— Разве? — Она оторвала взгляд от травы и посмотрела на Норико. — Если мы говорим о любви, которая не выжигает тебя, будто Кагуцути, не выворачивает тебя наизнанку, заставляя совершать глупые и необдуманные поступки; если мы говорим о спокойной любви, принимающей, размеренной, даже скучной… Разве есть разница? В чём она?

Пока она это произносила, в памяти Норико всплыла спина Хотэку, его чёрные крылья и его руки, отражавшие нападения ногицунэ, когда она сама лежала на земле и приходила в себя посреди поля боя. Это была дружба, которую она бы не осмелилась мешать с другими, ещё более сложными чувствами.

— Знаешь, с друзьями обычно не принято…

— Знаю, — оборвала Чо. — И это всё? У тебя ведь с Киоко-хэикой тоже любовь. Не такая, как у неё с Первейшим. Или вот моя мать… Она любила, но эта любовь была хуже дружбы в тысячи раз. Я не хочу так любить. А то, что происходит у нас Ёширо, гораздо больше похоже на дружбу. На тебя и Киоко. Это любовь другого порядка. Без требований и ожиданий.

Она снова замолчала, а Норико даже не захотелось язвить. Чо сейчас шла рядом с ней, совершенно обнажённая и уязвимая, какой никогда не была. Норико понимала, что всё сказанное — не осмысленное тысячи раз. Так уж вышло, что эта грубость об отсутствии друзей что-то тронула глубоко внутри, сковырнула и заставила куноичи облечь чувства в слова. Не для того, чтобы ответить, но для того, чтобы самой это всё осознать.

— Здорово, что у тебя есть друг, — заключила Норико. — Без друзей паршиво.

— Смотри-ка, в чём-то и мы иногда согласны. — Чо улыбнулась, а затем прищурилась и добавила: — А теперь обращайся, мы подходим.

Норико посмотрела вдаль и увидела несколько скудных, местами полуразрушенных построек, которые теперь обросли будто совершенно неуместными здесь полевыми цветами. Она прикрыла глаза, отыскивая среди вороха чужих тел то свежее, которое заполучила совсем недавно: шерсть исчезла, туловище покрылось твёрдым панцирем, а вместо лап выросло огромное количество ног. Норико пробежалась, привыкая к обличью, и нырнула в траву, направляясь в сторону деревни.

— О, я на таких тренировалась сюрикэны метать, — оживилась Чо и бросилась следом. — Тору их ненавидит. Сделай одолжение, попадись ему на глаза — он будет визжать хуже придворных дам.

Лепестки щекотали кожу и пробивались дальше, выше, прокладывая себе путь между пальцами, вытягиваясь к солнцу. Получив ками Инари, Киоко словно раскрыла новую часть себя, новую грань, о которой даже не подозревала до этого.

Лишь сейчас она ощутила себя цельной, наполненной и живой. Девушка, рождённая быть тенью мужа… Она знала, что не желает подобной жизни. И знала, что путь героев, путь наследников Ватацуми — не совсем её. Может, она и была рождена сражаться, но что есть разрушение без созидания?

«Я могу тебе рассказать», — послышалось где-то глубоко внутри. Киоко ощутила жар на кончиках пальцев. Воздух вокруг неё раскалился.

— Старый друг. — Её губы тронула улыбка. — Благодарю за смерть.

«Благодарю за пищу», — голос треском зарождался в её голове. Она знала, что никто больше во дворце не слышит Кагуцути, и потому не утруждала себя ответами вслух.

— Почему ты пришёл? — спросила она. Это было простое любопытство. Она больше не страшилась богов. Никого из них. Но Кагуцути стал первым, кто сам к ней явился, да ещё и без каких-либо причин.

«Всё твоя ки. — Она почувствовала, как жар в кончиках пальцев поднялся выше. — Ты повзрослела, мёртвая императрица. Ты призывала меня ки грома, что связывает весь этот мир, теперь же со мной говорит ки притяжения. Всё дело в твоём созидании — весь мир тянется к тебе, маленькая правительница».

Ки притяжения. Она и не надеялась осознать эту часть энергии, сплетающей материю. Созидание — сила самого Творца. Инари поделилась с ней частью своей ками и частью этой силы, но Киоко не подозревала, что эта часть, доставшаяся ей, будет столь могущественна.

И вдруг её осенило.

— Кагуцути. Люди Дзифу молятся тебе, ведь так? Кормят тебя, чтобы Огненная гора не извергалась, чтобы Огненная Земля жила, а Морская область процветала.

«Ты знаешь, зачем спрашиваешь?»

Жар поднялся по предплечьям и окутал руки. Киоко не было больно, это было приятное тепло — всё равно что опуститься в горячую ванну, когда тело продрогло. Немного щиплет, но эта боль — часть наслаждения.

— Возможно, мне понадобится твоя услуга… — осторожно произнесла она. Кагуцути был богом чистого разрушения, и заключать с ним сделки было опасным для всех.

«А что я за это получу?» — Он заинтересованно лизнул её затылок и заполнил голову, а после спустился по спине.

— Пищу. Много пищи.

«Меня и так кормят».

Жар отступил, но Киоко знала, что он ещё здесь. Заинтересован, просто желает чего-то ещё.

— Что я могу предложить тебе кроме этого?

Боль пронзила руку — и Киоко резко её отдёрнула. Там, где она недавно касалась земли, где росли её нежные цветы, чернело выжженное пятно.

«Свободу, маленькая правительница. Я желаю получить свободу».

Когда-то в мире существовало лишь ничто, и ничто заполняло всё. В ничто ничего не было, потому что ничто было всем.

Никто не знает, что случилось и почему вдруг ничто породило звук, но так пустота обрела гармонию и перестала быть пустой. Звуки привели мёртвый порядок к живому хаосу: они нарушали покой, искривляли пространство и заставляли пустоту видоизменяться, распадаться на материю. Так появилась равнина высоких небес — Такамагахара. Так появился поднебесный мир.

А вместе с ним — Амэноминакануси, ныне зовущийся всеми богами Творцом. Кагуцути не считал это справедливым, ведь небесных богов было пять, а всего поколений — до правящих ныне на Земле — семь. Но истинных мать и отца из седьмого поколения его братья и сёстры предпочли забыть. Отца — потому что он давно скрылся ото всех и никто не знал наверняка, жив ли ещё. А мать — потому что некого было помнить.

Эпоха Сотворения окончилась с рождением Кагуцути и смертью Идзанами. Он помнил, как явился в мир и увидел её — спокойно принимающую собственную участь, сгорающую в его всепоглощающем пламени, а затем пеплом взмывающую к равнине высоких небес.

Так началась эпоха Разрушения.

Идзанаги — его отец — не смог принять участь супруги, как не смог принять и сына, сотворившего с ней подобное. Обозлённый, он заточил Кагуцути на крошечном островке посреди Драконьего моря.

Долго, бесконечно долго Кагуцути пребывал в темноте и одиночестве, запертый в Огненной горе. Поначалу он пытался выбраться, извергался лавой, кипятил вокруг себя море, но оно неизменно остужало его пыл.

Первой иссякла ярость, с какой он пробивался наружу каждый раз. За ней потухло желание, порождающее эту ярость. Следом пришло смирение. Пусть он не был согласен со своей участью, но поделать ничего не мог. Тогда Кагуцути уснул, и сон его длился столетия. И продлился бы ещё дольше, если бы Ватацуми не поднял дно своего моря близ Огненной горы.

Кагуцути почувствовал движения самой земли — и пробудился. А пробудившись, ощутил, что сон сберёг и скопил его силы. Тогда Кагуцути сделал ещё одну попытку, ещё один рывок — и освободился из плена. Но, увы, и это продлилось недолго. Море тут же подхватило его, и вокруг заклубился пар.

— Давно тебя не было видно. — Из тумана выглянула голова дракона. — Разбудил?

— Выпусти меня, — взмолился Кагуцути. — Разве я недостаточно долго отбывал наказание? Разве не заслужил свободы?

Ватацуми пролетел мимо и устремился к клочку суши, оторванному от основного острова, который он только что создал.

— И посмотри, что ты наделал. Тут и так остров небольшой, а теперь стал ещё меньше.

— Он не стал меньше, просто теперь их два.

— Три, — поправил Ватацуми. — А с твоей тюрьмой так четыре. Но кто захочет селиться близ бога, плюющегося огнём?

Кагуцути насупился, весь сжался и затаился на дне своей горы. Дракон прав: никто не захочет такого соседства. Вот и выпустили бы его, чтобы он сам разобрался, где ему жить.

— Я могу поговорить с отцом? — тихо спросил он из утробы вулкана.

— Боюсь, никто с ним поговорить уже не может. — В этот раз голос был женский, и Кагуцути с любопытством выглянул, чтобы посмотреть на богиню.

— Инари, ты откуда в чужих владениях?

— Пришла помочь с заселением, — улыбнулась она, и Кагуцути увидел на склоне своей горы первые побеги зелени.

В тот же миг всей своей ками он ощутил страшный голод, какого не испытывал, не осознавал до этой поры. Не успевая осмыслить собственные действия, он метнулся к свежим побегам и вмиг их слизнул, но это лишь раздразнило его.

— Ты уверен, что это хорошее соседство для наших детей? — обратилась Инари к Ватацуми. — Ты знаешь, я терпима, но к своим кицунэ его бы не подпускала.

Тут же налетел ветер — Сусаноо наверняка помог, — и с востока поднялась огромная волна, каких Кагуцути ещё не видел.

— С-с-стой! — тут же зашипел он. — Я не буду их трогать, не буду никого трогать, пожалуйста!

Он понимал, что стоит волне обрушиться на Огненную гору — и он не просто растеряет свою силу, но ещё долго, очень долго не сумеет вернуть былую мощь, что копилась столетия его сна.

Ветер утих, и волна медленно опала обратно в море, не достигнув берега. Зелёные глаза богини были всё так же прикованы к месту, где совсем недавно стелилась трава.

— И ты ему веришь? — спросила она, в голосе её сквозило сомнение. — Непохоже, что он способен себя контролировать.

— Он голоден. — Может, Кагуцути показалось, а может, брат и правда испытывал к нему сочувствие, которое слышалось в его голосе.

— Жизнь не способна его прокормить. Всё живое умирает лишь на время, чтобы возродиться. Всё живое движется в круговороте, а огонь рушит закономерность, убивая навечно.

«Убивая навечно» — это она о матери? Кагуцути хотел бы не убивать, но, раз он был рождён, значит, и он для чего-то нужен? Он не верил, что был ошибкой Творца, что стал роковой случайностью. Если он был рождён, значит, таков порядок мироздания. Они должны это понимать.

— Но он может питаться смертью, — заключил Ватацуми.

— Смертью наших детей?

— Как твои кицунэ питаются смертью моих детей.

Тогда Кагуцути ничего не понял, но именно эти слова дракона положили начало его новой — сытой — жизни. Люди — дети его брата — жили совсем недолго, быстро чахли и умирали. Они приняли своего бога-соседа как очистителя, дарящего покой окончившей свой путь ки, как освободителя ками. И чем дольше жило человечество, чем дальше пускало свои корни, тем больше пищи было у того, кому отдавали плоть погибших.

А самое сытое время пришлось на затяжную войну людей и ёкаев. Не все были отданы Кагуцути, но мико исправно исполняли ритуалы каждую ночь перед восходом Аматэрасу. Множество, множество ритуалов в разных концах Шинджу. И Кагуцути благодарно улыбался Хатиману — своему внезапному союзнику, разжигавшему в людях чувство чести и долга, чувство необходимости служить своему правителю и богу войны, то есть добровольно идти на верную смерть.

К тому времени некоторые из людей уже бежали подальше от запада: через залив Комо на остров Дзифу. А самые отчаянные, ищущие уединения — на Огненную Землю.

Так у подножия Огненной горы вырос храм, а позже — монастырь. Сначала Кагуцути привычно облизывал всё живое, что пыталось облепить его тюрьму и его убежище, но позже люди смекнули, что, если бога исправно подкармливать, он может проявить милосердие. И теперь в начале каждого времени года ему отдавали жизнь. И это было не в пример вкуснее еженощной трапезы смертью. Ради этих редких подношений он позволил людям остаться у вулкана.

Теперь у него была еда. У него было внимание. И, как у всякого бога, у него даже было почитание. Единственное, чего Кагуцути всё ещё не имел, — это свободы. Всё, чего ему оставалось желать, — освобождения от заточения, в котором он пребывал тысячи лет.

Тору действительно завизжал, и этот визг ласкал слух Чо нежнее маминых колыбельных, жаль только, не было времени насладиться. Пока он отчаянно лупил вокруг себя чем ни попадя, пытаясь пришибить Норико в образе сколопендры, Чо шмыгнула внутрь старой полуразвалившейся постройки, в которой шиноби обычно удерживали редких пленных.

— Разве уже время обеда? — услышала она оживлённый голос Ёширо и облегчённо выдохнула. Живой, уже хорошо.

— Ш-ш-ш, это я, — прошептала она.

— Чо?

Ёширо был привязан к столбу спиной к входу и не мог её видеть. Она прошмыгнула вперёд и одним движением перерезала верёвки, стянувшие запястья кицунэ.

— Да, — улыбнулась она, когда он обернулся и удивлённо уставился на свои теперь свободные руки. — Надо уходить. Только тс-с-с, Тору рядом.

Чо осторожно подошла к выходу и выглянула.

— Как-то это невежливо, — пробубнил Ёширо, но куноичи его уже не слушала. Тору куда-то исчез. Не было ни визгов, ни его самого. Неужели Норико дала себя поймать?

— Жди здесь, — скомандовала она и вышла, стараясь держаться тени здания.

Сзади послышалась возня.

— Я же сказала ждать. — Чо обернулась и увидела, как Ёширо с растерянным видом ловко уворачивается от попыток Тору его схватить. — Что за…

— Мне же нельзя дать ему себя поймать, да? — уточнил кицунэ, подныривая под руку Тору. Во второй руке шиноби блеснул клинок, и, пока Ёширо выныривал у него за спиной, тот успел крутануть кистью.

Ёширо уставился на своё левое плечо, там на травянистого цвета кимоно стремительно разрасталось тёмное пятно крови. Чо тут же метнула сюрикэн, тот врезался в левое запястье Тору, заставляя выронить оружие. Шиноби выругался.

— Нельзя, — ответила Чо Ёширо.

— Да, я уже понял. — Он вздохнул и отразил замах Тору. Чо уже собиралась метнуть второй сюрикэн и обезоружить Тору окончательно, но ноги вдруг перестали держать и подкосились. Всё тело потяжелело. Руки, голова, шея — всё стало неподъёмным и тянуло её вниз, впечатывая в землю.

Так вот каков в действии этот яд. Чо и не думала, что ей когда-нибудь удастся почувствовать его на себе. Стать жертвой собственного творения… Как глупо всё получилось.

За тяжестью последовала боль. Резкая и отупляющая. Этого сознание выдержать уже не смогло.

Вся сила созидания, какой наделила её Инари, восставала против этой сделки. Он разрушает, сеет смерть, оставляя после себя лишь пустоту. Но именно это ей и было нужно. Жестокость не победить чистосердечием, как бы ей того ни хотелось. Отец был милосердным правителем и слепо верил своему советнику — и к чему это привело?

Киоко не допустит такой ошибки. Она не станет полагаться на силу убеждения и здравомыслия там, где на неё нацеливают стрелы. Неважно, насколько ты прав и честен, если в конечном счёте лежишь с пронзённым сердцем.

— Не в моей власти подарить тебе свободу, Кагуцути, — осторожно начала она, мысленно ощупывая каждое слово перед тем, как его произнести, пробуя его на вкус, предугадывая его влияние на ход беседы. — Твоя тюрьма выбрана твоим отцом. Разве смертным под силу её разрушить?

«Смертным под силу меня призывать».

Киоко подняла перед собой руку и почувствовала то же, что происходило тогда, во дворце Лазурных покоев. Тело пронзила внезапная боль, словно вместо крови по жилам заструился чистый огонь. Но она не успела даже вскрикнуть — огонь оставил нутро и вырвался наружу, заиграл языками пламени над её ладонью.

«Мико совершают обряды, жертвуют мне свои ки на время, позволяя обрести форму за пределами Огненной горы. Тебе же не нужны ни танцы, ни музыка. Твоя ки, рождённая для удержания божественной ками, гораздо сильнее прочих. Ты одна справляешься с задачей нескольких служительниц храма, а ведь ты ни дня не посвятила служению. — Он перебрался с ладони на землю и жадно ухватился за сухую ветку, тут же её поглотив. — Я уже пытался проделывать подобное раньше. Никто не выжил, они просто сгорали».

Киоко вдруг сделалось очень жарко. Осознание, на какой бездумный риск она пошла, призывая тогда во дворце Кагуцути, заставило лоб покрыться испариной. Её смерть могла оказаться вполне настоящей.

«Не переживай, маленькая правительница, — усмехнулось пламя, вновь заползая ей на руку и перебираясь на плечи. На миг она испугалась за волосы, но Кагуцути, судя по всему, не собирался ей вредить. — Видишь, тебе достаточно лишь захотеть призвать меня. И вот я здесь. Могу остаться, могу уйти. Могу перебраться куда угодно. Любой уголок Шинджу мне открыт: от севера до юга, от запада до восточных островов».

— И что ты будешь делать с этой свободой? Всем известно, что твоё рождение ознаменовало начало конца. Я намерена спасти Шинджу, но не для того, чтобы ты потом уничтожил мою страну.

«Не переживай, — зашептал он, лизнув горячим воздухом ухо, — я жажду свободы, а не разрушений. Еды у меня достаточно. К тому же Хатиман крепнет, честь и жажда славы вновь утверждаются в людских сердцах, а значит, скоро пищи станет ещё больше».

Его голос улыбался, и Киоко это не нравилось. Где-то здесь таилась загвоздка. Где-то здесь было что-то, чего она не видела. Но она никак не могла разглядеть подвох.

— Мы вернёмся к этой беседе, — пообещала она, не осмеливаясь ни согласиться, ни отказать. — Я призову тебя.

«Я ждал тысячи лет. Что для меня ещё несколько месяцев?» — Он спустился по позвоночнику и рассыпался искрами у самой земли.

Кагуцути исчез, но оставил после себя тянущую тревогу за будущее. Что с этим делать, Киоко не знала, но, по крайней мере, у неё было время на принятие решения. Обсуждать это с Норико или Иоши не хотелось. Она знала, что скажет бакэнэко. И тем более знала, что ответит осторожный император. Зато её наверняка поддержала бы Чо…

С этими мыслями Киоко поднялась и поспешила во дворец. Солнце почти скрылось, до стражи лисы ещё было время, но тревога внутри разрасталась, охватывая уже не только туманное будущее, но и настоящее, перебрасываясь на то, с чем можно было сделать хоть что-нибудь.

Боль была последним, что она ощутила перед потерей сознания, и первым, что ощутила после пробуждения. Этот яд был просто ужасным, но где-то внутри она очень гордилась тем, что создала его.

— Невероятно глупо. — Слова иглами пронзили сознание, вызвав приступ ещё более яростной острой боли. Чо поморщилась. — Я сказал тебе прийти, а не тайком пробраться в деревню и выкрасть своего друга. Зато ты доказала, что действительно предала нас. Разве наша Чо сделала бы что-то подобное? Разве стала бы скрываться и действовать исподтишка?

— Тору, — выдавила она, пытаясь отвлечься от того, что её череп словно дробили на части.

— Что? — В его голосе вдруг прозвучало участие, но насквозь фальшивое. Она знала, что он улыбается.

— Ты идиот. — Чо не видела, но ярко представила, как улыбка спадает с его лица, превращаясь сначала в недоумение, а потом в маску злобы. — Мы все всегда действуем исподтишка. И если хочешь поговорить — дай мне отвар.

— Отвар? — Он засмеялся. — Нет уж, терпи. Ты это заслужила.

Чо застонала. Иша-сан всегда давал отвар пленным. «Они уже повержены собственной гордыней» — так он всегда говорил. Нет смысла заставлять их страдать.

— Где Иша-сан? Позови, я буду говорить с ним.

Чо почувствовала тяжёлое дыхание — Тору приблизился.

— Нет уж, говори со мной, — выплюнул он ей в лицо. — Теперь я здесь закон и власть. И я буду решать, что с тобой делать.

— Да решай, сколько влезет, — бросила она. — Я просто хочу поговорить с наставником. Ты можешь стать предводителем, но ты никогда не заменишь его. — Боль усиливалась с каждым словом, но она заставила себя договорить: — Ты мне не командир. Ты — сопляк, с которым я сражалась на занятиях.

— И которому всегда проигрывала! — закричал он, и Чо откинулась назад. Голова взорвалась острым приступом боли.

— Иди в Ёми, Тору, — устало выдохнула она. — Ты хороший боец, но человек туповатый. Позови Ишу-сана, я имею право поговорить с тем, кто привёл меня в клан.

— Ты имеешь право заткнуться.

Послышались шелест одежды — Тору встал — и удаляющиеся шаги. Чо хотела его остановить, но сил кричать не было. Она лишь понадеялась, что он выполнит её просьбу.

— Мы можем укрепиться вот здесь, с запада. — Иоши поставил фигурку на карту и вдруг понял: что-то не так. Тревога — чужая, неясная — расползлась по телу, и он уже не мог стоять на месте. — Прошу прощения, Кунайо-доно, давайте вернёмся к этому обсуждению позже.

Не дожидаясь ответа, он вышел из павильона Совета и быстро пересёк сад, спеша к дворцу Правления. Что-то было не так, но он никак не мог уловить, что именно его тревожит.

— Иоши? — Обеспокоенная Киоко встретила его у входа. Она сидела на крыльце, но, увидев его, тут же поднялась. — Что-то случилось?

— С тобой всё хорошо? — Он подбежал и осторожно взял её за руки, ощупывая, чувствуя тепло тела.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, я просто… Просто вдруг стало очень тревожно.

Киоко нахмурилась, и он, смущённый собственным поведением, выдавил из себя улыбку.

— Но раз с тобой всё хорошо, то, наверное, не о чем беспокоиться. Не понимаю, что на меня нашло. Я ощущал нечто подобное, когда ты пропала из рёкана.

При упоминании рёкана глаза Киоко вдруг округлились.

— Норико! — воскликнула она.

— Что?

— Норико! Это её тревогу ты чувствуешь. И тогда чувствовал. С ней что-то случилось! — Киоко тут же бросилась к воротам.

— Постой! Погоди, не торопись. — Иоши тщетно пытался её остановить, прислушиваясь к собственным ощущениям. Норико… И как он сам не подумал?

— Их поймали, скорее!

Чёрные крылья распахнулись — и Киоко взмыла в воздух.

— Да стой же ты! Норико легко сможет ускользнуть. — Он бежал за ней, пытаясь выиграть хоть немного времени. Всего пара мгновений — и Киоко улетит так далеко, что её и на лошади будет не догнать. — Сначала нужно узнать, что именно случилось. Если вообще случилось. Может, твоё появление только усугубит ситуацию! — Он остановился и согнулся пополам. Крылья давали невообразимое преимущество в скорости, поэтому весь воздух он потратил на то, чтобы до неё долетели слова. Бежать дальше не было смысла.

Точка в небе остановилась и стала стремительно приближаться. Иоши выпрямился: хвала Ватацуми, услышала.

— Почему моё появление должно усугубить ситуацию? — Она приземлилась и уставилась на него ясными глазами, мерцающими лазурью.

— Потому что Норико может тревожиться по какому угодно поводу, а тебя наверняка сразу заметят.

Киоко нахмурилась. Едва-едва, но Иоши нравилось, что она всё чаще позволяла ему увидеть отражение своих эмоций на лице. Прошлая Киоко была тайной, загадкой, которую то и дело нужно было разгадывать. Теперь же она раз за разом давала ключи и подсказки к своим чувствам, чтобы даже за привычными масками он сумел их рассмотреть.

— Ты ведь помнишь, что я могу обратиться в кого угодно? — спросила она, позволив нотке ехидства просочиться между словами.

— Да.

— Ты забыл. — Это уже не было вопросом.

— Я помню, — поспешил заверить Иоши. — Просто уже представил, как ты пикируешь на крышу одного из домов в деревне и во весь голос объявляешь всем войну.

— Да, я ведь именно так обычно и поступаю. — Теперь в её голосе сквозило раздражение, и это не предвещало ничего хорошего. Он научился восхищаться храбростью и самоотверженностью Киоко, но порой её своенравие граничило с безумием, которое легко могло стоить императрице жизни. Поэтому он не хотел, чтобы она летела. И поэтому она сейчас имела полное право злиться на него.

Иоши уже открыл было рот, чтобы оправдаться, но понял, что внутренняя неясная тревога вдруг стала вполне осязаемой, отделилась от него, обросла собственной оболочкой.

«Чо у них», — услышал он бесплотный голос Норико где-то внутри своей головы.

— Чо что? — переспросил он по привычке вслух.

Киоко вопросительно подняла бровь.

«Чо поймали, — пояснила Норико. — Я их вытащу, но мне потребуется чуть больше времени».

Киоко, нервничая, пыталась поймать взгляд Иоши:

— Что происходит?

— Чо поймали, — повторил он слова бакэнэко.

Киоко тут же снова зажглась нетерпением:

— Им нужна помощь?

— Нет, Норико разберётся, — покачал он головой.

— А зачем она тогда сказала это? — не поняла Киоко.

«Потому что ты, болван, развёл панику», — зашипела у него в голове Норико. Иоши не выдержал и закатил глаза.

— Из-за меня, — признал он.

— Из-за тебя, — повторила Киоко, явно не веря в это.

— У неё всё хорошо, им просто нужно чуть больше времени, — он старался говорить убедительно. — Идём обратно. — Иоши взял её за руку, но Киоко выдернула ладонь.

— Я полечу туда и буду рядом на случай, если понадоблюсь.

— Киоко, хватит. — Её упорство раздражало всё больше. — Это не твоя битва. Глупо так рисковать на пороге войны.

— Ты готов взять на себя ответственность за смерть Чо? — резко спросила она. — За смерть Ёширо? Норико? А ведь если умрёт бакэнэко — ты отправишься в Ёми за ней, потому что твою ки ничто уже не удержит. Собой ты, значит, жертвовать готов? — Глаза ясные, как море в безоблачный тихий день, сверкали в свете луны осуждением. — Нет уж, Иоши. Лучше я буду нести ответственность за свои решения, чем позволю тебе мешать.

Она не оставила ему возможности ответить, развернулась и полетела прочь из дворца, за стену и дальше.

«Иоши, — шепнула мысленно Норико, — они собираются её убить. Они убьют Чо».

Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, и в пыльном помещении царила непроглядная темень, когда Тору вернулся к Чо.

— Наконец-то. — Чо вытянулась выше, насколько могла, и попыталась размять плечи. Головная боль отступала, но тело ещё ломило, да к тому же затекло от долгого сидения в одной позе.

— Я всё понять не могу. — Лицо Тору проступило из темноты. Он сел напротив и смотрел так пристально, словно намеревался прочесть все ответы в её глазах. — Столько лет ты была нам верна. Да, пусть мы цапались, не идеальная семья, но семья. Мы все были друг за друга. Мы столько с тобой пережили. Я знал, что тебе тошно от всего острова, но не думал, что ты решишься нас бросить. Почему?

Он говорил уже без той злости и без того ехидства, с которыми подходил к ней раньше. Перед ней был друг, с которым они годами вместе получали нагоняи от Иши-сана. Друг, которого она утешала, когда его отец предал клан. Друг, который сам не раз утешал её, помогая залечивать раны, которые, правда, частенько сам же и наносил во время занятий.

— Мне жаль, — она говорила искренне. — Я уже сказала: я сделала это, потому что у сёгуна голова из дерьма, а боги на стороне Миямото.

— Ты ненавидела императрицу.

— А стоило ненавидеть сёгуна, потому что это его приказ лишил меня матери.

— Нам нужны были те деньги, — тихо вздохнул он. — Сама знаешь, каково выживать здесь, на Западе. Ты оставила нас пережидать время смерти без еды и средств к её покупке. И ты видела цены в Нисиконе? Нам пришлось тащиться в Северную область, чтобы взять хоть какие-то заказы, потому что здесь время смерти — мёртвое время.

Чо вздохнула. Ей всё это было известно и без Тору. Она прекрасно осознавала последствия своего ухода, но у шиноби всегда не хватало денег. Они всегда так перебивались. Всегда ездили в Северную и Южную области, потому что там было больше возможностей для нечестного заработка.

Так было постоянно, но продажа сёгуну Киоко-хэики и остальных могла бы положить конец этим трудностям. Поэтому он так разочарован. Это была надежда, которую Чо отобрала.

— Но теперь, Тору, время роста, — примирительно сказала она. — Настоящее время роста. Ты когда-нибудь видел здесь столько зелени? Чувствовал такую прохладу? А дожди? Может, я и поступила неверно, может, я отобрала у клана возможность, но посмотри, что теперь. Деньги закончились бы рано или поздно, и вам снова пришлось бы повторять всё то же из раза в раз. До конца своих дней. Но теперь… Запад не хуже любой другой части острова. Эти земли впервые за тысячу лет плодородны. Я уверена, что смогу выбить для клана хороший участок, Иша-сан сможет вырастить свой собственный сад. Мы сможем выращивать свой рис, свои овощи…

— Мы? Ты больше не одна из нас, Чо, — резко прервал её Тору. — И Иша-сан ничего не вырастит. Ты так и не поняла… — Он завёл руки за спину Чо и одним движением освободил её. — Пошли, посмотришь, к чему привело твоё предательство.

Она растерянно потёрла запястья и поднялась. Тору уже вышел наружу, и она едва сумела разглядеть в темноте его фигуру. Он направился к дому лекаря. К её дому.

Она последовала за ним внутрь и почувствовала, как закололо где-то в области груди. Запах этого дома был особенным, нигде больше так не пахло, только у Иши-сана. Запах разнотравья, некогда подаривший ей безопасность.

Забрезжил огонёк — Тору зажёг тётин, и тот выхватил из тьмы угол, в котором спал Иша-сан. Только сейчас этот угол был пуст. Чо осмотрелась и поняла, что комната больше не походила на ту, в которой она росла и жила. Это была комната Иши-сана, но вместе с тем помещение казалось чужим, потерявшим нечто важное — свою суть.

Запах всё ещё пробивался в ноздри, всё ещё напоминал, что место то же, но глаза не верили, и разум твердил, что это больше не дом.

— Что случилось с Иша-саном? — Она подошла к жёсткому татами, на котором спал лекарь, и опустилась на колени.

— Он был болен. И, как я понял, уже очень давно. — Тору сел рядом и поставил тётин перед ними. Туда, где больше не было её наставника.

Чо это знала. Он не говорил, но когда ты ученица лекаря — невольно заметишь, что некоторые ингредиенты расходуются подозрительно быстро и у наставника есть свой пузырёк, который он носит с собой и из которого пьёт украдкой. Чо не спрашивала, потому что не думала, что вправе. Да и наставник справлялся с недугом, он не походил на старика при смерти.

— У него ведь были лекарства, — сказала она.

— Были, пока он не ослаб настолько, что уже не мог себе их готовить. — Тору не смотрел на неё, но она чувствовала это осуждение во взгляде, которым он пронзал тётин.

— Так вот в чём моя вина.

— Ты должна была быть здесь. Должна была помочь ему, когда он был уже не в силах себе помогать.

— Ты хочешь, чтобы я отплатила жизнью за жизнь, — поняла она.

— Ведь так поступают твои самураи? — Тору усмехнулся, но усмешка эта была горькой.

— Ты отпустишь Ёширо?

— Он мне не нужен.

— Тогда дай мне время, — попросила Чо. — Немного времени побыть здесь. Проститься с тем, что было моей жизнью.

Тору повернулся к ней, и его взгляд был серьёзным.

— Хочешь, чтобы я поверил тебе?

— Нет, — она покачала головой. — Конечно, ты мне не поверишь. Останься у входа. Приставь парней. Делай как знаешь, я не прошу о доверии. Прошу только дать мне хотя бы стражу. Или всего пару коку.

Он отвёл взгляд и вновь уставился на тётин. Чо ждала.

— Я дам тебе время до рассвета, — наконец сказал он. — На рассвете заберу тебя отсюда и отпущу твоего лиса. На этом мы закончим.

Она благодарно поклонилась ему. Тору поднялся и вышел.

Иша-сан умер. Умер из-за неё. Осознание накрыло волной и вырвалось громким рыданием. Тот, кто спас её от Ёми, сам отправился туда по её вине. Она заслуживает смерти. Заслуживает того, чтобы уйти следом. Пусть это станет её искуплением.

— Я быстрее! — Мэзэхиро поднял руку в победном жесте и завалился на траву. Мару рухнул рядом через несколько мгновений.

— На капельку, — задыхаясь, выдавил друг.

Мэзэхиро только ухмыльнулся. Брать верх над будущим императором было весело. Отец им гордился, и он не собирался его подводить. Он услышал, как Мару повернулся на бок, и, совершив усилие над собой, тоже повернулся к нему лицом, подперев рукой голову.

— Я рад, что ты быстрее. — Друг улыбался искренне, и это немного раздражало. Хотелось его хоть чуточку позлить, но он всегда оставался спокойным. То ли правда не стремился быть первым, то ли так хорошо притворялся, что ему всё равно, — никак не получалось понять.

— Врёшь, — прищурился Мэзэхиро, пытаясь уловить хоть что-то в лице будущего правителя, хотя бы намёк на расстройство.

— Зачем? Отец говорит, что император не должен быть сильнее и быстрее всех, а вот сёгун — да.

— Первейший просто тебя утешает.

— Ага, утешает. Да он заставляет сэнсэя держать меня в плену, пока я без заминок не расскажу всех правителей со времён войны! А там и годы правления, и годы жизни знать надо. Только непонятно зачем. Если бы мне надо было быть самым быстрым, думаю, я бегал бы с самой стражи лошади и заканчивал бы вместе с журавлём.

С этим было не поспорить. Мэзэхиро вновь откинулся на спину и посмотрел в небо. Там по светло-голубому морю плыли пушистые белоснежные облака.

— Я много бегаю. Очень. Но всё ещё медленнее своего отца в моём возрасте, — признал он, сосредоточив взгляд на облаке в виде лучника. Лучник был статен, красив и горд. Мэзэхиро представлял, что это он стоит там, среди других облаков, и всё ему нипочём. Представлял, что это он направляет стрелу к западу — туда, где за соседним облаком-кустом скрывалась Аматэрасу. Когда вырастет, он будет таким же сильным и смелым. Надо только ещё чуть-чуть больше стараться.

— Но ты быстрее всех наших мальчиков, — напомнил Мару. Это было правдой, но если бы сыну сёгуна было дело до успехов других учеников… Отец — вот его мерило.

— Если я хочу стать сёгуном — мне нужно смотреть на него, а не на тех, кто медленнее и слабее, — возразил Мэзэхиро. — Ёкай не станет медлить, и я не должен.

Теперь Мару завозился и, судя по звукам, так же откинулся на спину и уставился в небо.

— Война ушла так давно. Как думаешь, почему мы всё ещё враждуем? — тихо спросил он. Это были опасные слова. В последнее время ёкаи повадились селиться в столице, и жалобы от знатных семей поступали всё чаще.

— Ты же знаешь: они бандиты, устраивают беспорядки. Отец говорил, что северо-запад Иноси теперь сплошь опасные кварталы. Городские стражники там каждый день разбираются со сварами. Каждый день!

— И тебе не кажется, что это странно? Зачем ёкаям селиться здесь и устраивать беспорядки? Разве в столицу не едут из-за возможностей?

— Возможностей разбоя и грабежа, богатых-то тут больше, — хмуро ответил Мэзэхиро. — Ты же будущий император, Мару. Разве отец не объясняет тебе такие простые вещи?

Мару вздохнул и тихо-тихо ответил:

— Объясняет, конечно.

На этом их разговор закончился. Аматэрасу выглянула из-за облаков, но лучник так и не выстрелил — расплылся по небу бесформенной кляксой. Уж когда Мэзэхиро станет лучником, он не будет упускать целей.

Норико больше не заботилась о перевоплощении. Пусть шиноби и были ловчее и внимательнее других людей, а всё равно чёрную кошку ночью в упор не замечали. Она услышала разговор Тору и другого шиноби, которого раньше здесь не видела. И уже немного пожалела, что сказала об этом Иоши. Если сюда прилетит Киоко — плохо будет всем, и ей в первую очередь.

Проследив, куда он отвёл Чо, она юркнула за угол и дождалась его ухода. А когда подбежала к двери — услышала рыдания и на мгновение опешила, решив, что обозналась и там вовсе не её знакомая куноичи. Осторожно заглянув внутрь, Норико увидела, как Чо калачиком свернулась в углу, обхватив себя за трясущиеся плечи. До неё то и дело доносились всхлипы вперемешку с завыванием.

Это плохо. Очень плохо. Что вообще могло заставить Чо так рыдать?

Норико тихо-тихо подошла и ткнулась носом ей в щёку. Говорить казалось неуместным. Мокрые чёрные глаза открылись. Чо быстро утёрла слёзы и села.

— Что ты здесь делаешь? — зашипела она.

— А ты? — непонимающе уставилась Норико. — Тебя тут убить собираются.

— Я знаю.

— И прилегла порыдать? Ты даже не связана.

— Уходи. Забирай Ёширо и уходи, — зло сказала Чо.

Норико хорошо знала эту злость, слишком хорошо, чтобы действительно уйти.

— Что они с тобой сделали? — спросила она, пытаясь заглянуть куноичи в лицо и рассмотреть в глазах то, что не давало ей покинуть это место. — Не верю, что слова о предательстве так тебя задели.

— Просто уходи.

Норико принюхалась — и нос бакэнэко безошибочно почуял недавнюю смерть.

— Кем он был? Твоим другом?

— Учителем, — вздохнула Чо и поднялась.

Подойдя к полке с готовыми зельями, она осторожно коснулась ближайшего пузырька и взяла его в руки. За ним оказался бутон красивого цветка, который кицунэ выращивали, собирали, сушили и использовали в качестве пряности. Норико его только потому и узнала, что вечно чихала, если отправлялась в Шику в сезон сбора. Вся южная часть леса наполнялась ярким ароматом, не давая ей спокойно пройти. Даже глаза, и те немыслимо слезились.

— Когда-то он спас меня от смерти, — тихо проговорила Чо, — а потом обучил всему, что знал сам. Я должна была стать его преемницей, я должна была помочь ему, когда он умирал…

— Его убили?

— Если можно так сказать о болезни.

Что-то не сходилось. Норико нутром чувствовала, что что-то не так, но никак не могла поймать эти ощущения, чтобы выразить их через слова. Послышался всхлип:

— Это я виновата. Я его убила. Я. — Её голос стал громче и зазвучал надрывно. Норико оглянулась на вход и отползла под стол, скрываясь в тени. Как раз вовремя.

В проёме показалось тощее, измождённое лицо, обтянутое сухой, бумажной на вид кожей.

— С кем ты говоришь?

Чо вряд ли это заметила, но Норико хорошо видела, что люди в деревне сейчас были больше похожи на призраков, чем на живых. Не все, но многие из них.

— Он страдал? — Чо повернула к вошедшему лицо, и мокрые дорожки блеснули на коже в лунном свете. — Мучился, когда уходил?

— Э-э-э… Не знаю, — замялся шиноби. — Меня здесь не было. За ним Ацуко приглядывала…

Чо только кивнула и отвернулась. Шиноби подождал ещё несколько мгновений, и его голова исчезла, уступив место занавеске, колышущейся на тихом ночном ветру.

— Ты не… — Норико пыталась подобрать слова, но путалась в собственных мыслях. — Чо, я не думаю, что ты виновата.

В воздухе повисла тишина. Чо смотрела на пузырёк в своих руках, а Норико — на бутон, выглядывающий с полки. Откуда здесь свежий цветок? Вряд ли он рос в Западной области, Норико даже на юге их не видела, а ведь в императорском саду есть всё, что растёт или когда-либо росло в Шинджу.

— Откуда у вас эта специя? — не выдержала она. Молчание тяготило, а любопытство не давало покоя.

— А? — растерянно обернулась Чо. — Откуда что?

— Тот цветок. Он свежий, а я таких в Шинджу не видела. Только на юге Шику.

Чо заглянула вглубь полки и увидела, о чём говорит Норико.

— Этот? Мы их сами выращивали… Только это не специя. — Куноичи осторожно поддела бутон и вытащила, показывая Норико. — Иша-сан звал его цветом времени жизни, но мне больше по нраву безвременник. Разве можно называть цветом времени жизни то, что несёт смерть?

И мысли вдруг сложились. Запах — вот что не давало покоя Норико. Запах был совсем не тот, от которого она столько чихала. Нет, этот цветок пах совершенно иначе. Она принюхалась и поняла, что у аромата есть два источника. Сильный — с полки, и слабее — со стороны угла, в котором лежал умиравший лекарь.

Она прошла по следу второго и сунула нос в пиалу. Из неё пахнуло безвременником.

— Чо, — позвала она. — А зачем вам этот цветок?

— Яды, — пожала плечами куноичи.

— А лекарства?

— Нет. Как я уже сказала, цвет времени жизни несёт с собой только смерть. Если он и может что-то лечить, Иша-сан мне ничего об этом не говорил. И сам никогда не использовал его в лекарствах.

Норико села и уставилась на Чо. Та всё ещё сжимала в одной руке цветок, в другой — пузырёк и растерянно смотрела куда-то вглубь комнаты.

— Чо, — хрипло мяукнула Норико. — Иша-сан не был настолько болен, чтобы умереть.

Растерянный взгляд куноичи метнулся в угол.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, когда человеку пора уходить по причине старости или болезни. Такое легко почувствовать, если живёшь на два мира. Когда вы нас похитили, Иша-сан не был тем, кому я пророчила бы смерть. Его ки была крепка и покидать этот мир в ближайшие годы не собиралась.

— Но он был болен… — Чо в замешательстве смотрела на Норико, но та не смогла бы сказать, что за чувства плещутся в этом взгляде. Очень не хватало присутствия Киоко, уж она точно сумела бы подобрать правильные слова.

— Не настолько, Чо.

— Хочешь сказать, его убили?

Норико лапой пнула пиалу, и та, опрокинувшись на бок, покатилась к ногам Чо.

— То, что здесь было, пахнет цветком, который ты держишь.

Чо остановила пиалу носком правой ноги, медленно, словно не желая и оттягивая неизбежность, подняла её и принюхалась.

Её лицо сразу переменилось, и Норико, даже не умея чувствовать чужие ки, как Киоко, уловила полыхнувшую ярость. Та разбудила уснувшее желание жить, придала цель и смысл существованию.

Чо молчала, но её взгляд был красноречивее слов. Норико ухмыльнулась. Ночь обещала стать памятной.

Ноги мягко коснулись травы, когда она опустилась на землю. Почва неприятно холодила окутанные тканью ступни, и Киоко отметила про себя, что нужно бы отказаться от гэта: который раз она теряла их в полёте.

Деревня укрывалась дальше, за холмом, но шиноби не самураи, мимо них так просто не проскочишь; так что, прежде чем отправиться туда, Киоко немного помогла ближайшему кустарнику нарастить ещё раскидистых веток и начала снимать с себя одежду. Вопреки приличию, традициям и установленным правилам она продолжала носить простой наряд, хотя её личность больше ни для кого не была тайной и императрице не пристало появляться при дворе в таком виде. Но придворные в Юномачи были куда меньшими сплетниками, чем в Иноси. Похоже, только в столице дамы готовы были ещё до завтрака разнести вести о чьей-то оплошности или недостойном поведении. Здесь народ был свободнее и позволял эту свободу остальным.

Ночь была холодной, по обнажённому телу тут же побежали мурашки. Киоко поёжилась и обратилась. Покрытая чёрной шерстью, она сразу почувствовала себя лучше. Острое кошачье обоняние уловило запахи скрытой деревни, а стрекот в ушах стал гораздо громче. Уводя внимание с цикад на тихий шелест травы и пытаясь услышать отдалённые звуки, она побежала вперёд. Отсутствие человеческих голосов озадачивало, но вместе с тем давало надежде почву для укоренения и роста.

На подходе к деревне Киоко не заметила ничего, что указывало бы на потасовку. Тишина, темнота и всего один шиноби у ближайшей ветхой постройки, в которой когда-то и она была заточена.

Прощупывая жизненную силу этого места, Киоко пыталась ощутить аромат акации и кальмии, почувствовать ки Ёширо-сана. На языке тут же искрами проступил знакомый горячий привкус силы его духа, прямо указывая на место заточения кицунэ.

Подойдя ближе, она заметила, что шиноби не то спит, не то опустил голову и старательно делает вид, что спит. Она не стала проверять, уловка ли это, — обратилась в паука и спокойно перебралась внутрь, не нарушая покой охраны. Вернув себе облик Норико, Киоко подошла к Ёширо-сану со спины и тихо шепнула:

— Это я.

— Норико?

— Киоко.

— Киоко-хэика? — спросил он громче, чем следовало бы.

За стеной послышалась возня. Они напряглись, затаили дыхание, но шум быстро прекратился, и снова наступила тишина. Киоко позволила себе тихонько вдохнуть, обошла кицунэ и села перед ним.

— Почему вы не обращаетесь?

— Зачем? — не понял он.

— Чтобы выбраться. Эти верёвки недостаточно туго затянуты, чтобы удержать лапы.

— О… — Он казался озадаченным и слегка смущённым. — Я как-то не собирался сбегать, — признал Ёширо-сан. — Они были довольно любезны…

— Люди, которые вас связали? Любезны? — Она едва сдержала порыв не влезть в его душу, чтобы понять этот парадокс.

— Да. Они обещали показать мне свои напитки, которые заваривают. Сказали, их лекарь тоже делал разные отвары и оставил после себя рецепты…

— И вы поверили?

— Они не выглядели лжецами.

Святая наивность. Киоко обречённо вздохнула.

— Обращайтесь.

Ёширо-сан покорно перевоплотился в свою вторую ки, выпутался из верёвок и выжидательно посмотрел на Киоко. Она понимающе отвернулась и стала с любопытством изучать стену, пока он за её спиной возвращался в тело человека и возился с одеждой.

— Всё, — шепнул кицунэ, и Киоко отвернулась от стены.

Осмотрев его с головы до ног, она кивнула:

— Пора вас вывести. — И выглянула наружу — стражник, к её изумлению, исчез.

Решив не медлить, они нырнули в ночь, миновали несколько домов, и Киоко, убедившись, что рядом нет никого, кроме Ёширо-сана, как могла быстро вырастила несколько кустарников вдали от крупных дорог.

— Здесь вас найти не должны, ждите, а я отыщу остальных.

— Но я должен помочь! — возразил Ёширо-сан.

Киоко глянула на него снизу вверх, мотнула мордой и вместо того, чтобы возразить, задала не слишком удобный вопрос:

— Ёширо-сан, вы отлично сражаетесь, а уж захватов избегаете лучше любого самурая. Как так вышло, что они вас поймали?

— Так они меня и не ловили, — растерянно признался он. — Я сам пошёл.

— Вы сами пошли за шиноби?

— Я не очень понимаю, кто такие шиноби. Я отправился за тем, кто предложил прогуляться и показать отличную лавку с посудой.

— И они показали? — с сомнением уточнила Киоко.

— Они были очень убедительны, когда уводили меня из города. Сказали, что это особенная лавка в деревне. И они правда показали мне здесь набор уникальной посуды! — Он изо всех сил пытался оправдаться, но чем больше говорил, тем яснее на лице рисовалось осознание всей глупости ситуации. — Они на самом деле были очень любезны.

— Шиноби — лучшие мастера в искусстве обмана, — пояснила Киоко. Винить кицунэ в доверчивости не было смысла, но она сомневалась, усвоил ли он этот урок, а потому озвучила очевидное: — Они лучшие притворщики и лучшие убийцы. Теперь, надеюсь, вы это понимаете и больше не будете следовать за неизвестными в безлюдные места. Особенно за городом.

Ёширо-сан потупился:

— Их слова казались искренними. И они даже сдержали слово…

— А потом связали вас. Неужели даже это не показалось странным?

— Это мне не очень понравилось, — с готовностью ответил он. — Но знаете, они ведь обещали утром показать напитки, так что я решил перетерпеть неудобства. Я не успел в полной мере ознакомиться со здешними порядками, а в монастыре бывали ночи и похуже.

Киоко открыла рот, пытаясь подобрать слова, но так и не нашлась, что ответить на такой совершенно отличный от её собственного взгляд на мир.

— Это было неправильно, да? — уточнил Ёширо-сан, но подтвердить его догадку Киоко не успела: послышались крики.

Она выглянула из ветвей первой. Крики доносились из глубины деревни, так что Киоко, понимая, что кицунэ не станет отсиживаться в кустах, подала знак следовать за ней и побежала на шум. Тут же она почувствовала, как кожа натянулась вокруг шеи, мешая дышать. Вспыхнула резкая боль, ноги больше не касались земли, а перед глазами возникло лицо того самого стражника, что спал — или всё же не спал? — охраняя пленника.

— А вот и наша бакэнэко. Я всё думал, появится вслед за предательницей или нет? — Он приблизил лицо, и Киоко, не выдержав, взбрыкнула, оцарапав его нос. Шиноби зашипел, но руку не разжал.

— Беги! — крикнула она Ёширо. — Помоги Чо!

В стороне промелькнул и тут же исчез огонёк рыжих волос. Стражник растерянно осмотрелся, и Киоко, воспользовавшись этим, ещё раз извернулась, теперь приложив все усилия, чтобы освободиться. Но шиноби тут же схватил её задние лапы второй рукой и не дал высвободиться из захвата.

— Не выйдет, мелкая, — злорадно оскалился он. — Пойдём, Тору будет рад такой добыче.

Всего миг отчаяния — и перед внутренним взором возникло лицо Кацу-сэнсэя.

«В заведомо проигрышный бой идут только безумцы».

Киоко обмякла, полностью расслабившись.

— Хорошее решение, — одобрил шиноби. — Нечего попусту тратить си… А-а-а! — заорал он и выпустил Киоко из рук. По несчастливой случайности она упала на спину, но успела зацепиться за несколько травинок. Длинное тело изогнулось и встало на все ножки. Часто-часто перебирая ими, она побежала прочь.

«…Вы поступили верно, когда сбежали».

Многоножки. Никто не любит многоножек.

Первым порывом было вскочить на лошадь и отправиться за ней. Но Иоши пообещал себе не совершать глупых и поспешных поступков, поэтому дал себе немного времени на размышления. Догнать Киоко не выйдет. Остановить — тем более. Чо действительно в опасности, и её собираются убить. Возможно, помощь ещё одного оборотня им в самом деле не помешает.

И всё равно что-то внутри кричало о совершенной безрассудности и недальновидности этого поступка. Если с Киоко что-то случится, война с сёгуном станет войной, не состоявшейся по самой глупой причине.

— Первейший, — послышалось сзади. Хотэку поклонился и подошёл ближе. — Хотели меня видеть?

— Норико сказала, что Чо собираются убить. — Он решил обойтись без предисловий.

— Думаете, они не справятся?

— Неважно, что я думаю, потому что теперь туда полетела Киоко. — Раздражение в голосе скрыть не удалось, и Хотэку сразу всё понял.

— Хотите, чтобы я отправился следом?

Но Иоши понимал, что в роли правителя не может действовать опрометчиво. Ему хотелось бы отправить в эту проклятую деревню все силы империи, но какой он тогда император?

— Хочу, чтобы ты честно ответил: как считаешь, им нужна помощь?

Хотэку прикусил губу и после недолгого молчания покачал головой:

— Не думаю.

Ответ Иоши слегка удивил, и, получив его, он понял, что ему не нужно было мнение. Чего он желал, так это подтверждения собственных мыслей, чтобы перейти к решительным действиям. Однако получить его не удалось.

— Уверен? Жизнь императрицы под угрозой.

— Как и ваша. — Хотэку ни на миг не засомневался. — Умрёт Норико — император следом.

Этот довод был справедлив. Сам Иоши часто забывал, что зависим от бакэнэко, но и Киоко, и Хотэку об этом неустанно напоминали, а ведь он действительно даже не задумался о собственной уязвимости, когда позволил Норико пойти с Чо.

— Не думаешь ли ты, что это только доказывает необходимость или хотя бы уместность помощи? — попытался зайти он с другой стороны.

— Прикажите — и я отправлюсь за ними, — спокойно ответил Хотэку.

— Но не считаешь это нужным.

— Если для вас действительно важно моё мнение, — кивнул он.

Со стороны ворот вдруг послышался топот, прерывая размышления. Иоши оглянулся — через сад бежал стражник.

— Господин Фукуи, господин Фукуи! — вскрикнул самурай, завидев Хотэку. — Ой, Первейший! — Он резко остановился и упал на колени, склонив голову к земле.

— Вставай, — приказал Иоши. — Что там?

Стражник послушно поднялся и, согнувшись перед ними, затараторил:

— Двое мужчин у ворот. У них нет разрешения, но они требуют встречи с даймё.

— Требуют? — Иоши не стал скрывать удивления. Только безумец будет чего-то требовать от даймё. Если только это не другой даймё или не знать из столицы.

— Именно, — поднял испуганные глаза самурай. — Говорят, у них есть важные сведения и то, что нам всем нужно. То, что нужно Первейшему!

— Первейшему, значит. — Иоши посмотрел на Хотэку.

Тот пожал плечами и уточнил:

— Они представились?

— Один представился Куроива Иуоо, второй не назвался.

Иоши этого имени раньше не слышал.

— Спросим у господина Ямагучи, — сказал он и направился к дворцу Правления. Хотэку бесшумной тенью последовал за ним.

Казалось, внезапные гости совсем не удивили Кунайо-доно. Наоборот, он тут же велел их впустить.

— Вы не думаете, что это могут быть люди сёгуна? — уточнил Иоши. — Мы не просто так требуем разрешение от каждого, кто входит в город.

На лице даймё расплылась довольная улыбка.

— Куроива Иуоо был некогда в услужении у дзурё Нисикона, я хорошо его знаю. Мы плотно сотрудничали с дзурё — многие поставки в Юномачи из других городов шли через Нисикон. Однако сёгуну после того, как он погостил здесь, вероятно, захотелось усложнить нам жизнь, так что он прервал сотрудничество, запретив остальным иметь какие-либо дела с Западной областью.

— Погодите, — нахмурился Иоши. — Но мы исправно получаем провизию со стороны Северной области. Только вчера завезли запасы риса.

— Завезли. Только дзурё здесь уже ни при чём. Он исправно исполняет приказы, даже если это лишает город внушительных средств. Но не все самураи разделяют такую позицию.

— И что же, они так просто идут против приказа? — не поверил Иоши. Это казалось бессмысленным. — В самураях с детства воспитывается честь, и каждый готов не раздумывая умереть за господина. А тут они подвергают себя риску ради денег?

— Ваша правда, Первейший. Однако Хотэку-сан был в отряде самого сёгуна, один из лучших самураев всей империи, один из самых преданных. И это не помешало ему предать господина.

С этим нельзя было поспорить, однако даймё упускал самое важное.

— Хотэку предан империи и императору.

— Как и многие из самураев. — Кунайо-доно склонил голову, совсем как это делал Акихиро-сэнсэй, когда Иоши старался спорить, но в итоге своими же словами лишь подтверждал слова учителя. — Легко служить господину, когда получаешь большое жалованье и твоя семья живёт в достатке в процветающей стране. Гораздо сложнее, когда ты всё ещё живёшь в достатке, но те из твоих родных и друзей, что трудятся в полях, остаются без денег и пищи. Пропасть между людьми растёт. Ресурсы городов уходят на армию, которая требует расширения и укрепления. Самураи всё ещё хорошо живут, но кусок в горло не полезет, когда семья мужа твоей сестры на обед варит ложку бобов на пятерых. Теперь это мисо-суп простого народа. Скуднее и печальнее, чем когда-либо.

Тогда Иоши начал понимать. Он знал, что кто-то примкнёт к ним из-за чуда, которое Киоко совершила с Западной областью. Из-за божественного вмешательства, которое многим подскажет, за кем следовать в этой войне. Но он и не думал, что за ними могут пойти по личным убеждениям, что есть самураи, которым не нужно чудо, чтобы принять сторону врага.

— Самурай, опорочивший честь своего господина, должен убить себя, — задумчиво произнёс он.

— Что ж, по всей видимости, они решили убить себя на войне.

Дверь распахнулась, заставляя пламя в тётинах качнуться. Внутрь вошли и тут же пали на колени два самурая.

— Господин, — заговорил тот, что имел при себе сёто. Второй же снял со спины и уложил перед собой лук. — Позвольте выразить благодарность за то, что согласились нас принять.

После того как Иоши услышал «требуют» от стражников, он был готов к любому нахальству, но не к такой почтительности.

— Глуп тот даймё, что откажется от новых бойцов, — спокойно ответил Кунайо-доно. — Сколько у тебя их, Иуоо?

Самурай, не поднимая головы, громко сказал:

— Тысяча триста сорок два.

Иоши едва не выдал своё удивление. Почти полторы тысячи бойцов, предавших своих господ! Как такое возможно? Но Кунайо-доно лишь одобрительно качнул головой:

— Кого из них считаешь достойными полководцами — даже если до сих пор они не командовали, — веди сюда. Будем обучать. Остальных раздели на полки, их расселим по области на эти месяцы, пусть тренируются, а заодно возделывают и засаживают наши поля.

— Да, господин. — Иуоо встрепенулся, явно готовый сейчас же бежать исполнять приказ, однако его спутник замешкался.

— Иуоо-сан, — осторожно обратился он, поднявшись. — Это ведь не единственное дело, с которым мы прибыли сюда.

Парень выглядел совсем юным: такие обычно учатся, а не служат. На его лбу проступили капли пота, голос дрожал, а пальцы нервно сжимали древко лука. Но переживал он напрасно: Иуоо глубоко поклонился Иоши и даймё, как бы прося прощения за свою поспешность, а затем враз помрачнел.

— В Нисиконе неспокойно, — сообщил он.

Кунайо-доно кивнул, чтобы тот продолжал.

— Дзурё ездил к даймё и неделю назад вернулся. С тех пор к городу съезжаются самураи со всех сторон. Их пока немного, но то, что они разбили лагерь к западу от стен города, даёт понять — это только начало. Не знаю, сколько полков в итоге здесь соберётся, но точно немало.

Иоши про себя улыбнулся. Всё происходило ровно так, как они предполагали.

* * *

Были у него предчувствия, что всё это не обернётся добром. Они возникли ещё тогда, на рынке. Любезные люди были как-то уж слишком настойчиво любезны. Но Ёширо привык доверять, в Шику стоило опасаться лишь ногицунэ, а они в городах не жили.

Шиноби же жили среди людей, хотя и походили во многом на ногицунэ. Насколько он успел понять, и одни и вторые заманивали ложью, играя и выдавая себя за других, соблазняли одержимых желаниями, обещая их исполнить, а затем похищали для своих целей.

Страны разные, а преступники одни и те же. И вновь Ёширо вспомнил согю, вновь подумал, что источником бед стали его постыдные, не имевшие места в праведной жизни сёкэ желания. Как падок он оказался на всю эту окружившую его и совершенно непохожую на их собственную красоту! Как сильно захотелось ему обладать столь прекрасными и непривычными вещами!

Перед глазами возникло лицо осё — и Ёширо стало стыдно. Но крики впереди сделались громче, и о стыде думать уже было некогда. Да и незачем. Ёширо издалека заметил горстку шиноби, в центре которых яростно махала катаной Чо. Она умело владела оружием, но дралась с таким исступлением, что назвать подобное фехтованием Ёширо бы не смог. Спиной к ней стоял кабан, который, если судить по нахальному хрюканью и довольным визгам, был перевоплощённой Норико. Она справлялась куда лучше — многие из мужчин уже были изранены её клыками.

Ёширо прикрыл на мгновение глаза, чтобы вернуть себе ощущения тела. Ненасилие — его путь, и он намерен ему следовать. Но быть миролюбивым в драке — задача не из лёгких. Особенно если хочешь помочь близким, которые не так миролюбивы, но с собственным спасением не справляются.

Он прочистил горло, приготовился и, издав истошный вопль, бросился прямо в центр круга. Двумя точными движениями вытолкнув оттуда Чо и Норико, он увернулся от трёх клинков, одновременно попытавшихся его проткнуть.

— Ты что устроил? — недовольно крикнула Норико и, протаранив одного из шиноби, встала рядом.

— Вы не справлялись. — Ёширо отскочил в сторону и позволил нападавшему резануть по руке своего товарища вместо себя. Тот заорал на него. Сражаться вместе шиноби, кажется, умели не очень хорошо.

Несколько мгновений перепалки, которые успели привлечь к себе внимание других, — и вот кабан уже пронёсся мимо и взметнул на клыки одного засмотревшегося бедолагу. На ногах осталось четверо.

Ёширо не думал, что эти люди заслуживали такой участи, а потому изо всех сил старался их не ранить. Но, на их беду, он очень хорошо уходил от атак, а они обступили слишком плотным кругом, то и дело раня друг друга.

Вот рядом прокатилась голова мужчины, который заманил его в деревню: это один из шиноби снёс её своей катаной, пытаясь обезглавить Ёширо. Широко раскрытые глаза смотрели неверяще, словно спрашивали: «Что, в самом деле конец? Вот такой?» На какой-то миг Ёширо даже захотелось поднять и утешить голову, но в этом не было смысла: на лице осталось не чувство — ушедший отпечаток последнего мгновения жизни.

Развернувшись на согнутой ноге, он позволил налетевшему на него самураю проскочить мимо — прямо на клыки Норико. Та довольно хрюкнула и сбросила тело, на всякий случай дважды пройдясь по нему. Лицо под копытом хрустнуло и превратилось в кровавое месиво.

Двое. Осталось всего двое. Тяжело дыша, они стояли напротив и уже не торопились нападать. Их злоба смешалась с испугом и обречённостью, руки дрожали не то от страха, не то от напряжения и усталости. Один сжимал катану — добротную, хорошо заточенную, с необычным плетением на рукояти, на порядок лучше тех, что были у прочих.

— Что, Тору, всё ещё хочешь убить Чо? — оскалилась Норико.

Тору. Знакомое имя подняло ворох воспоминаний из разговоров с Чо. Тору был ей другом. Не слишком хорошим, на взгляд Ёширо, но она ценила дружбу с ним. Нехорошо, наверное, будет его убивать.

Он обернулся. Самой Чо рядом не было.

Послышался визг — Норико бросилась на Тору. Тот в последний миг успел увернуться, и Ёширо крикнул:

— Стой!

Норико послушно замерла, но посмотрела на него со злобой:

— Ты что творишь?

— Тору, дай нам уйти. Боги свидетели, мы не хотели этого. — Он обвёл руками тела и пропитанную кровью землю.

— Чо должна была умереть за одну смерть, — сказал Тору, и голос его дрожал от ярости. — А ты просишь, чтобы я отпустил вас после этого? После того как вы оставили жён без мужей, детей без отцов, а деревню без её кормильцев?

Ёширо поднял бледные руки, на которых не было ни капли крови.

— Смотри, я никого не убил. Я даже не вооружён.

— Что ты тянешь свои руки, лис? — презрительно скривился шиноби. — Посмотри ниже, посмотри на всё, что вокруг. Или думаешь, если пальчики не запачкал — так и ни при чём?

Ёширо опустил взгляд. Его кимоно темнело влажными пятнами от подола до самого воротника.

— Ты животное, лис. И кровь этих шиноби на тебе. На твоей пасти, на твоих когтях и клыках. Твоих и этой. — Он кивнул в сторону Норико. За этими словами последовал тихий усталый вздох. Тору пытался держаться, но его тело уже сдавало. Ёширо хотел бы рассказать ему, что так сражаться неоправданно изматывающе. Что есть способы куда более действенные и менее затратные по силам… Но Тору уже устало осел на землю. И вряд ли он станет слушать.

Его товарищ тут же озабоченно склонился над ним.

— Тору, тебе нужна помощь… — Он сказал это, едва шевеля губами, но Ёширо услышал.

Тору поморщился и, стиснув зубы, поднялся на ноги, принимая помощь другого шиноби.

— Забирайте предательницу и проваливайте, — бросил он. — Но если я кого-то из вас увижу — здесь, в холмах или на городском рынке, — я медлить не стану. Так что не попадайтесь мне на глаза.

Он сплюнул на землю густой бурый ком слизи. Опустив глаза, Ёширо только сейчас заметил, что всё это время кровь обильно текла из ноги Тору. Под коленом была открытая рана, и он стремительно слабел.

— Перевяжи как можно скорее, — сказал Ёширо второму, — останови кровь в течение полкоку, иначе будет поздно.

Шиноби ничего не ответил — повёл Тору прочь.

Ёширо оглянулся на Норико — та сидела кошкой и пыталась слизать с себя чужую кровь. Её морда, шерсть, лапы — всё было испачкано, словно она намеренно искупалась во внутренностях врагов.

— Ты видела, куда пошла Чо?

Норико подняла морду и качнула головой из стороны в сторону.

— Думаю, завершает свой акт возмездия.

— Возмездия?

— Ну да. А что, по-твоему, здесь происходит?

Ёширо растерялся:

— Я думал, на вас напали за попытку сбежать.

— В какой-то степени. — На её морде заиграла ухмылка, и сейчас, в лунном свете и при окровавленной пасти, это выглядело особенно зловеще. Он тут же вспомнил, почему Норико так не любили в Хоно и во всём Шику. — Но мы не сбегали. Ты же видишь, мы почти в самом сердце деревни. Сбегают обычно к окраине.

— Так это не на вас напали, а… вы?

— Она просто пыталась выяснить, где девчонка. Они могли сказать, но решили кинуться в атаку. Сами виноваты.

* * *

Наверное, если бы у Чо было несколько подруг — или хотя бы две, — она не смогла бы назвать Ацуко лучшей. Но так уж вышло, что чужачку деревня приняла неохотно, и именно Ацуко помогла ей освоиться, обрести дом. Ацуко была почти так же близка Чо, как Тору. В каком-то смысле даже ближе, потому что, как и Чо, была девчонкой. Именно Ацуко рассказала ей о том, о чём должна была рассказать мать. Именно она научила быть с мужчинами. Она давала советы, когда у надменной Чо не складывалось общение с парнями, и даже помогла ей поставить несколько ударов.

Ацуко была добра. По-своему. Иногда болезненно добра, слишком прямо, слишком откровенно. И всё же она, словно строгая старшая сестра, требовала от Чо не покорности, а проявленности, требовала действий и успехов.

— Тебе не стоило возвращаться, — раздалось из темноты переулка, как только Чо туда повернула. Она думала, что встретит Ацуко в её доме, но, как видно, та вышла, чтобы помочь остальным. Сзади раздавался лязг клинков и неясные крики. Куноичи посмотрела туда насторожённо, но почти сразу перевела взгляд на Чо, и больше её лицо не выражало ничего, кроме презрения.

— Чтобы ты осталась безнаказанной? Ну нет. — Чо перехватила катану покрепче и бросилась на подругу. Где-то внутри проснулось давнее чувство узнавания — так же она бросалась на неё, пытаясь застать врасплох, побороть неожиданностью, чтобы выиграть очередной дружеский поединок. Порой она проигрывала, но допускать провал сейчас была не намерена.

— И когда ты стала такой эмоциональной, бабочка Чо? — Ацуко легко увернулась и полоснула коротким танто ей по предплечью. — Хотя можно ли тебя так называть после того, что ты сделала?

Чо стиснула зубы и сдержала вскрик. Развернувшись, чтобы сделать второй выпад, она встретила взгляд таких знакомых раскосых глаз. Ацуко была единственной из знакомых ей женщин, срезавшей волосы выше плеч, а спереди они и вовсе прикрывали лоб до бровей. Она говорила, что так удобнее, и даже настаивала, чтобы Чо попробовала, но та не решилась повторить за подругой.

Теперь эти глаза, глядящие из-под ровного среза волос, горели ненавистью. Чо и не знала, что Ацуко умеет так ненавидеть.

— Думаю, тебе больше подходит паучиха, а? — Ацуко взмахнула рукой и метнула свой танто ей в лицо. Чо дёрнулась в сторону, но лезвие оцарапало щёку. Едва-едва, и всё же достаточно, чтобы нанести обиду. Ацуко всё ещё была хороша, а Чо действительно отдалась в плен эмоций. — Не дзёрогумо, конечно, ханъё, но плести сеть из лжи и губить тех, кто окажется слишком доверчив, чтобы подпустить тебя достаточно близко, — точно у тебя в крови.

Это было больнее царапины. Гораздо больнее.

— Ищешь лживую тварь — взгляни на себя. — Не приближаясь, Чо достала из рукава пару сюрикэнов и метнула их один за другим.

Оба пролетели мимо. Чо прекрасно видела, куда целится, но в последний момент рука дрогнула, словно не она ею управляла. Что-то мешало сосредоточиться, сражаться всерьёз.

— М-да, — протянула Ацуко. — Ты не только не стала лучше, я бы даже сказала, что в своём путешествии на Большую землю ты потеряла некоторые навыки.

В её руке уже блеснул второй танто, и Ацуко сделала шаг вперёд. Чо отступила на то же расстояние. Она не тешила себя иллюзиями, уже поняла: даст ей приблизиться — и шансов на победу в этом бою не будет.

— Ну же, Чо, ты же знаешь, как плоха в танцах. Не заставляй меня и здесь у тебя выигрывать. — Ацуко усмехнулась и крутанулась вокруг себя, после чего глубоко поклонилась, всё это время, однако, не спуская взгляда с Чо. — Может, ты принесла с собой парочку ядов? Тогда я бы на твоём месте не медлила, ведь только в этом ты и хороша.

Тут уж Чо не выдержала — слишком свежа была рана.

— А я думала, ты и в этом теперь лучше. Или он был первым, а? — В ладонь лёг маленький, только сегодня купленный на рынке кунай. Как же повезло, что её похитили, когда они с Ёширо уже обошли всех нужных торговцев!

Лезвие блеснуло в свете луны и прорезало левое предплечье Ацуко. Чо целилась в сердце, но куноичи успела увернуться. Что ж, во всяком случае, теперь Чо поняла, что её меткости мешала она сама, не готовая всерьёз вредить лучшей подруге, названой сестре. Не готовая наносить раны той, что приняла её и опекала.

Но Ацуко сама вспомнила о ядах и подписала себе смертный приговор.

— Вот и вся твоя суть. — Ацуко рванулась вперёд, не давая Чо времени отойти, и бросилась на неё. Та поднырнула под руку и, развернувшись, тут же впечатала кулак Ацуко в спину. Не сумев удержать равновесие, Ацуко сделала несколько нетвёрдых шагов и, припав на колено, растерянно обернулась:

— Ч-ч-что…

Не сумев договорить, она повалилась ничком. Яд уже распространился по телу.

— Ч-ч-что? — передразнила её Чо, склонившись над телом. — Ч-ч-что ты сделала со мной, Чо? Это ты хотела спросить? То, что умею лучше всего, сестрёнка. То, о чём ты сама попросила. Отравила.

Мимолётный испуг на лице Ацуко сменился пониманием и обречённостью. Наверное, такое же выражение она сама видела, когда убивала Ишу-сана. Наверное, так чувствуют себя преданные и отравленные.

— Он мог бы тебя сейчас спасти. Как жаль, что ты его убила. — Чо поднялась и развернулась спиной к бывшей подруге, намереваясь уйти. Она не собиралась дожидаться, пока Ёми её заберёт.

— Его убила болезнь, — донеслось до неё слабое, тихое признание. — Которую ты… Ты могла бы… Вылечить.

Чо обернулась:

— Хватит лжи, Ацуко. Я знаю, что его отравили. И раз с ним была только ты — ты это и сделала.

Ацуко едва заметно покачала головой и сглотнула, попыталась опереться на руки, чтобы подняться, но рухнула обратно на живот. Чо не видела её лица, но ясно представила, как его перекосило от чудовищной боли.

— Я любила Ишу-сана…

Чо пришлось всё же подойти и склониться над Ацуко, чтобы расслышать её слова:

— Я… никогда бы… никогда…

— А кто? — не выдержала Чо. — Кто, если не ты? Ацуко, отвечай, кто! — Она упала на колени и тряхнула её за плечи. — Кто его убил? Кто?!

Но Ацуко молчала. В этом переулке её уже не было. Не было и в этом мире.

— Чо-сан? — послышалось сзади. Она обернулась. У входа в переулок стояла рысь. Чо подскочила и заставила себя сделать вдох, сглотнуть подступающий ком и встать прямо. Киоко-хэика подошла, посмотрела на Ацуко, затем снова перевела взгляд на Чо. Её глаза, каких не бывает ни у одной рыси, вглядывались так цепко, что становилось не по себе. Она всё знала. Чо была уверена: она понимала, что здесь сейчас произошло. Возможно, гораздо лучше самой Чо.

— Я просто… — Она попыталась объяснить, оправдаться. — Я думала…

Она всегда убивала без сожалений. Порой даже любила это. Но не сейчас. Чужие напрасные смерти её не трогали, но близких в её жизни и без того было немного…

Императрица шагнула вперёд и, поднявшись, поставила передние лапы Чо на плечи. Та дёрнулась от неожиданности, но, когда Киоко-хэика прижалась головой к её щеке, вдруг почувствовала, как тиски, сдавливающие грудь, разжались, выпуская боль наружу. Чо вцепилась пальцами в шерсть и уткнулась в морду, забывая, кто перед ней. Они опустились, и Чо ещё долго сидела, изливая всю горечь утраты, а рысь была рядом и согревала, собирала все слёзы, позволяя оставить печаль в переулке.

Увы, стоило стражнику понять, что сороконожка сбегает, и он едва не затоптал Киоко. Поэтому пришлось срочно менять план — оставаться в стороне больше не получалось. Но Киоко посчитала, что это будет хорошей разминкой в новом, недавно опробованном облике.

Её тело разрослось в стороны, ножки втянулись, оставляя четыре привычные конечности в виде лап, кожа покрылась шерстью, морда вытянулась, а уши теперь оканчивались мохнатыми кисточками.

Рысь, которую ей посчастливилось повстречать когда-то, словно в прошлой жизни, в Ши, была сильна. Киоко, чувствуя мощь этой ки, оттолкнулась задними лапами и в прыжке повалила несчастного шиноби, не ожидавшего подобного поворота. Она не хотела его убивать — смертей и так было слишком много. Но стоило ей его отпустить и побежать дальше, как он тут же попытался её искалечить: стал преследовать её и швырять что-нибудь острое.

Киоко бросалась на него, валила на землю, снова старалась уйти — и снова он нападал. И так раз за разом. Она правда не хотела ему вредить, но он просто не оставил ей выбора. Так что после того, как её бедро оказалось поцарапано, она обернулась, зарычала и, бросившись ему в ноги, впилась в лодыжку.

Шиноби взвыл от боли и полоснул её по морде кинжалом, но она не ослабила хватку, рванула его на себя и завалила на спину. Протащив несколько сяку, она сжала челюсти покрепче и отшвырнула его в сторону. Он застонал — значит, был жив. Это хорошо. Она только понадеялась, что смогла его обездвижить.

Всё, что было дальше, произошло слишком быстро.

К сожалению, она не успела. Добежала до переулка, когда Чо уже стояла над Ацуко. Почувствовала уходящую ки, когда ничего уже было не изменить.

— Может, не возись я так долго с тем шиноби, — тихо говорила теперь Киоко Иоши, — может, оставь я его в покое и побеги сразу, она бы не пережила эту боль.

— А может, ей стоило наконец понять цену жизни. — Он прижал её к себе и привычно погладил по голове, вновь утешая. И делал так каждый раз, когда Киоко не справлялась, каждый раз, когда было слишком больно осознавать действительность, в которой они оказались.

Это было приятно, но сейчас, в это мгновение, отчего-то воспринималось неправильным. Однажды его может не быть рядом, и как тогда она сможет смотреть на мир? На последствия собственных решений? На боль, которую причиняет или причиной которой невольно становится?

— Думаю, мне надо на эти месяцы уйти, — после долгой паузы сказала она и сама не поверила, что осмелилась произнести это вслух.

— Уйти? — Иоши выглядел озадаченным.

— Наверное, в Ши.

Иоши замер, не найдясь с ответом. Киоко, сама того не желая, чувствовала его замешательство, ощущала потребность спорить, останавливать, не позволять ей уехать. За то время, что они жили во дворце, она так и не подпустила его к себе ближе прежнего. Сама не могла толком ответить почему, но неясная внутренняя тревога, чувство неправильности мешали, раз за разом отправляя их по разным спальням.

Её месяцы в Ши означали, что до самой войны они будут порознь. А дальше… Как знать, что будет дальше.

— Мне нравится это не больше, чем тебе, — постаралась она объяснить. — Поверь, я хотела бы просто оставаться рядом, ни о чём не думать и полагаться на вас с Кунайо-доно.

— Так положись! — воскликнул он и тут же прочистил горло. — Положись, — повторил уже тише. — Тебе не нужно беспокоиться. Если хочешь — сражайся, мы найдём лучшую позицию для тебя, удобную и выгодную нам всем. Я не буду останавливать. Занимайся здесь, сколько пожелаешь. Мы ведь уже договорились об уроках стратегии. Если хочешь — упражняйся с самураями в фехтовании, ходи в школу с теми, кого приведёт Иуоо-сан. У тебя здесь полная свобода, почему ты бежишь?

Его глаза были полны мольбы, но Киоко чувствовала, что всё, о чём он говорит, и есть несвобода. Несамостоятельность, недостаток ответственности. Что бы она ни делала, здесь её всегда прикроют. Это хорошо, так и должно быть, когда ты правитель. Но для той, в чьём сердце бьются две божественные сути, это детская комната, где кругом разложены татами и нет ничего, что могло бы всерьёз ранить, что могло бы дать ей возможность осознать грани своей силы и своей уязвимости.

— У меня нет права на такую безопасность. Больше нет. — Она взяла ладонь Иоши в свою, сжала крепче и заставила себя посмотреть ему в глаза. Ей хотелось отвести взгляд, но он заслуживал видеть боль, сопровождавшую каждое слово. — Инари преподала мне хороший урок, показав цену дара.

— И он в прошлом, — упорствовал Иоши, сжав её руку в ответ, словно пытаясь удержать хотя бы так. — Ты ведь уже всё поняла и приняла. Ты уже отгоревала чужие смерти от собственных рук. Разве этого недостаточно?

Она только беспомощно покачала головой.

— Почему? Что тебе мешает остаться и готовиться здесь?

— Ты. — Она почувствовала, как ком сдавил горло, и слово едва-едва протиснулось наружу. — Твоя опека… — Она сделала вдох, он получился судорожным. — Она сродни опеке моего отца — не позволяет мне увидеть дальше твоих объятий, всегда оставляя путь отхода в них. Я знаю: что бы ни совершила — приду сюда, к тебе, и буду принята, услышана, утешена.

— И это плохо? — Он упёрся лбом в её висок, и его боль Киоко ощущала как собственную.

— Нет. Конечно же нет. — Слёзы катились по щекам, но она не отпускала его руку, не утирала их. — Это замечательно. Это то, что мне всегда будет нужно.

— Тогда я не понимаю… — Он отстранился, повернул её лицо к себе, пытаясь поймать взгляд.

Она не противилась:

— Я не твоя дочь, Иоши, я императрица.

— Ты моя супруга, и я буду всегда любить и защищать тебя не меньше, чем дочерей.

Она улыбнулась и почувствовала солёную влагу на губах.

— Будешь. Но не сейчас. Сейчас мне нужно научиться быть больше этого.

— Больше императрицы? — Он всё ещё не понимал, и в голосе сквозило отчаяние. Она чувствовала, как сильно он хотел бы просто схватить, не отпускать, оставить её в своих объятиях. И в любое другое время она бы с радостью этому подчинилась. Но сейчас…

— Больше твоей супруги.

Крепко сжимавшие её ладонь руки ослабили хватку, держали теперь нежно, бережно. И он просто кивнул:

— Хорошо.

— Я знаю, тебе больно…

— Больно. Но если это то, что тебе нужно, — хорошо. Только будь осторожна и обещай вернуться.

— Конечно, — улыбнулась она и утёрла слёзы, казавшиеся теперь ненужными. — Я вернусь сильной. Гораздо сильнее себя сейчас. И потом мы всё преодолеем. Вместе.

— Вместе. — Он осторожно убрал прилипшую к её лицу прядь, оставил руку на щеке. — Я годами топил в себе все чувства, отдаваясь долгу и клинкам. Я готов сделать это снова, если это то, чего ты хочешь.

«Топил…» Она накрыла его руку, прижимаясь к ней щекой. Глупый Иоши…

— Не нужно ничего топить. — Она прикрыла глаза, наслаждаясь каждым мигом касания. — Просто теперь твой долг гораздо больше служения господину. А мой — больше того, что мне пророчили с детства. Мы вольны любить, но мы не можем слепо идти за чувствами, забывая обо всём на свете.

Он наклонился, и на виске отпечатался тёплый поцелуй.

— А хотелось бы, — тихо сказал Иоши.

Сад полнился ночными звуками и запахами, но его запах она ощущала ярко. Проложив себе тропу между молодыми клёнами, Норико двигалась едва слышно, надеясь увидеть Хотэку раньше, чем он заметит её присутствие.

Сначала она не хотела идти. Норико устала. Она была голодна. Но ещё она была очень любопытна, и птиц знал это. И она не смогла бы уснуть, не выяснив, зачем ему понадобилась.

Запах становился сильнее. По её прикидкам Хотэку сидел за разлапистым низкорослым клёном. Забравшись под дерево, она осторожно выглянула из-за густой листвы — никого. Обойдя ствол, она посмотрела с обратной стороны — тоже пусто. Но самое странное — с обеих сторон запах был одинаково сильным.

Принюхавшись получше, она тщетно пыталась определить, в какую сторону двигаться дальше, и лишь спустя долгие-долгие мгновения поняла, что смотрит не туда. Норико задрала мордочку и сделала несколько вдохов. Ну точно.

— Птиц!

— Я уж думал, не догадаешься.

Листва зашевелилась, зашелестела, мешаясь с перьями, и Хотэку мягко опустился перед ней, тут же усаживаясь напротив. В руках он держал небольшой свёрток. Норико невольно попятилась, но вовремя себя остановила. Она и так с ним слишком несправедлива.

— Что хотел? — как можно беззаботнее попыталась спросить Норико.

— Убедиться, что ты вернёшься живой.

— А ты сомневался?

— Нисколько, — улыбнулся он и положил свёрток между ними, позволяя ей его обнюхать.

Пахло тканью и красками. А ещё чем-то далёким и очень-очень знакомым…

— Что это? — Она поставила лапу сверху — и ткань прогнулась внутрь. Там было что-то мягкое. Очень мягкое.

— Ничего особенного. Подарок.

— Опять? — Сердце забилось чаще. Она не хотела больше ни подарков, ни намёков, ни сложностей. Избегать неловких тем и ситуаций теперь казалось прекрасной идеей. Зачем только послушала дурацкого птица и пошла в сад?

— Это не от меня.

Она облегчённо выдохнула и заметила, как Хотэку едва сдерживает улыбку.

— Что?

— Ничего.

Улыбка стала ещё шире.

Норико фыркнула и вернулась к свёртку. Обнюхав его ещё раз, она озадаченно подняла морду:

— Если не от тебя, то от кого?

— Ты поймёшь, когда откроешь.

Теперь улыбка была не насмешливой, а доброй. Совсем как улыбка маленькой Киоко. Та самая, которую она не могла спрятать, пока ждала, когда Норико развернёт свои подарки. Она очень старалась дарить ей украшения: цветы, ленты на шею, однажды даже маленькие гэта, сделанные специально под кошачьи лапы. Первое время Норико старалась не обижать принцессу, но, когда та немного подросла и они наконец начали разговаривать, попросила больше не заставлять её страдать.

Теперь так же улыбался Хотэку, и Норико казалось, что там, внутри, снова что-то совершенно неподходящее. Она подцепила уголок обёртки и попыталась развернуть, но птиц её остановил:

— Не сейчас. В комнате. И сделай это в своей человеческой ки.

Подозрение, судя по всему, так откровенно отпечаталось на её морде, что Хотэку тут же поспешил добавить:

— Это не совсем подходит для кошек. Но для тех дней, когда ты предпочтёшь другую свою форму, это тебе может пригодиться. Я пытался предупредить, что тебе может быть это не совсем приятно или, может, это не совсем то, что тебе нравится, но она была непреклонна и требовала передать.

— Она?

— Ты поймёшь.

Поймёт, значит… А теперь ей что делать? Идти открывать? Остаться говорить? Как вообще ведут себя в таких случаях?

— Ну… Спасибо? Передай…

— Передам. — Он поднялся и подхватил свёрток. — Пойдём, ты же не дотащишь это кошкой.

Норико облегчённо выдохнула и засеменила следом. Только бы там не было никаких цветов, а то новых загадок до решения старых ей точно не нужно.

Ёширо раскинул руки в стороны и смотрел сквозь ветви деревьев на звёзды. Вокруг пахло цветами. Много, очень много цветов. Запахи мешались, забивались в нос и дразнили. Это было непривычно, но ему нравилось. В лесу пахло совсем иначе. Он немного скучал по хвое, сырой земле и своему малиновому чаю, но пока остров ощущался скорее новыми возможностями, чем лишениями.

Один только минус — в Дзюби-дзи всё было ясно, прозрачно, предопределённо. Расписание на годы, десятилетия, столетия вперёд. Ты живёшь по распорядку, установленному тысячи лет назад, и не нужно думать о том, что дальше. Сделав выбор единожды в жизни, ты остаёшься в полной предсказуемости каждого следующего шага.

А теперь… Безусловно, он получил свободу. Его заставили её получить. Его не приняли, даже отвергли. И не единожды. Злости на согю не было, была лишь внезапно образовавшаяся пустота, которую он никак не мог заполнить.

Прогулки на рынок с Чо стали уже некоторой рутиной. Он с удовольствием запасался новым, старался жить здесь и сейчас, не сожалея о прошлом. Старался действовать по старым принципам в новом мире. Но была одна большая разница: там он был нужен и чувствовал свою пользу, чувствовал, что служение богине важно. Знал, что посвятил жизнь правильному делу. Здесь же… Служение императорам, подготовка к войне — всё это было ему чуждо. Хотя он отдал свою честь и верность Киоко-хэике, потому что она носит в себе божество, предстоящее насилие казалось неверным, и он не знал, ни как в этом жить, ни как этого избежать.

Хуже всего то, что Тору был прав. Не хотелось с этим соглашаться, но попытки Ёширо не причинять боли ничего не значат, если она всё равно есть и люди всё равно гибнут. То, что он сотворил в деревне, было даже не бездействием. Это было потворство насилию.

— Не холодно тебе на земле лежать?

Ёширо открыл глаза и встретился взглядом с Чо.

— Там в беседке подушки есть. Принести?

Он покачал головой:

— Не холодно.

— Ты расстроен. — Это не был вопрос.

— Чем?

— Тем, что произошло в деревне.

Это было неожиданно. Он не стал бы заговаривать об этом сам и уж точно не думал, что Чо решится обсудить произошедшее.

— Я не расстраиваюсь. Расстройство — следствие неоправданных ожиданий, несбывшихся надежд.

— Нет желаний — нет сожалений?

— Именно.

— И тебя не беспокоит, чем всё обернулось?

— Чем обернулось, тем обернулось.

— И не беспокоят все смерти? — Чо словно не могла поверить его словам. Она села рядом, и Ёширо поднялся, чтобы видеть её лицо.

— Произошедшее неизменно, сколько о нём ни думай.

— И что, ты никогда не думаешь о прошлом?

Чёрные глаза прищурились, словно пытались, как Киоко-хэика, выведать, что таится внутри, почувствовать недоступное взгляду и слуху.

— Порой думаю. Но чаще всего эти мысли возникают лишь оттого, что события прошлого требуют принятия решений в настоящем. То, что случилось в деревне, не требует ничего. Это решённый вопрос. Мы вернулись — всё закончилось.

— Закончилось… — Теперь она откинулась на спину и смотрела в небо, и Ёширо увидел в этом непреднамеренном отстранении боль, с которой ей пока не удалось справиться.

Он осторожно поддел её пальцы, укладывая их на свою ладонь, а правой рукой коснулся её виска:

— Здесь. Всё живёт здесь — не снаружи.

Надавив большим пальцем на висок, он осторожно провёл круг. Потом ещё. И ещё один, сдвигаясь постепенно выше, к середине лба. Чо прикрыла глаза.

— События рождают чувства. Много чувств. Совершенно разных. Добрых, злых, радостных, печальных — большой запутанный клубок.

Подведя палец к переносице, он опустил обмякшую ладонь на землю и передвинулся так, чтобы оказаться у Чо за головой.

— Здесь зарождаются мысли. — Он коснулся второго виска и надавил, повторяя всё те же движения с другой стороны. — И беда этих мыслей в том, что они появляются из чувств, которые мы не понимаем. Ты можешь думать: «Всё ужасно». А на самом деле эта мысль — ложь, не имеющая отношения к истине. Просто ты чувствуешь злость. Или тревожишься, или отчаялась. И поэтому рождается такая мысль, и мир сразу погружается в сумерки, и вот уже эта ложная в своей сути мысль заслоняет тебе свет солнца, не позволяя разглядеть хорошее.

Покончив со лбом, он коснулся её головы кончиками всех пальцев, забираясь в волосы.

— А нужно всего лишь размотать клубок из чувств и понять, отчего они именно такие. Тогда ты сможешь отбросить ложные мысли, посмотреть на всё открытым взглядом, и справиться с произошедшим будет легче.

Повисла тишина. Чо не отвечала, и это было хорошо. Не стоит ей сейчас говорить. Пусть отдыхает, пусть засыпает…

Дождавшись, когда она затеряется в беспамятстве, Ёширо подхватил её на руки и понёс во дворец. Пусть всё, что она чувствует, уляжется, распадётся на нити, которые Чо сможет рассмотреть и распутать, с которыми она сумеет разобраться.

— В Ши? Мх-кхм. Одна? — Норико едва не поперхнулась рыбой, которой усердно чавкала за углом павильона. Откуда она взяла рыбу, если рядом не было водоёмов, а в городе никто рыбу не ел, оставалось только догадываться.

— Одна. — Киоко решила не медлить. Она уже собрала себе еды — совсем немного, только на время перелёта, и теперь ходила по дворцу, выискивая всех, с кем хотела попрощаться. Иоши намеревался было устроить целый праздник в честь её отбытия, но она предпочла не давать людям лишнего повода для слухов. Во-первых, не хотелось, чтобы сёгун узнал о том, где она на самом деле. Во-вторых, люди здесь жили в нужде, и деньги лишними не были. Даймё сейчас и так с трудом распределял ресурсы. Позволять себе пышный праздник было бы едва ли не издёвкой.

— Я с тобой. — Норико широко облизнулась и встала.

Её милая Норико. Киоко легко представляла себя без остальных, но не без той, кто опекала её с самого детства, кто долгое время — да и сейчас — оставалась ей верной подругой. Она опустилась на колени и протянула руку, Норико привычно потёрлась мордочкой о пальцы.

— Прости, в этот раз мне нужно уйти одной.

Палец тут же пронзила острая боль.

— Эй! — Киоко отдёрнула руку и потёрла укушенное место.

— А ты не зли меня этой чушью, — оскалилась Норико. — Мне богиня велела тебя опекать, так что никуда ты одна не отправишься.

— Это было справедливо только до проявления дара.

Послышалось утробное рычание.

— Норико, остынь. Что-то мне подсказывает, что в Ши сейчас гораздо безопаснее, чем здесь.

Рычание стало громче.

— Я пойду к оками. Может, они меня вообще не примут — тогда придётся вернуться. А если примут — я буду под надёжной защитой.

Пасть открылась, и кошка зарычала ещё громче.

— И ты должна остаться, чтобы присматривать за остальными. Как же они справятся без тебя?

Норико взвыла и прыгнула вперёд. Киоко, осознав неизбежность, обратилась, но слишком поздно — бакэнэко уже вцепилась ей в бок и сбила на землю. Извернувшись, Киоко вскочила на лапы и побежала прочь — вглубь сада. Туда, где никто не бросится их разнимать.

— Стой! — рыкнула Норико, догоняя.

Киоко задержала дыхание, обогнула цветущую вишню и с умилением послушала, как Норико начала чихать.

— Столько времени живёшь, а самого простого делать не научилась, — хмыкнула она и побежала дальше.

— Я не дура сама себя обоняния лишать, — раздалось сзади, и в спину вцепились острые когти.

Киоко тут же перевернулась, сбивая с себя бакэнэко, вскочила на лапы и бросилась в сторону — к зарослям спиреи.

— В саду с кошачьим носом иногда проще не дышать, — хихикнула она.

— Апчхи! — Этот чих был слишком близок и полон злости, так что Киоко протаранила ветки и продралась дальше — к сливам. Вцепившись в ствол ближайшего дерева, она взобралась наверх и оттуда посмотрела на замешкавшуюся Норико.

— Не устала? — крикнула Киоко.

— Не дождёшься! — Та выпустила когти и начала остервенело драть дерево.

— Так забирайся!

— Бесишь! — И Норико полезла наверх. Но стоило ей добраться до нижней ветки, Киоко сменила шерсть на чешую и тут же спустилась змеёй.

— Эй! — послышалось сверху. — Ты же была кошкой, нельзя на ходу менять правила игры!

— Да брось, — весело отозвалась Киоко, — ты ведь можешь так же!

Норико опять рыкнула, но тут же обратилась и уже ползла вниз, так что Киоко снова нарастила лапы и побежала прочь.

Так они донимали друг друга не меньше коку. В какой-то момент Киоко показалось, что Норико просто не способна на усталость, но в конце концов ей наскучило бегать следом. И очень вовремя, потому что Киоко уже едва дышала.

— Я тебя ненавижу. — Норико вздохнула и села, завершая их догонялки. Киоко тут же завалилась набок, часто-часто дыша. Сердце колотилось как безумное.

— Я знаю, — выдохнула она.

— Ну и убирайся в свой лес. Живи с волками. Но если от тебя будет псиной вонять, когда вернёшься, — ко мне не подходи.

— Подойду, конечно. — Голос начал звучать ровнее, сердцебиение успокаивалось. — Будешь со мной вонять.

Норико рыкнула, куснула Киоко за лапу и улеглась рядом.

— Ты уверена? — спросила она после долгого молчания.

— Да.

— Хорошо. — Норико ткнулась мордой ей в шею и заурчала.

Не было сомнений, что Норико примет её выбор. Киоко уже привыкла, что сначала бакэнэко спорит, злится, ругается, и всё это ей нужно высказать, выплеснуть, освободиться. А затем эмоции стихают и приходит принятие.

— Ты хотя бы дашь себя провести до леса? — делано-ворчливо спросила она.

Киоко усмехнулась:

— Если ты после этого вернёшься обратно.

Повисло молчание.

— Я ведь почувствую, если останешься, — предупредила Киоко.

— Да знаю я, — буркнула бакэнэко. — Вернусь, вернусь.

— Тогда провожай. Но я полечу. А тебе потом на лапах бежать о-о-очень долго.

Ещё одна небольшая заминка, и Норико, вздохнув, бросила:

— Ну и ладно, сама справишься.

Вот и всё, ещё одна маленькая победа.

О том, что Киоко-хэика улетела, Чо узнала после полудня, когда проснулась. Дворец уже давно суетился — голоса и топот раздавались за стенами со всех сторон, а она чувствовала себя потерянной, разбитой и совершенно бесполезной. Она не знала, что Ёширо сделал накануне, но стоило его поблагодарить хотя бы за то, что смогла поспать, и за то, что провела ночь в постели, а не на холодной земле сада.

В паре шагов от неё стояла миска с водой. Она знала, что надо смыть с себя остатки сна, но где-то внутри сидело липкое отторжение. Оно твердило, что с сонливостью уйдёт и покой, с бодростью вернётся тревога, и мыслям не будет конца. Неясный страх держал её, не давая сделать шаг, словно тот её парализующий яд.

Яд…

Проклятый безвременник. Как радовалась она, когда поняла, что может смазать только что купленный кунай. И как жалела потом, что её план сработал. Она знала, что не справится. Она понимала, что Ацуко гораздо сильнее и искуснее. Но ещё она знала, что нужный концентрат одной каплей положит всему конец.

Лезвие было измазано целиком. Она получила достаточную для быстрой смерти дозу. Но она не заслужила такого конца. И как жаль, что Чо узнала об этом слишком поздно.

Больнее этого понимания было лишь то, что, выходит, убийца Иши-сана — сам Иша-сан. Только старик знал, как приготовить яд. И он легко мог выдать его за лекарство, попросив Ацуко налить ему в пиалу из нужного пузырька. Если бы на её месте была Чо, то сразу поняла бы, в чём дело. Она бы смогла это предотвратить, смогла бы помочь, не позволить ему умереть.

А теперь мёртв и он, и Ацуко, и так много шиноби, которые пострадали совершенно зря. Она бы умерла прямо здесь, но больше не была уверена, что имеет на это право. Смерть от собственных рук — дело чести. А Норико права: в ней этого нет нисколько. Да и заслужила ли она посмертный покой?

— Ну и чего ждёшь? — Под окном сидела Норико и осуждающе смотрела жёлтыми глазами. Она и сказала ей про Киоко-хэику, но зачем, Чо так и не поняла.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? За ней в лес пошла?

— Что? Зачем? Самое бесполезное, что ты можешь сделать, потому что она, как только увидит тебя, тут же отошлёт назад.

— Тогда чего ты пришла?

— Посмотреть на твои муки совести, конечно.

— Довольна? Можешь злорадно помяукать, только брысь отсюда. — Чо откинулась на подушки и уставилась в потолок.

Наступившая тишина успокаивала. Она надеялась, что бакэнэко ушла. Язвить настроения не было, говорить по душам — тоже. Хотелось лежать и наказывать себя одиночеством, упиваясь собственной болью.

Она прикрыла глаза и размышляла: можно ли после всего вернуться к Тору, рассказать правду, попытаться объяснить… Можно ли надеяться, что он поймёт её? Сомнительно, очень сомнительно. Она на его месте снесла бы себе голову, не дав и слова сказать.

Вдруг ухо защекотало чьё-то дыхание. Инстинктивно дёрнувшись, Чо отскочила, и в рин от её лица клацнули челюсти.

— Ты что творишь? — Она уставилась на кошку, нагло забравшуюся к ней в кровать.

— Привожу тебя в чувство, — хмыкнула та.

— Тебе жить надоело? Так я сейчас помогу. — Чо скатилась с кровати, подхватила мятое кимоно и вытащила из рукава танто.

— Пр-р-равда? Убьёшь импер-р-ратора? Это измена, — проурчала Норико, не сдвинувшись с места. Даже ухом не повела, ни капли опасения в глазах.

— Могу просто отрезать тебе уши, на Первейшем это никак не скажется. — Норико спрыгнула вниз, и Чо бросилась через кровать за ней. — Стой, сейчас мы твоих блох пересчитаем!

Она смотрела на удаляющийся чёрный комок, не заметив, как в попытках нагнать его выскочила на улицу. Солнце ударило в глаза так, что пришлось зажмуриться. Она попыталась закрыть от него лицо и вдруг обнаружила в левой руке то самое мятое кимоно. Оглядела себя, посмотрела на то, как наводнившие двор самураи и слуги пялятся на неё, пожала плечами и набросила платье поверх хададзюбана. Пояс, увы, остался в комнате, поэтому даже так она наверняка выглядела слишком вызывающе.

— Они оценили, — довольно мяукнула Норико, непонятно как оказавшаяся прямо под ногами.

Не говоря ни слова, Чо резко наклонилась и, пока та не успела отреагировать, подхватила её на руки. Раздался истошный вопль.

— Не ори, дура, — шикнула Чо. — Сама виновата.

— Виновата, что отпустила Киоко из дворца и теперь ты себе такое позволяешь! — заорала та. — Помогите! Помогите! Иоши! Хотэку! Эта ненормальная меня сейчас убьёт!

— Что ты несёшь? — Чо промчалась по коридору и швырнула её в комнату так, чтобы та упала на кровать. Задвинув сёдзи, она уселась на пол, перекрывая выход.

Норико посмотрела на это, вздохнула и мигом выпрыгнула в окно.

— Да чтоб тебя… — Поднявшись, Чо пнула кровать и пошла к миске с водой. Стоило дождаться служанку, но ожидание утомляло, а появляться на улице в том же виде снова хотелось ещё меньше.

— Нужно отправить несколько в провинцию Сейган. — Иоши передвинул фигурки самураев к западу. — Минато восстанавливается гораздо медленнее, чем хотелось бы. Нам нужен крепкий город, способный вместить всех…

— Вы правы, — согласно кивнул Кунайо-доно и подвинул туда ещё две фигурки. — Отправим побольше наших, опытных. Деревенские выловили множество обломков кораблей, всё идёт в ход. Нам нужно построить несколько собственных — для торговли и…

— Правильно. И хорошо бы отправить туда кого-то из своих. Наверняка там остались кицунэ, куда они денутся без ооми? Не вплавь же возвращаться. Нужно бы их отыскать.

— Я займусь. — Хотэку поднял взгляд от карты и посмотрел на Иоши. — Хотя Норико с ними лучше ладит, но она ничего не смыслит в дипломатии и хороших манерах. Есть некоторые риски…

— Тогда отправляйтесь вдвоём. — Иоши вытащил из кипы свитков тот, что содержал карту прибрежной провинции, и через стол перекинул его Хотэку.

— Вы уверены?

Иоши был уверен. Или старался увериться. Дзурё в Минато хотя и был хорош, всё же не особенно заботился о благополучии города. Он наладил торговую связь, но о достатке и домах горожане заботились сами. Справится ли он с потоком новых людей? Сумеет ли грамотно спланировать работы, озаботиться постройкой новых деревень, заселением новых земель? Справится ли с земледелием и посевами, с новым распределением труда?

Конечно, и он когда-то учился, и он осваивал управление провинцией, понимал, как всё устроено в других областях. Но одно дело — знать, и совершенно другое — наблюдать. Да и лет-то с его обучения сколько прошло… Помнил ли он хоть что-нибудь из тех знаний, что никогда ему не пригождались?

— Ногицунэ пытались захватить наш город, так что лишним её подвешенный язык не будет. А отправлять её одну я не рискну, даже несмотря на то, что смогу без всяких гонцов с ней общаться. К слову, это и для нас будет удобно. Так что постарайся от неё не отходить.

— Понял. — Хотэку глубоко поклонился и вышел из павильона Совета.

— Вы славно справляетесь, — отметил Кунайо-доно. — Не мне, конечно, оценивать работу императора, однако я приятно удивлён, что юный возраст не мешает вам принимать хорошие решения.

Слова, которые Иоши когда-то мечтал услышать, но не от даймё… Сейчас они для него почти ничего не значили. Он и так был уверен в том, что делает. Когда принимаешь ответственность за последствия, мысли становятся яснее, а верных выборов — меньше.

— Как думаете, выйдет переманить ногицунэ на нашу сторону? — продолжал даймё.

— У них нет выбора. — Иоши смотрел вдаль невидящим взглядом. Перед лицом стоял отец. Стоял и ухмылялся, одобряя действия сына. — Те, кто не с нами, — против нас. А те, кто против нас, — умирают.

Сколько кругов она уже навернула? Семь? Десять? Сто восемнадцать? Норико не знала и продолжала гипнотизировать свёрток, лежавший посреди комнаты. Тронув его лапой в который раз, она снова убедилась, что содержимое мягкое. Понюхав, учуяла всё те же запахи краски.

Она сама не знала, почему так боялась его открывать. Хотэку ведь сказал, что это не от него. Но от кого тогда? И зачем, почему? Вопросов было много, а ответов — ни одного. Ещё и Киоко рассказать не успела. А медлить до её возвращения казалось неправильным…

Она уселась, вздохнула. В конце концов, избегает ведь она разговоров о ленте с цветами? Раз её получилось запрятать подальше и не думать, то и здесь, если придётся, получится.

Она моргнула и раздражённо скрестила ноги, усаживаясь поудобнее. С неудобством сидячего положения при смене ки ей пока не удалось разобраться до конца. На всякий случай она привычно оставила себе кошачьи уши и нос — во дворце все уже знали бакэнэко, и скрываться не было нужды.

Подхватив свёрток, она ещё несколько раз покрутила его в пальцах, затем всё-таки поддела когтем уголок и развернула ткань. Внутри оказалась… снова ткань. Но, в отличие от простого платка-упаковки, эта была с узором из серой дымки.

Так вот почему человеческая ки…

Она поднялась и развернула наряд, вытягивая руки и пытаясь рассмотреть его. Это было кимоно. Два слоя, как то, что когда-то госпожа Фукуи подарила Киоко. Вот от кого свёрток… Она и не думала, что кто-то поддерживает связь с Иноси, но, видно, Хотэку слишком любил своих родителей, чтобы им не писать.

Норико прошла к нише в стене, достала нижнее бельё и гэта. Это она наденет. Слишком искусный подарок, сделанный бережным и внимательным к деталям человеком. И слишком личный, чтобы им пренебречь.

Завязав хададзюбан, она со стыдом вспомнила, как не справлялась в Минато даже с юкатой… Как хорошо, что столько времени в человеческом облике не прошло зря. Теперь она управляла этой ки почти так же умело, как кошачьей, и срослась с ней почти так же крепко, как с первой.

Нижний слой кимоно был серо-голубым, словно затянутые туманом дали. На нём искусной вышивкой выстроились горные цепи, в которых Норико сразу узнала Яманэко и даже нашла среди всех свою. А чуть поодаль, в стороне от всех, возвышалась Торияма, сверкая белой вершиной. Даже нить реки, уходящая от гор к Шику, была здесь. Могла ли госпожа Фукуи так точно знать Большую землю? Или это её дар, не дающий возможности ошибиться?

Верхнее кимоно было тоньше. Прозрачный шёлк укрывал рисунок, почти не изменяя его, но верхняя часть… От вершин горной цепи, по рукавам и до воротника, до края широких рукавов сначала тонкий, едва заметный, а затем всё гуще и темнее клубился туман, в котором Норико сразу узнала Ёми. Два мира в одном наряде, как два мира в ней самой. Она так ненавидела одежду ещё полгода назад, но сейчас… Сейчас ей отчего-то совсем не хотелось обращаться обратно. Сейчас она чувствовала себя так, словно именно этот облик был её истиной, словно именно он отражал то, кем она оставалась внутри.

Норико наклонилась, чтобы лучше рассмотреть вышивку на подоле, но чёрные кудри ссыпались вниз, падали, застилая глаза и не позволяя ничего увидеть. Она пыталась придержать их рукой, но пряди выбивались. Так что Норико вздохнула, решила про себя, что один раз — ничего страшного, и вытащила подаренную Хотэку ленту. Она просто подвяжет волосы, чтобы как следует рассмотреть платье. Потом сразу снимет. Никто и не узнает…

Голубые цветы-звёзды взирали на неё с чёрной ткани совершенно равнодушно. Им не было дела до сомнений бакэнэко, так что и она, отбросив мысли, перехватила ленту покрепче и попыталась обмотать ею волосы.

Она соскользнула.

Тихо ругнувшись, Норико в этот раз сначала собрала двумя руками волосы в хвост и уже так, удерживая их левой, правой попыталась обернуть лентой у основания. Скользкая ткань не держалась, уползая прочь.

— Я могу помочь.

Она обернулась и замерла. У входа стоял Хотэку.

— Я… Э… — Она тут же спрятала ленту в кулаке и завела руки за спину. — Кимоно очень красивое. Поблагодари Мику-сан за меня.

— Конечно. Тебе правда очень идёт.

Она только беспомощно кивнула. Уходи. Просто молчи и уходи.

Но он не ушёл. Сделал шаг вперёд, протянул руку и указал кивком на свою раскрытую ладонь.

— Давай. Я это делаю с самого детства, так что и с твоими волосами справлюсь.

В голосе слышалась усмешка, но Хотэку, видимо, прилагал все усилия, чтобы не улыбаться. Норико мешкала, но он не отходил, и в конце концов ей пришлось сдаться. Она протянула зажатую в кулаке ленту и, глядя в глаза, пытаясь скрыть своё смущение за этой прямотой, вложила ткань в его руку.

— А теперь повернись спиной.

Она послушалась. Каннон всемогущая, какой позор…

Или не позор?

По меркам дворца, конечно, позор. По меркам бакэнэко, наверное, тоже. Уж по меркам самой Норико из прошлого — точно. Она бы ни за что не допустила подобного. Одеть её в платье? Заплетать волосы? Что дальше? Она начнёт носить украшения? Двенадцать слоёв дурацких кимоно? В кого она превращается?

— Готово.

Она осторожно потрогала затылок — волосы были перевязаны в тугой хвост. Как у самого Хотэку. Только её хвост из-за кудрей был наверняка гораздо пышнее… Да почему она вообще об этом думает?!

— Спасибо. — Норико развернулась и поспешила добавить: — Это чтобы не мешались. Я просто хотела рассмотреть вышивку… на подоле.

Это звучало ещё хуже. Вышивку? С каких пор она рассматривает вышивку? Но Хотэку, кажется, ответ удовлетворил.

— Я рад, что тебе понравился наряд. Не был уверен, что примешь. Ты, кажется, не особенно любила одежду…

— Да.

Повисло молчание. Она не знала, что ещё сказать. А Хотэку просто смотрел и… Ждал? Хотя не было похоже, что он чего-то ждёт. Просто стоит. Смотрит на её лицо. На волосы…

Ладно, это длится слишком долго. Нельзя всё так оставлять. Дольше просто невозможно.

— Цветы… — начала она.

— Иоши отправляет нас в Минато, — одновременно с ней заговорил птиц.

— Что?

— Погоди, что ты сказала?

— В Минато? Зачем? — Норико вцепилась в новую тему, как в свежего лосося.

— Нужно помочь с управлением провинцией, расселением самураев, возделыванием полей, восстановлением города…

— Ясно-ясно, а я там зачем?

— Убедить ногицунэ, что с нами лучше сотрудничать.

— Я? Убедить? — Она едва сдержала смех. — С каких пор я мастер переговоров?

Хотэку только пожал плечами:

— Ты знаешь их лучше всех нас.

— Я знала только Кайто, а от остальных, будучи разумной кошкой, держалась подальше. С ними лучше не иметь дел. Большинство из них отвратительны характером и лживы от ушей до кончиков хвостов. И ведь они пытались захватить наш город!

— Про тэнгу ты мне тоже много гадостей наговорила, — припомнил он. — А они не такие уж плохие ребята.

Сложив руки на груди, Норико проворчала:

— Здесь у нас с тобой разное мнение.

— В любом случае это приказ, не нам размышлять о его целесообразности.

— Не тебе, — поправила Норико. — А я могу делать что хочу. Я не самурай и ни в чём никому не клялась.

— Всё равно ты пойдёшь.

Казалось, Хотэку не сомневался в своих словах.

— Это с чего бы?

В чёрных птичьих глазах блеснула хитринка.

— Правда выберешь остаться во дворце? Без Киоко? В скучном обществе придворных дам или в ещё более скучном обществе Первейшего и даймё?

— Ой да чтоб тебя!

— Говорю же, — победно усмехнулся он.

— Когда-нибудь ты договоришься, птиц. Я тебе перья-то пообрываю…

— Когда-нибудь обязательно. — Он развернулся и пошёл к выходу, но уже у самого сёдзи вдруг замер: — Я тебя перебил…

О нет. Нет, нет, нет.

— Нет. Я уже забыла. Неважно.

Сердце опять предательски пыталось куда-то ускакать.

— Как скажешь.

Дверь отъехала в сторону и закрылась за ним. Из пасти Норико вырвался писк беспомощности.

Так не пойдёт. Надо с этим заканчивать.

— Как это уехала? — Чо едва не поперхнулась водой, которую Садако любезно ей принесла. — Куда уехала?

Служанка недовольно покачала головой и, забрав пиалу, подала полотенце.

— Мне не доложили.

— Да брось. — Полотенце здесь было из пеньки, какие водились и у её родителей в том старом, обветшалом доме. Чо, сама того не желая, вдруг вспомнила своё временное жилище в Хоно, которое было хотя и меньше, но во много раз приятнее всего этого дворца. Полотенца там были мягче. — Всем известно, что слуги вездесущи. Ты небось раньше самой Норико узнала, что её куда-то отошлют.

Садако поджала губы, всем видом стараясь показать недовольство, но потом всё же махнула рукой и придвинулась ближе:

— Говорят, их с Хотэку-саном отправили в Минато.

— Вот как? — Чо села на край кровати и, утерев остатки влаги с лица, отложила ткань в сторону. — Что они там забыли?

— Пусть госпожа извинит, точно я ничего не знаю…

Чо на эту формальность кивнула, а Садако только это и было нужно, чтобы разразиться тирадой:

— Сначала говорили, что Хотэку-сана туда отправляют помогать с самураями, землями, я в этом не разбираюсь. Но потом сказали, ерунда это всё. Там же лисы остались…

— Ногицунэ?

Увидев заинтересованность, служанка совсем забылась и позволила себе опуститься здесь же, рядом с кроватью, поудобнее усаживаясь на подушку.

— Они. И говорят, только бакэнэко и может их убить.

— Как же, — фыркнула Чо.

— А что, думаете, не убивать их поехали?

Куночи выразительно посмотрела на Садако — и та, спохватившись, тут же встала, расправляя кимоно. Она глубоко поклонилась и тихо, стыдливо спросила:

— Госпоже что-нибудь ещё нужно?

— Нет, ты свободна. — Чо едва сдержала улыбку. Как легко было заболтать эту девушку, как легко заставить стыдиться любопытства, которым сама Чо охотно пользовалась и за которое её любила.

Значит, Норико нет. Хотэку с ней. Киоко-хэика тоже улетела. Дворец с каждым днём наводнялся людьми, но Чо чувствовала только, как он пустел.

Садако схватила полотенце, пиалу и вышла из комнаты. За сёдзи тут же появилась вторая тень и послышались голоса. Чо в который раз отметила, что комната лишь видимость приватности: бумажные стены не были способны удержать ни единого звука.

— Да, ты можешь войти! — сказала она громко, узнав гостя по голосу. Сёдзи отъехало в сторону, и в проёме показалась рыжая, немного взъерошенная голова. — Доброго утра.

— Утра? Стража шершня подходит к концу, ты даже обед проспала, — улыбнулся он и прошёл внутрь, прикрывая за собой дверь, как будто это давало хоть какой-то результат.

— И за это стоит благодарить тебя.

— Я ничего не сделал. — Он говорил без лукавства и скромности. Он правда так считал, Чо в этом не сомневалась.

— Ты сделал очень много. Но если хочешь, мы можем поговорить про обед, — улыбнулась она и потянулась за пиалой, запоздало осознав, что её служанка прихватила воду с собой.

Ёширо отметил это движение и тут же вытащил из рукава небольшую походную флягу.

— Я тут кое-что прихватил.

Чо с благодарностью приняла и сделала глоток. Внутри была не вода — какой-то холодный отвар из тех, что Ёширо любил готовить дома.

— Откуда? — Голос получился слишком восторженным, но с Ёширо было спокойно — здесь никто её не пристыдит. А самая большая заноза в заднице сейчас в другом городе. — Ты же не мог привезти из Хоно?

— Хотел бы я сказать, что прихватил немного с собой, но у меня не было для этого рук, — усмехнулся Ёширо. — Нет, всё гораздо проще. Многие травы и здесь прекрасно растут. А те, что не растут, я постарался описать во всех красках Киоко-хэике.

— Императрице? Серьёзно, ты попросил императрицу вырастить для своего чая пару кустов?

— Ей нужно было упражняться, она сама спросила, не нужно ли мне чего.

— И ты говоришь об этом так просто?

— Ну… Да. А почему тебя это так удивляет?

Чо замялась. Она и до этого редко общалась с императрицей, но после того, как они обосновались в Юномачи, она очень явно почувствовала грань — нет, даже пропасть — между их жизнями. Ей не было места среди остальных, пусть она и жила во дворце, пусть даже к ней приставили личную служанку. Киоко-хэика была почти божеством. Просить её вырастить чай? Просто немыслимо.

— Я думала, меня уже ничто в тебе не удивит, — призналась Чо, — но твоя непосредственность не перестаёт поражать.

— Непосредственность? — Он казался искренне удивлённым. — Мы с ней много времени провели бок о бок, она касалась моей ки, обращалась в меня, принимала советы. Я понимаю, что здесь она правительница, но это ведь не значит, что всё наше общение до перестало существовать.

— Не перестало, конечно, но…

— Но здесь о нём нужно забыть?

Как же это было сложно.

— Нет. Конечно нет. Просто Киоко-хэика — самый влиятельный человек в Шинджу.

— После сёгуна, — поправил Ёширо.

— Не здесь.

— Ты сказала: «…в Шинджу».

Чо вздохнула и молча сделала ещё один глоток. Лиса невозможно было переспорить.

— Ах да, — спохватился он, — немного еды, чтобы ты дожила до вечера. — Ёширо вытащил из рукава свёрток, развернул ткань и протянул Чо несколько моти.

Чо улыбнулась:

— С чем сегодня? — Она приняла рисовое лакомство и откусила. В её детстве, да и в деревне шиноби, большую часть времени моти были без начинки. Тесто приятно потянулось — во дворце были изумительные повара, — и она почувствовала вкус анко. Глаза сами собой прикрылись от наслаждения. — М-м-м…

— Я знал, что тебе понравится. — Ёширо уложил платок с остальными моти ей на колени. — Здесь всё готовят не так, как в Шику. Очень мало специй, даже на рынке их почти нет. Не знаешь почему?

Чо только пожала плечами. Сейчас ей было абсолютно всё равно. Её рот был занят тем, что испытывал блаженство, и прерываться на разговор, чтобы испортить это, она не собиралась.

— Понял. — В голосе Ёширо звучала улыбка. И пока Чо не доела все моти до единого, он не проронил больше ни слова.

Иоши потёр переносицу и, тяжело вздохнув, откинулся назад, ища опору в стене. Напряжённые плечи тут же отозвались болью: похоже, он просидел так слишком долго.

— Нэо, — позвал он тихо, и юный самурай — младше него самого по меньшей мере на три года — встрепенулся, вытянулся и поклонился, готовый к исполнению приказа.

— Да, Первейший.

— Если Кунайо-доно придёт, сообщи ему, что я ненадолго ушёл в сад и скоро вернусь.

На мгновение тот замешкался, но всё же поклонился вновь, принимая поручение. Первое время во дворце ни Иоши, ни Киоко не давали прохода. Куда бы они ни пошли, за ними тут же увязывались стражники и служанки. Мягкие просьбы прекратить это привели лишь к тому, что они научились сопровождать императора с императрицей скрытно. Тогда Иоши отдал приказ Кунайо-доно — и тот всё же положил конец этому безумию.

Стоило выйти из павильона, как свежий ветер ударил в лицо и снёс все мысли, оставив только желание поёжиться. Не поддаваясь ему, Иоши отправился к школе. Там, у входа в додзё, упражнялся мальчишка. С резкими выдохами он неумело рубил боккэном воздух и то и дело заваливался вперёд, сбивая баланс тела.

— Спокойнее, — улыбнулся Иоши, тихо подойдя к ученику.

— П-п-первейший! — Тот тут же опустился на колени и припал лбом к земле.

Иоши поднял выпавший из руки боккэн и протянул мальчику:

— Как тебя звать?

— Рэн, — донеслось глухо.

— Вставай, Рэн, — усмехнулся Иоши.

Мальчик послушно вскочил на ноги и большими выпученными глазами посмотрел на него.

— Когда бьёшь — не подавай всё тело вперёд, чувствуй ногами землю. Всей стопой, каждым пальцем твёрдо цепляйся за опору.

Он согнул колени и показал как. Затем качнул телом, делая замах.

— Видишь? Ноги остаются на месте. Неподвижны. Сначала мы учимся стоять — и лишь потом двигаться.

Он протянул ему боккэн, и мальчик, взяв его дрожащими руками, повторил стойку. Замахнулся, ударил. В этот раз ноги твёрдо стояли на земле, сохраняя устойчивость всего тела.

— Быстро схватываешь! — подметил Иоши, внезапно почувствовав гордость за это небольшое достижение юного самурая. — Такими стараниями из тебя очень быстро вырастет хороший воин.

— Вы правда так считаете? — Глаза мальчика вдруг остекленели, а нижняя губа дрогнула.

— Правда. А теперь принеси-ка мне набор точильных камней, хочу привести в порядок свои дайсё.

Глаза тут же высохли и округлились ещё больше.

— Сами?

— Конечно. Воин обязан уметь ухаживать за своим оружием.

— Но вы же…

— Император? — Иоши улыбнулся. — И какой же я буду правитель, если даже с заточкой катаны не совладаю?

Мальчик открыл рот. Затем закрыл. В его глазах читались попытки осмысления, но, судя по всему, новое знание никак не укладывалось в голове.

— Так что, принесёшь мне камни? — мягко спросил Иоши.

— А?.. Да, конечно! — Он бросился прочь, забыв поклониться, и это позабавило ещё сильнее.

Иоши вспомнил себя в его возрасте — бесконечные упражнения, бег и вечное недовольство отца. Вырос бы он таким же воином, если бы Мэзэхиро тогда хоть раз похвалил его за успехи? Или до восьми лет, как этот мальчишка, не умел бы держать баланс?

Решить эту задачу он не успел. Да и не думал, что у неё есть ответ. Рэн вернулся с камнями и, глубоко поклонившись, передал их Иоши, пытаясь ни один не обронить из своих маленьких ручонок.

— Благодарю, Рэн. — Иоши склонил голову в ответ, и мальчик снова глубоко поклонился. — Хорошего обучения, и не забывай про баланс!

— Никогда! — заверил его мальчик и снова схватился за боккэн. Теперь он не торопился с замахом, пытаясь ощутить опоры, — сменял положение за положением. Всё-таки их этому учили… Что ж, может, теперь он не будет пренебрегать важнейшими — хотя и самыми скучными — занятиями без оружия.

Пока шёл к саду, Иоши вспоминал, как сам всегда предпочитал уроки боя. Удары, захваты — всё это было куда интереснее для любого мальчишки. Почти никто из них не любил работу с балансом: стоишь подолгу в одной позе, ещё и бьют вечно то по ногам, то по спине, заставляя подтягивать нужные мышцы. К концу таких упражнений болело всё тело, а никаких новых занятных приёмов против соперников не было. Вот и вопрос: зачем?

Ответ на него Иоши нашёл сам гораздо позже, когда уже окончил школу и увидел, как сражаются шиноби. Вот кто точно не тратил часы на владение телом. И, зная эту их слабость, в открытом бою их можно было легко побеждать, хотя до открытого боя с шиноби дело доходило крайне редко…

С этими мыслями Иоши устроился под ветвями ивы у небольшого пруда и принялся за свою катану. Клинок был хорош, как и вакидзаси. Он нашёл здесь лучшего мастера, его заказ был выполнен безупречно, но это всё равно были не те мечи, что когда-то подарил ему отец… Он почти смирился с их отсутствием, и всё-таки лёгкая тень досады пробегала в его ками, когда он доставал свою новую катану. Не та. Не его любимая. Но лучшая из того, что можно здесь получить. А воин ведь всегда смотрит не на прошлое или будущее, а на то, что может сделать сейчас там, где он есть…

Фш-ш-ш…

Фш-ш-ш…

Знакомые звуки постепенно успокаивали разум.

Фш-ш-ш…

Мысли уходили прочь, оставляя на поверхности сознания лишь созерцание, клинок и точно выверенное положение рук, чтобы не испортить угол заточки.

Фш-ш-ш…

Интересно, она уже долетела? Как её приняли?

Фш-ш-ш…

И взбрело же ей в голову лететь так далеко прямо на пороге войны. Может, Мэзэхиро уже давно захватил Ши, а они и не знают…

Иоши тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли прочь. Нет, он не станет думать об этом. Киоко знала, что делает.

Он покрепче перехватил камень и снова продолжил заточку.

Фш-ш.

Да и не так-то просто застать её врасплох.

Фш-ш.

Не теперь, когда она сама едва ли не могущественнее любого из самураев.

Фш-ш.

А может, и целого полка самураев.

Фш-ш. Фш-ш.

В крайнем случае она сбежит, вернётся в Юномачи.

Фш-ш.

Да. Так и будет. Нечего забивать голову.

Фш-ш. Фш-ш. Фш-ш.

Мысли улеглись. Движение за движением, камень за камнем он заточил катану и вернул её в ножны. Пришло время вакидзаси.

— Первейший, — послышалось сзади, и Иоши обернулся. — Прошу прощения, Первейший, — говорил щупленький стражник, один из тех, кто выполнял во дворце ещё и роль гонца, бегая по делам Кунайо-доно и передавая его распоряжения.

— Даймё знает, где меня найти, — бросил Иоши, не увидев послания в руках парня.

— Господин хотел видеть вас в павильоне Совета… — не отставал тот. Это было странно. При всей своей опытности в ведении дел, при всём понимании, что он старше Иоши, Кунайо-доно признавал его как правителя, подчинялся приказам и служил ему. С чего бы даймё вдруг решил, что имеет власть указывать императору?

Иоши перехватил катану поудобнее, не спеша поднялся и посмотрел самураю в лицо:

— Кто ты?

На лице, стремительно терявшем человеческие черты, отразился оскал:

— Хотел убедиться, что вы достаточно умны.

Под сенью ивы перед ним стоял инугами — огромный бурый пёс с челюстью, позволявшей с лёгкостью отгрызть ему ногу. Где-то внутри, из дальних запрятанных глубин поднялась волна страха, а за ней — волна ненависти. Его обманули. Обвели вокруг пальца, пробрались во дворец… Сколько их? Чего они хотят? На что покусились: жизни, власть, припасы, деньги?

Переместив вес на правую ногу, он оторвался от земли и, прорезав воздух идеально заточенным лезвием, вонзил клинок туда, где миг назад была голова ёкая. Инугами успел отскочить, но после этого на долю мгновения замер, что дало Иоши возможность вырвать катану из земли и занести руку для нового удара.

Его вела ненависть, она же придавала сил и решимости. Он рубанул клинком, целясь в шею, но пёс вскочил и, казалось, без каких-либо усилий перемахнул через него, пролетев над головой. Слух уловил, как мягкие лапы коснулись травы. Иоши тут же развернулся, делая замах, собираясь обрушить удар на голову врага, но теперь его глаза столкнулись не с псом — с человеком. Он успел сменить свой облик и стоял в покорном поклоне. Рука уже неслась навстречу его спине, Иоши слишком поздно осознал перемену в обстановке дел. Но кисть дрогнула — он успел её вывернуть в сторону и увёл катану так, что она просвистела в каком-то рин от плеча обнажённого самурая.

Грудь сдавило от сбившегося дыхания, вдох никак не лез, а осознание того, что сейчас произошло, пугало Иоши даже больше, чем возможное вторжение во дворец. Он всё ещё был во власти предрассудков своего отца. Всё ещё был отравлен ненавистью, передавшейся наследием Сато. Всё ещё носил в себе этот яд. Да, инугами сыграл роль предателя, но не это стало причиной ярости Иоши. Кто же в таком случае здесь больший предатель?

— Я… — Он выронил катану, и ноги, не слушаясь, сами сделали два шага назад.

Парень выпрямился. Его тело без одежды казалось ещё более щуплым и даже болезненным. Худощавое лицо, теперь с двух сторон обрамлённое прямыми чёрными волосами, было усталым. И взгляд его светло-карих янтарных глаз не выражал никакой угрозы.

— Прошу прощения за проявленную дерзость, — заговорил ёкай и снова поклонился.

Иоши чувствовал, что стал жертвой своей ненависти. Он позволил страху завладеть собой, вскрыть старые раны, поднять то, что должно было погибнуть вместе с ним ещё тогда, у стен Иноси от клинка Мэзэхиро.

— Я буду говорить от лица всех ёкаев, — продолжил инугами, — или, во всяком случае, большинства из тех, что живут сейчас в городе и в «Огнедышащем драконе». Среди нас немного воинов, но много тех, кто всю жизнь когтями и клыками выгрызал себе достойное существование.

Иоши слушал, не смея перебить. Вина глодала его, хотя он понимал, что за подобную дерзость мог казнить ёкая, и никто бы его не осудил. Парень вновь опустил голову и заговорил громче:

— Мы не просим покровительства или обучения, не просим особенных условий. Лишь предлагаем нашу верность достойному императору.

Верность.

— Ты рискнул жизнью ради того, чтобы служить мне? — поразился Иоши.

Инугами выпрямился, взгляд его был прямым и серьёзным.

— Я застал вас врасплох, я это понимал и сделал намеренно.

— Я напал не потому, что вы застали меня врасплох. — Этот парень перед ним заслуживал искренности, и Иоши не был намерен скрывать свой порок. — Я напал, потому что долгое время служил своему отцу, чья жестокость стала причиной исчезновения ёкаев по всему острову. Я напал, потому что во мне всё ещё живёт то, что, как я надеялся, давно умерло. Вы предлагаете свою верность, но вы должны знать, к кому поступаете на службу. Я не хочу вводить вас в заблуждение. Живой или мёртвый, я сын своего отца. Отголоски его жизни навсегда останутся во мне, пусть я сам давно уже решил доверять ёкаям не меньше, чем людям.

Сальные чёрные волосы качнулись, голова по-собачьи склонилась набок, и через миг перед Иоши снова сидел пёс.

— Я не глупец, Первейший. Всем известно, кто ваш отец. И многие знают, как преданно вы ему служили, хотя и не были в его отряде. Я рискнул жизнью, чтобы посмотреть, сумеете ли вы остановиться, увидев покорность того, кого считаете врагом. И вот перед вами вновь пёс. Вы снова желаете меня убить? — спросил он.

— Сейчас я не вижу угрозы.

— И если бы вы не увидели её в моё первое обращение, я бы засомневался в том, готов ли вверить свою жизнь такому правителю, — спокойно продолжил оборотень. — Вы напали на меня не потому, что я ёкай, а потому, что я скрыл истину и воспользовался вашим незнанием своей природы. Я пришёл к вам с поручением, которое даймё не мог дать, и вы это знали. Ваши действия лишь подтверждение, что я могу доверить вам свою судьбу, как и прочие из нас.

Иоши понимал правдивость этих слов, однако принять их было сложно. Слишком ярки были воспоминания о ненависти, с которой он бросился на ёкая, ненависти, которую породили страх, недоверие, о той ярости, которая вскипела от его ужаса.

— Ты ведь самурай? — спросил он неожиданно для себя самого.

— Я поступил на службу к Кунайо-сама несколько дней назад.

— И он знает, что ты ёкай?

— Нет, Первейший. Насколько я понял, Кунайо-сама не придаёт значения подобному.

А это было недопустимо. Иоши понимал, почему даймё мог не интересоваться природой стражи дворца, однако, если речь идёт о боевых единицах в войне, они обязаны знать преимущества каждого воина. Упускать их из побуждения избежать оскорблений или предвзятости — путь к провалу.

— Как твоё имя?

— Прошу простить меня, господин, мне стоило представиться раньше. — Пёс подогнул передние лапы и припал мордой к земле. — Кисэки. Моё имя Кисэки.

— Род?

— Моя мать растила меня одна. Ей не была известна фамилия отца, и она не пыталась его искать. Свою фамилию, узнав мой истинный облик, тоже сочла неверным оставлять. Сказала, что я должен начать собственный род. Избрать свою ветвь от тех, кто станет мне братьями, или стать родоначальником новой.

Никогда ещё Иоши не встречал человека без рода. Хотя Кисэки и не был человеком… Но и ёкаи имели фамилии, имели отцов.

— Кисэки. Ты, кажется, был желанным ребёнком.

— Всё так. Для матери я поистине чудо, она мне часто это повторяла.

— Но ты ушёл от неё? Сюда?

Он поднял взгляд на Иоши, и тот понял всё без слов. Очередной ёкай, потерявший дом. И вероятно, семью.

— Значит, возмездие…

— Нет. — Пёс поднялся на лапы и взглянул прямо. — Покой. Мама была безмерно добра, она в каждом видела красоту, чаще всего даже ту, которую сами люди были не в силах в себе разглядеть. Она делала зеркала в надежде, что хотя бы бронза поможет им прозреть… У меня осталось одно. Особенное, которое она смастерила для меня. Когда я смотрю в него, я вижу в себе её черты. И порой мне кажется, что она смотрит сквозь бронзу на меня… Она бы не хотела мести. Ни за что. Но она была бы горда, если бы я помог хорошим ребятам.

Значит, они хорошие ребята… Эта мысль заставила Иоши улыбнуться. И в тот же миг ветер донёс до них несколько лепестков с цветущей сливы. Верность. Возможно, это знак. Как бы то ни было, Иоши хотелось поверить этому парню.

— Сколько вас? — спросил он.

— Больше, чем вы думаете, — оскалился инугами в хищной улыбке.

— Соберёшь по одному представителю каждого вида, чтобы мы смогли оценить способности вашего особенного отряда?

— Да, Первейший. — Пёс снова поклонился. — А теперь, если позволите, я верну себе приличный вид, — он покосился на одежду, — и приступлю к выполнению поручения.

— Мы будем ждать вас за воротами Пустоши через три дня на рассвете.

Уходя, Иоши улыбался. Ёкаи, подумать только. Целая армия ёкаев против сёгуна. О, Мэзэхиро будет вне себя, когда поймёт, что стало с его сыном.

Лес принял её сразу. А если не её саму, то Сердце лисицы, что теперь в ней сидело. Киоко стоило сделать шаг — и Тенистая тропа, выходящая на север Ши, раскрылась перед ней. Глазам не пришлось привыкать к тьме: она видела лес своей ки или ками. Она чувствовала каждое дерево и каждый куст, каждую травинку и каждого жителя этой обители. И они — она это точно знала — почувствовали её.

Лес вёл Киоко. Она не помнила путь до поляны оками, но этого и не требовалось. Тропа извивалась под ногами, предопределяя каждый следующий шаг, указывая направление, не позволяя сбиться с пути. Она должна была идти по меньшей мере несколько дней, а Тенистая тропа должна была вывести её на юг, но не было ни дней, ни юга. Киоко вовсе казалось, что прошло не больше коку, когда она увидела поляну.

Такую знакомую, безопасную, успевшую стать родной за то недолгое время, что они здесь провели.

Её встретила Хока. Волчица вышла из-под сени клёна и оскалилась в улыбке:

— Мы ждали тебя.

— Я пришла учиться. — Киоко поклонилась.

— Нет, ты пришла стать собой.

Она подняла голову и встретилась с ясными глазами Хоки.

— Значит, вы мне поможете?

— Мы предоставим тебе кров, пока ты в нём нуждаешься, пищу, пока в ней есть необходимость, и безопасность, пока ты не решишь, что это излишне. — Волчица подошла ближе и подогнула лапы в поклоне. Киоко опешила. Посланники богов не кланяются перед людьми… Ни в одной легенде не кланялись, никогда им не служили.

— Это неоценимая поддержка, — ответила она, не показав замешательства.

В этот раз она согласилась лететь. Хотя время терпело, их никто не торопил, но Хотэку хотел прибыть в Минато как можно раньше, чтобы поговорить с дзурё, и она не стала возражать. Сейчас не хотелось.

Встретили их радушно. Дзурё был всё так же огромен и весел и тут же сунул ей в пасть рыбу, а Хотэку провёл в покои. Норико не стала обижаться — послушно обглодала сушёную тушку, вылизалась и только тогда пришла к птицу.

— Что дальше? — спросила она, деловито осматривая совершенно пустую комнату: ни подушек, ни тем более кровати. — Ужас какой, а где здесь спать?

— На татами, — невозмутимо ответил Хотэку.

— На полу?

— А ты уже забыла, как мы жили до Юномачи?

До Юномачи они спали где ни попадя, потому что такова была необходимость. Но уж дома у дзурё должны быть хоть какие-то удобства…

— Я буду жаловаться.

— Киехико-доно? Ну давай.

— А ты что ухмыляешься? Тебя устраивает? Мы тут почётные гости вообще-то!

— Да, а ещё мы в городе, который едва ли не наполовину сгорел в битве с вако. Киехико-доно и до того не жил в роскоши, как видишь, а сейчас тем более направляет все средства на восстановление и укрепление города. Норико, иногда можно подумать не только о себе. Ну так, для разнообразия.

Он говорил это без злобы, она знала, но отчего-то всё равно стало — немыслимо! — совестно. Ворчание само вырвалось из пасти, а потом Норико просто схватила зубами сумку со своими вещами и попыталась протащить её к выходу. Конечно, ничего не вышло.

— Ну или ты обратись, или давай я тебе помогу, — усмехнулся Хотэку.

Норико зло зыркнула на него и обратилась. Вообще-то можно было стать кем угодно покрупнее кошки, сумка была не слишком тяжёлой, но ей захотелось смутить Хотэку, стереть эту дурацкую ухмылку с лица и поставить птица на место. Поэтому теперь перед ним стояла обнажённая женщина, и Норико с удовлетворением отметила, что ухмылка действительно исчезла. Птиц старался оставаться невозмутимым, но получалось у него плохо.

— Сама справлюсь. — Она подхватила сумку и вышла в коридор.

— Госпо… Кхм! Прошу прощения! — Дзурё стоял прямо перед ней, полностью загораживая проход своим огромным телом. Он смотрел на Норико во все глаза и, судя по всему, в его голове были какие-то мысли, которые он хотел бы высказать, но собрать их в кучу пока не получалось.

— Киехико-доно, могу ли я просить об отдельной комнате? — с вызовом произнесла Норико.

— Это наша кошка. — Сзади вплотную к ней встал Хотэку. Видимо, сложившаяся ситуация убила в нём всё смущение, зато теперь не по себе стало самой Норико.

— Норико?! — воскликнул он не то вопросительно, не то утвердительно, и собственный крик, кажется, привёл его в чувство. Он тут же опустил глаза. — Прошу прощения, госпожа, следующие покои ваши. Они были… А впрочем, неважно. Они ваши, проходите.

Норико не стала утруждать себя поклонами. Обернулась на Хотэку, вздёрнула подбородок и, перехватив сумку покрепче, прошла в соседнюю дверь.

И только задвинув сёдзи, Норико почувствовала, насколько сильно было напряжено её тело. Нет уж, больше никаких выходок голышом. Она раскрыла сумку, вытащила кимоно и как могла постаралась его расправить. На удивление оно даже не сильно помялось в дороге.

Одевшись слой за слоем, Норико села на пол и только тогда поняла, что в комнате стоит кровать. Большая, легко вместившая бы двоих. А то и троих. И почему дзурё не предложил эту спальню Хотэку?

Отбросив эту несущественную и даже глупую мысль, она заползла на мягкое одеяло и раскинула руки в стороны. Неважно, почему Хотэку предложили другую комнату. Важно, что ей отдали эту.

Сколько она так пролежала — неизвестно, но пролежала бы гораздо, гораздо дольше, если бы в дверь не заскреблись.

— Кыш, — буркнула она, не открывая глаз.

В дверь снова заскреблись. Да что за манеры?

— Я сказала, кыш! — проворчала она громче.

Царапанье стало настойчивее.

— Если ты продырявишь мне дверь, я тебя загрызу. — Угрозы должны были сработать. Всегда работали.

— Для этого тебе придётся полетать на собственных крылышках, — донеслось из-за двери.

— Чего тебе, птиц?

Он сдвинул сёдзи в сторону:

— Пойдём.

— Я тебя не приглашала, — всё так же не открывая глаз, проворчала Норико. — Сам иди, мне и здесь хорошо.

— Не сомневаюсь. Но мы здесь не для того, чтобы лежать.

— Лисы подождут.

Послышались шаги. К сожалению, не удаляющиеся. Норико приоткрыла один глаз и заметила перед собой слишком сосредоточенное лицо.

— Твой нос.

— Мой, — подтвердила она.

— Почему именно этот кошачий нос так и хочется жмякнуть?

— Что сделать? — Она на всякий случай открыла оба глаза и села, отстранившись от птица. Он тут же опустился рядом и снова приблизил своё лицо.

— Коснуться. Пальцем.

— О нет. — Норико тут же сползла с кровати. — Киоко так делала. Постоянно. Всё своё детство. Я не позволю! — Она пятилась к выходу, но вдруг вспомнила, что это вообще-то её комната. — Уходи.

— Да не буду я его трогать. — Хотэку поднял руки, держа их на виду. — Просто было интересно. С волками так не работало, в чём разница?

— В том, что я кошка. Кошки милые, — проворчала Норико, глядя на занятую кровать, на которую теперь опасалась садиться.

— Обычные кошки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну… Ты, конечно, милая, но совсем не как остальные.

— И слава Каннон. А теперь иди по своим делам, птиц, и верни мне кровать.

— Точно. — Он опустил руки на одеяло и осмотрелся. — Я рад, что тебе досталась комната с кроватью. Отличный план.

— План?

— Смутить дзурё. Он растерялся и выдал тебе, по всей видимости, лучшие покои.

План, как же… Хотя лучше уж пусть думает так.

— Ага.

Хотэку встал:

— Нам действительно пора.

— Да. Тебе — идти. Мне — спать, — согласилась Норико.

Хотэку вздохнул, и Норико даже на миг подумала, что, наверное, действительно стоит пойти. Всё-таки они не просто так сюда прилетели и не просто так птиц такой настойчивый. Но тут Хотэку снова заговорил:

— Ты права, отдыхай. Несколько страж ничего не решат, так что я подожду, пока ты проснёшься.

С этими словами он вышел. Внутри что-то неприятно поскреблось, но Норико тут же отогнала это чувство, обратилась кошкой и, оставив упавшую одежду валяться на полу, нырнула под одеяло и свернулась клубком.

— Первейший. — Чо вошла в павильон Совета и осмотрелась. Что могло Иоши понадобиться от неё? После происшествия в деревне он ни разу к ней не обратился, не тревожил, и она понадеялась, что впредь так и будет.

— Чо-сан, проходите. — Он сидел у дальней стены зала в облачении цвета песка и лазури. Чо всё ещё привыкала к тому, что видеть дорогие вышитые наряды — теперь её повседневность. Сама она чаще носила простое чёрное кимоно или юкату, хотя, когда надела последнее, даймё пришёл в ужас, после чего одарил её десятком платьев.

— Первейший, да освятит Аматэрасу ваш путь! — раздалось сзади гораздо более полное и бодрое приветствие, чем её собственное. Она обернулась и недоверчиво покосилась на Ёширо.

— Оба здесь, прекрасно. — Император жестом велел им сесть, и они повиновались, опускаясь напротив него и его стражников, которыми он теперь всегда был окружён, что Чо казалось нелепостью. Столько времени этот парень скитался и подвергал свою жизнь опасности, но именно здесь, в защищённых стенах дворца Юномачи, его решили охранять ещё усерднее. — Вы оба — одни из немногих, кому я безоговорочно доверяю, — начал он, и Чо едва не поперхнулась воздухом.

Доверяет? После всего, что она натворила?

— И оба имеете уникальные навыки, которые недоступны самураям. Недоступны никому при дворе.

— Я плохо владею искусствами шиноби, если вы об этом, — призналась Чо.

— О ваших навыках во владении оружием мне известно, — согласно кивнул император.

— И так же плохо владею искусствами куноичи, — напомнила она. — Для соблазнения врагов лучше выбрать кого-то более опытного…

— Чо-сан, мне и это известно. — На его лице заиграла лёгкая улыбка. — Вы хороши в запугивании. Может быть, вы могли бы развязывать язык пленным… Но в любом случае позвал вас я не для этого.

— Вот как?

— Яды, Чо-сан. Яды и лекарства. В Юномачи есть лекари, но их снадобьями стрелы не отравишь. А вашими — да. Кроме того, вы знаете, какие противоядия использовать в случае, если что-то подобное произойдёт с нашими самураями.

— Нашими? Думаете, шиноби могут выступить против нас?

— Думаю, предосторожность не будет лишней. Так что скажете?

— Я… — Чо растерялась. Она должна была занять место Иши-сана в маленькой деревушке, а не готовить яды на целую армию… Но ведь именно в этом она была хороша. — Я сделаю всё, что потребуется, — поклонилась она. В этот раз она подчинится. Отдаст своё искусство воле правителя. В конце концов, яды создавались против самураев — против них же они и будут использованы.

— Ёширо-сан, мой друг, — обратился Иоши к сидевшему всё это время неподвижно кицунэ. Чо даже успела забыть, что он тоже здесь. — То, чему я научился в Дзюби-дзи за один месяц, помогло мне стать сильнее как правителю во много раз. Терпимость, смирение, милосердие — то, чего не хватает нашим воинам. Они замечательно владеют оружием, они хороши в том, чтобы чувствовать своё тело, но разум, несмотря на все медитации, всё ещё часто становится препятствием для того, кто идёт убивать.

— Я не могу учить, — возразил Ёширо. — И уж тем более учить убивать. Мы проповедуем ненасилие, и я остаюсь этому верен.

— Я не прошу отходить от принципов вашей веры, я лишь хочу, чтобы у наших самураев была возможность обучиться тому же, чему обучился я. Тело, Ёширо-сан. Владение своей ки. Такое, что ки врага становится продолжением собственной. Использовать его силу против него самого — без насилия. Я не прошу вас брать в руки оружие и учить убивать. Нет. Учите мириться с безысходным, чувствовать ки и избегать врагов. Нет хуже противника, чем тот, которого нельзя разозлить. Самураи часто черпают силу в ярости, когда наступает безысходность. Я же хочу, чтобы безысходность стала их сутью и для ярости не осталось места.

Чо смотрела, как глаза Ёширо округляются, как он желает возразить, но, судя по всему, никак не может найти для этого слов. Этому спокойствию он должен обучить самураев? Она усмехнулась про себя и решила, что обучение выйдет весёлым.

— Хорошо, — вдруг сказал Ёширо, и все сомнения, отражавшиеся на его лице, вмиг растаяли. — Я покинул согю. Я обещал служить вам. И я исполню обещание. Неважно, что я думаю, так? Если это то, что вам нужно, я это сделаю.

Теперь недоумение отразилось на лице императора.

— Я не говорил, что мне неважно ваше мнение.

— Однако вы его и не спросили.

— И что же вы думаете?

— Что совершенно бесполезно пытаться в полгода уместить обучение, которое предусматривает служение двенадцать страж в сутки столетиями. Что дадут несколько месяцев редких занятий?

— Больше, чем ничего, — твёрдо сказал император. — Отказываться от этого лишь потому, что у нас нет времени, немногим глупее, чем выйти за стены и сразу сдаться сёгуну. Мы используем всё, что у нас есть. Или вы забыли, что истина заключена в этом моменте, а не в будущем, которое ещё не наступило?

О! Кицунэ — его же оружием. Теперь Чо понимала, почему Киоко-хэика так смело улетела, оставив на императора и даймё всю подготовку. Может, Первейший и не был самым сильным или самым умным, но он точно умел приспосабливаться. А вряд ли для правителя есть навык более важный, чем этот.

— Вы правы, Первейший, — признал Ёширо своё поражение. — Я сделаю всё, что могу. Хотя не думаю, что имею право обучать, всё же я не осё…

— Но осё у нас нет.

— И лишь поэтому я согласен.

— Мы выделим тебе додзё. Расскажешь, как нужно его обустроить, — слуги всё подготовят. Чо-сан, — повернулся он к ней, — для вас уже готов павильон. Три служанки в вашем распоряжении: они обучены, разбираются в травах и умеют помогать при изготовлении лекарств. Вы можете брать любые растения из сада. Если нужных там не найдётся — смело посылайте любую из служанок в поля.

— Какие яды предпочтительны? И сколько? — тут же спросила она.

— Нам нужен список всего, что вы можете приготовить, с указанием действия и его продолжительности. Также уточните, как именно яд должен проникнуть в тело, сколько времени он сохраняет свои свойства на открытом воздухе и всё, что посчитаете важным. Подготовьте его к завтрашнему утру и пришлите с гонцом мне. Как только мы будем готовы — предоставим вам ответный список всего, что потребуется, с указанным количеством.

Чо поклонилась, принимая приказ. Список выйдет длинный…

Побережье выглядело так, словно было заброшено давным-давно. Так, словно здесь природа уже успела взять верх над человечеством. Так, словно дома были разрушены годы назад.

Вот старое, покосившееся здание… На самом деле оно не было таким уж старым. Хотэку помнил, как у его стен отражал удар за ударом. Помнил, как в него впились три крепкие пасти, как он взмыл в воздух, как один из ногицунэ удержался, вцепившись когтями в его спину, а зубами — в плечо. Помнил, как рухнул с ним прямо на крышу, пытаясь сбить с себя, и как крыша под ними проломилась. Теперь здесь были только остатки стен. Но их, словно в старой легенде о мире и всепобеждающей красоте, уже покрывали мох и трава, покрывали мелкие бело-розовые цветы, покрывали вьющиеся лианы дикого винограда, подобные тем, на каких он любил раскачиваться в детстве, когда ещё жил в Ши.

А дальше по улице вперемежку с хиноки росли дикие яблони. Росли так, словно семечко упало в землю по меньшей мере десять лет назад. А ведь ещё недавно здесь была пустынная бесплодная земля.

— Подумать только, а ведь она когда-то не могла и пар-р-ры шагов сделать, чтобы не влипнуть в непр-р-риятность, — задумчиво проурчала Норико. — И посмотри, что теперь сотворила эта девочка…

— Кто она, Норико? — Хотэку посмотрел на неё внимательно, в надежде, что у бакэнэко есть честный ответ. — Она ведь не человек, люди так не умеют…

— Избранная богами. Она точно человек, будь уверен. Просто с некоторыми… особенностями.

— Особенностями. Так ты называешь ками двух богов?

— А как ещё это назвать?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Да и какая разница? Радуйся, что мы на правильной стороне в этой войне.

Хотэку посмотрел и действительно ощутил прилив благодарности к тому, что всё обернулось именно так. Ведь не раскрой он себя перед сёгуном, не возьмись учить Киоко-хэику, не пойди против самураев — и мог бы сейчас в Иноси готовиться к наступлению. А сколько ёкаев ему пришлось бы убить, чтобы не запятнать свою честь и верно выполнить долг перед господином?

Смог ли бы он так жить? Наверняка да. Но как бы себя при этом чувствовал?

— Эй, птиц.

Он повернулся. Жёлтые глаза смотрели озабоченно.

— Всё хорошо?

— Да. — Он улыбнулся. Искренне. — Ты права, мы на верной стороне.

— Вот и славно. А теперь пошли, найдём рыжих, они наверняка разбежались по этим развалинам, раз держатся подальше от людей.

Так и оказалось. Искать ногицунэ ночью — гиблое дело, а вот днём все спят по норам, и остаётся только отыскать убежище. Первое нашлось среди обломков рыбацкого дома на окраине города. Сонный лис сначала хотел удрать, но понял, что крылья Хотэку быстрее его лап, остановился и зарычал, припав к земле.

— Ну-ну, рыжик. — Норико согнулась пополам, пытаясь отдышаться. — В этом теле не так-то просто бегать, пожалей старушку.

Хотэку покосился:

— Старушку?

Норико только отмахнулась.

— Где остальные? — снова обратилась она к лису.

Тот по-прежнему рычал.

— Ой да заткнись уже. — Норико почти плюхнулась напротив ногицунэ, но, зацепив взглядом своё кимоно, немного поколебалась и, видимо, передумала. — Давай так. — Она нависла над лисом и вперилась в него жёлтыми глазами. — Ты говоришь, где остальные, — и мы тебя отпускаем.

— С чего бы вы меня отпустите?

— Да, с чего бы? — уточнил Хотэку.

— С того, что один ты нам ни к чему, а вот десяток ногицунэ уже поприятнее.

Хотэку так не считал: важен был каждый. Но решил промолчать. Пусть ведёт дела по-своему. Пока что.

— А если откажусь, то что?

Норико хищно оскалилась, обнажая клыки:

— Что ты знаешь о бакэнэко, милый?

Лис только фыркнул, но его хвосты дрогнули, выдавая опасение. Норико всё же присела так, чтобы смотреть глаза в глаза.

— Наверняка ты слышал о той бакэнэко, что пробирается в дома честных кицунэ. Наверняка тебе известны слухи о детских криках и плаче. Наверняка ты слышал, как лисы сходили с ума после разговоров с мертвецами.

Чем больше она говорила, тем сильнее менялась морда ногицунэ: уже не равнодушная, но всё более насторожённая.

— Наверняка ты уже понимаешь, кто перед тобой. — Она приблизила своё лицо к его морде почти вплотную. Хотэку это не казалось весёлым. Опасно так приближаться к врагу. Один рывок — и Норико останется без своего прекрасного носа. Но, похоже, возможность такого исхода её не волновала.

Ногицунэ сглотнул, и из пасти вырвался нервный писк. Хотэку глянул ему за спину — три хвоста. Что ж она такое творила, что способна одним упоминанием самой себя запугать трёхвековое создание?

— Так что, рыжик? — Она обхватила рукой его морду и притянула так близко, что их носы почти соприкасались. — Расскажешь, где остальные, или устроить тебе Ёми прямо здесь?

В болотных глазах лиса уже мелькнула покорность, но вдруг исчезла. Он дёрнулся в сторону, высвобождая морду, и рванул прочь.

— Отправляйся в Ёми, мерзкая тварь! — крикнул он напоследок, убегая вглубь города и скрываясь среди полуразрушенных зданий.

— Отличная работа, — похвалил Хотэку. — Я прослежу.

Он взмыл в небо и почти сразу разглядел петляющее между развалинами рыжее пятно. Норико знала, что он сбежит. А где станет укрываться одиночка в чужой стране? Среди таких же одиночек, которых нужно срочно предупредить.

— Мне здесь не нравится. — Нобу скрестил руки на груди и сел на пол, стараясь всем видом показать недовольство.

Отец только усмехнулся:

— И почему же?

— Здесь сэнсэй странный. Он не учит драться, он учит только сидеть и молиться. Что толку воину с молитв? На поле боя они не помогут…

— Ох, Нобу. Порой только молитвы на поле боя и остаются… — Отец сел напротив и точно так же сложил руки на груди. Выглядел он донельзя глупо.

— Ну правда, зачем мне это? Я хочу катаной раз, раз — и всё, нет врагов. А он нам: «Служите Инари». Он кицунэ, да? А я тануки! Что мне до Инари? Она не моя богиня.

— Глупенький. — Отец потрепал его по волосам. — Без Инари не было бы меня, а значит, и тебя. И нашей госпожи — Киоко-хэики — тоже не было бы. Ты же видел, какое чудо случилось с этой землёй, — всё волей богов.

Но Нобу такими чудесами не подкупишь, он уже понял, что полагаться на них не стоит.

— Если боги такие замечательные, что ж они не спасли маму? — зло спросил он. — Или они только людей спасают? А раз так, с чего я должен им молиться? Только потому, что так сказал сэнсэй? Пусть сам и молится! А я хочу оружием владеть!

Он сам не заметил, как начал кричать, но отец выслушал его с неизменным спокойствием. Ни разу он его не наказал за своенравие, как это бывало с мамой. Ни разу даже не попросил быть тише. Просто слушал. И всегда у него был ответ, который словно сдувал весь пыл с Нобу. Будет ли сейчас? Что он сможет ответить на это?

Отец выждал несколько мгновений, как делал это всегда, и затем тихо и ровно произнёс:

— Мы владеем оружием не больше, чем владеем собой.

— И что это означает? — не понял Нобу. Вот всегда отец так. Скажет странное и замолкает, а ты спрашивай, тяни из него…

— Это значит, что, пока ты в ярости кричишь и не можешь справиться со своими чувствами, и с катаной не справишься. Чуть что не так, как ты желаешь, — и всё мастерство уйдёт под гнётом твоей злости.

— Неправда!.. — начал было возражать Нобу, но тут же понял, что крыть ему нечем. Почему неправда? Правда ли неправда? Или ему просто хочется, чтобы это было неправдой?

Отец, увидев это замешательство, улыбнулся.

— Сам всё понимаешь, — сказал он. — Твоему сэнсэю лет больше, чем мне, чем даймё, чем самому сёгуну и любому из опытнейших самураев. Он участвовал в битве за Минато, хотя, говорят, тогда при нём было лишь лисье тело. И даже так он выжил. А что сотворил с шиноби, слышал?

Нобу горячо закивал. Эту историю все в школе знали и пересказывали друг другу. Хотя сам сэнсэй, кажется, не очень её любил, потому что, кто бы ни заговаривал о той ночи, тут же замолкал, стоило учителю появиться рядом.

— Вот. Слушай Ёширо-сэнсэя. Он не просто болтает — знает, что говорит, и умеет больше всех нас. Первейший попросил его об услуге, и нам повезло, что он согласился её оказать. Будь благодарен за полученную возможность.

Нобу вдруг почувствовал гордость. За себя, за отца, за учителя.

— Я тогда пойду? — Он нервно подскочил, чувствуя, как внутри засвербело воодушевление.

— Теперь всё-таки хочешь на занятие?

— Угу. — Он поклонился, нетерпеливо топчась на месте.

— Тогда беги.

Нобу быстро поклонился ещё раз и унёсся прочь из комнаты по направлению к додзё. В барабан ещё не били, но внутренние ощущения подсказывали, что это вот-вот должно произойти. А опоздавшие на урок платили слишком высокую цену за непослушание. Ему очень не хотелось мыть все отхожие места во дворце…

— Господин, они пришли, — поклонился гонец и отошёл в сторону, когда Мэзэхиро знаком велел впустить долгожданных гостей.

— Мэзэхиро-сама. — Мужчина — скорее даже юноша, — бледный и исхудавший, едва держался на ногах, но отвесил поклон. — Спасибо, что согласились принять нас.

За ним вошли ещё трое. Все поклонились, но никто не опустился на колени. Гордые, надменные… Он презирал их всей душой, но сейчас они могли быть полезны.

— Надеюсь, ваши вести достойны ушей сёгуна, — заговорил его советник Дайскэ-доно. Сам Мэзэхиро не хотел опускаться так низко. — В противном случае вы совершили большую ошибку, явившись во дворец.

— У нас есть сведения… Но мы не готовы отдать их бесплатно, — заговорил тот, что вошёл первым.

— Представься, — велел советник.

— Тору.

— Фамилия?

— Мой род не имеет значения, — уклонился от вопроса шиноби. — Моё имя Тору, и я прошу лишь кров, еду и деньги для своих людей. Нас осталось немного, но мы можем быть очень ценны.

Мэзэхиро чувствовал, как от этого разговора ему становится дурно. Тошнота подкатывала к горлу. Сотрудничать с шиноби? Честь и доблесть здесь вмиг станут пустыми словами, лишёнными смысла и веса. Однако…

— Что у вас есть? Сначала вы должны доказать свою полезность, — твёрдо произнёс Дайскэ-доно.

Тору вышел вперёд и посмотрел прямо в глаза Мэзэхиро. Его взгляд был цепким, липким, приставучим. Захочешь — не отведёшь глаз.

— Мы знаем всё о тех, кто скрывается на Западе. О том, как идёт их подготовка к вашему вторжению. Обо всех, кто встал на сторону новых правителей…

— Нет никаких новых правителей, — перебил его советник.

— Конечно, — тут же согласился шиноби и склонил голову. — Лишь Мэзэхиро-сама наш правитель. Я говорю об отступниках. Мертвецах, что оказались живее живых. О покинувших Иноси императорах.

Что-то внутри задребезжало, закололо в области сердца.

— Об императорах? — вырвалось у Мэзэхиро.

— Верно. О вашем сыне и его супруге.

— Как ты смеешь… — Гнев, закипающий внутри, не позволил оставаться неподвижным, и Мэзэхиро стал подниматься. — Как ты смеешь говорить о моём сыне, когда тот умер на моих руках? Как смеешь заявляться сюда и порочить его имя связью с отступницей, предательницей собственного рода?!

Два шага ему потребовалось, чтобы сократить расстояние между ними до вытянутой руки, и крепкие пальцы сомкнулись на тонкой шее. Он почувствовал, как мышцы под пальцами напряглись.

— Он не лжёт, — подал голос второй шиноби, стоявший прямо за ним. Мэзэхиро перевёл взгляд. Этот казался крупнее, но был так же измождён. Доходяги… Как вообще добрались до столицы? — Ваш сын жив, и вся Западная область признала его императором. Он живёт во дворце даймё.

— Нет никакого смысла лгать, — добавил третий, и Мэзэхиро ослабил хватку.

Это что же, Иоши может быть жив? Но он умер. Мэзэхиро видел, как душа покинула его тело. Она была виновата в его смерти. Она его погубила. Весь дворец тогда пришёл проводить ками погибшего императора. Все были свидетелями того, как его тело сгорает в пламени Кагуцути. Как мог он после этого быть живым?

И всё же что-то внутри скреблось, что-то внутри хотело, чтобы шиноби были правы и Иоши оказался жив. Пусть там, среди врагов. Но он бы с ним поговорил. Он бы помог ему вернуться на истинный путь.

— Проверь это, — бросил он советнику. — Лично отправляйся туда. Бери кого хочешь, но убедись сам, что это мой сын. Уж ты-то сможешь отличить его от самозванца. И если он там — верни его домой.

Дайске-доно замялся, явно не желая себе подобной задачи:

— Но если он во дворце…

— Верни. Его. Домой, — отчеканил Мэзэхиро. — Я же сказал: бери кого хочешь. Хотя бы этих шиноби. — Он вновь посмотрел на Тору, который всё кашлял и никак не мог надышаться. — Вы сможете пробраться во дворец и вытащить его оттуда?

Тот только кивнул.

— Вот и славно. Дайте им еду, одежду и немного денег. И пусть отдохнут. А на рассвете отправляйтесь в путь.

— Да, господин, — поклонился советник.

— Если не справятся — убей их. И найди тех, кто справится.

Шиноби поднял взгляд, но в глазах не было испуга, только вызов. Это хорошо. Значит, они знают своё дело.

— Твой шанс, шиноби. Докажи, что вы лучше ёкаев, — и, быть может, для вас найдётся место в нашем мире.

Тору поклонился. Его примеру последовали остальные. Самый странный союз на памяти Мэзэхиро, но какие неожиданные плоды он может принести…

Всё шло гладко. Порой Иоши казалось, что даже слишком. Куноичи исправно готовила яды и лекарства, пополняя их запасы с какой-то невероятной скоростью. Кицунэ быстро прижился в роли сэнсэя, хотя и ворчал поначалу, что с неусидчивыми детьми невозможно работать. Норико поддерживала связь и сообщала, как движутся работы в Минато.

Земли уже были возделаны и засеяны. Самураи упражнялись и крепли. Деревни разрастались. Ёкаи обучались вместе с людьми, и Юномачи теперь хотя и казался тесным городом, а всё же было здесь то, чего Иоши всегда не хватало в Иноси. Сплочение, единство.

В столице все были за себя и за императоров. Каждый желал выслужиться перед правителями, соревнуясь с остальными. Он и сам хотел быть лучшим, тихо тая свою ненависть к Хотэку — тогда самому младшему из отцовского отряда, кого никак не удавалось одолеть.

Теперь же всё это казалось глупым ребячеством, игрой, в которой не могло быть победителей. Всё это было таким неважным… Сейчас, когда угроза была настоящей, он был рад каждому сильному самураю, и, если появлялся кто-то, кто мог бы состязаться с Хотэку, Иоши был безмерно счастлив. Больше сильных воинов — больше шансов на победу.

Ёкаи, казавшиеся ему злом, теперь заполонили улицы города. Многие жили прямо у стен дворца и ежедневно приходили сюда заниматься. Выбираться на улицу стало всё сложнее: каждый день там царило столпотворение, как в столице во время праздников. Но это, пожалуй, единственный изъян, который и изъяном-то по-настоящему не был. Всеобщий дух единства витал вокруг каждой тропы, каждого дерева, каждого павильона. Он окутал дворец с его стенами, распространился по городу и, хотелось верить, дальше, за его пределы. В те города и деревни, куда направились остальные. До самого Минато, куда тоже постепенно стекались люди и ёкаи.

— Первейший, там Чо-сан… — В павильон Совета влетел стражник. Запыхавшийся, неуклюжий, едва не снёс стол с картами.

— Что случилось? — Иоши пытался узнать парня, но лиц во дворце стало так много, что он уже перестал их различать. Этот был точно знакомый, он его не раз уже видел. Похоже, давний стражник, не из новых. Отчего тогда так паникует?

— Кажется, она отравилась. К нам прибежала её служанка, велела позвать вас, — быстро говорил он, едва успевая дышать.

— Почему не лекаря? — спрашивая это, Иоши уже направлялся к выходу. Оба стражника, что всюду его сопровождали, шли за ним.

— Лекаря тоже, он уже там. Но она звала вас. Требовала, чтобы вас привели поскорее. Какой-то сильный яд.

Стоило предусмотреть это. Стоило найти какую-то защиту для Чо. Он и не подумал, как легко можно отравиться, если всё время окружён тем, что убивает парой капель. Иоши торопился за стражником и слушал его бессвязное бормотание. Тот всё говорил, говорил, говорил…

А потом Иоши вдруг понял, что тяжёлая поступь его сопровождающих прервалась. И даже не смог сообразить, когда именно он перестал её слышать. Он обернулся — сзади никого, они забрели глубоко в сад, дальше — стена и ворота Ветров, выходящие в голое поле.

— Первейший, она там, мы почти пришли! — Стражник пробрался через кустарник и скрылся за ним. Иоши, боясь опоздать, прыгнул следом.

А дальше его настигла боль. Такая знакомая, что он тут же понял, как глупо попался. Проклятые шиноби…

«Норико!» — только и успел подумать он.

Этого дня Мэзэхиро ждал так, как не ждал ни одного другого. Весь дворец готовился к приезду истинного императора — его сына. Иноси полнился слухами. Тут и там шептались о юрэй, полагая, что Иоши лишь призрак былого воина, но Мэзэхиро и не думал выступать с речью, издавать указы и что-то менять. Сначала нужно самому убедиться, что тот, кого они назвали Иоши, действительно его сын.

Он стремился сохранить в тайне его приезд, но дворцовая жизнь и тайны — почти невозможное сочетание. Кто-то проболтался. Неизвестно, был это кто-то из воинов или служанок, готовящих покои, а всё же слух просочился. Однако его это не волновало. Волновал только приезд сына. Он воспитывал воина, не предателя. И этот воин должен занять надлежащее ему место.

— Господин! — В Светлый павильон ворвался стражник и глубоко поклонился. — Они прибыли, — задыхаясь от волнения, сказал он. — Первейший!.. Первейший прибыл.

Мэзэхиро тут же поднялся, рука невольно легла на рукоять катаны, проверяя, на месте ли меч. Он носил бы и лук, да только понимал, что при близком ударе в спину тот уже не поможет.

— Где они?

— Въезжают в Жемчужные ворота. — Стражник поднялся, готовый выполнить любой приказ, но Мэзэхиро прошёл мимо и поспешил к выходу на дорогу Синего дракона. Наверняка вся столица собралась вдоль неё, приветствуя возвращение императора. Ему как сёгуну стоило бы ждать и принимать прибывшего в тронном зале, но как отец он устал от ожидания и стремился скорее встретить того, чью душу, как считал, давно унёс Сусаноо в чертоги одного из богов.

Повозка уже остановилась, когда он её увидел. Её обступили стражники. Придворные дамы держались поодаль и громко переговаривались, то вздыхая, то восклицая. Он стоял в тени ивы. Кто-то, быть может, и не узнал бы с такого расстояния, но у Мэзэхиро не было сомнений. Это он. Это его сын. Не юрэй, хотя и был бледен. На его щеке и подбородке запеклась кровь. Он смотрел гордо, хотя и выглядел усталым.

Его одежды были измяты и порваны, изваляны в грязи. На них было множество следов борьбы, и Мэзэхиро невольно загордился, что Иоши не сдался в руки без боя.

Некоторое время он стоял в стороне, наблюдая, как Иоши осматривается. Ему хотелось думать, что за этими воротами он вспомнит свой дом, вспомнит своё истинное предназначение, но всё же в чудеса Мэзэхиро давно не верил и потому не сильно огорчился, увидев на лице сына, помимо усталости, хмурую злобу и недовольство.

Неторопливо, шаг за шагом Мэзэхиро начал приближаться. И с каждым шагом он всё явственнее ощущал волнение, которого не чувствовал со времён своих первых достижений. Эта встреча волновала его больше, чем первый вызов, чем первая победа и первая любовь.

— С возвращением, — услышал он собственный голос, когда был уже достаточно близко, чтобы быть уверенным: слова долетят.

Иоши поднял на него взгляд, но Мэзэхиро не нашёл в нём того, что жаждал увидеть. Его встретили не радость и любовь, но этого он и не ждал. Его встретили даже не холод и неприступность, не вызов, с каким Иоши всегда старался держаться, пока был юнцом. Стоило их глазам встретиться — и на Мэзэхиро обрушилось равнодушное спокойствие, на какое его сын, как ему раньше казалось, и вовсе не был способен.

— Ты изменился, — сказал Мэзэхиро.

— Так случается, когда тебя убивает собственный отец, — спокойно ответил он.

— Я хотел сказать, повзрослел. Похоже, смерть пошла тебе на пользу.

— Ищешь оправдание своим методам воспитания? — Он даже бровью не шевельнул, голос остался таким же равнодушным. Правда ли он ещё человек?

— Лишь говорю, что вижу. Я не думал, что собственный сын пойдёт на меня с мечом. Я полагал, что убиваю чудовище. Она виновата в твоей смерти, не я.

Иоши подошёл. Медленно. Шаг. Другой. Он приближался, пока не встал почти вплотную. Мэзэхиро невольно отметил, что ростом сын стал в точности как он. И в миг этого осознания он вдруг почувствовал, что смотрит в собственные глаза, видит собственное лицо, только на два десятка лет моложе.

— Она? — тихо спросил Иоши. — Ты говоришь о той, кого избрали боги? О той, что осмелилась пересечь море ради ответов? О той, что снискала помощь у самой Инари, и той, кого выбрала Каннон для покровительства? Чудовище? Та, которая не побоялась выпутаться из твоих сетей? Та, которая возродила всю Западную область и подарила жизни тысячам тех, кого ты приказал уничтожить? О ней ты говоришь, Сато Мэзэхиро?

И лишь последние два слова отозвались в его груди колющей болью. Не отец, нет. Он назвал его по имени. Значит ли это, что он отрёкся от своего рода?

— Я говорю о той, что предала меня, нас, всю империю. А после просто сбежала.

— Брось, нам всем известно, кто убил Миямото Мару. Ты хорош: двух правителей за такой короткий срок. Кто бы ещё мог подобным похвастать, а? — Иоши усмехнулся.

— Не смей. Ты и половины правды не знаешь. Лишь извращённую историю своей мягкотелой жены. Такому я тебя не учил.

— Верно. Ты учил меня побеждать. И единственное, о чём я жалею, это о том, что так глупо попался шиноби. Но если думаешь, что удержишь меня здесь, — подумай ещё раз. Я уйду при первой же возможности. Так что закуй меня в цепи, если так сильно не хочешь потерять.

— Что ж, если ты просишь… — Он знаком подозвал стражников, и те тут же схватили Иоши, заставив опуститься на колени. — Если хотел бежать — стоило воспользоваться моментом.

— И получить стрелу в спину? — спокойно спросил он. — Увы, в отличие от Хотэку, я летать не умею. Но не переживай, я найду способ, как от тебя уйти.

— Зря ты так. — Мэзэхиро склонился над сыном. Тот с гордо поднятой головой по-прежнему смотрел ему в глаза. — Я на своём веку ломал многих, но ты… Тебя не придётся, — заверил он. — Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, ты вернёшься туда, где тебе положено быть.

Иоши подняли под руки и увели во дворец Мудрости. Он не станет держать его вместе с преступниками, нет. Никто не должен знать, что император — чужак. Возвращение Иоши восстановит спокойствие среди народа. Никто больше не скажет, что сёгун отобрал власть. Никто не обвинит его в излишней жестокости. Теперь у Шинджу законный правитель, супруг наследницы рода Миямото. И ввиду отсутствия других кандидатов, осмелившихся претендовать на престол, всё обстоит как нельзя лучше. Осталось только вернуть Иоши на правильную сторону.

Мэзэхиро предполагал, что это будет нелегко. В столь юном возрасте чего не сделаешь ради любви… Он и сам едва не отрёкся от отца в своё время, намереваясь сбежать с избранницей, какую тот не хотел одобрить. Он ещё помнил то своеволие и ту глупую безрассудность, подчинившие его разум. Он помнил, как был готов на всё, только бы оставаться с ней…

Мэзэхиро взрослел быстро. Так он, во всяком случае, считал. Он усердно упражнялся, стараясь стать быстрее отца, сильнее отца, лучше отца. Сделать это было почти невозможно, но сам отец раз за разом повторял:

— Думай лучше, Мэзэхиро, и ты сумеешь побеждать тех, кто сильнее.

Он усердно изучал стратегию, но никогда не стремился к хитрости — это казалось бесчестным.

— Но бесчестие и хитрость не суть одно, — объяснял отец. — Хитрят шиноби. Они не объявляют поединок, они не раскрывают своих намерений, они подходят под личиной друзей, а затем обращаются врагами. Вот им не стоит доверять. Но хитрость в открытом бою не противоречит чести. Умение нанести точный удар, зная чужую слабость, — это ум, это стратегия. Это позволит тебе побеждать.

Мэзэхиро внимал и старался использовать приобретённые знания в бою, но получалось у него не слишком хорошо. Тогда он пошёл иным путём: отложил мечи и взялся за лук. Стрелял он метко, лучше прочих мальчишек, и отец одобрил его выбор. Теперь Мэзэхиро вместо грязного фехтования оттачивал чистое мастерство. Убивать в Шинджу было делом небогоугодным, однако простые цели его не захватывали, попасть было слишком легко. Тогда он сбегал в сад и, пока никто не видел, пробовал сбивать птиц, белок, мелких грызунов. Перед самым рассветом, когда земля только-только пробуждается, он напрягал слух и глаза, чтобы уловить малейшее движение.

Сначала получалось плохо. Даже, можно сказать, не получалось. Он то и дело промахивался, царапая деревья и пронзая землю вместо цели. Но позже… Первой его добычей стал чиж. Жёлтый, в чёрной шапочке, милая птичка. Мэзэхиро даже не поверил глазам, когда выпустил стрелу и тушка вдруг полетела на землю. Он застыл на миг, а затем, когда осознание и любопытство взяли верх над удивлением, помчался в кустарник, где и нашёл подбитую птицу. Чиж не был мёртв, ещё дышал, прерывисто вздымая грудку, но глаза его были прикрыты, а крыло странно вывернуто.

От увиденного к глазам вдруг подступили слёзы. То ли от жалости к себе, то ли от жалости к этой птичке. Он впервые столкнулся со смертью, и она была совсем не такая, какой он её представлял. Мэзэхиро ждал, что птичка упадёт замертво, что ему не придётся наблюдать чужую агонию, смотреть, как жизнь ускользает из маленького тельца. Но он смотрел. Желание помочь ей столкнулось с правдой о том, что тогда пришлось бы признаться в содеянном. Этого он не мог допустить. Поэтому смотрел. Смотрел и ронял слёзы на уходившую в его руках жизнь, оставлявшую на них багровые дорожки чужой крови.

Чиж стал первой жертвой. Он закопал его и не стал никому рассказывать, даже отцу. И долго, очень долго с тех пор не брал в руки лук и стрелы, обходясь ученической катаной. До тех пор, пока необходимость не заставила его вновь натянуть тетиву…

Но до той поры произошло другое, не менее важное для юного сердца событие. Он повстречал её. И встреча эта была худшей в жизни.

— Смотри, куда прёшь! — вскричала девчонка, толкнув его в плечо. Он и подумать не мог, что бродяжка осмелится на подобное. Обычно в городе все расступались перед юным сыном сёгуна, будущим советником императора.

— Прошу прощения? — Он обернулся и, опешив, посмотрел на незнакомку. Рядом не было других самураев: сын сёгуна считал своим долгом ходить по Иноси в одиночестве, он и сам сумеет за себя постоять. Отец этому не противился.

— Проси. — Она с вызовом вздёрнула свой маленький носик и прищурила миндалевидные глаза, сверкнувшие чернотой.

— Вы меня толкнули. — Он никак не мог поверить, что какая-то простолюдинка так себя ведёт. — Вы ведь знаете, кто я?

— Один из надменных сынков кого-то из дворца? Тоже мне, — фыркнула девчонка и сложила руки на груди.

— Подобная смелость карается смертью, — предупредил он. — Вас, видимо, манерам не обучили.

— И что теперь, казнишь меня? — Она склонила голову набок и захлопала глазами. В этом жесте было что-то похожее на покорность придворных дам, но лишь отдалённо. Мэзэхиро не сомневался, что она подначивает его, дразнит. Ему стоило бы злиться, но он не чувствовал себя оскорблённым. Подобная дерзость была чем-то настолько диковинным, что вызывала у него неподдельный интерес.

— Отчего ты так ведёшь себя? Ты не боишься?

Её лицо снова преобразилось и теперь излучало весёлость. Какая переменчивость…

— Кому нечего терять, тому и бояться нечего, — усмехнулась она. — А ты, почему ты не боишься и ходишь здесь один?

— Я способен постоять за себя. — Теперь настал его черёд говорить с вызовом.

— Правда? И что же, не боишься, что кто-то тебя ограбит?

— Меня? Да кто же осмелится украсть у сына сёгуна? Нет в городе таких глупцов.

— Правда? Что ж, тогда удачи тебе, сын сёгуна, — ещё раз усмехнулась она и, лихо развернувшись, тут же скрылась в рыночной толпе. Он ещё долго помнил взметнувшиеся рукава её простого некрашеного кимоно, какие носили беднейшие из горожан, жившие на самом севере Иноси.

Она из бродяг, это было ясно. Но притом лицо её было чистым, руки — изящными, а длинные волосы — несобранными. Всё на манер придворных дам. Эта бродяжка была красивой. Если бы её приодели, наверняка из женихов выстроилась бы очередь до самых дальних врат города.

Он тряхнул головой, стараясь избавиться от навязчивого образа, но ясно чувствовал, что внутри что-то переменилось. Пройдя чуть дальше, он заприметил прилавок с украшениями для волос. И среди них — гребень. Простой, неокрашенный, деревянный и совсем недорогой, но с искусной резьбой: на нём красовались карпы кои.

Мэзэхиро не успел ничего осознать, он просто потянулся за связкой монет, чтобы купить этот гребень. И, только не найдя связки, понял, что эту незнакомку он вряд ли повстречает ещё хотя бы раз. Всё же есть глупцы, способные украсть у сына сёгуна. Или, если быть точнее, одна глупая дерзкая девушка…

Вернувшись во дворец, он не стал рассказывать о произошедшем даже лучшему другу Мару. Слишком стыдно было признать, что его обворовала девчонка, ещё стыднее — что он ей это так легко позволил.

Недели сменяли друг друга, Мэзэхиро упорно упражнялся и в конце концов перестал вспоминать о своём позоре. Лишь изредка, когда тени удлинялись, а солнце уходило за горизонт, он, уже лёжа в постели, припоминал всё, что не давало ему покоя. Все пропущенные по глупости удары, все нелепые слова, сказанные приятелям, и тот самый постыдный день, в который он позволил бродяжке обокрасть себя, надерзить и уйти безнаказанной.

Но таких ночей становилось всё меньше, воспоминания беспокоили всё реже, и наконец он почти совсем забыл о той злополучной встрече. И не вспомнил бы, наверное, никогда, если бы однажды не увидел эти чёрные глаза вновь.

Он даже решил, что ему показалось. В самом деле, что делать девушке из северной части города во дворце? Но нет, это была она. Точно она. В этот раз на ней было вполне приличное кимоно. Пусть не дорогие многослойные расшитые шелка, но хорошенькое, тёмно-синее, как вечернее безоблачное небо. Её волосы струились по спине чёрной рекой, а тонкие пальчики изящно удерживали небольшой свёрток.

Подарок. Ну конечно, это был подарок для старшего сына императора, его друга Мару. Все сегодня несли подарки императорской семье, все сегодня праздновали день рождения наследника престола. Все, но Мэзэхиро не думал, что она будет в числе этих всех.

Теперь она совсем не походила на бродяжку. Держалась прямо, так же дерзко, как и в прошлый раз. Словно не ей выпала честь ступить на территорию дворца, а наследнику посчастливилось принять её подарок.

Он не думал о том, что делает, и понял, что подошёл слишком близко, только когда она уже заметила его.

— Мэзэхиро-сан. — Она почтительно поклонилась, а когда подняла голову, глаза её смеялись.

— Госпожа, — поклонился он в ответ, — рад вас приветствовать.

— Что ж, это взаимно. — Её глаза говорили, что это действительно доставляет ей огромное удовольствие. Девушку сопровождала пожилая женщина, как видно, её служанка, и Мэзэхиро не рискнул выражаться прямо. Она это понимала, и это веселило её ещё больше.

— Не смею задерживать вас. — Он поклонился ещё раз и отошёл в сторону. Но стоило девушке продолжить свой путь — тут же направился к стражнику у Жемчужных ворот.

— Кто они?

Стражник недоумённо посмотрел за его спину.

— Они — это кто? — уточнил он.

Мэзэхиро раздражённо махнул рукой в сторону павильона Веселья.

— Девочка в синем кимоно. Как её имя?

— А, эта… — Стражник тут же развернул свиток, проверяя списки вошедших. — Андо Мэдока, дочь торговца. Обычно приходит её отец, но в этот раз, видимо, отчего-то не смог.

— Так это знатный род? — удивился Мэзэхиро. Хотя фамилию Андо он до этого не слышал, всё же, если это торговцы, которые вхожи во дворец…

— Не слишком, — ответил стражник. — Я знаю её отца, они живут на второй линии. Дом хороший, но в последний год у них какие-то трудности… Может, потому и дочь здесь вместо него. Есть торговцы куда более знатные и богатые, господин, если вас это интересует. — Он лукаво улыбнулся, и Мэзэхиро, стыдливо отвернувшись, проворчал благодарность и ушёл.

Вторая линия — это совсем не север. Наверняка они жили в квартале Поэзии, а это один из лучших кварталов города. Отчего тогда она его ограбила, отчего бегала по городу безродной оборванкой?

Он видел её на празднике ещё несколько раз. Ловил на себе взгляд раскосых глаз и тут же отводил собственный, не в силах выдерживать эту немую насмешку. Здесь, в пределах дворцовых стен, она вела себя как истинная придворная дама, ничем не выдавая своего более простого происхождения. Держалась так же хорошо, кланялась каждому, кто к ней обращался, почтительно беседовала со всеми, с кем приходилось, и тщательно скрывала свою дерзость под маской вежливого равнодушия, приросшей к её лицу.

Он знал, что, потрясающая в своей игре, внутри она смеётся над каждым правилом и вся её вежливость в беседах, все вопросы — не больше чем притворство, а может, и издёвка, о которой знает лишь она сама.

После праздника она вновь исчезла из его жизни. Мэзэхиро понимал: он ещё долго не увидит её, но с тех пор всё чаще и чаще стал сам выбираться в город, прогуливаться по кварталу Поэзии и забредать на рынок в надежде увидеть её снова, в чём сам тогда не признавался даже себе. Дошло до того, что почти ежедневно он выходил под предлогом неотложной покупки. Он лгал другим и самому себе, и однажды эта ложь принесла так долго ожидаемые плоды.

— Сам сын сёгуна, — услышал Мэзэхиро за спиной, когда его взгляд бесцельно скользил по гребням для волос.

Он обернулся: это была она.

— Андо Мэдока, — улыбнулся он и поклонился.

— Ш-ш-ш! — Она вытаращила глаза и, бегло осмотревшись, тут же схватила его за руку.

— Что ты!..

— Тихо! — Мэдока дёрнула его и потащила прочь от торговых рядов, туда, где смыкались старые минка, оставляя узкий проход между ними. Девушка оказалась на удивление сильной, и не ожидавший подобного Мэзэхиро даже забыл, что можно сопротивляться.

Остановившись в переулке, она вперила в него глаза и шикнула:

— Видишь же, как я одета, чего имя орёшь на всю улицу?

— Так я же…

— Так я же! — передразнила она. — Думать надо головой. Узнал, чья я дочь, так и всё, считаешь, можешь ходить трепаться всем?

От подобного нахальства Мэзэхиро совсем стушевался.

— Так я же просто поздороваться… А почему ты, собственно, так одета?

Она опять была в том простом кимоно, в котором он встретил её впервые.

— А почему тебе есть до этого дело? — тут же огрызнулась она.

— Потому что ты стащила у меня деньги. И если хочешь оставить голову на плечах — лучше отвечай.

Он решил играть по её правилам. Хочет дерзить — пусть. Но и Мэзэхиро не мальчик для битья. Кажется, его слова подействовали: взгляд её тут же потух, плечи опустились.

— Извини, так нужно было.

— Она умеет извиняться, надо же. И почему я должен тебя простить? Почему бы мне сейчас же не заявить отцу? Ты вхожа во дворец, а воров не стоит пускать в его стены.

— Почему бы не заявить? А почему ты не сделал этого раньше? Ты ведь не сегодня узнал моё имя.

— Не знаю. Жалость? — Мэзэхиро старался остаться невозмутимым. Он прекрасно понимал, почему ещё не сделал этого. И почему не сделает.

— Как это благородно. Сын сёгуна спасает от смерти бедную девчушку, — расплылась она в фальшивой улыбке, а потом резко посерьёзнела. — Или спасает себя?

— Себя? — Он зачем-то сделал вид, что не понял.

— От позора, который падёт на голову самурая, когда выяснится, что его обокрала простая бродяжка.

— Не такая уж бродяжка, — заметил Мэзэхиро.

— И что это меняет?

Она была права. На это ему нечем было возразить. И хуже всего, что она свою правоту целиком и полностью осознавала, а следовательно, уже победила в этой войне.

— Впервые я проиграл кому-то, кроме собственного отца… — задумчиво протянул он.

— Какая честь для меня. — В этот раз улыбка Мэдоки была искренней.

— Знаешь, у тебя на удивление неподходящее имя. Как могла Мэдока вырасти в столь дерзкую девушку?

— А как может парень с именем Мэзэхиро проиграть девушке? — тут же парировала она.

— Справедливо.

И их глаза встретились. Впервые — без вызова и насмешки, с интересом искренним и взаимным.

— Я не стану спрашивать, зачем ты украла деньги, — тихо сказал Мэзэхиро. — Но если впредь понадобится помощь — просто попроси.

Она подалась вперёд, и он едва сдержался, чтобы не отпрянуть, — так неожиданно это было. Её губы почти коснулись его уха, когда она прошептала:

— Я запомню вашу доброту, Мэзэхиро-сан.

Щеки коснулся влажный поцелуй, и он почувствовал, как всё тело напряглось, отозвалось на столь дерзкое, недопустимое прикосновение. Она сделала шаг назад, посмотрела в его глаза и, развернувшись, выскочила из переулка до того, как он успел её остановить. А остановить Мэдоку ему хотелось больше всего на свете.

Все следующие дни он только и думал о том прикосновении. От одного воспоминания щека тут же вспыхивала, кожа покрывалась красными пятнами, а Мару косился и странно улыбался, будто понимал, в чём дело, хотя Мэзэхиро ни словом не обмолвился ни о чём.

Мэдока со своими маленькими пухлыми губами теперь мерещилась ему повсюду: в каждом уголке сада, у стен павильона Веселья, на улицах города и даже в тени деревьев, что растут у додзё, хотя там её точно быть не могло. Следуя за своей одержимостью, Мэзэхиро каждый раз одёргивал себя: она несносна, груба и даже не слишком красива. Ему нечего делать рядом с такой девушкой. Совершенно нечего. И всё же он снова выходил за ворота, снова бродил по улочкам города и неизменно заходил на рынок, возвращаясь разочарованным.

И лишь спустя долгие месяцы на пороге времени смерти она сама явилась к нему в сером облачном кимоно, словно туманный призрак прошлого.

— Мэзэхиро-сан. — Она улыбнулась и поклонилась. Эта встреча была неслучайной, она стояла у самых Жемчужных ворот и, судя по всему, ждала его. Откуда знала, что выйдет? И знала ли?..

— Мэдока-сан, — вежливо ответил он таким же поклоном. — Давно не встречал вас.

Она была одна, без служанки, но выглядела ухоженно и опрятно, не пытаясь казаться нищенкой.

— Это упрёк? — Голос остался бесцветным, Мэзэхиро не смог понять, какое чувство скрывает эта фраза. В обиде она или насмехается?

— Нет, вовсе нет, — заверил он. И тут же, пока не успел передумать, осмыслить все риски, добавил: — Лишь выражаю свою досаду.

И ровно на этих словах солнце высвободило луч из-за тучи и ярко осветило улицу. Мэзэхиро тут же почувствовал себя обнажённым и беззащитным в его свете.

— Что ж, возможно, сейчас вы почувствуете досаду от этой встречи, — сказала Мэдока без тени улыбки. — Мы могли бы поговорить где-нибудь… — Она осмотрелась, и Мэзэхиро, сразу сообразив, что Мэдока имеет в виду, коротко кивнул и обернулся к стражникам.

— Моя гостья, — бросил он и ввёл её в ворота.

Он направился с девушкой вглубь сада, к самому озеру, и заверил её:

— Здесь редко кто-то бывает.

Но она уже смотрела дальше, туда, где высились две сосны.

— Можем перейти, — сказал Мэзэхиро. — Только нужно аккуратно ступать по камням, сейчас, после дождя, они особенно скользкие.

На это она только дёрнула уголком губ и тут же поскакала к островку, легко справившись с препятствием. Мэзэхиро пошёл за ней. Остров был не прогулочным, сюда, как правило, приходили только для церемоний, но, если их и заметят, что ему скажут? Вряд ли кто-то осмелится выбранить Сато Мэзэхиро. Разве только отец, но он точно сюда не придёт.

Когда он ступил на землю, она уже сидела под сосной, подобрав под себя ноги. Сидела, смотрела вдаль и не шевелилась, словно и не совсем живая. Ветер трепал её волосы и рукава, и это был единственный признак того, что она настоящая. Он молча сел рядом и тоже поднял взгляд к горизонту. Небо серое, как и всегда в это время года. Дожди шли всё чаще и становились всё сильнее, даже сейчас земля казалась сырой, но её это не беспокоило, а значит, и его тоже.

Он не видел красоты в сером небе, встречающемся с рябью озера, но она, кажется, видела, а потому он смотрел и молчал, не смея нарушить этот покой. Может, если смотреть достаточно долго, он тоже сумеет разглядеть, понять эту красоту?..

— Ты сказал, я могу просто попросить, — прозвучал вдруг тихий, неуверенный голос. Впервые он слышал его таким.

— Сказал. — Мэзэхиро повернулся к ней, но она не отводила взгляда от горизонта.

— Мне непросто просить, — призналась Мэдока.

— Это лучше, чем красть.

Уголки её губ дёрнулись вверх — и Мэзэхиро стало легче. Ему было не по себе от серьёзности, с какой Мэдока впервые с ним заговорила. Пусть лучше улыбается.

— Не поверишь, сын сёгуна, но порой проще украсть, чем признаться кому-то в своей нужде, открыто показывая слабость. — Теперь она повернулась. Взглянула на него чёрными, влажными от слёз глазами. — Отец болен. Уже несколько лет он почти не работает: здоровье не позволяет.

Это всё объясняло. Она могла бы не продолжать — нетрудно сложить два и два. Однако Мэдока не остановилась:

— Скоро боги заберут его, но, хотя это ещё не произошло, наши запасы уже иссякли. Остался только дом…

— Дом на второй линии будет дорого стоить, — прикинул Мэзэхиро.

— И я скорее умру, чем продам его, — сказала она обречённо. — Всю жизнь отец работал ради того, чтобы обеспечить мне и маме такую жизнь: в столице, в престижном квартале, в красивом богатом доме. Я родилась уже здесь, но он — нет, своё детство он провёл в северной деревне у самого побережья.

— Переехал через всю страну?..

— Именно. Дом — его наследие. Столько лет и трудов не должны пропасть зря.

— Я понимаю. Значит, вам нужны деньги? Сколько? — Он готов был помочь. Сам не знал почему, просто чувствовал, что должен это сделать, что не может так всё оставить.

Она покачала головой:

— Нет, сын сёгуна, деньги я добывать научилась, но мне не нравится способ. Я не хочу порочить имя отца, а ты хорошо показал, насколько велики риски. Мне нужна работа. Любая, которая смогла бы обеспечить хотя бы скромную жизнь и лекарства отцу, чтобы он без боли дожил отведённое ему время.

Это было сложнее. Устроить дочь торговца… Куда?

— Что ты умеешь? — поинтересовался он. — Я могу спросить других торговцев, вдруг им нужны помощники…

— Нет, не нужны. Не такие, как я, — отмела она его идею. — В помощники берут парней и мужчин, способных носить тяжести. Молодые девушки не нужны: вдруг выйдут замуж? Или, хуже того, будут ждать ребёнка? Ходи ищи потом нового работника. Ненадёжно.

— Хм, но это странно… Во дворце ведь работает много женщин. Служанки в каждом доме, и никто не боится их потерять, всегда есть кем заменить.

— Торговцы мыслят иначе, — улыбнулась Мэдока. — Но знаешь, я бы, наверное, смогла работать служанкой. Как думаешь? Я умею готовить. Отец говорил, что мой рис — самый лучший из всех, что он когда-либо пробовал!

— Служанки не готовят, Мэдока, — усмехнулся Мэзэхиро. — Но если хочешь, я могу подыскать тебе место на кухне.

— Я могу прислуживать дома. Что нужно? Помогать одеваться? Я каждый день сама справляюсь со своими платьями. Готовить чай? Запросто. Уборка? Мытьё нашего большого дома давно на мне. — Чем больше она говорила, тем ярче загорались её глаза. — Что ещё нужно уметь? Я всему научусь. Я ведь могу прислуживать придворной даме? Или, может, вам в дом нужна служанка? Как думаешь?

От её последнего предложения у Мэзэхиро сердце забилось чаще. Во дворце Мудрости? Она? А почему бы и нет? Стоило только предложить отцу… Но у них были служанки. Хорошие, которые прекрасно справлялись со всеми обязанностями.

— Я спрошу, — пообещал он. Мэзэхиро хотел добавить, что не уверен в успехе, хотел сказать, что шансы на самом деле невелики, но она уже успела обрадоваться, в чёрных глазах загорелась надежда, и он не посмел её разрушить.

— Спасибо!

Тонкие руки обвились вокруг его шеи, лаская шёлком рукавов кожу. Так было не принято, но в этот раз он не смутился. Заражённый её пока беспочвенной радостью, Мэзэхиро сам не сумел сдержать улыбки и обнял Мэдоку за талию, притянув к себе.

— Ты странная, — сказал он всё с той же улыбкой ей на ухо. Она отстранилась, не убирая рук, и заглянула в его глаза.

— Разве? Что же странного в радости?

— Не знаю, — признался он. — Но никто во всём дворце не повёл бы себя так.

— Стыдишь меня?

Он покачал головой:

— Никто во всём дворце и не повёл бы себя как я.

Она улыбнулась, а в следующий миг он уже целовал её, и этот первый поцелуй дрожью прокатился по всему телу, пробуждая желание, жажду, какую, казалось, нельзя было утолить. Он прижал её крепче, и она послушно прильнула к нему, поддаваясь тому же порыву. Мэзэхиро почувствовал, как с его волос слетело украшение, и они, собранные до того в тугой пучок, рассыпались по плечам, и тонкие руки запустили в них пальцы, прижимая голову крепче, целуя ярче, желая сильнее.

— Здесь ведь никого? — задыхаясь, спросила она.

— Ни души. — Он осыпал поцелуями шею, плечи, спуская кимоно ниже, касаясь ключиц, впитывая её аромат языком, губами и кожей.

А потом подул ветер — и они вспомнили, что время жизни уже на исходе. Со стоном разочарования Мэзэхиро заставил себя оторваться от самого вожделенного, что было в его жизни, и тихо сказал:

— Так нельзя.

Она молча поправила кимоно.

— Нельзя позволять тебе мёрзнуть. — Он провёл кончиками пальцев по оголённому запястью и заглянул в её глаза. — Пообещай, что больше не заставишь меня каждый день выходить в город в попытках отыскать тебя.

Она усмехнулась:

— Обещаю, сын сёгуна.

И это была самая сладкая ложь в его жизни.

Конечно, Мэдока снова исчезла. И Мэзэхиро отчаянно бродил у ворот, по улицам второй линии и по рынку в надежде на случайное столкновение, но его не было.

Он узнал, где она живёт, и порой кругами ходил вокруг дома, даже пытался заглядывать в окна, но это ничего не дало. По всем обычаям он мог бы прийти к её отцу, передать цветы и записку, ухаживать как полагается. Но Мэдока была иной, а значит, подобное её бы только рассердило — в этом он был уверен. Но что её не рассердит? Чего она ждёт? Отчего снова сбежала, скрылась от него?

В поисках встречи дни улетали, просачивались сквозь пальцы, оставляя липкое чувство разочарования. И лишь на девятый день Мэзэхиро, поглощённый её обманом, вспомнил о собственном обещании. Это произошло на рассвете: воспоминание стало первой мыслью после сна, в котором она снова ждала его у ворот, чтобы просить о помощи.

Словно услышав его молитвы, боги помогли служанке ошибиться, и мама весь завтрак жаловалась на неровно завязанный пояс. А затем та же служанка стала наводить порядок до того, как отец покинул дом, хотя он строго-настрого запрещал мести, мыть и стирать в его присутствии, так как ценил тишину.

И так уж вышло, что именно этой ночью отца, по-видимому, мучили кошмары. Он выглядел усталым, совершенно невыспавшимся и был особенно раздражителен. Мэзэхиро, давно зная, как стоит обращаться к сёгуну в подобном состоянии, когда они остались наедине, коротко сказал:

— Я слышал, дочь господина Андо подумывает о работе служанкой. Говорят, она хороша.

И всё. Никаких подробностей — ему это сейчас не нужно. Никаких вокруг да около — он от этого лишь больше разозлится. Коротко, ясно, по делу. Отец молчал, но Мэзэхиро знал, что тот запомнил его слова и вернётся к ним, когда будет готов принять решение.

Так и случилось. Ещё через три дня во время обеда, когда мама снова начала сетовать — в этот раз на недостаточно нежное расчёсывание волос, — отец не выдержал:

— Дочь господина Андо, говоришь? — спросил он у Мэзэхиро. Тот кивнул. — И что, не нашла ещё?

— Этого не могу знать. Новость ходила с неделю назад, может, кто-то уже и прибрал к себе.

— Андо, Андо… — Отец силился припомнить фамилию. — Торговец, точно. Это же его ширмы мы тогда закупали на весь дворец. А он хорошо поднялся, делая их по сезонам! Дамы наши тогда с ума посходили, — покосился он на супругу.

— Отличные ширмы, — невозмутимо ответила мама. — Зато под каждое время года в спальне сейчас прекрасный пейзаж. А то на время роста с цветущими деревьями сейчас смотреть было бы невыносимо.

— Пусть так, пусть так, — усмехнулся отец и снова обратился к Мэзэхиро: — А с чего это его дочь вдруг в поисках работы, а не жениха?

— Вот и я думаю, — подтвердила мама. — Дочери таких знатных купцов не из тех, кто прислуживает. Это им прислуживают.

— Мне откуда ж знать? — солгал Мэзэхиро. — Может, не уродилась она для замужества…

— Сын! — тут же перебила мать. — Как неприлично!

— Так я ведь не утверждаю, — защитился он, — так, предположение.

— И весьма грубое. Даже недопустимо грубое! Надеюсь, ты не позволяешь себе подобных предположений за стенами дома. Мы от такого позора потом не отмоемся.

— Это верно, — поддержал её отец и тут же направил разговор в более безопасное русло. — Что ж, распоряжусь выяснить, что с госпожой Андо. Может, она сумеет справиться и с поясами, и с волосами. И не станет слишком шуметь.

Он поднялся из-за стола, и Мэзэхиро встал вслед за ним. Впереди ждали занятия, а после них — очередные поиски встречи.

И они оказались бесплодными. Однако через три дня, сидя в комнате и упражняясь в поэзии, Мэзэхиро услышал голос вошедшего в дом отца:

— Вы уверены, что готовы жить здесь, покинуть собственный дом?

Он тут же прильнул к сёдзи, стараясь не упустить ни единого слова.

— Какая девушка в городе не мечтает попасть за стены дворца? — Это была Мэдока. Мэзэхиро почувствовал, как шею и щёки начинает пощипывать. Страх, стыд и нетерпение смешались в нём, и он прижался к перегородке плотнее. Неужели правда останется?

— В таком случае препоручаю вас Наоки, она проведёт вас по дворцу Мудрости и расскажет об обязанностях, подготовит к работе.

— Спасибо, господин.

Зашуршали одежды, и после непродолжительных шорохов всё стихло. Остались только шаги отца.

Мэзэхиро подбежал к столику, схватил свиток, на котором до этого старательно выводил танка, свернул его и, стараясь ни с кем не встречаться, выбрался на улицу. Он знал, что Мэдоку повели к дворцу Покоя и достатка, туда, где располагались слуги. Конечно, соваться к дому слуг было невежливо и странно, так что, поразмыслив, он повернул к саду и вышел к озеру в надежде, что, когда Мэдока закончит знакомство с внутренними правилами и своими обязанностями, она придёт сюда, к нему, догадается, что он может быть здесь.

В ожидании прошла стража. Затем другая. Бой барабана ознаменовал смену сома шершнем, а следующий — шершня оленем. Он пропустил ужин и всё ждал, ждал, ждал. У воды было холодно, но Мэзэхиро терпел. Она придёт. Она просто ещё занята.

Но она не пришла. Ни когда Аматэрасу уже начала прятаться за горизонт, ни когда журавль прилетел на смену медведю и заступил на стражу в ночной темноте.

Она не пришла.

Он принял это. Вернулся домой, бросил свиток обратно на стол и сел, пытаясь понять, когда бродяжка успела так завладеть его разумом. Казалось, что теперь нет ничего важнее этих редких встреч. Только бы ещё раз увидеть… Он всё ещё не дотягивает до успехов, какие были у отца в его возрасте, но разве это имеет значение? Разве это важно, если она не приходит? Разве значимо, что он недостаточно быстр, когда бежать некуда?

Он потёр переносицу, пытаясь сосредоточиться, но мысли всё равно сбегали к её чёрным глазам, её тонкой коже на ключицах, её хрупкой, изящной шее. И там, в плену её очарования, очень хотелось остаться. Может, и неправильно, да только кто узнает, чтобы его осудить? Она всё равно не ищет с ним встречи.

— Господин…

Сёдзи отъехало в сторону, и в проёме показалось лицо из его видений, лицо, не дававшее ему покоя, лицо, которое он так жаждал увидеть.

— Я что, брежу?

Мэдока усмехнулась, осторожно вошла внутрь и задвинула сёдзи.

— Нисколько. Вас долго не было, и я решила, что горячий мугича поможет вам согреться после холодного вечера.

— Не думал, что ты… — Он замялся, покосился на стены. — Вы… Так быстро освоитесь и придёте в наш дом.

— Мне уже не положено здесь быть, но я спросила позволения задержаться, чтобы вы всё же поужинали. — Она поставила перед ним поднос с напитком, рисом, тофу и несколькими пиалами овощей.

Мэзэхиро осмотрел кушанья, но среди них не было того, чего он по-настоящему желал.

— Не буду вам мешать. — Она поклонилась и собралась уйти, но Мэзэхиро мучительно не хотелось снова терять её. Вдруг опять исчезнет? Всегда исчезает.

— Погоди, — тихо шепнул он. — Останься.

Она только покачала головой и вышла. От отчаяния хотелось завыть.

Сделав глубокий вдох, Мэзэхиро всё же попытался сосредоточиться на еде. Ему правда не стоит пропускать ужин. Голодание приводит лишь к упадку сил.

Дверь отворилась, когда он доедал последний кусочек тыквы. Это снова была она. Не ушла. Не исчезла. Улыбка против воли расплылась на его губах.

— Позволите забрать?

Он только кивнул, отклоняясь назад, любуясь её силуэтом в мерцающем свете тётина. Мэдока наклонилась, чтобы взять поднос, и он не удержал порыва, схватил за запястье, притянул её к себе. С тихим вздохом она упала на его колени, прильнула к груди.

— Нас услышат. — Она смотрела на него снизу, и взгляд её был испуганным. Мэзэхиро захотелось успокоить её.

— Не услышат. Отец спит словно мертвец, а мать… Если и услышит — смолчит. Не о чем переживать. — Он сказал чистую правду.

— Ты уверен? Я не могу потерять эту работу…

— А я не могу потерять тебя, — сказал он и, взяв её руку, уложил себе на плечо. — Так что не позволю тебе потерять работу. Доверься мне.

Он дождался, пока она обдумает эти слова. И дождался, когда нерешительно кивнёт. Только после этого Мэзэхиро наклонился и поцеловал её пухлые губы. Сначала нежно, но с каждым мигом всё требовательнее, чувствуя, как жажда не ослабевает, только нарастает от её близости, от их прикосновений.

Пальцы потянулись к кимоно, вновь спустили ткань с её плеч. Она пахла нежностью, утренним садом, бутонами, покрытыми росой. Не сдерживая порывов, он провёл носом по её шее и зарылся в волосы, вдыхая этот аромат, навечно запечатывая в памяти, как начало первой ночи с любимой женщиной.

Он не был уверен, что именно стоит делать, но Мэдока словно понимала это и сама направляла его. Смятые одежды упали в угол, волосы растрепались. Так было не принято. Мэзэхиро знал, что женщины остаются в одеждах всегда. Даже с мужчинами. Они должны будоражить воображение, возбуждать фантазиями, заставлять жаждать сокрытого. И она хотела остаться в нижнем платье, но он не позволил. Лишь взглядом спросил, можно ли, и одним движением заставил нагадзюбан упасть к ногам.

Тот, кто придумал глупое правило, никогда, верно, не видел женского тела. Потому что Мэзэхиро смотрел на открывшуюся перед ним грудь, на изгибы живота, на обнажившиеся бёдра и никак не мог отвести взгляд. Она стала только прекраснее. Никакие домыслы, никакие игры не могли бы заставить его желать её ещё сильнее. И всё же он отстранился, поднял взгляд к не менее прекрасному лицу. Её глаза в тусклом свете сияли, мерцали огоньками, как свечи, а на губах играла лёгкая ухмылка. Прямо как тогда, в день их первой встречи.

Мэдока подалась вперёд, но уклонилась от поцелуя, прижавшись всем телом в объятии, приблизив губы к его уху:

— Позволь сегодня мне взять верх, сын сёгуна.

Её руки надавили на плечи, и Мэзэхиро послушно опустился на пол, позволяя себе быть побеждённым. Он перехватил её запястья и попытался притянуть к себе снова, но в этот раз Мэдока не позволила.

— Оставь это, отпусти, — шепнула она. — Я доверилась тебе, теперь твой черёд довериться мне.

И он отпустил. А она, стоя на коленях и нависая над ним, позволяя волосам щекотать его, стала нежно касаться губами его кожи. Едва-едва, совсем невесомо. Шеи, плеч, груди… Когда Мэдока добралась до живота, он содрогнулся, словно от холода. Только это был совсем не холод.

И стало вдруг как-то стыдно, незащищённо, даже страшно. Он вдруг почувствовал себя слишком уязвимым. Захотелось встать. Взять всё в свои руки. Захотелось даже прикрыться или вовсе одеться. Но ничего из этого он не успел. Через мгновение её губы оказались ниже. А затем — ещё ниже. Она целовала его, и дыхание перехватывало, мысли исчезали вместе со страхами, выходили с тихими стонами, изгнанные новыми чувствами.

Этого он вынести уже не мог. Приподнялся, с мольбой в глазах взял её за руку и потянул на себя. С тихим смешком она повиновалась, лизнула его в ухо и приподняла бёдра. Он не успел ничего осознать. Она коснулась его рукой, опустилась — и мир исчез. Остались только чувства. Осталась только она. И он бы мир положил к её ногам, только бы Мэдока больше не исчезала. Только бы можно было её касаться, только бы можно было отдавать ей всего себя вечность и вечность быть принятым ею.

Мэзэхиро не помнил, как уснул, но проснулся всё так же на полу. Один. И ничего во всей комнате не могло бы подтвердить, что эта ночь была явью. Но ведь не могло это всё оказаться лишь сном? А если и могло — отчего бы он спал на полу? Мэзэхиро поднялся, ещё раз осмотрелся. Вот его одежда в углу, там же, где лежало её кимоно. Она точно была здесь. И тело помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох навечно останется с ним. Нет, таких снов не бывает.

Стоя сейчас перед дверью комнаты Иоши, Мэзэхиро вспоминал, на что способна первая любовь, как она выворачивает душу, туманит разум, толкает на безумства. Мэдока заменила ему всех богов, стала его храмом, стала истиной, которой он служил. Иоши сейчас, верно, так же служит дочери Мару, но он поймёт свои ошибки.

Стражник открыл перед ним дверь, и Мэзэхиро вошёл. Иоши сидел перед окном, спиной ко входу, и даже не шевельнулся.

— Я был в заточении у шиноби, — сказал он тихо, — дважды пересёк Драконье море, дважды погибал и возвращался, добровольно уходил в монастырь и жил в куда более суровых условиях, чем ты можешь себе вообразить. Но знаешь, что удивительно?

Мэзэхиро молчал. Тогда Иоши всё же обернулся и посмотрел на него прежним холодным, ничего не выражающим взглядом.

— Здесь, в комнате, в которой я вырос, быть в заточении хуже всего. Если бы мог, я бы снова отдал жизнь, только бы избавиться от твоего присутствия рядом.

Эти слова должны были ранить, но Мэзэхиро давно уже не чувствовал ран.

— Я понимаю, — только и ответил он.

— Не думаю, что ты способен.

Тогда Мэзэхиро подошёл и сел рядом. Иоши вернул взгляд к пейзажу за окном, и Мэзэхиро поступил так же.

— Я понимаю, почему ты принял сторону врага, — начал он. Иоши молчал. — Я тоже когда-то любил и готов был предать всех, только бы быть рядом с ней.

— Нет, — возразил Иоши. — Ты ужасный супруг, и я рад, что мама сейчас не дома. Снова. Надеюсь, она и вовсе перестанет здесь появляться.

— Она дома, просто не выходит из покоев. Но я говорил не о ней. Я любил до женитьбы. До того, как её повстречал.

Теперь Иоши повернулся, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Лишь на миг — и тут же потухло под равнодушием.

— Мне всё равно. — Он снова отвернулся.

— Пусть так. Но я хочу, чтобы ты знал: я тебя понимаю. И так уж получилось, что я осознал свою ошибку слишком поздно. Не хочу, чтобы с тобой произошло то же самое.

— Моя ошибка была в том, что я попался шиноби. А до этого в том, что не поверил Киоко сразу. Ты застрял в своей беспочвенной ненависти, как застрял твой отец и, видимо, весь наш род. Эта ненависть, с которой ты меня взращивал… Она не моя. Мне не за что ненавидеть ёкаев. А если бы и было… Никто не заслуживает того, что с ними делаешь ты.

Глупый Иоши, как мало он понимает, как много мнит о себе.

— А что я делаю, скажи?

— Лишаешь домов. Убиваешь. Вытравляешь с острова, словно это назойливые насекомые в твоём доме. Мне продолжать?

— Ты смотришь на всё поверхностно, Иоши. Ты упускаешь во всём этом суть.

— Хватит, — резко оборвал тот. — Ты кормил меня этой ненавистью шестнадцать лет. Оставь объедки себе, мне такое наследие не нужно.

— Но дело совсем не в ненависти, — спокойно продолжил Мэзэхиро. — Ёкаи — чудовища. Они словно звери, которых ты пытаешься пригреть в своём доме. Всё хорошо, пока ты исправно их кормишь, поишь, пестуешь. Но стоит заботливой руке ослабнуть — и тебя съедят, не разбираясь, в чём причина отсутствия новой порции.

— Даже слушать не хочу. Ты сравниваешь их с дикими животными…

— Кем они по своей природе хоть наполовину, но являются.

— И в этом твоя ограниченность. Со сколькими ёкаями ты говорил, чтобы выяснить это?

— Это непреложная истина, их природа.

— Это твоя правда, порождённая той ненавистью, с которой тебя растили, как и ты растил меня. Жаль, что у тебя недостало сил и ума не принимать всё на веру и хотя бы постараться выяснить, сколько действительно в этом есть истины.

— Полагаешь? Что ж, тогда давай я тебе расскажу, как я рос.

— Мне незачем…

— Нет же, — перебил Мэзэхиро. — Я расскажу, чтобы и у тебя была возможность сделать свои заключения не из домыслов, а из событий, которые в действительности тогда происходили.

И Мэзэхиро начал свой рассказ о том, о чём никогда до этого дня не говорил и даже не вспоминал. Он прятал все мысли о произошедшем в самом дальнем углу своего разума, опутывал их пылью и паутиной, стремился предать забвению и надеялся, что когда-нибудь они вовсе исчезнут.

Не исчезли. И вот настал день, когда ему приходится сметать паутину, стряхивать пыль и доставать то самое, что сделало его сёгуном и советником императора в тот же день, как Мару взошёл на престол.

Он хотел тогда поупражняться с отцом, как они делали всегда в свободные от службы дни сёгуна. Но то, что должно было стать их совместным днём, было испорчено: император призвал отца.

— Под стенами опять мятеж, — сказал он, вешая дайсё на пояс.

— Я думал, прошлый успешно подавили?

— А когда они на одном останавливались?

— Снова ёкаи?

— Всё им мало свободы, — кивнул он и открыл дверь.

— Может, мне с тобой? — встрепенулся Мэзэхиро. На самом деле ему не очень хотелось: уход отца означал, что они с Мэдокой остаются в доме одни, — но мятеж подавлять ему ещё не доводилось, и поучаствовать было бы полезно.

— Отдыхай, нечего тебе там делать в свой свободный день.

Мэзэхиро ответил лёгким поклоном в знак согласия, и отец ушёл.

— У госпожи Сато встреча в павильоне Веселья. — Мэдока вышла к нему и поклонилась. — Все поручения выполнены. Если вам что-то понадобится…

— Понадобится, — улыбнулся Мэзэхиро и обнял её за талию. — Ещё как понадобится.

В доме были и другие служанки помимо Мэдоки, поэтому они с Мэзэхиро всегда разыгрывали перед ними эти спектакли. Бедная Мэдока, которую принуждает своей властью сын сёгуна, а она разве вправе отказать господину?

Однако стоило им оказаться в его покоях, и роли в этом театре менялись: власть имущий становился слугой, а служанка возносилась до богини. Так было уже множество раз, и Мэзэхиро не мог подумать, будто что-то переменится.

В тот день он не хотел выпускать её из постели, никак не мог отстранить горячее тело, высвободить её из плена своих объятий, как бы она ни просила.

— Мне нужно подготовить комнату к приходу твоей матери, — попыталась Мэдока воззвать к разуму.

— Она вернётся не раньше стражи шершня, — возражал Мэзэхиро, прижимаясь к ней, вдыхая запах её волос. — Времени полно.

— А до этого нужно и себя в порядок привести, — продолжала настаивать она. Но он знал: она всегда так делает. А сама льнёт к нему, охотно оставаясь в руках Мэзэхиро, позволяя ему себя удерживать.

Он прижался к ней ещё крепче:

— Вот бы вечность лежать так.

Мэдока поёрзала, высвободилась из его рук, но только чтобы повернуться к нему лицом.

— Какая была бы скучная вечность, — улыбнулась она.

— Ах скучная? — Он провёл пальцами по её рёбрам — и Мэдока вся сжалась.

— Не смей…

— Скучная, значит. — И пальцы снова коснулись нежной кожи, поднимаясь выше под руку.

— Мэзэхиро…

— Скучная, говоришь.

Он принялся перебирать подушечками пальцев, щекоча её, и Мэдока тут же начала вырываться.

— Нет уж, не уйдёшь. — Он хватал её бок, продолжая щекотать, а она хохотала, извиваясь на кровати в его руках, сбивая одеяло, подминая под себя подушки, пока с шумом не скатилась на пол, освободившись наконец из плена.

Мэдока шумно и с облегчением выдохнула.

— Мэзэхиро, — внезапно раздался голос от двери, и Мэзэхиро тут же сел и уставился на отца. Тот смотрел на него не мигая. — Приведи себя в порядок и приходи к обеду, есть разговор.

Мэзэхиро неуклюже поклонился — насколько мог сделать это сидя, — и отец вышел. Он обернулся на Мэдоку — на ней лица не было от страха.

— Мне конец, — прошептала она. — Меня казнят, да?

— Глупости. — Мэзэхиро потянулся к ней и погладил по плечу. — Я скажу, что вынудил тебя.

— Но почему?.. — Она всё смотрела на закрытое сёдзи, словно не в силах поверить, что это действительно произошло.

— Потому что ты служанка, а с ними наверняка такое часто происходит.

— Но ты ведь не такой человек. — Она перевела взгляд на него, и её глаза были полны слёз.

— Всё хорошо, Мэдока, — заверил он. — Это не стоит твоих слёз. Ни единой. Я всё решу. — Он сдвинулся на край постели и помог ей подняться. — И мне неважно, каким человеком я буду в глазах других. Важно лишь, каким меня видишь ты. Поняла?

Она кивнула.

— Вот и хорошо. А теперь давай оденемся, и ты вернёшься к работе. Ничего страшного не произошло, отцу давно стоило всё узнать. Быть может, оно и к лучшему.

На это Мэдока ничего не ответила. Послушно подобрала одежды — в этот раз предусмотрительно аккуратно сложенные в стороне, чтобы не смять и не испачкать, — и начала одеваться, как он и велел.

К обеду Мэзэхиро вышел полный решимости. Он объяснится с отцом. Скажет то, что должен. Но едва он устроился за столом и открыл рот, отец заговорил:

— Мятежники разогнаны, но пострадало немало самураев. — Его голос был спокоен, но холоден. — Боюсь, это было только начало. Кажется, в городе хотят устроить переворот.

— Переворот? То есть…

— Сменить власть. Убить императора.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Нет смысла поддаваться панике. Ты будущий полководец, Мэзэхиро, будущий сёгун, это давно решённый вопрос. Тебе стоило бы уже уяснить, что чувства — враги, когда приходит время действовать. Сейчас это время пришло. Мы не станем дожидаться восстания. Император издаст новый указ: ёкаям велят покинуть столицу, запретят иметь здесь дома. И готовится полный запрет на посещение дворца.

— И что, это поможет? С чего бы им слушаться?

— Самураи помогут им сделать верный выбор. Я сам прослежу, чтобы город от них очистили.

— А если не выйдет?..

Угроза вдруг стала слишком ощутимой. Отец редко сам разбирался с беспорядками. Даже Мэзэхиро, служа в его отряде, нечасто решал действительно важные задачи, по большей части просто сопровождая сёгуна в поездках.

— Выйдет, не о чём переживать. Но, как бы то ни было, это напомнило мне, что ты уже давно не мальчишка, и пора бы тебе жениться, укрепить своё положение во дворце.

Жениться. Мэзэхиро оживился: об этом он как раз и хотел поговорить.

— Ты прав, отец. И я уже избрал себе спутницу.

— Не думаю.

Такой реакции он не ожидал.

— Но я…

— Если ты о Мэдоке — забудь, — отрезал отец.

— Забыть? Но она та, кто мне нужна! Я люблю её, как я могу забыть? Она прекрасная женщина. И обучена манерам, ты ведь сам знаешь! Мэдока не хуже любой придворной дамы, дочь влиятельного торговца!

— Бывшего некогда влиятельным, — поправил отец. — Мэдока — замечательная девушка, почтительная, образованная, и ты прав: она обучена не хуже любой придворной дамы. Однако ты — Сато Мэзэхиро, будущий сёгун, и ты не можешь взять в жёны служанку, чьей бы дочерью она ни была. Их семья давно утратила своё положение. Всё, что от него осталось, — дом на второй линии, видимость статуса, не более.

Мэзэхиро понимал, о чём говорит отец, но в то же время не хотел об этом слышать.

— Какой смысл быть сыном знатного рода, если я даже любить не могу?

— Тебе никто не запрещает любить. Можешь оставить себе сколько угодно любовниц и любить их как пожелаешь. Но брак — это не только союз душ, но и твоё положение в обществе. Поэтому ты женишься на Цукико-химэ.

— Но я ведь её даже не знаю!

— Зато все придворные дамы знают. Может, тебе польстит, что она не слишком вписывается в их понимание приличия. Однако она в родстве с самим императором, пусть и в дальнем. И немногим моложе тебя, только вошла в нужный возраст. Это будет хорошая партия.

— Я не согласен, — заявил Мэзэхиро. — Делай что хочешь, но я не соглашусь. Можешь силой отвести меня к Кокоро, можешь заставить совершить обряд с Кусанаги, но я не произнесу ни слова, я не выражу своего желания и не дам своего согласия. Моё сердце, моя душа уже отданы, и никакая химэ их не получит.

Он искренне верил в эти слова, когда произносил их со всем пылом, всем жаром своего сердца. Он предан Мэдоке, и так будет вечно. Ничто не может этого изменить.

Так он считал.

Отец не стал продолжать разговор, лишь покачал головой, как делал это, когда Мэзэхиро был ребёнком и творил откровенные глупости. «Перерастёшь» — вот что это значило. Да только Мэзэхиро уже вырос. Он больше не маленький мальчик, которым можно помыкать. Он сделал свой выбор и останется ему верен, что бы ни произошло.

А затем настали тёмные времена. История Иноси запомнила их как Кровавую неделю. По всему городу вспыхивали пожары и беспорядки. Самураи проверяли все дома, отыскивали всех ёкаев и жестоко наказывали тех, кто их укрывал. Мэзэхиро видел измождённое лицо отца, который стал появляться дома всё реже, оставаясь в Светлом павильоне всё чаще. Тревога билась в груди с каждым днём всё явственнее. На третий день он прямо спросил у отца:

— Всё идёт не так гладко, да?

— Не так, — не стал отпираться тот. — Многие из ёкаев опаснее, чем мы предполагали. Оборотней нелегко вычислить. Лучше вовсе не иметь с ними никаких дел, потому что таких врагов никому не пожелаешь.

— Но самураи справляются?

— Не без потерь. Мы уже укрепили охрану города, чтобы предотвратить возвращение изгнанных, однако не все внутри готовы принять изменения.

Через два дня после этого разговора сёгун собрал свой отряд и сам отправился в город. Тогда-то Мэзэхиро и увидел, на что способна толпа разгневанных чудовищ. За ночь всё переменилось, и отец об этом знал, он предвидел это, потому и вывел за стены дворца лучший отряд. Оставшиеся в городе ёкаи сбились в разъярённую толпу. Никогда ещё Мэзэхиро не видел столько зла и ярости, как в тот раз. Они перекрыли всю дорогу Синего дракона на две или три линии. И откуда так много набралось?

Казалось, среди них были не только ёкаи, но и люди, хотя с оборотнями разве можно знать наверняка?

День они ещё как-то держались. Когти, клыки, оружие — со всем этим можно было бороться, и Мэзэхиро успешно отражал атаки, убивая тех, до кого мог дотянуться. Была надежда, что к ночи они устанут, но стоило Аматэрасу покинуть небо — и город преподнёс им новые неожиданности.

В один миг огни погасли. Торо по краям дороги вдруг перестали гореть, и мрак обрушился на отряды. В эту ночь даже Цукиёми не вышел им помочь. Вокруг раздались команды и начали зажигаться факелы. Мэзэхиро быстро справился со своим, но стоило ему вытянуть руку перед собой, как свет выхватил из тьмы раскрытую пасть, на Мэзэхиро пахнуло вонью — и факел погас. В следующий миг что-то вырвало палку у него из рук, и он остался один, окружённый тьмой и чужими криками.

Он почувствовал, как что-то цепляется за его ногу. Тряхнул — ощущение исчезло. А потом что-то снова вцепилось, поползло выше. Мэзэхиро, не утруждаясь проверкой, сразу рубанул катаной у самой лодыжки и понял, что кого-то задел. Клинок блеснул в темноте, запахло железом. Значит, он пролил чью-то кровь.

Сбоку раздался рык. И Мэзэхиро крутанулся, держа оба клинка так, чтобы к нему не смогли подобраться, а сам он хотя бы и случайно, но мог кого-то ранить. Так и получилось: остриё вакидзаси вонзилось в плоть, по рукам потекла тёплая жидкость. Снова чужая кровь.

Следующие стражи для него прошли словно в бреду. Он больше не думал. Весь обратился в слух и подчинился разумом телу.

Звук.

Движение.

Звук.

Движение.

И так раз за разом, раз за разом. Он слышал рычание, смех, свист, скрежет когтей по камням, крики товарищей. Кто-то успел вгрызться ему в плечо, но это позволило ранить сразу в шею и убить одним движением. Кто-то успел распороть ему руку, но внешнюю сторону предплечья — он стерпел и, кажется, отсёк нападавшему лапу. Здесь были точно не только оборотни, но он не до конца понимал, с кем сражается, пока не начало светать. Лишь тогда Мэзэхиро увидел, что вокруг — десятки трупов и всё залито кровью. На дороге лежали самураи, а с ними бакэдануки, инугами, дзёрогумо и даже крысы — оборотни-нэдзуми — вот кто, вероятно, стал его первой жертвой после наступления темноты.

Тьма всё ещё укрывала их, но уже не такая плотная, позволяющая различать очертания, дающая возможность осмотреться.

Он быстро нашёл взглядом отца. Сёгун пытался сразить летающую перед ним голову. Одни из самых опасных ёкаев: никогда не узнаешь, кто перед тобой, пока не наступит тьма. Но что-то было не так. Голова словно поддразнивала его. Из оружия — только острые зубы. Ни клинка, ни чего-то ещё. С чем она нападает?

А потом Мэзэхиро понял. Пока голова отвлекала на себя всё внимание отца, позади него темнота шевелилась, подбираясь всё ближе, пока не стало ясно, что это безголовое тело того самого ёкая. Когда Мэзэхиро понял — было слишком поздно. Миг — и он подумал, как было бы хорошо иметь при себе лук, а не мечи. Ещё миг — и он бросился вперёд с криком в тщетной попытке предупредить, помешать.

Отец обернулся. Сначала на него: в глазах проскочило изумление, а следом — понимание. Затем назад. Но катана уже была нацелена в его грудь.

Ещё шаг — и Мэзэхиро пронзил ёкая. Обернулся, чтобы отыскать голову, но та уже упала, умирая вслед за собственным туловищем. Однако было слишком поздно. Он бросился к отцу — его глаза были широко открыты, но в них больше не блестела ками, не теплилась жизнь. Душа готова была покинуть ненужную и бесполезную оболочку.

Воздух, пропитанный запахом крови, душил и вызывал тошноту. Крики постепенно стихали. Несколько самураев заметили Мэзэхиро и окружили, не давая врагам подступиться. С рассветом всё улеглось. Оставшиеся ёкаи сбежали, битва была окончена. Пришёл шестой день со дня начала Кровавой недели. А две следующие ночи мико неустанно провожали души погибших воинов, предавая их ветру, чтобы тот унёс их в обители богов.

Но смерти на улицах города были не единственными. Когда Мэзэхиро ступил за Жемчужные ворота — тут же был подхвачен новой волной скорби: император погиб. В то время как лучшие из самураев боролись за город, ёкаи всё же нашли способ проникнуть за стены, убить охрану дворца Лазурных покоев и добраться до спящего императора.

Погибнуть так бесчестно, во сне… Даже худшие из самураев не заслуживали подобной смерти, что уж говорить о Первейшем. Иноси окунулся в скорбь, но не Мару. Он словно предвидел смерть отца: был собран, сразу взялся распоряжаться об укреплении стены и охраны, расчистке города от тел — и в первую очередь от тел самураев. Он боялся не успеть до стражи змеи, однако за два коку все павшие воины были перенесены к берегу Кокоро за пределами дворца, а ёкаи перемещены в поля за западной стеной и брошены там на растерзание падальщикам.

Когда барабан ознаменовал приход змеи, тучи, набегающие с юга, сгустились над городом и дождь обрушился стеной, вбивая тошнотворный запах в землю, смывая кровь с камней и заставляя жителей города остаться в домах ещё хоть ненадолго. Словно сам Ватацуми не выдерживал горя своих детей, стремясь поскорее очистить землю от случившегося.

Император ушёл первым. За ним — сёгун. Следом — его личные самураи, бывшие в одном отряде с Мэзэхиро. Дальше — остальные, от старших к младшим, от опытных к тем, для кого первый месяц службы стал последним месяцем жизни. Это была холодная ночь, но Мэзэхиро слушал фуэ и отдавался ветру, не ёжась, не пряча ладони. Пусть будет сильнее, пусть скорее унесёт ками отца в лучшее место.

На следующий день Мэзэхиро посмотрел на свои дайсё, и от одного вида катаны его замутило. Липкая кровь на руках и тошнотворный запах железа не отпускали сознание, заставляя раз за разом вспоминать ночь, занимающуюся зарю и отца, погибающего от чужого клинка. Если бы у него был при себе лук — он бы успел. Он бы сумел спасти его.

Как самурай, как завтрашний сёгун он не мог позволить себе совсем отказаться от дайсё. Но лук с того дня стал его верным спутником и любимым оружием. Птицу можно было не поднимать. Руки можно было не пачкать в крови. Врагов можно было оставлять далеко, а справляться с ними — проще и быстрее.

— История гибели Первейшего мне известна, — сказал Иоши, но Мэзэхиро ещё не закончил.

— Известна, но не так, — возразил он. — Мятеж в истории остался постыдным пятном, о котором говорят неохотно. Ты прав в том, что ненависть к ёкаям в нашем роду передаётся от отца к сыну, от сёгуна к будущему сёгуну. Я рос, как и ты, с ненавистью отца, с его неприязнью и опасением, но мне, увы, довелось понять её истоки и первопричины. Ёкаи — звери, чудовища. Ты можешь видеть в них людей, даже друзей, но стоит в чём-то им отказать, стоит даже невольно перейти им дорогу — и ты узнаешь совершенно другую сторону этих существ. Это худшие враги из возможных, и единственный способ не воевать с ними — избавить остров от их присутствия.

Он ждал, что Иоши поймёт. Должен понять. Но тот продолжал смотреть на горизонт и говорить совершенно спокойно:

— Твои доводы неразумны. Если бы мятежниками были люди, ты бы тоже изгнал их всех? Горстка недовольных — это не все ёкаи империи. Но ты приравнял каждого из них к преступникам. Где же здесь справедливость?

Наивные мысли незрелого правителя. Иоши был хорошим воином, но слабым полководцем. Не готовым…

— Ёкаи не люди. Ты видишь их сейчас слабыми и угнетёнными, беззащитными и оттого безобидными. Но история показывает, что стоит дать им права, свободу — и они будут требовать большего. Отец Мару был мягким императором. Как и сам Мару. Меньше чем через год после своего восшествия на престол он вновь открыл столицу для ёкаев, потому что мыслил как ты. Не все из них мятежники… Но мятежники — всегда они.

— А как же шиноби?

— Даже они не доставляли столько хлопот. Их преступления обычно мелкие и незначительные, неопасные для дворца. Они наёмники, в то время как ёкаи угрожают безопасности всей империи и самому императорскому роду.

На этих словах Иоши всё же повернулся к нему. Мэзэхиро ждал увидеть то самое понимание, которого добивался этим разговором, но губы сына изогнулись в ухмылке.

— Императорскому роду, правда? Тому, который ты сам уничтожил?

— Я не убивал дочь Мару.

— Но убил его самого.

— Он стал слишком мягок. Чем больше утекало времени, тем слабее был его дух. Его супруга сделала его таким, и я видел, как это происходит. Надеялся, что её смерть хоть что-то изменит…

— Ты убил его прямого наследника.

— Только потому, что он отправился вместе с ней. Я не планировал смерть Хидэаки, но отступать было слишком поздно. Пришлось заплатить эту цену за будущее Шинджу.

— Как мягок ты к собственным убийствам и как жесток к чужим злодеяниям…

Мэзэхиро вздохнул. Это начинало утомлять и раздражать. Он чувствовал, как злость и нетерпение накатывают, готовые вырваться наружу, но держал их, вспоминая, как сам спорил с отцом, когда был во власти своей влюблённости. Это её мысли, не Иоши. Нужно ещё немного терпения…

— Я поклялся защищать империю, — сказал он. — И я следую этой клятве. И, как видишь, оставил Киоко в живых, даже когда она выступила против меня, против Шинджу. У меня нет цели уничтожить род Миямото. Моя цель — сохранить здесь мир, одолеть основную угрозу. Этим я и занимаюсь. Твоя супруга хорошо знает историю. Она не рассказывала тебе, кто был виной большей части войн внутри страны? Кто был виной самых громких преступлений в столице? Кто оказывался виновным в покушении на жизнь Первейшего поколение назад, и два, и три, и больше? Ёкаи всегда были здесь. И всегда несли с собой лишь разрушения. Да, то, что я делаю, — жестоко. Но это вынужденная жестокость, которая подарит Шинджу столетия мира. А может, и вечность.

Он замолчал, и повисла тишина. Иоши не смотрел на него. Снова. И не отвечал. Но Мэзэхиро и не требовал ответа.

— Я оставил свою любовь ради этой страны, — сказал Мэзэхиро. — Отец был прав: твоя мать дала мне нужное положение в обществе. Сёгун и химэ. Мы оказались лучшими супругами друг для друга.

— Я знал, что ты никогда её не любил.

— И ошибался. Твоя мать не могла заменить Мэдоку, но я её любил — и люблю — по-своему. Так или иначе, я сделал то, что от меня требовалось, во имя долга и чести. И я хочу верить, что ты воспользуешься отведённым тебе временем, чтобы принять правильное решение. В первую очередь ты мой сын и мой император. Так поступай, как подобает правителю.

С этими словами он вышел. Иоши поступит верно, он знал. Он помнил того сына, который отдал приказ очистить столицу, как только взошёл на трон. Он знал, что Иоши умеет принимать нужные решения, когда верит в их необходимость, когда знает истину. Осталось только дождаться, когда он её примет.

* * *

Фиалковое небо обнимало солнце, и Киоко невольно залюбовалась этим безоблачным днём. Даже не верилось, что время жизни подходит к концу. Уже полгода Ши был её домом, а оками — семьёй. Хока обращалась с ней не хуже, чем родная мать, а Акито без устали показывал ей всё новые и новые грани леса.

Она была права, когда решилась уйти. При всём желании и упорстве она не смогла бы взять от сэнсэев столько, сколько взяла здесь, не сумела бы развить дар Инари настолько, насколько ей удалось в лесу.

Внезапно запахло нежными цветами качимы. Почти неразличимо, она бы и не заметила, если бы вместе с запахом не появилось ощущение мягкой пушистой ки. Самой нежной из всех, что ей доводилось чувствовать.

Она не подала виду, что заметила, не обернулась. А когда сзади раздался торжествующий возглас и на плечи опустились тяжёлые лапы — охнула, словно от неожиданности, и упала на землю, сразу собираясь и делая кувырок, чтобы немедленно подняться.

— Поймал, поймал! — Джиро вскочил и довольно завилял хвостом. Он был уже совсем не тем волчонком, каким она встретила его впервые. Вырос почти с Акито, только оставалась ещё эта подростковая вытянутость, выдававшая его юность.

Киоко усмехнулась.

— Как всегда. — Она отряхнула кимоно и выпрямилась. — Поохотимся?

— То есть я поохочусь на тебя. — Он припал на передние лапы, словно готовый нападать.

— Если сможешь.

Она почувствовала, как крылья расправились за спиной и ветер тут же заструился меж перьями, перебирая их, словно сам был в нетерпении.

— Посмотрим! — Джиро прыгнул, и Киоко тут же отстранилась, позволяя ему пролететь мимо. Он был шустрым и сильным, но слишком порывистым.

Из куста, куда улетел Джиро, раздался рык. Киоко одним усилием воли отклонила ветви в стороны, между ними показался оскал.

— Рычать лучше после того, как вылезешь из укрытия.

— Знаю, — раздражённо бросил Джиро и прыгнул прямо на неё, Киоко легко увернулась, отлетев в сторону на два шага.

— А это был хороший прыжок!

— А теперь будет хороший бег! — Он скакнул вперёд и клацнул зубами у самого подола кимоно, Киоко едва успела отстраниться. Но Джиро всё наступал, и она шаг за шагом в конце концов развернулась, перейдя на бег, а потом и вовсе полетела. Оками бегал слишком быстро, поэтому в схватке с ним можно было взять верх либо уворачиваясь и прячась, что почти бесполезно с его острым обонянием, либо на крыльях, потому что они оказались всё-таки быстрее лап.

Она старалась не пользоваться своим преимуществом и не прислушивалась к чувствам, кроме обычных, доступных всем. Нос, уши, крылья — вот и всё её оружие против Джиро. Да и то обоняние со слухом она оставляла человеческие, несовершенные, позволяя волку успешно скрываться от неё во время игр. Джиро наверняка понимал, что она поддаётся, но виду не подавал. Вот и сейчас: бежал за ней со всех лап, пока она не перестала его слышать. Значит, что-то уже придумал.

Киоко остановилась и зависла в сяку над землёй. Джиро нигде не было видно. Прислушалась — тишина.

— Джиро?..

На какой-то миг ей даже показалось, что с ним что-то могло случиться. То, что Мэзэхиро всё ещё не решился никого ввести в лес, чтобы и его «очистить», было, как она думала, вопросом времени. Не исключено, что именно Ши станет путём к Западной области. И тогда она первой встретит врага.

Может, так было бы и лучше. Здесь, среди деревьев, над плодородной и податливой почвой, она чувствовала себя безопаснее и увереннее, чем где бы то ни было. Такой покой раньше она ощущала только у моря.

Но одна она, конечно, против армии не выстоит. Это было бы безумием. Однако она спокойна. Пока оками здесь и пока они уверены в безопасности своего дома — она тоже уверена.

— Джиро!

Волк всё не появлялся, словно действительно куда-то исчез. Киоко растерянно опустилась, и, едва её ноги коснулись земли, в них тут же что-то влетело, заставляя её опрокинуться наземь.

— Попалась! — Джиро обскакал её вокруг и, поставив передние лапы ей на грудь, победно завыл.

Киоко застонала:

— Слезь, я дышать не могу…

Он послушно опустился на землю и уселся рядом.

— Я победил, победил! Снова!

— Ты прав. — Киоко опёрлась на предплечье и потрепала его по голове второй рукой. — Гроза всего леса.

— Лесть, — фыркнул он. — Но вообще да, чистая правда.

Они засмеялись, и это был счастливый смех. Ни единого дня Киоко не пожалела, что оставила Юномачи и в нём всех, кто был ей дорог. Здесь она чувствовала себя так же спокойно, как в детстве, когда их семья выезжала в Малый дворец на побережье. Заботы казались далёкими и ненастоящими. А всё лучшее — здесь, на расстоянии нескольких шагов вокруг. И остальной мир может даже исчезнуть.

— Как думаешь, что сейчас Хотэку делает? — внезапно спросил Джиро, глядя на северную часть небосвода, словно надеясь увидеть там брата.

— Наверняка что-то очень важное, — ответила она и, сев рядом, приобняла волка. — У нас много сторонников, и всех нужно подготовить, обучить. Возможно, он уже сэнсэй. А может, помогает даймё и Иоши со стратегией, строят вместе планы…

— Или отбирает себе воинов! — воодушевлённо подхватил Джиро. — Он ведь может быть этим… Ну… Кто ведёт самураев?

— Полководцем? Наверняка. Думаю, когда всё закончится, именно он станет новым военачальником. Я не могла бы представить для себя лучшего и мудрейшего наставника и не думаю, что доверю всю армию и должность советника кому-то ещё.

— Значит, потом он снова вернётся во дворец?

Киоко показалось, что в голосе оками проскочила жалость.

— Если пожелает, — осторожно ответила она. Обижать Джиро не хотелось, но она не думала, что при всей любви к Ши Хотэку сможет вернуться сюда насовсем. — Но ты не переживай, Ши ведь совсем рядом, у самой столицы. Сколько здесь, стража езды и пару коку по лесу? Да и ты сможешь прибегать к нам.

— Ну уж нет, — тут же запротестовал он. — Может, вы и смените власть, да только люди останутся те же, страх из них так просто не искоренить.

— Какой мудрый волчонок…

— Эй, я уже давно не волчонок! — Джиро наклонил морду и сердито глянул на неё. Киоко, не выдержав, засмеялась.

— Прости, ты прав. Ты вырос в мудрого волка. Настоящий посланник!

Джиро довольно тявкнул. А потом вскочил, крикнул:

— Время ужина, давай, кто быстрее! — и одним прыжком перемахнул через кусты. Киоко усмехнулась, дала ему немного времени, расправила крылья и взмыла к верхушкам деревьев. Ни одно из них больше не могло задеть её, ни одно из них не мешало полёту, так что она быстро обогнала серую точку внизу, но остановилась и опустилась на ветку, не долетая до поляны около тё и позволяя Джиро вбежать на неё первому. Не для него. Для себя. Чтобы снова увидеть чистую радость, снова ею напитаться.

Никто не любил эту жизнь больше Джиро, никто не ценил так её мгновения. И она как могла его радовала, чтобы ещё хоть немного почувствовать внутри эту жажду жизни, пусть и через чужую ки.

* * *

Стройка была завершена раньше намеченного срока, и, когда Мэзэхиро лично посетил оплот своей грядущей победы, он работал во всю мощь.

— Как размах, Первейший? — повернулся он к императору, не столько ища его одобрения, сколько высказывая собственный восторг. Ни один император ещё не добивался столь быстрого прогресса.

— Впечатляет, — признал Иоши.

— По меньшей мере сотня людей получила здесь хорошую работу.

— Сто тридцать два, если позволите, — поклонился управляющий. — И все счастливы служить империи и Первейшему.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Мэзэхиро.

Никто не верил, что это возможно. Давно утерянные чертежи, отсутствие необходимых навыков, огромные расходы… И всё-таки они смогли. Может, ничего бы и не вышло, если бы не Западная область. С другой стороны, если бы не Западная область, ничего бы и не было нужно.

Иоши прошёл вперёд, чтобы осмотреться:

— Сколько их будет?

— По меньшей мере пять. Но мы рассчитываем на семь.

— Семь? За такой короткий срок?

— Верьте в своих людей, Первейший. Верьте — и вашей верой у них всё получится.

Мэзэхиро говорил это искренне. Люди встретили возвращение императора как чудо, и чудом это для них являлось. Сёгун мирно отошёл от власти и передал престол своему сыну — тому, кому трон по праву принадлежал. Народ приветствовал нового императора. Незамедлительно пошла молва о том, что боги вернули его стране, чтобы он таки отыскал Кусанаги.

Большая часть жителей Шинджу мало интересовались делами, им было неважно, что происходит, кого там гонят из домов и с самого острова. Их волновало лишь то, что на улицах беспорядки, самураи днём и ночью обходят улицы городов, выискивая преступников, а преступники — это зло, из-за которого стало опасно покидать дом, да и просто неприятно жить.

А раз всё это началось с исчезновения реликвии, люди были уверены, что все беды из-за пропажи Кусанаги. И тот, кто отыщет меч, положит конец проклятию.

Сёгун не возражал против таких слухов и даже поощрял их. Пусть. Теперь Иоши — их истинный император, вернувшийся по воле богов, чтобы исправить положение дел, установить в стране мир. Это к лучшему. Теперь народ на их стороне. И даже те семьи, что с сомнением поглядывали на Запад, ожидая свою спасительницу, сейчас с благоговением преклонялись перед Первейшим.

* * *

— Спокойнее, маленький бакэдануки. С таким пылом твоя сила обратится в итоге против тебя самого.

— Я спокоен, Ёширо-сэнсэй, — пытался заверить его Нобу, скрипя зубами. А может, хотел убедить в этом самого себя.

— То есть это не твоих рук дело? — Ёширо указал на зияющую в сёдзи дыру. Заниматься в павильоне вместо додзё изначально было глупой затеей, но во дворце совершенно не хватало места, поэтому для занятий использовался каждый свободный уголок.

Нобу тут же ощерился:

— Я же не нарочно! Я просто отрабатывал удар!

— На своём товарище?

— Но мы же учимся?

— На моём занятии? В то время как у нас стража медитации?

Нобу открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Словно задыхался в невозможности сделать вдох.

— Он первый начал!

Ноппэрапон возле него поджал коленки и старался сделаться совсем незаметным под своей огромной кэса.

— Я всего лишь сказал, что ты шумно дышишь… — попытался оправдаться он. — Это мешало…

— И что мне теперь, не дышать? — взвился Нобу. Ёширо осмотрел павильон. Конечно, никто уже не медитировал, занятие было сорвано. В Дзюби-дзи такое было немыслимо, и Ёширо никак не мог взять в толк, каким образом у осё получалось поддерживать подобную дисциплину. Даже самые юные кицунэ в монастыре жили по правилам и не смели перечить, не говоря уж о подобных выходках.

— Нобу, что мы делаем, когда нас переполняют эмоции? — спокойно спросил он.

Бакэдануки зло выдохнул:

— Разбираемся, откуда они.

— Верно. Что ты сейчас чувствуешь?

— Я злюсь! — крикнул он, вперив взгляд в ноппэрапона.

— Хорошо. Мы понимаем твою злость. Правда, Томонори?

Тономори всё так же стоял, подогнув коленки, но в конце концов из-под кэса донеслось неуверенное:

— Да?..

— Нобу. Постарайся спокойно рассказать, что именно тебя разозлило, — попросил Ёширо, понимая, что Тономори всё-таки ничего не понятно.

— Да я просто дышал! — снова взвился Нобу.

— Хорошо, — постарался как можно примирительнее согласиться Ёширо. — Тономори, что именно тебя смутило?

— Ну я понял, я просто… — Коленки подгибались всё ниже, и ноппэрапон начал расчёсывать правую ладонь — верный признак его напряжения. Ёширо давно заметил, что робкий Тономори не умеет решать конфликты, а потому обычно старается в них не влезать. То, что он сказал Нобу о своём неудобстве, было уже прорывом в их непростых взаимоотношениях. — Ладно, Нобу, извини. Давайте дальше заниматься…

— Не сказав о своей правде, не жди, пока её поймут другие, — напомнил Ёширо.

— Но я… Он просто вздыхал всё время. Громко. Как от скуки, — сдался Тономори. — Я бы молчал, но мне это мешало. Я знаю, мы должны уметь погружаться в состояние при любых условиях…

— Но ты пока этого не умеешь, и в этом нет ничего плохого, — спокойно сказал Ёширо. — Нобу, — повернулся он к бакэдануки, — Тономори говорит правду?

Бакэдануки зло выдохнул и нехотя признал:

— Да.

Все в павильоне внимательно следили за ними, и Ёширо понимал, что здесь признавать свою слабость очень болезненно для Нобу. Полный гордыни маленький бакэдануки никак не хотел с ней расставаться. И всё же это требовалось. Для его же безопасности и счастливой жизни. Страдания порождаются желаниями, а гордыня — рассадник бесконечных желаний.

— Полагаю, корни твоей злости глубоко внутри и дело вовсе не в друге, — предположил Ёширо. И Нобу посмотрел на него с такой ненавистью, что, будь Ёширо помладше или хотя бы человеком, возможно, отшатнулся бы. Но Ёширо слишком хорошо знал, что это взгляд уязвимости — не силы.

— Всё это, — Нобу обвёл рукой павильон, — ерунда! Глупости, которые никак не помогут, когда придёт время драться! Молитвы? Медитации? Как это спасёт нас от самураев?! — Чем дольше он говорил, тем больше голос возвышался, становился громче, пока не сорвался на крик. Истеричный, беспомощный, яростный.

— Покой ума и покой тела дают преимущества куда большие, чем ты способен сейчас вообразить, — заверил его Ёширо. — Или ты больше не веришь своим учителям?

— Я не верю, — рыкнул тот, — что, скрестив ноги и закрыв глаза, сумею победить хоть одного воина.

— Полагаешь? Что ж… — Ёширо улыбнулся и опустился на пол. — Давай проверим, как воин с мечом сумеет победить того, кто скрестил ноги и закрыл глаза. Тономори, будь добр, принеси своему другу боккэн.

— Я сбегаю, — крикнула Мива и, обратившись пауком, достающим Ёширо до пояса, ускакала из павильона.

Ёширо прикрыл глаза и выдохнул. Заботы преподавания тут же сменились покоем, ясностью ума и полным владением телом, осознанием его границ и силы. Ёширо чувствовал рядом Нобу и его злость, смешанную с недоумением. Он суетился, громко и недовольно сопел, был шумным и большим, словно раздутый шар злости, от которой не мог избавиться.

А вот Тономори Ёширо почти не ощущал. Невесомый в своём присутствии, тихий ноппэрапон даже дышал беззвучно, почти не двигался и явно старался быть как можно незаметнее. Удивительно, что эти двое вообще подружились. И всё же они хорошо дополняли, уравновешивали друг друга. Сейчас это пока неочевидно, но с годами их углы сточатся друг о друга, и они обретут баланс — друг с другом и сами с собой.

Послышались шаги — вернулась Мива.

— Вот, — произнесла она и подошла. — На.

Ёширо не нужно было открывать глаза, чтобы понять: боккэн уже у Нобу.

— Ну же, — подбодрил он. — Действуй.

— Но вы же сэнсэй, — неуверенно замялся бакэдануки. — И так понятно, что вы сильнее.

— Обещаю не применять силу. Попробуй одолеть меня.

— Может, хотя бы глаза откроете? А то вдруг…

— Не бойся навредить мне. Более того, попытайся это сделать. Выйдет хотя бы раз ударить — и можешь больше не появляться на моих занятиях.

И почти в тот же миг просвистел замах. Ёширо легко уклонился от первого удара, который был нацелен ему в ухо. Нобу немного помедлил и замахнулся снова — в шею. Это было слишком просто.

— Мои глаза закрыты, но я тебя прекрасно вижу, учитывай это, — подсказал Ёширо.

Следующие полкоку Нобу бегал вокруг него и, используя все свои навыки фехтования, пытался хотя бы коснуться. Ёширо слышал каждый его шаг, чувствовал колебания воздуха и легко направлял силу Нобу против него самого. Бакэдануки уже не раз падал, вкладывая в удар слишком много бессильной ярости и не находя встречи с целью. И всё же надо отдать ему должное — неизменно поднимался и продолжал попытки.

— Думай, Нобу, — продолжал подсказывать Ёширо. — Твои шаги для меня — бой барабана. Твоё дыхание — ураган. Ты думаешь, это сила, но правда в том, что за любой стихией следует покой. Лишь он всегда возвращается. Только он вечен.

Нобу словно не слышал. Он старался, очень старался и ступать тише, и даже не дышать. Только это его не спасало. Слишком прямые удары. Слишком много чувств. Слишком сильно старается. Всё слишком, и ничего в меру. Ёширо продолжал уклоняться, заставлял его терять равновесие и падать одним лёгким прикосновением, водой растекался под его попытками нанести удар. И ему даже ни разу не пришлось подняться. Все попытки Нобу ударить по ногам он легко пресекал, хватая его за запястье и выбивая меч. Два раза позволил себе заломить руку за спину. И один — уложить на лопатки.

В конце концов боккэн упал на землю, и бакэдануки осел, тяжело дыша. Ёширо открыл глаза и спокойно посмотрел на него:

— Как теперь думаешь, бесполезно ли то, что мы делаем?

Нобу только покачал головой, ничего не отвечая. Ёширо кивнул и оставил его, вернувшись к своему месту, с которого обозревал весь павильон.

— А теперь возвращаемся на места. — Все зашевелились, переползая к своим подушкам и усаживаясь. В дверях Ёширо заметил Чо, но не подал виду. Осё должен быть не только учителем, но и примером. И сэнсэй — тоже. Так он считал, вспоминая, что его самого — однохвостого — гораздо больше интересовала возможность быть похожим на того, кем он восхищался.

Так что Ёширо прикрыл глаза и тихо сказал:

— Нет мыслей — нет вопросов.

Нет мыслей — нет сомнений.

Нет мыслей — нет сожалений.

* * *

Сообразив, что в ближайшее время от Ёширо ничего ждать не стоит, Чо развернулась и пошла в сад, решив дождаться смены стражи там. Ей нужен был совет, но она не знала, к кому ещё обратиться. К даймё она идти пока не хотела, а с Норико без императора поговорить было невозможно. Необходимость слать друг другу письма её удручала: слишком долго ждать ответ. И хотя у неё были помощники — отличные знатоки своего дела, — в вопросах ядов ей нужно было мнение того, кто мог бы озвучивать свои мысли без излишней мягкости, прямо, как есть.

Чо поняла, как далеко может завести её жестокость, когда обнаружила, что яды можно получать не только из растений. В холмах недалеко от города после Дня возрождения открылся подземный источник, и там быстро разлилось озеро. А вместе с ним появились особенного вида лягушки: маленькие, ярко-красные, в крапинку. И как хорошо, что не она первая взяла их в руки…

Да, дворец лишился одного врача. Но эта смерть была ненапрасной. Чо хотя бы поняла, что лягушек можно исследовать. И ещё они успели выяснить, что ни одно из её противоядий на них не действует. А ведь она знала, что цвет смерти у этих животных величиной с полпальца не случаен…

Ёширо вовремя её остановил, напомнив о священном праве каждого существа на жизнь. Что не мешало ему уплетать рыбу, между прочим… Но Инари разрешила, о чём может быть разговор.

Чо сначала противилась этому глупому правилу, мешающему новым открытиям, однако сдалась, осознав, что на поиск противоядия могут уйти годы, а у них столько времени нет.

И если во время роста она собирала цветы, то сейчас почти ежедневно копалась в саду и в окрестностях города в поисках новых кореньев. Никогда не знаешь, что в итоге окажется способным свалить с ног самурая.

Она плотно, в несколько слоёв замотала руки, за ними — лицо, потом повязала полупрозрачную ткань на глаза и принялась срезать кору у дерева, ядовитость которого была всем давным-давно известна. Но Чо удалось узнать, что ядовит не только сок и плоды. Она выяснила — и снова не без неприятных последствий, — что дым от жжёной коры не только мешает дышать, но и запросто поражает глаза, лишая человека зрения. Даймё сразу приказал собрать и насушить столько коры, сколько получится. Идеальное средство для войны, которое поможет избежать прямой схватки.

В саду было только одно дерево, но она нашла ещё несколько, что росли севернее Юномачи. Справится с этим — и нужно идти…

— Я полагаю, мне лучше не подходить? — раздалось сзади, и она обернулась.

— Если хочешь жить — держись подальше, — кивнула Чо.

— Что на этот раз? Агония? Мгновенная смерть? Чем ещё порадуем наших лучников?

— В этот раз подарочек не для них, — усмехнулась Чо и положила кусочек коры в мешок к остальным. — Отправляем на сушку — и в костры.

— Полагаю, не греться.

— У таких лучше не греться, да.

Она срезала ещё несколько кусков и, посмотрев на изувеченное дерево, решила, что с него достаточно.

— Надо будет на днях прогуляться в холмы и там ещё собрать. — Чо сняла повязки с рук и опустила их в искусственно созданный здесь ручей, впадающий в пруд.

— Не трави воду, которую придётся пить, — заметил Ёширо.

— Не переживай, мои руки чисты. А вот тряпки эти лучше сжечь. Только подальше от собственных глаз.

Кицунэ усмехнулся:

— Положи к коре, чего добру пропадать.

— Хм… — Чо поддела кинжалом лоскуты и бросила их в тот же мешок. — Ты прав.

— Но ты хотела поговорить о чём-то другом.

— И снова прав. — Чо осторожно срезала повязки, укрывавшие лицо, поддела их лезвием танто и, тоже сунув эту ткань в мешок, закрыла глаза и окунула лицо в ручей. Вода была холодной, очень холодной, но ей это нравилось. Раньше в Западной области не бывало холодных ручьёв. Во всяком случае, не в её жизни. — Почему мы всё ещё готовимся? Разве самураи Мэзэхиро не должны были напасть ко времени смерти? Или даже раньше…

— Да, мы ожидали, что им потребуется полгода и дольше сёгун тянуть не станет. Но всё пошло несколько иначе…

— «Несколько» — это насколько?

— Даймё уверен, что в ближайший год нападения ждать не стоит.

— Год?! А самураи в Нисиконе?

— Никуда не делись, насколько нам известно. Но нападать пока не собираются.

— Бессмыслица…

— Вовсе нет. Всё переменилось, когда Первейший вернулся на трон.

— Разве? Как по мне, мы имеем всё тот же расклад, — возразила Чо. — Там — те, кто ненавидят нас, ёкаев, Киоко-хэику и всю Западную область заодно. Здесь — те, кто пытаются противостоять целой империи. Просто теперь у нас в условиях не только сёгун-полководец, но и вернувшийся император, чья переменчивость расшатала устои даже здесь. Ты ведь знаешь, что некоторые ушли после того, как он вернулся в Иноси?

— Конечно, — пожал плечами Ёширо. Его это словно вовсе не заботило. — Но для Мэзэхиро всё изменилось. Он не может напасть почти сразу после появления Первейшего. Нужно время, чтобы император утвердился на троне. Сёгуна могли ненавидеть, но бояться. Он это допускал. Но императора… Нет, его должны любить и почитать. Он, вернувшийся от самих богов, должен нести свет, а не войну. Поэтому нужно время. Он сеет нужные зёрна в умах людей, он их готовит медленно и постепенно.

— Он и так этим занимался…

— Насколько я знаю, сейчас их силы направлены на улучшение жизни населения, особенно в столице. Там появилось много новых рабочих мест… Но, увы, слухи ещё не донесли, где именно.

— И почему кицунэ знает больше куноичи? — покачала головой Чо. — Совсем растеряла хватку. Надо бы почаще выходить в город.

— Твоя сила в другом, — улыбнулся Ёширо так, как умел улыбаться только он. Едва-едва, но в этой лёгкой улыбке было столько поддержки, сколько не было ни в каких словах.

Чо смутилась, но постаралась не подать виду.

— И что теперь, так и будем ждать? Год?

— Продолжим готовиться. Нам от этого только лучше. Больше самураев у них не станет — хочется верить, — зато наши будут сильнее, ловчее и выносливее.

— И спокойнее, — улыбнулась она. — Хорошо, вообще я хотела спросить о другом. Как думаешь, стоит ли говорить даймё, что я нашла ядовитых птиц?..

Кицунэ приподнял брови.

— Ты не знаешь мой ответ? — В его голосе сквозило не столько изумление, сколько неуверенность и даже чуть-чуть опасение. Видимо, за то, что Чо всё-таки решится воспользоваться птицами.

— Мы могли бы использовать перья… — попыталась она.

— Ты как вообще их обнаружила? Когда?

— Когда была в южных холмах. Там, где мы раньше жили… Ну шиноби.

— Снова ходила в деревню? — Все эмоции в голосе Ёширо тут же сменились сочувствием.

— Да… Просто… В голове не укладывается, что она опустела. Вся. Неужели сёгун таки выделил им место в Иноси?

— Как знать, — пожал плечами Ёширо. — Он ведь сёгун, человек чести. Мог пойти на такое за возвращение сына.

— Не знаю… Странно это. Самураи не друзья шиноби.

— Так ведь это и не дружба, простая плата за услугу.

— Ну может быть… Неважно, — спохватилась она. — Пока там была, решила осмотреть небольшой лесок рядом. И вот какой-то дрозд или кто — я не очень разбираюсь — налетел на меня и клюнул в руку, ещё и поцарапал. Я, как-то не подумав, лизнула ранку…

— Лизнула? — опешил кицунэ. — Чо, ну ты же с ядами работаешь…

— Так ведь до этого я понятия не имела, что и с птицами такое бывает! — возмутилась она. — Да и там яда-то, видимо, немного. Для человека точно недостаточно, у меня только губы онемели. Но если собрать побольше перьев…

— То есть ободрать всех птиц того леса?

— Ну… Возможно…

— Чо, это опасно. У нас нет противоядия. И не будет в ближайшие годы. Тут то же самое, что и с лягушками.

— От этого, — она подняла мешок с корой и потрясла им, — тоже нет противоядия. Как и от всего остального, что я тут отыскиваю. Но это — начало. Понимаешь? Новые открытия. Даже Иша-сан не знал, что есть столько ядов. Только представь, какие возможности перед нами открываются! Да я сама даже представить в полной мере не могу! Но наверняка их множество! А ведь каждый яд в малой дозе это ещё и лекарство. Выяснить бы, как можно применять…

— Чо… Чо!

Она встрепенулась и посмотрела на Ёширо.

— Ты взвалила мешок с корой себе за спину. Кажется, это не очень безопасно?

Чо сбросила мешок и недоумённо посмотрела на него. Вот так всегда, стоит улететь в свои мысли…

Вздохнув, она начала снимать с себя кимоно.

— Всё равно его тоже нужно сжечь. Но теперь мне не помешает сполоснуть в ручье ещё и спину. Принеси свежее, ладно?

— И пропустить время раскрытия самого красивого бутона в этом саду? — улыбнулся он.

— Этот бутон без свежего кимоно никуда отсюда не денется, — смущённо отшутилась Чо. Ёширо подумал с мгновение, кивнул и тут же исчез за голыми ветвями кустарников.

Что ж, никаких птиц, значит… А жаль. Даймё был бы доволен. Кунайо-доно всегда доволен, когда появляются новые способы убийства врагов.

Жизнь в Ши угасала, когда она приняла решение окончательно его покинуть. Киоко сидела на поляне, подставляла лицо лучам остывающего солнца и медленно дышала, оставляя с выдохами тревоги о грядущих переменах.

Кунайо-доно говорил, что война начнётся ещё до времени смерти, но вот уже время жизни, больше года прошло после их возвращения с Большой земли, а мир был всё так же спокоен. Насколько могли быть спокойны те, кого согнали к западу и грозили отправить в Ёми.

Не открывая глаз, она почувствовала рядом ки, что сопровождала её все эти месяцы, всегда была рядом. Мягкая, нежная, с лёгким ароматом качимы, к которому всё сильнее примешивался более яркий запах вербены.

— Отец не желает, чтобы я отправился с тобой. — Джиро стал совсем взрослым, скоро ему не нужно будет одобрение отца, но, когда это время настанет, он сам не захочет покидать Ши. В этом Киоко была уверена.

— Потому что твоё место здесь.

— Может, и так, — не стал он спорить. — Но я бы хотел увидеть Хотэку. И помочь вам. Я ведь могу.

— В этом я не сомневаюсь. — Киоко открыла глаза и повернулась, чтобы посмотреть на волчью морду. — Но у посланников другая, более важная роль, разве не так?

Джиро лёг и опустил голову на передние лапы. Всегда так делал, когда не собирался отвечать. Этот вопрос не требовал ответа, потому что ответ был очевиден, и всё же, похоже, пока был волку не по душе.

— Не было никаких предзнаменований, да?

— Не-а, — буркнул он. — У каждого посланника свой бог. Мой, видимо, решил, что я ему не очень-то нужен.

— Уверена, что очень нужен. Иначе ты бы не явился на свет, — улыбнулась она. — Просто время ещё не пришло.

— Не все так думают. — Казалось, он ещё сильнее впечатался в лапы и вжался в землю. — Вороны каркали, что я лишённый.

— Подозреваю, за свою дерзость они недосчитались потом перьев?

В волчьих глазах блеснула искра той весёлости, какую она любила в Джиро.

— Как иначе, — усмехнулся он. Но тут же снова посмурнел: — И всё-таки, а вдруг они правы? Прежде оками начинали слышать своего бога едва ли не раньше, чем учились ходить.

— Сказки, ни за что в это не поверю. Зачем богам такие малыши?

— Сам не знаю.

— Вот и не переживай раньше времени. Мой дар проснулся только в шестнадцать. А Инари так и вовсе тысячелетиями ждала, чтобы одарить свою дочь. Порой надо просто немного терпения.

— Тысячелетия — это не слишком-то немного, — заметил Джиро.

— И всё же…

— А если моя богиня будет Аматэрасу? — Он всё никак не оставлял попытки пострадать. — Ты её терпеть не можешь, а мне не хотелось бы тебя расстраивать…

— Так я ведь не узнаю, — улыбнулась Киоко и посмотрела вверх. Солнечный диск больше не вызывал той ненависти. Где-то внутри ещё сидела застарелая обида, но Киоко всё больше склонялась к тому, что зло творят люди. Боги лишь условия, с которыми приходится считаться.

— Но я-то буду знать, — проскулил Джиро. — Я не хочу быть её посланником.

— Джиро. — Киоко опустила ладонь на его загривок и стала перебирать шерсть. — Ты станешь посланником для того, кто будет в тебе больше всего нуждаться. Моя ненависть была глупой, детской и отчасти наивной. Я много позже узнала, что ругать Аматэрасу, вопрошать у неё «За что?» и винить во всех бедах — привычка многих людей. Сколь бы мы ни почитали богов, мы требуем от них невозможного и обижаемся, когда они не выполняют эти требования, хотя они ведь не в услужении у людей. Обещаю тебе: если ты станешь посланником Аматэрасу — я не буду любить тебя меньше.

— А если Хатимана?

— Да хоть Кагуцути, — засмеялась она, потрепав Джиро по голове. Внутри тут же разлилось тепло, но вовсе не от любви или счастья. Тепло инородное, чужое. Рука замерла. Всего на миг, но Джиро тут же напрягся.

— Что?

— Я… — Она прислушалась к ощущениям. Тепло ушло. Но она уже знала, кто это был, кто напомнил ей о заключённой сделке. — Ничего, всё хорошо. — Киоко постаралась улыбнуться искренне, однако чувствовала, что улыбка вышла такая, к какой она ежедневно прибегала, живя во дворце.

Но Джиро, кажется, это устроило. Он расслабился, и она продолжила его чесать. И пока чесала — растила на поляне цветы. Всё больше и больше. Совершенно ненужное для боя умение, но именно оно давало столь необходимый покой не то её ками, не то той части, что некогда принадлежала Инари…

Всё готовилось ко сну. Трава, деревья, даже небо реже бывало ясным. Это было всё ещё неуклюже, с задержкой, немного странно, словно природа здесь, на западе, только училась умирать. Завершалось её второе время жизни после Дня возрождения, но листья упорно держались за ветви, цеплялись за жизнь, словно это могло что-то изменить…

— В прошлом году они к этому времени уже опали, — заметила Норико, глядя на красную шапку клёна, под которым они сейчас сидели. Всё чаще она оставалась в своей человеческой ки, всё реже он видел её кошкой.

— Может, знают, что это их последние дни, — сказал Хотэку.

— Не слишком радостный взгляд на будущее.

— Нет причин себе лгать.

— Но ногицунэ справились со своей работой. Самураи тоже. Мы готовы…

Хотэку повернулся к ней и взглянул в жёлтые, потускневшие от усталости и тревог глаза. Она храбрилась и всё же была вымотана не меньше других.

— Не бывает войны без потерь, Норико. Но ты и сама это знаешь.

Он ждал, но их взгляды не встретились — она всё так же смотрела куда-то наверх, сквозь ветви. Туда, где небо затянуло дымкой будущего дождя.

— Как думаешь, мы поступаем правильно? — тихо спросила она.

— Мы поступаем единственно возможным образом.

— Я тревожусь за неё.

— Киоко-хэика прочнее нас всех. Она будет в порядке. — И он действительно в это верил. — Если за кого и стоит переживать, так это за Иоши.

— За нашего предателя? — Норико усмехнулась и наконец посмотрела на него. — Вот уж кому точно ничего не грозит. — Затем она посерьёзнела, повела неизменным кошачьим ухом в сторону и тихо сообщила:

— Идут.

Хотэку встал, она тоже вскочила. Вдали послышались шаги, теперь и он их различал.

— Значит, пора. — Он ещё раз посмотрел в её жёлтые глаза, вкладывая в этот взгляд всё, что мог, — всю надежду, всю заботу и все невысказанные чувства.

— Пора, — согласилась она, не отводя взгляда, принимая его с вызовом.

Глупая Норико. Она никогда не скажет, никогда не спросит и никогда не признается. Даже самой себе.

Она смотрела в его чёрные глаза и мысленно проклинала себя. Давно уже ясно, что ей не плевать. Ни на него, ни на дурацкую ленту, о которой она так и не смогла забыть, ни на то, что сердце колотится так, словно собирается сбежать из груди аж за Драконье море.

Вот и сейчас. Он смотрит. Ждёт. Чего? Вопроса? Признания? Что именно он хочет услышать? Это, возможно, их последний разговор. Что она теряет?

И всё-таки, а если нет? Если не последний? Если она всё придумала и на самом деле за поступками и словами Хотэку нет ничего, кроме простой учтивости и дружеских чувств?

Она ненавидела его за эту неопределённость, а себя — за то, что не решалась добиться определённости. Но взгляд не отводила. Смотрела прямо, как и он. Казалось, это длится вечность. А чужие шаги тем временем звучали всё ближе.

— Я не хочу уходить, — вдруг сказал он.

— Нет?

Какой глупый вопрос, Норико, возьми себя в лапы…

— Нет. — Он сделал шаг вперёд, становясь почти вплотную, говоря ей в самые губы: — Можешь меня за это убить, но я устал ждать ответа.

Ответить Норико не успела — он поцеловал. И поцелуй этот после холодного воздуха был обжигающе горячим, смелым, но не требовательным. Хотэку не обнял её, оставил за ней право отстраниться, которым она не воспользовалась.

Она всем телом потянулась к нему, требуя близости, требуя объятий, и лишь тогда он прижал её к себе. Поцелуй стал настойчивее, а воздух — жарче. Она обняла его за шею, пытаясь унять этот голод, укусила его за губу, но этого было мало. Ожидание, в котором они оба томились, нарастало слишком долго и требовало большего, но это им сейчас было недоступно.

Нехотя Норико отстранилась и постаралась выровнять дыхание.

— Уже близко.

Хотэку кивнул. И улыбнулся ужасно глупо и оттого невообразимо мило.

— Прекрати это. — Она почувствовала, как уголки её губ против воли поползли вверх. — Птиц! — беспомощно шикнула Норико.

— Мг. — Он попытался убрать улыбку с лица, но от этой нелепой попытки ещё больше в ней расплылся, после чего и вовсе засмеялся. Она хотела бы разозлиться, но уже смеялась вместе с ним, сама не понимая отчего.

— Хотэку-сан! — С появлением ногицунэ прекратить этот глупый смех стало легче, и они всё же успокоились. Хотэку вежливо поклонился, Норико не шевельнулась: кошки не кланяются — этому она не изменяла. Разве что в тех редких случаях, когда это было выгодно. Но это были поклоны её актёрского мастерства, а не учтивости.

Ногицунэ сообщил то, что они и ожидали услышать. Осталось совсем немного, завтра всё завершится. Но теперь это уже не казалось таким страшным. Она смотрела на Хотэку, на его сосредоточенное лицо, на то, как он отдаёт приказы и каким спокойным остаётся, и понимала, что теперь уже не страшно. Нет, безусловно, она боялась потерять всех, кого здесь обрела, и она уж точно не хотела умирать, но теперь словно спали оковы, которые сдерживали её, загоняли в угол, не давали дышать. Она стояла, расправив плечи, и чувствовала себя как никогда живой. И сил словно вдесятеро прибавилось. До этого она готова была убивать за Киоко, но сейчас… Сейчас она будет сражаться и за себя. За собственное будущее.

Под ней раскинулись холмы. Не голые и пустынные, как раньше, а зелёные, живые, с деревьями тут и там, с мышиными норами под ними, с птицами, прилетевшими к новой жизни. Почти два года прошло с тех пор, как Западная область стала иной, — точнее, вернула себе истинный облик.

Киоко летела над холмами и чувствовала щемящую любовь к этому месту. Она ни за что не позволит сёгуну погубить этот мир. Будет бороться за каждый лист и каждую травинку, каждого зверя, обретшего дом. И за каждого человека и каждого ёкая, что вверили ей свои жизни.

Именно так матери опекают своих детей. Исступлённо, истово. Сёгун был силён, но ни ему, ни его самураям не была известна та ярость, с какой женщина способна защищать. А она знала. Теперь — да. Теперь она чувствовала эту любовь и эту готовность сражаться до конца.

Инари была права во всём, что говорила и что делала. Сейчас Киоко отчасти сама ощущала себя той, кто мог бы позволить своей дочери выстрадать слабость, чтобы обрести себя. Цена была высока, но и обретённая сила того стоила.

Она уже подлетела к Минато, и с высоты город выглядел… живым. В то время как Восток опустел и почти все мирные жители покинули провинцию Тозаи, здесь как будто не знали о надвигающемся враге. Город пестрел яркими красками, шумел музыкой, веселился в празднике и, самое главное, жил.

Не долетая до главных ворот, она опустилась за стенами Минато, поправила полы кимоно, рукава и сложила за спиной крылья. Двенадцать слоёв больше не ощущались громоздким и тяжёлым одеянием, она снова к ним привыкла. Пудра на лице, которая, казалось, лишь пачкает кожу, вновь стала для неё родной маской, от которой она успела отвыкнуть. Проведя последние месяцы в Юномачи, она вернула себе тот облик, который так нужен был народу Шинджу. Облик покоя и мира, которые всегда олицетворял род Миямото.

Долго ей приходилось быть ученицей, странницей и зверем в разных частях этого мира. Но Киоко помнила, кем являлась, и всё это было лишь для того, чтобы вернуться к своей истинной роли, к единственно верной маске — императрицы.

Она взглянула наверх. Аматэрасу застилали плотные серые тучи, Сусаноо нетерпеливо метался в ветвях деревьев, но Ватацуми не спешил поливать землю дождём. Боги были заняты своими делами. Что ж, она займётся своими.

На входе никто не осмелился остановить её. Спины стражников согнулись в низком поклоне, и Киоко ступила на главную улицу — Дорогу к морю — и встретила Минато.

Город мёртвой земли. Город, переживший нападение вако. Город, которого так долго не существовало для всех других областей. Город солёного воздуха и запретной рыбы. Город бедных, но самых чистых в своих помыслах, добрых и открытых миру людей. Этот город встретил её всем почтением, на какое был способен, но главное — любовью.

Молва шла быстрее Киоко, и к середине пути по сторонам дороги собрались едва ли не все жители. Они кланялись, шептались, и всхлипы мешались с добрым счастливым смехом. Они ждали её. Ни разу за всю жизнь она не чувствовала подобного в Иноси. Без сомнений, семью императора всегда встречали с почтением, но только здесь — и в Юномачи — она ощутила, что значит быть избранной не только богами и собственным родом, но и народом, простыми людьми, что вверяют в руки правителей свою честь, преданность и жизнь. Вверяют по собственной воле, а не из чувства долга.

Дзурё встретил её не менее радушно. Низко поклонился и пригласил в свой скромный дом. Только сейчас Киоко вспомнила, что в прошлый раз ей не удалось ограничиться небольшим количеством еды и её по всем правилам приличия держали за столом, пока она не попробует каждое блюдо.

Но, войдя в обеденный зал, она едва сдержала вздох облегчения. На столах уже ждали подносы с едой, но лёгкой, как в Иноси, и понемногу в каждой пиале.

— Мы со слугами обсудили и решили, — склонив голову, пояснил дзурё, — что вы давно не бывали дома, а потому постарались устроить обед, как это принято во дворце.

Киоко благодарно улыбнулась. Ей действительно не хватало дома. Её настоящего дома. И пусть он заключался вовсе не в еде, но даже такая мелочь напомнила ей то тепло, что она оставила в прошлом, ту нежность и заботу, какую дарили ей отец и Кая, то беззаботное — хотя тогда ей так вовсе не казалось — детство.

Её провели к столу у правой стены, самому большому, откуда открывался вид на весь зал. Но стоило её коленям коснуться подушки, как тут же раздался возглас:

— Киоко! — Чёрным вихрем Норико пронеслась между столами и заключила её в объятия, падая рядом.

— Я тоже скучала, — прохрипела Киоко, но Норико не слушала. Она сжала её ещё крепче и принялась носом тереться о лицо.

— Норико… — беспомощно сипела Киоко. — Норико, лицо… Накрашено…

Норико тут же отстранилась, недоумевающе посмотрела на неё, а затем тыльной стороной ладони стёрла со своего носа пудру, в которой успела испачкаться.

— Фу, зачем? — фыркнула она.

— Так положено, — спокойно ответила Киоко и усмехнулась. Как теперь выглядит её щека, она старалась не думать.

Норико вздохнула, но снова обвила руками её плечи:

— Моя Киоко.

— Моя Норико. — Киоко как могла постаралась обнять её в ответ, но Норико крепко прижала её руки к телу. А когда ослабила хватку, внезапно спросила:

— Ты ведь знаешь об Иоши?

— Кайто-доно рассказал, — кивнула она.

— Ты в порядке?

— Да, — ответила она не задумываясь, но, сказав, поняла, что это чистая правда. Киоко переживала, узнав, что сёгун добрался до сына, но не верила, что это действительно несёт для него какую-то опасность. — Император вернулся в империю — это хорошо. Люди верят ему — это тоже хорошо.

Норико кивнула:

— Хотэку тоже так считает.

Только сейчас Киоко заметила его. Поймав её взгляд, Хотэку поклонился. Она слегка опустила голову и улыбнулась.

— Я рада, что вы целы. Повозки уже прибыли из Юномачи?

— Прибыли, Киоко-хэика, — сказал он. — Их уже разгрузили, ресурсы распределяют.

— Замечательно. Западную область ждёт тяжёлая ночь, но мы, кажется, хорошо подготовились…

— Всё так. И… Позвольте сказать, что я тоже рад вашему возвращению из Ши.

Было очевидно, что, помимо этого разговора, у Хотэку оставался невысказанный вопрос, который она ощущала всем своим существом, потому что его ки кричала о нём, едва сдерживаясь, чтобы не облечь эту мысль в слова.

— Оками часто вспоминают о тебе, а Джиро даже рвался отправиться со мной к своему брату, — говоря это, она улыбнулась, вкладывая в слова тепло воспоминаний и радость разговоров с семьёй Хотэку.

— Благодарю, — сдержанно ответил он, стараясь не показать ликования, которое вызвали эти слова.

Но за всем этим было что-то ещё. Она пыталась не касаться чужих ки, но порой они, сами того не подозревая, касались её. Или лучились такими эмоциями, что всё пространство вокруг менялось, наполняясь чужими счастьем или болью.

Вот и сейчас Норико, обычно холодная в своём спокойствии, искрила так, что обжигала своей радостью, заражала ею, и чувства эти были вовсе не от возвращения Киоко. А обычно почти невесомая и едва осязаемая ки Хотэку сейчас словно уплотнилась, обрела успокоение, не стремясь больше вырваться из незримого плена. Киоко чувствовала, как во все стороны от него расплывается чувство покоя. Не того спокойствия, что он отчаянно в себе взращивал, а истинного внутреннего покоя, который она некогда ощутила в Ёширо и который в дни особой нужды всегда давали ей крепкие объятия Иоши.

Всё было ясно, как день, освещённый Аматэрасу. Но Киоко знала: даже если намекнёт — Норико отгрызёт ей лицо, и никакая пудра этому не помешает.

— Госпожа, прошу прощения. — Рядом появилась служанка со шкатулкой в руках. — Киехико-сама велел помочь вам…

Киоко чуть склонила голову и повернулась к служанке стороной, на которой Норико смазала макияж. Вторая служанка тут же принесла и поставила небольшую ширму, идеально закрывающую стол от чужих глаз. Норико, глядя на всё это, только весело усмехнулась.

Иоши стоял на палубе и вдыхал ночной воздух, когда услышал голос отца:

— Самураю следует спать перед битвой. Нет толку в сражении без сил.

— Не могу уснуть, — сухо ответил Иоши.

— Не о чем волноваться, Первейший. Они ведь ждут нападения на Юномачи. И мы нападём… Только Минато — куда более важная цель. А об этом им неизвестно.

— Если всё так, погибнут мирные жители. — Иоши смотрел на чистый, спокойный горизонт. Они отплыли достаточно далеко от берега, чтобы не видеть землю и чтобы с земли не видели их. — Ожидая нападения с востока, мирных людей наверняка отправили на запад. Город строили для жизни полтора года, а мы сейчас всё разрушим? Разумно ли это?

Иоши повернулся к нему, хотел посмотреть в глаза. Что они скажут?

— Это война, Первейший. Не меня, не нас стоит в ней винить, — резко ответил Мэзэхиро. — Не забывайте, кто истинные враги империи.

— Я помню.

— Тогда понимаете, почему я… Почему мы так поступаем. Если ёкаи у побережья — значит, и наше место там. Мы положим конец злу. Навсегда, Первейший. Навечно. Это ли не главное?

— Покончим, — смиренно ответил он. — Но точно ли нужно в этом участвовать лично?

— О, а мы и не будем. Мы высадимся южнее Минато. Ни к чему подвергать вас риску.

— Мы так же могли бы отсидеться в Иноси, разве нет?

— Слишком большое расстояние. Всё же нужно быть рядом со своими солдатами, чтобы успевать принимать значимые решения в каждом из сражений и вовремя отдавать приказы. — Он посмотрел на северо-восток, туда, где должен был быть Минато. — К тому же, когда всё приблизится к завершению, я хочу сам убедиться в благополучном для нас исходе. Думаю, как и вы. Мы должны лично покончить с корнем зла, так долго отравлявшего Шинджу.

Зла… Иоши знал, чего хотел Мэзэхиро. Убить императрицу. Лишить всех надежды на иной мир. После её смерти ни у кого не останется веры. С ёкаями справятся самураи, но с ней… С ней — как представляет это сёгун — может и должен справиться сам Иоши. Однажды предавший отца, он должен искупить свою вину.

Однажды предавший…

Он знал, что должен сделать.

— Пора, — тихо сказал Ёширо, поднимаясь с постели.

Чо что-то лениво простонала и перевернулась на другой бок.

— Чо, поднимайся. — Он осторожно погладил её по плечу. Очень осторожно и так нежно, как только мог, потому что в прошлый раз, когда он пытался её разбудить, получил коленом под рёбра.

— Иди, я догоню, — проворчала она. И он бы хотел дать ей выспаться. Чо поспала всего стражу, если не меньше, весь вечер заканчивая приготовления лекарств, которых должно было быть в избытке.

— Чо, я не могу позволить тебе проспать начало войны…

— Проспишь тут… — Она поднялась и сонно потянулась. — Встаю, встаю.

— Хорошо, я пока заварю чай.

— С малиной? — с надеждой спросила Чо.

— Конечно. — Он поцеловал её, улыбающуюся, в щёку и ушёл на кухню. Там уже суетилась Садако, но он отослал её помогать Чо и принялся искать нужные травы. Одной малиной сегодня не обойтись, нужен настоящий чай, который поможет проснуться и чувствовать себя бодрее. Прямо как когда-то в Дзюби-дзи… Жаль, теперь отсутствие сна обусловливалось ожиданием штурма Юномачи, а не очередными наказаниями осё в виде дополнительных страж медитаций.

У входа вдруг послышался какой-то шум, возня, ворчание, и через несколько мгновений на пороге кухни Ёширо увидел запыхавшегося Нобу.

— Уже?

Нобу кивнул, держа руку на катане.

— Рановато. По нашим данным, они должны быть у стен Юномачи не раньше чем через стражу.

— Видимо, нам солгали, — зло бросил бакэдануки.

— Где твой отец?

— Как знал, велел собрать отряды нашего полка заранее. Раздаёт последние указания.

— Так мы готовы? Тогда чего суетишься?

— Как? — возмутился он. — Предатель же! Кто-то скормил нам ложь, и этот кто-то в стенах города!

— Не кто-то, Нобу, а вполне конкретные самураи, которых Кунайо-доно отправлял всё разведать. Уверен, он этим уже занялся.

— Вы так спокойны…

— И это он ещё даже не выпил свой чай. — В кухню вошла Чо в своём боевом чёрном кимоно, рукава которого были надёжно подвязаны наручами, и хакама. Удивительно, как хорошо на ней смотрелась мужская одежда.

— Чай? — Казалось, Нобу вот-вот разорвёт от возмущения и безысходности.

— Нобу, мы защищаем внутреннюю часть дворца, — напомнил Ёширо. — Будь спокоен. Стены города надёжно укреплены, их хорошо охраняют, так просто не пробиться. Пройти по Юномачи тоже будет нелегко. Если уж самураи сёгуна и доберутся до дворца, то не раньше, чем Аматэрасу спустится с неба в следующий раз. Хотя, думается мне, до этого не дойдёт…

— Вы так уверены в наших воинах?

— Я уверен в том, что силы противника преувеличены. Нам скармливали удобные для армии врага данные, ты и сам об этом сказал.

— То есть нас нарочно старались напугать?

— Заставь врага верить, что твоя армия огромна, когда она мала. И заставь верить в её несостоятельность, когда твои силы превосходят силы врага.

— Это из уроков Фумайо-сэнсэя. — Нобу задумался. — Выходит, нас намеренно пугали?

— Полагаю, Кунайо-доно и это знал.

— Но мы ведь готовились…

— А противники никуда не делись. Пусть силы врага не так страшны, как нам их представляли, но самураи сёгуна всё ещё собираются у стен Юномачи, и нам всё ещё предстоит защищать этот город. Просто мы при этом найдём время на чай.

— Чай… — задумчиво протянул Нобу.

Вода вскипела.

Когда на Минато обрушился град огненных стрел, каждый, кто был здесь два года назад, окунулся в прошлое. У каждого перед глазами пронеслись тысячи раненых и убитых. Тысячи тех, кто пострадал при глупом и совершенно ненужном нападении, следствии жадности и желаний.

Киоко чувствовала, как души замерли, на миг ощутив ту же уязвимость и безвыходность, что и тогда. Воспоминания нахлынули на город ещё с появлением на горизонте кораблей. Её замутило, но раз за разом она напоминала себе слова Норико: «Не думать, только не думать». Она уже приняла решение, и она вернётся к этому смирению, чтобы пребывать в нём, пока победа не будет одержана.

Киоко поднялась в воздух. Чёрные одежды и чёрные крылья позволяли это сделать без страха: никто не заметит парящую в ночном небе пусть и слишком большую птицу, если держаться подальше от Цукиёми.

В исступлении она обшаривала чужие ки, стараясь найти ту самую, но всё было тщетно. Чужие жизни смешались в единый ком, и на расстоянии при всём желании она не могла выделить какую-то одну. Даже если та знакома, как собственная.

— Ничего не выходит, — заключила Киоко, опускаясь возле Норико. — Мы подпустим их ещё ближе?

— Таков план, — кивнула та. — Хотя я не понимаю, зачем было заставлять ногицунэ строить столько ооми, если в итоге мы ими не пользуемся.

— Для торговли, — терпеливо пояснил Хотэку. Он повторял ей это, кажется, в третий раз. И это только из тех, что слышала Киоко.

— Ага, скажешь это, когда некому будет торговать.

— Мы готовились к этому достаточно долго. Чего не знает сёгун, который верит, что нападение на Минато стало для нас неожиданностью. Не переживай. — Хотэку поднял руку и коснулся середины своей груди. Киоко почувствовала, что это едва уловимое движение помогло ему сохранить разум в покое.

— Как бы то ни было, выходить на кораблях действительно нет смысла, — согласилась Киоко. — Мы никогда не сражались на воде. Может, конечно, рыбаки и дрались, отвоёвывая фунэ друг у друга, но даже если подобное случалось, это нельзя сравнить с войной на кораблях.

— Фунэ всё-таки не то же, что ооми, — кивнул Хотэку.

На этих словах берег озарило пламя, и Киоко вновь расправила крылья.

— Пора.

— Не подпали пёрышки, — крикнула ей вдогонку Норико.

Хотэку не переживал: всё было продумано. Мирных жителей отправили в Кюрё — город, так долго служивший прикрытием для Минато, столицу провинции Сейган, если верить картам. Этот город был на деле небольшим поселением в холмах, которое мало кого заинтересует, а потому именно туда и в окрестные деревни среди некогда бесплодных холмов направились мирные жители. Первый год был тяжёлым, но в это время жизни местная земля уже сумела дать хороший урожай, и всё постепенно наладилось. Сёгун, сам того не зная, своей долгой подготовкой с кораблями дал им столь необходимое время, чтобы облагородить бывшие мёртвые земли, укорениться в них и встать на ноги.

Сейчас Хотэку оставалось лишь наблюдать сверху за ходом сражения в разных точках города. Безусловно, будут смерти, но количество ооми не столь велико, с несколькими сотнями самураев они справятся.

Он смотрел, как по берегу растекается дымовая завеса. Они дадут самураям шанс высадиться у самых стен, а затем заставят пожалеть о том, что те ступили на земли Западной области.

Минато готовился к атаке слишком долго, чтобы огненные стрелы смогли застать город врасплох. Все здания в прибрежной зоне были полностью мокрыми, словно после затяжных дождей. У стен стояли огромные бочки с водой, и цепочки людей уже трудились над тем, чтобы черпать, подавать наверх и беспрерывно тушить очаги возгорания с той стороны стены. Дым тянулся по берегу, и это должно было помешать самураям, хоть немного замедлить их.

Когда воины начали высадку, Киоко уже без страха летала над стеной и подавала знаки лучникам. Всё шло по плану, но внутри что-то заскреблось…

Где-то внизу, прямо под стеной металась знакомая ки, которой не должно было быть.

— Джиро! — Она спикировала вниз и опустилась перед растерянным волком. — Ты откуда здесь взялся? Твои родители знают?

— Привет, Киоко! — Он подпрыгнул к ней и вильнул хвостом, а потом чихнул. — Очень воняет дымом.

— Конечно воняет! У нас тут вообще-то пытаются сжечь город!

— Ага! Поэтому я здесь!

— Где Акито?

— Какая разница? — Джиро прижал уши. — Он меня отпустил.

— Врёшь.

— Посланники не лгут!

— А ты уже завершил своё становление?

Он фыркнул, снова чихнул и помотал головой.

— Осторожно! — Киоко толкнула оками в сторону, сбивая с лап, и стрела вонзилась в землю в сун от него. Запахло опалённой шерстью. — Давай-ка уберёмся отсюда, — скомандовала она и, быстро найдя подходящую ки и добавив себе из неё мышц, подхватила Джиро на руки.

— Эй! Я сам могу идти! — завертелся он, пытаясь высвободиться.

Киоко оттолкнулась ногами от земли и взлетела.

— Не дёргайся, — приказала она, и волк послушно затих. Похоже, какое-то чувство самосохранения в нём было, хотя и не всегда проявлялось.

Перемахнув через стену, она отправилась к дому дзурё. Где-то в небе летал Хотэку, следил за положением своих воинов и не подозревал о том, что вытворил его брат. Киоко пока не знала, стоит ли ему говорить, но понимала, что Джиро нужно оставить в безопасном месте. Если с ним что-то случится, то можно не ждать никакого прощения ни от оками, ни от бога, чьим посланником он должен стать.

— Сиди здесь. — Она опустила его на траву за оградой. — Не смей выходить со двора, понял?

— Но я здесь, чтобы помочь! — заскулил он. — Ты хоть представляешь, как сложно сбежать из леса, когда твои родители оками? Не каждый воин может похвастать такой самоотверженностью!

— И глупостью.

— Киоко!

— Киоко-хэика. При всём уважении к оками, Джиро, здесь война. И все те люди верны мне и готовы отдать свои жизни.

— Так ведь и я!..

— А ещё, — перебила она, — они готовы выполнять мои приказы. Потому что я их императрица.

— Так приказывай! Я готов!

— Я тебе и приказываю: сиди здесь. — Киоко развернулась и уже готова была взлететь, но в ногу вцепились зубы. Не больно, слегка, просто чтобы удержать. — Джиро!

Она развернулась и посмотрела со всей строгостью, узнавая и в собственном тоне, и в движениях свою мать, когда та злилась на её проделки. Злилась ровно так же, сразу смягчаясь. Вот и Киоко продолжила уже ласковее:

— Я не могу позволить тебе погибнуть. Пожалуйста, пойми, это тебе не игры в безопасном Ши. Это война. Настоящая, Джиро. И умирают здесь тоже по-настоящему.

— Я знаю. — Он сел и посмотрел в глаза так серьёзно, как ещё никогда не смотрел. — Я не волчонок, я правда всё понимаю. И потому я здесь. Я хочу помочь. Не забирай у меня эту возможность, которую я так отчаянно себе выгрызал, добираясь сюда. Прошу.

И она почувствовала то же, что чувствовала, когда Иоши пытался её чрезмерно опекать, ограждать от опасностей. Это бессилие, жажду помочь и любовь, которая сопровождала глупый героизм.

Это были не её чувства — его. Джиро хотел помогать, потому что не мог иначе. Его брат был здесь. И отчего-то он любил его так сильно, что готов был не задумываясь отдать свою жизнь за ханъё, если потребуется.

— Ты можешь быть полезен, — сдавшись, сказала Киоко. Джиро тут же поднялся и с надеждой вильнул хвостом. — Но не у стены. — Он тут же сник. — Джиро, я не хочу навлечь на себя и всю империю гнев твоих родителей. Так что будешь помогать раненым на востоке города.

— Раненым? Но я не умею лечить. У меня есть клыки и когти. Я хищник, я не могу лечить.

— Правда? А Хока отлично выходила Хотэку после ранения.

— Она мама. Все мамы так могут.

— Но она тоже хищница.

— Она хищница-мама!

— Я не пущу тебя на передовую.

— Но в тылу я бесполезен!

Киоко подумала несколько мгновений, потом ещё немного, затем попыталась отмести навязчивую мысль, но это ей не удалось. Из всех возможных вариантов она нашла лишь один достаточно полезный, но не очень безопасный… Хотя и безопаснее, чем лезть под горящие стрелы.

— Хорошо, отправляйся под стены, будешь помогать раненым покидать зону сражения.

Джиро хмыкнул и согласно кивнул:

— Подойдёт.

— И постарайся не попадаться на глаза самураям. Не представляю, что они могут сделать, увидев живого оками.

— Понял.

— И Норико будет тебе помогать.

— Кошка?

— Бакэнэко.

— То есть кошка… Она противная. Вечно обидно шутила надо мной.

— Ты главное ей этого не говори, а то, если тебя убьют союзники, будет ещё сложнее оправдаться.

Джиро усмехнулся, и Киоко улыбнулась. Может, всё и обойдётся…

— Киоко! Кио-о-око!

Киоко обернулась и увидела, как через ограду перемахнула чёрная тень.

— Норико?

— Мы просчитались, — в её голосе звенела тревога, а глаза были широко раскрыты.

Киоко никогда не видела бакэнэко такой испуганной.

— Кюрё, Киоко. Мэзэхиро отправил самураев в Кюрё.

— Я понимаю, — с нажимом проговорил дзурё, — но мы не можем лишиться ни единого воина. Киоко-хэика, всё, что в наших силах, — отправить гонца с вестью к даймё. Хотя наверняка на Востоке сейчас дела обстоят не лучше.

Хотэку был с этим согласен. Минато нельзя ослаблять, да и войска до Кюрё не доберутся. Уже слишком поздно.

— Я полечу, — твёрдо сказала императрица. Голос звучал глухо и обречённо, но решительно.

— Вы нужны здесь.

— Там нужен хоть кто-нибудь!

— Кто-нибудь — это хотя бы пара батальонов, а не один человек, пусть и такой, как вы, — против целого полка.

Она сжала кулаки. Рядом стояла Норико, а возле неё — Джиро. Когда Хотэку узнал, что тот каким-то образом сумел сбежать из леса и добраться аж до Минато, он больше удивился, чем разозлился. Куда такое проделать волчонку? Но, увидев брата, вдруг осознал, что тот давно уже не малыш, каким он его видел в последний раз. Джиро удивительно напоминал ему Акито в те годы, когда Хотэку сам был малышом. Те же глаза. Почти тот же запах. И даже повадки удивительно схожи.

Он никогда не задумывался, сколько лет было оками, когда они подобрали Хотэку…

— Мне ведь не нужно ваше одобрение, — вдруг сказала Киоко-хэика. — Я просто теряю время. — С этими словами она вышла. Снаружи послышался шелест крыльев.

Дзурё только вздохнул.

— Её нельзя отпускать одну, — в замешательстве проговорила Норико.

Хотэку поспешил её остановить, пока она тоже не решилась на глупость:

— Ты за ней не угонишься.

— А ты? — Она посмотрела на него с такой надеждой…

— А он командует нашим войском и не может покинуть город, пока враг не отступит, — вмешался Киехико-сан.

— Всё так, — согласился Хотэку.

— Я могу наблюдать с воздуха вместо тебя и Киоко, — не сдавалась Норико.

— И тогда мы потеряем одного из лучших бойцов на передовой, — снова возразил дзурё. — Не каждый отряд может похвастать медведем в своих рядах.

— Это не имеет никакого значения, если она погибнет!

— Я отправлюсь за ней, — вдруг подал голос Джиро.

— Джиро, ты…

— Нет, Хотэку, не надо. Я достаточно быстрый. Доберусь в Кюрё за сутки и не позволю ей умереть.

— Джиро, ты знаешь слишком много для того, кто прожил всю жизнь в лесу. Тебе знаком этот город в холмах, не так ли?

Он склонил голову набок и хитро ухмыльнулся:

— Возможно, я не впервые покинул Ши…

Хотэку улыбнулся. Джиро оказался гораздо сообразительнее его. Сам он решился уйти только с позволения отца и после тщательной подготовки.

— Ужасно безрассудно с твоей стороны, особенно в такое время…

— С таким отцом, как Акито, мне не очень-то страшен сёгун, — засмеялся Джиро, заставляя улыбнуться.

— Хорошо, беги, — в конце концов согласился Хотэку. — Обещаешь не вступать в сражение, если опоздаешь?

Волк мгновение поколебался, но всё же кивнул.

— Просто останови её. Город покидай через восточные ворота, там сейчас безопаснее всего.

— Понял.

Джиро бросился за порог, но Хотэку его окликнул:

— Выживи, иначе наша мама меня вдогонку убьёт.

— Я постараюсь. — Он махнул хвостом и скрылся в сумерках.

— Итак, мы отпустили на убой императрицу, на которой держится вся надежда этой страны, и посланника богов, смерть которого сулит несчастья всему человечеству, — заключила Норико. — Кажется, в вашей стратегии есть огрехи. И если я почувствую ками Киоко в Ёмоцухира, будьте уверены, что отправитесь вслед за ней. — Последние слова она прорычала, после чего развернулась и выскочила прочь.

Было что-то хорошее в том, чтобы быть бакэнэко. Когда тебя злят — у тебя есть огромное количество возможностей эту злость выплеснуть. А когда война в разгаре — ещё и жертв предостаточно.

Норико уже порвала медвежьими лапами троих из тех, кто сумел пробраться за стену. Врагов в городе становилось всё больше, как и трупов. На стене, под стеной, вдали от стены… Некоторые дома всё-таки горели, застланные дымом улицы не позволяли ни высмотреть врагов, ни воспользоваться обонянием. Конечно, и чужих это дезориентировало, но своим-то как быть?

Сверху пролетела огромная тень: Хотэку оценивал обстановку, чтобы отдать указания. Это почему-то разозлило ещё больше. Не он должен был сейчас пролетать сверху, а Киоко. А ему словно плевать. Как будто никто, кроме бакэнэко, не понимает, насколько важна жизнь императрицы.

Да пусть Минато хоть весь сгорит, если это нужно, чтобы она осталась жива! Норико заорала и обрушила кулаки на землю, попутно впечатав в камни ещё одного человека в надежде, что это враг.

Огонь, копоть, дым, разъедающие глаза и нос, раздражали. Она ревела и крутилась вокруг своей оси, молотя по всем подряд.

— Норико! — послышалось сверху, но она уже вгрызлась в чьё-то плечо. — Норико! — повторился возглас.

Оторвав руку того, кого грызла, она отбросила тело и взглянула вверх — туда, откуда слышался голос.

— С юга заходят, с суши! Там ещё целый батальон! Сотни две!

Да откуда их столько берётся… Они знали, что армия сёгуна велика, но явно недооценили количество бойцов. Хотя Норико только сейчас поняла, что разделывается с ними слишком уж легко… Она присмотрелась к телу, которое только что бросила, и поняла, что парню на вид и четырнадцати не дашь… Сёгун отправил на убой детей.

Она повернулась и уже кошкой бросилась к югу вдоль стены. Туда же стягивались асигару под предводительством касира.

А они ведь так надеялись быстро отбить Минато… Мэзэхиро хотел взять внезапностью, но ведь они были готовы и были уверены в себе. Однако, похоже, сёгун тоже был готов к тому, что они предвидели это нападение.

Дважды они поверили в свою сообразительность, поверили в то, что умнее противника. И дважды оказались не правы… Норико кошкой вскочила на южную стену и посмотрела вдаль. С холма уже спускались воины под боевой клич. Земля под ними дрожала, вздымая облака пыли, и сотни чужих воинов в своём уверенном наступлении выглядели так, словно этот город уже принадлежит им.

Она только надеялась, что Джиро догонит Киоко раньше, чем станет слишком поздно. И краем сознания беспокоилась о том, как всё обстоит в Юномачи. Может, хотя бы у них всё получится без сюрпризов?

Киоко летела к юго-востоку, и, пока море уносилось всё дальше, рассвет подбирался — ближе, ближе, — приветствовал, но вовсе не красками нежных цветов дворцового сада. Жёлтый диск расцвечивал небо алыми всполохами, пробивавшимися сквозь плотные клубы облаков. Словно само небо горело, торопило: спеши, спеши!.. И чем ближе были багровые языки, тем сильнее становилась тревога, перераставшая в страх, в безотчётный ужас, в агонию, перед которой меркло всё остальное. Она уже не знала, чувствует это сама или встречный ветер принёс чужие ки, развеял их по округе, отравляя холмы удушливой сладостью обманчивого аромата душистого горошка — ароматом прощаний и потерь.

И всё же где-то среди всей этой боли она чувствовала слабое дуновение надежды, стремление к жизни, веру в жизнь и себя. И потому она летела, не смея складывать крылья, не смея даже допускать мысли, что всё уже потеряно.

Когда она добралась до холма, за которым скрывалась низина и Кюрё, небо уже посветлело. Аматэрасу поднялась выше, изгоняя тьму и пламя, открывая зелень, цеплявшуюся за жизнь, несмотря на близость времени смерти.

Ноги коснулись мягкого густого покрывала, утонули в том, что должно бы уже пожухнуть, стать безжизненным, уйти на покой. Сладость душила её. Казалось, этот аромат пропитал собой землю, воздух, саму жизнь. Словно весь мир прощался с Киоко. Словно ей самой не было больше здесь места.

Несмело пройдя дальше, туда, откуда должен открываться вид на город, она задрала голову и взглянула в небо.

— Аматэрасу, ты их защитила? — шептала Киоко. — Женщин и детей, что пришли сюда за укрытием. Ты уберегла их?

Бледный диск молчал, освещая уже почти ясное небо цвета пустых обещаний. Киоко ещё не опустила взгляд, но уже знала, что увидит. Тысячи ки, потерявшие всё, что их здесь удерживало, бились в невесомости, едва ощутимые. Испуганные, отчаявшиеся, они искали свой путь, но не было того, кто сыграет для них на фуэ, отправляя с Сусаноо к покою в объятиях любви того бога, которому они при жизни вверяли свою ками.

Превозмогая боль и ужас, она опустила глаза и обратила взгляд к городу. Кюрё молчал. Он не был пуст: улицы полнились людьми. Только сказать они больше ничего не могли. В этот раз Мэзэхиро не жёг дома, не пытался никого выгонять. Нет. Его самураи сделали всё тихо, и вышло у них всё так быстро… Слишком быстро, чтобы она успела ему помешать.

Не осознавая, что делает и зачем, Киоко спустилась. Медленно, всё ещё опасаясь, но втайне надеясь, что это чья-то злая шутка, чей-то коварный замысел. Что Мэзэхиро заключил сделку с демонами Ёми, что он только пытается заставить её поверить в смерть этих людей. Не мог же он перебить весь город…

Гэта коснулась дорожки и погрузилась в жидкую грязь, какая бывает после дождей. Но дождей не было. Землю пропитала кровь, и её было слишком много. Нет, Мэзэхиро действительно никого не убивал. Он бы не сумел. Слишком грязно для сёгуна, слишком… бесчеловечно. Кого ты растил в своей школе, Мэзэхиро? Что ты вложил им в голову, как заставил верить, что катана может целовать детскую шею? Чем ты кормил души людей, раз здесь, прямо у её ног, лежит чьё-то вырезанное из груди сердце? Знаешь ли ты, Мэзэхиро, что у них были сердца?

Она опустилась на колени и легонько коснулась тёмных волос маленькой девочки. Ей не было и пяти. И больше уже никогда не будет.

Киоко ничего не почувствовала. В этом теле жизни было не больше, чем в мёртвой некогда земле Запада.

А может…

Она повела рукой над маленьким телом, пытаясь как могла вдохнуть в него жизнь. Как делала это с цветами, проращивая семена в стылой земле. Как делала с ветвями деревьев, напитывая их стремлением к жизни. Она знает, что нужно. Она сумеет…

Крошечные пальчики дёрнулись, Киоко ахнула — и всё вновь погибло. Она всё ещё не чувствовала жизни, но теперь она чувствовала надежду. Сумев подарить жизнь целой области, разве не справится с одним городком?

Киоко прикрыла глаза, стараясь отыскать в себе достаточную силу для новой попытки. Она сумеет. Хотя бы её, хотя бы эту девочку… И это уже будет целая жизнь.

Она положила руку на маленькую грудную клетку, нащупывая сквозь ткань место, где сплетались все слои ки, где должна биться сама ками. Сюда. Она направит всю свою любовь, всю свою силу…

Надежда возросла, но Киоко не сразу поняла, что надежда эта была чужой. И лишь когда острые зубы впились в её руку, она распахнула глаза и дёрнулась, освобождаясь от хватки.

— Не смей, — рычал Джиро. Это был он, всё это время именно его надежда преследовала её, обгоняя самого оками.

— Они убили всех, — тихо проговорила Киоко, опуская руки в грязь, смешанную с кровью, впитывая всю боль этого места, все страхи.

— Мёртвые должны оставаться мёртвыми.

— Но я могу попытаться…

— Мёртвые. Мертвы. Прими это.

Она никогда не видела его таким… Повзрослевшим. Серьёзным. Маленький волчонок больше не был волчонком. Истинный наследник своего отца.

— Но Иоши тоже мёртв. И смотри: он здесь, среди живых, а мир не рухнул, — стояла она на своём, пока её ки, её ками горели, плавили сердце, оплакивая в этой агонии всех, кого не сумели спасти.

— Значит, так было угодно богам.

— Значит, это тоже может быть угодно богам. — Она взвила руки к небу, разбрызгивая густую чёрную смесь, которая теперь заменяла дороги, и вновь закрыла глаза. Пусть говорит что хочет. Но это её выбрали боги, это в ней две ками их богов-прародителей. Кто, если не она, сумеет с этим справиться?

— Значит, богам угодно, чтобы я тебе помешал, — рыкнул Джиро, и крепкие лапы стукнули её в грудь, заставляя опрокинуться на спину, придавливая к земле. — Ты не вернёшь жизни, что уже ушли, — рычал он ей в лицо, пока она смотрела в его ясные, искрящиеся глаза. Она не чувствовала в нём злости, хотя он и выглядел злым. Лишь беспокойство и всё ту же надежду.

— На что ты надеешься, Джиро? Посмотри, мы проиграли эту войну… Если все погибли — для кого нам сражаться? Для кого жить? Они убили всех…

— Очень грустно, очень жаль. — Джиро всё ещё вдавливал Киоко в землю, и она не сопротивлялась. — Только я не думаю, что весь остров уместился в одном городе.

Она плохо понимала, что он говорит. Всё думала о бледном личике, почти не тронутом солнцем, о чёрных волосах и о крошечных пальчиках, которые дёрнулись.

— Я должна попытаться…

— С этим покончено, Киоко. И тебе стоит вспомнить, что ты императрица. Приди уже в себя! — рявкнул он и впился в её предплечье.

Острая боль вновь заставила дёрнуться, Киоко отшвырнула Джиро, сбросила его с себя и села, скрестив ноги, готовая обороняться.

— Посмотри на себя. Вся в грязи. В крови. В нечистотах. Даже я себе подобного не позволяю. Где та великая правительница, которая бросила всё и всех, чтобы стать сильнее? Ради чего? Ты не вернёшь их к жизни. Даже если захочешь. Но ты и не должна хотеть!

Он не говорил — рычал. И рык этот эхом разносился по долине.

— Если Мэзэхиро не слишком далеко, он может тебя услышать.

— Может, хоть это приведёт тебя в чувство.

— Мы в городе мертвецов, Джиро. Худшее уже случилось. Чего мне ещё бояться?

— Смерти? У тебя разве никого не осталось? Кошка, мой брат, все те, кто тебе верен? Готова предать их? Лишить той, ради кого они бросили свои жизни, оставили всё, что имели, в прошлом?

Она вспомнила Норико. Что бы она сказала? Почему-то Киоко подумала, что бакэнэко, могущая отыскивать чужие ками, но отказавшаяся от того, чтобы беспокоить мёртвых, сейчас посоревновалась бы с Джиро в грубостях, отпущенных в её сторону.

— Оставь это, Киоко, — продолжал настаивать Джиро. — Оставь и борись за будущее. Твоя сила в том, чтобы давать жизнь земле — не людям. И ты это знаешь.

Мысли вновь вернулись к шевельнувшимся крошечным пальчикам.

— Я бы смогла…

— Нет. Возможно, ты смогла бы заставить эти ки крови и соли, что здесь остались, подняться. Может, ты сумела бы дать им — малой части из них — достаточно своей силы, чтобы создать новый цикл. Но что это за люди из одной оболочки, ты не подумала?

Она действительно не подумала…

— Человек — это не только тело. Ты и сама знаешь: в этих телах больше нет людей. И ни Ватацуми, ни Инари не вхожи в Ёми и не способны на то, чтобы возвращать ками погибших живым.

— Значит, в этом нет никакого смысла… Всё кончено?

Она спрашивала, но не ждала ответа, он уже был известен. Осталось лишь принять.

Всё кончено.

Кюрё, который должен был стать убежищем, стал общей могилой для всех безоружных и безобидных, для всех самых слабых и уязвимых.

Киоко подняла голову. Солнце всё так же светило.

— И вновь просто смотрела…

Они остановились в холмах неподалёку от Кюрё — названой столицы провинции Сейган. Все отчёты западного даймё, все его письма были об этой столице, и ни слова о Минато. С тех пор как он узнал о существовании портового города, стало ясно, что затерянный в холмах город никому не нужен. Они готовили нападение на Минато, потому что враги не должны были знать, что Мэзэхиро работает над ооми. Никто не должен был ожидать атаки с моря, именно поэтому вся видимая часть армии располагалась в военном лагере у Нисикона, готовясь к нападению на Юномачи.

Но они ожидали… Дела в Минато, согласно докладам, шли вовсе не так хорошо, как хотелось бы. Он полагал, что именно туда уехали все, кто не сражается, оставив Юномачи для обороны. Но кто-то предал сёгуна, и он знал, что ни один самурай на подобное не осмелился бы.

Позади раздались шаги. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы понять, кто встал за его спиной.

— Неужели и это была необходимость? — спросил Иоши. Голос его был спокоен, он словно и не винил — интересовался.

— Столица провинции должна была пасть.

— Ты не делился со мной этими планами.

— Лишь потому, Первейший, — он медленно повернулся и поклонился сыну, — что это не стоит ваших беспокойств.

— Тысячи смертей не стоят?

— Тысячи врагов, что были повержены моей предусмотрительностью.

Иоши молчал, смотрел прямо, строго. Так и подобает императору. Мэзэхиро хотелось гордиться своим сыном, но время было упущено. Яд проник слишком глубоко.

— Вам может казаться, что это жестоко, но жестокость — это предавать свой народ. Мы служим людям, мы служим Шинджу, Первейший, — продолжал Мэзэхиро. — А ёкаи — болезнь нашей госпожи. И мы, словно лекари, справляемся с этой болезнью, избавляем империю от неё.

— Я не оспариваю это. Но разве мы не могли сразить даймё, — который, к моему большому сожалению, ещё жив и здравствует, насколько мне известно, — и подчинить себе земли Западной области, вернуть контроль и выдворить ёкаев с острова, как и собирались? Не стоило ли уделить этому больше внимания и направить войско, отправленное в Кюрё, к Юномачи?

— Ставите под сомнение мою стратегию?

— Она видится мне мелочной жаждой расплаты за личную боль. Так войны не ведутся, отец. Ты идёшь за чувствами — не это ли сам называл слабостью?

— Да как ты смеешь…

— Иначе зачем бы тебе понадобилось убивать тысячи ёкаев, не представлявших угрозы в войне?

— Они все представляют угрозу! — он сорвался на крик. Не стоило. Мэзэхиро сделал глубокий вдох и продолжил уже спокойнее: — Каждый из ёкаев несёт в себе угрозу нашему укладу.

— Вместо того чтобы бросить все силы на завоевание территории и установление контроля, ты решил перебить всех, кого сумеешь найти. Так полководцы не поступают. Ты собственными руками оттянул нашу победу.

Какой фарс. Мэзэхиро больше не мог терпеть это лицемерие.

— Нашу? Это ты предупредил их о кораблях. Ты предупредил о нападении на Минато. Уж не знаю как, но ведь это благодаря тебе умирают наши самураи, мои самураи, которые должны были в считаные часы захватить город и давно взять его под контроль.

— Вот как ты заговорил? Если ищешь предателей в этой комнате, поищи получше. Потому что не я разделил армию так безграмотно.

— Мы уничтожили целый город.

— И что нам это дало? Зачем нам затерянный в холмах город, где даже дзурё нет? Он ведь в Минато, сражается сейчас за свою землю там. Вот значимая стратегическая точка на карте. Минато и Юномачи. Кюрё нам не был нужен.

— Он был нужен мне.

— Об этом я и говорю.

— Да что ты понимаешь? Ты даже в мой отряд не был способен попасть, а теперь заделался великим стратегом? Думаешь, знаешь всё лучше меня? — Мэзэхиро шагнул вперёд и размашисто ударил Иоши по щеке. — Ты забыл своё место, сын мой.

Тот не дёрнулся, не попытался уклониться и продолжал смотреть прямо. Совсем как его мать.

— А я всё ждал, когда же ты забудешь, что перед тобой император. Ты бы никогда не отдал мне власть, так ведь? Всё, что тебе нужно, — сохранить подобие императорской семьи. Но позволить кому-то другому принимать решения… Нет, на это ты не способен.

Он оставался спокойным, и это спокойствие ещё больше злило.

— Ты забыл, кто тебя всему научил? Так я напомню, откуда ты вышел, Первейший. — Мэзэхиро замахнулся вновь, но в этот раз ударить не успел, Иоши перехватил его руку.

— Покушение на императора карается смертью, — сказал он.

— Ты не станешь.

— Не убью своего отца? Того, который убил меня, не моргнув глазом?

Иоши вытащил катану из ножен, и Мэзэхиро тут же высвободил руку, отступая назад.

— Ты прав, Мэзэхиро. У Минато есть шанс благодаря мне. И ты прав был в том, что не доверил мне всех своих планов. Я только не пойму… Если ты знал, что я не верен тебе, как позволил нам остаться наедине?

— Тебе никогда не одолеть меня. — Мэзэхиро не торопился доставать оружие, в этом не было необходимости. — Ты не осмелишься. А если и осмелишься — не сможешь. Брось, Иоши, ты не тот человек, что способен стоять во главе всей империи.

— Сказал тот, кто и сделал меня императором.

— Именно. Помни, кто добился такого положения для рода Сато.

— Это ведь всегда было о тебе, не так ли? Ты всегда на троне видел только себя. Пожертвовал ради этого лучшим другом. Пожертвовал собственным сыном. Всё ради власти.

— Всё ради мира.

— Не было мира при твоём правлении.

— Я к нему иду.

Как он глуп, как глуп. Зря Мэзэхиро поверил, зря допустил даже мысль, что Иоши мог повзрослеть, мог понять. Он ещё слишком молод и слишком мало терял. Он не видел того, что видел Мэзэхиро. Не видел того, на что они в действительности способны. Ёкаи были чудовищами, но умело притворялись людьми. Мару сдерживал их, но недостаточно. Он был слишком мягок, и это имело последствия.

— Идёшь. Пронзая своими ядовитыми стрелами сердца всех союзников и убивая каждого, кто не побоится преградить тебе путь. Достаточно, Мэзэхиро. Твои дни у власти окончены. Я хотел верить, что ты идёшь к благой цели, что тебе действительно важен мир, просто ты запутался в средствах, какими его можно достичь. Но сражения начинаются там, где любят оружие. Ты слишком одержим своей местью и правосудием. А это не то оружие, что нужно сейчас империи.

Иоши сделал замах, и Мэзэхиро едва успел вытащить катану, чтобы отразить удар.

— Это всё она, да?

— Моя жена? Она давно уже ни при чём. Знаешь, после смерти ты начинаешь видеть вещи иначе, — Иоши говорил и продолжал атаковать. Голос его оставался спокойным и прерывался лишь ударами металла о металл. — Может, и для тебя есть только один способ увидеть что-то дальше собственных болей.

Мэзэхиро чувствовал, как ярость вскипает в груди. Он перехватил катану покрепче, отбил очередной удар и начал наступать. Может, Иоши и был хорош, но всё же не настолько.

— Зря ты это начал. Я уже убил тебя однажды, убью и снова.

— Не сомневаюсь, что тебе бы хотелось. — Иоши сделал ложный выпад и резко пригнулся, полоснув по колену. Мэзэхиро сжал зубы, едва сдерживая крик боли. Нога подогнулась, и он упал. Потерял такие ценные мгновения — непростительно в близком бою. Поэтому он их так не любил… Нет времени собраться с мыслями. Нет возможности навести стрелу. Нет удовольствия от звука спускаемой тетивы и чувства превосходства, когда жертва, ни о чём не подозревавшая до этого, падает и больше не может подняться.

Остриё клинка уже было у его горла. Той самой катаны, которую он подарил своему сыну.

— Ты не жалел о моей смерти, а я не пожалею о твоей. — Иоши надавил сильнее — и Мэзэхиро почувствовал, как шею обожгло горячей кровью. Тонкая струйка щекотала кожу, заливаясь под одежду, подбираясь к груди.

— И не стоит. — Мэзэхиро взглянул в глаза своего сына. Тёмные, колючие, сейчас так похожие на его собственные. — Воин не ищет жалости. Воин ищет возмездия.

И перед тем как темнота небытия поглотила его, он успел сделать последний взмах и почувствовать, как лезвие прорезает все слои дорогих тканей, направляясь к сердцу императора.

Она укусила очередного самурая и юркнула в сторону, тут же скрываясь в высокой траве, когда внезапно что-то изменилось. Норико не сразу поняла, что именно произошло, просто сил вдруг стало больше…

«Иоши? — подумала она. — Ёми тебя побери, ты что, опять умер?»

Никакого ответа. Норико скользнула в сторону и поползла к югу, надеясь отыскать там Хотэку. Нужно добраться до безопасного места, туда, где она сможет обратиться собой и выдохнуть. Иоши не должен был умереть, слишком много надежд было на него возложено, слишком много ожиданий он…

Мысль оборвалась, поглощённая темнотой и покоем Ёмоцухира. Страна мёртвых огласилась зовом. Время пришло.

— Нужно вернуться, — тихо сказал Джиро. Он больше не рычал, не повышал голос, не пытался командовать, но и не обратился в суетливого, бездумно скачущего от неприятности к неприятности волчонка.

Киоко заставила себя посмотреть на него. Всё ещё младший братец, но что-то в его ки — нет, самой ками — надломилось. И лишь одно событие могло так его переменить.

— Когда это произошло?

— Не понимаю, о чём ты говоришь.

— Ты ведь теперь посланник, не так ли? В самом деле посланник. Только чей?

— Зачем ты спрашиваешь, зная, что не получишь ответ?

Она и сама не понимала. Посланники много знают, но мало говорят. И неважно, насколько оками предан тебе. Ничто не может быть священнее службы своему богу.

Джиро вдруг принюхался, насторожился и, не говоря ни слова, помчался вверх по склону.

— Что случилось? — Киоко тут же подскочила и расправила крылья. Смерти, которыми она была окружена, уже свершились, но что-то новое сочилось из беспокойной ки оками. Что-то страшное… Ветер подхватил её и помчал наверх, так что на вершине она оказалась почти в одно время с Джиро.

Тот смотрел на юг, и шерсть его дыбилась. Киоко проследила за взглядом, но увидела лишь серое облако вдали.

— В чём дело? — спросила она снова.

— Ши, — прохрипел Джиро и бросился вниз. — Лети к Хотэку!

Киоко ничего не поняла. Она дёрнулась за Джиро, едва поспевая за ним, и сверху прокричала:

— Ты домой?

— Я должен им помочь! — не сбавляя скорости, ответил он.

Кому «им»? Киоко ещё раз взглянула вперёд и только сейчас, всматриваясь и приближаясь, начала понимать. Серое облако не было тучей. Живое, клубящееся, оно вырастало из толстых столбов дыма, поднимающихся от леса. Ши горел.

— Я не могу позволить тебе! — Рывком она обогнала его и упала перед ним, кувыркнувшись и тут же поднявшись на ноги. — Ни за что. Какой толк, если ты пострадаешь со всеми?

— Ты бы оставила своих родителей в горящем доме?

— Они выберутся, Джиро.

— А если нет? Кто устроил пожар? Сколько там самураев? Мы ничего не знаем. Я должен им помочь!

— Тогда я полечу с тобой!

— Ты должна помочь Минато!

Он оттолкнулся от земли и, взлетев выше её головы, легко перемахнул за спину, направляясь дальше на юг, больше не оборачиваясь.

Киоко снова посмотрела в небо. Здесь ещё чистое, будто в насмешку. И солнце светило так ярко…

— А-а-а-а-а-а-а-а!!! — она кричала так сильно, как могла, и так долго, насколько хватило дыхания. А потом ещё. И ещё. Проклятый мир. Проклятая жизнь. Проклятые смерти. Проклятые самураи. И Мэзэхиро. И Иоши, мама, папа, Хидэаки, Норико — все они, кто оставил её одну!

«Некогда горевать, — усмехнулся ей в ухо Сусаноо. — Императрицу заждались в морском городе».

— Минато? — устало спросила она, пытаясь осознать смысл нашёптанного ветром. — Они справлялись.

«Пришло время, Киоко-хэика», — вновь усмехнулся он.

Больше она не возражала. И хотя усталость завладела телом и разумом, и единственное, чего ей хотелось, — это затеряться в холмах и навеки исчезнуть, она взмахнула крыльями и направилась на северо-запад.

Подгоняемая довольным от своей нужности Сусаноо, Киоко летела так быстро, как ещё никогда не летала. Холмы внизу размывались, теряли очертания, и она бы уже не смогла сказать, сколько пролетела, а сколько осталось. Зелёное полотно было однородным и оставалось таким, пока на горизонте не замерцали огни умирающего города.

Вопреки её надеждам Минато погибал.

Пожары были небольшими, но протянулись по всему западу. Вся прибрежная линия была уничтожена. Вся жизнь, какую она дала этому городу, была съедена огнём.

«А вот и вторая пташка».

Сусаноо развернул её к восточным баррикадам и бережно опустил в нескольких шагах от сражающегося Хотэку.

«Помни наш уговор», — шепнул он напоследок.

Она тут же выхватила из-за пояса катану и тоже вступила в бой. Хотэку, услышав возню рядом с собой, повернулся, и они встретились взглядами. Он был напуган. Впервые за всё время она видела его таким.

— Где остальные? — Киоко рубанула по незащищённой ладони противника и выбила у него из руки катану, после чего тут же вонзила остриё между глаз. Два года назад она не была на подобное способна, она не могла даже помыслить о таком, но после всего, что увидела… Эти чудовища не были людьми, они не заслуживали жизни.

— После прорыва за стену наши шансы стремительно тают, — ответил Хотэку. Голова его противника полетела на землю и подкатилась к её ногам.

— А то, что привезли из Юномачи, использовали?

— Склад сгорел.

— Как? Он же был…

— На самом востоке, да. И часть самураев всё-таки зашли с востока. И к сожалению, больше, чем мы думали.

— Перевести отряды с запада?

— От стены почти ничего не осталось. Мы не справляемся.

Киоко увернулась от удара, но её всё же ранили в предплечье. Неглубоко… Однако эта острая боль наложилась на всю ту злость, всё отчаяние, что она испытывала, и на то, чтобы оставаться спокойной, уже не хватило сил. Взмахнув крыльями, Киоко поднялась над головами самураев. Здесь их осталось пятеро.

Она подняла руку и почувствовала, как сила её ки собирается на кончиках пальцев, как жизнь, к которой она взывает, готова пробудиться, несмотря на близость времени смерти. Она позволила силе выйти за пределы её плотского тела, взмыть сгустками чистой изначальной ки и опутать головы врагов. Каждый вдохнул эту жизнь, каждый стал почвой для её творений.

Все пятеро скорчились от боли, ноги их подкосились, а руки стали беспорядочно рвать кожу на лицах, пытаясь унять зуд и боль, но это длилось недолго. Всё затихло так же быстро, как и началось. Они лежали, и сначала не происходило ничего. А потом жизнь нашла свой выход, пробиваясь через глаза, уши и рты, через ноздри, освобождаясь из плена человеческих черепов.

Больше они не заберут ничьих жизней. Теперь они смогут лишь давать. И так до тех пор, пока тела их не будут опустошены, изъедены природой подобно тому, как они опустошали саму землю.

Она обернулась на Хотэку, но тот уже не смотрел. Склонился над чем-то в траве и тихо бормотал:

— Держись, у тебя нет права сдаваться. Слышишь? Не смей сдаваться.

— Что… — Она хотела спросить, но не продолжила. Уже знала что. Запах тлеющих пучков мяты и жухлой листвы был отравлен жгучим железом. Ки Норико едва держалась в этом мире. И Киоко чувствовала, что держаться она больше не старалась.

— Норико! — Она подскочила к ней и склонилась над кошкой.

— На неё наступили. Так глупо… Она ведь не захочет так умирать, да? Эта смерть точно не для Норико. — В голосе Хотэку сквозило отчаяние, и Киоко ощущала его всем сердцем, умножая собственным горем.

— Нет, — покачала головой она. — Точно не для неё. Она ведь дышит? У нас ещё есть время…

Только что они могут сделать? И сколько у них есть? Коку, два? Киоко не умеет исцелять. Из всех жизненных сил ки духа осталась для неё непознанной. Если бы они были в Хоно. Если бы кто-то из осё был здесь…

— Сколько ногицунэ ты знаешь?

— Всех, — не задумываясь бросил Хотэку. — Из тех, что остались на острове.

— Они сражаются?

— Большая часть охраняет ооми. Там уже раз шесть тушили пожары, пусть лучше…

— Идите туда. Нет. Бегите. И спросите об осё. Они всё поймут. — Киоко повернулась в сторону морского берега и поднялась. Она хотела сказать ему о Джиро и Ши, но вовремя себя остановила. Незачем ему знать. Не сейчас. Может, пламя и не заберёт их жизни. Может…

— Но мы ещё могли бы… — начал возражать Хотэку, но Киоко его оборвала:

— Нет. — И, бросив на ханъё последний взгляд, улетела к морю.

Этот взгляд… Хотэку мог бы поклясться всеми богами, что Киоко-хэика больше не была собой. Её небесные глаза были полны отчаянной ярости. Она ещё сдерживала её, но он видел по её глазам, по напряжённому лицу, по тому, как всё её тело натянуто, — осталось немного. И если Норико погибнет… Перед глазами самураи вновь раздирали собственные лица, не в силах избавиться от мучительной боли. Нет, он не хотел знать, на что способна Киоко-хэика в своём горе.

— Так, не смей умирать, — прошептал он Норико. — Полежи здесь, ладно? Я всё сделаю.

Быстро осмотревшись, он обнаружил подходящий обломок широкой обугленной доски, подтащил её к бакэнэко и, стянув с ближайшего мёртвого самурая одежду, насколько смог аккуратно уложил кошку на доску, надеясь, что не навредил её изломанному тельцу ещё больше.

Подняв доску, он взмыл вверх и едва повернулся к западу, как небо, устланное плотной завесой дыма, вдруг озарилось ярким светом. Там, над морем, пылал огненный шар и крик Киоко-хэики разносился над городом. Горела императрица.

Сначала он испугался: неужели огненная стрела попала в неё? Но нет, никакая стрела не смогла бы разжечь подобный огонь. Она пылала ярко, словно само солнце, и в крике её не было боли — лишь отчаяние и невыразимая ярость. Пламя струилось из неё, рождалось, а не пожирало. Это было страшно, но скоро страх сменился восторгом, и вот уже Хотэку наблюдал, как огонь словно оживает, отделяется от Киоко-хэики, обретает свою сущность, собираясь перед её грудью у самого сердца. И так пока не вышел весь, не вырос второй фигурой.

И она замолчала. И наступила тишина. Казалось, весь город смотрит в небо и наблюдает за чем-то, чего быть не должно.

Но ещё миг — и пламя исчезло. Осталась только императрица. Она медленно опустилась на воду, и в город вновь вернулась жизнь. По обе стороны войны люди вспомнили о сражении, и вокруг снова стало громко. Крики, стоны, удары — всё стало как было. Но не для Хотэку.

Здесь, с высоты, доступной лишь птицам, он видел, как Киоко-хэика осталась стоять на воде: недвижима, сложив свои крылья. Она не тонула и не висела в воздухе, как он. Дочь Ватацуми подчинила себе морскую гладь.

А затем подул ветер, и Хотэку поёжился. Никто внизу не обратил внимания, но здесь он уже чувствовал грядущие необратимые перемены. Сам Сусаноо пришёл ей помочь. Сам Ватацуми встал на сторону своей дочери. Так он полагал. И глядя, как начинает волноваться Драконье море, понял, что медлить больше нельзя.

Этот город был обречён. Всё, на что они надеялись, было уничтожено. А рыбаки никак не могли сравниться в своих навыках с самураями. У них мог быть шанс. Если бы они держали стену, если бы они укрепили восток так же, как запад. Если бы предвидели то, чего предвидеть не сумели… Слишком многое в этой войне шло не так. Малыми жертвами обойтись уже не получилось, а потому вопрос состоял только в том, будут ли эти жертвы напрасны. Этого она допустить не могла.

Море послушно зашевелилось. Сусаноо сверху присвистнул и полетел пробуждать волны от спячки. А Киоко всё думала: верно ли поступила? Освободить того, кого запер сам Идзанаги… Но это всё, что она могла сделать для Ши. И если придётся — она ответит за своеволие даже перед самим Творцом.

— Моя милая племянница, будем вес-с-селиться? — Ветер вился у её ног, дёргал за волосы и поднимал полы кимоно.

Её руки подрагивали от злобы и нетерпения. Всё, к чему они так долго готовились, рушилось прямо сейчас.

— Если хочешь, я всё с-с-сделаю с-с-сам, — смеялся Сусаноо.

— Это мои люди. Мне и вершить их судьбу.

На это он ничего не ответил, но Киоко показалось, что она услышала лёгкий смешок. Её злила весёлость и детскость бога. Все они такие. Для них жизни — ничто. А мир — дворик с игрушками. Хотят — играют, выстраивая миры. Хотят — бросают на тысячелетия, позволяя времени уничтожить то, что когда-то было дорого. Если было…

Она вдохнула поглубже и всем своим сердцем потянулась к морю. Говорят, Ватацуми управляет им с помощью жемчуга. У Киоко не было жемчужин, но, даже если бы были, они бы не дали ей такой власти. И всё же что-то она могла… Как ками Инари давала жизнь и тянула ко всему живому, ками дракона всегда влекла её к морю, всегда была едина с ним.

Она шевельнула кистью — и капли послушно поднялись к её руке. Так просто. Удивительно, что она не чувствовала этой силы в себе раньше. Удивительно, что даже не помышляла о том, чтобы ею воспользоваться. Но стоило открыться самой сути бытия, позволить себе чувствовать мир и жить в согласии с собственным сердцем — и всё словно само пришло.

Ещё один вдох. Сусаноо вовсю разошёлся, волнуя море, покрывая его рябью. Он и правда мог бы справиться сам, но Киоко нужно было освободиться из пут собственной ярости, из чувства бессилия перед множащимися бедами.

Она опустилась на колени, но этого было мало, и тогда Киоко легла, ища больше соприкосновения с водой, усиливая связь, отдавая себя без остатка первородной стихии, пока водная гладь не сомкнулась над ней.

Это тело не годилось. Она чувствовала, как море, большое и неподвластное, ластится к ней, словно огромный зверь. Оно готово подчиниться, принять волю её ками, но сама Киоко словно не была готова к этому.

И тогда она обратилась к своей ярости. Ко всему, что наполняло ей сердце, ко всему, что порождало желание действовать и не давало времени на размышления. Она обратилась к той части ками, с какой родилась, и стала тем, кем всегда являлась.

— Лисица, — задумчиво протянул Ватацуми, не оглядываясь на гостью.

— Дракон, — усмехнулась она. — Что, в этот раз не станешь обращаться?

Он не хотел. Облик Творца был неуютным, чужим, а с появлением человечества и вовсе казался ему слишком хрупким. Но Ватацуми был гостеприимным. Или ему хотелось таким казаться. И потому замок снова наполнился воздухом, изгоняя воду.

— Ты отдала ей свою ками, — сказал он и всё же повернулся. Когти царапнули по полу, дракон поморщился и поднялся в воздух. Портить собственный дворец ему хотелось меньше всего.

— Я отдала её первой рождённой дочери, — возразила Инари, — чья вина, что ей внушили, будто это простое украшение? Да ещё и теряли из раза в раз…

— Слишком много могущества для одного человека.

— Тебе это не помешало поделиться своей силой с сыном.

— Только когда он сумел добраться сюда.

— И к чему это привело? К ещё большим неприятностям для ёкаев.

— Разве это моё дело? — Ватацуми вздохнул. Говорить с Инари всегда было утомительно. Лисица не признавала той самостоятельности, что он предоставлял своим детям. — Ты ждала, что я стану править Шинджу так же, как ты правишь Шику, но мне не это нужно.

— Я знаю, — не дала она продолжить. — Тебе нужно было почитание. Та часть власти, где нет ответственности, где тебя любят, к тебе взывают, но сам ты ничего для своего народа не делаешь. Это тебе было нужно. И ты это получил.

— И в чём ты меня обвиняешь?

— В том, что, раз уж ты дал свободу своим детям, стоит придерживаться этой стези до конца, милый Ватацуми. — Она улыбнулась и подошла ближе. — Но ты вмешался. И вмешательство это дорого стоило. Для них и для тебя.

— Зачем ты пришла, лисица? — не выдержал Ватацуми.

Улыбка исчезла.

— Узнала, что ты вернулся. Решила проведать.

— Как видишь, здесь всё по-старому.

— Это уж точно. — Она вновь изогнула губы в ухмылке и огляделась. — Тысяча лет — и ничего не развалилось. Иногда я мечтаю о том же.

Но у неё бы не вышло. Ватацуми успел узнать Инари достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько сильно она завязала на себе всё в Шику. Если богиня исчезнет, весь уклад кицунэ будет разрушен. Он искал власти и почитания, в этом лисица права, но ему доставало того, что он получал просто за своё существование. Она же требовала больше, но и давала взамен всю себя.

И тут что-то переменилось. Море за пределами замка взволновалось. Не здесь, но где-то дальше, на севере… И Ватацуми знал, что в этот раз причина — вовсе не непоседливый Сусаноо, взметавший волны, когда ему вздумается.

— Что-то произошло?

— Это она, — вдруг понял Ватацуми, и что-то внутри кольнуло его беспокойством, а вместе с ним — ещё незнакомым чувством, которое он никак не мог распробовать, осознать.

— Киоко?

— Она повелевает морем.

И в следующий миг он схватил Инари за руку и воплотился с ней у левого берега Шинджу. Не слишком близко: чтобы не мешать. Но и не слишком далеко: чтобы наблюдать.

— Я её не вижу. — Инари стояла на корке изо льда, сотворённой для неё Ватацуми, и пыталась высмотреть свою дочь. — Но чувствую. Она внизу. Творец всемогущий… Сколько в ней злости, сколько боли…

— И столько силы…

Они видели, как лазурный дракон поднялся в воздух, как отблески заиграли на его чешуйках и как он вновь исчез в глубинах моря.

— Вся в отца, — шепнула в восхищении Инари, и в груди Ватацуми вновь отозвалось неизвестное до этого дня чувство.

А позади них уже дыбились волны, готовые хлынуть на берег. Вода становилась всё беспокойнее.

— Пришли посмотреть на правос-с-судие? — просвистел над головами Сусаноо.

Ватацуми не обратил внимания — он слушал, он чувствовал. Эта ками была его, но настолько же была и её. И море повиновалось ему, но настолько же повиновалось ей. Так же охотно вода ластилась к её лапам, омывала её чешую, жалась к драконьему телу. В его облике она стала совсем как он. Его глаза, его тело. Их отличала лишь кровь людского народа и смешанная воедино с его наследием ками Инари. Но именно в этом смешении была её сила, совершенно особенная, единственная в своём роде.

Он ещё не видел, не ощущал в мире чего-то столь же прекрасного, сильного, как он, и хрупкого, как первые ростки, стремительного, как воды рек, и в то же время спокойного, как течение вечной жизни.

Он знал, что она намеревается сделать. Все здесь это знали. И время расплаты близилось.

— Скорее, не медлим! — Дзурё торопил служанок, старавшихся впопыхах взять те вещи господина, которые могли унести, на что он только сетовал, приказывая то одной, то другой всё бросать и бежать.

— Пропадут же, Киехико-сама!

— Сейчас мы все тут пропадём.

Ветер снаружи выл всё сильнее, и Хотэку вдруг понял, что если сейчас не полетит, то позже с ним просто не справится.

— Киехико-сама… — начал он, но дзурё прервал его:

— Лети. Спасай кошку и проследи, чтобы ооми надёжно закрепили. Если мы потеряем корабли, то потеряем все деньги области и все шансы на восстановление.

— Да, господин. — Он поклонился, вышел и сразу взмыл вверх. Волны уже набегали на берег, шторм усиливался. Пока совсем небольшой, но он знал, что это лишь начало. Оставалось спастись до того, как самураи поймут, что бедствие неминуемо. А для этого сражение должно продолжаться.

Киоко-хэика тоже это понимала. Наверняка знала. Но пошла на отчаянный шаг.

Больше не было тела, не было мыслей, не было и самой Киоко. Осталось лишь море, и море знало, что пришло время исполнить что должно. Оно окутало город, забираясь в каждый дом, каждую щель и каждую трещину, чтобы унести с собой всех, чтобы избавить землю от страха.

Море текло по улицам, поднималось по деревьям, проскальзывало в норы. Море не умело выбирать, оно умело лишь омывать и освобождать — землю и души. Море умело гасить пламя и гнев, тупить желания и клинки.

Волна за волной, оно дарило свободу этим землям. Тем из них, до которых сумело добраться. И лишь где-то на краю своей воли помнило о севере и не касалось его.

И когда всё завершилось, когда друг его, ветер, стих, а волны улеглись, море вдруг осознало свою конечность, вспомнило свои мысли, вернуло себе жизнь. Море перестало быть морем, и тогда Киоко вышла на берег. К мокрому, разрушенному и совершенно пустому городу, который она уничтожила.

Стоило Хотэку укрыться в доме рыбака, и ветер снаружи словно обезумел. Небо заволокло облаками пыли, и он уже не был уверен, что в Эене достаточно безопасно. Однако выбора у них всё равно не оставалось.

Хозяин дома — бывалый рыбак — оказался очень любезным. Тут же выделил Хотэку с Норико комнату, куда привёл ногицунэ. Народу здесь собралась тьма, как наверняка в каждом доме Эена сейчас. Хотэку даже не был уверен, что места хватило всем, но надеялся, что каждый из сбежавших сумел найти временное укрытие.

— Здесь нужен осё, — сказал ногицунэ, закончив осмотр.

— Но среди ногицунэ монахов нет. — Хотэку услышал в своём голосе беспокойство и постарался взять себя в руки. — Послушайте, я знаю, вы не слишком любите людей…

Но ногицунэ от этих слов отмахнулся, не позволив закончить:

— Глупости. Мы напали на вас, а вы нам дали работу вместо того, чтобы добить выживших. И уж поверьте, будь всё наоборот, ни один человек не выжил бы в Шику после подобного. Так что мы в долгу перед вами. Но всё же мы не кицунэ, и только осё доступно владение ки духа и целительство.

Хотэку опустился на колени и склонился над Норико. Она едва дышала, но была ещё жива, удерживаясь в этом мире одним богам известным чудом.

— Она должна выжить. Кто-то должен ей помочь. — Он протянул руку к мордочке и всё же отдёрнул пальцы, так и не коснувшись, испугавшись, что может причинить больше боли. А затем встрепенулся, вскочил и бросил:

— Нам нужен Ёширо.

— Не поможет, — нагнал его голос ногицунэ у выхода из покоев. — Да и лететь в такой ветер — проще сразу в море утопиться. К тому же она не дождётся, уйдёт раньше. Упустите — жалеть будете потом до самой смерти. И ждать эту смерть весь остаток отведённых лет.

— И что ж мне, просто смотреть, как она умирает? — Хотэку чувствовал, как в груди закипает злость. Ногицунэ не был виноват, это он понимал. Но собственное бессилие пугало, а страх рождал ненависть ко всем и всему.

— Я схожу за Тикао. Если кто и сможет помочь — это он. Но… Не уверен, что станет. — Ногицунэ поднялся и, пройдя мимо Хотэку, вышел за порог. — Посидите с ней. Там, где бакэнэко спят, ни одна душа не захочет оставаться в одиночестве.

Он не понял, что это значит, но, когда ткань, отгораживающая комнату от остальных помещений, опустилась за ногицунэ, всё же вернулся к Норико и сел рядом.

— Ты не умрёшь, — прошептал он над ней. — Я слишком долго ждал, чтобы позволить тебе уйти сейчас.

Ветер за окном усиливался. После того как Киоко-хэика возродила эти земли, в городе появились настоящие окна, но здесь, в деревне, всё ещё пользовались одними только занавесками, а с таким ветром они были почти бесполезны. Несмотря на все старания закрепить края ткани, пыль и песок беспощадно залетали внутрь, поэтому Хотэку снял своё кимоно и, расправив его, постарался укрыть Норико от уличной грязи.

— Миску тёплой воды и, ради самой жизни, закройте окна хоть чем-то, — раздался голос сзади. Хотэку обернулся и сразу узнал вошедшего по длинным светлым, почти как снег, волосам. Сопровождающий его ногицунэ тут же вышел, отправляясь, по всей видимости, выполнять просьбу. Или приказ.

— Кайто мне о вас рассказывал.

— А она нет? — усмехнулся Тикао, кивая на Норико и присаживаясь рядом под импровизированный навес из кимоно.

— Нет. Не думал, что вы выжили после нападения. И отчего-то остальные от меня это скрыли.

— Отчего бы им не скрывать, если это я возглавил нападение на Минато? Вы ведь и сами успешно скрывали то, что ваши правители живы, не так ли?

Хотэку ухмыльнулся: почему-то этот ногицунэ ему понравился. Честный, хотя глаза у него хитрые, так и бегают, зорко высматривая всё, за что способны зацепиться.

— Не думал, что лисы интересуются делами Шинджу.

— А лисы и не интересуются, им до людей дела нет. Но я не лис. — Он улыбнулся и снова посмотрел на кошку. — Я не осё, вы ведь это понимаете? Даже среди осё немногие в совершенстве овладевают ки духа.

— И всё же вы пришли. — Хотэку не оставляла надежда. Его позвали, он должен помочь.

— Ногицунэ не служат Инари. Ни в монастырях, ни в мыслях. — Тикао посмотрел на него, и Хотэку заметил, что глаза у того, в отличие от других, не зелёные — голубые. Но не как у императрицы, а бледные, льдистые. — Но мы служим себе, и наши ки так же сильны и так же податливы. Просто методы работы… отличны от тех, что используют кицунэ, скажем так.

— И вы мне это говорите, потому что…

— Потому что мои силы не безграничны, а молиться богам и просить их помощи я не стану.

— Вы чего-то хотите? Я заплачу сколько скажете.

— В этом я не сомневаюсь. — Он опять улыбнулся. — Но деньги мне не нужны.

— Не нужны? Вы ведь напали на Минато из-за страха, что время роста не наступит? Чтобы обогатиться на украденной рыбе и разворованном городе, разве нет?

— Возможно, — уклончиво ответил он. — И всё же мои ногицунэ честно работают, отстроили для вас ооми и заручились поддержкой многих людей. Мы долго сотрудничали с рыбаками и продолжим это сотрудничество, несмотря на небольшое столкновение… интересов.

Теперь нападения на город так называются?..

Хотэку хотел бы уточнить, но глянул на Норико и решил, что время для подобных бесед ещё не настало.

— Так чего вы хотите? — просто спросил он.

— Долг.

— Долг?

— Который останется за вами. Я оказываю вам услугу, а когда придёт время — вы окажете услугу мне.

Опасная сделка. Никто в здравом уме не соглашается на такие открытые условия. Ни один его наставник не сказал бы, что это хорошая затея. Ни один стратег не рисковал бы подобным образом. Ни один воин…

И Хотэку не стоило.

— Хорошо, — ответил он.

— И это будет соразмерная жизни услуга, — предупредил ногицунэ.

Хотэку только кивнул. Когда придёт время — он обязательно пожалеет об этом. Соразмерная жизни услуга могла означать только другую жизнь, но он был готов. И знал, что, как бы тяжело ни было отдавать долг в будущем, он обернётся и скажет себе в прошлом, что это справедливая и посильная плата. Даже если придётся отдать собственную жизнь.

— Вам нужна клятва?

— Достаточно вашего слова, — заверил Тикао. — Вы ведь человек чести, а я таким склонен доверять. Ну и… В ваших же интересах не предавать тех, кто строил корабли империи и знает все их слабые места.

В этот раз ногицунэ остался серьёзен. Он говорил искренне, и Хотэку не сомневался, что, если придётся, тот потопит и ооми, и всех людей, до которых дотянется.

— Тогда моё слово у вас есть.

Тикао склонил голову, и в этот же миг в комнату вошёл второй ногицунэ.

— Прошу прощения, воду нужно было нагреть… — Он поставил миску справа от них. Ветер тут же усыпал песчинками поверхность воды.

— Заколотите наконец это окно, — сказал Тикао, ополаскивая руки. — Принесите чистые платки или любые отрезы ткани. Ещё миску воды. Лучше две. Иглу и пеньковую нить. Тонкую! И… Господин Фукуи, насколько остёр ваш кинжал?

* * *

Тетива зазвенела, и выпущенная стрела со свистом вонзилась во вражеский глаз.

— Да!

— Нобу, прошу тебя, давай уйдём. — Тономори начал ныть ещё до того, как они пришли к стене, и не затыкался с тех пор. Это раздражало. Нобу сам не понимал, зачем позвал его с собой, но не был уверен, что без Тономори решился бы нарушить правила.

— Чш-ш… — Он осмотрелся. Они чудом остались незамеченными в толпе лучников, и привлекать к себе внимание сейчас не хотелось. Хотя наверху была такая суматоха, что вряд ли кто-то даже посмотрит в их сторону.

— Эй, ты ранен? — Крупный мужчина опустился рядом со скукожившимся у его ног Тономори и заглянул ему под кэса. Нобу выругался про себя. — Ноппэрапон? Ты разве не должен быть с остальными у северных ворот?

— Он со мной. — Нобу постарался говорить как можно ниже и грубее.

— Зачем? — Самурай поднялся и взглянул Нобу в лицо. — Погоди, ты разве не сын?..

— Бежим! — Нобу схватил Тономори за ворот, дёрнул и помчался прочь — к лестнице и вниз.

— Так ты только мешаешь бежать, — заголосил ноппэрапон, и Нобу перехватил его за руку.

— Быстрее!

Люди и ёкаи у них на пути едва успевали отскакивать, но Нобу не останавливался. Он бежал изо всех сил, пока не оказался во дворе какого-то старого песчаного дома, где сейчас лечили раненых, а их на удивление было не так уж много.

Только здесь Нобу затормозил и согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Тономори завалился на живот. Все его рты на ногах жадно вдыхали воздух.

— Ты хоть представляешь, — задыхался он, — как сложно бежать и дышать, когда и то и другое ты делаешь ногами?

— Ты сам виноват, что нас узнали! Стоял бы, как все, — никто бы и не заметил.

— Я не хотел, чтобы меня ранили!

— А мог бы и сам ранить кого-то! Зачем нас вообще учили, если не дают сражаться?

— Чтобы вы не умерли в первые же мгновения, если город захватят. — Ёширо-сан появился из ниоткуда. Нобу готов был поклясться, что миг назад его там не было, а теперь вот, стоит за спиной Тономори, словно уже не одну стражу занимал это место.

— Ёширо-сэнсэй. — Тономори тут же обернулся и поклонился. Нобу сделал так же, хотя чувствовал, что злость не отступает.

— Мы можем сражаться, — сказал он, подняв голову. — Я только что убил нескольких! На стене не так уж опасно!

— Ты так думаешь? И все эти люди и ёкаи, что лежат здесь и ждут твоей помощи, были в полной безопасности?

— Нет, я не… Я не это имел в виду.

— А что же?

— Но со мной же ничего не случилось.

— А с кем-то случилось. Удача — то, чему невозможно обучиться, Нобу. Сегодня ты ей приглянулся, безрассудный бакэдануки, но не думай, что боги всегда прикроют твой хвост.

— Я и сам справлюсь с тем, чтобы прикрыть свой хвост!

— Мы долго работали над тем, чтобы так оно и было, — согласился Ёширо-сан. — И всё же не следует заигрывать с Ёми, она охотно забирает тех, кто к ней стремится.

Больше он ничего не сказал, обошёл Тономори и направился к зданию. Ноппэрапон тут же засеменил за ним, на что Нобу вздохнул, но поплёлся следом. На самом деле ему нравилось ухаживать за ранеными и помогать лекарям, но их истории… Он всегда просил рассказывать истории, и это всегда было так захватывающе. Как можно удержаться? Как можно не желать ощутить это самому?

* * *

— Ну и вонючая дрянь, — скривился инугами, пытаясь уткнуться носом в собственное плечо. — Мне как дышать теперь?

— Можешь не дышать. — Чо оторвала кусок ткани и грубо перевязала только что обработанную лекарством рану. — Или убрать мазь?

— Если можешь — убери.

А ещё говорят, что псы добрые и верные. Этот явно был злобным шакалом. С каждой царапиной приходил сюда и вечно был недоволен. Чо отошла, чтобы пересчитать, сколько чистых кусков ткани осталось. Она слишком увлеклась, закрывая любые, даже незначительные ранения, и не заметила, как запасы почти закончились.

— Только договоримся, — бросила она через плечо, — что, когда рана загноится и ногу придётся отрубить, ко мне ты с этим не вернёшься.

За спиной послышалось недовольное сопение и возня. Через несколько мгновений инугами уже переступал порог, да с такой скоростью и таким недовольством, что чуть не сбил входящего Ёширо, но тот успел шагнуть в сторону.

— Что в этот раз? — спросил кицунэ, подходя к Чо.

— Стрела задела лодыжку. — Чо понизила голос, осмотрелась и кивнула на выход. Уже на улице она вздохнула и заговорила громче:

— На этого плевать. У нас тут некоторые зрения лишились, вот что хуже всего.

— Зрения?

— Дым. Те щепки, что я подготовила для огня за стеной… Дым поднялся слишком высоко — и наши тоже пострадали.

Вопреки ожиданиям, Ёширо не стал убеждать, что здесь нет её вины. Он лишь пожал плечами и сказал:

— Это бремя, которое несёт каждый из нас. В войне всегда страдают обе стороны.

— И ты так просто об этом говоришь?

— Чо, насилие мне всё ещё чуждо. Но когда выбор совершён, нет никакого смысла себя за него корить. Мы уже здесь, и мы делаем то, что в наших силах. Если бы не те щепки ядовитого дерева, пострадало бы ещё больше наших людей и ёкаев. Прими последствия.

— Так у тебя всё просто.

— На словах, — он улыбнулся. — Но больше переживать не о чем, всё закончится уже сегодня.

— Сегодня?

Осада длилась несколько дней, и, насколько Чо могла судить из рассказов тех, о ком заботилась здесь, ни о каком быстром завершении и речи быть не могло.

— Сёгун мёртв. Кунайо-доно только что сообщил.

— Они смогли?.. Но как? Он не остался в Иноси? А что император?

— Об этом не сообщили. Во всяком случае, мне даймё ничего не сказал. Но если знаем мы — скоро северный даймё отступит.

— Разве самураи не мстят за смерть господина?

— Всё, что я успел здесь понять о даймё, так это то, что они скорее выберут удобный и безопасный путь. Это не самурай, лишённый господина. Это землевладелец, которому нужно управлять целой областью. Полагаю, этот даймё, сменивший предыдущего, верил в победу сёгуна, как и все, служившие ему. Его устои и непоколебимая вера рухнули, а значит, не останется никаких причин терять своих людей. Кунайо-доно уверен, что вскоре они отступят.

— Вот как. — Чо обернулась на вход, за которым скрывались раненые. Они обошлись малой кровью. — Юномачи выстоял почти без потерь. Тебе не кажется это слишком…

— Простым? Кунайо-доно умышленно умалчивает о делах в Минато. Мы не знаем, что происходит на западе.

— Но раз они убили сёгуна…

— Мы не знаем, как и кто. Мне ничего не известно.

Чо задумалась. Живы ли они? В Минато были тысячи самураев, но живы ли те, кого она знает? Она так давно ничего не слышала о Норико и Хотэку, даже думала, что ей плевать. Но… Она ведь осталась на этом острове. Осталась в этой войне. Осталась с ними. И как бы она ни пыталась убедить себя, что целости Юномачи и общей победы достаточно, внутри скреблось едва осязаемое желание узнать, что несносная кошка и её птиц в порядке. Что императрица, сторону которой она приняла, жива и возьмёт власть в свои руки.

— Думаю, тебе нужно выпить, — прервал её мысли Ёширо.

— Что? Ты же не пьёшь.

— Не саке, Чо, не саке. Я тут порылся в твоих запасах и нашёл кое-что…

— Ты рылся в ядах? С ума сошёл?! Ты хоть руки вымыл после этого?!

— Эй, спокойнее, я брал только те лекарства, которые ты оставляешь сверху. Они вроде не опасны… Ведь не опасны? — Он с сомнением взглянул на неё. — Ты ведь не стала бы оставлять без присмотра на видном месте что-то опасное, правда?

Чо замялась, не зная, как бы ему ответить.

— Вот как, — понял Ёширо. — В любом случае новый напиток вышел бесподобным. Если выживем — тебе понравится.

* * *

Ёмоцухира обнимала её своим бесцветным мраком, убаюкивала, исцеляла, как умеет только она. Дорога в Ёми была перевалочным пунктом для людей, но для бакэнэко она являлась домом, колыбелью миров и их долгоживущих душ. Здесь Норико пряталась от живых раньше, зализывала раны сейчас и готовилась прийти умирать позже, когда наступит её время.

Она знала, что время ещё не пришло. Хотя её родное тело едва ли можно было назвать живым, всё же оно дышало, и с каждым новым мгновением она чувствовала, как силы к нему — к ней — возвращаются. Норико не торопилась — торопиться было некуда. Она просто отдыхала и ждала, когда будет достаточно сильна, чтобы вернуться к своей плоти, вновь стать живой.

Первыми пришли запахи. Пот, пыль, железо, кровь — чужая и своя — и покой. Покой пах сейчас не слишком свежо, но очень надёжно. Не открывая глаз, Норико заурчала и тут же почувствовала на затылке большую тёплую ладонь. Пальцы осторожно почесали за ухом.

Она попыталась перевернуться с бока на живот, чтобы подняться на лапы, но грудь отозвалась ноющей болью.

— Не двигайся — услышала она знакомый голос. Не тот, это был голос кого-то из ногицунэ. Запах выдавал лисью натуру. — Я сделал что мог, но костям потребуется время и покой.

Норико прислушалась к своей ки — та была изодрана, изломана, прервавшиеся потоки воссоединились странным, неестественным образом, словно ветер ворвался в эти вихри и подчинил их себе. Но ветру нет дела до чужих ки, пока их не нужно унести к одному из богов.

Она попыталась заговорить, но из горла вырвался жалобный писк. Ну и стыд…

— Лежи. — Это был тот голос. Пальцы перебрались к шее и почесали подбородок.

Норико заставила себя открыть глаза. Не может говорить, так хоть посмотрит… Она напоролась на безмятежный чёрный взгляд. Но то, что она увидела за ним… Не веря собственному зрению, она прикрыла веки и снова распахнула их. Ничего не изменилось. За Хотэку была не её спальня в Минато. И даже не койки с другими больными, каких было полно во временных убежищах.

За Хотэку были песчаные стены и окно, завешенное приколоченной со всех сторон тряпкой.

— Гх… — она попыталась выдавить из себя звук, но горло совершенно пересохло.

— Пей. — Хотэку поднёс к морде небольшую пиалу с водой, и Норико начала жадно лакать. Она и не чувствовала, что настолько хочет пить, но стоило первой капле коснуться языка… Остановиться она смогла, лишь когда выпила половину и усы стали неприятно касаться бортиков пиалы — слишком узкая, маленькая.

Она уложила мордочку обратно, решив поберечь шею, которая уже начала ныть, и задала не дававший покоя вопрос:

— Где мы?

— В Эене, — коротко ответил Хотэку.

Норико уставилась в покрытый трещинами потолок:

— А Минато…

— Уничтожен.

— Киоко?

— Пока неизвестно. Но думаю, что императрица жива. В последнюю встречу она была живее всех нас…

Что-то было за этими словами, но что именно, Норико сейчас выяснять не хотелось. В горле заскреблось, а глаза вдруг начали щуриться сами собой. Сделав усилие, она отвернулась, пытаясь спрятаться. Сбоку зашуршали шаги — ногицунэ вышел. В комнате остались только они с Хотэку.

Он молчал, и Норико молилась Каннон, чтобы так и продолжалось. Она пыталась справиться с собой, но ничего не выходило. Вроде и вернулась в тело, но будто всё ещё оголена, и все чувства наружу. Неловко и нелепо, так не должно быть.

— Норико… — Он осторожно коснулся её плеча, но она только дальше отодвинула морду. Отворачиваться было очень неудобно, да и выглядело наверняка глупо. Но она же кошка, кошки всегда выбирают глупые и неудобные — как кажется людям — положения, чтобы полежать. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

И столько нежности было в этом «пожалуйста», что дурацкие слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, начали просачиваться наружу. Ну как она посмотрит?

— Норико.

Осторожно, касаясь всего двумя пальцами, он повернул её голову обратно и заглянул в глаза. Она попыталась увернуться, но Хотэку не позволил.

— Тебе не надо от меня прятаться, — сказал он. — Пожалуйста.

Хотэку придвинулся ближе и коснулся своим носом её.

— Я так боялся, что потеряю тебя…

Это признание отчего-то сделало ещё больнее. Норико громко всхлипнула. Совсем по-человечески. И слёзы полились ещё сильнее.

— Почему ты плачешь? Тебе больно? Принести тебе одеяло? Или еду? Как тебе помочь?

Его обеспокоенность и забота убивали в Норико те крохи сдержанности, за которые она цеплялась изо всех сил, и, когда он закончил, она уже рыдала, не в силах остановить этот поток. Она не видела его лицо, не чувствовала, как он напряжён, ждёт, пытается понять. Но больше он ничего не сказал. Просто сидел, гладил её по макушке и ждал.

Удивительно, насколько легче становится, если поплакать. Так вот почему Киоко вечно зарывалась под одеяло… Норико утёрла мордочку о ладонь Хотэку и подняла прояснившийся взгляд.

— Лента. И кимоно от твоей мамы, — хрипло выдавила она. — Если Минато уничтожен, они тоже… — И снова голос сорвался. Да в Ёми эту чувствительность, ну нельзя же столько рыдать!

Хотэку не ответил, протянул руку куда-то, чем-то зашуршал, — Норико не видела чем, — а затем поднял перед её мордой раскрытую сумку. В ней лежало то самое кимоно.

— Лента там же, — сказал он, убирая сумку. — Я успел забежать к тебе и взять некоторые вещи.

— Погоди. То есть город на грани уничтожения, ты спасаешься бегством, тащишь покалеченную меня и решаешь потратить драгоценное время на… платье?

— Ну… да. — Хотэку смутился. — Глупо?

— Очень. Невероятно глупо. Просто… Просто… Ужасно, — последнее слово она договаривала, снова захлебываясь в рыданиях. — Ненавижу тебя, птиц. Такой ты дурак.

* * *

Она не оплакивала потери. Больше нет. Не осталось ни сил, ни жалости. Словно боль, сжигавшая её изнутри, догорела, исчерпала себя, оставив пепел полузабытых сожалений. Скольких она убила? Столько раз умерла и сама, погибая с каждым, кого забрало море.

Была ли она лучше тех, кто убивал по обратную сторону убеждений? Наверное, на этот вопрос ответа не отыскать.

Они говорили, что истина неведома, у каждого лишь своя правда. Она же теперь считала, что истины вовсе нет. Все варианты правды сменялись от человека к человеку как театральные маски на лице актёра, но самого актёра в постановке не существует, и то, что за масками, не имеет значения. Есть лишь то, во что верит зритель. Есть лишь то, во что верит она. И остальные. И у масок лишь одна задача — влюбить в себя зрителей. Скольких влюбила она, переманив на свою сторону, убеждая в верности их решений?

Мысли лениво перетекали друг в друга, как холмы под ней, пока она не добралась до Эена. Деревня была цела. Где-то внутри Киоко боялась, что всё же задела её, и сейчас облегчённо выдохнула — хотя бы это они сберегли.

Киехико-доно и несколько самураев стояли на возвышении чуть поодаль, южнее самой деревни, словно ждали её. Киоко опустилась рядом с дзурё и осмотрела деревню. Та жила, суетилась, и в ней было на удивление много людей. Она боялась, что времени на спасение было слишком мало, и всё же, по-видимому, Хотэку справился, предупредил дзурё, а тот спас кого смог. То есть многих.

— Киоко-хэика. — Дзурё глубоко поклонился, и самураи вслед за ним.

— Скольким удалось сбежать? — спросила она, не тратя времени на формальности.

— Пока неизвестно. Не все добрались до деревни, поэтому несколько отрядов мы отправили искать потерявшихся в округе. Но многие спаслись. Хотэку-сан вовремя успел предупредить, так что у нас было время. Даже многих больных унесли. И если позволите, я распоряжусь и отправлю людей в Минато. Наверняка и там остались выжившие.

— Не осталось, — оборвала Киоко.

— Но они могли спрятаться в укрытиях и…

— Там никого не осталось.

В этом она была уверена. Она чувствовала пустоту Минато, когда покидала его. Ни единого проблеска жизни.

— Тогда… Кхм. Тогда расширю область поиска вокруг Эена.

Она только кивнула, соглашаясь. Разговор хотелось поскорее закончить. Где-то там, внизу, тянулась к ней такая знакомая, до боли родная ки. Живая, хотя и пахнущая самой Ёми. И ей отчаянно хотелось — нет, было просто необходимо — коснуться её.

Киехико-доно поклонился ей, она попрощалась и, расправив крылья, спустилась к тому самому дому. Старенькому, но довольно большому. Её маленький комочек смерти был внутри. Не такой сильный, как раньше, и всё же живой. Она вошла и, не обращая внимания на расступающихся и кланяющихся, решительно прошагала туда, куда тянулось её сердце.

— Ты. — Она ворвалась в комнату и резко опустилась перед лежащей на боку Норико. — Как ты могла позволить кому-то на себя наступить, глупая кошка?

— И тебе привет, — лениво протянула Норико. — И я рада, что ты жива.

Киоко опустилась ниже и коснулась лбом шерстяной головы.

— Если бы ты умерла…

— Я не умерла.

— Но если бы…

— Ты бы меня убила за это, да, знаю. Но… Киоко.

Голос бакэнэко насторожил, и Киоко подняла голову, внимательно вглядываясь в жёлтые глаза.

— Иоши, — поняла она. — Почему он… Его ки ведь осталась у тебя? Он же не мог умереть в самом деле, он и так был мёртв.

— Одного тела для жизни мало. Его ками где-то там, в Ёми или Ёмоцухира. Я была слишком слаба, чтобы понять и проследить. И я бы… В прошлый раз я легко его вытащила, потому что он не был готов, его ками застряла в невесомости Ёмоцухира, на перепутье. Сейчас… Я не чувствую его так ярко, как тогда. И у меня пока недостаточно сил, чтобы идти в Ёми.

Глупый самурай. Сколько смертей ему нужно, чтобы научиться ценить жизнь и перестать её так растрачивать?

— А я ведь была там, я знала, что сёгун где-то рядом…

— Ты не могла знать. Никто не мог. Если бы мы предвидели это заранее, то и в Кюрё никто бы не умер.

Перед глазами вновь всплыли улицы, полные крови и изуродованных тел. Киоко прикрыла веки, стараясь отогнать видение, но то цеплялось за разум, впечатывалось в него, словно язва, которую не вырезать.

— Почему он не предупредил?.. Вы ведь всё время говорили. Почему он не сказал, что они нападут на Кюрё?

— Он не знал, Киоко. Мы все недооценили сёгуна. Хотя и он нас… Но мы заплатили большую цену за его смерть.

— Слишком большую.

— Наверное, в войнах иначе и не бывает… Я вернусь за ним, — пообещала Норико. — Дай мне несколько дней. Тебе пора взять власть в свои руки, как это и должно быть. А когда будем в Иноси — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть его домой.

— Ты правда сможешь?.. — Киоко хотелось верить, но она поняла, что боится. Не того, что Иоши не вернётся, а того, что она поверит в его возвращение и потом не сможет пережить эту утрату снова, если ничего не выйдет.

— Если я не смогу протащить мертвеца к живым, что я за бакэнэко тогда такая? — Норико фыркнула, и из её носа полетели сопли.

— У-у-у, ты ещё и заболела?

— Нет, это от… Кхм, да, заболела. — Она попыталась утереть нос лапой, но было видно, что даже такое движение даётся ей с трудом.

— Позволь мне. — Киоко подняла подол кимоно, вылила на него немного воды из пиалы, стоявшей рядом, и начала вытирать мордочку.

— Фу, холодная, — проворчала Норико.

— Лучше, чем в соплях ходить.

На это она ничего не сказала, только буркнула невразумительно, но смирно терпела, пока Киоко не закончила. А когда закончила, почувствовала чужое присутствие за стеной. Такое же близкое и знакомое.

— Хотэку, она чувствует твою ки, — мяукнула Норико. — А я — запах.

Он вошёл и опустился на колени перед Киоко, низко кланяясь.

— Прошу прощения, я не хотел вас беспокоить.

— Пожалуй, вы как раз вовремя. Мне нужно кое-что рассказать. Это касается оками…

* * *

Ши выжил чудом. Когда Джиро прибежал, пылала по меньшей мере пятая часть леса с южной стороны. Не было ни шанса справиться с огнём. Уже успели погибнуть многие — и отшельники, живущие у опушки, и дикие из ёкаев, поколениями скрывавшиеся в тени. А сколько животных… Но как бы ни было жаль других, в Ши было лишь двое, за кого Джиро переживал по-настоящему, — его родители. А так как жили они в южной части леса…

Отчаяние захватило его раньше, чем разум сумел возобладать, так что Джиро сам чуть не сгорел. Метался среди полыхающих стволов, пытаясь не задохнуться от едкого дыма, но упорно пробирался всё дальше к югу, к поляне, на которой вырос. Сейчас он понимал, что это безумие должно было стоить ему жизни, но тогда мыслей не было, только желание отыскать, стремление спасти, заглушающее все доводы.

Он не знал, как и когда всё случилось. Огонь опалил шерсть, дым забрался в ноздри, сознание помутилось и оставило его, погрузив во тьму. Не было ни надежды, ни мира — всё ушло. А когда вернулось — он лежал среди обугленных поваленных стволов на выгоревшей траве. Всё пропахло гарью, как и он сам. На шерсти местами были проплешины, правую заднюю лапу придавило деревом, но огонь… Его больше не было.

Осторожно освободившись, он, подволакивая лапу, побрёл в сторону поляны и обнаружил её почти сразу.

— Мама?!

Вокруг звенела тишина. Ни птиц, ни зверей, ни оками.

— Отец?

Никто ему не отвечал. Да и некому было отвечать.

Он обошёл всё вокруг, все их места — их не было нигде. Но не было и их тел. А это значило, что…

— Явился, — сердитый голос мамы заставил вздрогнуть. Джиро обернулся и прижал уши.

— Мне нужно было…

— Нужно было довести нас своими выходками, как всегда. — Она подошла ближе, и Джиро невольно припал к земле.

— Я был нужен ей, так… Так надо было.

Мама остановилась в шаге от него и склонила голову набок.

— Когда?

— А?..

Она села и смотрела на него уже спокойно.

— Когда?

— Я ушёл сразу после, — признался он, потом поднялся и сел напротив.

— Почему не сказал?

— Не знаю… Боялся опоздать. Я правда был нужен там.

Мама переменилась. Она больше не злилась и, кажется, даже не собиралась отчитывать его. Словно в один миг признала в нём уже не собственного сына, а равного себе оками.

— Стоило предупредить, — только и сказала она.

— Я хотел, но… Переживал, что вы будете против.

— О, мы были бы, — усмехнулась она. — Но никто не может остановить волка, ведомого своим богом.

Ну надо же. Даже мама признаёт перед чем-то своё бессилие. Хотя Джиро был уверен, что она лукавит. Если захочет — так запрёт его, и никакие боги тому не помешают.

— Я боялся, что вы погибли, — тихо сказал он, понимая, что был бы счастлив, даже если бы получил сейчас по ушам вместо этого разговора. — Отец?..

— С ним всё хорошо. Мы помогали остальным выбраться к северу.

— Но как вообще случилось, что Ши загорелся? Да ещё и такой большой участок сразу…

— Самураи. Они вошли по Тенистой тропе в темноте. Мы знали, что они здесь, но не думали, что решатся на подобный поступок. Не уверена, что они сами сумели выбраться после поджога, — возможно, это был их последний приказ и последний путь.

Джиро попытался представить, каким безумцем нужно быть, чтобы выполнять подобные приказы. А потом вспомнил себя, совсем недавно сознательно бегущего в горящую чащу. Наверное, все они верили в необходимость своего безумия.

* * *

— Они живы, — подтвердила Норико. — Оками в Ёмоцухира я бы точно не пропустила. Это как не заметить фейерверк, громыхающий посреди ночи.

— Хорошо, — вздохнул с облегчением Хотэку.

Киоко-хэика снова заговорила:

— Мне жаль, что я не сказала об этом тогда, в Минато… Но я боялась, что в горе и переживаниях мы рискуем потерять и вас двоих.

— Я понимаю ваши мотивы, — согласился Хотэку.

— Да уж. Если бы Ши загорелся, когда там была ты, — добавила Норико, — не хотела бы я встать перед таким выбором. — Она покосилась на Хотэку, и тот едва сдержал улыбку.

— Главное, что все целы. Ну… Мы все, — поправился он. — Я уже отправил гонца к Кунайо-доно, завтра мы выдвигаемся в Иноси. Киоко-хэика, вы предпочтёте поехать или… — Он слегка приподнял крылья, указывая взглядом себе за спину.

— Я полечу, вы поезжайте с Норико. Ёширо-сан и Чо-сан пусть тоже выезжают. Пришло время выполнять обещания.

* * *

Сиавасэ не любил перемен. Вокруг — сколько угодно, в собственной жизни — ни единой. Мир переменился, и земля на Западе ожила, но он каждое утро неизменно продолжал подниматься на излюбленный холм. На юге от Эена война, но утром его ждёт холм. Деревню наводнили беженцы из Минато, дом его не тронули, обошли стороной, и он по обыкновению встретит рассвет на своём холме.

Так он жил вечность. И грядущую вечность проживёт так же. Лишь одно могло нарушить его покой — зудящее предзнаменование, не оставлявшее своего носителя, пока не будет запечатлено на бумаге. Он не знал, откуда оно приходило, не мог почувствовать заранее, предугадать, подготовиться. Это всегда было вне его воли.

Как и сейчас. Сиавасэ видел, как Киоко-хэика прилетела, но не думал, что ему положено с ней повстречаться. Однако свитки сами раскрылись, а руки, макнув кисть в чернила, начали выводить символы, которые он не пытался прочесть и осознать.

И лишь когда все три свитка были исписаны танка, он прочёл каждый из них:

Душу источит новая боль от потерь. Узы ослабнут, страхов посевы взойдут. Встретят начало конца. Алые реки станут к свободе ключом, мир успокоят. Императрица взойдёт — странствий достойный итог. Тени настигнут стрелами скрытых врагов. Меч воспылает — солнце ту смерть озарит. Новой богини восход здесь завершится.

Прочёл и понял, что ничто ещё не окончено и, раз он это узнал, а она ещё здесь, самое верное, что Сиавасэ может сделать, — передать знание. Поэтому он пришёл к порогу нужного дома ровно в тот миг, когда она из него выходила.

— Сиавасэ-сэнсэй. — Киоко-хэика поклонилась ему первой, ничуть не смутившись непрошеного визита. Он ответил глубоким поклоном. Императрица нравилась ему. Нравилась в их первую встречу, и нравились те изменения, что он видел в ней сейчас. Сиавасэ не был уверен, что правильно понял будущее, но впервые ему хотелось, чтобы его понимание оказалось тем, что свершится.

— Киоко-хэика, позвольте передать вам это, — он протянул ей свитки, и она с любопытством их приняла.

— Ваше новое произведение?

— Без копий, только для вас.

Её взгляд стал насторожённым — всё поняла.

— Вы уверены, что мне стоит это читать? В прошлый раз вы уберегли нас от лишних знаний…

— В прошлый раз я не мог ничего вам предложить. А всё, что узнал, стало мне известно после того, как вы покинули деревню. Я уже говорил вам: не в моих силах выбирать время, место и события, о которых я напишу. Но раз я написал это — оно ваше. Вы вольны поступать, как считаете нужным. Даже отдать свитки морю и забыть, что они были в ваших руках.

Императрица задумалась. А после недолгого молчания поклонилась:

— Благодарю вас, Сиавасэ-сэнсэй. Это бесценный дар.

Он поклонился в ответ, принимая благодарность и прощаясь. Дар действительно не имел цены и ничего ему не стоил. Он не знал, станет ли Киоко-хэика раскрывать свитки и читать пророчество, но теперь для него это не имело значения.

Голова опустела, внутри снова царил покой. А значит, пришло время вернуться на холм и позволить солнцу целовать его плечи.

Мико завершили обряд, пламя забрало плоть сёгуна, а ками улетела с ветром и отголосками фуэ. Куда Сусаноо понёс душу Мэзэхиро, Киоко не знала. Да и не хотела знать. Она бы вовсе уничтожила все воспоминания об этом человеке, все мысли, но правда в том, что её война ещё не закончена. Императрица заняла трон, вернула преданность тех, кто обещал служить ей до последнего вздоха, но люди… Сёгун сочился ядом, и пусть клинок Иоши пронзил его сердце — отравленные речи заняли умы народа. Нетерпимость к ёкаям, жившая многие поколения, сейчас была сильна как никогда за всё последнее тысячелетие.

Она обещала даровать им свободу. Они сражались за неё и погибали. Они вырвали себе эту победу, заплатив огромную, непосильную цену. И ей пора вернуть долг, пора выполнить обещания. Но война за верность народа только началась. И если сейчас Киоко сделает военачальником ханъё, если допустит ёкаев не только в Иноси, но и во дворец, и к власти — их ждут новые мятежи и новые смерти, в этом сомнений не было.

— Норико, — тихо позвала она. Тысячи раз Киоко представляла, как вернётся в свои покои, ляжет в постель и… Она не знала, что должно было случиться, но ей отчаянно хотелось вернуть то спокойствие, которое удавалось чувствовать лишь здесь. И когда она увидела восстановленный дворец Лазурных покоев, когда поняла, что её комната — пусть и полностью воссозданная заново — выглядела так же, как до того трусливого побега, надежда лишь укрепилась. Однако под одеяло с телом погрузились и все мысли, и все тревоги. Не было от них спасения ни в море, ни за морем, ни на Западе, ни в родном доме. Куда бы она ни пошла, что бы ни совершила — сомнения и страхи преследовали, не отпускали, цепко хватаясь, впиваясь всеми конечностями, вгрызаясь зубами, царапая душу когтями, заставляя бояться каждого следующего шага и замирать в оцепенении.

Норико медленно отошла от изголовья, где уже, судя по всему, засыпала, и нырнула к ней под руку, тихо урча. Она уже могла двигаться и быстро шла на поправку, но всё ещё оставалась слаба.

— Мне неспокойно, — призналась Киоко.

— Мы победили. — Кошка зевнула. — Сёгун мёр-р-ртв, ты на тр-р-роне, это ведь то, к чему мы шли. Что не так?

— Я всё ещё не представляю, как управлять…

— Должна же быть какая-то родовая память. — Норико снова зевнула и поёрзала, укладываясь поудобнее. — Ты справишься. Дочь императора, внучка императора, правнучка императора, и так до первого сына Ватацуми можно перечислять. Ещё и с ками от двух богов. Давай спать, Киоко. Тебе не о чем переживать.

Но она переживала. Старалась убедить себя, что Норико права. Раз за разом вспоминала, на что способна. Как бы болезненно ни было — она заставляла себя вновь и вновь проживать смерть самураев от её рук, смерть целого города от её волн. Она чувствовала их страх и погибала вместе с ними, впитывая весь ужас и всё бессилие, с какими они встретили свой конец.

Но даже осознание собственного могущества, могущества двух сплетённых в её сердце ками, не помогало принять завершение войны. Что-то внутри неё твердило: это ещё не конец и хорошего конца ждать не стоит. И Киоко была почти уверена: это что-то право.

Сон пришёл, лишь когда за окном стало светлее и в комнате уже легко можно было различить очертания предметов. Норико успела проснуться несколько раз и даже выползла на улицу, а Киоко всё ворочалась, пытаясь отыскать положение, в котором мысли будут потише или потекут по другим тропинкам.

В конце концов, подтянув одну ногу едва ли не до самого уха и прижав колено к себе, она смогла в таком совершенно неудобном — но именно в ту ночь самом лучшем — положении уснуть.

Ей снилась смерть. Не холодная серая Ёми, не страшная темнота после жизни, а смерть долгая и болезненная, когда тело ещё живо, но уже ясно, что жизнью это не назвать. Ей снились слабость и страх, её кожа расползалась, обнажая бледные кости, волосы сыпались, устилая пол чёрным шлейфом за каждым шагом, зубы шатались, не позволяя сделать ни единого укуса, и, даже когда ела рисовую кашу, она находила их уже выпавшими среди белых зёрен в пиале.

Её ками жила, но ки распадалась. Боли не было, но совсем скоро на месте человека должна была остаться одинокая обнажённая душа. И завеса Ёми, которую она чувствовала в облике бакэнэко, теперь ощущалась так ясно… Уже ждала её, истончалась, маня оставить мир живых навеки.

Она долго противилась. Кажется, целую вечность. А потом так устала… И в этой усталости вдруг нашёлся покой. Пусть забирает. Сёгуна больше нет, а Иоши где-то там… Так ли нужно здесь оставаться?

И ничто открылось перед ней, распахнуло объятия и приветливо в них заключило. А затем пришла резкая боль.

Яркий свет ударил в резко распахнувшиеся глаза, из груди вырвался стон:

— Норико!

Жёлтые глаза напротив смотрели придирчиво, а ноздри маленького кожаного носа то и дело сужались, что-то вынюхивая.

— Ты зачем меня укусила? — Киоко потёрла кончик носа и смахнула выступившую слезу. — Опять в нос. Внутри! У тебя слишком острые зубы для этого!

— Я пыталась тебя разбудить несколько раз, — проворчала Норико. — Ты не поднималась. Я даже лапой тебя била. И кстати, немного поцарапала щёку…

— Что? Лицо?! Ты поцарапала мне лицо?! Норико, сегодня совет, я и так всего несколько дней императрица, даймё мне не доверяют, и вряд ли хоть кто-то, кроме Кунайо-доно, воспринимает меня всерьёз. — Она вскочила и бросилась к зеркалу. — А теперь ещё и царапина от кошки! Если я, по их мнению, с кошкой справиться не могу — как справлюсь со всей империей?!

Царапина выглядела небольшой, но после таких криков было уже как-то неловко отступать.

— Может, ты просто после войны такая вся раненая.

— Правда? — Киоко повернулась к Норико. — А ночью на церемонии я почему так хорошо выглядела? Они ведь все там были, Норико. И все меня видели.

— Так ночь ведь… Темно.

— Неважно, Суми что-нибудь с этим сделает. Ах да, — вдруг спохватилась она и осмотрелась. Нигде не было ни воды, ни нарядов. Никто в покои с ночи не заходил, а судя по тому, насколько светло было за окном, время близилось к страже сома, а может, она уже и наступила. Завтрак Киоко точно проспала. — Кая не приходила?

— Нет. — Норико принюхалась к воздуху. — Не чую её. Странно это, не находишь? Сколько мы уже здесь? А её всё нет и нет. Одна только Суми.

— Ну не только…

— Остальных я не знаю, — отмахнулась Норико.

— Может, она болеет. Всё-таки холод… Давно в Иноси не было таких холодов.

— Ты не хочешь спросить?

Она хотела. И несколько раз даже почти спросила, но в последний миг останавливала себя. Не странно ли, что императрица интересуется служанкой? Да, Кая во многом была ей как мать, особенно после того, как родной не стало. И всё же… Она не встретила её, когда остальные столпились у Жемчужных ворот, приветствуя возвращение Миямото Киоко. Не пришла и позже во дворец Лазурных покоев, чтобы рассказать, как здесь всё было, помочь расположиться, вернуться домой. Киоко старалась не думать об этом, но на деле ждала их встречи. Очень ждала. Сердце требовало той любви, какую дарила лишь Кая. И тех наставлений, что бесстрашно давала только она, поучая её так, словно Киоко никогда не вырастала.

Но Кая не пришла ни в первый день, ни во второй, ни позже.

— Наверное, стоит узнать, — задумчиво произнесла Киоко. — И всё же я думаю, она просто болеет. Не могла же Кая меня предать, стать истинно верной сёгуну? Никогда в это не поверю.

— Да она скорее сама бы сёгуна убила, чем предала память о тебе, — фыркнула Норико.

Память… Киоко даже думать не хотелось о том, что Кае пришлось пережить, когда загорелся дворец. Поняла ли она, что Киоко сбежала, или поверила в её смерть?

Киоко была слишком поглощена своими страхами и заботами после возвращения, чтобы задавать эти вопросы. Но сейчас, когда церемонии осталась позади, когда вновь появилось время на мирную жизнь, хотелось уже встретиться, сесть и всё обговорить. Узнать все новости, какие можно узнать лишь от слуг, и попросить прощения за всю ту боль, что Киоко пришлось причинить немногим оставшимся в живых близким своей ложью о смерти.

Но сейчас хорошо бы найти хоть кого-то. Живот громко напомнил о пропущенном завтраке, и Киоко с мольбой посмотрела на Норико.

— Позовёшь кого-нибудь?

Та недовольно заворчала:

— Стоило раскрыться как бакэнэко, и я теперь императорская посыльная кошка? — Но всё же направилась к выходу. — Я вообще-то ещё больна, — сказала она напоследок и нарочито медленно и со стонами толкнула сёдзи. А затем исчезла, даже не попытавшись задвинуть его лапой обратно.

Вернулась она быстро, не прошло и трети коку. А за ней следом появилась Суми и поклонилась.

— Простите, госпожа. Вы вчера не отдали приказ, и я не была уверена, стоит ли вас будить к завтраку. Ведь все так поздно вернулись… — Она поставила миску с водой на пол и снова поклонилась. — Если вы желаете принять ванну… — Движения её были суетливыми, нервными.

— Суми. — Киоко захотелось её успокоить. — Я не сержусь, ничего ужасного не произошло. Я хорошо поспала и благодарна за эту возможность. — Она улыбнулась и вдруг поняла, что вновь улыбается так, как всегда это делала, пока жила здесь. Вежливо, не слишком широко, достаточно дружелюбно, но не фамильярно.

— Как скажете, Киоко-хэика. — Она вновь поклонилась, и голос её стал заметно спокойнее. — Тогда позволите помочь вам умыться?

— Да. И прошу, скажи, ты взяла чёрную пасту?

— Для зубов? Да, вы ведь все эти дни её просите наносить.

— Хорошо. На встрече с даймё я должна быть той, кого они желают видеть и кому желают служить.

На это Суми уже ничего не ответила. Опустилась на колени — Киоко села напротив — и приступила к своей работе.

Пока Киоко умывали, пришла вторая служанка. Она помогла императрице одеться и взялась за волосы, Суми принялась за макияж. Всё это происходило в какой-то пугающей тишине и напряжении. Киоко чувствовала себя чужой в собственном доме и всё думала: «Нужно что-то сказать. Хоть что-то, чтобы сбить это наваждение, эту давящую тишину».

— Суми, подскажи, — начала она, пока глаза были закрыты и Суми рисовала на них морские пенные волны. Так говорить было легче. — Кая, верно, заболела? Нужно ли ей что-то? Что сказал лекарь? — И тут же добавила, словно оправдываясь: — Так странно здесь без неё. Словно дворец опустел.

Кисть дрогнула на коже и замерла. Гребень остановился, не прочесав прядь до конца.

— Суми?

Послышался прерывистый нервный вздох. Как жаль, она не может сейчас открыть глаза и увидеть лицо служанки.

— Госпожа, я думала, вы знаете… — Послышалась какая-то суета, зашелестели подолы кимоно, руки, державшие гребень, вновь задвигались, но как-то нерешительно, медленно, чрезмерно осторожно. — Кая… Когда случился пожар, она первая увидела. И пока мы звали на помощь, пока огонь не начали гасить — хотя, клянусь богами, вода ему словно бы и не страшна была, — Кая побежала сюда, чтобы спасти вас… Она же знала, что вы внутри. Не хотела принимать такую вашу участь, и никто не стал её останавливать.

Киоко слушала, слышала слова, но они словно проходили мимо неё, не достигали ушей, не задевали. «Когда случился пожар» — и дальше можно было не продолжать, всё стало ясно, только верить в это не хотелось, не было сил, не было никакой возможности принять эту правду.

— Пламя не сумели погасить, — продолжала Суми, — но, слава Сусаноо, ветер не понёс его дальше, не перекинул ни на деревья — а ведь мог сгореть и чудесный сад, — ни на другие постройки. Всё уцелело, кроме дворца Лазурных покоев. И Каи. Но… Это был странный огонь, Киоко-хэика. Словно живой, он взял то, за чем пришёл, и ушёл так же быстро, резко, как приходил.

Она. Это тоже сделала она. Призвала живой огонь, призвала самого бога, слишком бездумно поверив в свою силу. Это она убила Каю. Но вместо горя, вместо привычных и бывших некогда родными бессилия и отчаяния сейчас Киоко чувствовала лишь ярость. Она распахнула глаза — Суми смотрела испуганно и затравленно, словно признавалась в собственной неверности, а не рассказывала Киоко о её вине, — и спокойно спросила:

— Они нашли её тело?

— Нет, госпожа. Ни её, ни вашего. Решили, что всё сгорело. Думаете… — Её глаза вдруг округлились, а сама Суми, явно не отдавая себе отчёта, подалась вперёд. — Думаете, она может быть жива? Как вы?

— Это почти невероятно, — с горечью произнесла Киоко. — Но знаю, кто даст мне ответ.

Она поднялась.

Служанка, занимавшаяся волосами, поспешно отошла, а Суми спохватилась:

— Госпожа, я ещё не закончила.

Но Киоко её уже не слушала. Она вскрикнула:

— Кагуцути!

Чем вызвала общее «ах», и даже Норико, мирно сопевшая до этого времени, подняла сонную мордочку и смотрела с любопытством, пытаясь понять, что происходит.

Но огонь не отвечал. Она была уверена, что он слышит. Она могла бы и не кричать — он чувствует зов её ками. Но Кагуцути решил не приходить, и тогда Киоко сделала то же, что делала всегда.

Погружаясь в себя, нащупывая тонкие сплетения ки всего сущего, она ощутила единение с миром живых, с самой сутью бытия. Где-то вдали прозвучали раскаты грома. Она потянулась к жару, полыхающему далеко на Западе, за морем, за горами Яманэко, где-то у южной границы самой Ёми.

«Я дала тебе свободу», — напомнила она, больше не утруждая себя разговорами вслух.

«Свобода предполагает отсутствие необходимости являться к кому бы то ни было по первому зову», — ответил Кагуцути, и мысли его были насмешливы.

«Однако раньше ты приходил».

«Заточение сводит с ума и делает желанным любое общение. Тысячелетия плена — и ты сама, Киоко-хэика, перестанешь выбирать, с кем говорить».

«Не стоило позволять тебе…»

«Я выполнил уговор, маленькая императрица. Огонь не уничтожил Ши, и твои бесценные оками живы».

— Ты убил Каю! — закричала она и не сразу поняла, что сделала это вслух, во весь голос, напугав служанок, заставив Норико нервничать.

— Киоко? — Бакэнэко смотрела на неё настороженно.

— Ты убил Каю, — повторила Киоко тише. — Я доверилась тебе…

«Доверилась?»

Пальцы обожгло изнутри, но лишь на миг, совсем не как раньше, когда вся ки горела изнутри. Кагуцути едва коснулся её и обратился языками пламени, обосновавшись прямо на полу. Служанки отшатнулись, попятились, а Киоко села у огня, не сводя с него взгляда.

— Я просила…

«Ты воззвала ко мне, ты дала мне пищу, и я забрал всё, что было предложено». — Его мысли были спокойны: ни вины, ни сожалений.

— Не Каю.

«Она сама пришла ко мне, — равнодушно возразил Кагуцути. — Люди острова Дзифу тысячелетиями поклонялись мне и порой жертвовали свои жизни, чтобы утолить голод Огненной горы. Если кто-то ищет смерти — я всегда готов её дать».

Тогда с пугающей ясностью Киоко вдруг поняла, что в этой истории злодеем стал не бог, а она. Чего ещё она ждала, что хотела услышать? Огонь, рождение которого положило конец эпохе Созидания, был способен лишь разрушать, и не просто так Идзанаги запер собственного сына. Теперь она это понимала. Виноват ли Кагуцути в том, какова его суть? Винить его так же неразумно, как винить ёкаев в том, что они не люди.

Но она… Она знала, кого просит о помощи. И ответственность за смерть также на ней.

«Не думай о том, что было давно, маленькая императрица. — Он словно прочёл её мысли, заговорил спокойнее, без насмешки. — Оберегай живых. Теперь это твоя задача. Я не вернусь в Шинджу и не стану вредить тебе и твоему народу. Я умею быть благодарным».

Пальцы снова обожгло — и огонь исчез, не оставив после себя ни дыма, ни гари, ни запаха. Лишь пустоту внутри.

Хотэку пришёл в Светлый павильон первым. Знакомый полумрак и пустота зала напомнили ему, как часто он бывал здесь, будучи самураем сёгуна. Словно несколько жизней прошло уже с тех пор…

Кунайо-сама пришёл следом, они поприветствовали друг друга и сели ждать. Но тишина продлилась недолго: стоило Сузуму-сама появиться на пороге, воздух словно заискрил и всем стало не по себе.

— Кунайо-сан, — поклонился даймё Северной области. Сопровождавшие его самураи молча повторили движение. — Хотэку-сан. — Они повернулись к Хотэку, и тот ответил на приветствие, хотя вместо этого ему хотелось вырезать им сердца. Без них тела будут больше подходить их ожесточённым душам.

— Располагайтесь, Сузуму-сан, — спокойно проговорил Кунайо-сама, и Хотэку невольно позавидовал такому самообладанию. Совсем недавно их самураи убивали друг друга самым жестоким образом у стен Юномачи, а теперь что же, будут вести мирные беседы?

Даймё сел напротив. И если ожидать вдвоём им было совершенно не в тягость, то теперь молчание стало каким-то нервным, неловким. Хотэку постарался отпустить мысли, сосредоточиться на собственном теле, отойти от внешнего. Но как только ему удавалось погрузиться в нужное состояние, Сузуму-доно то кашлял, то отпускал неловкие замечания.

— Ну и холод, да? Отродясь такого в Иноси не помню. — Это было последнее, что он сказал перед тем, как в павильоне появились новые лица. Каждый даймё был с сопровождением, и только Кунайо-доно — один, если не считать Хотэку, который служил ему как верный советник и самурай личного отряда. Но оба они понимали, что так будет недолго. Как только Киоко-хэика решится узаконить положение Хотэку во дворце, всё переменится и ханъё станет выше даймё.

Когда дверь отворилась и вошла императрица, все поднялись и глубоко поклонились, выражая своё почтение. Так же, как выражали почтение её отцу. И так же, как наверняка выражали почтение Мэзэхиро.

Киоко-хэика прошла к дальней стене и села на подготовленную для неё одной подушку. Остальные в Светлом павильоне всегда сидели прямо на полу. Таково было желание сёгуна — самураям должна быть чужда тяга к удобствам, в особенности здесь.

Стражники расположились по обе стороны от императрицы. Каждый из них приехал из Западной области и служил до этого во дворце Кунайо-доно, и лишь им она доверяла в полной мере.

— Вы знаете, для чего мы собрались, — строго сказала она. Перед Хотэку сидела женщина, совершенно непохожая на ту юную девушку, которую он когда-то обучал.

— Но, госпожа, — осмелился заговорить Шимизу-доно, даймё Морской области, — разве нам не следует дождаться возвращения императора?

Киоко никак не показала, что её этот вопрос задел, но Хотэку знал: они не принимают её единоличной правительницей. Пусть она вернула жизнь мёртвым землям, пусть уничтожила целый город — они просто не были в состоянии признать её без мужчины, императора, их истинного правителя. Им было не известно, что Иоши нет. Они думали, что он остался в Юномачи, и ждали его возвращения вслед за остальными. Все согласились, что так будет лучше, потому что все верили, что императора удастся вернуть даже из Ёми. Норико обещала…

— То, что мы будем обсуждать, можно решить и без моего супруга, — спокойно ответила Киоко. — Сузуму-доно, Шимизу-доно.

Даймё склонили головы к полу, выражая покорность.

— Вы не отказались служить сёгуну, когда император погиб. Более того, вы способствовали его войне против рода Миямото, что может расцениваться как измена самой империи. Я не ошибусь, если назову вас предателями.

Шимизу-сама молчал, покорно принимая все слова, но Сузуму-сан не выдержал, поднял голову, и глаза его были широко открыты в мольбе:

— Госпожа, но что мы могли? Разве в наших силах было отказать?

— Если выбор стоит между предательством и смертью, то для воина выбора нет. Разве могу я верить вам, уже однажды служившим врагу?

— Мы можем быть полезны, мы знаем самых преданных сёгуну лиц, — затараторил Сузуму-сама, отбрасывая приличия и правила на пороге смерти. — Я знаю, я знаю тех во дворце, кто лишь делает вид, что принял вас. Они никогда не смирятся с вашим возвращением, никогда не примут ёкаев! Вы в опасности, Киоко-хэика, и будете в опасности всегда, если не послушаете меня!

Это было отчаяние, и Хотэку от него перекосило. Как низко пала доблесть этого человека, как мало осталось от его чести! Ни одному из своих господ он никогда не был предан и всегда готов будет предать следующего.

Киоко обратила бесстрастный взгляд на даймё Морской области:

— Может быть, и вы считаете, что не заслуживаете смерти?

— Я готов отплатить за свою трусость, — сказал он, не поднимая головы. — Умереть согласно обычаям Дзифу — это всё, о чём я смею просить.

— Он бы меня не убил! — воскликнул Сузуму-доно. — Только Первейший может принимать подобные решения, лишь он может вынести мне приговор!

Глупый даймё. Если у него и были какие-то шансы, то сейчас, вслух признав свою неспособность вверить жизнь императрице, он собственным языком приговорил себя к смерти. Хотэку взглянул на Киоко, она коротко кивнула. Он обнажил катану и, задержавшись лишь на миг, чтобы предатель успел осознать свою участь, отсёк голову даймё. Она с глухим стуком упала на пол — и наступила тишина. Наконец этот голос умолк.

Она не отвела взгляд, смотрела, как кровь заливает деревянный пол, пропитывает его, видавшего уже не одну такую смерть. Что она чувствует, отдав свой первый подобный приказ? Как справляется с чужим страхом, который наверняка ощущала, как и ки всех присутствующих здесь?

Но в её глазах и на её маске не проскользнуло ни доли сожаления, ни капли горечи утраты. Она была равнодушна к случившемуся или, во всяком случае, казалась такой.

— Вы можете воззвать к своему богу и отдать ему свою плоть, — сказала она Шимизу-доно. Тот сразу сложил руки у лица, переплетая большие пальцы в символ огня, и едва слышно начал бормотать молитву Кагуцути.

Огонь занялся, как занимается на покойниках во время ритуалов мико, но Шимизу не кричал. Он исчез быстро, от него не осталось даже пепла — Кагуцути всё забрал с собой.

— Хотэку-доно, — обратилась она к Хотэку, и он, утерев катану и спрятав её в ножны, поклонился. — Вы назначены сёгуном. Официальное назначение пройдёт после возвращения императора, но приступайте к выполнению обязанностей сегодня. Нет, сейчас. Прикажите слугам выделить госпоже Сато комнату во дворце Лазурных покоев, а дворец Мудрости подготовить для вашего проживания. Семья Фукуи, если вам угодно, может проживать с вами. И займитесь назначением даймё для Морской и Северной областей. Кунайо-доно, пока у Хотэку-доно нет своего советника, прошу вас помочь ему с этим. Ваш опыт наверняка будет полезен.

— Почту за честь. — Кунайо-доно поклонился новому сёгуну. Никто в павильоне не возразил, все последовали его примеру.

Она блуждала по сырым и бесцветным землям в попытках отыскать того, чьей ки владела. Вот уже несколько дней она возвращалась в Ёми, но так и не смогла найти его. Киоко не знала, она думала, что Норико ещё слишком слаба… Конечно, она так думала, Норико сама ей так говорила. Первый раз она отправилась действительно ещё слабой, не восстановившейся. Хотела сделать сюрприз, как и в прошлый раз. Но не вышло.

Ками Иоши будто испарилась. Ёми была безграничной, но в то же время и маленькой комнатой, где всё происходит сразу, где всё есть здесь и нигде. У неё никогда не возникало затруднений с тем, чтобы найти нужную душу. Она просто знала, кто ей нужен, и вытаскивала его за завесу. Так было всегда. Но не сейчас.

Это был четвёртый день и четвёртая попытка, но Ёми будто выдворяла её: нет у меня того, что тебе нужно, иди отсюда, назойливая бакэнэко.

И она уходила. Но в этот раз, уходя, решила задержаться в Ёмоцухира. Место, в котором она отдыхала, место, которое все проходят после смерти как часть своего пути в ничто, было отчего-то беспокойным, словно само пространство возмутилось присутствием непрошеной жизни.

Так быть не должно. В Ёмоцухира никто никогда не задерживается. Тропа всех выводит в небытие. И сейчас души тут и там появлялись на ней и тут же исчезали.

И всё же что-то было не так. Что-то возмущало это место, нарушая его привычное существование. Норико принюхалась — ничего. Ни единого запаха, как и должно быть. Что же здесь случилось? Она попыталась пощупать переходящие ками, коснуться их своей силой — всё было как всегда. Нежные, оголённые души дёргались от неожиданных касаний, но тут же исчезали, переходя в Ёми.

Тогда она вновь вспомнила об Иоши, подумала о нём — и край её сознания вдруг ясно ощутил, что именно не так. Здесь, в Ёмоцухира, не терпящей чужого присутствия, — кроме бакэнэко, которым она служила домом лучше самого мира живых, — кто-то оставался дольше положенного мига. Кто-то сошёл с тропы. Это легко не заметить. Мрак за тропой — хуже Ёми. Если страна мёртвых дарит покой, то тьма Ёмоцухира способна свести с ума, заставить ощутить течение бесконечного времени, и ни одной ками не под силу совладать с этим первобытным ужасом, страхами всего мёртвого и всего вечного.

Сходить с тропы значило обречь себя на немыслимые мучения. Но Норико всегда была немного безумной бакэнэко, а Иоши — мёртвым любимым мужем её Киоко. Не может же она оставить его здесь медленно, но верно лишаться остатков всего человеческого, что в этом парне было!

Так что она смело шагнула в пустоту — и та тут же выплюнула её обратно.

— Ну уж нет, я здесь дома, и я хожу куда захочу, ясно тебе? — Она снова сошла с тропы — и снова вышла к ней же. — Да чтоб тебя!

Тогда она забралась по тропе на холм и прыгнула с него в бездонное чёрное море. На миг ей показалась, что та самая удушающая чернота приняла её, поглотила. Она даже ощутила там Иоши — и всё равно её выбросило обратно, к берегу на краю пустоты.

— Каннон, если ты меня послала, чтобы я помогла этой девчонке, то наверняка знала, что её недалёкий муж будет умирать много раз. Не зря же именно бакэнэко, да? Ты точно всё знала. Ну же, я должна его вытащить. Он и смерти-то не заслуживает, а уж вечных мук — тем более.

С отчаянным упорством она опустила лапу в черноту и замерла, пытаясь прощупать, что там, внутри. Лапу обдало холодом и словно перекрутило, расплющило, вывернуло — и всё это в один миг. А потом чувства исчезли.

Она погрузила вторую — и всё повторилось. Тогда Норико вытащила лапы обратно, повернулась задом и опустила хвост. За хвостом — задние лапы, половину туловища, передние. Это были мгновения невыносимой боли, но она могла бы вынести и не такое, так что, стиснув зубы и делая небольшие передышки, кошка упорно продвигалась назад, пока тьма не поглотила кончики её ушей и нос.

Стоило ей оказаться там, и пространство — даже то его ограниченное отражение, что существует в Ёмоцухира, — перестало существовать. Она не чувствовала своего тела и в какой-то миг с пугающей ясностью осознала, что не представляет, как будет выбираться обратно. И куда? Может ли существовать «обратно» там, где нет ничего?

Может ли она сама существовать там, где нет ничего?

Мысли путались, рассыпались на чувства, щекотали те крохи сознания, что ещё могли себя осознавать.

Здесь теряют рассудок. Почему она решила, что её это не коснётся? Почему она позволила себе так рискнуть? Она всегда играла со смертью, а теперь смерть решила поиграть с ней.

Это не было мыслями — оставалось неясными намёками, вспышками осознания, гаснущими в тьме небытия. Здесь терялось всё, даже время. И следующей вспышкой стал ужас — она не успеет. Она не знает, как успеть. Прошла, должно быть, вечность. Или нисколько. Может, Киоко мертва. Может, Хотэку мёртв. Может, они все уже мертвы. Погибли в новой войне или от старости, от болезни или другого бедствия. Там, снаружи, происходит что-то ужасное. Она уверена. Обязательно происходит, пока её не существует. Мир в огне, а она ушла. Бросила, покинула…

Что-то внутри зачесалось, затрепетало. Что-то живое, тянущее, пугающее сам страх. Не было осознаний, но какие-то остатки чувств уловили ту ясность, что пробивалась наружу, одно незыблемое и нерушимое, что вело её все эти годы, что ведёт сейчас.

Она.

Сошедшие с тропы становятся безумны перед лицом собственной ничтожности. Норико же никогда не считала себя значимой. Неправильная бакэнэко, не желавшая никого убивать, даже если пора. Неправильная бакэнэко, любившая играть с теми, кто уже покинул этот мир. Одинокая бакэнэко, сводящая с ума всех вокруг в попытках быть заметной, в попытках хоть что-то значить.

Она стала той, кому всё равно. Но котёнку, живущему внутри, никогда не нравилось оставаться в одиночестве, не нравилось отгонять от себя каждого, кто подойдёт достаточно близко. И этот котёнок, усаженный в коробку и задвинутый в самый тёмный угол, глубоко спал, оставив надежду.

А потом в жизни Норико появилась она.

И котёнок проснулся, прильнул к её тёплым рукам, поддался ласке, позволил себя приручить. И больше никогда не прятался в коробке.

Возвращение неизбежно, как неизбежна была их встреча. Потому что Норико любит её, и даже вечная тьма не сможет помешать ей заботиться о дочери Миямото.

И эта ясность, эта вспышка была ярче прочих и дальше прочих, и того мига — или той вечности, — что она длилась, оказалось достаточно, чтобы Норико ощутила присутствие. Она была не одна, и, пока сознание не угасло снова, пока не растворилось в новом провале небытия, она ухватилась за это присутствие всеми остатками воли и желания — и всё исчезло.

Не было ни Норико, ни присутствия, ни вечности, ни мгновений. И даже тьмы и небытия не было. Словно где-то там она угодила в прореху самого мироздания и покинула его.

Очнулась Норико у тропы в Ёмоцухира и, не давая себе времени на размышления, вернулась к живым с тем, что всё ещё крепко удерживала своей волей. И уже там, в комнате Киоко, она отделила от себя чужую ки и отдала её пойманной ками. На миг ей показалось, что она ошиблась, что в этот раз что-то сделала не так, но на тревоги не осталось времени — Иоши открыл глаза.

— Кажется, тебя грозились убить, если ты снова умрёшь, — проворчала она, обнюхивая лицо императора. — Умом не повредился? Понимаешь меня?

Миг замешательства — и глаза Иоши широко распахнулись, сам он дёрнулся, резко сел и спиной отполз в угол.

— Говорящая кошка! Демон!

Норико опешила:

— Эм… Ты меня не…

Договорить она не успела: Иоши громко рассмеялся.

— Прости, — хохотал он, — но ты бы видела свою морду.

— Ну дела. — Она села и постаралась посмотреть на него так укоризненно, как только могла. — Точно умом повредился. Наш Иоши и шутить-то не умел, а ты что устроил?

— Прости. Сам не знаю, почему так поступил. — Он уже успокоился и теперь выглядел серьёзным. — Но… Норико. В этот раз всё было иначе, да? Что произошло, где я был?

— А ты помнишь? Ками обычно небогаты на воспоминания из Ёми, даже если их просто через завесу перетащить. А ты к земле ещё и ки привязан…

— Никаких воспоминаний, только… Не знаю, как это описать. Беспокойство? В прошлый раз мне было спокойно. А в этот… Я словно был где-то в другом месте. И там было…

— Одиночество? Тоска? Бессилие перед вечностью?

— Столкновение. Присутствие. Словно ты меня вытащила из самого центра сражения, что продолжалось вечность.

Это было совсем не похоже на то, как Норико сама ощущала своё схождение с тропы. Но кто знает, какие внутренние демоны у самураев?

— Но всё это теперь неважно. — Он осмотрел свои руки, потрогал себя за плечи, встал и сказал: — Мне нужна одежда. И расскажи мне всё, что я пропустил.

Иоши не стал смущать служанку Киоко: помылся сам и только велел принести ему наряд из дворца Мудрости. Как выяснилось, слуги по приказу императрицы уже переносили вещи их семьи сюда — в место, которое должно было стать ему домом больше двух лет назад. И от мысли, что это она распорядилась, становилось очень тепло, хотелось улыбаться. Это была глупая улыбка, но его ведь никто не видел, так что какая разница…

И именно в этот момент сёдзи отъехало в сторону и Суми внесла наряд. Иоши попытался придать лицу серьёзное выражение, но не был уверен, что вышло достаточно убедительно.

— К сожалению, все слуги дворца Мудрости сейчас заняты вещами, — робко сказала она, глядя в пол, — но я могу помочь вам с одеждой.

— Я помогу императору, — раздалось из-за её спины. Суми обернулась, что-то ответила, но Иоши уже не слышал, не видел её. Взгляд был прикован к вошедшей. Он представлял их встречу иначе. Её — иначе. Эта Киоко была другой. С тёмным напудренным лицом, с волнами-веками, расходящимися от её лазурных глаз, с бесстрастной маской вместо её живого лица, к которому он привык за время, проведённое вне стен дворца, и в наряде из многих слоёв, сделанном лучшими мастерицами Иноси. В его памяти всё это время жил образ тёплой, мягкой, уязвимой Киоко, которую нужно оберегать. Даже признавая всю её силу, всё могущество этой женщины, он сумел забыть, что она бывает такой.

Это была холодная, величественная красота. Красота истинной императрицы. Красота, перед которой хотелось упасть на колени, не смея любоваться ею, не смея ловить её взгляд, в котором прячутся морские глубины. Но он не мог отвести глаз. Не мог перестать смотреть. И сказать тоже ничего не мог.

Она подошла медленно, так же, как и он, внимательно рассматривая, изучая. Иоши, обнажённый перед ней и телом и душой, вдруг почувствовал себя уязвимым. Она его видит. Всего. Снаружи, внутри — ему негде скрыться. И словно почувствовав это замешательство, смущение, Киоко остановилась. И он проклял себя за эту мысль. Не останавливайся. Плевать на всё. Только будь ещё ближе.

— Мне нужна твоя помощь, — улыбнулась Киоко. — Я покажу тебе, что вижу.

Она потянула за пояс, высвобождая кончик ткани, и медленно начала его развязывать. Несмело, словно они не женились, словно никогда он не касался её кожи, не знал её поцелуев, Иоши подошёл. Помогая ей, слой за слоем раскрывая её, он пытался унять дрожь в пальцах, старался не поддаваться суете, наслаждался этой близостью. И когда последний слой упал на пол, он увидел её всю. Нежную, хрупкую, открытую. Руки сами потянулись к плечам, осторожно коснулись их. Такая тёплая, настоящая. Сама жизнь и весь её смысл.

— Если ты позволишь… — Киоко нежно взяла его ладони, переплела их пальцы и шагнула ближе, не оставляя между ними пространства, кожа к коже. Иоши казалось, что все силы его разом покинули и сознание умчалось за ними. Дыхание сбилось. — Я хочу, чтобы ты тоже знал. Тоже чувствовал.

И дышать стало совсем невозможно. Сердце, отчаянно трепещущее всё это время, словно вырвалось из груди, перемахнуло к ней и встретилось с её сердцем. Он чувствовал её дыхание, чувствовал её тепло, а ещё чувствовал всю её любовь, всю щемящую нежность, в которой легко можно было погибнуть. И он бы погиб тысячу раз, выбирая эту смерть снова и снова.

Не в силах справиться с нахлынувшим потоком чувств — своих и чужих, — он расцепил их руки, но лишь для того, чтобы обхватить Киоко, прижать к себе так крепко, как только возможно, впитаться своим телом в её, врасти кожей и душой — только прими.

Она улыбалась. Он не видел, но чувствовал, как она улыбается. Чувствовал, как вся её ками — невероятная мощь, безграничная сила — трепещет в его руках, готовая подчиниться.

— Это пытка, — признался он.

— Я знаю, — согласилась она.

— Я не отпущу тебя.

— Не отпускай.

Он прижался губами к её шее, вдыхая родной аромат. Как только выдержал без него столь долго? Киоко охотно подставляла свою кожу под его поцелуи, изгибалась, прижимаясь всё крепче, и с каждым мгновением это становилось невыносимее. Он отстранился, взглянул ей в глаза и на одном выдохе сказал:

— Мне нужна ты вся.

— Как мне нужен ты.

И больше слов не потребовалось. Он прижался к ней, поцеловал, впиваясь со всем желанием, всей страстью, поднял её, не отрываясь от губ, отнёс к постели и аккуратно уложил на одеяло.

Он чувствовал каждое её желание, каждый порыв ещё до того, как тело отзовётся, каждый миг наслаждения, с каким она принимала его ласки. Он чувствовал её как себя, а она себя — как его. Это было невыносимо и в то же время лучше всего, что когда-либо с ним случалось.

Единение. Раствориться бы в его вечности.

Больше не было повода для страхов, но страх стал её неотъемлемой частью. Иоши позволил об этом забыть. Его руки ласками стирали все тревоги, его голос баюкал, его любовь исцеляла Киоко. Она бежала от этого покоя, чтобы стать сильнее, чтобы суметь пережить всё, что потребуется, чтобы научиться справляться с любой болью и убить в себе нерешительность. И она получила то, зачем ушла в Ши. Киоко стала той, кем желала. И даже погибшие даймё почти не тревожили её душу. Почти.

Она держалась стойко. Она стала дочерью своего отца, и Миямото Мару мог бы ею гордиться. Но здесь, в крепких объятиях, в теплоте его заботы, она чувствовала, как броня рушится, как усталость волнами набегает на тело и кажется, что всё вот-вот развалится. Она развалится. Наследница богов, что должна оставаться сильной, распадётся на части — и заново не соберётся.

Киоко боялась этой слабости. Боялась, что с ним снова станет не способна на всё, что с таким трудом в себе взрастила. Боялась и всё равно отдалась ему без остатка, тихо надеясь, что, если она и развалится, он не оставит, не станет лелеять её жалость к себе, не будет ей потакать, а поможет собраться воедино и вернуть ей себя.

Весть о возвращении императора разнеслась быстрее ветра, и уже через несколько дней во дворце Иноси состоялся большой праздник. Киоко понимала, на что они обрекают слуг, устраивая всё в такое короткое время, и всё же они справились. Дворец Вечной радости принимал гостей, залы полнились ароматами горячей еды, актёры театра уже разыгрывали сцены сражений, воссозданные по рассказам воинов, что приехали в Иноси из Западной области.

— А империя ведь пропустила оба твоих дня рождения, — заметил Иоши. Они расположились в тронном зале, где совсем скоро Хотэку должен будет принять должность сёгуна. — Как и я.

— Твои мы тоже пропустили, — заметила она.

— Моё рождение для Шинджу не так значимо, — улыбнулся Иоши. В его словах не было ни тени лукавства, он точно верил в то, что говорил.

— Но именно ты убил сёгуна. Правда, не без собственной смерти… Опять.

— Злишься?

— Очень. — Это было правдой.

— Ты улыбаешься.

Это тоже было правдой.

— Рада тебе больше, чем злюсь.

— Нам повезло, что Норико успела тогда вскрыть мне горло. Подумать только, всего одна смерть — и я могу возвращаться сколько угодно раз, потому что ки у неё навечно.

— Ты её поблагодарил?

— Я распорядился доставить в Иноси рыбу из Эена.

— Как смело, — удивилась Киоко. — Не боишься, что остальные не поймут?

Иоши окинул взглядом ещё пустой, не считая нескольких стражников, зал, приблизился к Киоко и коротко поцеловал. Как же она скучала… И как же непозволительно это было сейчас.

— Иоши! — шикнула она, отстраняясь и оборачиваясь на дверь.

— Я женат на наследнице самого Ватацуми. Если ты простишь мне мёртвую рыбу, то и придворным придётся.

Она тихо засмеялась. А потом всё же взяла себя в руки.

— И всё-таки… Мы затеваем большие перемены. Смерть сёгуна не дарует нам расположение народа. Боюсь, последствия могут быть страшнее, чем мы предполагаем.

— Страшнее? Очень сомневаюсь, потому что я предполагаю бесчисленные мятежи, нападения на дворец, попытки свергнуть власть… — Иоши перечислял это так спокойно, словно проживал подобное каждый день.

— И тебя это не тревожит?

— Всегда есть несогласные с властью, особенно среди простого народа. Мятежникам всегда кажется, что они лучше понимают, как устроен мир, лучше знают, как управлять вернее.

— Прямо как мы с тобой.

— Да, — не стал отпираться Иоши. — Как и мы, несогласные с Мэзэхиро. Нас, Сато, поколениями растили с ненавистью. Каждый из нас с рождения слушал о жестокостях ёкаев. Поэтому я так легко тебя предал. Поэтому рассказал о Хотэку отцу. Я верил, что ты просто не осознаёшь опасности того положения, в котором оказалась. Я скажу тебе, возможно, ужасную в твоих глазах вещь…

— Иоши, я понимаю, почему ты тогда так поступил. Это больше не имеет значения, ты давно совсем другой человек.

— Нет, Киоко, послушай. — Он смотрел прямо, серьёзно, удерживая её взгляд своим — холодным, чем-то напоминающим тот, каким он смотрел, когда отдавал то распоряжение, на котором настаивал сёгун. — За месяцы, проведённые с отцом здесь, в подготовке к войне, за то время, что я строил с ним планы и слушал его рассуждения — уже не как сын, но как император, которому он пусть не сразу, но начал постепенно доверять, — я начал понимать его.

— Ты же не хочешь сейчас сказать, что он был прав в своих убеждениях? — осторожно спросила Киоко, а потом сама же себя одёрнула: — Нет. Конечно же нет. Он ведь умер от твоей руки. И ты просил дослушать. Прости.

— Спасибо. — Он взял её руку в свою и поднёс к губам. — Я хочу быть откровенен с тобой. — Он едва коснулся губами кожи, оставляя лёгкий поцелуй. — Я хочу доверять всего себя. Поэтому мне так важно это сказать. Отец… Он не был злодеем.

— Но…

— Он убивал, — поспешил объяснить Иоши. — Он был жестоким, я этого не отрицаю. Но всё, что он делал… Я только хочу сказать, что он был предан Шинджу. По-своему. Он любил и оберегал империю как умел. Тонувший в заблуждениях, выросших из застарелой ненависти, он всё же действительно хотел мира. Для тех, кого любил, кого считал своим народом. Для людей. Ты ведь не можешь отрицать, что и наши действия погубили не меньше жизней.

— Но мы сделали это, чтобы жестокость не множилась, — попыталась возразить Киоко, хотя и сама об этом всё время думала. Скольких убила война? А она сама?

— Наши отцы встали во главе империи едва ли не в том же возрасте, что и мы. Ты ведь знаешь историю, знаешь, что тогда происходило. Наверняка знаешь, как твой отец унаследовал трон.

Конечно, она знала. И сам отец не единожды рассказывал ей. Но в его рассказах не было ненависти. Он не говорил о вине ёкаев, он говорил о вине мятежников. Но это её отец, которого растил его отец. Сёгун же травил Иоши ненавистью с рождения. Как и отец Мэзэхиро — его самого. Замени Первейший в своих рассказах мятежников на ёкаев, сделай упор на то, что чудовища от зависти к людям разрушают таким трудом созданный мир, нарушают покой, — может, она и сама возненавидела бы их.

— Его вера в их чудовищность была непоколебима. И если принять её, становится ясно, что он не такой уж враг империи. Во всяком случае, той её части, в которую верил всем сердцем. Если бы ёкаев не стало, больше некого было бы ненавидеть. Таков был его способ остановить насилие.

— Таким количеством невинных жертв…

— …Которых всё равно не удалось избежать.

И вот она вновь вся в крови и грязи сидит в Кюрё среди трупов. Вновь убивает самураев. Вновь с волной уносит тысячи жизней в Минато.

— Так, значит… мы злодеи? — Она смотрела на него, моля про себя, чтобы он опроверг эти слова, чтобы сказал что-то утешительное, чтобы убедил в необходимости всего, что они уже совершили. Она смотрела на него как на бога, которому принесла жертву, ожидая его благосклонности. Оно этого стоило? Молю, оправдай эту жестокость, скажи: всё было не зря.

— Для тех, кто был и кто остаётся верен моему отцу и его идеям, наверняка да.

— А для Шинджу?..

— Для Шинджу злодеев не существует, Киоко. Есть люди и ёкаи, даже боги, которые стремятся делать благо. Просто это благо у каждого своё. А способы… Сама видишь, у нас не вышло быть благодетелями, которые всех спасли.

— Но теперь эти земли открыты для всех… — Она пыталась убедить не его — себя. Хотя и понимала, что он прав. Что бы она ни говорила, это не сможет лишить его слова силы, только дополнит.

— И многие за это нас возненавидят, но ты ведь и сама об этом тревожилась.

Она лишь кивнула.

— Я это сказал не для того, чтобы ты поняла моего отца. Я всё ещё не считаю его правым и не принимаю его идей о человеческом превосходстве. Однако его верность избранному пути, его упорство и умение держать власть — то, что нам стоит перенять.

— Но императоров чтут… С ними могут быть не согласны, но им верят, им служат.

— Всё так. Однако мягкотелость — не лучшая черта правителей. Я лишь хочу, чтобы ты была готова к трудностям, что нас неизбежно ждут. Я буду рядом, и, если захочешь, я возьму на себя все самые сложные решения и весь гнев тех, кто осмелится его проявить. — Она не успела возразить, он тут же продолжил: — Только ты не позволишь. И поэтому я всё это тебе говорю. Мэзэхиро не был хорошим мужем для моей матери или добрым, любящим отцом для меня, но он был тем, кто заставляет стать сильнее и бороться за свои устои. Он был хорошим военачальником и советником Первейшего. Во всём, кроме ненависти и жажды мести.

Иоши поджал губы и замер на миг, подбирая слова.

— Если быть совсем искренним, он был мне отличным наставником, — признался он. — Ни с одним другим сэнсэем я не смог бы добиться той дисциплины, что привил мне отец. Посоревноваться с ним мог разве что Дзюби-дзи. — Иоши усмехнулся, и от этой улыбки Киоко стало пусть немного, но легче.

Напряжение ушло — она просто устала. Вера в правильность их выборов держалась сейчас только на Иоши, и она была благодарна, что он здесь, рядом, и при необходимости сможет взять на себя всю ту боль и весь гнев, с каким им, возможно, придётся столкнуться.

— В конце концов, мы справились с твоим отцом. Разве может быть в империи угроза страшнее? — улыбнулась она. Голоса и шаги за стенами, не замолкавшие в этот день, стали приближаться. — Пора начинать.

Её улыбка — та, что только для него, — сменилась привычной маской вежливости. Небольшая слабость, которую она себе позволила, больше не была уместна. У Хотэку-доно сегодня большой праздник, а она обязана ему если не всем, то очень многим. Нельзя показать переживания. Только радость, и радость эта будет искренней, потому что у Шинджу будет достойный сёгун, а у Первейшего — верный друг и советник. Только того она и желала.

* * *

— Не хочешь поменять здесь всё? — проворчала Норико. — Полы воняют кровью. Уж не знаю, что отец Иоши вытворял дома, но это мерзко.

— Поменяем, — просто кивнул Хотэку. — Надо только узнать, к кому именно с этим обратиться.

— Я разберусь. — Она подняла подаренную им ленту и задумчиво посмотрела на неё. — Как думаешь, если я волосы соберу, это будет слишком странно?

— Ты заболела? — Хотэку придвинулся так резко, что она не успела отпрянуть, и коснулся губами лба. — Горячки нет. С каких это пор тебя беспокоит мнение придворных дам?

Щёки — она ясно это ощутила — стали пунцовыми.

— Я просто… Я не хочу ставить императрицу в неловкое положение, — попыталась оправдаться Норико.

— Конечно, — улыбнулся он.

— Птиц!

— Что?

— Не зли.

— Так тебе помочь? — насмешливо спросил Хотэку.

— Помоги. — Она протянула ему ленту и повернулась спиной. Хотя Норико и предоставили служанок, но было что-то в том, чтобы просить о помощи Хотэку. Пусть она и не просила прямо.

Он подвязал ей волосы, как делал это раньше, но, когда Норико уже собралась повернуться обратно, обхватил её руками со спины и прижал к себе.

Она замерла на миг, а потом всё же расслабилась и прижалась крепче.

— Мр-р-р…

— Кошка.

— Птиц.

— Будешь жить со мной?

— Что? — Норико едва не вывернула ногу, так резко обернулась, высвобождаясь из его объятий.

— В отдельной комнате, если хочешь. Здесь их полно.

— Но… Зачем? Я думала, твои родители будут здесь жить.

— Будут. И всё же: дворец большой. Ты видела их минка? Там весь дом как здесь павильон для чаепитий. Но если ты не хочешь — я не настаиваю.

— Да я… — Норико запнулась. Что она? Не хочет? Она сама не знала. Но чтобы узнать, требовалось время. А у неё это время словно забирали.

— Я понимаю, — кивнул Хотэку. — И ещё раз повторю: я не настаиваю, только спросил. Наверное, я понимал, что ты откажешься. Но всё же хочу, чтобы знала: в любой ситуации и в любое время можешь прийти сюда и оставаться так долго, как пожелаешь. А можешь не оставаться вовсе. Я не претендую на твою свободу.

От этих слов стало легче. Всё, что Норико знала о человеческих отношениях, вело к тому, что они сами сковывали себя правилами, в которых так часто оказывались несчастны. Этого она не хотела. Но вместе с тем не хотела терять и Хотэку, а потому боялась, что выбор всё-таки встанет.

— Я слишком долго была здесь кошкой, мне нужно время, чтобы привыкнуть быть бакэнэко. Я имею в виду…

— Я понял. В конце концов, тебе придётся говорить с людьми…

Она застонала.

— С придворными дамами.

— О нет…

— И возможно, позже кто-нибудь даже осмелится к тебе посвататься.

— После того как я выйду на церемонию с тобой из твоего дома?

— Конечно. Близость к сёгуну сделает тебя ещё более желанной невестой. — Хотэку улыбался. Опять эта дурацкая насмешливая улыбка. Ответить ей было нечего, так что Норико обошла его и направилась к выходу.

— Если не поторопимся, империя может остаться без сёгуна.

— Нельзя опоздать на собственный праздник, — возразил он, догоняя.

— Но можно умереть от лап злой бакэнэко, глупый птиц.

И они поспешили, потому что шагать до тронного зала было долго, а барабан уже разносил по городу весть о том, что сом заступил на стражу.

Первая часть церемонии показалась Норико донельзя скучной: речи, клятвы — она перестала слушать почти сразу и в какой-то момент даже подумала обратиться и побродить по саду, пока всё не закончится, но потом вспомнила о кимоно, о волосах, о том, что сама себя в кустах сада она точно не приведёт в приличный вид, и решила остаться. А ведь Киоко так приходилось делать каждый раз… Жуть.

По окончании церемонии в тронном зале все высыпали на улицу, и Норико сделала глубокий вдох. Каннон милостивая, как же ей не хватало свежего воздуха!

— Норико. — Чо встала рядом. Она была в кимоно, когда-то подаренном ей Ёширо. Том самом, что забрала из Шику. Красивое, хотя и простовато для дворца. Впрочем, кимоно, что шила госпожа Фукуи, тоже не слишком соответствовали моде Иноси. Но если бы на Норико попытались надеть все двенадцать слоёв, она бы никуда уже не пошла. И та несчастная служанка, что посмела бы совершить это насилие, тоже больше никогда бы никуда не смогла пойти. — Я так и не поняла, ты теперь чья кошка — императоров или сёгуна?

Куноичи смотрела на неё, слегка запрокинув голову и щурясь.

— Что, давно никого не злила? Соскучилась быть лапочкой?

— И даже не пригрозишь меня расцарапать или что-то вроде?

— Чо, я изо всех сил пытаюсь соответствовать тому, как выгляжу, — со стоном произнесла Норико. — Не усложняй и без того непростую задачу.

— Да брось, твоя тёмная кожа здесь идеал. Ты, даже если кому-нибудь ухо отгрызёшь, останешься первой красавицей. Или второй — после императрицы.

Норико вздохнула, пытаясь напомнить себе, что пообещала Киоко быть вежливой или хотя бы не агрессивной со всеми без исключения.

— А ты чего привязалась, где своего лисёнка потеряла?

— Он не мой, — тут же парировала Чо, отведя наконец в сторону свой нахальный взгляд.

— Вы живёте вместе с самого приезда.

— Так удобнее.

— Вы спите вместе.

— Сама понимаешь, это мало что значит.

— Ты даже перестала бросаться убивать каждого встречного.

— Что? Норико, моими ядами были отравлены сотни самураев. А может, и больше. Я не стала добрее.

— Думаешь?

— Точно тебе говорю.

— Та Чо, с которой мы отплывали в Шику, уже перерезала бы здесь половину знати просто за то, что они слишком много о себе возомнили.

— Та Чо не метила на службу в отряде сёгуна, — заметила она. — А я себе не враг.

— Боюсь, ты больше никому не враг. Ты теперь домашний паучок, Чо. Смирись.

— И что же нас отличает, домашняя кошка?

— Ничего, — встрял в разговор Ёширо. — Вы обе очень глупо и эгоистично пропускаете такой важный момент в жизни нашего друга.

И он был прав. Норико посмотрела туда, где до церемонии выступали актёры с постановкой. Теперь там стояли Хотэку и Иоши и были в центре внимания. Всё это выглядело красиво и величественно, и Иоши опять что-то говорил, а Норико опять всё прослушала. Но она бы и не услышала, потому что всё её внимание было сосредоточено на птице. Он, выходивший из своих покоев хотя и в дорогом, хорошем, но всё же довольно простом кимоно, успел, по всей видимости, сменить одежды и сейчас стоял закованный в доспех. И какой это был доспех!

По груди рассыпались нежные, едва заметные колокольчики. Всё было скромно, никаких лишних украшений, никаких выпирающих элементов, как наплечники-драконы у самого императора. Но крылья… Крылья теперь тоже были надёжно защищены у основания. Что-то похожее Хотэку пытались сделать в Минато, но там и мастера были не слишком хороши, и сделать достаточно пластичную броню, чтобы полёты оставались удобными, у них не вышло. Здесь же доспех был не цельным. Множество мелких чешуек — как у самого Ватацуми — были сцеплены, надёжно прикрывая уязвимую плоть, но при этом позволяя ей оставаться гибкой.

И от этих чешуек там, где плоть обрастала перьями, тянулись тонкие нити, сплетающиеся в едва заметную сеть, которая огибала верхнюю часть крыла, захватывая разгибающий сустав. Не слишком надёжно, но Хотэку так часто перебивали крылья, что даже подобная защита будет лучше, чем ничего.

Всё это казалось неимоверно тяжёлым, но вот Хотэку низко поклонился императору, расправил без каких-либо трудностей крылья — и взлетел. Норико запрокинула голову, не желая упускать ни мгновения этого полёта: так он был прекрасен. Стремительный, резкий, он рассекал воздух и менял направление быстрее, чем она успевала моргать. И доспех этот… Будто рождён был в нём. Ничто ему не мешало. А если и да, никак этого было не понять. Даже с защитой он оставался свободным и играл в догонялки с ветром.

— Видишь, так тоже можно, — раздалось справа. Норико повернулась и увидела возле себя волчью голову.

— Как это ты подобрался так неслышно… Я даже по запаху тебя не учуяла.

Джиро оторвал взгляд от брата и, посмотрев на неё, оскалился:

— Недостатки человеческого носа.

Ох, ну да. Она ведь не хотела никого смущать своим видом. Всё ради Киоко.

— Как вам церемония?

— Скучно, — признался оками.

— Согласна.

— Но не это. Летает он красиво.

— И подарок императора на нём превосходно сидит. — Она снова уставилась на Хотэку, но тот уже опускался.

— Не думал, что когда-нибудь у меня будет сестра-бакэнэко, — фыркнул Джиро.

— Что?! — Норико опешила. — Мелкий, ты уже успел что-то съесть? Оно было отравлено, сходи к Чо, проверься.

— Ох да ладно тебе, — насупился он. — Это было ясно ещё два года назад.

— Мне и сейчас ничего не ясно, а ты такой умный?

— Джиро, это невежливо. — К ним подошла Хока, за ней — Акито. Люди вокруг вели себя очень насторожённо. Кто-то сторонился, кто-то, наоборот, пытался храбриться и держался поближе. Но все неизменно глазели на оками. — Ты всё внимание на себя отвлёк, пойдём, дождёмся Хотэку внутри.

— Это несправедливо. — Джиро явно не собирался сдаваться. — Праздник для всех. И мы вообще-то его семья.

— И как его семья, мы воспользуемся привилегией обойтись без толпы и дождаться Хотэку у него. Уверен, во дворце Мудрости тебе тоже перепадёт немало еды.

— Наверняка, — подтвердила Норико, не выдержав просящий взгляд Акито. — Я бы всё отдала, чтобы иметь возможность отсидеться с вами без последствий, — честно призналась она.

Хока понимающе ухмыльнулась:

— До встречи, Норико. Увидимся, когда всё закончится.

Норико поклонилась, прощаясь с уходящими волками, и только потом поняла, что Хока имела в виду. Она знала, что Норико придёт во дворец Мудрости с Хотэку. Проклятые оками, знающие больше положенного.

* * *

Там, где мир обращался во тьму, сотканную из бесчисленного множества криков отчаяния, там, где рассудок забывал, что он существует, там, где борьба должна останавливаться, теряя всё смыслы, побуждающие к сражению, он продолжал существовать.

Он не помнил, кем являлся, и не был уверен, что вовсе являлся кем-то. Всё, что он знал, — его неоконченная судьба и месть, которая должна настигнуть… настигнуть кого-то. Он не помнил кого. Он не хотел вспоминать и не стремился. Он лишь чувствовал. И чувство это было праведная ярость.

Что-то заставляло её гореть, что-то не давало ему уйти. Он помнил лишь бесконечное сражение. Там и здесь. Не помня, ни где — там, не осознавая, ни где — здесь. И потому он цеплялся за эту схватку, ища своего незримого противника, возлагая на него то единственное, что мог, — надежду на успокоение через возмездие, которое должно свершиться.

Так продолжалось миг и так продолжалось вечность. До тех пор пока тьма не начала расползаться под его руками, пока он не почувствовал, что у него есть эти руки. И ноги. И тело. Если можно назвать телом то, что не имеет плоти.

Он, бывший никем, расползавшийся на части во тьме, вдруг обнаружил себя. Нашёл среди пустоты, среди бесконечности других самостей:

— Я есть.

Его голос не имел цвета, но это была хотя бы не тьма. И у него был голос. А ещё у него было неутолимое желание, которое требовало завершения. Но яркий мир, в котором он очутился, был ему чужд, и потому он держался маленьких подобий первородной тьмы, из которой явился, переползая из одной в другую, сливаясь, растворяясь в ней.

— Я. Есть, — повторял он снова и снова, пока слова не обрели смысл. — Воин. — Это было что-то из того, чего у него никогда не было. — Возмездие. — А это было то, что он знал.

Он говорил это не потому, что хотел, а скорее по привычке, которой у него никогда не могло быть, но с которой он родился во тьме.

— Я ищу возмездие. — И слова обрели смысл. И противник явил себя этому миру. Он чуял его. Их. Тысячи и тысячи нестерпимых, зудящих пятен на полотне бытия. Они отравляли его. Невыносимые, лишние. И были другие. Они молили об освобождении, он знал. Он чувствовал их в таких же маленьких закоулках тьмы, в каких обитал теперь сам. Чувствовал, выискивал, пробирался… Они были такими слабыми, жаждущими избавления, и он помогал.

Впервые попробовав, испытав, каково это — помочь, слиться во тьме с тем, кто так этого желает, освободить его от бремени решений, бремени бытия, — он понял, что уродливые оболочки позволяют быть в ярком мире. Позволяют смотреть и видеть, а не только ощущать. Позволяют слышать и говорить. Позволяют быть одним из них или, во всяком случае, походить на них.

Одна из таких оболочек оказалась особенно приятной. Вокруг неё было много других — послушных, деятельных. Любое слово все исполняли. Это было полезно. Это могло стать ключом.

— Я ищу возмездия, — тихо проговорил он, разглядывая эту новую оболочку там, где свет отражался, позволяя видеть чужими глазами. — Оно близко.

День за днём постепенно дворец возвращался к привычной жизни. Порой Киоко казалось, что она и вовсе его не покидала. Во многом это была заслуга Иоши: именно он, проведя здесь полтора года до войны, распорядился восстановить дворец Лазурных покоев. Он же тогда нашёл мастера и заказал доспехи для Хотэку. Даже под надзором отца он сумел позаботиться о них, и за это Киоко была ему благодарна так, как невозможно было выразить.

Впервые за столь долгое время она наконец чувствовала себя дома.

— У нас неприятность. — Норико вскочила через окно, пробежала по сонному Иоши и остановилась на груди Киоко, вперив в неё свои жёлтые глаза.

— Агх, Норико. — Киоко попыталась аккуратно её снять. — Я не могу дышать.

— Не такая я тяжёлая, — заворчала бакэнэко.

— Для кошки-то? — Иоши приподнялся и аккуратно снял Норико с Киоко. — Ты себя недооцениваешь.

Она оскалилась и зарычала на него. Киоко поспешила прекратить это, пока Иоши опять никто не убил:

— Что-то случилось?

— А, да. — Норико тут же опомнилась. — Меня только что пытался убить мальчишка.

— Что?

— Мелкий детёныш. Вы знали, что они могут быть очень сильны? А выглядят такими безобидными!

— Норико, я ничего не понимаю.

— Я прогуливалась по Торговому кварталу, как гадёныш выскочил, поймал меня и куда-то потащил.

— Поймал тебя? И потащил? Тебя? — удивился Иоши. Киоко полностью разделяла его недоумение.

— Ну он же не знал, что я бакэнэко. А я испугалась. Одно дело — разодрать лицо взрослому самураю, другое — покалечить ребёнка. А если бы узнали, что это была именно я? Пошли бы слухи. Императоры пустили в столицу чудовищ! — Она закатила глаза и вздохнула. — Короче, я решила просто дождаться, пока он отпустит, и улизнуть.

— Улизнула?

— Да, но не сразу. Он отпустил меня в яму! Можешь себе представить? У него была приготовлена яма! Уж не знаю, для этой ли цели, но заживо закапывать меня ещё никто не пытался.

— Дети бывают жестоки… — задумчиво произнёс Иоши.

— Бывают, но этот… Слушайте, что-то не то. Я нутром чую. А моё нутро меня никогда не подводит.

— Что именно тебя насторожило?

— Он был… Странным. — Норико задумалась, подбирая слова. — Его взгляд… Я даже не знаю, как это описать. Кажется, обычный мальчик, но шерсть от него дыбом. Как от…

Она замерла.

— Кого, Норико? — не выдержала Киоко.

— Нет, не знаю, — тряхнула она головой.

Но Киоко успела заметить, как дёрнулась её спина. Было что-то, что Норико не хотела говорить. И возможно, во что сама верить не хотела. Это настораживало.

— Что в мире способно так напугать бакэнэко, что она даже думать об этом не захочет? — спросила она. И тут же добавила: — Кроме любви к некоторым крылатым, конечно.

— Я сказала, что хотела. — Она спрыгнула на пол, её хвост метался из стороны в сторону и нещадно лупил по полу. — Делайте с этим что хотите.

И выпрыгнула в окно.

— Когда-нибудь она научится пользоваться сёдзи. — Иоши со вздохом поднялся, закрыл окно и лёг обратно, потянув за собой Киоко.

— И всё-таки что-то её обеспокоило, — задумчиво произнесла Киоко.

— Дети порой действительно могут нагнать жути. Я учился с мальчишкой, который отрывал насекомым лапки и смотрел, как они дёргаются без конечностей.

— Это ужасно!

— И всё же это правда.

— Но это против всех наших законов. Мы же чтим природу, в нас с младенчества взращивают любовь ко всему живому. Как можно…

— Киоко. Это нас, тебя и меня, так растили. А он был даже не из нашей области. Приехал из какой-то провинции далёкого Севера. Ты видела, как живут вне дворца. Ты видела, сколько страж в день эти люди спят, а сколько работают. Есть ли у них время взращивать любовь в своих детях? Есть ли время самим любить всё живое?

— Но… Да, Иоши. Я сама видела этих людей. И, как и ты, жила среди них. Многие из них лучше и добрее тех, что живут здесь, во дворце. И многие дети ласковее наследников знатных семей.

— И всё же, думаю, в нехватке любви и внимания они просто так познают мир. Я не верю, что напавший на Норико мальчик сделал это, потому что действительно понимал, что собирается причинить боль живому существу.

— Ты оправдываешь жестокость?

— Я лишь говорю, что и у неё есть причина. И она не обязательно прячется в том, чего боится Норико, — что бы это ни было.

— Ты стал… Другим, — признала Киоко своё беспокойство.

— Разве? — Он прижал её к себе и зарылся носом в волосы. — Всё тот же порабощённый тобой самурай.

— Мне всегда казалось, что есть нерушимые, незыблемые вещи, — продолжала она, стараясь не поддаваться его словам, не уходить от волнений. — Есть добро и зло. Есть жизнь и смерть. Есть хорошее и плохое. А ты вновь говоришь о том, что зло не такое уж зло. И я теряюсь в том, что по этому поводу чувствовать. Даже когда хочу с тобой согласиться, кажется, будто предаю всё, во что верила, предаю саму себя и то добро, которому так старалась служить.

— Просто мир сложнее, чем всем нам казалось, — глухо сказал Иоши. — Зло неотделимо от добра, как добро от зла. Я больше не верю в чистые помыслы. Все мы содержим в себе то и другое.

— Почему мне это кажется таким неправильным?..

— Потому же, почему я всю жизнь верил в то, что ёкаи — порождение зла. Непросто принять крах своих устоев.

— Но необходимо?

— А ты разве можешь оставаться верна тому, за что так долго держалась? Инари сказала, что ты должна принять необходимость жертв. Это ли не зло, что творится во имя добра? Если не принять, что все мы состоим из того и другого, а каждое наше деяние есть отчасти и благо и худо, ты просто погибнешь, ведь сама себя предаёшь.

Она повернулась, желая заглянуть в его глаза. Увидеть ту непоколебимость, с которой он говорит, поверить ему как себе и принять эту правду.

— Бремя правителя — извечные сложные решения, которые неизменно кому-то вредят. Вопрос лишь в том, кому ты продолжаешь служить и на чьи нужды опираешься, совершая выбор.

Юудай всегда любил время смерти — время, когда всё засыпает и всё обновляется. Время перемен. Время преддверия лучшего. Он знал: чтобы настал новый мир, старый должен погибнуть. И именно поэтому он сам повёл своих самураев по приказу Сузумы-сама в Нисикон, а оттуда — в Юномачи. Он верил сёгуну, потому что столь великий человек не мог ошибаться. И он верил людям, потому что сам был человеком. Юудай оставил провинцию Кекухоку — его мокудай был хорошо обучен — и направился освобождать земли Шинджу от постигшего их зла.

Отправился туда, где потерял всех своих воинов.

Его отряд наступал в числе первых, и — они это предвидели — чудовища были готовы. У стен Юномачи разожгли огонь, но он не смог стать препятствием. Самураи легко его гасили и проходили мимо горящих очагов. Но когда густой дым от потухших ветвей стал стелиться вокруг, стало ясно, что не сам огонь был их защитой. Что за дьявольское пламя это было, так никто и не узнал, но самураи падали прямо там, у стен, оглашая холмы страшными криками.

Те, кому повезло больше, погибли сразу. Они были достаточно близко, чтобы дым через нос и рот, через уши отравил их нутро, позволил истечь кровью и скончаться на месте. У других же, кто дожил до команды к отступлению, жизнь обернулась страданиями, и ни один лекарь не смог им помочь. Они, лишённые глаз и слуха, с облезающей кожей, мучились в агонии дни и ночи, пока спустя время не погибали, наконец освобождённые от измученных тел.

Юудай был там, в военном лагере. Даймё не позволил ему идти в наступление, сказав, что работа дзурё не может быть сведена к одному сражению, и тем самым спас Юудаю жизнь.

А потом его убили. Императрица, покровительствующая ёкаям, вынесла приговор и лишила жизни одного из лучших стратегов империи. Сёгун сам его выбрал и сам наделил властью, но она — женщина — решила, что имеет право на подобное.

У Юудая не было предрассудков, он женщин любил. И императорскую семью почитал, как и положено. Иначе он просто не мог. Но Мэзэхиро-сама, взявший на себя бремя власти после смерти рода Миямото, вызывал у него истинное восхищение. Вот кто знал, что нужно Шинджу, и не боялся действовать. Ему не хватило лишь немного времени, чтобы завершить начатое. Совсем немного…

И он был не одинок в своих мыслях. Многие, очень многие на Севере возмутились убийством Сузуму-доно, пусть он и сместил предыдущего даймё. Но тот сам был виновен, не хотел подчиняться сёгуну. Мятежник опорочил честь всей Северной области. А Юудай знал, что такое честь и благородство, пусть и не был благородных кровей. Он выгрызал себе место дзурё, выслуживаясь перед даймё, всю жизнь доказывая ему, что достоин, но только Сузуму-доно заметил его усилия, только он отдал ему Кекухоку.

А теперь всё под угрозой. Его владения, Северная область, вся Шинджу — они вновь там, где и начинали. Нет, всё даже хуже. Сёгуном стал полукровка, такого ни один император не мог бы допустить.

И не должен допускать.

Юудай не знал, отчего Первейший принял такое решение. Да и не хотел узнавать. Это было неправильно. Это приведёт к краху империи. Мэзэхиро-сама всё понимал, оттого и сражался с тем, что приняло облик дочери Миямото Мару. Не могла быть это она. Дочь рода Миямото не могла бы отречься от всего, что строили её праотцы.

Или могла?

Если и да, то ей не место на троне. Она враг всего, что дорого Шинджу. И как же горько, что сын такого великого человека, как Мэзэхиро-сама, следует за ней. Как горько…

Но Юудай не одинок. И наследие истинного сёгуна живо.

* * *

— Госпожа…

Киоко обернулась на служанку, застывшую с гребнем в руках. Её руки были покрыты паутиной из длинных чёрных волос. Её волос. Она смотрела недоумённо, даже испуганно. Киоко и сама почувствовала, как что-то в груди упало, оборвалось.

— Но это же… Так ведь бывает, да? Выпало всего чуть больше обычного…

Служанка перевела взгляд себе под ноги, и Киоко проследила за ним. Пол устилали волосы. Чёрным покрывалом они тянулись от их ног и в стороны и словно расползались, поглощая собой пол, воздух и их самих.

— Киоко-хэика, это вам, — произнёс бодрый голос Хотэку-сана. — Мама передала.

— Ещё одно платье? — изумилась Киоко, принимая подарок, завёрнутый в шёлковый платок.

Шёлк оказался холодным. Она осторожно раскрыла его, и оттуда посыпались цветы — ярко-красные бутоны несущих смерть ликорисов. Они рассыпались по рукам, забирая с собой кожу, обнажая кости, опадали на пол. А Киоко смотрела, не в силах отвести взгляд, и ужас расползался по её сердцу, страх не позволял двинуться, подчинял себе её волю.

— Милая, — вырвал её из оцепенения беспокойный голос. — Милая, проснись.

Она открыла глаза, увидела перед собой Иоши и выдохнула. Сон. Всего лишь сон.

— Это был кош-с-с… — Её зубы рассыпались по подушке, одеялу, груди. Она пыталась их поймать, но они рассыпались дальше и дальше. В отчаянии Киоко схватилась за своё лицо, свои губы, и надрывный крик вырвался из её груди.

— Киоко! Ох, Ватацуми, кто-нибудь, принесите воды! Киоко, эй, слышишь? Я здесь, всё хорошо. — Её прижимали крепкие руки, а сама она заходилась в рыданиях. — Это просто кошмар. Слышишь? — Иоши отстранился и заглянул ей в глаза. — Всего лишь сон.

Киоко чувствовала, как волосы липли к мокрому от слёз лицу, она видела свои руки, прижатые к груди, она чувствовала свои зубы — всё ещё на месте, — и это помогло. Она дома. Она снова здесь.

— Опять? — раздался голос Норико из-за двери. Она поскребла сёдзи, но, не справившись с рамой лапами, выругалась, и в следующий миг человеческая ладонь на уровне лодыжки отодвинула перегородку. Норико стряхнула остатки чужой ки и запрыгнула на кровать, втискиваясь между Киоко и Иоши. Поднялась на задние лапы, упёршись передними в живот Киоко, и напряжённо всмотрелась в неё.

— Что, что ты видела?

— Всё то же. — Киоко пыталась отстраниться от всех и попутно вытереть лицо. — Пожалуйста, дайте, ох, дайте хоть вздохнуть.

— Слушайте, я вам говорю, что-то странное творится. По всему городу люди на кошмары жалуются, — обеспокоенно заговорила Норико. — Зря вы меня тогда не послушали. Тут что-то неладное. А ведь и нападения стали чаще, а? — Она обернулась и выжидательно посмотрела на Иоши.

— Конечно участились, — не стал отрицать он. — Мы этого ожидали. Ёкаев в городе стало больше, но не все готовы с этим мириться.

— А холод? Тебя не волнует, что в Южной области вдруг такие холода? Я не удивлюсь, если к последнему месяцу у нас и снег выпадет!

— Норико, говори уже прямо, — взмолилась Киоко. — Обойдёмся без загадок.

— Если бы я знала, что это, я бы и сказала, — огрызнулась она.

— Тогда к чему весь этот разговор? — Иоши начинал злиться.

— Госпожа, я принесла воды. — В комнату тихо вошла Суми.

— Ох, Суми, благодарю тебя. — Киоко приняла пиалу и сделала несколько глотков. В голове прояснилось. — Норико, не оставишь нас?

— Да я на твои вопли пришла вообще-то, — обиженно протянула та, избивая одеяло хвостом.

— Мне уже легче. Но Аматэрасу ещё и не думает покидать своё убежище, так что давай мы все постараемся до утра отдохнуть.

Норико на это только фыркнула и прыгнула к окну. То оказалось заперто.

— Через дверь, пожалуйста, — улыбнулся Иоши. — Сама сказала: снаружи слишком холодно, не мёрзнуть же нам.

— Ты жив только благодаря мне, — напомнила она, зло зыркнув на него.

— И очень тебе за это благодарен, — всё так же улыбался он.

Киоко хотелось поколотить обоих.

* * *

— Они опаздывают. Опять. Почему они всегда опаздывают? — в который раз спрашивала Чо.

— Потому что мы приходим раньше положенного, — едва не рыча, объясняла ей Норико.

— А может, нас начнут созывать в одно время?

— Чтобы правители ждали, пока ты свои волосы соберёшь?

— Какая блоха тебя укусила, что ты такая злая?

— Она права, — встрял Хотэку, — на любой совет всегда созывают раньше положенного.

— И раз ты живёшь во дворце, считайся с правилами, — шикнула Норико. Хотэку глянул на неё, сегодня она пришла в человеческой ки. И в новом кимоно песочного цвета. Норико удивительно быстро менялась, принимая правила игры. Всё чаще была в облике человека, а не кошки, меняла наряды и — что он не мог не отметить — всегда подвязывала волосы чёрной лентой с голубыми цветами. Хотя скорее это всё же заслуга её служанки.

Мысли прервала Киоко-хэика, которая не вошла — влетела в павильон морозным вихрем. Первейший вошёл следом.

— Вот. — Она бросила свиток в центр стола. — Как я могла о нём забыть? Читайте. Читайте!

Они переглянулись. Хотэку кивнул стражнику, тот аккуратно развернул бумагу и начал зачитывать:

— Душу источит

новая боль от потерь.

Узы ослабнут,

страхов посевы взойдут.

Встретят начало конца.

— Поэзия? — опешила Чо. — Мы пришли стихи слушать?

— Да заткните её кто-нибудь! — взвыла Норико.

Хотэку и Ёширо переглянулись.

— Чо, наверняка это важно, — осторожно проговорил Ёширо.

— Продолжайте, — спокойно приказал Иоши стражнику.

Тот прочистил горло и начал читать дальше:

— Алые реки

станут к свободе ключом,

мир успокоят.

Императрица взойдёт —

странствий достойный итог.

— Стоп, — резко подняла руку Киоко-хэика. — Мы — здесь. В этом месте.

Повисла тишина. Все смотрели друг на друга. Первой заговорила Чо:

— Я всё-таки не…

— Пророчество, — вдруг понял Хотэку. — Вы виделись в Эене с Сиавасэ-сэнсэем. Это пророчество.

— Верно.

— И вы, моя милая супруга, мне о нём не рассказали? — Первейший не был зол, скорее озадачен.

— Я не помнила о нём до сегодняшнего дня, — резко ответила она. — Но это ведь не конец. Мы здесь, а там есть продолжение. Читай.

Стражник замешкался, явно ошарашенный таким откровением, и всё же прочёл:

— Тени настигнут

стрелами скрытых врагов.

Меч воспылает —

солнце ту смерть озарит.

Сложит оружие тьма,

род оборвётся.

И он замолчал. Свернул пергамент, уложил его на стол и шагнул назад, обращаясь в молчаливого стражника. Хотэку видел изумление в его глазах, которое тот старался не выдать лицом. Нечто похожее можно было заметить во взгляде каждого из присутствующих.

— А я говорила… — нарушила тишину Норико. — «Тени настигнут» — это оно. Вот ваши скрытые враги. Что-то проникло в мир живых. Что-то, чему здесь не место. Это оно отравляет умы.

Она звучала до жути похоже на страшных, потерявших разум людей, что бродят порой по Иноси и пугают детей россказнями о чудовищах, живущих в ночи. Только они обычно сами страшнее любых чудовищ.

— Ты должна узнать, что это, — сказала Киоко. — Ёширо, обратись к мико. Возможно, им есть что сказать. Как служители монастыря, вы должны понять друг друга.

— А разве мужчинам можно приходить в жилище мико? — осторожно уточнил он.

— Нет, но кто тебе воспротивится с приказом императрицы?

— Ой да брось, — усмехнулась Чо, — мы к вам вообще без приглашения и без всяких приказов заявились. Думаю, во имя справедливости ты обязан к ним сходить.

* * *

Так Ёширо и поступил.

В тот же день он направился к монастырю за пределами дворца — у той части озера Кокоро, куда обычно люди не ходили. Это было почти нетронутое человеком место, — не считая самого монастыря, — и этим оно Ёширо понравилось. Здесь главенствовала природа, человек лишь её гость.

Он прошёл к монастырю, низко поклонился, не зная обычаев этой веры, и ступил на крыльцо. Внезапно из-за деревьев показалась голова с выбеленным лицом, словно сама юки-онна спустилась с гор. Только волосы её были красными, а красный в Шинджу значил одно — это он усвоить успел. Смерть.

— Лис, — тихо сказала она и робко вышла из-за дерева. — Что оборотню нужно в храме Великого дракона?

— Помощь. — Ёширо решил не тянуть, говорить прямо. Что-то подсказывало, что с мико лучше не играть. Да и не хотелось ему.

— Мужчинам не стоит ступать так близко. — Она покосилась на его ноги, и Ёширо послушно сделал шаг назад, сходя с деревянного помоста. — Какая помощь нужна лису?

— Помощь с тем, чтобы понять, есть ли в Иноси… нечто. — Он не знал, как объяснить то, о чём сам не имел представления. Ёширо хорошо знал жизнь, но не смерть, свет, но не тени. — Вы ведь знаете, что во дворце живёт бакэнэко?

— Знали всегда, — кивнула она.

— О… А она знала, что вы знали всегда?

— Как я могу ответить за чужую душу? — изумилась мико.

— Вы правы, прошу простить мне этот глупый вопрос. — Ёширо вдруг почувствовал, будто растерял все навыки общения. Как говорили в их монастыре? Как он обращался к осё? Но ведь мико совсем на них не похожи. Странная, немного нервная девушка так и стояла поодаль, у дерева, словно готовая вот-вот убежать и скрыться. — Мой вопрос вот в чём: она утверждает, что беспорядки в городе — не совсем от людских пороков.

— Всё от них, — возразила мико. — Кого же ещё можно в этом винить?

— Она утверждает, будто… — он замялся, вспоминая слова Норико, — …что-то проникло в мир живых. Так она говорила.

— Раз говорила, значит, проникло.

— Но вы утверждаете, люди сами виновны в том, что творится.

— Я сказала, что всё от людских пороков. — Её голос был едва слышен, и Ёширо осторожно сделал шаг вперёд. Но мико попятилась, и он остановился. — Не в моей власти возлагать вину на души.

— А что же тогда проникло?

— Полагаю, нечто из Ёми. Мы тоже это чувствуем. — Она посмотрела на пасмурное небо, затянутое бледной дымкой. — И природа чувствует. Завеса истончилась, и лучше бы это исправить, пока не стало слишком поздно.

— Исправить как?

— Это мико неизвестно.

— Но вы ведь отправляете души в Ёми?

— Мы лишь помогаем ками принять смерть их ки и провожаем туда, куда они сами стремятся. — Она посмотрела в сторону озера. Там за берегами высокой травы клубился туман. — Тяжёлый будет год, если не успеть. Где есть смерть, там жизни не может быть.

— Неужели никогда раньше такого не случалось? Ведь должны быть какие-то записи. Легенды. Да хотя бы перевранные сказки?

— А у лисов? — Она повернулась к Ёширо и теперь смотрела совершенно пустым взглядом, будто всё, что было в глазах, отдала Кокоро.

— Мы служим Инари, а она служит самой жизни. Духи в Шику могли явиться лишь с бакэнэко, но они же их всегда и уводили, никогда не оставляя среди живых.

— Что ж, а в Шинджу есть мико. И они знают своё дело. Ками всегда находят своё пристанище.

— Всегда?

— Всегда, кицунэ-сан.

— А если… Может ли так случиться, что ками не нужно пристанище?

— Всякая душа жаждет покоя, — возразила она.

— Но что-то мёртвое застряло здесь. Может ли так случиться, что кто-то всё же не желает уходить? — настаивал Ёширо.

— Если узнаете — обязательно расскажите. — Она юркнула за дерево, из-за которого появилась, и исчезла.

— Стойте, но вы хотя бы поможете? Если всё же нужна будет помощь!

Однако ему уже никто не ответил. Он знал, что мико были повсюду. Десяток пар глаз, если не больше, наблюдали за ним из-за деревьев и окон. Но разговора больше не будет — молчание было достаточно громким, чтобы это понять.

Близился последний месяц, и становилось всё холоднее. Жители Иноси всерьёз тревожились: никогда здесь, на Юге, солнце так не остывало. Много слухов ходило, и каждый из них приносили Киоко верные люди. Были среди них как хорошие: о милости Ватацуми, что остужает знойную землю своими холодными водами, — так и менее приятные: о наказании богов за деяния императоров. Пустили чудищ — получили праведный гнев.

И лишь изредка кто-то, глядя на мятежи, разбой, всё возрастающую жестокость, тихо и нерешительно упоминал Ёми. Но в Шинджу мертвецов не винят, их отпускают. Так нужно, чтобы ками обрела покой в своей избранной вечности. Поэтому таких предположений было мало, и все они были робкими, незаметными среди вороха других.

Но это было не страшно. Слухи её беспокоили мало. Что действительно стало бедой, так это смерти. Иоши утверждает, что в каждом есть добро и зло, и сейчас Киоко была как никогда близка к тому, чтобы в это поверить. Как иначе объяснить, что даже такие добрые люди и ёкаи, как Норико, госпожа и господин Фукуи, даже Суми, — все они становились невыносимее, раздражались по мелочам.

Когда это случилось с Норико, Киоко не придала значения. Бакэнэко всегда отличалась гордыней и непринятием чужих взглядов. Чо вела себя высокомерно, но и это не было в новинку. Однако когда Хотэку-доно пришёл озадаченный поведением своих отца и матери, устроивших накануне вечером перепалку, отзвуки которой были слышны гуляющим в саду, — это уже вызвало некоторые подозрения.

Сама Киоко не чувствовала в себе ничего подобного. Иоши тоже эта напасть обошла стороной, чему она была несказанно рада. Сил на препирательства не оставалось. Жуткие сны, в которых она распадается на части, расползается на волокна, изматывали. Она больше не кричала, не пугалась. Но каждое утро просыпалась с такой усталостью, что каждый вечер, как могла, оттягивала сон.

Сил не было, но дел между тем хватало. Во дворце, несмотря на все тяготы, уже началась подготовка к Ночи огней. Вместе с тем укрепляли охрану дворца, по Иноси ходило всё больше стражников, следящих за порядком.

Но худшее случилось позже.

Из Юномачи прибыл гонец с сообщением от Кунайо-доно. Тот отчего-то решил, что на город снова готовится нападение. Минато всё ещё не восстановили, Кюрё и вовсе не стали отстраивать — не до того. Жителям укрываться негде, рёкан с ёкаями переполнен, воинов в случае атаки не хватит.

Он просил о подмоге. Киоко не стала в это вмешиваться — пусть император решает, как быть. Иоши вступил в переписку, и дальнейших решений она уже не узнавала. Сил едва хватало на то, чтобы отдавать распоряжения, касающиеся жизни дворца. Большую часть дня Киоко даже не вставала с постели — тело стало унизительно немощным, словно на исходе лет.

— Тебе нужен воздух, — сказала Норико, придя в очередной раз проведать её.

— Надо же, ты теперь не вылезаешь из этой ки. — Киоко улыбнулась, на это она ещё была способна. — Как твои дела? Расскажи мне. — Она подтянулась на руках и, усаживаясь, опёрлась на подушки.

— Ты ужасно бледная. — Та не обратила внимания на её слова. — Ты, даже когда болела, не выглядела так плохо. Нет, знаешь, ты даже после нескольких недель пешей прогулки по мёртвым землям под палящим солнцем казалась более живой…

— Норико, прошу. Я это и так всё знаю, — устало протянула Киоко.

— Но ничего с этим не делаешь!

— Чо приносит мне лекарства, я исправно пью и ем всё из её рук. Я даже перестала спрашивать, что именно она мне даёт.

— Так, может, она тебя травит?!

— Не сходи с ума…

— Она куноичи! — воскликнула Норико.

— Которая помогла нам избавиться от полчища врагов у стен Юномачи. Откуда в тебе опять столько злости? — Она потянулась к её ки, но в последний момент одёрнула себя. Нет, не стоит. Сейчас со своими чувствами справиться бы, куда ей гнев бакэнэко. — Раньше хотя бы повод был: она нас похитила, и ты ревновала её к Хотэку… Погоди. — Сознание на миг прояснилось, мысли распутались в ровную нить. — Это потому, что она теперь в его отряде?

— У тебя горячка, что ли? Никого я не ревную! — огрызнулась Норико. — Просто все заняты своими невероятно важными делами, но никто не хочет решать настоящую задачу. Одна я бегаю по всему Иноси и пытаюсь понять, кто из живых жив меньше, чем пытается показаться.

— Ёширо разве не занят тем же?

— Он занят всем подряд. То Чо какие-то травы ищет…

— Так это для меня…

— …то Хотэку его — по приказу Иоши, между прочим! — всё в школу пытается запихнуть, чтобы обучение самураев усовершенствовать.

— Но я тоже считаю, что это хорошая идея. Ёширо многое может нам дать…

— Да ничего он не сможет, если мы с основной бедой не разберёмся! — Норико уже перешла на крик, но Киоко научилась не обращать на это внимания. В последнее время она кричала при каждом разговоре.

— Норико, прошу. Ты единственная, кто хоть как-то связан с Ёми. Никто больше не в силах тебе помочь. Может, я могла бы, но…

— Да ты сама скоро мертвецом станешь. Вот тогда, видимо, и поможешь, — фыркнула та. — Даже не надейся, что я дам тебе умереть своей смертью. Вспорю глотку, как Иоши, и будешь вечно тут бродить, пока мы всё не исправим. Ясно?

Киоко только устало вздохнула:

— Будь на моём месте другая императрица, тебя бы уже выпотрошили.

— Будь на твоём месте другая императрица, меня бы даже на этом острове не оказалось. Я бы с радостью подчинилась, если бы хоть кто-то здесь, кроме меня, осознавал всю бедственность нашего положения. Но пока вы бросаете все силы на борьбу с последствиями, одна я пытаюсь отыскать их причину.

— У тебя есть предложения? Идеи? Как тебе помочь?

Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но, похоже, не нашлась с нужными словами.

— Вот когда будут, тогда и кричи на меня, — заключила Киоко.

Норико зло фыркнула.

— Это невыносимо! — жаловалась она в тот же вечер Хотэку. — Ей как будто всё равно. Да о чём я говорю? Вам здесь всем всё равно.

— Мне не всё равно.

Он сидел поодаль у окна, Норико застала его за медитацией.

— Ты занят мятежниками.

— Норико, если на Запад опять готовят нападение, мы должны это предотвратить.

— А может, лучше предотвратить более серьёзную беду?

— А пока не сделаем этого, будем позволять любые преступления?

— Я не это сказала, — огрызнулась она.

— Да нет же, именно это. — Хотэку поднялся и медленно пошёл к ней. — Мы все заняты тем, что пытаемся сохранить жизнь простых горожан спокойной. Это не значит, что мы отрицаем причину, о которой говоришь ты. — Он подошёл совсем близко. — Это лишь значит, что, пока мы не можем с ней справиться, нам нужно делать то, что мы можем.

И взял её ладони в свои.

Дурацкое сердце опять забилось быстрее нужного, и злиться уже не получалось. Она попыталась высвободиться, но Хотэку не позволил ей отойти.

— Поверь, если бы я мог, я бы сам отыскал того, кто за всем стоит. Но я не понимаю, как ты чувствуешь то, что чувствуешь. Если смерть пробралась к жизни, то последствия этого всюду. Как понять, где источник? Что с ним делать? Если тебе нужна помощь — скажи, что мне сделать, и я сделаю.

Он отпустил одну руку и погладил её по подбородку. Норико прильнула к руке, тихо урча, но, осознав, что делает, тут же отстранилась.

— Нет уж, ты мне зубы не заговаривай. То, что между нами, не даёт тебе права так себя вести. Особенно когда я злюсь.

— А что между нами? — Он склонил голову и по-птичьи глупо заморгал.

— Не задавай глупых вопросов. — В этот раз ей всё-таки удалось освободиться и сделать несколько шагов в сторону. Она уселась у стены и уставилась в угол. Там не было совершенно ничего, но и его лица там не было.

— Нет, правда, Норико. — Он сел рядом. Краем глаза она заметила, что он уставился в тот же угол. — Почему ты продолжаешь меня сторониться?

— Я сама к тебе прихожу, — буркнула она.

— Но-о-о…

— Что «но»? — Она посмотрела на него с вызовом, прекрасно зная, что он имеет в виду, но пытаясь заставить его хотя бы смутиться.

— Ты не подпускаешь меня к себе.

Какая прямота. И никакого смущения. Норико узнавала в этом себя, только вот она себя так вела с теми, кто был ей совершенно безразличен.

— Никто не может отказать сёгуну?

— Что?

— Что?

— Почему не может?

— Не знаю, а я почему не могу?

— Так можешь. Ты вполне успешно меня сторонишься.

— Я сама к тебе прихожу! — повторила она.

— Приходишь. В основном чтобы покричать на всех.

Ну это было уже наглостью!

— Я не за этим прихожу!

— А зачем? — он приподнял бровь.

Затем, что не могу не приходить.

Затем, что ты — точка, в которой сходятся мысли, и ты — первый, кому хочется всё рассказать. Затем, что ты слушаешь. Затем, что ты всегда принимаешь. Затем, что ты так хорошо целуешься, Ёми бы тебя побрала!

Всё это пронеслось в её голове за какой-то миг, но ответила она только:

— Просто.

— Просто?

— Да, просто прихожу. Просто хочется.

— Норико. — Он повернулся всем телом, усаживаясь к ней лицом. — Что не так?

— Всё так, — не сдавалась она. Но где-то внутри орала на себя: «Скажи, Норико, скажи!»

— Тогда, в Юномачи, я думал, мы…

— Что? Мы думали, это последний день нашей жизни.

— Не говори глупости, этот последний день жизни потом ещё и здесь много раз повторился. — Он, казалось, начинал злиться. Ну хоть какие-то чувства…

— И чем ты недоволен?

— Тем, что мне мало, Норико! — Он наклонился вперёд, от спокойствия на лице ничего не осталось. — Мало тебя. И я уже оставил все надежды догадаться, что сделал не так. Я стараюсь понимать тебя, даю тебе столько времени, сколько нужно. Оставляю за тобой всю свободу, ведь тебе это важно. Каждый раз я боюсь сделать лишний жест или сказать что-то, что ты поймёшь по-своему, потому что ты так любишь всё на свете понимать по-своему! Норико, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько чувств, столько боли, что она опешила, потерялась в них, не зная, как реагировать. — Я хочу тот последний день каждый день. И я не знаю, что ещё мне нужно сделать, чтобы ты поняла, как нужна мне.

Она замешкалась, пытаясь сообразить, как ответить, а потом не нашла ничего лучше, чем накричать на него в ответ:

— А как я понять должна, если ты не говорил?!

— Я не говорил?! — Он дёрнулся вперёд, завёл руки ей за спину, и не успела она осознать, что произошло, пряди волос, ничем больше не удерживаемые, тут же полезли в лицо. — А это что? — Он держал ленту у неё перед глазами.

Но Норико уже ступила на эту тропу и не собиралась сдавать свои позиции.

— Цветы, в которых я не разбираюсь?!

— Ты так и не узнала?! — Его глаза ещё больше расширились, и он стал совсем не похож на себя.

— Нет, не узнала!

— А почему не спросила? — Этот вопрос он задал уже спокойнее, даже немного отстранился.

— Да я… Не знаю, если честно. Как-то думала сначала, что всё уже ясно. Ну после того дня…

— И? Что изменилось?

— Я перестала быть уверена, что всё правильно поняла, — призналась она. Их голоса улеглись, успокоились. Дыхание стало ровнее. И в этом новом спокойствии было что-то… Она не знала, как понимать это чувство. Но стало легче говорить. Гораздо легче. Словно, пока они кричали, между ними что-то рухнуло, и теперь не было той преграды, о которую она так боялась разбиться.

— Почему, Норико?

— Не знаю. Ты всегда так спокоен, ходишь такой важный и невозмутимый. А теперь ещё и сёгун.

— Я не стал другим, получив должность военачальника.

— Я понимаю. Не знаю, как объяснить. — Она устало вздохнула и уставилась на свои руки. Смотреть на него сил больше не было.

— Это, — он положил ленту ей на колени, так что она оказалась перед глазами, — моё сердце, отданное тебе.

Она продолжала молча смотреть.

— Я не знаю, что творится в твоих мыслях, Норико, и мне больно от того, сколько в тебе недоверия. Не только ко мне — ко всем. Могу представить, как тяжело с этим жить. Но послушай, тебе не нужно вечно защищаться. Не со мной, я не сделаю тебе больно. — Она чувствовала его пристальный взгляд, но не осмеливалась поднять глаза. — Я думал, ты знаешь, поэтому не понимал, отчего твоё поведение такое двойственное. То льнёшь, то отталкиваешь…

И как же отчаянно ей хотелось верить его словам. Даже страшно от того, насколько остро она почувствовала эту потребность — довериться.

— Я не знаю, как убедить тебя, — продолжил он. — Всё, что я могу дать, — обещания, но ты ведь такому не веришь, да? — Хотэку усмехнулся.

Это заставило её поднять взгляд. В его лице было столько нелепой обречённости…

— Мне хочется тебе верить, — призналась Норико, с огромным трудом вытолкнув из себя эту фразу.

Он посерьёзнел, но молчал, выжидающе глядя.

— Это всё… — замялась она. — Я не знаю, что ещё сказать…

— Что-нибудь о том, что ты сама чувствуешь, например? — вкрадчиво предложил Хотэку.

— Это разве непонятно? — Пришлось опустить глаза, потому что снова стало не по себе.

— Знаешь, я перестал быть уверен, что всё правильно понял.

Норико от такой наглости чуть не задохнулась:

— Моими же словами!

— Но это так. Сначала сама меня целуешь, потом приблизиться не даёшь. Потом снова приходишь. И опять отталкиваешь.

— Не толкала я тебя ни разу!

— Образно, Норико.

Они замолчали. Он смотрел и ждал, она собиралась с мыслями, пытаясь сказать то, что стоило сказать.

Молчание затянулось. Хотэку вздохнул:

— Ладно, тебе не обяза…

— Я не умею, — перебила она. — Я не умею говорить. Я не знаю, что говорить.

— Что… думаешь?

— Я не думаю. То есть… Я не знаю, какие здесь слова будут подходящими. Ничего не будет подходящим. Понимаешь? Может, если бы я разбиралась в дурацких цветах, я бы смогла как-то выразить, но я ничего в них не понимаю. — Она сжала ленту в кулаке.

— Выражай, как умеешь.

— Я никак не умею.

— Как и я. — Он положил руку на её щёку. Норико прикрыла глаза и прижалась к его ладони. — Я просто следую за желаниями и делаю то, что для меня важно. Но ты… Прошу, не бойся меня. От меня не надо бегать и прятаться.

Она открыла глаза. На неё смотрело само тепло, сама нежность.

И Норико решила поверить.

Она подалась вперёд, но у самых его губ остановилась, чтобы шепнуть:

— Я убью тебя, если ты врёшь.

— Я тебе это позволю, — пообещал он и сам поцеловал её. Бережно, осторожно, как в первый раз. И как в первый раз, она разрешила себе отдаться этому, не думать, не бояться. Но в этот раз — не останавливаться.

Забравшись к нему на колени и не разрывая поцелуй, она стянула с него пояс, а следом — кимоно. Руки нащупали крепкие плечи, грудь, живот… Каннон, какой твёрдый у него живот!

Она уже хотела опуститься ниже, но вдруг поняла, что руки Хотэку так и остались на её спине, позволяя себе лишь гладить, прижимать, но не больше. Отстранившись, она взглянула ему в глаза:

— Я слишком?..

— Нет. — Он потряс головой, растерянный и… смущённый? — Я просто… Я никогда…

— А. Оу… Но ты ведь об этом говорил, да? Когда…

— Да. Да, конечно. Просто…

Улыбнувшись и прервав его попытку объясниться коротким поцелуем, Норико тихо сказала:

— Всё хорошо. Мой черёд выражать, что я чувствую. — И потянулась руками к хакама. Где-то вдалеке раздался бой барабана — сменилась стража.

— Обед, — простонал Хотэку.

— Ты голоден? — Она поймала его туманный взгляд. Он покачал головой.

— А ты?

— Сегодня у меня на обед ты.

И она улыбнулась так, что у Хотэку всё внутри перевернулось. Он притянул Норико к себе, падая на пол, прижимая её крепче, целуя, вжимаясь в горячее тело. Где-то на самом краю сознания проскочила мысль, что додзё — не лучшее место. Но она скрылась под волной наслаждения, когда её нежная рука коснулась его.

Хотэку не сумел сдержать стон. Да и зачем? Здесь и сейчас их никто не услышит.

А потом она опустилась ниже, укусила за бедро, чем вызвала новый стон, и…

— Ёми тебя побери, — выругалась Норико и шевельнула ушами, вмиг ставшими кошачьими. — Нобу идёт сюда.

Хотэку прислушался — да, это были его шаги.

— Надо было оставить их Кунайо-доно, — заворчал он, поднимаясь вслед за Норико и натягивая хакама обратно. — Он точно сюда?

— А тут больше некуда идти. — Она выглянула наружу. — Вон его макушка.

Хотэку пристроился сзади, выглядывая из проёма поверх её головы.

— Так он ещё и не один.

— Угу, они всё время вместе. Мне кажется, я их поодиночке и не видела. — Она обернулась и подняла на него свои жёлтые глаза. — Я пойду, хорошо?

Нехорошо. Ему не хотелось её отпускать. Столько лет терпеливо ждать эту кошку, чтобы она вот так убежала? Опять?

— Пойду… Распоряжусь собрать вещи, — пояснила она.

— Вещи?

— Свои, да. Если ты ещё…

— Да! То есть… Кхм. Да. — Хотэку совсем собой не владел. Десять лет самоконтроля куда-то испарились. — Значит, вечером…

— Увидимся, да.

— Да.

— Тогда я пошла.

— Хорошо.

— Пока?

— До встречи.

Она быстро поцеловала его в щёку и почти сразу исчезла. А он так и стоял у входа, пока из-за деревьев не показались Нобу с Тономори.

— Хотэку-сама. — Тономори низко поклонился, а Нобу… Ну да, Нобу смотрел на сёгуна, который почему-то стоял у входа в додзё с оголённым торсом, потому что совсем забыл вернуть на место кимоно. Каким богам помолиться, чтобы вернуть себе голову?

Хотэку поприветствовал учеников.

— Гонец от Кунайо-сама прибыл. — Тономори протянул свиток. — Это для вас.

Приняв послание, он скупо поблагодарил и, не задерживаясь, вернулся в додзё. От холода начало потряхивать. Хотя от холода ли…

Надев кимоно, Хотэку развернул свиток и пробежался глазами по тексту, после чего вздохнул, попрощался с надеждами на счастливый вечер и отправился нарушить одно из важнейших правил дворца. Ему срочно нужен был император. Придётся прервать его трапезу.

— Прошлая неудачная осада ничему их не научила? — Чо нервно теребила свои рукава, никак не желая признавать очевидного.

— Даймё мёртв, — повторил Иоши. — И не только тот, что наступал по приказу сёгуна, но и тот, которого назначил Хотэку-доно. Пора признать, что, пока мы пытаемся сохранить порядок в Иноси, в Северной области дзурё какой-то отдалённой провинции захватил власть.

Киоко от всего этого мутило. От мятежей, переворотов, скандалов внутри дворца и всеобщего хаоса. А ещё от собственной слабости. Сегодня было хуже всего. Хотя каждый день было хуже всего, но каждый следующий — ещё хуже предыдущего. И ведь каждый раз ей кажется, что ужаснее некуда. А нет, всегда находится куда.

Несмотря на заверения Иоши и его попытки убедить её остаться в постели, она всё же пришла на совет. Слишком важные события происходят, чтобы остаться в стороне. Рушилось всё, за что они боролись. Ничего не закончилось. А она сама ощущала такую бесполезность и незначительность своей жизни… Немощная, не способная даже ходить без опоры, она вспоминала то, что сделала в Минато, и казалось, это был кто-то другой.

— Дзурё осмелился восстать против Миямото, — проговорила она. Все напряглись, вслушиваясь, и в павильоне стало совсем тихо. — Такого не было при моём отце, и при его отце тоже не было. За всю историю, что мне известна, — а мне известны все сохранившиеся записи с окончания войны, — таких случаев было несколько. Редкость, что быстро подавлялась в самом зачатке. Подобные смельчаки лишались своих владений в один миг, и занимались этим даймё. Все они были верны императору. Мы где-то ошиблись, где-то растеряли это наследие.

— В этом нет нашей вины, — мягко сказал Иоши.

Слишком мягко, не стоило ему так разговаривать при остальных. Пусть они были друзьями в пути, сейчас всё же у каждого своя маска, своя роль в служении Шинджу. Нужно их придерживаться, иначе хаос лишь усугубится.

— Мэзэхиро очернил весь императорский род, — продолжил он. — На то, чтобы восстановить доверие, потребуется время, но многие из народа рады возвращению императрицы. Всё же род Сато на троне — не то, к чему люди привыкли. Даже если Сато разделяет их собственные интересы.

— Ваш род идёт от первого советника императора, он не менее древний, чем род Миямото. Но ни к чему об этом говорить. — Она поднялась, намереваясь пройти к столу. Всё плыло и качалось, но от помощи она отказалась. — Там, в пророчестве, ясно ска… — Договорить она не успела. Потянувшись за свитком Нисимуры Сиавасэ, Киоко потеряла равновесие.

Она едва успела подумать о том, как же позорно будет вот так упасть — на глазах у всех, кто вверил ей свои жизни, но всё ещё не получил тот мир, какого заслуживал. Она подвела их. И сейчас снова подводила. Эта мысль едва зацепила угасающее сознание, а дальше всё обратилось в ничто.

Бог, отдавший часть своей ками, неизменно наделяет дитя собственной силой, дарует ему божественное начало, делая человека сильнейшим среди прочих. Такое случается редко, но части разных богов, разбросанные по всему свету, время от времени пробуждаются, возрождая силу в новой ки, обретая новое воплощение среди смертных.

Однако не было ещё ни человека, ни ёкая, кому бы отдали дар сразу два божества.

Не было раньше, до этих лет.

Всё завершилось слишком быстро. И хотя были предвестники: её сны, её слабость, её невосприимчивость к любым лекарствам, — как бы долго она ни болела, как бы он ни обдумывал такую вероятность, верить в неё не хотел, да и не мог. А теперь — придётся. Она ушла. Её больше нет. Его Киоко оставила этот мир. Иоши погибал столько раз, но среди живых нет почему-то её.

Он бы хотел винить Норико, но в этом не было смысла. Всё произошло на его глазах, Норико не успела, хотя пыталась. Она сама себя изъедала виной.

Он бы хотел винить Чо и всех лекарей. Не справились, не вылечили. Но и они делали всё, что было в их силах.

Он бы хотел отправиться вслед за ней прямо сейчас, попросить бакэнэко отпустить его, но это означало бы сдаться, бросить то, ради чего они жили, ради чего сражались.

Все ушли, ладья опустела, но в его ушах мелодия фуэ ещё несётся над Кокоро, провожая душу императрицы. Дождь оплакивает утрату, ветер воет о своей боли, и даже Цукиёми не выглянул в эту ночь.

Темнейшее время.

— Ты так любила это озеро, — тихо сказал он в ночь. — Эту империю. Свой дом.

Он сделал шаг вперёд, позволяя набегающим волнам облизать его стопы. Ледяная вода пронзила тысячей игл, но боль эта была ничтожна в сравнении с пустотой внутри.

— Ты ушла, забрав с собой свет, моя любовь.

Он продолжал говорить и медленно погружался в воду.

— Забрав всё, что делало живым этот мир.

Ещё шаг.

— И меня.

Он откинулся на спину, вглядываясь в пустое беззвёздное небо. Таким был мир без неё. Он не станет умирать. Только не снова, не сейчас. Сначала он всё исправит. Империя будет жить. И она будет такой, какой её хотела видеть Киоко.

Но до этого…

Иглы пронзали всё тело, подбираясь через плоть к костям, подбираясь к самому сердцу.

…Он побудет здесь ещё немного. И станет легче.

На исходе времени смерти, когда природа мертва и кажется, что жизни совсем не осталось места, умереть не так страшно. Она уснула вместе с миром, который её создал. Ки распалась, обретая вечную жизнь в сплетении с самой материей и сутью бытия, каким его понимают люди. Больше она этому не принадлежит.

Тьма, поглотившая её ками, обрывками сотен и сотен воспоминаний вспыхивала, опутывала, заставляла проживать вечность заново. Снова и снова.

Он помнил себя императором, спустившимся в Рюгу-дзё. Помнил себя мёртвым сосудом, вбирающим ками после каждой изношенной ки. Помнил себя отдающим Сердце дракона другому. Помнил себя в сражении и в тылу, убивающим и убитым. Но неизменно — воюющим.

Пока война не закончилась.

Он умер по собственному желанию. Отдал тело священному озеру, погибая с Сердцем дракона на маленьком острове. Но Ёми его не забрала. И ками его не отправилась в хрустальный замок — осталась там, под двумя соснами, обречённая вечно чувствовать и вечно ждать.

Так прошла почти тысяча лет — и покой сменился болью предчувствий, ожиданием новых потерь. Он не знал, что грядёт, он лишь чувствовал, как где-то во дворце зарождается нечто тёмное, готовится опутать нитями всё, до чего дотянется, отравить, кого сумеет. А затем появился свет в грядущем, и это было явление нового наследника. Наследницы. Юной Миямото Киоко.

Так она стала собой, вернувшись в мир живых, мир плотный и осязаемый. Теперь она помнила. И та встреча в её сне на грани пробуждения была с Миямото Ичиро — с самой собой.

Все прожитые жизни освободились от тисков человеческого сознания. Все воспоминания расцвели бутонами важных событий: от древних, о которых и записей не сохранилось, до самых новых и сейчас самых родных этому сердцу.

Она подумала о море — и море возникло вокруг неё. Она подумала о кораллах — и они выросли от прикосновений её ками. Она подумала о том, что это станет хорошим домом для многих рыб, — и многие крошки-рыбы с пёстрыми плавниками стали кружить вокруг.

— Это не станет твоей обителью, — раздался позади голос. Она обернулась. Дракон больше не казался таким большим. Или это она перестала быть такой незначительной? — Одного моря будет мало для двух богов, пусть ты и моя дочь.

— Я не… — Она хотела возразить, но не нашлась как. А где-то далеко завыл ветер, напоминая о данном обещании. — Сусаноо не брал Кусанаги, — вспомнила Киоко.

— Твои первые слова после смерти ки. Интересно. А ведь ещё и облик не успела принять.

Киоко прислушалась к ощущениям и поняла, что действительно не чувствует тела. Она была самой ками, водой, песком, кораллами, рыбами, жизнью. Дракон был перед ней, но так же он был и позади неё. И сверху. И снизу. Или это она была со всех сторон.

— Ты уже делала это множество раз, — подсказал он тоном, каким отцы наставляют детей. — Уверен, и сейчас не составит труда.

И она, растворённая в мире, начала отделяться, отслаиваться, осознавать свою ками, придавая ей облик, как делала это с ки. Он ошибался, это было совсем не то же самое. Тогда у неё было сердце, средоточие. Теперь вся она — это сердце. И без опоры на что-то меньшее это чувствовалось как… Она не знала, как что. Как если бы в своём человеческом теле она вдруг испачкалась грязью, а потом попыталась из этой грязи, налипшей на кожу, выйти. Вот так она выходила сейчас из мира, обретая облик.

— Ты всё ещё можешь быть кем угодно, — сказал Ватацуми.

— Например, остаться Киоко. — Около него появилась Инари. — Твоей ками невероятно подходит этот облик, ты так не думаешь?

Она никак не думала. Она пыталась осознать, где заканчивается, и сосредоточилась на том, чтобы невесомую себя сделать такой, как они, — осязаемой в мире людей.

— А можем мы перебраться в место посуше? — Инари обратилась к Ватацуми.

— Рюгу-дзё?

— Пойдёт.

И они исчезли. А Киоко осталась одна, не понимая, следовать за ними или…

«Чтобы переместиться, достаточно захотеть», — раздался голос Инари в её голове.

Так она и поступила, совершенно точно зная, где замок находится и как он выглядит: снаружи и внутри. Хрустального пола она коснулась уже вполне существующими плотными стопами. И тут же поёжилась.

— Мы чувствуем холод…

— Мы чувствуем всё. — Ватацуми подал ей кимоно цвета тины. Такое же, какое надел сам. Киоко никогда не видела такие его изображения. Бога всегда представляли в виде дракона, а увидев его в человеческом облике, она сильно удивилась. И не оттого, что он принимает подобный образ, а оттого, что образ этот так… хрупок. Он был воплощением слова «изящность». Ватацуми. Огромный дракон. Теперь — в таком нежном теле. — Ты знала, что так будет? — Это уже было обращено к Инари.

— Не имела никакого представления.

— И Каннон ничего не говорила?

— А разве она хоть когда-нибудь кому-нибудь признаётся?

— Не признаюсь, — раздался позади голос. Киоко дёрнулась от неожиданности и обернулась. Там стояла… почти кошка. Только на двух задних лапах и ростом ничуть не уступающая человеку. Так могла бы выглядеть Норико, если бы обращалась, сохраняя все свои внешние черты и обретая только образ человека.

— Какая толпа… — проворчал Ватацуми. Киоко про себя усмехнулась. Подобная толпа была привычна для её покоев. А ведь покои были во много раз меньше этого зала.

— Каннон. — Инари смотрела и словно не верила, что та правда явилась к ним. — Но раз ты здесь…

— То мы можем поговорить обо всём открыто. Насколько это возможно. — Она обратила взгляд своих удивительно больших глаз на Киоко. — Ты ведь уже сказала о Кусанаги?

— А… — Она на миг замялась. — Сказала. Сусаноо-но-Микото просил передать при случае… — И тут она вдруг вспомнила, поняла. — Он ведь говорил, намекал о том, что при жизни этого сделать не получится.

Осознание прокатилось по всей её сути, дёрнулось тревожным звоном и застыло.

— Я, выходит, умерла?

Отчего-то до этого она не думала, не осмысляла, что с ней происходит. Воспоминания прошлых жизней, боги, все те чувства, что ей открылись, — всё это заполнило её, заглушило горечь от ушедшей жизни. Но сейчас она осознала себя в Рюгу-дзё и теперь понимала: вот она — чистая ками, не имеющая ки, не могущая жить в мире живых. Но как же она тогда обрела твёрдость, как смогла осязать, говорить и быть столь похожей на живую себя?..

— Умерла, — подтвердила Каннон. — Но вместе с тем это можно назвать рождением. Даже вернее назвать именно так.

— Что значит «Сусаноо не брал Кусанаги»? — спросил Ватацуми озадаченно. — Он был вне себя, когда Аматэрасу мне его преподнесла в качестве дара.

Каннон улыбнулась:

— Сусаноо ревнивец, но не вор. И не думал ли ты, зачем бы ветру потребовался цуруги?

— Затем же, зачем морскому дракону? — предположила Инари. — Бесполезно лежать?

Киоко постаралась не выдать своего изумления, но то, как непочтительны они были друг с другом, казалось чем-то… Неправильным? Или, во всяком случае, невероятным. Могущественные боги, повелевающие стихиями, самой жизнью в разных её образах, вели себя так, словно немногим отличаются от людей.

— Не так уж он бесполезен, — возразила Каннон. — Киоко, милая, ты понимаешь, что произошло? — Она подошла и села перед ней на колени, что выглядело весьма странно с учётом того, насколько ноги были похожи на лапы. Но Киоко постаралась выбросить эти мысли из головы — давно ли сама упражнялась в самых нелепых образах? — и тоже опустилась.

— Я не справилась? — спросила она. Глупый вопрос, и так ведь понятно. Она пыталась предотвратить войну с ёкаями, а в итоге развязала, возможно, ещё большую. Столько жизней, столько потерь. И всё зря, потому что сейчас война на Западе продолжается, а столица утопает в чём-то неведомом из мира мёртвых, в чём-то непонятном даже Норико, в чём-то, что отравляет умы и множит зло среди народа.

— Ты сделала всё, для чего была рождена. — Она точно верила в то, что говорила, но для Киоко эти слова не имели смысла.

— Я погубила стольких людей…

— И если бы я могла оборачивать время вспять, если бы позволила тебе, зная всё произошедшее, вернуться обратно, ты бы сделала всё это снова.

— Ни за что! — Такое оскорбление. Разве она жестока? Разве она убийца? Меньше всего Киоко желала того, что Шинджу пришлось пережить. — Я бы нашла способ. Другой. Без подобных жертв. Столько ошибок было допущено… Нужно было укрепить Кюрё. Нужно было лучше защищать Минато… Теперь я это знаю.

— И всё равно ничего бы не вышло, — отмела её надежды Каннон. Её взгляд был полон болезненного утешения, сочувствия, но Киоко в этом не нуждалась. Никакого сочувствия она не заслуживала. — Киоко, милая, мне ведомо то, что неведомо даже другим богам.

Где-то в стороне цокнула Инари. Киоко не видела, но каким-то образом почувствовала, что та закатила глаза.

— И вся твоя жизнь была определена Творцом ещё до твоего рождения.

— Но я принимала решения…

— И все они вели к одному итогу. Ты видела все пророчества: иных исходов просто нет. Я расскажу тебе. Даже если бы вы укрепили Кюрё — людей бы не хватило. Силы сёгуна значительно превосходили ваши. У него была вся империя, а у вас — беднейшая область Шинджу. У него тысячи обученных, опытных самураев, у вас — лишь горстка подобных, остальные — дети и ёкаи, не знавшие сражений. Поэтому именно ты, Киоко, и твоя сила были единственной возможностью спасти империю. Я знаю, это большая потеря, но спасённых во много раз больше.

— Вы так говорите, чтобы я не страдала, — догадалась Киоко. — Мёртвые должны отпускать свою жизнь, прощаться с ней, забывать, иначе так и не уйдут.

— Наивное дитя, — раздался где-то позади голос Ватацуми.

— Ты права, Киоко, — ответила Каннон, — но лишь отчасти. Мёртвым действительно нужно отпускать земную жизнь. И тебе придётся это сделать. Но не сейчас — позже. Сейчас тебе нужно закончить начатое. Твоё рождение принцессой дома Миямото было предопределено. Сердце дракона никогда не просыпалось в тех, кто может избрать собственный путь.

— Это так…

— Несправедливо? Возможно, если опираться на представления короткой смертной жизни. Но обладающим силой никогда не познать воли в полной мере. Никто из нас не выбирал, кем стать. И все последствия наших деяний не могут быть ничем иным, кроме того, что необходимо Творцу.

— Но если мне нужно закончить, то как? Я ведь лишь этого и хотела, а потом заболела и умерла. В Иноси сейчас странный недуг, больше похожий на проклятие. Мутит разум, ослабляет плоть… Мы должны были понять, Норико всё старалась отыскать причину.

— Она и сейчас старается. И её старания непременно окончатся успехом. К тому времени ты должна будешь вернуться.

— Вернуться куда?

— Ты и сама знаешь.

Она не знала. Конечно, она надеялась, ведь вернуться можно только домой… Но что за пустые надежды, детские мечты. «Мертвецам место среди мёртвых» — так Норико всегда говорила.

— У меня больше нет ки…

— Она тебе не нужна, — сказала Каннон.

— Но как же…

— Может, следует сказать ей самое важное? — уточнил Ватацуми.

Каннон посмотрела на него как-то странно и улыбнулась.

— Несомненно. Киоко, милая, — она говорила это, всё так же глядя ей за спину. Туда, где стоял дракон. — Тебе потребуется Кусанаги-но-цуруги.

— Что? — опешила она.

— Что? — одновременно с ней опешил и Ватацуми.

— А это мне уже нравится, — восхитилась Инари.

— Я отдал часть своей ками, этого недостаточно? Когда это все вокруг стали желать забрать то, что принадлежит мне?

— Кстати, об этом. Первый раз меч украл советник Миямото Ичиро. Он был завистливым человеком и несколько оскорбился, когда дар получил лишь император, — всё это Каннон сказала так спокойно, словно не перевернула своими словами всю историю Шинджу. Её лицо — или морда, Киоко не совсем понимала, как вернее об этом думать, — ничего не выражало.

— Это оружие, которому нельзя находиться в руках смертных. Как ты это допустил? — Инари вперила полный злобы взгляд в Ватацуми.

Киоко почувствовала себя ужасно неуютно, словно невольно стала свидетельницей чего-то интимного, чего и вовсе не должна была знать. Подумать только, советник не получал Кусанаги в дар. Всё это время дворец хранил и оберегал реликвию, украденную у бога, которому они же и поклонялись.

— Разве мог я это предотвратить? Я оторвал от себя часть души. После подобного требуется время, чтобы прийти в себя.

Инари фыркнула:

— А мог бы постепенно несколько веков вкладывать силу в одну из своих жемчужин, и не пришлось бы так страдать.

— А я всё гадал, как ты это сделала… — задумчиво протянул он. — Как бы то ни было, Кусанаги теперь в более надёжном месте. Не здесь и не у меня вовсе.

— Это мне известно, — сказала Каннон.

— Разве могли быть сомнения… — тихо сказал Ватацуми. Инари посмотрела на него с пониманием.

— Киоко, — Каннон вновь обратилась к ней. — Тебе предстоит встретиться с той, кого ты, возможно, видеть совсем не хочешь. Хотя, как знать… Помнится, ты множество раз обещала ей разговор. Если ты и правда имела в виду беседу, когда утверждала, что намерена призвать богиню к ответу.

Она не улыбалась, но Киоко казалось, что над ней сейчас жестоко посмеялись.

— Если не готова, просто скажи. — Каннон дала возможность для размышлений, хотя наверняка знала, каким будет ответ.

— Давно готова.

— Тогда я отведу тебя. — Она встала, и Киоко поспешила подняться за ней.

Она помнила своё обещание, хотя уже и не думала, что настанет день, когда предоставится возможность его сдержать.

Я выросла, Аматэрасу.

Я иду к тебе.

И я заставлю тебя ответить.

— Сейчас? — Норико стояла в недоумении, а её жёлтые глаза были полны… не обиды, нет. Так выглядело разочарование. Он не хотел этого делать, но не мог поступить иначе.

— Приказ императора. И… Норико, я там нужен. — Он хотел подойти, но она отшатнулась.

— А здесь? Я не могу отправиться с тобой.

— Я знаю.

— Знаешь. — Она вскинула голову, и все чувства, что причиняли ему боль, исчезли с её лица, растворились под напускным равнодушием.

— Мне нужно в Юномачи. Невозможно отдавать приказы, когда все сообщения поступают с такой задержкой, а некоторые вовсе не доходят.

— Хорошо, — она произнесла это спокойно, холодно. Сказала — и обратилась кошкой. Кимоно упало на пол, а сверху — чёрная лента с голубыми цветами-звёздами. Сама Норико в два прыжка выскочила из комнаты.

Хотэку прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Всё рушилось. Снаружи, внутри — всюду. Мир словно решил, что никто здесь не может быть счастлив. Но он так долго ждал, так осторожно к ней приближался… Разве для того, чтобы из-за одного решения стало хуже прежнего? Она же его возненавидит. Уже ненавидит. Теперь — в самом деле, и потому больше не скажет этого вслух.

Но выхода не было. Кунайо-сан не справляется, положение всё хуже, а мятежников словно становится только больше. Люди почувствовали слабость власти, и это стало началом конца.

Он не хотел оставлять Норико. Ни за что бы не оставил, особенно сейчас, после смерти Киоко-хэики. Но и не выполнить свой долг он не мог.

Ненависть, боль, обида — всё смешалось, и она больше не могла справиться с этим. Она ведь знала: так оно и бывает. Глупые люди так привязывались друг к другу, а потом неизменно страдали. И что сейчас? Глупая бакэнэко.

Норико думала, что больнее быть не может. Пытаясь справиться с зияющей дырой где-то внутри, там, где Киоко забрала часть её ками, когда уходила, — иначе как ещё объяснить эту боль? Она чувствовала такое отчаяние, какого не испытывала никогда. Норико никогда никого не теряла… От семьи она ушла сама, ища собственный путь в одиночестве, и ни к кому никогда не привязывалась. Не хотела. Не собиралась.

Киоко её сломала. Заставила полюбить, а теперь ушла. И ведь даже не в Ёми… Норико не отыскала её. Ни в Ёмоцухира, ни в стране мёртвых. А она пыталась. Ох как она пыталась! Но Киоко не было. С ками двух богов она наверняка нашла свой покой в Рюгу-дзё или у берегов Созо. И никакого шанса проститься. Как же её отпустить?..

Норико думала, что больнее быть не может. Но больнее стало. Он сделал то, что обещал не делать. Оставил её тогда, когда был нужен. Оставил тонуть в боли своей и боли чужой, переживая всё за себя и Иоши. Оставил справляться с тем, о чём она ничего не знает. Как с этим жить дальше? И зачем? Теперь всегда будет так плохо? Она ведь не вернётся. Никогда. Это не задача, которую можно решить. Это не то, что однажды исчезнет. Это уже навечно. Навсегда.

Бедная Киоко. Каково же ей было терять столько близких. Как же она это пережила… И как теперь пережить ей, Норико, потерю единственного живого существа, для которого она имела значение? Мир казался пустым. Чужим. Она лежала в саду, скрываясь в голых ветвях кустарников, но всё равно поглядывала на дворец Мудрости. Она не хотела, чтобы он шёл за ней. И в то же время отчего-то неясная надежда сидела где-то внутри, назойливо жужжа.

Спустя коку он появился. Осмотрелся — её ищет? — но не пошёл ни в сад, ни к озеру, ни даже к Светлому павильону, откуда Иоши теперь почти не выходил. Раскинул крылья и… Да, он действительно полетел на Север, в сторону Ши. Оттуда наверняка отправится в Западную область. И если с оками он поговорит, то с ней прощаться не стал. Она, конечно, сама убежала, но ведь он даже не попытался… Даже не окликнул её.

Норико свернулась калачиком, пряча нос под тёплые лапы. Больше ей делать здесь нечего, так что она улеглась поудобнее и отправилась в Ёмоцухира, туда, где кошки не видят сны.

Такамагахара. Равнина высоких небес. Обитель Аматэрасу и прочих небесных богов, правящих миром. Здесь солнце выходило утром освещать мир, и здесь она возвращалась в пещеру, чтобы не встретиться с Цукиёми.

На брата у Аматэрасу были давние обиды. Он иногда забывался, выходил на равнину, когда не следовало, но тогда пряталась Аматэрасу — и на земле, в поднебесном мире, на короткое время люди видели посреди неба тёмный круг вместо ореола света.

Цукиёми был несносным, мрачным, безумным в своих идеях божеством. Но для людей он был значим, и Аматэрасу в угоду отцу согласилась делить с ним небо, но лишь по очереди, никогда не сталкиваясь.

Так внизу познали день и так внизу познали ночь.

У Аматэрасу редко бывали гости. Многие из богов её любили, все они дорожили дружбой, но немногие покидали свои владения ради этого пусть и просторного, великолепного, но всё же одинокого места. Поэтому она так удивилась, когда той безлунной ночью к ней явилась Каннон. И не одна…

Так вот она какая — пещера, в которую спускается Аматэрасу. Или не спускается… Киоко уже не была уверена, что понимает, как всё устроено. Где в этом божественном мире верх, где низ. Где небо, а где земля. Потому что порой облака стелются по земле, а на небе, как оказалось, есть рисовые поля. Но Киоко знала точно: эта пещера — ночное убежище солнца, в которое она так мечтала попасть. Нет, он мечтал. А она хотела только найти его, поговорить с братом ещё хотя бы раз и спросить, отчего же богиня не защитила его. Ни его, ни их мать, ни отца…

И стоило ей об этом вспомнить, стоило застарелой боли дать о себе знать — явился свет. Тысячи и тысячи лучей пронизывали всё пространство, заполняя его от стены до стены, от пола до потолка, не оставляя укромных мест. Тени разбежались, тьма усохла, освобождая место для неё — Аматэрасу.

Киоко прищурилась и часто заморгала, но скорее по привычке, чем из необходимости. Ей и глаза были вовсе не нужны, она видела совсем иначе, всей собой. Как и слышала. И чувствовала. И то тело — тот её образ из последней жизни, что она оставила вместе с именем, — было лишь обликом.

Свет не слепил. Не мёртвую Киоко. И потому она, широко распахнув глаза и всю свою ками навстречу богине, разглядывала, слушала, ощущала её тепло. Аматэрасу была красивее всех живущих, красивее всех богов, которых она встречала. Даже Инари — как бы обидно ей ни было это услышать — не могла сравниться красотой и совершенством с Аматэрасу. Если бы кицунэ узрели это величие, они бы сменили веру. Если бы люди могли увидеть её, Ватацуми не сумел бы удержать их любовь.

Наверное, поэтому люди видят лишь безликий свет. Наверное, от этого и не способны разглядеть, что за ним скрыто.

Сотканная из самого света, она была похожа на человека. На Творца, как поправила бы её Инари. Каждый палец, каждая частичка, каждый рин кожи Аматэрасу — всё лучилось, всё согревало. Её волосы жидким золотом стекали по спине и стелились за ней. Её кимоно было соткано из того же света, а узоры его — сплетения лучей, направленных самой богиней. Только лицо её было скрыто узорчатой маской — не разглядеть ясных глаз.

Теперь Киоко понимала, отчего Хидэаки был так влюблён. Совершенство невозможно не любить. И хотя он вряд ли его видел — всё же умел как-то чувствовать.

А затем погиб. И мысль о брате всколыхнула всю боль, которую Киоко намеревалась выплеснуть, когда отправлялась сюда. Все обиды, всю невысказанную злость, что она копила, держала в себе годами.

Но обрушить это на Аматэрасу — словно вылить чернила на белоснежное кимоно. Как на такое решиться?

— Я чувствую твою боль, — не стала дожидаться богиня. Она сама подошла к Киоко. — Я помогу. — Она взяла её ладони в свои — и тёплый ясный свет словно проник внутрь, разогнал тучи её болезненных воспоминаний из каждой жизни, освободил от оков. Это тепло было сродни материнской любви — нечто абсолютное, безграничное и исцеляющее самые глубокие раны.

Когда Киоко шла сюда, она думала, что будет кричать, злиться, может даже плакать, хотя надеялась, что сумеет сдержаться, не испытает такого унижения. Теперь же всё остыло. Боль от потерь улеглась, злость ушла, осталось только принятие. Так бывало, когда ещё ребёнком Киоко в слезах прибегала к родителям, жаловалась — то на наставника, то на служанку, то даже однажды на жука, который её укусил, — и, получив объятия и слова утешения, неизменно успокаивалась. Трагедия переставала быть трагедией, и жизнь продолжалась.

— Твоя боль направлена на меня, — сказала Аматэрасу с лёгким удивлением.

— Я ненавидела тебя большую часть своей жизни, — призналась Киоко. Она боялась её обидеть. Отчего-то очень не хотела, но и лгать тоже не стала.

— Надо же. — Не было похоже, что солнце это огорчило. Скорее озадачило. — Отчего?

— Под твоим взглядом умерли все, кого я любила. И многие из тех, кто доверил мне свои жизни. Сначала мама с братом. Затем отец. А позже… Позже целый город невинных людей.

— И ты винишь в этом меня. — Она не спрашивала — утверждала.

— Аматэрасу оберегает детей и женщин, разве не так? Люди верят в это. Я верила. Но только до первых потерь.

— Ты сказала: «Под твоим взглядом…» — Аматэрасу не выпускала её рук из своих, таких тёплых и обнимающих. — Но я не присматриваю за людьми.

Смысл слов не сразу дошёл до неё, а когда дошёл, потребовалось ещё немного времени для того, чтобы понять.

— Но как же… Ведь день как раз потому и безопасен…

— День безопасен, потому что у теней остаётся не так много места, где они способны укрыться.

— Теней?

— Тьма, что таится в людях, не любит являться при свете. А тьма погибших душ не способна жить вне тени. Творить зло легче, когда чужие глаза не видят. Поэтому я даю людям свет — это избавляет от тех бед, которые можно спугнуть.

— Но ты не смотришь? Выходит, все эти слова об оберегающей Аматэрасу ложны?

— Не могу согласиться, ведь я оберегаю… Как могу. И если бы я могла, я спасала бы каждого, я присматривала бы за всеми и избавила бы мир от всех страданий. Только подобное не под силу и самому Творцу. А мне так и вовсе. — Тогда она отпустила её руки, потянулась к своему лицу и аккуратно сняла маску.

Из-под неё выбился чистый свет, но это лучились не глаза, как Киоко подумала сразу, а чистая ровная кожа. Глаз у Аматэрасу не было.

— Видеть может лишь тот, кто свет забирает, — сказала она полным сочувствия голосом. — Я живу во тьме, чтобы светить другим. — Она вернула маску обратно. — Мне очень жаль, что я не столь могущественна, как ты обо мне думала. Быть может, тогда я бы действительно смогла отвести беду от твоей семьи.

— В этом я сомневаюсь. — Каннон, стоявшая всё это время поодаль, теперь приблизилась к ним. — Чтобы стать той, кем Киоко стала, ей нужно было прожить каждую из утрат, принять каждое из решений. Этот путь непростой, но без него ты бы не стала той, кем тебе суждено было стать.

— Мертвецом? — Она усмехнулась, сама не понимая, откуда взялись силы так глупо шутить.

— Она не знает, — ахнула Аматэрасу.

— Я всё жду, когда сама догадается, — сказала ей Каннон.

Киоко почувствовала себя при этом как-то глупо, совсем как на занятиях с Акихиро-сэнсэем, когда он целыми стражами, а то и днями не давал ей ответа на задачи, в которых она упорно не могла отыскать его сама.

— Значит, всему своё время. — Аматэрасу улыбнулась, и стало словно ещё теплее. — Но полагаю, вы пришли не только для этого разговора, ведь так?

Каннон улыбнулась Киоко, позволяя ей говорить самой.

— Мы пришли за тем, что вернул Ватацуми-но-ками.

— Кусанаги? Он ведь и отдал мне его обратно, чтобы никто больше не мог взять. Хотя я ему и говорила, что это какая-то странная глупость. Вам не кажется, что он в своём затворничестве немного?..

— Да, ты права, — согласилась Каннон. — Но тут уж как сам выбирает.

— И зачем вам Кусанаги?

— Ты очень кстати заговорила о тенях. В Шинджу неспокойные времена, и есть причина этого неспокойствия, с которой поможет только твой цуруги.

— Не мой.

— Ватацуми, — поправилась Каннон. — Только он.

— Ночи нынче длинные… — задумчиво протянула Аматэрасу. — Клинок твой.

И словно из воздуха появился он — Кусанаги. Тот самый, что лежал во дворце, знаменуя смену каждого поколения, каждого императора. Тот самый, с исчезновения которого всё началось. Лезвие его в свете Аматэрасу словно пылало.

Киоко с благодарностью приняла оружие и, не удержавшись, осторожно коснулась стали. Холодная, как пол в Рюгу-дзё.

— Используй его лишь раз, — предупредила Аматэрасу. — И после — верни.

— Да, госпожа. — Она поклонилась ей, намереваясь выполнить обещание.

Только вот Киоко всё ещё не сказали, зачем ей нужен этот меч и что именно она должна совершить.

Ёширо долго пытался сопротивляться роли сэнсэя для самураев. Не считал себя вправе брать ответственность за чужое образование в мирное время. Одно дело, когда жизни на кону и выбора нет совсем. Другое — сейчас. Есть множество достойных наставников, он в их число не входит. Однако император был настойчив, и противиться ему с каждым разом становилось всё сложнее.

Смерть Киоко-хэики и вовсе всё переменила. Первейшего — особенно. Если до этой поры он не был жив лишь отчасти, то сейчас в его глазах легко можно было разглядеть пустоту, и всматриваться не нужно было. Только одно соединяло его с этим миром — она. Теперь же, когда якоря не осталось, он не станет задерживаться. Покончит с начатым, возможно, найдёт преемника — и Шинджу вновь сменит императора. Все это понимали.

— Я не осё, — повторил Ёширо в который раз, стараясь остаться при своём. Он должен был подчиниться, но Первейший решил не отдавать приказ, желая, чтобы он согласился сам.

— Мне не нужен здесь храм, — холодно сказал император. — Лишь навыки, которые возможно передать остальным.

— Я уже говорил раньше и повторюсь снова: обучение кицунэ — это служение. И оно длится веками. У людей нет столько времени.

— Значит, измените, — настаивал Первейший. — Не нужно давать им всё, но дайте ту малую часть, какую они успеют освоить за свои годы и смогут в течение жизни совершенствовать самостоятельно.

Он был непоколебим. Но и Ёширо не хотел соглашаться: это казалось неправильным. И даже не по отношению к людям, но по отношению к Дзюби-дзи, к его монахам, к соге, к самой сути их религии. Они не воины и обучать воинов не должны.

Но император хотел получить результат, и это всё, что его интересовало. Тогда Ёширо предложил, сам поражаясь своей безумной идее:

— Быть может, нам пригласить осё? Не делать полдела, а… Действительно построить здесь храм? Инари ведь и ваша богиня.

— Это возможно? Беря во внимание короткую человеческую жизнь.

Хороший вопрос. Почему он это сказал? Дело даже не в том, как быстро стареют люди. Отчего он решил, что хоть кто-то из осё согласится покинуть свой храм, не говоря о Шику и тем более о материке? Отчего решил, что они захотят принимать людей?

Хотя Первейшего они приняли…

— Шику и Шинджу уже сотрудничали, — начал он.

— С ногицунэ.

— Которые продавали нам рыбу во все города. Шинджу есть что предложить нам. А Кицунэ есть что предложить людям. Обмен культурой всегда идёт на пользу обеим сторонам, а развитая торговля расширит возможности как для нас, так и для вас. Возможно, мы могли бы наладить своего рода связь.

— Связь… — Первейший задумался о чём-то своём, но по его лицу ни за что нельзя было предположить, о чём именно. — Полагаю, для этого вам придётся отправиться домой?

— Самому мне не дотянуться до власти Шику. Но с помощью дайси Дзюби-дзи — да. Если он согласиться помочь. А для этого стоит обратиться лично.

— Полагаю, на переговорах потребуется и представитель Шинджу. Кто-то, кто знал бы особенности культуры так же хорошо, как придворные дамы, но при этом имел представление о том, как устроена жизнь простого народа.

— Вы говорите о ком-то конкретно?

— Чо-сан достаточно долго прожила во дворце Кунайо-доно, чтобы изучить манеры и наконец начать соблюдать их. — И император улыбнулся. Впервые за все прошедшие с момента смерти Киоко-хэики дни. — Она не единожды доказала свою преданность. Да и дочь человека и ёкая — разве не лучший выбор для империи, в которой пытаются примирить два враждующих вида?

Это казалось разумным. Но Ёширо не был уверен, что она согласится. Так долго бороться за свою страну, чтобы покинуть её?

— Я оставлю выбор за ней, — добавил император. — Остаться онна-бугэйся в отряде сёгуна или стать представителем Шинджу на материке — узнай, что ей ближе. Если останется — подыщем кого-то ещё.

Ёширо поклонился, принимая этот приказ и зная наверняка, что Чо даже слушать его не станет.

— Звучит неплохо, — пожала плечами Чо и вернулась к мешочкам, по которым раскладывала сухие травы для настоев. Нужно было сделать это быстро, пока кицунэ снова не сошёл с ума от того, что она всё перемешала в попытках подобрать новое сочетание. Всегда спокойный Ёширо в последнее время стал на редкость раздражительным. Хотя он говорил то же о ней, но она-то всегда такой была…

— Я пойму, если ты не захочешь.

— Да нет же, действительно замечательный выбор.

— Мы можем сделать иначе…

— Ёширо. — Она бросила на стол листья шисо, которые держала, и обернулась к нему. — Завари уже этот проклятый чай, не выводи меня.

— Я просто…

— Я доверяю твоим идеям! Инари ради, вода уже готова, просто сделай это!

Вдох. Выдох. Она повернулась обратно и продолжила методично набивать мешочки. Судя по звукам сзади, Ёширо всё-таки начал готовить настой.

Тишина висела тягучая, густая, неприятная. И раз даже она это чувствовала, он наверняка ощущал ещё острее. Хуже стало, когда с травами было покончено и создавать видимость занятости уже не получалось. Появилась острая необходимость что-то сказать, разбить молчание.

— Пахнет вкусно…

Ничего лучше она не придумала.

— Первейший предлагает тебе отправиться со мной в Шику.

Чо опешила. Такого ответа она точно не ждала.

— Что? — только и сумела выдавить она.

— Представлять Шинджу.

— Ты уплываешь в Шику?

— Да. Предложил переговорить с нашими и наладить сотрудничество.

— Ты можешь хотя бы повернуться ко мне лицом, когда такое сообщаешь?

— Да, прости. — Он отвлёкся от пиал и обернулся. Такой неспокойный, совсем на себя не похож. — Я говорил, что ты не согласишься.

— Дал ответ за меня?!

— Да что ты кричишь сразу? Я предположил.

— А я, может, и поплыву! — Она не была уверена, не говорит ли это назло. Хотя в общем-то ей было всё равно, где именно жить, если там будут покой и деньги.

Лицо Ёширо вытянулось и стало совсем уж похоже на лисью морду.

— Что?

— А что?

— Зачем?

— А ты против? Хотя если и так, можем поплыть отдельно и никогда не пересекаться. Шику — большой лес.

Чувства внутри кипели, подожжённые такой внезапной новостью. Она даже сама не понимала, что её так злит.

— Я не это имел в виду, — вздохнул Ёширо. — Извини, я в последнее время плохо справляюсь. Давно не упражняюсь, не занимаюсь собой — только чужими делами. От этого сам не свой.

— Мы тут все сами не свои. — Чо устало откинулась назад, ложась на пол.

— Но я должен с этим справляться, — возразил он. — Столько лет я учился сохранять внутренний покой, несмотря ни на что…

— Если Норико права и дело в Ёми, то нет ничего удивительного в том, что живым не даётся покой. — Она прикрыла глаза и вдохнула аромат напитка. Пахло действительно приятно, не зря он решил добавить шису. До этого они использовали его только для еды.

— Я всё реже стал бывать здесь.

— Сейчас?

— Да.

— Может, и к лучшему тогда уплыть отсюда, вернуть покой своей ками.

— Может. — Зашелестела одежда, и он опустился рядом, улёгся на бок, подперев голову рукой. — И что ты решишь?

— Если честно, мне совсем всё равно, — призналась она. — Я желаю Шинджу только лучшего, но сейчас чувствую себя совершенно бесполезной. Да, дворцовая охрана нужна. Да, каждый день на службе мне приходится усмирять совсем умалишённых. А толку? Их словно только больше становится.

— Каждая спасённая жизнь — это целая спасённая жизнь, — возразил Ёширо.

— Надолго ли? — Она повернулась к нему лицом и тоже уложила голову на ладонь. — Прошлой ночью я видела, как мальчик лет пяти, не больше, убил собственную мать. Мы опоздали на какой-то миг, я вбежала в минка, когда он уже вспорол ей живот старым ножом. В каких муках она умирала, Ёширо… Даже представить не могу, больнее было от такой раны или от осознания, что это сделал собственный сын, совсем ещё ребёнок.

— Мир не должен быть таким…

— Но он такой. Сейчас — такой. И как бы мы ни старались, сдерживать напирающее зло становится только сложнее. Ещё и Хотэку-сама отправили в Западную область… Будто здесь своих бед недостаточно.

— А Норико что?

— Я её уже несколько дней точно не видела. Но в последнюю нашу встречу у неё не было утешительных новостей. Да вообще никаких не было.

Ёширо задумался, повисло молчание. Ветер снаружи выл надрывно и жутко тоскливо. В такие вечера хотелось только греться друг о друга и пить чай. Такой и был план, да только опять всё пошло не как надо.

— Тебе не кажется, — прервал молчание он, — что это… неправильно? Будто если уплыть — всех предашь?

— Может быть. Но разве не император тебя отправляет?

— Но это была моя мысль. Я её озвучил — ему оставалось только принять.

— Прости, Ёширо, но, кажется, ты сильно переоцениваешь своё влияние на Первейшего. Особенно сейчас.

Рука затекла, и она вновь перекатилась на спину, Ёширо — на живот.

— После смерти Киоко-хэики?

— Ты ведь понимаешь, что он уйдёт?

— Думал об этом.

— Он желает этого, но не может бросить Шинджу вот так. Не после того, как она за империю так сражалась. Так что, если он отправляет тебя в Шику, значит, верит, что так будет лучше и там пользы от тебя будет больше.

— Получается, и от тебя тоже.

— Похоже, что так, — кивнула Чо. — Я поплыву с тобой.

Ёширо ответил ей громким урчанием живота, тут же перевернулся и схватился за него, словно это могло убрать уже раздавшийся звук.

Чо засмеялась:

— Я тоже голодна.

— А чай, кажется, уже остыл, — с сожалением отметил Ёширо.

— Ничего, лис. Ты заваришь ещё.

Ёмоцухира была ей обителью и колыбелью, но Норико никогда ещё не задерживалась там так надолго. Уставшая, не способная сделать то, что требуется, — разглядеть источник Ёми, почувствовать то, что является причиной расползания теней и зла, в них живущего, — она лежала и пыталась придумать хоть что-то.

Она уже бродила по городу, стараясь почуять запах, ощутить тот самый холод, дымку, вязкую наледь мёртвой земли. Но Иноси уже пропитался запахом Ёми. Он был всюду, словно переплетение ки в самих людях сделалось из жизненной силы мёртвой.

Она уже исходила страну мертвецов в надежде почувствовать что-нибудь странное. Хоть что-то. Хотя бы намёк на перемены, которые произошли. Но что бы ни происходило в Иноси, для Ёми это было ничто, небытие шло своим чередом.

Она молилась Каннон, прося у неё хоть какой-то знак, хотя бы намёк на знамение, но Каннон либо не слышала, либо не торопилась давать ответ.

В конце концов Норико устала. Смертельно устала. А потом ещё её смерть. И ведь даже в Ёми не появилась. И птиц этот. И всё стало странным, ненужным, раздражающе живым. Даже мёртвая жухлая трава погибшей природы казалась слишком яркой. И серое небо — слишком солнечным. И хотелось тьмы, покоя, без времени и пространства, без материи и без жизни.

Так она оказалась здесь. И осталась на целую вечность. Никто её не искал. Никто не ждал и не звал. И она наслаждалась своим одиночеством. Тоскливым, но таким знакомым, таким родным.

Это было хорошее путешествие, Норико. Но пора возвращаться домой. Пора вспомнить, кто ты есть на самом деле. Бакэнэко. Одиночка, в своём непринятии окружающими могущая посоревноваться даже с тэнгу.

— И что ты здесь разлеглась?

Ну здорово, рассудок совсем помутился. Норико мысленно отогнала наваждение и плотнее свернулась в клубок.

— Я понимаю, ты отдыхаешь, и всё-таки мне бы пригодилась твоя помощь, Норико.

Она разлепила один глаз — просто чтобы убедиться, что никого нет и всё это игра её заболевшего сознания.

Но она стояла рядом. В каком-то слишком уж простом — в один слой? теперь-то Норико знала, какой это стыд, — кимоно. И смотрела на неё так… Так, как умела смотреть только она.

— У меня бред, да? — осторожно поинтересовалась Норико.

— Только если ты готова меня так оскорбить, — улыбнулась Киоко.

Норико поднялась, всё ещё не веря своим глазам.

— Ты мертва…

— Точно.

— Тогда как ты…

— А это не Ёми разве? — осмотрелась Киоко.

— Ёмоцухира. Здесь нет времени для людей. Если ты мертва, ты не можешь со мной говорить. Ты должна была проскочить это место за мгновение. Как остальные. — Она мотнула головой в сторону, где чужие призрачные ками мелькали, то появляясь, то исчезая.

— Норико, я не представляю, о чём ты говоришь. Но я совершенно точно умерла — это ни с чем не спутать, — и я совершенно точно говорю с тобой. А теперь иди сюда и дай мне обнять себя добровольно, пока я не начала душить тебя насильно.

Её глаза сверкнули лазурью, и Норико почувствовала, как Ёмоцухира возмутилась, небытие затрещало, недовольное таким грубым вмешательством.

— Ты слишком живая для этого места, — с сомнением произнесла она. — Но ты точно Киоко! — И с громким «мр-р-ря» она вскочила ей на руки и прижалась мордочкой к подбородку, вжимаясь в тело, чувствуя её ками — родную, настоящую, любящую.

Киоко поцеловала её в макушку не меньше сотни раз, пока нещадно душила Норико, но впервые та была не против и даже не пыталась сопротивляться, только сильнее прижимаясь к ней.

А потом что-то завыло совсем рядом, и Норико, спрыгнув вниз и вцепившись зубами в ногу Киоко, вернулась во дворец.

— Я могла бы и сама, — сказала Киоко, вылезая из низкого густого кустарника, куда они вернулись. Ночь была тёмной и холодной, небо затянули тучи, ветер крутился в ветвях, заигрывая с ними, пытаясь расшевелить спящую жизнь.

— Как ты вообще пробралась в Ёмоцухира? — Норико решила пропустить её возражения. — Ты… странная.

— Я не знаю, сама ничего не понимаю. Но! Теперь у меня есть это. — Она вытащила из-за спины огромный обоюдоострый меч. И как же он сверкал!

— Погоди. Это…

— То, с чего всё началось, — кивнула Киоко. — Я и подумать не могла, что в итоге буду держать Кусанаги в руках.

— Ты где его взяла? Он же… Ты знала, кто его украл?

— Долгая история. И очень глупая, если совсем уж искренне, — улыбнулась она. — Я бесконечно рада тебя видеть, Норико, но нам нужны все. Только скажи мне, как Иоши? Он же не умер следом? А то есть у него дурная привычка…

— Живой, — буркнула Норико. — Если о нём вообще так можно сказать.

— Тогда я к нему, а ты соберёшь остальных?

Она была такая счастливая, совсем не похожая на ту Киоко, которой была перед смертью. В этой мёртвой Киоко жизни было больше, чем в живой когда-либо.

— С этим могут быть трудности, — нехотя признала Норико. И только позже поняла, что трудности эти ещё больше, чем предполагалось.

Светлый павильон никогда не был по-настоящему светлым. И неясно, отчего его вообще так назвали. Мрачное полупустое помещение для встреч, которые почти никогда не бывают ради чего-то хорошего. Светлым он назывался словно в насмешку или чтобы блюсти баланс: что-то должно быть и в нём хорошего, хотя бы имя.

Ёширо и Чо отправились в дорогу, Хотэку — на Западе, она — мертва. Во дворце почти не осталось тех, кто мог быть ему дорог или хотя бы по-настоящему приятен. Весь Иноси, переполненный людьми, казался пустым. Даже более пустым, чем прежде.

Только Норико была ещё здесь. Бакэнэко, что удерживала его среди живых, пока он не закончит. А закончить всё не удавалось. За войну он не слишком переживал — Юномачи уже справлялся с этим, справится и снова. Да, дела не очень хорошо идут, и те свитки, что приходят от Кунайо-доно, дышат отчаянием, но Иоши чувствовал: эта беда только вершина. Где-то под ней лежит что-то тёмное, что он, вопреки своим убеждениям, смог бы назвать чистым злом.

Норико должна была понять. Она тоже это чувствовала. Но она ушла, и он смиренно ждал её возвращения. Только это ему и оставалось.

Об этом он думал, глядя на пустую стену, на которой плясали отсветы тётина. Об этом думал, когда ветер снаружи затих. И об этом думал, когда сёдзи раскрылось — и взошло солнце. Но не то, что сверкает в небе. Его солнце.

Она стояла на пороге не улыбаясь, в каких-то тонких одеждах, что сливались с самой ночью. Ветер трепал её волосы и подол, рукава кимоно, а Иоши вдруг сделалось жарко. Они ли это, или то зло добралось до него, помутило разум, предстало в виде той единственной, что могла сломить Иоши, возродить надежду, чтобы затем растоптать?

Словно чувствуя его колебания, она сделала шаг навстречу, и тогда за её ногой проскочила тень — Иоши отпрянул.

— Ну ты дурак совсем? — Норико вскочила внутрь. — Закройте эту каморку, там такой холод.

Киоко усмехнулась, но сёдзи задвинула. Иоши смотрел, всё ещё не веря. Она? Но как это возможно? Он был там, когда она упала без чувств. Был, когда лекари подтвердили — мертва, точно мертва. И был, когда Кагуцути, приглашённый на церемонию мико, забрал её тело, а ками отправилась вместе с Сусаноо в Рюгу-дзё или к Созо. Так он думал.

К нему протянулась рука, на вид — живее его собственной. Такая же смуглая, такая же нежная, и больше всего на свете ему хотелось её коснуться. Он посмотрел ей в глаза — всё те же. Глаза — отражение ками? Глаза ведь нельзя изменить? Так она говорила. И сейчас не прятала взгляд, полный тепла и любви. И всё же ждала, не говорила, не подходила. Только руку протянула — коснись.

И он коснулся. Осторожно. И это было касание солнца, жизни и всего лучшего, что только может существовать в подлунном мире. Это было её касание. Так лишь она умеет.

— Но как… — спросил он. И добавил: — Неважно.

Сгрёб её руками и прижал крепко-крепко. Вдохнул её запах. Зарылся в её волосы. Почувствовал её ладони на своей спине. Она обнимала так же крепко. Она ждала этого так же сильно. Он чувствовал. Так, как может только она, так, как она порой позволяла ему чувствовать. И это смело его разум, стёрло весь мир, оставив только их двоих.

— Ты не ушёл, — шепнула она и шмыгнула носом. Плачет. Тогда он понял, что и сам пропитал слезами её плечо. Даже не заметил.

— Как я мог?

— Ты такое любишь, — усмехнулась она и отстранилась, посмотрела ему в глаза. Он бы отдал и тысячи жизней за этот взгляд.

— Я должен был завершить то, что мы начали.

— И я пришла с этим помочь, — улыбнулась она, и его взгляд приник к её губам. Как же он изголодался по ней. По её любви, по её теплу, по жизни рядом с ней.

Иоши, не пытаясь сдержать порыв, поцеловал её. А она — его. И он бы тысячи вечностей не отпускал её, если бы не почувствовал в ноге резкую боль.

— Норико! — Он обернулся — кошка спокойно точила когти о его ногу. — Я что, на дерево похож?

— Нет, но мне надоело ждать. Я хочу услышать, что случилось и почему вокруг меня теперь столько мертвецов.

— Всего два, — сказала Киоко, с улыбкой глядя на неё.

— Всего? У нормальных ёкаев все друзья живые.

— Я сама не знаю, что случилось, — призналась Киоко. Иоши помог ей опуститься на пол и сел рядом, не выпуская её рук. Боясь, что это видение, которое растворится, стоит разорвать прикосновение. — Я умерла, но моя ками, она как будто… Я могу делать с ней что угодно. Чувствую так же хорошо, как чувствовала ки.

— Ни одна смертная душа не может обрести плоть в этом мире, Киоко. Разве что ты сама не вплела в неё ки, беря у самого мироздания. Но это попросту невозможно.

— Я не знаю, — повторила она. — Это всё неосознанно происходит, я чувствую, хотя и не совсем понимаю.

— Я тоже не совсем понимаю. — Норико уселась напротив них.

— Я совсем не понимаю, — признался Иоши.

— После смерти я встретила богов. Ватацуми и Инари. И Каннон там была.

— Каннон? — Норико подалась вперёд. — Она что-то говорила обо мне?

— Велела найти тебя после того, как отвела к Аматэрасу.

— Аматэрасу? — теперь удивился Иоши. — Ты видела само солнце?

— Была в её пещере.

— Она выжила? Нам ждать рассвета? — хмуро спросила Норико.

— Она чудесная, — улыбнулась Киоко.

Иоши и Норико переглянулись. Он увидел в жёлтых глазах отражение собственного недоумения.

— И она дала мне это. — Вытащив из-за спины цуруги, Киоко аккуратно уложила его на колени. Иоши не выдержал, коснулся клинка, узнавая в нём утерянную реликвию дворца.

— Меч, сокрушающий тёмные души чудовищ… — тихо произнёс он то, что так часто говорил о Кусанаги его отец.

— Мне не сказали, что с ним делать. Только найти Норико, вернуться с ней сюда и… всё. Каннон пообещала, что дальше мы всё поймём.

Норико фыркнула и недовольно махнула хвостом.

— А она не сказала, что делать, если мы всё же ничего не поймём?

— К сожалению.

— Я знаю, для чего нам — тебе, Киоко, — нужен Кусанаги.

Они обратили взгляды к нему. Киоко — удивлённый, Норико — полный недоверия.

— То, что Норико пытается отыскать, то, что отравляет Иноси, — а возможно, и всю Шинджу, — и есть тёмная душа. Возможно, мертвец, покинувший Ёми.

— Мертвец, не дошедший до Ёми, — поправила Норико. Теперь она выглядела решительной, она всё уже поняла. — Онрё. Нам нужно убить онрё.

В Юномачи царил хаос. Кунайо-доно сильно преуменьшал бедственность их положения. Город был осаждён со всех сторон. Сообщения передавались исключительно благодаря ёкаям, способным выбираться ночью незамеченными. Хотя враги учились на своих ошибках, и многие попадали в плен. Что там с ними делали — только богам известно. Хотэку думать об этом не хотел.

— Есть полные сведения о том, кто за этим стоит, помимо дзурё провинции Кекухоку?

Они всё ещё не знали размеров этой беды.

— Мы над этим работаем, — скупо ответил даймё.

— Нужно понять, не готовится ли атака на другие города области. И на другие области. Что рёкан?

— На него иногда совершают набеги, но наши пока держатся. Там уже не рёкан, а жилище ёкаев. Они так и не захотели переселяться в город.

Он свернул карту и, убрав её в сторону, впервые поднял на Хотэку глаза, не избегая прямого взгляда. Кунайо-доно, всегда спокойный и собранный, всегда ко всему готовый, даже к тому, что всё пойдёт не по плану, сейчас выглядел усталым и опустошённым. И всё же решимость в нём осталась, опускать руки он не собирался — иначе это не был бы Кунайо-доно.

— Я вам так скажу, Хотэку-сама: я ёкаев люблю не меньше, чем своих людей, но они и правда те ещё чудовища. Прошлую атаку знаете как отразили? Давайте присядем. Пока ночь, я вам расскажу. Сам только вечером отчёт получил. Всё же лучше таких держать близко: нужно быть безумцем, чтобы обзаводиться подобными врагами.

Рэй вздохнула и ещё раз повторила:

— Нет, отец, ты останешься здесь. Ты ещё не посчитал, сколько продуктов надо закупить. Вот посчитаешь, дашь список…

— Дочка, если нас сожгут, уже некому будет продукты покупать.

— Ты видел, с кем мы живём?

— Кто у нас живёт, — поправил отец.

— Ты всё ещё в это веришь? Таких постояльцев уже никуда не выселишь. Хотя я бы и не пыталась, пока платят исправно… Но кормить их чем-то надо.

— Исихара Рэй, ты помнишь, что это всё ещё мой рёкан? Как я могу сидеть над бумагой и числами, когда на нас несётся полк самураев?

— Исихара Цутому, — передразнила она отца, — ты помнишь, что я твоя дочь, уже пережившая одну войну, и достаточно умна, чтобы оценить угрозу? Я предупредила кого надо, собрала ёкаев, Мизуки вообще от радости голову потеряла…

— Надеюсь, нашла?

— Изэнэджи нашёл. На кухне.

— Опять в корзине с рисом? Сдаётся мне, ничего она не теряется, уж больно далеко до кухни лететь.

— Так потому и теряется, — вздохнула Рэй. — Только вернее, пожалуй, сказать «не голова, а тело». Пока грызёт сухие зёрна, она просто забывает, где его оставила.

— Как бы она наши пятки не начала грызть…

— Вот потому пусть идёт на самураев. Там пяток хоть отбавляй. Кусать не перекусать.

Так они препирались ещё больше коку, но в конце концов Рэй удалось заверить отца, что его присмотр и участие в защите рёкана ни к чему.

Сама Рэй тоже лезть не собиралась. Ёкаи прекрасно знали, кто на что способен, и научились договариваться между собой. С криками, ссорами и не без угроз, но всё-таки приходили к общим решениям.

Вот и сейчас в общей комнате, несмотря на ранний час, шла такая ожесточённая беседа, что всех детей отправили во двор. А там, во дворе, они расселись у стен и сидели тихо-тихо. Все оборотни развесили уши и ловили каждое слово, шёпотом рассказывая остальным, что происходит у взрослых.

По позициям ёкаи разбрелись после обеда и до вечера, потирая руки и скаля клыки, ждали гостей. Многие даже отказались от ужина, видя в самураях глупую добычу, которая сама идёт в клетку. А Рэй, глядя на них, понимала, что именно так пугало сёгуна. Среди ёкаев были разные существа. И людоеды — тоже. Хотя верно ли говорить «людоеды» о тех, кто не против отведать человека, хотя намеренно не делает его частью своего обычного питания?

Как бы то ни было, к заходу солнца нурикабэ уже преградили путь незримыми стенами на востоке и с севера. По сторонам от них, затерявшись среди деревьев, гостей готовились встречать бакэмоно: инугами, бакэдануки, дзёрогумо и прочие. Нукокуби, рокэрокуби и единственный в рёкане они, которого сторонились на всякий случай даже ёкаи, остались у стены, чтобы охранять рёкан от тех, кто прорвётся через первую линию обороны.

— Прошлой ночью мы и узнали, что здесь растут дзюбокко, — вздохнул Кунайо-доно.

Хотэку задумался. О деревьях-вампирах он знал много, но здешняя растительность была для этого слишком молодой, что-то не сходилось… Даймё, по всей видимости, прочёл эти мысли на его лице, потому что сказал:

— Знаю, о чём ты думаешь. А чего ожидать от мёртвых земель, пропитанных таким количеством крови? Тут потому и не росло ничего… Киоко-хэика возродила землю, но смерти, произошедшие здесь, никуда не делись. К застарелой крови примешалась новая. А растения растут, вбирая силу из почвы… Вот они и выпили всю ту кровь. И мы получили область, полную деревьев-убийц.

— Это звучит не слишком безопасно.

Всё, что Хотэку знал о дзюбокко от оками, так это то, что подходить к этим деревьям лишний раз не стоит. Они редко кого-то трогают, а если всё же чуют угрозу — медлить не станут. Опаснее любого хищного зверя: от их ветвей не сбежишь — просто не успеешь.

— Может, и так. Но раз мы столько времени жили и ничего об этом не знали, для нас это угроза небольшая. А вот для самураев… Забрали всю работу у оборотней.

Никто не смог подойти ни с севера, ни с востока, ни с юга. Оставался только запад…

Исихара обнаружил, что эдамаме почти не осталось, когда услышал странные щёлкающие звуки за спиной. Обернувшись, он ничего не заметил: кухня была пуста и безлюдна. Тогда он вернулся к осмотру запаса бобов, но позади вновь послышался лязг.

— Да что ж такое! — Он снова обернулся, но снова его встретила пустота. — Кто здесь? А ну, выходите, нечего прятаться и пугать старика.

— Да какой же вы старик? — лязгнул чайник. — Я старше вас на полвека, что же тогда про меня говорить?

Ох как, мориндзи-но-окама, его только в рёкане и не хватало. Унгайке уже есть — лежит себе у восточной стены, теперь ещё и чайник к зеркалу. Что-то многовато здесь старых вещей.

— Ваш век долог, фарфор-то хороший! Люди столько не живут, а старость меряют по оставшемуся времени. Скоро здоровье закончится — и прощай.

Исихара не имел никакого представления о том, как положено вести себя с ожившими чайниками, поэтому решил говорить так же, как и с остальными ёкаями. Если уж они его не съели, то и тут опасаться нечего.

— Ваша правда, — согласился мориндзи-но-окама.

— Могу я вам чем-то помочь? Вы что-то искали?

— Холодновато здесь, — признался чайник. — Кипяточку бы, если можно. Или хотя бы тёпленькой водички.

— С чаем? — уточнил Исихара.

— Можно без него. Я люблю влажность и тепло, до аромата и вкуса мне дела мало.

Наполнить чайник было нетрудно, да только теперь так нежарко — вода остынет быстро. И что ж, каждый раз бегать да новый кипяток ему заливать? Нет, такого Исихаре точно нужно не было, поэтому он решил избавить себя от головной боли раз и навсегда.

— У нас горячий источник с западной стороны, в нём уже два года невозможно сидеть — почти кипит, свариться можно. Но думаю, вам как раз хорошо будет?

— Как замечательно! — Чайник словно засиял от радости. Или Исихара захотелось так думать. — Сейчас же туда отправлюсь. Благодарю премного! — И он поскакал, лязгая крышкой. При виде такого любой мог бы умом повредиться, но Исихара так привык, что не удивился бы, если бы и сами стены рёкана с ним заговорили.

— Деревья, чайники, зеркало — и всё живое. Знал бы сёгун, умер бы во второй раз, — усмехнулся Хотэку.

— Да, такое и мне-то в новинку, а я чего только за жизнь здесь не повидал. Но этот рёкан как тянет к себе всё подобное. И кажется: ну что там чайник, зеркало… А вот и совсем необычные предметы. Зеркало — унгайке — показывает истинную суть. Потому его и отправили туда, где люди не ходят. Оно неразумно, всё ещё просто предмет, но поверхность его саму ками отражает, а не ки. И чайник этот… Стоило ему нагреться, напиться водой — подрос, раздулся… — Кунайо-доно покачал головой. — Не знаю. Читал, и самому не верилось, что такое возможно. И вот когда самураи с западной стороны зашли… Сейчас, я своими словами даже не перескажу, погодите, вот свиток, прочитаю вам.

Рэй обещала себе, что не будет выходить из рёкана этой ночью, но к страже лисы у онсэна, выход к которому был напротив её спальни, поднялся такой шум, что она не выдержала, выглянула во двор.

Лужайка была пуста, но за кустарниками, скрывавшими источник, слышались возня, плеск и крики. Осторожно, стараясь не шуметь и не выдавать себя, Рэй пробралась к изгороди, заглянула в просвет между голыми ветками и поняла, что лучше бы всё же не выходила, не видела этого. Но, увидев, отвести взгляд уже не могла. Там в горячей, почти кипящей воде заживо варились люди.

Сора всегда шёл первым. Такой уж он был — всегда пример, всегда лучший. Жаждал внимания и чтобы на него равнялись. Вот и сейчас, ведомый тщеславием и ненавистью ко всему, что таят в себе эти стены, он завёл самураев с западной стороны — со стороны горячих источников. Совершенно неудобное место для атаки, зато и не ждут обычно, что отсюда станут нападать.

Воины рассредоточились вдоль кустов, скрывающих онсэн со всех сторон. Сора глянул поверху, но увидел только ровную гладь воды. Никого. Отдал приказ — и самураи начали осторожно, стараясь не шуметь, пробираться дальше. Другие бы назвали это бесчестным, но Соре было плевать. Честно или нет, а в живых остаться хочется. И мир от ёкаев избавить — тоже.

И когда последний из отряда оказался у границы источника, ровная поверхность онсэна вдруг подёрнулась рябью, задвигалась. Он уже решил, что сейчас на них выскочат какие-нибудь водные ёкаи, но никак не ожидал того, что на самом деле увидит. Из воды появился огромный пузатый чайник. Стоило ему оказаться на воздухе, и он начал лязгать крышкой, фырчать и плеваться водой. Брызги летели во все стороны. Руку что-то обожгло. Он посмотрел на предплечье — под каплей воды, упавшей на кожу, появилось маленькое красное пятно. Ожог.

— Назад! — скомандовал он, но самураи и без того старались убраться подальше. Только вот кусты, через которые они пробрались сюда без всяких затруднений, вдруг будто нарочно стали цепляться за одежду, доспехи и даже оружие. Начали царапать руки. Кто-то сбоку закричал. Сора повернулся и увидел, что одному из его самураев ветка проткнула глаз. Его сильные воины вмиг превратились в испуганных разбегающихся детей.

— Смотрите, куда бежите! — гаркнул он, но его уже никто не слушал.

Злость на рёкан и на этот жуткий чайник перекинулась на собственных самураев. Нелепые, никчёмные, они ползали под кустами, стараясь рубить ветки, забирались на них, неуклюже пытаясь перелезть, но ничего не получалось. Позор им. Позор ему за такой отряд.

И злость эта, питавшая его силы, заставила выхватить катану, показать, как должен вести себя воин. Так Сора бросился на чайник. Его носик был у самого берега, и Сора сумел его оцарапать. Начало положено.

— Моя краска! — завизжал вдруг чайник, и суета вокруг на миг улеглась, но только для того, чтобы разгореться с новой силой. Однако этого мига хватило, чтобы Сора пропустил, как тот самый носик выплеснул на него ушат воды, окатив ноги. Брызги разлетелись всюду, попав на руки и лицо. Но то брызги, а ноги его жгло так, что стоять было невыносимо. Сора закричал и, забыв о былой решимости, которую обрёл в порыве ярости, бросился прочь, наудачу ринувшись прямо туда, где в изгороди оказался зазор.

Он выбежал к рёкану, к самой его стене. Выбежал — и замер, не в силах отвести взгляд от того, что увидел. Там у стены стоял опутанный тьмой человек. Эта тьма струилась изнутри, из самого сердца, обнимала его цепкими нитями, а человек кричал, плакал, молил о помощи, только звуков не было слышно. На миг Сора забыл об обожжённых ногах. На миг ему почудилось, что и ноги эти вовсе не его…

А потом он заметил раму, и человек вдруг потускнел, из настоящего становясь лишь блеклым отражением самого Соры. И теперь Сора кричал и плакал. Теперь Сора молил о помощи, пока тьма его пожирала.

Он ведь даже не хотел становиться самураем — мать настояла на учёбе, чтобы он дал их роду надежду на громкое имя. И во время учёбы он так любил спокойные уроки: стратегию, каллиграфию, балансовые упражнения, медитации… И так не любил фехтовать. И даже на службе потом он получил свой отряд лишь потому, что показал хорошие качества военачальника. Не как самурай, который сражается лучше прочих, а как тот, кто способен объединить команду, задать верную цель и найти подход к каждому, если это требовалось.

Он любил жизнь и людей.

И плевать ему было на ёкаев.

Теперь тот Сора погибает. Но он знает, как спасти свою ками. В агонии тёмных мыслей и мрачных желаний, сопротивляясь порыву ворваться в рёкан, Сора развернулся, вышел к онсэну и, не давая себе ни единого мгновения на раздумья, шагнул вперёд. Туда, где странный ёкай-чайник уже утопил большую часть самураев.

Из горла вырвался крик — последний выдох.

— Его дух уже всюду, тьма расползлась и сплелась с тысячами ки и ками, — вздохнула Норико, — я не могу найти её источник.

Киоко понимала её, потому что чувствовала то же. Однако во всех этих отравленных нитях силы было что-то знакомое, едва уловимое. Запах лаванды, потерявшийся под терпким, ярким ароматом оранжевой лилии и стали. Так пахла ненависть и месть. Так пахла одна из первых ки, которые она примерила на себя.

— Норико. А если бы ты знала, кто именно этот онрё, стало бы проще?

— Если мне нужна конкретная душа, мне достаточно пожелать её найти. Я сразу знаю, куда направиться.

— Мне так жаль. — Она посмотрела на Иоши.

— Значит, убить его было недостаточно…

— Тебе не нужно в этом участвовать. Мы с Норико справимся.

— Нет уж, завершим начатое вместе. — Он подхватил дайсё и направился к выходу. Киоко уже собралась идти следом, но у самого порога он бросил:

— Ждите здесь.

И ушёл, оставив их в недоумении.

— Он куда? — растерянно спросила Киоко.

Норико замерла, прислушиваясь к ощущениям.

— Во дворец Лазурных покоев пошёл… Кажется, что-то взять. Не знаю, он думает обо всём сразу, в этой чехарде ничего не разобрать. — Она раздражённо дёргала хвостом, и Киоко благоразумно решила больше не задавать вопросов. Сердитая бакэнэко им сейчас точно некстати.

Иоши вернулся быстро, и трети коку не прошло. Он открыл дверь, шагнул внутрь, впуская холодный воздух, и вывалил перед собой целый ворох одежды.

— Ты в этом не пойдёшь, — сказал он, приблизившись к Киоко, и нежно её поцеловал. — Выглядишь восхитительно, но снаружи не одетый месяц, а значит, одеваться приходится людям.

Она не стала говорить, что кимоно, данное ей Ватацуми, прекрасно греет. Эта преданная забота так её тронула… Сам пошёл, выбрал, принёс. А ведь снаружи стоят стражники. Можно было и послать кого-то…

— Благодарю, — поклонилась она, не сумев скрыть улыбки, и тут же принялась за одежду.

— Я взял плащ, в котором мы были в Шику, если не захочешь надевать на себя сейчас столько слоёв ткани. — На его лице читалось абсолютное понимание, насколько неудобно в этих нарядах жить даже в стенах дворца, что уж говорить о том, чтобы махать мечом.

Киоко отложила совершенно несочетаемые слои платьев, из которых невозможно было собрать что-то приличное, взяла плащ и накинула его на плечи.

— И обувь, — подсказал Иоши, указывая на фука-гуцу.

А за это Киоко была действительно очень благодарна. Босые стопы здорово замёрзли, и тёплые лисьи ботинки, созданные для прогулок по снегу, были сейчас лучшим, что он мог ей предложить.

Придирчиво осмотрев готовый наряд Киоко, он удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь веди, Норико.

И они вышли в ночь. Небо было всё так же затянуто тучами — ни единой звезды, ни Цукиёми. Выйдя за ворота, они направились по дороге Синего дракона, не сворачивая на линии, идя прямо и прямо, пока не добрались до Торгового квартала. Норико даже не принюхивалась к воздуху, двигалась перебежками, хорошо понимая, куда направляется.

В Торговом квартале им пришлось свернуть и продолжить путь переулками, тогда-то Киоко и почувствовала приближение смерти острее всего. Казалось, тени здесь оживают и, как они сами, перебегают от дома к дому, от дерева к дереву, выискивая, за кого бы зацепиться.

Норико заметно раздражалась. Её хвост всё яростнее метался из стороны в сторону, потряхивая кончиком, а спина то и дело дёргалась. Киоко коснулась её — и словно коснулась Ёми. Все нежные нити ки, какие она чувствовала в ней раньше, были погребены под толстым слоем злобы и ненависти ко всему вокруг, но больше всего — к себе.

— Норико. — Киоко остановилась. Бакэнэко обернулась и недовольно уставилась.

— Мы уже близко, идём, — шикнула она.

— Возвращайся, дальше мы сами, — сказала Киоко. Иоши посмотрел на неё вопросительно, но промолчал. — Уходи, Норико.

— Что ты…

— Онрё тебя с ума сведёт. Ты едва держишься.

— Я собой хорошо владею, — сказала она раздражённо. — Я порождение Ёми, забыла?

— Ты порождение жизни и смерти, только вот от жизни в тебе скоро ничего не останется. Прошу, Норико, не возражай. Скажи, в каком он доме, и мы сами с этим справимся.

Она громко зашипела, но Киоко осталась непоколебима.

— Мы пришли. Он в этом доме. Но я никуда не уйду! Это онрё, вы не представляете, на что они способны!

— Мы прекрасно видим, на что они способны, — спокойно возразила Киоко. — Именно поэтому я и прошу тебя уйти. Если ты перестанешь владеть собой — только добавишь нам трудностей. — Это было грубо, но справедливо. Только так Норико и могла уступить. — Тебе не хочется нас оставлять, я это понимаю. Но выйди хотя бы к дороге, хорошо? И будь неподалёку. Если что-то пойдёт не так, Иоши даст тебе знать.

Шерсть у Норико встала дыбом, весь её взъерошенный вид показывал, что идея ей совершенно не нравится, и всё-таки она согласилась, сдалась.

— Хоть малейшее подозрение — и я буду здесь.

— Безусловно.

— Онрё в дальней комнате. И… Не верьте тому, что увидите. — Она развернулась и скрылась среди теней.

Киоко вздохнула. Что-то было неправильное в том, чтобы вот так, среди ночи, вламываться в чужой дом.

— Может, стоило отправить самураев и просто задержать его? Привести во дворец? — предположила она, на что Иоши только улыбнулся.

— Получили бы мы спятивших самураев и довольного Мэзэхиро, который затащил на свою сторону ещё несколько воинов.

— Нам придётся снова его убить. Ты точно хочешь пойти со мной?

— Я точно не хочу отпускать тебя одну.

— Тогда идём…

И они вошли. Киоко ожидала увидеть старые мрачные комнаты, но внутри было до щемящей боли в сердце уютно. Там было тепло, огоньки тётинов, расставленных повсюду, мерцали мягким светом, и в воздухе витал аромат сладких моти: риса и бобовой сахарной пасты.

Так выглядело и пахло детство.

— Я думал, будет мрачнее, — тихо прошептал, обернувшись, Иоши. Он шёл впереди, ступая тихо-тихо. Киоко невесомо шагала следом.

Норико могла не говорить, в какой комнате онрё, Киоко ощущала это всей своей сутью. То место было словно вырвано из пространства, из самой жизни. Идти туда не хотелось, её ками отторгала тьму, не хотела в неё погружаться.

Они были уже у самого входа в помещение, отгороженное разрисованной яркими волнами фусума, когда доска под Иоши прогнулась и издала жалобный скрип.

Они замерли, прислушиваясь. Сначала Киоко показалось, что всё в порядке, но позже среди всей той тьмы, которой хотелось сторониться, она почувствовала две другие ки — живых людей. И одна из них была прямо за ними. Резко развернувшись, она выставила руку и схватила чужое запястье. Ещё миг — и в её спине уже торчал бы нож. Хоть и не угроза для неё нынешней, а всё-таки, думалось ей, приятного в этом мало.

Иоши уже выхватил катану и намеревался нанести удар, но Киоко оттолкнула нападавшего в сторону, сбивая с ног.

— Это просто человек, — напомнила она. — Не думаю, что он собой владеет.

На земле действительно лежал совершенно безобидный — несмотря на нож в руке — мужчина средних лет. Его тело не было телом воина — простой труженик с мозолистыми руками. Наверняка работал на кого-то из торговцев, таская тюки с товарами, или сам был мастером.

— Тогда скорей! — Иоши схватил её за руку и дёрнул внутрь комнаты, закрывая фусума. Снаружи уже пытались её открыть!

— Кто вы?! Убирайтесь прочь из моего дома!

— Он нас не узнал? — удивилась Киоко.

Иоши только развёл руками и тут же схватился за отъехавшую в сторону дверь, захлопывая её обратно.

— Надо бы поторопиться.

— Точно.

В глубине комнаты на татами было укрыто одеялом зло, которое они так долго искали. Киоко вытащила меч и не мешкая приблизилась. Никакого страха не было, только желание поскорее с этим покончить. Однако решимость улетучилась, стоило ей сдёрнуть покрывало со спящей фигуры.

С татами на неё смотрели испуганные детские глаза.

Ошибки быть не могло, вся её ками ощущала, что это — онрё. Но она ждала увидеть Мэзэхиро, а не мальчишку с копной таких странных спутанных коричневых кудрей.

Она замешкалась. За дверью кричали и гремели, но слов было не разобрать.

— Что там? — спросил Иоши. — Не хочу тебя всё время торопить, а всё-таки они сейчас сюда вломятся. Фусума — так себе преграда.

— Здесь ребёнок. — Киоко растерянно обернулась на Иоши. — Я ничего не понимаю…

— И детей не щадит… Может, он и пытался Норико закопать. Норико говорит, что предупреждала!

— Когда это?

— Осторожно! — Киоко обернулась, но не успела увернуться от удара. Маленькие руки толкнули её с такой силой, что она отлетела на добрых два шага и упала.

— Ты как? — заботливо спросил Иоши, пока рука, уже пробившая плотную бумагу фусумы, пыталась до него дотянуться.

Киоко поднялась и уставилась на мальчика. Его глаза, ещё недавно смотревшие так испуганно, сейчас горели ненавистью. И теперь она узнала этот взгляд.

— Что ты сделал с ребёнком? — крикнула она.

— Я? — И снова невинный взгляд, хлопающие ресницы. — Я и есть ребёнок, Киоко-хэика. — И такой жалобный голос, что хочется верить. Только ками не обманешь — тьма поглотила эту ки без остатка.

— Оставь это тело. Сразись со мной.

— Ох, дитя Миямото, чудовище всей империи, — его голос переменился. — Я пришёл сюда, чтобы всё исправить. Ты. — Он перевёл взгляд в сторону Иоши, но тот был слишком занят попытками остановить людей, не убивая их, чтобы обратить на это внимание. — Сколько раз ты будешь возвращаться из мёртвых?

— Сколько потребуется, чтобы избавить мир от тебя, — натужно сказал Иоши, отталкивая от себя взбешённую женщину, которая, по всей видимости, присоединилась, чтобы помочь защитить своё дитя.

— Этот мир обречён. Вы разве не видите? Я победил. — И он засмеялся громко, надрывно. И смеялся, пока голос вновь не стал голосом мальчика. Детским. И это было ещё более жутко.

Киоко обернулась, ища помощи у Иоши, не понимая, как поступать. Тот уже привязывал руки мужчины к туловищу его же разорванным хаори.

— Норико говорит, что изгнать его из тела не выйдет.

— Никак?

— Бакэнэко могли бы, но точно не она одна.

— Вы меня убьёте? — И снова этот жалобный голосок, полный слёз.

— Давай я это сделаю.

Пока он занимался мужчиной, женщина успела подняться с пола и теперь, услышав его слова, бросилась к мальчику.

— Не смейте! — Она заливалась слезами, её раскрасневшееся лицо перекосило от ярости. — Не смейте приближаться к нему! — она не говорила — рычала в отчаянии, обнимая его, словно могла защитить своим телом.

— Это уже не ваш сын, — Киоко старалась говорить спокойно. — Вы ведь знаете это…

Но женщина не слушала её. Она не сводила глаз с Кусанаги.

— Убирайтесь! Убирайтесь вон!

— Мамочка, они хотят сделать мне больно? — рыдал ребёнок. И в эти мгновения сердце Киоко сжималось, она бы даже поверила, что это он, если бы не…

Тогда она почувствовала то, что не хотела бы чувствовать, что хотела бы не знать. Среди всей мёртвой тьмы, жажды холодной, расчётливой мести она ощутила тонкий, едва уловимый аромат белой розы. Он был там. Мальчик никуда не делся, его ками всё так же оставалась в этой ки. Невинный и несчастный, он был жив, но без надежды на спасение.

Плакал действительно он. Мэзэхиро не притворялся. Сейчас — нет. Он прекрасно контролировал ситуацию, а потому позволил мальчику ненадолго завладеть собственной ки.

— Мне страшно. — Он жался к маме, прятался под руку, прижимался лицом к её животу. Он был настоящим, живым, и она ничего не могла с этим сделать.

— Киоко, ты должна, — услышала она позади голос Иоши. Она знала, что должна, но разве от этого проще? Как она может, когда из глаз катятся слёзы, когда и мальчика уже едва видит? Где в этом добро, где справедливость? Такое исполнение долга требуется? Сколько ещё смертей? Почему должны гибнуть невинные?

— Эйка, беги! — Сзади послышался грохот, Киоко обернулась: мужчина всем весом навалился на Иоши, но тот успел схватить его за руку и перебросить через себя вперёд. Послышался глухой удар и хриплый стон.

Так вот откуда у мальчика эти кудри…

— Каннон, за что? — Киоко устремила взгляд вверх. Она ведь всё знала. Знала и ничего не сказала, ни единого намёка… Знала, что Киоко откажется от этого пути. Впрочем, что ей помешает отказаться сейчас?

— Я не могу, — тихо проговорила она и повернулась к Иоши. — Я не стану.

— Станешь, — твёрдо сказал он. — Этот мальчик — посмотри на него — погибнет, изъеденный тьмой. Сколько он протянет? День? Месяц? Да пусть и год. Но что это будет за год! Год невыносимых страданий? Только представь, что ты сама не владеешь телом, что ты совершаешь ужасные вещи, пока твоя душа противится этому, но не способна победить в войне. И так до тех пор, пока от света внутри ничего не останется, пока жизнь не покинет это ки, пока ками не станет чернее ночи. Он обречён…

— Этот меч, — подняла она Кусанаги, — уничтожает не только тело. Он убивает душу, Иоши.

— Тёмную душу, — поправил он. — Аматэрасу суть свет. Ты убьёшь тело, но освободишь его ками от тьмы. Это не убийство, Киоко. Это милосердие.

Эйка смотрела на них неверяще, вся заплаканная, грязная, растрёпанная, одежды порваны… Мать, готовая защитить дитя любой ценой. Отдать жизнь, если придётся. Киоко чувствовала её боль, горе, отчаяние. Эйка сожгла бы весь остров, чтобы спасти сына. Так долго она его ждала в этом мире…

Мужчина — её дядя, вероятно, — так и остался лежать. В нём ещё теплилась жизнь, но удар оказался сильнее, чем кости могли вынести. Кажется, Иоши сломал ему несколько рёбер, но пока тот дышал. Значит, выживет.

Киоко опустилась на колени и коснулась пола, заставляя нежные цветы пробиться сквозь доски, выше, выше, подняться до пояса мальчишки и распуститься белыми бутонами. Комнату заполнили розы. Единицы, десятки, сотни. А она всё сидела, даря им жизнь, делясь своей силой.

— Это ты, — тихо сказала она. — Видишь, ты сильный. Ты должен справиться, как эти цветы с деревянным полом. Он им не помеха. Между каждыми досками найдётся пространство для нового стебля.

Мальчик перестал жаться к матери, а Эйка смотрела непонимающе. В глазах появилась надежда… Но страх никуда не исчез.

Он наклонился, осторожно коснулся нежного бутона маленькими пальцами, погладил его лепестки, а затем обхватил цветок, сорвал, сжал, сминая бутон, — и лепестки посыпались из его ладони.

Глаза на Киоко поднял уже Мэзэхиро.

— Как трогательно, — улыбнулся он совершенно по-взрослому, что на детском лице смотрелось чужеродно и жутко. — Но неужели ты, чудовище, и правда веришь, что мальчишка мог бы сломить мою волю?

— Я верю, что таким, как ты, не место на земле.

— Так убей меня. — Он медленно пошёл к ней, топча ногами бутоны, впечатывая цветы в доски. — Убей маленького ребёнка, покажи, что ты есть.

Эйка прижимала руки ко рту, пытаясь сдержать слёзы. Потерянная, она никак не могла решить, что делать. То дёргалась за мальчиком, то делала шаг назад. Киоко чувствовала её страх, замешательство и её любовь. Она знала, что с ним что-то не так. С её добрым, чудесным сыном, который внезапно стал словно кем-то иным. Но это были лишь приступы. Такие, как сейчас. В остальное время её сын оставался добрым, милым мальчишкой, каким рос всегда. И потому то, что она видела сейчас, её пугало, озадачивало. Каждый раз, когда приступ проходил, она надеялась, что он не вернётся. И что теперь?..

Все эти чувства для Киоко были как собственные, и любовь к этому ребёнку — тоже. Именно поэтому всё было так невыносимо, но выносить приходилось.

— Киоко. — Иоши встал рядом, сжал её плечо. А она так и не поднялась с колен. — Ты не убиваешь, ты спасаешь.

— Убей меня, чудовище, убей меня! — Мэзэхиро хохотал, детский смех разливался по комнате. — Не убьёшь. — Он остановился прямо перед ней. — Ты слаба.

Это был не её ребёнок, но казалось, будто её. Это была не её боль, но она чувствовала её в полной мере. А ещё она чувствовала тьму, расползающуюся от этого места, отравляющую, уничтожающую, не оставляющую жизни и шанса. Сколько уже пострадали? Сколько ещё умрут? Сколько ками будет отравлено, сколько людей и ёкаев лишатся права на покой за пределами жизни?

Тьма наступала, но свет в её руке пылал. Незримая война жизни и смерти шла прямо здесь, в этой комнате. И ей пора было сделать свой ход.

— Мам… — Мальчик оглянулся, не понимая, как оказался так близко к ней и так далеко от мамы. Эйка бросилась к нему, протягивая руки, но Киоко уже встала, она уже вонзила меч в спину ребёнка. Вонзила меч в онрё.

Все, кто был внутри, увидели, как мальчик замер, приложил руки к груди, а затем осел на пол. Кровь заливала белые лепестки, окрашивая розы алым.

Эйка подняла сына и уложила на колени. Теперь она не плакала. Пока не плакала. Утешала его, как может утешить лишь мать.

Все, кто был внутри, скорбели. Никто не слышал, как кричала тьма, поверженная светом. Никто не видел, как свет растворил этот мрак, лишая Мэзэхиро не только жизни, но и права на небытие. Никто не чувствовал, как Кусанаги прорезал само пространство, заставляя исчезнуть то, что не должно быть, заставляя все нити тьмы, опутавшие города и ками, исчезнуть.

Никто, кроме Киоко. И она знала, что это делает её злом в глазах Эйки и её дяди. И знала, что никакие слова не уймут эту боль, не докажут её правоты. Потому она просто ушла. Сзади стучали шаги Иоши.

Завтра все в Иноси будут знать об их жестокости. Но жестокость — цена той свободы, какую они все получили.

Чо и Ёширо прибыли в Минато на рассвете. Будь с ними кто-то из людей, наверняка сказали бы, что ночью в такое время лучше оставаться на месте и не высовываться, но Ёширо не боялся ночных холмов, а Чо вообще ничего не боялась и считала, что если на них кто-то и нападёт, то это будут трудности самих напавших.

Прошли они без происшествий и гораздо быстрее, чем предполагали. И даже рассвет был такой… чистый. Чо смотрела, как солнце поднимается на востоке, окрашивая в нежные цвета весь мир, и верила, что всё к лучшему. Они покидают Шинджу, но он в надёжных руках, и они обязательно со всем справятся.

— Город словно из Ёми. — Ёширо шёл по узкой улочке, ведущей к морю, и осматривал пустующие руины домов.

— Жутко. Столько жизней было…

— Все жизни стремятся к своему завершению. — Они вышли к берегу, и Ёширо устремил взгляд на горизонт, туда, где за бесконечностью вод был его дом. — И снова всё от желаний…

— Тебе не кажется несколько плоским сводить всё к человеческой страсти?

— Нет, — просто ответил он. — Забери у сёгуна желание мести — и войны не случилось бы. Всё начинается с зерна намерения получить то, чего нет. Люди забывают, что смысла в этом чуть. За исполнением одного намерения неизменно следует нечто новое. Сами себя губят бесконечной гонкой.

— Сказал тот, кто стремился за чаем и угодил в плен к шиноби.

Но Ёширо обернулся и громко возразил:

— Я принимал то, что мне предложили!

Сзади раздался треск сухой ветки, и они резко обернулись.

— Простите… — залепетал рыжий парень, совсем ещё молодой, на вид лет пятнадцати, не старше. — Приветствую. Мне велели вас встретить…

Ёширо поклонился в ответ, а Чо грубо спросила:

— Кто велел?

— Кийх… Киехк… Кихйк… дзурё, — сдался он, оставив попытки произнести имя. — Сейчас все в Эене, я вас провожу.

Она прищурилась, с подозрением оглядев его с ног до головы:

— Имя?

— Чо, — укоризненно покосился на неё Ёширо. — Простите её. Она только хочет убедиться, что вам можно верить.

— А вы думаете, хоть один ногицунэ встанет на сторону тех, кто мечтает убить всех ёкаев?

Чо помедлила, но всё-таки ей пришлось признать:

— Справедливо.

— Я могу вас сопроводить? — уточнил ногицунэ. — Моё имя Ютака.

Ёширо это имя показалось знакомым…

— Вы случайно не знали Кайто? Он тоже плавал.

— Немного, — уклончиво ответил парень. Ему явно не хотелось говорить об этом, но Ёширо и сам не стал бы задавать новых вопросов. Он озадачился тем, зачем вообще решил это уточнить. Кайто ушёл, его пламя теперь горит в другом месте, всполохи мгновений его существования принадлежат другому миру. Не имеет значения, что было здесь, среди живых.

— Что ж, Ютака, веди нас к Эену.

Но до Эена они не дошли. Ёширо посмотрел на восток и вздохнул:

— Вы тоже это видите?

Чо уже крутила между пальцами сюрикэн.

— А что вздыхаешь? Никаких желаний, лисёнок, — усмехнулась она. — Никакой спокойной жизни на этом острове. Живём одним моментом.

Тогда он улыбнулся, схватил её за талию и потянул на себя, заставляя прижаться.

— Какой хороший момент.

Их губы встретились, а на востоке всё громче гудела земля под копытами лошадей.

Он парил над этим полом уже целую вечность. А может, и несколько вечностей. Он никогда не думал о том, что его судьба скупа, он всегда довольствовался своим положением, насколько мог это чувствовать.

Но когда где-то вдали: за горами Яманэко, за Драконьим морем, за пустынными холмами — раздался клич, он открыл глаза и, не мешкая ни мгновения, закричал:

— Хонарэ-э-э!

Ёширо по неискоренимой привычке старался лишний раз никого не ранить: уходил от атак и старался лишать врагов сознания, а не жизни. Но больше он себя не обманывал: и в случайных смертях неизбежна его вина. Да, он, вероятно, совершает насилие, и да, его руки уже запачканы кровью. Но разве ему оставили выбор? В конце концов, Инари учила Киоко-хэику необходимости жертв. Наверное, и для кицунэ это порой справедливо?

Он увернулся от очередного удара — и нападавший самурай, не сумев вовремя сменить траекторию, напоролся глазом на кинжал Чо.

— Как мило, — приторно улыбнулась она, бросая недовольный взгляд на Ёширо. — Можешь для разнообразия и сам кого-нибудь убить. Тут на всех хватит.

Она вытащила клинок, оттолкнула тело и отёрла сталь о рукав. Врагов действительно хватало, и Ёширо удивлялся, как им до сих пор удаётся справляться. Отряд насчитывал более десяти воинов. И вовсе не новичков, а взрослых, опытных самураев, которые видели уже не одно сражение и наверняка бывали при смерти.

Ёширо и убивал бы, но оно как-то само получалось — уходить от атак. Враг обычно либо сдаётся, либо сам себе вредит, но с самураями было немного сложнее.

— Мне больше нравилось обучать, — признался он, ныряя под чужую руку с катаной, а затем выворачивая её за спиной до красноречивого хруста. — Всё-таки сражения не совсем для меня.

— Да что ты! — Чо заметила, что их окружают, и прижалась спиной к его спине. — Мне, знаешь ли, тоже больше склянки и мешочки по душе. Спасибо, хоть спешил их, а то нас бы затоптали.

Ёширо бросил взгляд на лошадей. Их он убивать точно не хотел: бедные животные не были виноваты в том, каким людям принадлежат. Так что, стащив несколько кунаев у Чо, он метко выбил из равновесия добрую половину всадников, угодив кому в ключицу, кому в бедро.

Вдалеке раздалось карканье. Самураи заглушили птичий клёкот и ринулись на них все разом. В живых оставалось ещё около десятка, хотя Чо убила по меньшей мере пятерых. Ёширо едва успевал нырять между ног и под руки, отскакивать назад и в стороны, а порой и вверх. Он чувствовал потоки чужих ки и их намерения, потому у него так хорошо выходило предугадывать следующее движение, успевать на него ответить. Но одно он всё же упустил…

Оглушительный крик вперемешку с бранью раздался за ним.

— Чо!

Она завалилась набок и в ужасе смотрела на собственную ногу, которая висела на одном куске кожи. Ранивший её самурай уже заносил катану для нового удара. Ёширо ринулся вперёд, но путь ему преградил другой. Ответить вовремя не удалось — и он боком прошёлся по лезвию вакидзаси, которое целило ему в грудь.

Под рёбрами разгорелся огонь, а в глазах заплясали тени.

— Чо! — крикнул он снова, понимая, что скоро лишится чувств. Какая глупость! От такой царапины, когда она сыплет отборной бранью с почти отрубленной ногой?

Только сознание никак не гасло. Крики самураев всё ещё перемежались с клёкотом птиц. Чо ругалась. Угрожающая ей катана всё ещё висела в воздухе… И тогда он понял, что тени вовсе не в его глазах.

Миг — и вихрь спас Чо, заточив напавшего на неё в своей сердцевине. Пытаясь понять, что происходит, Ёширо посмотрел наверх, туда, откуда вихрь спустился.

— Рыжий! — послышался весёлый крик. Ему махал маленький коренастый ёкай с небольшими крылышками, только летал он вовсе не на них. Его крохотные ножки стояли на веере. — Т-т-ты за кого? А то сейчас выяснит-тс-тс-тся, что мы не тех спасаем!

— За Шинджу? — неуверенно ответил он, не совсем понимая, чья это подмога прибыла. Но если ёкаи, то к ним, наверное?

— Хот-т-тэку?

— Да! — ответила за него Чо, рыча от боли. — Я из его… — Она резко умолкла и завалилась на спину. — Отря…да… — успела всё-таки добавить.

Ёкай спустился ниже:

— Кицунэ?

Ёширо кивнул.

— Забирай её, а то там жизни почти не осталось, мы тут разберёмся.

И только сейчас Ёширо понял, что его больше никто не пытается убить. Подбежав к Чо, он осмотрел ногу.

— Придётся потерпеть, отважная онна-бугэйся, — тихо приговаривал он, стаскивая с себя хаори и придирчиво осматривая его. — Не годится, грязное.

Тогда он снял кимоно, оторвал запачканный подол, а тем, что осталось, постарался накрепко перевязать ногу. Точнее, привязать одну её часть к другой.

— П-п-простите, — услышал он знакомый голос, как только поднял Чо. — Я знаю, кто ей может помочь. — Ютака вышел из-за широкого ствола дерева и оглянулся. — Эен совсем близко. Они тоже хотели зайти в деревню с юга… У нас уже ходили слухи, что ооми долго не проживут, обязательно придут их уничтожить. Не повезло же нам оказаться на их пути…

Всё, на что хватило Ёширо, — удивиться, что малец выжил. Его, по всей видимости, и не заметили даже. Хороший навык — так скрываться. Хотя, быть может, ногицунэ только так и выживают. И не только в Шинджу.

— Веди, — скомандовал он, и Ютака, ссутулив плечи, рванул вперёд. Ёширо старался не отставать, то и дело проверяя, не потерялась ли нога Чо.

— Переговоры? — Хотэку не поверил своим ушам.

Кунайо-доно смотрел озадаченно.

— Похоже, дзурё провинции Кекухоку мёртв.

— Мёртв. Я только получил сообщение из Эена, — подтвердил Хотэку. — Однако самураи не ведут переговоры после смерти своего господина, они мстят за него.

— Только если разделяли его интересы… Всё же многие из армии сёгуна остались верны империи.

— Предлагаете впустить одного?

— Один самурай нам не навредит. Просто не сможет.

Хотэку в этом сомневался. И один самурай при должном желании может погубить весь дворец. Но остановить войну он хотел больше, чем страшился чужой хитрости. Потому всё же отдал приказ впустить просившего за ворота.

Его сопровождали шестеро — двое спереди, двое по сторонам и ещё двое сзади. Вели строго по вымощенной дорожке прямиком к павильону Совета. И вошёл он в него так же — окружённый со всех сторон.

Стражник грубо заставил опуститься на колени, но Хэджайм и не думал сопротивляться. Всё, чего ему хотелось, — поскорее покончить с чужой ошибкой. Потому он поклонился, коснувшись досок пола лбом, и не торопился поднимать голову.

— Говори, — велел стражник.

Не поднимая взгляда, Хэджайм сказал:

— Это не наша война, и мы все выиграем, если покончим с ней.

Повисла тишина, а затем зашелестели одежды, и он услышал шаги. Они направлялись к нему. Перед лицом появились ноги, обутые в гэта. Слишком аккуратные ноги, ни в какое сравнение не шли с грубыми ногами самураев, всегда в мозолях и рубцах. Этот человек словно и не ходил вовсе.

— Посмотри на меня, — раздалось сверху, и Хэджайм послушно поднял голову. Точёный подбородок, прямой острый нос и глаза — чёрные, птичьи. А за спиной — огромные крылья. — Кого ты видишь?

— Сёгуна, — не мешкая, ответил он. — Великого воина, под чьим началом самураи вершили историю.

— И ты веришь в то, что говоришь?

— Я верю в то, что историю пишут победители. И верю в то, что недостойный не способен вести за собой людей. Или нелюдей, — тут же добавил он.

Он сел прямо перед ним. Неблагоразумно близко. Если бы Хэджайм хотел хитростью пробраться во дворец, чтобы убить сёгуна, сейчас это легко бы удалось. Его не удерживали за руки и даже не осмотрели хакама, где легко можно было спрятать небольшое оружие.

— Вы знаете, что случилось с Сузуму-доно?

— Да, господин.

— Значит, вы знаете, какая участь ждёт единожды предавших?

— Говоря о том, что мир сулит нам смерть, вы оставляете лишь одну возможность выжить.

— И вы ею воспользуетесь?

Хэджайм ненадолго замолчал, обдумывая эти слова, а затем ответил:

— Я здесь как представитель всех, кто пошёл за Юудаем-сама, но сейчас отвечу лишь за себя. Нет.

— Нет? Почему?

— Нет чести в том, чтобы жить, лишая жизни невинных. Самураи служат пути воина, а не пути бесчестных убийц.

Повисло молчание. Сёгун что-то обдумывал. Затем поднялся, отошёл к даймё. Хэджайм больше не боялся смерти. Он не знал, отчего в нём было столько злобы и ненависти. Он даже испытывал эти чувства не к ёкаям, а скорее к самому себе, своей жизни, какой-то несправедливости… Просто испытывал. А Юудай-сама словно знал, что в нём сидит это. Знал, взывал к этой внутренней тьме и направлял её туда, куда ему было нужно.

Юудай-сама был хорошим дзурё, хорошим правителем. Но как полководец… Всё, что он мог, — плодить ненависть. И все его идеи заключались в том, чтобы свергнуть правительство, которое потакало злу, — так он говорил, верша собственное зло. И Хэджайм внимал ему, следовал за ним и сам, будучи советником дзурё, вёл своих самураев на верную гибель.

Ясность пришла лишь сегодня. На рассвете вместе с небесной тьмой солнечные лучи словно выжгли и его тьму. Ту, что принуждала его к сражению, заставляла присоединиться к осаде города и вести туда всех, кто ему подчинялся.

Бесконечность слепой ярости, злобы и желания разрушать стала конечной и нашла своё завершение этим утром. А затем гонец прислал весть из Эена: Юудай-сама и весь его отряд погибли, не дойдя до деревни.

Было ли то знамением? Хэджайм не знал. Был ли Юудай-сама источником тьмы, поселившейся в их сердцах? Тому не было никаких подтверждений. Но дзурё был мёртв, как теперь было мертво и то, что неумолимо толкало их к вражде и продолжению войны.

Хэджайм взял на себя смелость всё остановить. Он опасался, что самураи посчитают это изменой. Опасался и того, что они сами решат его судьбу — как бесчестного, предавшего империю полководца. Но если и их вела эта неясная, безликая тьма, если и их сердца освободились — они должны были подчиниться.

И они подчинились. Так Хэджайм оказался здесь, снова рискуя быть убитым, но всё же не побоявшись исправить ошибку того, кто был уже мёртв. И что бы ни сказал сёгун — всё будет лучше, чем продолжать это бессмысленное и нужное лишь единицам кровопролитие. Людям в провинциях — любых провинциях — было совершенно не важно, кто занимает трон и есть ли вокруг ёкаи. Важнее, чтобы не трогали их и позволяли жить в мире и покое.

Это Хэджайм и надеялся дать людям.

Хотэку озвучил своё решение, пусть Кунайо-доно и сомневался. Он понимал, что рискует, доверяя словам самурая, и всё же тот даже не попытался напасть… Хотэку дал ему шанс. Во всяком случае, сделал вид, что дал. Был так близко: одно движение — и он мог убить сёгуна, но даже не попытался.

Значило ли это, что он искренен? Вряд ли. Но хотя бы не глуп.

— Отступайте, — скомандовал Хотэку. — Наверняка вы знаете, кто из ваших воинов поддерживает старые устои и готов дальше плодить ненависть. Докажите свою верность империи, не позвольте этому повториться.

Воцарилось молчание. Самурай, возможно, и не ждал подобного решения, но всё же повёл себя достойно. Молча поклонившись, он поднялся и, не дожидаясь, пока его выведут, вышел сам. Хотэку дал знак стражникам проследить за ним до ворот. Всё же доверие не должно быть слепо.

В воздухе пахло травами, и это первое, что выхватило из темноты её сознание.

— И после смерти пахнет твоими отварами, — улыбнулась Чо.

— Сомневаюсь. — Он звучал совсем рядом. — Потому что после смерти меня ещё не существует, есть только живой Ёширо.

Чо попыталась открыть глаза. Это оказалось легче, чем она думала. Голова не гудела, тело не было совсем уж обессиленным. Как после лекарства, которому научил её Иша-сан и которое они исправно давали когда-то пленным, чтобы прекратить их ненужные страдания. Подумав об этом, она повернулась на голос.

— Ты знал, что у тебя даже брови рыжие? — сонно пробормотала она.

— Никогда бы не подумал. — Ёширо протянул ей пиалу, но Чо сначала осмотрелась.

Старый татами, земляной пол и стены из песчаника… Будто снова в родной деревне.

— Мы где? — Она подтянулась, чтобы сесть и опереться на стену, и поняла, что правую ногу совсем не чувствует. — Кажется, нога затекла…

Нащупав бедро, она опустила руку ниже — и провалилась пальцами в пустоту.

— Что…

— Только не нервничай… Или нервничай. Не знаю, как здесь лучше, — замялся Ёширо. — Тебе на какой вопрос сначала ответить?

— Что? — Чо вообще ничего не понимала.

— Значит, на второй. Ногу спасти не удалось… Я честно пытался, но Тикао сказал, что она уже начала отмирать. Если бы мы положили её в снег, пока добирались… Но снега здесь нет, так что…

Тогда она вспомнила. И сражение, и ногу, и тэнгу.

— Мы хотя бы победили? — уточнила Чо.

— Победили. — Ёширо старался улыбаться, но было видно, что он не слишком уверен в том, насколько это уместно.

— Но я теперь без ноги.

— Без ноги. Но в Шику мы добудем тебе новую. Ногицунэ делают хорошую замену из дерева…

— Вы делаете деревянные конечности?! — Она не знала, чему больше удивлена: самому факту или тому, как спокойно Ёширо об этом говорит.

— Ногицунэ делают. Кайто рассказывал, что у моряков частенько… В общем, им иногда нужно.

Что скрывалось за этим «в общем», Чо не поняла, но выпытывать не стала.

— Значит, у меня будет нога? — всё-таки уточнила она.

— Будет.

— И когда мы отплываем?

И всё здесь ей стало чужим. Стены родного дворца душили, земля под ногами гнала прочь, и воздух, сам воздух стал ей невыносим.

— Сегодня я стала для народа жестокой императрицей.

— Ты спасла их, — повторял Иоши. Но это было важно тогда, а сейчас нужно жить с последствиями своих решений.

— Ещё стража-другая — и весь город будет говорить о безутешной матери. Но горше всего, что я знаю историю: её и её сына. Утрата, которую ей пришлось пережить, не будет залечена ничем.

Молча сидевшая в стороне Норико даже не пыталась встрять в разговор. Что-то незримо изменилось, но что — Киоко не могла осознать.

— Нужно вернуть Кусанаги. — Она взглянула на меч. Крови на нём не осталось. Чистый, словно не им она пронзила сердце ребёнка. — Он не принадлежит дворцу. Никогда не принадлежал…

Насторожённый взгляд Иоши выдавал в нём недоверие.

— Прости. — Она прильнула к нему. Сама. Не дожидаясь, пока обнимет. — Прости меня.

— За что? — Он прижал её к себе крепко. Словно знал, что уйдёт, не хотел отпускать.

Уткнувшись ему в плечо, она тихо сказала:

— Ты знаешь, мне нужно идти.

Его боль, его страх — всё топило, прибивало к полу, не давая отстраниться, сделать ещё хуже. И руки его держали так крепко, что плакать хотелось. Опять. Сколько же можно…

— Ты вернёшься?

— Не знаю.

Это была правда. Она не знала, где теперь её место. Здесь? Но она мертва. В чертогах Ватацуми среди других ками? Но это было не её место. Ёми? Туда ей хотелось меньше всего, и если уж есть возможность выбрать… Шинджу держала, но не этот дворец. Может, она поищет себе новый дом…

— Пообещай вернуться, — попросил он. — Пообещай, и я отпущу. Даже если солжёшь — сделай так, чтобы я поверил.

Как она могла ему пообещать? И как могла не пообещать? Киоко отстранилась, чтобы посмотреть в его глаза. Она чувствовала его как себя и хотела, чтобы он знал: она разделяет боль. Она тоже боится терять и дом, и жизнь, и его.

Лёгкое касание кончиками пальцев. Этот шрам на скуле, такой родной… Она открылась ему, как уже делала это раньше. Обнажила ками — чувствуй, изучай.

— Я хочу вернуться к тебе, — сказала она чистую правду.

— Хорошо, — шепнул Иоши. — Этого достаточно.

И едва коснулся её губ. Нежно и осторожно, всего на миг. С этим мигом Киоко его и оставила.

Казалось, этот полёт длится вечность. Торопиться было уже некуда, но он летел на пределе возможности, обгоняя ветер в надежде успеть… Успеть что? Он не опаздывал. Ни коку, ни стражи, ни даже дни ничего бы не изменили. Но он торопился, ускорялся и ускорялся, пока в конец не выбился из сил у самых ворот. Хотэку влетел во дворец и, едва успев коснуться земли, побежал. Ещё немного. Осталось чуть-чуть.

— Ты! — Он влетел под голые ветви клёна. Норико, вылизывавшая заднюю лапу, замерла в нелепой позе и даже не успела спрятать язык. — Я освободился, и теперь мы поговорим.

Когда мгновение озадаченности прошло, она опустила лапу, села, вытянув спину, и придала своей морде настолько отстранённый вид, насколько могла.

— Мы уже обо всём поговорили.

— Нет уж, я с тобой не закончил. — Он подошёл и, про себя на всякий случай прощаясь с жизнью, подхватил бакэнэко на руки.

Она заорала. Громко, надрывно. И кто-то во дворце наверняка подумал, что её убивают. Медленно и мучительно. Во всяком случае, Хотэку подумал бы именно так.

И всё же отпускать её он был не намерен. Прижал покрепче — хотя когти уже рвали кожу на его руках — и понёс к дворцу Мудрости.

— Мы идём домой, — заявил он.

— Ты ушёл из этого дома!

— Я сёгун, Норико. Если я ненадолго отлучился, это не значит, что я больше не живу во дворце.

Она проворчала что-то нечленораздельное, Хотэку проигнорировал, и Норико тоже замолчала. А через пару шагов даже перестала пытаться уничтожить его руки, зато попробовала вытечь из хватки.

Велев служанке запереть за ними дверь, Хотэку вошёл в спальню, бросил взгляд на окно — закрыто — и только тогда выпустил Норико, а сам сел напротив.

— Ты ведь понимаешь, что я могу открыть и окно, и дверь? — раздражённо спросила она. — Я не уличная кошка, Хотэку.

— Знаю, — ответил он как можно увереннее, хотя внутри молил всех богов о том, чтобы она этого не сделала.

Тишина повисла тягучая, напряжённая. Словно молнии вот-вот разразятся и убьют его — её наверняка не тронут.

— Чего тебе? — устало спросила Норико.

— Мне жаль.

Тысячи речей он прокручивал в голове, пока возвращался домой, но, как только оказался здесь, с ней, все слова исчезли.

— Что тебе жаль? — Она старалась казаться равнодушной. Ему очень хотелось верить, что именно старалась казаться.

— Жаль, что пришлось оставить тебя.

— Понятно.

И всё. Больше она ничего не сказала. Не язвила, не ругалась, не пыталась убить — вообще ничего. Сидела, смотрела своим пустым жёлтым взглядом.

— Понятно? — переспросил он.

— Что здесь может быть непонятного?

— Не знаю… Я думал, ты сердишься.

— Я сердилась.

— А теперь?

— Мне всё равно.

Хотэку слушал, всматривался и никак не мог понять, врёт она или всё-таки говорит правду.

— Обратись, — сказал он.

— Не стану.

Хотел бы он настоять, но никогда бы не стал.

— Ладно. — Помедлив немного, Хотэку поднялся.

— Уходишь?

— Да?

— Это вопрос?

— Норико, я тебя не понимаю.

— Я задала простой вопрос.

— Ты задала его так, будто тебе не всё равно. Ты чего-то ждёшь от меня? Конкретного? Я не Киоко, я не умею чувствовать ки. И не могу слышать твои мысли, как Иоши. Со мной надо говорить. Словами. Пожалуйста.

И опять тягучее молчание и этот пустой взгляд.

Он стоял и ждал. Стоял и ждал. Ещё стоял. И ещё ждал. И ничего.

Ладно, пора уходить.

Сейчас.

Ну же, Хотэку, сделай шаг в сторону двери, нет никакого смысла оставаться.

Делай же.

— Норико! — он начинал терять самообладание.

— Не ори, у меня чувствительный слух.

«А у меня чувствительный весь я», — хотел сказать Хотэку, но, справляясь с нервозностью, только вздохнул.

— Норико, — продолжил он тише. — Я обещал не делать тебе больно…

— Никто никогда не держит обещания, — спокойно сказала она. — Я обещала тебя убить, если ты обманешь, помнишь?

— Помню. Я обещал позволить. — Он сел обратно.

— Но ты не выполняешь свои обещания, это мы уже выяснили.

— Хочешь меня убить?

— А если да?

— Ладно, — пожал он плечами.

Норико фыркнула:

— Сколько гонора.

— Нисколько, Норико. — Хотэку устало откинулся назад и, запрокинув голову, стал разглядывать потолок. — Ты ведь знаешь меня. Я весь перед тобой. Я бы ни за что не оставил тебя, если бы не приказ. Но я сёгун, а у сёгуна есть долг перед империей. И порой исполнение этого долга требуется в тяжёлое время… — Он запнулся, а затем опустил взгляд на неё. — Даже не так. Именно в тяжёлое время оно как раз и нужно. Киоко-хэике после потери отца пришлось выходить замуж и брать на себя бремя императрицы. Она этого хотела? Не думаю. Нужна ей была поддержка? Наверняка. Но что она получила? Требования, предательство и сражение, которое привело к тому, что она бежала из собственного дома и умерла для всей Шинджу.

Он смотрел на неё, она молчала. Тогда Хотэку продолжил:

— Я никогда не сделаю тебе больно: не предам и не брошу. Не оставлю, пока сама не попросишь. Несколько раз. Хотя бы сотню. Потому что ты слишком гордая, чтобы не пытаться сбежать при любом недопонимании. И достаточно жестока к себе, чтобы пытаться жить без опоры на других. Я тебя вижу, Норико. Но ещё я хочу, чтобы ты видела меня. Смотри. Я здесь. Я пришёл. Я не оставлял тебя. Я лишь сделал, что должен, и вернулся. И всегда буду возвращаться.

И снова молчание. Она не отвечала, только смотрела, смотрела, не отводя взгляд. И он сдался.

— Если этого мало — мне жаль. Я не могу предложить тебе больше. — Поднявшись, он направился к выходу. Ни слова в ответ он не дождался. Открыл дверь, обернулся и сказал: — Хотел бы, но не могу.

На этом они закончили.

— Я должна остаться здесь? Или в Ёми? Или… где?

— Ты можешь остаться где пожелаешь. — Аматэрасу улыбалась мягко, нежно. Когда-то Киоко так же улыбалась её мама.

— А если я не знаю, где желаю?

— Знаешь, просто пока не готова это принять.

Киоко пришла к ней, чтобы вернуть Кусанаги-но-цуруги, но полночи уже миновало, а она всё ещё здесь. В месте, где тепло, уютно, где её понимают.

— В последнее время я была уверена, что моё место в Шинджу, но теперь… Меня ведь там просто не примут. Не после того, что я сделала…

— Милая, ты удивишься, как быстро люди забывают то, во что верят, и как рады они вернуться к своей вере, о которой когда-то забыли, стоит им лишь напомнить.

— Но в их глазах я чудовище. Затопила город, убила ребёнка — лишь подтверждала слова сёгуна.

— Меня винит в смертях близких каждый житель Шинджу. Или почти каждый. — Она всё улыбалась, а Киоко почувствовала жгучий стыд. Она ведь и сама была таким человеком… — И что же теперь, мне не выходить по утрам? Никто не обрадуется, если я исчезну. Такова моя задача — светить, даже если кто-то мой свет проклинает.

— Значит, мне нужно вернуться? Но я ведь… Я же мертва? Как я могу остаться императрицей? Что же это за императрица такая — юрэй?

— Дитя, кто тебе сказал, что ты юрэй?.. — Она смотрела с сочувствием, словно жалела, но Киоко не могла понять, чем заслужила такой взгляд. — Возвращайся. Дай себе время — ты обязательно поймёшь, кто ты есть и где твоё место.

Она не верила, что поймёт, но оставаться дольше не стала. И сделала то, что очень хотела, — вернулась к Иоши. Только не учла, что ночью он спит…

Осторожно подойдя к постели, она сбросила кимоно и, стараясь не разбудить, прилегла рядом, укрываясь свободным краешком одеяла, которого хватило только на одно плечо. Всё-таки этого было маловато. Она потянула за край, пытаясь высвободить себе ещё немного… И тянуть стало резко легко, а сбоку послышался грохот. Кровать со второй стороны опустела.

— Кто здесь?

Она обернулась и едва удержалась от смеха. Иоши, сонный и едва осознающий себя в пространстве, одетый только в ситаоби, принял боевую стойку.

Киоко взяла себя в руки и напевным страшным голосом, на манер актёра, изображающего юрэй, произнесла:

— Мёртвая дева

сгубить решила тебя

чарами тела.

Слаб пред соблазном её

даже наш император.

Он наконец проморгался, всмотрелся и недоверчиво спросил:

— Киоко?

— А ты кого-то ещё ожидал увидеть в такой час в своей постели? — Она переползла по кровати к нему и, нежно взяв за руки, потянула на себя, предлагая вернуться. Иоши охотно послушался, прижался к ней, вдохнул её запах. И как ей нравилось, когда он так делал… Словно она его воздух. Словно только ею и мог дышать.

— Я соскучился, — тихо сказал он.

— Меня не было всего несколько страж…

— Целую вечность.

Он потянулся ближе, прижался крепче. Переплелись их ноги, тела, волосы, губы, сливаясь в единое целое…

Как он её любил…

Как она его любила…

И все эти чувства, перемноженные друг на друга, едва вмещались в её ками, сводя с ума, лишая рассудка, заставляя мир исчезнуть. И остались только их души, нашедшие друг друга через множество жизней и десятки веков.

Осторожно, не позволяя телам распасться, он уложил её на спину и, оказавшись сверху, прижимаясь грудью к груди, прильнул губами к уху и прошептал:

— Я твой на всю вечность.

И вечность взорвалась блаженством.

Если бы она знала, какое грядёт утро, она бы не просыпалась. Она бы не шла завтракать, не смеялась, не старалась себя понять. Если бы она знала, кто станет гостем дворца в это утро, она бы всё оставшееся время посвятила ему.

Но она не знала.

Каннон пришла неожиданно для всех. Она просто явилась в тронный зал, и об этом доложили стражники. Никто не осмелился к ней прикоснуться, никто не стал пытаться её выгнать или хотя бы задержать. Никто не знал, кто перед ними, и всё же благоговейный трепет, восхищение, граничившее с ужасом, отражались на лицах самураев.

* * *

— Ты замечательная бакэнэко, — похвалила Каннон Норико, пока они были здесь вдвоём и ждали, когда стражники добегут и правители — пока ещё правители — доберутся до тронного зала.

Каннон сидела на троне и ждала. Норико расположилась в дальнем углу и несмело на неё поглядывала.

— Спасибо? — Столько неуверенности было в одном этом слове.

— Здорово всё-таки, когда есть кого любить, правда?

Каннон нравилось смотреть на замешательство этой маленькой кошки. Такая она была нелепая, ещё немного глупая, и всё же медленно, но верно шла к лучшей жизни. Как и все они. Красивые, но сложные судьбы, какие она любила больше всего.

Норико промяукала что-то в ответ, не понимая, как ей избежать этого разговора, что только больше развеселило Каннон.

— Я всегда восхищалась тем, как здорово ты управляешься со своим уединением, — продолжала она. — И всё же интересно наблюдать, как всё меняется… Стоило только найти тех, кто тебя примет, правда? Удивительные люди и ёкаи вокруг тебя.

— Ага…

— И ханъё, конечно. — Она не стала сдерживать улыбку, намеренно смущая.

Норико беспомощно посмотрела по сторонам, ища поддержки у стен, но они — такая досада — молчали.

— Сегодня всё переменится, — сказала Каннон серьёзнее. — И у тебя будет два пути. Будь для себя лучшей подругой: выбери тот, что сделает тебя счастливой.

На этих словах дверь отворилась, и в зал вошли они.

— А вот и наши правители. — Каннон встала. — Прошу, займите ваши места, чтобы я могла преподнести подарок как полагается.

Они переглянулись. Иоши — вопросительно, Киоко — озадаченно. Но оба поклонились и послушались, каждый занял свой трон. Хотэку тенью прошёл туда, где сидела Норико.

Тогда Каннон подарила правителям свой поклон, чем вызвала немалое удивление всех присутствующих. А следом, поведя лапой в воздухе, преподнесла сотканное из нитей самой жизненной силы кимоно.

— Кимоно это —

с гор Яманэко дар птиц.

Перья отдали

свои для наряда и

для восхода богини.

Она расправила кимоно, и все увидели белоснежное одеяние. Если надеть — словно крыльями укутано тело. Только крыльями оно не являлось — Киоко они без надобности.

Киоко поднялась, подошла и тихо-тихо спросила:

— Это какая-то игра?

Каннон улыбнулась:

— А что есть жизнь, как не театр?

Растерянная, Киоко обернулась к Иоши, затем посмотрела на Норико, совершенно не понимая, что происходит.

— Рождённая от ками двух богов, ты не могла быть человеком, — Каннон говорила ей, но так, чтобы слышали все. — Ты не умерла, Киоко. Ты просто освободилась от своей ки, которая была тебе нужна так же, как нужны взрослой женщине детские одежды. Ты выросла из неё, она лишь мешала.

— Я не понимаю…

И она одна не понимала. Всем уже стало всё ясно. Норико подошла ближе, Иоши сидел, но слушал внимательно и точно не сомневался в правдивости слов Каннон.

— Когда ты наденешь это кимоно, ты поймёшь. Кимоно тысячи птиц… Оно откроет твою правду. Но ты ведь уже знаешь, что жизнь Киоко — не единственная твоя жизнь?

Нерешительный кивок.

— Оно всё уравняет. Последняя жизнь станет для тебя таким же далёким воспоминанием, как и все предыдущие. Ты будешь равно Киоко, как и Ичиро, как и все прочие герои с Сердцем дракона. Только это будешь уже не ты. Лишь малая часть тебя. Киоко-но-ками больше этих жизней. Больше того, что ты осознаёшь сейчас. И больше того, что можешь осознать. Ты больше никогда не взглянешь на своих друзей, а потому поговори с ними сейчас. И попрощайся.

Она обернулась. Напуганная. Опять у неё забирали всю жизнь. Всё, что дорого. Но Каннон знала, что это — миг, лишённый смысла в её вечности. Маленький шаг.

* * *

— Я не могу…

— Нельзя бегать от самой себя, — сказала Каннон, и Киоко захотелось сбежать от неё. Она обернулась, ища помощи у Иоши, — тот уже стоял прямо за спиной, протянул к ней руки. А дальше всё было вспышками. Короткие видения между отчаянием и попыткой принять неизбежность.

— Я не хочу. — Она рыдала в его плечо, сжимая в руках воротник. — Пожалуйста, не хочу.

И он не хотел. Она знала, чувствовала — тоже не хотел.

— Я не пущу. — Норико сидела у неё на коленях, а Киоко гладила её по голове. Уже не плакала — ничего не осталось.

— Нужно пустить, — тихо говорила Киоко. — Я ведь не исчезаю…

— Ты больше не будешь Киоко.

— Я обещаю, что постараюсь ею остаться. Я очень постараюсь. Не могу представить, чтобы эта жизнь встала в череду прочих. Вы здесь, живы. И дороги мне. Это никуда не исчезнет.

Она хотела верить в это. И верила. Всей своей ками. Нельзя просто перестать любить. Нельзя забыть.

— Оберегай их, — говорила она Хотэку. — Она тебя любит. Как умеет, но любит и нуждается в тебе. Ты ведь и сам это знаешь.

— Знаю, — отвечал он.

— И ты в ней нуждаешься. Не оставляйте друг друга. И Шинджу. Шинджу тоже не оставляйте. Мы так долго боролись за неё…

— И до последнего вздоха продолжу бороться, — заверил ханъё.

— Куда бы ты ни пошла, я найду тебя, — пообещал Иоши. — Я твой на всю вечность.

И кимоно упало на плечи. И мир стал другим.

Она не знала, как это остановить. Просто не было подходящих слов. Что она ему скажет? Извини? Так это он её бросил. Давай забудем? Так она не забудет… Норико бегала по саду и пыталась унять свои мысли. Все ушли. Все ушли! Ей что теперь делать?

Дворец гудел. Всюду пахло горячими сладостями, всюду шумели люди. Снаружи громко, внутри громко, нигде не найти тишины. Она уже хотела забиться по привычке в Ёмоцухира, но всё-таки в последний момент передумала. Сколько можно? Нельзя продолжать так жить. Либо… Либо нужно просто вернуться в Яманэко.

Может, так будет и лучше. Пока Ёширо налаживает связи с Шику, она под предлогом налаживания связей с бакэнэко уплывёт на материк и останется там. Вернётся домой…

Только вот думать о горах как о доме уже не получалось, как-то многовато времени прошло. Даже для неё.

— Ты пропустишь фейерверк, — раздался сзади голос.

Она обернулась. Зря. Один взгляд на то, что она выпустила из лап, — и досада на саму себя начинала подъедать изнутри.

— Животные не любят фейерверки.

— Так ты ёкай.

— А ты ханъё.

— Ты любишь фейерверки.

— Ёширо бы тебя отчитал. Ты знаешь, сколько птиц из-за них погибает? Ты же птиц, ты должен знать.

— Я знаю. И я не люблю фейерверки. Но ты любишь. Почему пропускаешь?

— Их отовсюду видно, — не сдавалась Норико.

— Ты сидишь под деревьями. Оттуда только ветки видно.

Какой же приставучий…

— В этот раз не хочу смотреть, — призналась Норико.

— Почему? — Он сел рядом. На холодную землю!

— Разонравились. Вставай, — скомандовала она и встала сама, чтобы не казаться излишне заботливой.

Хотэку спорить не стал, поднялся. А дальше что? Она не успела придумать, для чего подняла его, но через мгновение раздался взрыв — и небо осветилось разноцветными огнями. Птиц оказался прав: через ветки почти ничего не было видно.

Послышались встревоженные шорохи, шелест множества крыльев. Перепуганные птицы покидали свои гнёзда.

— Им можно как-то помочь? — спросила Норико раньше, чем успела подумать.

— Тем, кто упал и выжил, возможно.

— Пернатых на земле я точно найду. Давай обойдём сад. Ну… Если хочешь.

Он посмотрел на неё с удивлением, но ничего не сказал. Только кивнул — и они пошли.

Ночь подарила им трёх птиц: огромную ворону, которая от волнения чуть не выклевала Норико глаз, маленькую завирушку, к которой она даже не рискнула подходить — чего доброго у бедняги сердце от страха остановится, — и воробья, которого Норико сразу же назвала Кайто за рыжую голову.

— Я умею только убивать их, — предупредила она. — От меня помощи в лечении не жди.

Через два дня Норико в своей человеческой ки заставляла воробья пить, потому что он наотрез отказывался от воды. И ведь заставила!

— Ты что, насильно ему в клюв воду залила? — спросил Хотэку, войдя слишком рано: успел застать конец этого насилия над мелкой птичкой.

— А что оставалось? Ну пусть умирает от жажды, если хочешь.

— Нельзя поить птиц после травмы.

Он осмотрел своего собрата, убедился, что тот цел и невредим, и пожал плечами:

— Но вроде в порядке.

— А я нет, — вдруг призналась Норико. Даже не сразу поняла, что сказала это вслух.

Но Хотэку не удивился, только усмехнулся:

— Долго ты. — Подошёл и осторожно коснулся щеки, как делал это, когда она была кошкой.

— Ты разве не злишься?..

— За то, что ты злилась?

— За то, что я молчала. И тогда, и потом… Я хотела сказать, но знаешь, как бывает… Слова не лезут — и всё тут.

Он заглянул в её глаза. Этот цепкий чёрный взгляд… Будто в самую душу смотрит, всё видит.

— Я ведь сказал тебе: пока ты сотню раз меня не прогонишь, я буду рядом.

И он поцеловал её. И в этом поцелуе было столько любви, сколько Норико никогда не смогла бы себе дать. Но ему она хотела дать не меньше.

* * *

— Отец, меня приняли! Меня взяли! Сам сёгун! Отец! — Нобу захлёбывался словами, пока бежал к отцу, который сегодня стоял у Жемчужных ворот.

— Нобу? Ты что здесь… Погоди, в отряд Хотэку-сама?

— Да! — закричал он. — Я буду служить у сёгуна! Можешь поверить? Я пока нет. Подожди, отдышусь. Фу-у-ух. Нет, ну как, я думал, меня ни за что не возьмут. Но я смог! Я выиграл поединок! Это я самый молодой самурай в его отряде, получается? Хотя сёгун был, кажется, ещё младше, когда поступил на службу к тому, чьё имя я не хочу называть. — Он скривился.

Отец что-то ему отвечал, но Нобу почти не слышал похвалы. В своей голове он уже скакал на лошади среди лучших самураев империи по какому-нибудь важному делу. А потом скакал обратно, въезжал в город, и придворные дамы падали у его ног. Или даже у лошадиных ног — он и спешиться не успеет.

— Спасибо, спасибо! — ответил он разом на всё, что говорил отец. — Я побегу, надо Тономори рассказать!

И он быстрее лошади поскакал через весь дворец к Кокоро. Тономори наверняка там рисовал. В последнее время он ничем другим и не занимается, всё расписывает разные вещи всему дворцу — от маленьких гэта до огромных пятистворчатых ширм. И хватает же терпения! Хотя ноппэрапону-то всегда этого было не занимать.

* * *

— Я дома! — крикнул Ёширо, проходя сразу на кухню, откуда раздавался пряный аромат жареных корней лотоса. — Пахнет восхитительно. — Он подошёл к Чо сзади и обнял её, целуя в шею.

— Я знаю, — её голос улыбался. — Заваришь чай?

— Конечно.

— Помнишь те голубые цветы? Я их высушила, измельчила, и они получаются просто невероятными на вкус. Особенно если добавить ореховую воду.

— Даже представить не мог, что однажды в этом доме появится кто-то, кто будет ещё больше любить смешивать всё подряд. — Ёширо полез в ящик за указанным порошком. — О, и пока я не увлёкся настолько, чтобы забыть: мы завтра отплываем в Шинджу.

— Завтра?!

— Ага. — Он насыпал немного порошка по пиалам и взял бамбуковый венчик.

— Ёширо!

Он поднял взгляд. Чо смотрела на него. Очень недовольно смотрела.

— Что-то не так? Ты не хочешь плыть? Можешь остаться. Я не думаю, что задержусь там. Осё поплывёт, нужно будет помочь освоиться — и могу возвращаться.

Она вдохнула. Выдохнула. Глубоко и медленно, как он учил. А это значило только одно: Чо очень сильно злилась.

— Я ведь просила предупреждать заранее, Ёширо…

— Так я и предупредил?

— Не за день, Ёширо.

— Но ты не уточняла…

В прошлый раз он забежал домой со словами: «Нам пора, ооми отплывает через две стражи!» — и Чо его едва не убила. Они потратили не менее двух коку на драку. Откуда ж ему знать, что за день её тоже не устроит.

— У меня ведь тоже могут быть планы!

— Так тебе не обязательно плыть со мной.

На это у Чо ответа не нашлось, и Ёширо продолжил заниматься напитком. Пока в голову что-то не прилетело и не упало прямо под ноги.

Яблоко.

— Хочешь, чтобы я добавил его в напиток? — Спокойно спросил он, стараясь помнить, чему так долго учился в Дзюби-дзи.

— Хочу, чтобы ты собрал мои вещи сам. И яблок захвати в дорогу.

Он пожал плечами, поднял фрукт и положил его на стол. Яблоки так яблоки.

— И с лотосом закончи. Я сбегаю на рынок, возьму подарки Хотэку и Норико.

— Сбегаешь? — Ёширо покосился на деревянную культю вместо ноги, но, заметив свирепый взгляд, примирительно согласился: — Как скажешь. — Он принялся разминать орехи, смешивая их с водой, чтобы она напиталась маслами и вкусом. — Только поцелуй перед уходом.

Чо подошла, посмотрела на него недовольно, но всё-таки поцеловала. Досталось всё приятное только щеке, но Ёширо всё равно улыбнулся. Жизнь была полна и прекрасна.

Нет желаний — нет сожалений. А в сердце только любовь к тому, что уже имел.

* * *

Месяцы, годы, десятилетия, эпохи — времена сменяли друг друга, как Аматэрасу Цукиёми: неизменно и неумолимо.

Сначала она присматривала за ними. За каждым из них. Не сама, но через своего посланника оками. В империи снова царил сёгунат, но сейчас сёгун справлялся. Ёкаи получали больше прав, люди учились жить с ними рядом и в равенстве.

Всё шло хорошо, и она перестала быть так внимательна. Люди способны справляться сами, им не нужно мешать.

Так проходило всё больше времени. И годы уже сливались в миг: правители менялись, вновь вспыхивали мятежи, разгорались войны — и гасли так же быстро. Люди и ёкаи учились жить, извлекать уроки, принимать последствия. Всё это было естественно и нерушимо. Шинджу жила — и она жила вместе с ней. Была ей. Ками своей империи, нашедшая укрытие на самой её окраине, на восточном берегу острова. Когда-то это место звали Малым дворцом и семья императора приезжала сюда отдыхать.

Теперь это место — святыня, куда никто не смеет входить. Это правило она позаимствовала у Инари. Утомительно жить вечность и всегда быть готовой принимать гостей. Особенно когда желающих повидаться так много, что и мгновения для себя не останется.

И в этой святыне — том самом Малом дворце, который она в какой-то из жизней так сильно любила, — Киоко-но-ками проводила всю свою вечность. И где ступала она — там рождалась жизнь, где проплывала она — там росли кораллы, рыбы находили свои дома, рифы богатели.

Лишь одной душе смертного довелось побывать в обители этой богини — и там остаться.

Поверить не могу, что мы это сделали. История Киоко завершилась, и пришло время сказать спасибо всем, без кого это осталось бы моей несбыточной мечтой.

Денис, спасибо тебе, что продолжаешь выносить все мои страдания, утешать и подкармливать, когда я забываю о существовании еды. Ты и правда как книжный мужчина, написанный женщиной, — идеальный. Не знаю, чем я заслужила это, но первые строчки благодарностей в своих книгах — минимум, которым я могу отплатить тебе за всю твою любовь.

Мои родители и прекрасная сестра Ксюша. Кажется, они так и не прочли даже первую часть, но я убеждена, что самые близкие люди есть у нас вовсе не для того, чтобы поддерживать творчество. Они поддерживают меня, а это в миллионы миллиардов раз важнее. Спасибо вам!

А для чтения рукописи и поддержки в моменте написания у меня есть прекрасные бета-ридеры. Джейн, Ева, Линь и Олеся, спасибо вам огромное! Без вас Киоко не была бы такой, какой стала. Вы внесли огромный вклад своими ценными комментариями. И отдельная благодарность за то, что порой вы брались за рукопись ночью и второпях, потому что я, как обычно, всё отдавала в последний момент перед сдачей редактору. Вы мои герои!

Неизменное спасибо моей Алине и её «Чердаку с историями» за то, что нашла меня и взяла к себе в серию. Без тебя не было бы ни Киоко, ни меня как писательницы, а значит, не было бы и тех следующих книг, за которые я уже взялась. Ты навеки в моём сердечке!

Арина, моя лучшая на свете редактор, которая спасла мне своим спокойствием и своей чуткостью огромное количество нервных клеток. Спасибо за всё, что ты сделала для меня и для книги. Ты невероятная, как и все твои проекты. Спасибо, что сотворила из моих буковок такую красоту, спасибо, что помогла сделать всё так, чтобы читатели получили лучшую версию истории. И спасибо, что не убиваешь меня, когда я в очередной раз не успеваю к дедлайнам!

Литературному редактору тоже отдельная благодарность. Мария, я в любви, давай всегда работать вместе! (Это можно считать за предложение на страницах книги?) Спасибо тебе за внимание к деталям и за то, что твоими силами текст стал красивее, чище и приятнее.

Спасибо всей команде лучшего на свете издательства «МИФ». Моя жизнь обросла таким количеством невероятно приятных людей после того, как вы меня приняли, что я даже не представляю, как жила раньше без всех вас.

Спасибо Метельке и Ветру (@veyalitsabooks) за всю любовь, самоотдачу и помощь. Ваши фото, видео и косплеи по истории — то, что действительно оживило Киоко, вынесло за рамки страниц. Вы потрясающие, спасибо вам за ваше творчество!

Спасибо Крис (@kristellestudio) за то, с каким пылом и энтузиазмом ты взялась за арты и мерч. Благодаря тебе мужчины из Киоко теперь радуют своим видом не только книжных женщин, но и читательниц (только не рассказывайте Норико о том, сколько человеческих женщин глазеет на её мужчину).

Спасибо всем ребятам из книжного клуба «Книги, лапки и хвосты». Ваша любовь и поддержка не поддаются никакому измерению, и моя благодарность вам — тоже.

И конечно, спасибо прекрасным Ксении, Кириллу и всем ребятам в книжных закупках, чьи книги были первыми из многих следующих, что я подписала. Именно вы положили начало этому странному и новому чувству «Вау, я правда издающаяся писательница!».

И вам, читатели, спасибо! Мы проделали путь длиной в трилогию, и я искренне благодарна каждому, кто дошёл до конца.

Но я не прощаюсь.

До встречи в Шинджу и других мирах!

Мокудай — здесь: заместитель даймё. Здесь и далее примечания автора.