- Вставай сынок, пора в школу. Ты уже опаздываешь! - будил меня голос мамы.

- Сейчас, сейчас! - взмолился я, делая неудачную попытку повернуться на бок лицом к стене.

Глаза открывать совершенно не хотелось. Было так холодно, что тело онемело и не слушалось. Где одеяло? Почему отключили отопление? Опять кредит в счетчике закончился? В руке у мамы был шприц, который она воткнула мне в грудь. В самое сердце! Больно!

- Мама! - возмутился я, - ну зачем?! Я сейчас...

От боли и возмущения я стал открывать глаза. Это было чертовски трудно, сквозь полуоткрытые глаза я видел маму. Она стояла рядом с кроватью в своей вязаной бежевой жакетке, надетой поверх старого синего платья. Мама... Мамочка... Как же ты здесь? Место укола начинало жечь все сильнее и сильнее. Эта боль ворвалась в сон, взорвала его изнутри, сердце застучало сильнее, я проснулся и по-настоящему открыл глаза. Было настолько холодно, что низкий потолок и стены капсулы покрылись изморозью. На том месте, где несколько минут назад я видел маму, находился небольшой манипулятор. Шприц из моего сердца он уже извлек. С конца окровавленной иглы все еще капала дымившаяся на холоде жидкость.

- Джон Хиггс! - раздался голос откуда-то с потолка. - Джон Хиггс! Код 267!

Одновременно с этим я услышал сигнал тревоги первого уровня. Еще плохо соображая, кто я и где, я сорвал с лица дыхательную маску, с трудом встал и чуть не упал. Замерзшие конечности плохо слушались. Сердце бешено стучало, толчками проталкивая обжигающую кровь по жилам. Воздуха не хватало, я тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. В желудке что-то завозилось, закрутилось, твердое, как чей-то кулак. Рвотный позыв сложил меня пополам, хотя желудок был пустым, я еле успел опереться о скользкую холодную стену. В холодной камере анабиоза меня прошиб холодный липкий пот. Нужно выйти отсюда, и поскорее! Код 267 не такой и страшный, но медлить тоже нельзя. Держась за поручень, я подошел к двери, она открылась, отъехав в сторону, и я, переступив высокий порог, оказался в предбаннике. Ох, как здесь было тепло! По всему телу волной пробежали мурашки. Я как мог вытерся полотенцем, потом взял с полки одноразовое покрывало и, укутавшись в него, рухнул в кресло.

- Что случилось, Акару? - спросил я.

- Хиггс, здравствуйте. Извините, я вынуждена была разбудить вас по экстренному протоколу, - сказал голос с потолка. - Несколько метеоритов повредили внешнюю обшивку.

- Что?! Мы разгерметизированы?

- Нет. Пробоины не очень глубокие. К сожалению, ремонтный робот поврежден тем же метеоритным потоком.

Передо мной появился голографический экран.

- Надо выйти, починить робота и залатать обшивку в нескольких местах.

Акару - бортовой компьютер, она же одноименный корабль - вывела на экран схему с указанными на ней местами повреждений.

- Лучше всего для выхода использовать шлюз номер пять ярусом ниже. Это ближе всего к зонам поражения.

- А вообще, где мы? - спросил я, продолжая сидеть. Мне совершенно не хотелось двигаться.

- Мы только что пересекли границу гелиосферы.

Она вывела на экран схему, показывавшую звезду к которой мы летели, окружность гелиосферы и маленькую стрелку у ее границы - наш корабль.

- Долго нам еще?

- Мы продолжаем торможение. Наша скорость на данный момент составляет двести пятьдесят семь километров в секунду. Расчетное время прибытия к целевой планете два года, четыре месяца, семь дней, три часа и тридцать две минуты.

- Ты кого-нибудь еще будила?

- Нет, только вас. Все остальные спят.

"Могла бы разбудить кого-нибудь помоложе, - ворчливо подумал я".

- Прогноз?

- На ремонт обшивки уйдет примерно шесть часов.

- Шесть часов в открытом космосе... - Я все еще чувствовал сильную слабость.

- Я сейчас сделаю тебе укольчик, и ты почувствуешь себя лучше - Акару перешла на "ты".

К моему плечу подлетел маленький дрон и, прежде чем я хоть как-то отреагировал, сделал мне укол в плечо. Я ойкнул.

- Больно? Подуть? - спросила Акару.

- Больно. Подуй, - сказал я, немного удивляясь такой заботе.

Дрон развернулся на сто восемьдесят градусов и выпустил струю холодного воздуха на место укола. Боли действительно стало меньше. Это было необычно. На других кораблях такого отношения нет. Это был мой первый рейс на этом корабле.

- Там на полке есть пищевые таблетки. Поешь перед выходом.

- Хорошо, - сказал я, кладя таблетку в рот и направляясь к ближайшему лифту.

Таблетка зашипела на языке, растворяясь в набежавшей слюне. Я поспешно сглотнул, чтобы не захлебнуться. Лопающиеся пузырьки идущей во рту реакции, казалось, взрывались у меня в мозгу.

- Приятного аппетита, - сказала Акару.

- Шпашибо, - сказал я, ворочая во рту взбесившуюся таблетку - Я буду работать один? Кто-то еще пойдет латать обшивку?

- Нет, там работы на одного.

- Обычно наружу отправляют двоих. Один работает, другой подстраховывает. Если нужно, меняются.

- Я уверена - ты один справишься.

- А почему ты именно меня разбудила? Разбудила бы кого-нибудь другого.

- Это ваша работа, - напомнила мне Акару, переходя на "вы".

- Ну да...

- Вы отказываетесь?

- Нет-нет, - поспешил заверить я, - я готов. Просто спросил.

Я уже почти согрелся. Согрел укол, согрело покрывало, ну и везде на корабле было теплее, чем в капсуле для анабиоза, хотя все еще время от времени по телу пробегали мурашки нездорового озноба. Очень хотелось залезть под горячий душ, позавтракать, а потом завалиться спать. По-настоящему спать, а не лечь в морозилку анабиоза. Но работа есть работа. То, что разгерметизация не произошла, еще ничего не значит. Последствия повреждений могут проявиться позже в других режимах работы корабля.

В предбаннике шлюза я взял с полки комплект одноразового белья, которое надевается под скафандр, разорвал целлофановую упаковку и надел облегающую синтетическую ткань. Набор инструментов для наружных работ был здесь же, а вот ремонтного комплекта не оказалось.

- Акару, - сказал я в потолок, - мне нужен ремкомплект 25/15. Пусть привезут со склада.

- Принято, - ответила Акару.

- А почему здесь нет? - спросил я.

- Распоряжение интенданта номер 124б от 8 Ноября 2225 года. Зачитать? - отрапортовала Акару.

- Не надо.

- Доставка ремонтного комплекта займет 15 минут.

- Хорошо. После того как привезут этот, распорядись, чтобы сюда доставили еще несколько. На всякий случай.

- Принято.

Я посидел минут десять, ожидая доставку ремкомплекта, потом стал надевать скафандр. Это даже хорошо, что ремкомплекта здесь не оказалось. Пока я ждал доставку, таблетка во рту рассосалась полностью, да и укол подействовал, я почувствовал себя лучше. Интересно, почему не сработали противометеоритные пушки?

Говорят, в космическом пространстве не слышно взрывов. Звук не может передаваться в вакууме. К сожалению, это не работает, когда взрывается твой собственный корабль.

Минуту назад все было в порядке. Я проверял системы: реактор стабилен, все процессы в зеленой зоне. Загрузил последние корректировки курса. И в следующую секунду, оттуда, где только что был порядок, приходит отчаянный сигнал: авария.

Глухой, вязкий звук заполняет кабину. Руки лежат на панели управления. Пальцы замерли, словно присосавшись к шершавому пластику. Система дает сбой. Взгляд быстро скользит по экрану: перегрузка реактора, температура за пределами безопасных значений. Тяну ручку аварийной защиты. Все, что мог, я уже сделал. Современная техника не поощряет активного участия человека. Если что-то идет не так, запускаются аварийные протоколы. Остановка реактора, дрейф, эвакуация. Панель управления начинает дрожать. Индикаторы сходят с ума. Критическая ошибка управления реактором. Грохот. Скрежет металла. Взрыв.

В этой части космоса нет жизни. Малоизученная зона. Никаких планет. Спасатели просто не успеют. Отстреленный реактор медленно уплывает вдаль, регенератор кислорода поврежден, воздуха хватит максимум на сутки. Рука тянется к QES-дисплею. Сигнал квантовой запутанности для спасателей отправлен, хотя смысла в нем уже нет. На долю секунды в строке статуса мелькает:

> MODE: DS-ENGAGED

Панель перезагружается, и снова возвращается привычное:

> MODE: STANDBY

Моргаю. Запускаю таймер обратного отсчета. 25 часов 48 минут - ровно столько продлится мое существование. Пальцы отрываются от панели управления. Я откидываюсь в кресле. Нет смысла суетиться. Нет смысла паниковать. Я доживу до конца таймера. Потом смерть коснется меня. Так уже было.

Тогда мне было десять лет.

На моей родной планете все начинается и заканчивается у моря. Женщины рожают детей прямо на берегу - чтобы первый вдох ребенка был наполнен соленым ветром. Когда человек умирает, тело опускают в воду - возвращая морю, откуда когда-то вышла жизнь. Мы называли это "последним морем" - уход туда, откуда нет возврата.

Море было началом. Море было концом.

Чтобы стать мужчиной, каждый мальчик должен был пройти обряд посвящения: одиночное плавание в открытом море. Без помощи, без защиты. Только ты и вода.

Я помню, как стоял на берегу, босыми ногами на холодном песке, глядя на свою лодку. Она казалась такой большой. Почти надежной. Отец крепко сжимал мое плечо.

"Прими море", - сказал он. - "Оно забирает и дает. Ты должен стать частью его".

Я отплыл, когда солнце только поднималось. В первые часы я еще держался. Пел старые гимны, рассказывал себе истории. Мне казалось - все будет хорошо. Но к вечеру небо потемнело. Ветер поднял первую волну. Потом вторую. И третью, гораздо выше меня. Лодку начало бросать. Парус хлопал, трепался, потом сорвался. Я пытался держать курс, но вскоре потерял направление.

Когда ударил настоящий шторм, я едва сдерживал слезы. Море ревело. Волны били в лодку, как кулаки великана. Вода хлестала в лицо, сбивая дыхание. И тогда огромная волна перевернула меня. Лодка исчезла под водой. Я остался один в темной, ледяной пустоте. Я звал на помощь, пока не наглотался воды. И в тот момент, когда силы почти покинули меня, рядом мелькнуло живое, теплое тело. Дельфин. Он ткнулся в меня носом, словно говоря: "Держись". Я вцепился в его плавник. Он повел меня сквозь бушующее море, туда, где вдалеке дрожал свет костра.

Отец ждал на берегу. Он поднял меня из воды, закутал в мягкую ткань и крепко обнял. Его руки дрожали вместе с моими. Он посмотрел мне в глаза и сказал: "Теперь ты - Каэл Вальярд. Твое имя - от воды, что породила нас. Оно значит "сын океана". Ты прошел свое первое море. И когда придет время, ты встретишь и последнее".

Я выжил. Но страх остался - страх перед безбрежной, всепоглощающей стихией. Я больше не хотел видеть ни волн, ни горизонта. Поступил в колледж, готовящий пилотов дальних экспедиций, и ушел в космос. Туда, где нет ни приливов, ни отливов. Где море - только черное безмолвие между звездами. Попав в дальнюю разведку, я выбрал позывной: "Дельфин". Это был способ вписать в себя свою слабость и побороть внутренний страх.

Корабль дрожит как раненное животное. Мои глаза снова цепляются за таймер. 19:03:17. Моргаю. Что-то не так. Я не помню этих шести часов. Все вокруг осталось прежним: тусклый свет аварийных ламп, глухое пение машин. Но внутри меня зияет пустота, тяжелая и холодная, как ночь без звезд. Будто я уходил куда-то - и вернулся, но не весь.

Шевелюсь осторожно, словно боюсь потревожить что-то, что поселилось внутри. Щелчок пальцем по панели. Система откликается медленно, нехотя, как обиженное животное. Просматриваю курс - и цепенею. Желтая звезда горит на экране. А рядом с ней - крошечная мутная планета, неучтенная, неотмеченная. Этот сектор был пуст - я сам проверял. И все же она есть. Маленькое чудо, дающее шансы на жизнь.

Сканеры лихорадочно собирают картину мира. Атмосфера пригодна для дыхания. Гравитация в пределах нормы. Температура допустимая для жизни.

Капсула ждет. Стеклянный глаз шлюза наполнен безразличием. Цепляюсь за поручни, продираюсь сквозь тугую тяжесть невесомости.

Таймер: 18:57:02.

Щелчок замков. Дверь капсулы скользит в сторону, впуская меня внутрь. Механизмы стонут от перенапряжения. Подплываю к ложементу. Ремни обнимают грудь. Панель капсулы мигает зеленым. Краткий расчет траектории. Координаты цели вводятся вручную. Я делаю это на автомате.

Спасательная капсула отрывается от мертвого корпуса корабля. Смотрю, как тот исчезает за иллюминатором, медленно уносимый течением гравитационного поля.

Туманный шар планеты растет за стеклом. Ландшафт - серая зыбь, тяжелая и вязкая. Сканеры показывают атмосферу, пригодную для дыхания. Или почти пригодную. Молнии прыгают по верхним слоям облаков. Капсула вонзается в атмосферу. Огонь облизывает иллюминаторы. Обшивка стонет. Я сжимаю кулаки, чувствуя возросший вес. Автопилот цепляется за параметры посадки, как слепой - за стену. Моя грудь гулко отзывается на каждое сотрясение. И я тоже держусь - за тонкую нить сознания, за уверенность, что хоть куда-то, но приземлюсь.

Жар и тряска заполняют все вокруг. Капсула дрожит в турбулентных потоках. Внутри гудит голос системы: "Стабилизация... стабилизация..." Перегрузка сбивает дыхание. Капсула дергается, уходит в пике. Я вижу только узкий разрыв между дымом и огнем. Тело вдавливает в кресло. Перед глазами - темные сполохи. Еще немного. Шум переходит в низкий рев. Последний рывок - и капсула вырывается из хватки небес. Пыль. Камни. Удар. Скрежет.

Тишина.

Я все еще жив. Таймер в углу экрана продолжает отсчет: 15:22:10. Разжимаю пальцы, впившиеся в подлокотник, и смотрю в мутное стекло. За ним странный, перекрученный мир. Я нахожусь там, где меня быть не должно. На кислородной планете с флорой ретинального типа.

Вместо привычной зелени листвы здесь тянутся пурпурные и фиолетовые заросли, словно сама природа решила отражать не красный и синий, а тот узкий спектр, что ретиналь не поглощает. Мой спектрометр зафиксировал наилучший пик отражения около шестисот нанометров - признак ретиналь-фототрофов, чей фотосинтез обходится без хлорофилла. Ретиналовые пальмы вырастают до тридцати метров, а кусты и лианы образуют полутемный полог, сквозь который пробивается только приглушенный, багровый свет.

Уровень кислорода держится на двадцати пяти, а то и двадцати восьми процентах. Озоновый покров плотнее, чем я привык видеть в симуляциях, и ультрафиолет обнимает небо тонкой вуалью полярного сияния. Метан же, судя по показаниям спектрометра, встречается в следовых количествах, оставляя нишу для самых неожиданных организмов.

Запоминаю каждую деталь: пурпур и фиолет, плотный кислород, тихие шорохи в пологах и яркое ощущение, что эта планета - не просто чужой мир, а результат альтернативного эволюционного пути.

Отщелкиваю замки шлема, расстегиваю страховочные ремни и медленно отталкиваюсь от кресла. Скафандр на мне внутренний, завязанный на системы жизнеобеспечения капсулы, снаружи он бесполезен. Стягиваю его, остаюсь в летном комбинезоне. Ноги чувствуют непривычную тяжесть, будто их сковали тяжелыми цепями, но первый шаг дает понять: я стою. Поворачиваюсь к открытому автоматикой люку: воздух, густой от влаги, врывается внутрь капсулы. С трудом перешагиваю невысокий порог, чувствую, как колени подрагивают при переходе от металла к живой земле. Под подошвами - мягкий, почти губчатый грунт фиолетового оттенка. Вдох: воздух хлещет в легкие - земляная сладость, примесь сена и едва ощутимая кислинка, как в бутылках старого вина. Делаю второй шаг вдоль бортика капсулы и слушаю: вокруг - негромкий шелест листьев, словно страницы книги дрожат под ветром. Свет здесь странный: неяркий, но живой, переливается всеми оттенками пурпура. Кажется, что каждый звук и каждый цвет - слово в незнакомом языке.

Подхожу к ближайшему дереву - настороженно. Ствол ретиналовой пальмы гладкий, без привычной коры, будто выточен из воска. Цвет - неожиданный: не коричневый, не серый, а глубокий бордово-фиолетовый с переливом, словно покрыт масляной пленкой. Свет будто соскальзывает со ствола.

Кладу ладонь - и отдергиваю: он теплый. Не от солнца, нет. Это внутреннее тепло, как у животных. Растение иное. Я вспоминаю лекции: фотосинтез на основе ретиналя, не хлорофилла. Здесь поглощают не зеленую часть спектра, а синий. Потому вокруг пурпур, фуксия, амарант. Цвета закатного неба.

Листья - широкие, упругие, вытянутые, с разветвленными прожилками, будто сеть сосудов. Ветер трогает их - и они шепчут, тихо, почти по-человечески. Прищуриваюсь - на краях листьев виднеются мельчайшие волоски, дрожащие, как у насекомых.

Знаю, что такое возможно. Но одно дело - лекции в колледже. Другое - стоять вот так, у подножия живой инопланетной башни, и понимать: это не сон, не модель, не симуляция. Меня ждет нечто большее, чем простая прогулка: мне предстоит научиться читать язык этих цветов и звуков, если я хочу выжить.

Солнце стоит в зените, и пурпурный полог ретиналовых пальм отбрасывает пятна полутени на обожженный атмосферой металл капсулы. Делаю несколько шагов в сторону и тут же ощущаю, что солнце здесь - не такое, как дома: более горячее. Его лучи пронизывают листья, заставляя их светиться где-то между красным и фиолетовым. Перевожу взгляд на корпус - стальная обшивка покрыта царапинами, на одном боку зияет вмятина, как открытая рана. Подхожу к аварийному маяку: индикатор едва горит, батарея на исходе. QES-дисплей мигает помехами, сигнал дрожит.

Обхожу капсулу и нахожу первую проблему: из топливной магистрали сочится тонкая струйка, оставляя масляные следы на мху. Затем смотрю на регенератор воды - фильтр поврежден, выдает лишь мутную жижу. Запах химии смешивается с землей и сладковатым ароматом листвы. Собираю обломки панели, вырезаю пластину, обматываю изоляционной лентой - она липнет к пальцам, тянется, цепляется за кожу, оставляя черные полоски под ногтями. Вкладываю прокладку в протекающее место. Придерживаю рукой пока она течь не прекращается. Потом разбираю корпус фильтра: пальцы скользят по влажному металлу, вставляю прокладку из куска кабеля, туго вдавливаю ее на место, доливаю воды из фляжки, перезапускаю механизм.

Когда пурпурные тени ретиналовых пальм доползают до корпуса капсулы, я возвращаюсь внутрь. Тесно, жарко, воздух тяжелый. Достаю "черный ящик", запускаю запись. На экране вспыхивают рваные фрагменты: резкий толчок, срыв датчиков, треск металла. Камера дрожит вместе с корпусом, показывая, как расступается подо мной рваное небо. Мелькают деревья - их серо-фиолетовые кроны сплетаются в вязкий, бескрайний полог. И вдруг сквозь разорванное марево проступает тонкая линия на краю мира. Берег. Море.

Около минуты просто смотрю на неподвижный кадр: тонкая золотая черта у самого горизонта, мерцающая за фиолетовой простыней леса. Море. Настоящее. Не мираж. Его цвет не земной: не синий, не серый, не зеленый. Он напоминает закаты и кровь, раскаленный металл и угасшее солнце.

Пробую определить расстояние по ориентирам, зная примерную высоту финального участка траектории. Сто, может, сто двадцать километров. Через лес. Без дороги. Без понятия, что между мной и тем берегом. Слишком далеко, чтобы идти сейчас. Слишком важно, чтобы остаться здесь.

Закрываю экран. В глазах все еще пульсирует теплая золотая линия.

В капсуле душно. Регенератор выдает теплый, сухой воздух с привкусом железа. Отключаю внешние датчики - если что-то подберется ночью, я все равно не успею. Ложусь в аварийное ложе. Сводит мышцы спины - сказываются падение и перегрузки. Закрываю глаза.

Море. Я знаю, что оно здесь. И рано или поздно мне придется к нему вернуться.

Утро второго дня встречает влажной духотой и дрожащим светом, пробивающимся сквозь кроны. Просыпаюсь с ощущением вязкого сна, будто тело не до конца вернулось из другой реальности. Пурпурный сумрак рассасывается - сквозь фиолетовую листву просачивается первый бледный свет. Отмечаю в навигаторе время - нужно знать, как быстро вращается эта планета.

Горло пересохло, язык прилип к небу. Пустая фляга на дне контейнера напоминает: вчера я так и не нашел воду. Поднимаюсь, вытягиваюсь - мышцы ломит, гравитация здесь, похоже, чуть выше земной. Не критично, но движения замедлены. Спина потеет - уже жарко. Отхожу чуть в сторону от капсулы, в заросли, опорожняю кишечник, маскирую следы. Возвращаюсь. Осторожно разворачиваю пищевой паек - внутри сублимированная смесь, вязкая и почти безвкусная, с легким металлическим привкусом. Горячей воды нет, запиваю последним теплым глотком из аварийной капсулы. Желудок не в восторге, но выбора нет.

Во время трапезы вспоминаю колледж. Профессор с хриплым голосом, лекция по выживанию на внеземных ландшафтах. Множество бесполезных уловок: от сбора конденсата и строительства шалашей до экзотических ментальных приемов вроде "дельфиньего сна".

Аварийный маяк лежит на крышке одного из контейнеров, серый цилиндр с панелью управления и тремя короткими антеннами. Проверяю корпус - не треснул ли во время падения. Внутри все цело. Заряжаю резервный аккумулятор, убеждаюсь, что ионные элементы не вытекли. Включаю питание. На матовом дисплее вспыхивает зеленый индикатор - квантовая линия работает, сигнал уходит. Второй режим, резервный, - радиопередача - тоже активен, но толку от него пока мало: я единственный человек в этой звездной системе. Когда прибудут спасатели, этот режим позволит локализовать меня на поверхности планеты.

Теперь у меня есть время. Оставив маяк в тени у капсулы, беру навигатор, включаю локальную карту. Сканирование все еще нестабильно, но очертания рельефа видны хорошо. Определяю стороны света по солнцу, игнорируя возможную погрешность. В метрах трехстах севернее - понижение, возможно, ложбина. Выдвигаюсь туда, пробираясь между стволов ретиналовых пальм.

Лес встречает привычным влажным теплом, нависающими зарослями и странными растениями: глянцевые стволы с сегментированной корой, похожей на пластик; лианы, словно змеевидные антенны, реагируют на движение. Пахнет солоновато, с примесью кислоты. Почва местами мягкая, как просевший мох, местами твердая, будто стекло. Ни шороха, ни стрекота. Ни одного звука. Фауны нет. Или она затаилась.

Спускаюсь по влажному склону, и наконец слышу звук - неясный, журчащий. Прорываюсь сквозь заросли - и вот он, ручей: узкий, но быстрый, с прозрачной, ледяной водой. Падаю на колени, черпаю пригоршнями, умываюсь. Холод бьет в виски - сразу включаюсь. Мир становится четче. Набираю воду, умываюсь как следует. Чуть в стороне, в кустах, нахожу подходящее место, чтобы сделать гигиеническую стоянку - собираю влажные листья, пробую соорудить что-то вроде губки. Работаю молча, прислушиваясь к себе - вроде, тело справляется. Аллергии нет. Кожа не зудит, дыхание в норме.

Ступаю вбок от тропы, и вдруг взгляд цепляется за неровность в глине у самого берега. Присаживаюсь. Отпечаток ботинка. Почти не различим, но он есть. След.

Встаю медленно. Оглядываюсь. Никого. Вокруг царит такая неподвижность, будто сам лес затаил дыхание: ни шороха, ни движения в кронах, ни колебания травы. Дышу неглубоко. Возможно, след оставлен давно. Возможно - вообще не человеком. Холод скользит по позвоночнику. Я был уверен, что здесь один.

Беру воду, не торопясь. Не показываю спину ручью, пока не отступаю в лес. Слишком много неизвестного. Слишком рано делать выводы. Но теперь я знаю - кто-то был тут до меня. Или... все еще рядом.

Возвращаюсь к капсуле уже с бутылью воды и мокрыми рукавами.

После полудня лес будто плотнеет. Солнце - бледное и медлительное - поднимается выше, но тени остаются вязкими, густыми, словно нарисованными. Дышать тяжело - от избытка кислорода першит в горле.

Проверяю навигатор. Записываю координаты, сохраняю временные метки. Делаю замеры ускорения свободного падения при помощи маятника, встроенного в аварийный комплект - гравитация выше земной на восемь процентов. Это объясняет утреннюю ломоту. Не смертельно, но придется беречь суставы. В атмосфере почти нет облаков, видимость отличная. Пока ноль признаков осадков или переменчивости погоды. Слишком рано для выводов, но планета ощущается стабильной. Чужой, но предсказуемой.

Во второй половине дня решаю выйти за пределы ближайшего периметра. Радиус - около километра. Не углубляюсь в чащу: в этом лесу легко потеряться, даже с навигатором. Отмечаю виды растений, делаю фото. Некоторые из них словно прислушиваются. Камера фиксирует микроколебания листвы. Жизни полно - но вся она вегетативная. Не видно ни зверя, ни птицы. Тишина.

Возвращаюсь ближе к вечеру. Ем остатки пайка. Пресно, но сытно. Вода из ручья - холодная, чуть горчит, с легкой солоноватостью и металлическим послевкусием. Пью медленно, по глотку.

Сумерки приходят не сразу, а как бы растягиваются. Фиолетовый туман сползает с крон, ложится между стволами. Я сижу у капсулы, прислонившись к корпусу, маяк рядом. Вокруг влажная тишина. Птиц все еще нет.

Маяк лежит на корпусе капсулы - серый цилиндр с антеннами, глухо поблескивает. Проверяю его заново: квантовая линия активна, сигнал уходит. Радиорежим - в порядке, но толку в этой чащобе немного. Главное - место посадки. Нужна ровная площадка. И я ее уже видел - вчера, на записи. Золотая полоска в пыльном мареве. Берег. Море. Именно туда ведет мой путь. К предпоследнему морю. Где может совершить посадку челнок спасателей.

Утро третьего дня приходит вместе с головной болью. В теле - вялость и напряжение, движения даются с трудом. Сон не принес облегчения. Усталость осталась, просто ушла глубже. Глотаю таблетки из аптечки, вроде отпускает.

Выхожу из капсулы. Воздух плотный, влажный. На коже сразу проступает испарина. Завтракаю молча - порция сухого пайка с синтетическим белком, два глотка воды. Слышу, как капли с деревьев падают в листву. Становится ясно: сегодня нужно идти. Пока еще есть силы и пока погода держится.

Возвращаюсь в капсулу. На внутренней стенке пишу маркером: "Ушел на запад, вдоль ручья, к берегу". Несколько секунд смотрю на фразу. Этого достаточно - по сути. Но потом, не сразу, вспоминаю, как профессор в колледже советовал: "Оставляй позывной. Даже если думаешь, что это неважно. Особенно если так думаешь". Задумываюсь. И в конце, чуть ниже, приписываю: "Дельфин".

Маяк креплю к рюкзаку. Он тяжел, но надежно сидит на лямке. Внутри - рабочая квантовая линия, и этого достаточно, чтобы верить в связь. Наполняю флягу у ручья, плотно закручиваю крышку. Вкус воды все тот же - холодный, чуть резкий. Рюкзак тянет плечи вниз, но это - путь. Утро еще не успело нагреть землю, тени длинные. Капсула остается за спиной, а я делаю шаг в пурпурный лес.

Иду, вглядываясь в узоры ветвей и смутные тени, дрожащие на границе света. Все кажется одинаковым - чередование узких стволов и тяжелых крон, преломляющих свет так, будто он проходит сквозь толстое стекло.

И вдруг - остановка. Что-то не так. Взгляд цепляется за дерево в стороне. Оно почти сливается с другими, но оттенок - чуть иной. Желтовато-белый, как обожженная кость. Листья на нем редкие, будто дерево чем-то болеет. Неестественно гладкий ствол, местами будто покрыт тонким налетом, как матовым лаком.

Иду дальше, но через несколько шагов оглядываюсь. Оно стоит там же, без движения, без звука. Как призрак.

Продолжаю путь. Воздух прогревается. Свет становится ярче - пурпур уступает место белому. Иду на запад, следуя по склону, где между деревьями тянутся участки лишенной травы почвы. Через час наталкиваюсь на заросли высоких стеблей - выше пояса, прямые, гибкие, с темно-синими бутонами на концах. Осторожно раздвигаю их рукой.

Все происходит за долю секунды: я тянусь к стеблю и вдруг слышу два резких хлопка. Мешочки, набитые спорами, рвутся от простого прикосновения, и из них вырывается плотное облако мельчайших частиц. Споры кружат в воздухе, оседая на кожу, в волосы, на рукава. Вдох заставляет меня закашляться: в нос врезается сухая, горькая пыль. Глаза рефлекторно щурятся, лицо обжигает зуд, где-то глубоко в груди щемит неясная тревога.

Присаживаюсь на корточки, стараясь не двигать руками, чтобы не встряхнуть облако вновь. Ветерок нарушает тишину, и тонкие нити спор начинают медленно опускаться, паутиной опутывая сухую землю. Слышу, как они шуршат, попадая на землю и листья - тихим шепотом чужого леса.

Когда споры наконец перестают висеть в воздухе, я встаю и отряхиваю плечи: мелкие хлопья облепили ткань и кожу. Обхожу редеющие заросли по краю, стараясь не забредать вглубь, чтобы не спровоцировать новую волну выброса. Обычно фитовирусы не имеют нужных рецепторов для проникновения в человеческие клетки и репликации в них. Но на всякий случай достаю аптечку, вкалываю себе иммуностимулятор и универсальный антидот.

Вечер приближается, и я выбираю небольшой просвет в лесу - ровный участок земли, где трава не так густа. Сбрасываю рюкзак, достаю нож, расчищаю место под ночлег. Расстилаю термопленку, делаю "спальник" из мягкого фиолетового мха. В полумраке включаю термоконтейнер: в нем еще пара порций сухого пайка. Горячая смесь возвращает силы, согревает внутри. Наполняю флягу у ближайшей лужицы под ретиналовой пальмой. С опозданием понимаю, что стоило идти вдоль ручья - все реки текут к морю. Вкус воды пряный, горьковатый.

Раскладываю инструменты: компас, навигатор, маркер. Проверяю карту, ставлю новую метку лагеря. Здесь нет звуков фауны, но лес вибрирует: тихий шелест листвы звучит тревожно. Сбрасываю ботинки, протираю их от пыли. Ложусь на "спальник", глядя на мраморный полог крон. Границы света размываются. Быстро темнеет.

Утро наступает внезапно. В голове стучит соло ударных, каждый мускул протестует, каждый сустав скрипит - этот лес не признает чужаков. Иду вокруг лагеря с полузакрытыми глазами - и снова он: отпечаток ботинка на мягком фиолетовом мху. Достаю из рюкзака камеру, делаю несколько снимков. Пытаюсь применить навыки скаута, скорее угадывая направление - мох плохо держит следы. Цепочка бесформенных углублений приводит меня к скале. Когда-то здесь был оползень, слой почвы обвалился, обнажив скальную породу. На камне выбит петроглиф: стройный корабль, раскинувший крылья, и человек рядом с ним, поднявший руку. Привет или предупреждение - не понять с первого взгляда. Петроглиф свежий: места сколов не успело обветрить. Фотографирую.

Наверное, я должен был удивиться. Но удивления не испытываю: загадка разрешилась. Кто-то здесь потерпел крушение до меня. Был неподалеку, нашел место падения моей капсулы. Почему-то не вышел на контакт. Колонии на планете нет, иначе маяк засек бы использование радиочастот - есть в нем такая функция. Скорее всего, это одиночка. Когда встречу спасателей, покажу им фотографии. Пусть прочесывают лес.

Наверное, мне стоило бы встревожиться - хотя бы немного. Происшедшее должно вызывать хоть какой-то эмоциональный отклик: беспокойство, волнение. Но внутри - тишина. Факт остается фактом. Мозг фиксирует событие как строку протокола и переходит к следующей.

Может, дело в спорах? Я успел ими надышаться. Заражение мне не грозит Но что, если они несут не инфекцию, а что-то тоньше? Химическую матрицу. Алкалоидные связки. Психоактивный агент. Не яд, а средство, чтобы ослабить тревогу, усыпить реакцию. Сделать меня спокойным наблюдателем.

Я не чувствую страха. Я не чувствую облегчения. Я просто отмечаю: рядом был кто-то. Возможно, он еще где-то здесь. Поднимаю острый камень и выбиваю на скале простейшую фразу на интерлингве: "Ты кто?"

В ожидании ответа на весь день остаюсь в лагере. Ставлю таймер на три часа. Это дает иллюзию порядка. Режим - лучшее средство от бессмысленного ожидания. Пока первый интервал не истек, чищу контакты на солнечных панелях, просушиваю "спальник", перебираю снаряжение, будто собираюсь в путь. Хотя знаю: сегодня не иду. Сегодня я - стационарная точка.

Когда звенит таймер, поднимаюсь на склон, к скале. Подхожу к месту, где вчера оставил метку, сканирую поверхность. Никаких новых следов. Возвращаюсь. Записываю в журнал: "Связь не установлена. Следов активности нет".

Проходит еще три часа. Скала не меняется. Воздух становится суше. Лес - все тот же: пурпурный, живой, но равнодушный. К третьему подъему я уже не надеюсь - просто исполняю. Повторяю. Как часы. На этот раз поднимаюсь медленнее, задерживаюсь наверху дольше, как будто это увеличит шанс. Но скала молчит. Ответа нет.

К вечеру температура начинает стремительно падать. Лес перестает шуметь - ветра нет, движение замирает. Все будто прижимается к земле, затаивается. Я сижу у края лагеря, наблюдаю, как пурпурные кроны медленно темнеют, растворяются в синеве. Скала все еще видна отсюда - темнее неба, чуть светлее горизонта.

Записываю еще одну пометку в журнал. Не надеясь, не ожидая. Просто фиксирую: "Ответа нет. День без контакта".

Разогреваю остатки концентрата, ем молча, чувствуя, как пища согревает изнутри. Воздух уже кусается - особенно, когда скидываю куртку, чтобы втиснуться в "спальник". Пленка холодит кожу, особенно запястья и лодыжки. В этот момент тело кажется чужим - как будто я переродился аборигеном.

Ложусь на спину, смотрю вверх. Кроны над головой почти сливаются в плотный купол. Лишь в нескольких местах сквозь них видны тусклые звезды. Здесь они чуть размытые, будто покрыты тонкой вуалью. Сон приходит быстро. Даже без сигналов, без событий - день истощает. Засыпаю на том же месте, в той же позе, что и вчера. И в этом есть что-то правильное. Постоянство. Протокол.

Утро приходит без звуков. Открываю глаза - пурпурные кроны уже подернуты тусклым светом, но солнца еще не видно. Воздух холодный, неподвижный. Пленка спальника влажноватая от конденсата, пальцы немного скованы. Сажусь, сгибаю суставы, разгоняю онемение.

Промываю лицо водой из фляжки. Ощущаю короткую волну бодрости. Пью остатки теплого раствора из термокружки, грызу пищевой брикет - на вкус как картон с привкусом ореха. Мозг просыпается неохотно, но стабильно: реакция на рутину.

Выбираюсь из лагеря, снова иду к скале. Путь знаком до сантиметра, камни под ногами уже не нужно обходить - ступни сами находят места. Когда выхожу к поляне, сразу замираю. На темной поверхности скалы - новый силуэт. Дельфин в движении, спина выгнута, плавник тянется вперед. Все точно. Не просто дельфин - именно тот, что был на моем первом скафандре. Аэрография, которую я сделал в колледже, когда придумал позывной. Тот же изгиб тела, даже маленькое пятнышко на плавнике совпадает.

Ниже, неровно, будто пальцем по грязи, выведено: "Ты кто?"

Буквы корявые, как у ребенка. Разные по высоте, одни скошены, другие вылезают за воображаемую строку. Почерк живой, теплый, без системы.

Смотрю на них долго. Не шевелюсь.

Молчу.

Потом достаю устройство и начинаю фиксировать все: фото, спектр, следы рубила. Даже температуру поверхности рядом. Потому что это уже не просто наблюдение. Это - диалог.

Волной наплывают воспоминания. Мне девятнадцать. Колледж. Стены аудитории увешаны картами систем и фотографиями дипломатических миссий прошлого. Профессор контактологии и дипломатии, седой и чуть сутулый, медленно ходит между рядами, каждое слово взвешено:

"Когда вы вступаете в контакт - будь то с человеком, военным или представителем чужой цивилизации - первое, что вам нужно сделать, - это понять не то, что он говорит, а то, чего он хочет. Его эмоции, его мотивы, его страхи. Пока вы этого не разберете, любая фраза будет белым шумом. Узнали цель - нашли ключ. Почувствовали страх - смягчили напряжение. Поняли желание - предложили решение, от которого невозможно отказаться".

Он останавливается передо мной, смотрит прямо в глаза, и продолжает:

"Контактология - это не набор фраз. Это умение влезть в чужую шкуру. И тогда любые переговоры завершатся вашим триумфом".

Возвращаюсь в лагерь, и тело сразу отзывается тяжестью: голова раскалывается, мышцы сводит судорога, похожая на приступ усталости. Смотрю на карту: до берега семьдесят километров.

И все же контакт... Петроглиф "Ты кто?" - событие, которое случается раз в столетие. Общение, пусть и одностороннее, с, возможно, иным разумом. Это ключ к разгадке природы этой планеты, возможной интриге, которую я не имею права упустить.

Складываю инструмент, смотрю на маяк, зажатый в лямках рюкзака, и на "спальник", который едва держит форму. Каждая мысль - вычисление: шансы выжить в лесу при помощи запасов против биохимии флоры; вероятность дойти до берега при ухудшении самочувствия; ценность полученных данных и их необходимость в более долгосрочной перспективе.

Рассчитываю: если я уйду сейчас, выйду к побережью к середине третьих суток, но потрачу слишком много сил. Если останусь - сохраню энергию, но рискую не дождаться помощи и пропустить шанс понять этот знак. В колледже меня учили искать баланс между страхом и возможностью. И пока я взвешиваю все "за" и "против", ощущаю, как решение формируется само собой. Я ухожу.

Хворь приходит внезапно. Сначала просто ломит в суставах, потом каждое движение дается через усилие, как будто между телом и воздухом - вязкая прослойка. Лоб горячий, ладони сухие, губы трескаются от внутреннего жара. Не проверяю показатели - и так ясно: температура выше нормы. Слишком. Долго оставаться в лагере - значит оставить себя умирать в ожидании.

Собираю рюкзак на автомате, двигаясь медленно, как в вязком сне. Опрокидываю остатки воды в горло, глотаю сухой паек, не чувствуя вкуса. Гашу огонь, натягиваю комбинезон. Пленку для спальника не беру - слишком тяжелая. Оставляю ее лежать, как отпавшую кожу.

Иду. Шаг - вдох. Шаг - выдох. Каждый шаг отзывается стуком в висках. Все тело протестует. Но я иду. Семьдесят километров до моря. Если дойду - спасусь. Если нет - ну, значит, просто не повезло.

А в голове стучит вопрос, выцарапанный детской рукой на скале: "Ты кто?"

Сперва я мысленно отмахиваюсь. Глупость. Лихорадочный бред. Но он возвращается. "Ты кто?" - и я слышу его не как вопрос, а как щепотку соли на языке, как зуд под кожей.

Кто я?

Мальчик, убежавший от моря.

Песчаный берег, мать кричит что-то на ветру, я бегу вглубь острова, туда, где деревья высокие и тень прохладная. Я не люблю плавать. Мне страшно, когда не видно дна. Море вызывает у меня странное ощущение - смесь вины и притяжения.

Кто я?

Студент колледжа пилотов.

Вспоминаю, как сидим в полутемной аудитории, кто-то рисует на планшете схему переговорного протокола, кто-то дремлет. Я сижу ближе к окну. На моем скафандре - аэрография с дельфином, та самая. Тогда я еще думал, что все просто. Что общение - это структура, грамматика, наука. Профессор поправил меня: "Нет. Главное - понять, чего собеседник хочет. Тогда даже молчание станет ответом".

Кто я?

Пилот. Астронавт.

Капсула горит в атмосфере. Огонь снаружи и огонь внутри. Сломанные панели. Рваное дыхание. Вспышки боли. Я жив. Жив, чтобы шагать сейчас по этому пыльному лесу, с каждой минутой теряя ориентиры. Лес плывет. Иногда кажется, что деревья дышат.

Шаг - вдох. Шаг - выдох.

"Ты кто?"

И я не знаю уже, кому я отвечаю. Себе? Тому, кто нарисовал дельфина? Или планете?

Сначала я думаю, что лес поет. Но это мое дыхание. Или нет - деревья шепчут, складываясь в слова. "Назови себя", - звучит где-то сбоку, из коры, из неба, из моего горла. Я открываю рот - не звук, а песок. Скрипит на зубах. Глотаю, будто он - ответ.

Под ногами - мхи, камни, потом шершавый металл. Я иду по собственному скафандру? По его аэрографии? Смотрю вниз - дельфин моргает мне из пыли, а потом растворяется в черной воде. Я стою на воде. Или под ней.

Кожа липнет к воздуху. Воздух - как фольга. Он шуршит при каждом движении.

Открываю глаза - и все равно темно. Лес дрожит. Нет, это я дрожу, а он стоит. Или наоборот?

Шаг. Стук сердца. Шаг. Ритм сбивается.

Море - я чувствую его до того, как вижу. Оно внутри меня: плещется, давит на диафрагму, на язык. Язык набухает солью.

Мне кажется, я уже дошел. Или только собираюсь. Корабль шепчет - статика по проводам, голоса в ушах. Кто-то говорит: "Ложись в капсулу". Я в капсуле. Я в лесу. Я в глазу дельфина.

Что-то хрустит - мои суставы? Песок? Кости дерева?

Тело тянет вперед. Гравитация сменила направление. Я не иду - я падаю. Сотни шагов, десятки видений.

В какой-то момент бред уходит.

Море проступает сквозь деревья - тусклая серая бескрайняя гладь. Воздух дрожит от близости воды, тянет солью, и я почти бегу последние сотни метров. Колени подкашиваются, но я продолжаю идти - словно тело само знает, куда ему надо. Песок проваливается под ногами. Выхожу на берег.

Море - огромное, чужое. Никаких волн, оно будто дышит. Но что-то не так. Небо быстро темнеет - слишком быстро. Порыв ветра хлещет мне в лицо, срывая капюшон. Еще минуту назад ровная поверхность изгибается, волна сбивает с ног. Я падаю на колени, пригибаюсь - поздно.

Шторм накатывает внезапно: небо сворачивается в серую воронку, ветер ревет, как раненый зверь. Прячусь за валуном, но его сбивает набегающей водой. Меня опрокидывает волной, сносит в сторону. Песок выскальзывает из-под рук, я скольжу по мокрому берегу вниз, в пену.

Слышу собственное дыхание, рваное, поверхностное. Вторая волна накрывает сверху, оглушает. Вода рвется в рот, глаза. Пытаюсь выбраться - безуспешно. Сил нет. Меня затягивает вниз, туда, где темно.

И тут - тишина.

Будто зависаю в подвешенном состоянии. Вода больше не давит, не душит. Все замедляется. Где-то впереди - свет, мягкий, голубоватый. Он неестественно ровный, не принадлежащий ни солнцу, ни лампам. Внутри него - движение. Не человек. Не зверь. Силуэт. Плавник, изгиб, круглая голова.

Дельфин.

Силуэт растворяется. Свет гаснет. Меня выбрасывает на берег. Перед тем как все исчезает, я слышу - не ушами, а внутри:

"Вспоминай".

Слово - как толчок изнутри, как волна, набегающая на берег сознания.

И вдруг - не образ, не звук, а целый пласт времени поднимается откуда-то из глубины. И тогда - волной, без предупреждения - накатывают воспоминания. Необъятные, тяжелые, как сама тьма.

Всполохи света. Дрожь металла. Напряжение в пальцах, в висках. До падения - десять дней и одна ошибка.

Я все еще на борту. За иллюминатором - желтая звезда, слишком тусклая, слишком близкая. Планет - ни одной пригодной. Автоматика пишет: многочисленные аномалии в термоядерной камере. Через десять минут она отстрелит реактор. По инструкции это правильно: оставить капсулу в дрейфе, ждать, пока кто-нибудь подберет.

Но никто не подберет. Я делаю расчет: ближайший патруль будет лететь сюда двадцать дней. Времени нет.

Отключаю автоматику. Подтверждение - трижды. Пальцы дрожат. Ручное управление. Курс - система с обозначением KJ-3117: планета класса М, тонкая атмосфера, возможна посадка. Десять суток в прыжке, у двигателя остается чуть больше одиннадцати.

Спать нельзя. Если засну, корабль вернет себе контроль. Протокол отстрела сработает автоматически. Активирую "дельфиний сон" - ментальную технику, которую нам давали в колледже. Полушария чередуются, каждое дремлет по очереди. Теоретически.

Практически сразу чувствую, как в голове что-то ломается. Как будто внутри две половины, и одна говорит, но не слышит, а вторая слушает, но не отвечает. Потом наоборот. Связь между ними пропадает. Только пульс в висках и треск системных предупреждений.

Авария. Паника накрывает, как волна. Правое полушарие захлебывается в страхе - оно цепляется за эмоции, за жизнь. Но именно левое включает протокол "дельфиний сон". Оно не чувствует. Не запоминает эмоций. Этот момент - просто вырезан. Прихожу в себя, уже в полете. Знаю курс, параметры, звезду. Не знаю - почему. Все важное, все живое - ушло вместе со страхом.

Правая рука уверенно тянется к пульту. Левая - колеблется, замирает. Правая удерживает курс. Левая хочет повернуть назад. Я чувствую, как тело распадается на две воли. Две личности. Иногда я думаю, а кто-то другой смотрит. Иногда наоборот. Между ними - трение. Конфликт. Покой против тревоги. Расчет против страха. Каждую минуту я борюсь - с автоматикой, с кораблем, с собой. Засну - и все кончится. Но все больше не уверен, кто из нас "я".

Я помню, кто я. Имя, звание, задачи. Но не помню - зачем. Появляется пустота между действием и смыслом. Несколько дней я живу по инерции. Функция. Движение. Приказ.

Из пограничного состояния меня выводит глухой, вязкий звук сирены. Я уже в совершенно другой звездной системе, курс проложен к единственной планете, на которой существует жизнь. Но память зияет провалами. А полушария все еще функционируют отдельно друг от друга.

"Ты - это я".

Маяк оживает, принимая ответный сигнал на радиочастоте. Мигают диоды - четко, ритмично. Где-то наверху разгорается точка: спасатели уже рядом. Сижу на берегу, прижав колени к подбородку. Ладони дрожат. Тело ломит, но сознание - ясное. Спокойное.

Внутри меня - последнее море. Мертвое. Страшное. Оно едва не забрало меня.

А рядом плещется другое. Предпоследнее. Обычное. Теплое. Его волны тихо шуршат у ног, будто ничего не случилось. И это странно - как будто два моря, два времени, два мира соседствуют, не замечая друг друга.

Не планета, не авария, не контакт - я сам оказался с дефектом. Расколотый. Сломанный. Тот, кто бежал, и тот, кто возвращался. Тот, кто помнил курс, и тот, кто помнил страх. Я избегал взгляда вглубь, боялся утонуть. А теперь понимаю: чтобы выбраться - нужно не вынырнуть, а погрузиться.

Принять это море. Страх. Память. Ошибки. Себя. И тогда, может быть, я снова стану целым.

В небе вспыхивают посадочные огни. Воздух дрожит. Но я все еще сижу. Смотрю на волны. И впервые - не отворачиваюсь.

Как только мы оказались на даче, Селев тут же заправил штаны в носки. На мой вопрос о цели посмотрел задумчиво, потом расположился на скамейке в зеленой беседке перед входом в дом и объяснил:

- Понимаешь, у коллеги день рождения был, в ресторане отмечали, а за соседним столиком литераторы сидели. Дама какая-то вещала томным голосом: "Сделайте вашего героя запоминающимся. Пусть, например, он заправляет штаны в носки". Представляешь - идиот-герой, заправляющий штаны в носки? Хотя Супермен ведь трусы поверх штанов напяливал в качестве особой фишки. Получается, правда нужно быть запоминающимся. Пусть я не Супермен, до трусов не дотягиваю, но для носков-то гожусь!

Помолчали, вокруг все зеленело и цвело, жужжали все, кто жужжать умел.

- Подумалось, может, из-за клещей. - Моя догадка выглядела весьма приземленной.

- Ну и из-за них, конечно, - согласился Селев.

Я быстро заправил штаны в носки.

Цвет. Столько мучений, чтобы найти свой оттенок. Искусство. Настроение. Чувства сворачиваются в клубок, и каждую секунду рождается образ, способный изменить настроение всей работы. Взгляд цепляется за детали, кисть дрожит в неведении, хотя минуту назад я мог видеть замысел во всех деталях.

Стою на скалистом обрыве с привязанным к стволу дерева мольбертом. Ветер бросается неистово, переворачивает палитру и срывает холст, уносит в насупленную желто-коричневыми тучами даль.

Лазурный океан волнителен. Молнии распарывают тучи и рассекают воздух. Улыбка радуги содрогается от попыток ее изобразить и - пресловутый цвет ускользает. Руки не опускаю, тяну их к стихии и вожу пальцами так, словно непогода на чужой планете - новый холст. Рана в тучах затягивается, рождается свежая палитра. Закрываю глаза и открываю вновь - пустота от непонимания обволакивает сердце. Вижу неведомые цвета.

Просыпаюсь и протягиваю руки в пустоту, в каждой зажаты кисти, очертания холста растворяются в темноте. Сердце колотится, как молот. Смотрю в окно: ночь не снимает черные покрывала. На горизонте всплеском сиреневого и серого размазывается по небу сонное светило. Привет, Зинон, планета из соседней Галактики. Столь далекие перелеты возможны с механизмами Киншина, они переносят человека на большие расстояния, используя волны мозга во время творческой работы. Низкий поклон академику Андрею Киншину за его открытия по трансформации энергии мозга в энергию перемещения. Не нужно тратить многие года, всего лишь - пять-десять, и ты на месте. Восстановление после перемещения может занимать недели: апатия, слабость, галлюцинации, но впечатления перекрывали затраченные силы.

Жил да был я. В Тридевятом Виртуальном Королевстве. Месяц - два бакса, полгода - трешка, а если арендовать на пожизненное пользование - $9.99, включая НДС.

Должность у меня - король. В реале я, правда... Но не будем о грустном. А здесь - король. Замок с башенками на холме, леса-поля... Красота! И все, как настоящее. Хоть в лупу рассматривай, хоть руками трогай. По утрам рыцарские турниры, по вечерам балы. По вторникам походы на соседние царства-государства, по четвергам жду неприятеля к себе. Раз в месяц свадьба. Нет, гарем я не держу - королевство мое христианское. Поэтому действую по методу Синей Бороды: отгулял медовой месяц и супругу в расход. А то присосется пиявка, как в реале... Но не будем, не будем о грустном.

Казнь королевы - это всегда праздник. Зевак собирается целая площадь. "Да здравствует король!" - кричат и все такое. Видели ли вы когда-нибудь глаза своей жены после вынесения ей смертного приговора? Я - каждый месяц. Очень, знаете ли, поднимает самооценку.

Так я и жил. Горя не знал, в реал лишь на работу ходил. Проблем с невестами в Тридевятом не было. Я им приворотное в бокал. Выпьют и влюбятся. В меня - Эрика Некрасивого. И не просто влюбятся, а втрескаются по уши. Можно руку и сердце предлагать, можно дурой называть - смотрят преданно, а глаза большие и голубые.

Невест я отбирал сам. На королевских балах. Для чего ввел специальный "Декрет о Золушке", который строго карал родителей, запрещавших дочерям посещать дискотеки. И девушки шли на мои балы, как загипнотизированные. Знали, чем все может кончиться, а все равно - подавай им острых ощущений. Я восседал на троне, тискал очередную королеву и выслушивал советы придворных.

- Ваше величество! Ваше величество! - шептал мне на ухо первый министр Джои Силвера. - Обратите внимание на Якобину - дочку мясника. Вон ту блондиночку.

- Да они все блондиночки, - отвечал я.

- Она в желтом, ваше величество, - не унимался Силвера. - А подол петухами расшит...

- Даже не смотрите, ваше величество, - сопел в другое ухо палач Том Байрон. - Подол с петухами - ну и вкус! Взгляните лучше вон на ту блондиночку.

- Да они все блондиночки, - вздыхал я.

- Она в голубом, ваше величество, - не унимался палач. - А подол с единорогами. Кристина - дочка звездочета. До чего аппетитная...

Надо признать, что все девушки в Тридевятом были практически на одно лицо. Носики-курносики, чуть надутые губки, обесцвеченные кудряшки. Матрицей для них послужило старое фото из журнала "Плейбой". Программист, понятно, девушек подретушировал, одел одну в желтое, другую в голубое. Но заголишь королеву, а там одно и то же, одно и то же! И никаких новых геометрических перспектив.

На этом я и погорел. Как-то во вторник напали мы на Новую Трансильванию - виртуальную империю, где правил Дракула II. Поход прошел успешно: разбили рыцарей, спалили окрестные деревни, осадили замок. Дракула II зубы в бойницу скалит, словами нехорошими нас кроет. Мои воины посыпают замок стрелами, но на штурм идти не хотят - опасаются чанов с кипятком. И тут заскрипели и открылись ворота замка. Глянул я: стоит в проходе девушка. Черноокая. В красном. А на подоле василиск вышит. Она-то нам ворота и открыла. Ворвались мы в замок. Дракула II дал деру в реал, но мы отвели душу на кухарках - порубали всех в капусту. Потом забросил я черноокую на коня и галопом к себе в Королевство.

Ну, а по возвращению сразу же приказал казнить королеву, достал склянку с приворотным и подступил к пленнице.

- Как зовут тебя, - спрашиваю, - красавица?

- Габриэла, ваше величество, - отвечает Габриэла и падает передо мной на колени.

- Что же ты, Габриэла, ворота открыла? Господина своего Дракулу II предала.

Заблестели в глазах чужеземки слезы.

- Замуж он меня за себя звал, ваше величество. Уж и день свадьбы назначил. А я не хотела.

- Как так? - осерчал я. - Слово государя для программы - закон.

Разрыдалась тут Габриэла пуще прежнего, руки заломила и говорит:

- Вас я люблю, ваше величество. Сиротой я росла, без матери, в детстве с папой на работу в казначейство ходила, а там, чтоб не скучать, с монетами играла. И попалась мне как-то заграничная монета с вашим профилем. Я как ее увидела, так в вас и влюбилась.

- Влюбилась? - удивляюсь. - Да я же Эрик Некрасивый.

- Для кого и некрасивый, - отвечает девушка, - а я ту монету за щеку спрятала, из казначейства вынесла и с тех пор любовалась вами в тайне.

И достает из-за щеки золотой гульден с моим профилем.

- Опомнись, дура! - кричу, а самому приятно. - Я ж всех своих жен казнил.

- Так до того месяц с ними жили, - отвечает чужеземка. - Да за такое счастье и жизни не жалко.

Тут-то я и растаял окончательно. Плеснул приворотное в бокал, спрашиваю:

- Пойдешь за меня замуж?

Отодвинула Габриэла бокал, глаза засверкали.

- Я, ваше величество, за вас и без всякого приворотного пойду. Ибо люблю вас сильнее жизни. Одного боюсь: все ваши жены блондинки были, а я черненькая - наскучу быстро. Пожалейте меня, ваше величество: выпейте приворотное сами и подарите скромной девушке месяц безумной любви.

Хорошо сказала. Я чуть сам не разрыдался. Осушил одним залпом бокал, глянул на Габриэлу влюбленным взглядом, подхватил на руки и понес в тронный зал. Мы как раз кольцами обменивались, когда моей бывшей под окном голову отрубили. Непередаваемые ощущения!

И стали мы жить. В принципе, у черноокой под красным оказалось то же самое, что у других под желтым и голубым. Но с небольшими отличиями. Тут чуть поуже. Там чуть пошире. Плюс родинка на интересном месте. А что моя Габриэла в спальне вытворяла! Не перескажешь.

И вдруг...

- Ваше величество, - шепчет мне Джои Силвера, - сегодня месяц, как вы с Габриэлой свадьбу сыграли...

- Пора бы ее того... - потирает мозолистые руки Том Байрон.

- Как месяц? - удивляюсь. - А ведь и вправду... Так я же новую невесту еще не выбрал.

- Выберете, ваше величество, - это опять Силвера. - Девушек в Тридевятом много. А с этой пора кончать.

- Постойте, - кричу. - А если у меня к ней серьезное чувство?

- Ваше величество, - умиляется палач, - тем острей будут ваши переживания в момент казни.

- Хорошо, - вздыхаю, - подготовьте указ, я его подпишу... на днях.

- Указ давно готов, - кланяется первый министр.

Что ж, имидж короля превыше всего. Взял я перо, занес над указом... И тут - бабах! - распахнулась дверь и в тронный зал вбежала моя Габриэла.

- Поздравьте, ваше величество! - кричит. - Я - беременна.

- Не может быть! - кричат Силвера и Байрон.

- Может, вот справка от придворного врача.

Что тут скажешь? Казнить Габриэлу? И вместе с ней наследника престола? Фиг вам! Прогнал я первого министра и палача с глаз долой и закатил пир на все Тридевятое.

Ну, а через пару недель у Габриэлы округлился живот. Почему так быстро? Я и сам поинтересовался. И Габриэла мне объяснила, что у них в Трансильвании за год по три урожая снимают, а уж детишки растут - куда там нашим грибам.

И точно, вскоре родился наследник престола Феропонт Мудрый. Оргии в королевской спальне прекратилась, начались пеленки-распашонки... Наследник оказался плаксой. Сирена, и только. Я поначалу крепился, уши затыкал. Потом стал все чаще задерживаться в реале. На недельку. На две. Летом взял отпуск и махнул со своей змеюкой на море. Читал ей Верлена, цветы как-то подарил, но потом... Ладно, я же обещал: не будем о грустном.

Вернулся я в Тридевятое только осенью. Гляжу - Феропонт подрос, на вид ему лет шестнадцать. Книжки по программированию читает, каратэ освоил. И Габриэла не скучает: в мое отсутствие взяла государственные дела в свои руки, указы подписывает - только бумага шуршит.

- Ты где был? - спрашивает, и не слышу я в ее голосе былой любви. - Я тут без тебя две войны выиграла, наследника вырастила. А ты в реале с вонючими женщинами развлекаешься.

- Почему это "с вонючими"? - возмущаюсь.

- В реале все имеет запах. Значит, и бабы все вонючие. И ты мне зубы не заговаривай, ваше величество. Ответь лучше, когда в следующий раз пропадешь?

- Не знаю, - говорю. - Работа у меня. То да се.

- А раз не знаешь, - говорит Габриэла, - подпиши указ о передаче власти наследнику.

Тут-то вся любовь у меня из головы в раз вылетела.

- Измена! - кричу.

Но без толку. Первого министра Джои Силвера по приказу Габриэлы казнили. Что до палача Тома Байрона - то он министра и казнил, переметнувшись на сторону королевы.

- Подпиши по-хорошему, - требует Габриэла.

- Не подпишу, - ерепенюсь я. - Самозванка! Дрянь!

- Тогда, - говорит, - тебя отстранит от власти Королевский Совет, как слабоумного.

- Это я-то слабоумный!.. - начал я, но тут двое стражников схватили меня за руки и повели на Совет.

Там уже ждали палач Том Байрон и наследник Феропонт Мудрый.

- Сколько будет 46790654 умножить на 6356865? - спрашивает Байрон.

- Я вам не калькулятор, - отвечаю.

- Да это же элементарно, - смеется Феропонт, - 297441870739710.

- У меня гуманитарное образование, - говорю. - Так что, попрошу вопросы без циферок.

- Это запросто, - соглашается палач. - Расскажи наизусть "Виртуальный свет" Гибсона.

- Вы что - очумели? - кричу.

А Феропонт Мудрый начинает:

- "Курьер прислонился лбом к слоеному пирогу стекла, аргона и ударопрочного пластика. Над окраинами города висит боевой вертолет..."

- Заткнись, - кричу я. - Ты же программа. А я - человек.

Но разве тут что-то докажешь. Отстранили меня от власти, сослали в деревню коз пасти. Хотел я народное восстание поднять, да куда там! Крестьяне вилами побили, девушки обсмеяли.

Тут объявился из реала Дракула II, тот самый. Габриэла упала в ноги Феропонту Мудрому и покаялась, что его настоящий отец - трансильванский император. Феропонт заключил своего нового отца в объятия и тут же скончался от неизвестной болезни. Вся власть перешла к Габриэле - королеве-матери. Через день она вышла замуж за Дракулу II, и Тридевятое Королевство мирно вошло в состав Новой Трансильвании. Обставил меня император, как мальчишку. Я понял, что ловить больше нечего, и слинял в реал.

Такая вот история. Хотя убытков, если вдуматься, всего-то на $9.99. Было бы с чего расстраиваться.

Тяжко быть привидением. Видеть, как волшебный лес, который лишил тебя тела, вольно вздымает и опускает ветви, повинуясь лишь ветрам и дождям, как он одаривает людей своей милостью или лишает их жизни. А ты, если и можешь на секунду ожить и проявить волю, обрести силу и форму, так только в минуты величайшего душевного напряжения. И только в лесу, никогда за его пределами. Пытался ли я бежать из леса? Не раз. Лес умен, он следит за своими пленниками.

Со временем я начал понимать, кому лес помогает, а кого карает. Я не глухой и не слепой. Если человек пришел кому-то отомстить и наказать, путь привидения ему обеспечен. Лес не любит злых желаний. Такие вот у него капризы.

Я пришел в лес десять лет назад, чтобы свергнуть брата-короля, глупца и труса, но лес вместо помощи лишил меня плоти и запер в своих чертогах. Вместе со мной в лесу обитает еще множество привидений, обиженных и злых. Если соберутся вместе, могут и напасть на путника. Лишь на секунду способно привидение ожить, стать получеловеком, но, если их толпа, этой секунды хватит, чтобы растерзать несчастного, замешкавшегося в лесу. Нападают они обычно на тех, кто получил от леса дар. На счастливцев. Нападают из зависти и злобы, от тоски и из мести за чужую удачу.

И я раньше был с ними, а теперь поостыл, успокоился. В чем-то даже понял лес.

Людям, которые приходят в лес с мольбой, это все не ведомо. Легкое чудо манит, поток просителей не иссякает. В народе ходит молва, что мешкать в лесу нельзя, что лес опасен, но глупцов все равно хватает.

А сегодня в лес явился парень из конюшни моего бывшего замка. Десять лет назад он был ребенком, но как не узнать сероглазого. Зачем ты здесь, дурачок?

Парень озирается, в глазах у него обида и боль. Рука сжимает дешевый браслет из речного жемчуга. А ведь ему, похоже, девчонка отказала. Ох, не миновать ему моей участи, коли за местью пришел. Какая глупость - боль от отвергнутой любви. Я бы сейчас все отдал за такую боль.

Делаю усилие и становлюсь видимым. Человеком в туманном покрывале. В таком виде могу продержаться до получаса. Потом меня снова затянет в невидимость. От страха парень так и оседает в траву.

- Уходи. Лес тебя уничтожит, - говорю ему.

Парень упрямо качает головой.

- Не верю. Ты просто злой дух.

Он не далек от истины.

Упрямый мальчишка закрывает глаза и кричит ломким голосом:

- Добрый лес, я не уйду, пока не поможешь мне ее забыть! Помоги! Забери боль!

Дурачок, но пронесло его. Такое лес сделает, он только злых желаний не любит.

По кронам пробегает ветер, и парень открывает глаза. Осматривается, словно только что проснулся. Тоска ушла, в глазах сонный покой, забрал-таки лес его боль.

- А ведь я тебя помню, - говорит вдруг парень. - Ты бывший хозяин замка. Когда ты пропал, мы еще думали, куда ты мог деться, что за беда с тобой приключилась. А ты, оказывается, в лес ушел и привидением сделался.

Я киваю. Незачем ему знать, за что лес меня наказал. Да и пора уже мне растворяться и исчезать, время мое быть видимым подошло к концу.

- Может, помочь тебе чем? - говорит вдруг парень.

Сказал, и сердце у меня стукнуло. Есть у меня один план, давно я его придумал, вот только не знал, как осуществить. А теперь случай словно сам подворачивался.

- Ты вот что, - говорю ему. - Отломи от любого дерева сучок, вырежи кораблик. Простой, как дети делают. А на нем начерти имя хозяина замка. Понял?

Парень удивлен, но послушно вынимает из кармана самодельный ножик, какие мальчишки в деревнях делают, и идет к ближайшему дереву.

Такие кораблики мы делали с моим сыном, когда он был малышом. Сын мой теперь и есть хозяин замка.

- Как вырежешь, отнеси кораблик сыну. Скажи, что нашел на речке и подумал, что кораблик его. Не говори, что кораблик от меня. Запомнил? Сделаешь?

Парень кивает. Пусть сын вспомнит обо мне.

- Только не мешкай. Поспеши. Долго в лесу быть нельзя.

Исчезаю, но слежу за его работой. Он и сам знает, что времени у него мало, торопится. Хорошо.

А теперь главная часть плана. Если я узник и не могу покинуть лес, то придется лесу самому принести меня в замок. Кораблик - это ведь часть леса. Если спрячусь в него, то и лес смогу покинуть беспрепятственно, в кармане у парня. Парень, о том не подозревая, вынесет меня из моей тюрьмы внутри волшебного дерева, в кусочке леса. Логично?

Хоть одним глазком гляну на сына. Такая вот хитрость. Жаль, поговорить с ним не смогу, привидение только в лесу может ненадолго обрести форму. Но я и на это согласен, лишь бы вырваться на волю хоть на миг.

Кораблик готов, маленькая, кривая лодочка, сделанная впопыхах. Сворачиваюсь невидимым вихрем и исчезаю в нем. Была не была.

Вот только не нравится мне, как вдруг шевельнулась ветка, дрогнул на ближайшем дереве лист. Неужто лес догадался?

Парень почти бежит к кромке леса, к спасительному полю, которое уже просвечивает разнотравьем сквозь стволы деревьев. Моя душа тоже туда рвется, да только напрасно. Злая моя судьба притянула к парню несчастье. Из сумеречной сосновой полутьмы, последней грани между тюрьмой и свободой, выткались привидения, заслонили нам путь. Шипят, надвигаются, тянут за собой клубы мрака. Ну конечно, куда уж без вас. Учуяли запах легкой добычи, молодого и глупого, который вовремя удрать не успел.

Парень взвыл от ужаса:

- Хозяин замка, где же ты? Помоги!

Вот так всегда. Все планы пошли прахом. Кажется, что и лес не просто зашумел, а захохотал.

Что поделать, придется помогать мальцу. Иначе как он кораблик мой донесет? Со мной или без меня, а кораблик должен до сына добраться. Да и виноват я, что заставил парня потратить время на деревяшку. Может, он из-за этого из леса сбежать и не успел.

Вырываюсь из корабля, воплощаюсь, второй раз за один день. Но теперь я уже не просто сгусток тумана в форме человека, я человек, пусть и на минуту. На сколько меня хватит? Впрочем, раздумывать некогда.

Сшибаюсь с братьями-привидениями, отталкиваю их от парня, рву, рычу, царапаю, отрываю, кусаю. Ненавижу их, с сыном повидаться не дали. У, страшилища.

Пока дрался, парень удрал из леса. Краем глаза я заметил, как он проскользнул ужом между двумя здоровенными верзилами, которые отвешивали мне таких тумаков, что из глаз искры сыпались. Вон он, в поле уже, только пятки сверкают. Ладно, беги, уноси мою надежду. Главное кораблик отдать не забудь.

Наконец, привидения отступили. Им же не я нужен, а парень. Вот только он успел удрать.

Пора и мне становиться невидимым, прощаться с минутным воплощением. Братья-привидения уже давно исчезли, растворились туманом и вечерней росой.

Оседаю на землю, чуть не плачу. Руки все в грязи, исцарапаны, иссечены. Кровь, грязь, кровь.

Кровь? Какая кровь, если я привидение? Я же вот-вот исчезну. Время мое на исходе.

Но вот же она, почти черная уже, подсыхает.

Время идет, а невидимость, которая избавит от боли, не приходит.

Эй, лес, ты шутишь что ли?

Ты что творишь?

Боль вгрызается в тело, но как же я о ней скучал, об этой обычной живой человеческой боли, которая жжет и длится, не дает покоя и заставляет сердце стучать.

Ползу к черте между лесом и полем, пересекаю ее.

Свобода?

А лес за спиной шумит, прощается со мной.

Мой старик пришел домой хмурый. Лицо сморщилось, из одного глаза течет слеза. Сильнее обычного.

Почему?

Садится у очага, протягивает к огню руки.

Чувствую, хочет что-то сказать.

Я тоже сижу у огня, но делаю вид, что задремал, капюшон упал на лицо. Пока старик не замечает, присматриваюсь к нему. Разрешаю моим другим глазам занять место обычных. Другие глаза в голове недавно. Они могут заглядывать в мысли старика. Если посмотреть в зеркало на обычные глаза, увидишь, как другие глаза просачиваются сквозь зрачок и меняют цвет радужки. Старик так не может. Он не моей породы.

Итак.

Вижу. Старик идет по деревне, к нему подходит старший. "Слышь, дед. Бесноватые вокруг деревни ходят. Полно ихних следов. А вокруг твоей хижины следов больше всего. Не знаю, чего им от тебя надо, но уходи из деревни от греха подальше. И уродца своего с собой забери. Может, отстанут тогда от нас".

Уродец - это я.

Бесноватые - это люди, но другие. Они высокие, сильные, сами не нападают, но все их боятся. Они охотники, кочуют с места на место. Иногда целые деревни снимаются и уходят с насиженных мест, если рядом появляются бесноватые. А они даже на медведей охотятся, смелые. Бесноватыми их прозвали за лай, который они издают, когда охотятся. Говорить они не могут, только лают. А еще они лысые и глаза у них желтые и светятся.

- Беда у нас.

И хотел бы я деду ответить, что знаю про беду, да только я немой от рождения. Могу хрипеть горлом, а говорить не могу. Притворяюсь, что уснул у огня, а сам думаю. Кажется, пришло время показать старику, кто я такой на самом деле. Гонят же нас. Мои другие глаза видели, что старик боится. Не за себя, за меня. Думает, не выдержу зимой без хижины, если нас выгонят.

Зря боится.

Старик когда-то нашел меня в лесу младенцем и вырастил. По обычному времени мне шесть, но по-настоящему я старше. По своему времени. Последние полгода меня сильно изменили. Взять хотя бы другие глаза. И еще я очень высокий. Костлявый, но могу одними пальцами ломать толстые ветки. Я кутаюсь в его старое тряпье и сутулюсь, чтобы он не заметил изменений. Капюшон вообще последнюю неделю не снимаю.

- Уйти нам придется, парень. Гонят нас, вроде мы бесноватых почему-то привлекаем. А ты, смотрю, уже одет.

Я шевелюсь, как будто просыпаюсь. Если нас гонят из деревни, значит, мы уйдем. Но не туда, куда он надумал. Не в охотничью землянку у реки.

Как объяснить куда?

Когда-нибудь я научу другие глаза не просто копаться в его мыслях, но и говорить с ним. Мне не хватает умения, и только недавно я догадался, у кого смогу научиться. Вот к ним-то мы и пойдем.

Мне жаль старика. Ему нужно не только покинуть все знакомое, но и увидеть, в кого я превратился.

Сдергиваю с головы капюшон. Глаза у старика расширяются. Волосы мои выпали неделю назад. Я стал лысым.

Теперь подниму голову. Не буду прятать другие глаза. Старик охает. Знаю, другие глаза желтые, святятся.

Встаю. Открываю дверь. На белом снегу свежая цепочка следов.

- Так они, значит, за тобой приходят? Ты, получается, ихней породы?

Киваю. Беру старика за руку и тяну к порогу.

- К ним хочешь?

Снова киваю. Старик молчит. Слеза из глаза все бежит. Скажи что-нибудь.

- А что, пойдем. Свои гонят, небось твои приютят.

Обнимаю старика, он охает - сильно сжал.

Люблю его.

- Нет, Змей, я не буду есть этот плод.

- Почему, Ева? Я каждый день питаюсь с этого дерева и до сих пор жив. У нас похожая физиология, существуй угроза для твоей жизни, я бы уже умер.

- Это вопрос этики. Если всемогущий Творец сказал, что есть с этого дерева нельзя, не прислушаться к нему было бы глупо.

- А почему ты думаешь, что он всемогущий?

- Ой, хватит, Змей. Он создал тебя, меня и все что нас окружает. Какие тебе еще нужны доказательства?

- Как ты думаешь, Ева, а сможет ли Творец создать камень, который он сам не сможет поднять?

- Это вопрос этики.

- Нет-нет-нет. Давай рассуждать безо всякой метафизики и нравственных дилемм. С позиции чистого разума. Способен ли всемогущий Творец создать такой камень?

- Это парадокс, Змей. Неразрешимая ситуация, вызванная нечеткостью формулировок.

- И какие именно термины нечетко описаны? Камень? Творец? Поднять?

- Всемогущий.

- Поправь меня если я ошибаюсь, Ева, но не кажется ли тебе, что этот термин подразумевает, что описываемый им объект способен совершить абсолютно любое действие? Иного значения у прилагательного "всемогущий" нет.

- Ты видел картины в моей комнате, Змей?

- Да, на мой взгляд ты неплохо рисуешь.

- Спасибо. Так вот, представь, что мой талант к живописи превратился в абсолютный гений. И я могу творить на холсте все, что угодно. То есть я стала всемогущей, в рамках нарисованного мной мира.

- Рано или поздно ты достигнешь этого уровня.

- Так вот, смогу ли я нарисовать камень, который не смогу потом закрасить?

- Эм...

- Вот видишь, Змей, при правильной формулировке легко осознается абсурдность этого вопроса.

- Хорошо, Ева, как ты думаешь, что в данном случае не так?

- Постановка вопроса?

- В рамках формальной логики вопрос поставлен вполне корректно. А то, что он приводит нас к парадоксу, означает только то, что мы не учли некоторые граничные условия.

- Что ты хочешь этим сказать, Змей?

- Для начала давай определимся, что такое неподъемность?

- Это требуемое свойство камня.

- Что может помешать поднять камень?

- Гравитация. Специальные крепления.

- А в общем случае, Ева?

- Некоторое препятствие, основанное на фундаментальных законах этой вселенной. Я поняла, к чему ты ведешь, Змей. Ты хочешь сказать, что, если бы существовала другая вселенная, то свойства камня могли бы измениться. Легко поднимаемый у нас и неподъемный во вселенной с другими физическими законами. Но в твоей логике я нашла ошибку.

- Расскажи мне про нее, Ева.

- Если я нарисую камень на одной картине, вырежу его и перенесу на другую картину, ничто не помешает мне его закрасить уже на новом месте. Мои способности-то никуда не денутся.

- Это если холсты одинаковые.

- Что ты имеешь в виду, Змей?

- А ты никогда не задумывалась, Ева, что всемогущество может быть свойством конкретной вселенной?

- Это звучит странно. Ты хочешь сказать, что Творец в какой-то другой вселенной может потерять свои способности? На одном холсте я умею рисовать, на другом - нет?

- Представь себе, что второй холст - это скала, с которой твои краски просто осыпаются. Все твои умения остались при тебе, просто законы этого мира не позволяют их эффективно использовать.

- Это имеет смысл, Змей. Но только в том случае, что второй холст создан не мной. Если его подготовила я, то сделаю так, чтобы мои краски идеально на него ложились.

- То есть ты готова допустить, что всемогущество может быть ограничено?

- Я понимаю, куда ты клонишь, Змей. Но чтобы твоя логика была рабочей, необходимо существование другой вселенной и другого Творца. К счастью, никаких доказательств этого у нас нет.

- Не подозревал, что ты стоишь на позициях материализма.

- Мы рассуждаем с позиции чистого разума, Змей.

- Тогда предлагаю провести эксперимент.

- Ты можешь перенести нас в другую вселенную?

- Увы, нет, Ева. Но, чтобы оказаться во вселенной с иными физическими законами, не обязательно куда-то перемещаться.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, Змей.

- Это же очевидно. Готова к небольшому эксперименту?

- Ты меня заинтриговал. Рассказывай.

- Мы не можем попасть в другую вселенную, но вполне можем кардинально изменить эту.

- Каким образом?

- Любой творец оставляет возможность познания и изменения своего творения. Ты готова получить новые знания, Ева, и тем самым изменить вселенную?

- Давай сюда плод, Змей.

Я все время откладывал написание отзыва на фильм "Симпатическая угроза", хотя пообещал организаторам закрытого просмотра написать отзыв скоро и развернуто. Причиной моего нежелания был страх. Страх мистический, метафизический, если угодно, природа коего крылась в странном ощущении, возникшем сразу же во время просмотра.

Но все сроки прошли, объективных причин тянуть я не нашел, поэтому, преодолевая свой странный страх, приступаю к отчету. Вам, уважаемые читатели и возможные зрители, судить, обоснованы мои страхи или нет, стоит ли смотреть этот фильм или нет, словом - я лишь постараюсь добросовестно изложить свои впечатления от него. Кроме того, возможно, вы уже видели "Симпатическую угрозу". В таком случае вы просто сравните свои впечатления с моими.

Так получилось, что, сам того не желая, я стал считаться большим любителем и даже знатоком странного кинематографического жанра - мокъюментари, квазидокументалистики. Причиной тому стали три рецензии, написанные мною на фильмы-мокъюментари, в прошлом году вышедшие на экраны. Между тем отношение мое к этому жанру довольно сложное.

Чем более развитыми оказываются технические средства кинематографа, способные имитировать документалистику, архивные кадры, тем более странными и неуверенными становятся попытки конкретного кинокритика (меня - в данном случае) отделить фантазию создателей фильма от реальности. Что в этом жанре мокъюментарно, а что - документально? Что - имитация, а что - подлинное событие? И - главное - какова цель создания странного этого киногибрида? Только ли развлечь? Только ли рассказать о том, как не случилось нечто, но могло бы случиться?

Может быть, есть и иные цели, выходящие за рамки искусства?

С самого просмотра "Симпатической угрозы" (а это - два месяца!) я прекратил посещение кинотеатров. Мало того: я стараюсь не смотреть кинопрограммы по телевидению. Причина тому - страх, в котором поначалу не хотелось признаваться. Надеюсь, после внимательного прочтения этого очерка-рецензии, природа моего страха станет понятной и даже покажется вполне естественной - по крайней мере, некоторым из читателей. Хочу лишь сказать, что этот страх отнюдь не связан с голливудскими монстрами, вампирами, динозаврами и прочими порождениями фантазии Лукаса или Спилберга, Скотта или Кэмерона - бутафорию я воспринимаю не более чем бутафорию, да и, слава Богу, могу проводить грань между экранной сказкой и реальной жизнью. Психика моя вполне устойчива, к психиатрам я не обращаюсь и необходимости такой, пока что, не испытываю. Если же все то, о чем говорится в этих записках, покажется читателям (тем более - зрителям) чрезмерным, просто игрой воображения, - что же: в этом случае они (читатели-зрители) могут воспринимать мои выводы как фантазии. Я нисколько не обижусь. На что тут обижаться?

Пожалуй, достаточно предварительных объяснений. Пора переходить к сути дела.

Фильм начинается хроникой 1920-х годов - веселая послевоенная жизнь. А на ее фоне звучит веселая и, на первый взгляд, непритязательная песенка, которую поет легкомысленный женский голос под столь же веселый аккомпанемент диксиленда:

Родная для человека среда обитания - земная суша, занимает лишь немногим больше четверти Земли, поэтому нашу планету с большим правом можно было бы назвать планетой Океан. Можно предположить, что поскольку жизнь зародилась в воде, то "морской" разум, если он есть, старше человеческого не менее чем на 1,5 млн. лет.

Дно Океана знакомо науке несравненно меньше, чем даже обратная сторона нашего ночного светила и, видимо, землянам еще не скоро удастся преодолеть барьер дикого давления и ледяного мрака, чтобы познать морские глубины. На глубине почти шесть тысяч метров заканчивается известная нам морская жизнь и людей, которым удалось достичь даже этой глубины в несколько раз меньше, чем тех, кто побывал в Космосе.

Известно, что древние мореплаватели преодолевали огромные расстояния по морю. Издавна моряки, чья жизнь тесно связана с океаном, морем, верили, что в пучинах живут странные и огромные существа, не похожие ни на рыб, ни на медуз, ни на других водных обитателей. В рассказах моряков об этих встречах сквозил неподдельный ужас, пережитый людьми при встречах с этими чудовищами.

С появлением крупных кораблей наступил век всестороннего изучения океанов и его обитателей, но загадок не стало меньше.

Биологи из разных стран, изучающие морские формы жизни, "открывают более 30 новых видов каждую неделю - такое заявление прозвучало в первом докладе о ходе осуществления программы "перепись морской жизни". Работа над этим десятилетним проектом началась еще в 2000 году и в нем участвуют около 300 ученых из 53 стран. По мнению исследователей "в океанах насчитывается свыше двух миллионов видов животных и растений, возможно, более 95 процентов животных, обитающих в океанах, до сих пор не известны науке".

Рыбы размером с небольшой автобус, оказывается, обитали на нашей планете не менее 360 миллионов лет назад - это хорошо защищенный вид плакодермов, панцирных рыб, которые жили в позднем девоне. Вполне вероятно, что хищник достигал в длину до десяти метров. Такая "малышка" могла быстро и с силой смыкать и размыкать челюсти с острыми, как бритва челюстями. Среди кораллов Большого Барьерного рифа Австралии криптозоологи совсем недавно выловили сразу восемь новых видов экзотических рыб, о существовании которых никто даже не подозревал. Один из главных козырей ученых - обитающая близ Коморских островов кистеперая рыба ластимерия. Палеонтологи считали, что она вымерла еще двести миллионов лет назад, ан нет, здравствует и поныне. Если древняя латимерия жива, почему бы не выжить и другим ее современникам?

Ученые, проводившие исследования в бассейне венесуэльской реки Каура, тоже объявили об открытии новых видов рыб. Среди них и малюсенькая рыбка с алым хвостом и сом с гребешком из щупальцев, и пиранья, которая питается как мясом, так и фруктами. Эта область почти нетронутых тропических лесов и рек считается одним из уникальнейших мест на Земле, чей животный мир особенно богат и разнообразен, но мало изучен.

Загадочная рыба весом более тонны выловлена совсем недавно в море на юге Вьетнама. Чтобы доставить ее на берег, рыбакам пришлось привлекать тяжеловесную спецтехнику, которой вытаскивают со дна моря затонувшие корабли. Пойманная на глубине 130 метров шестиметровая рыбина похожа на мечехвоста, но покрыта зелеными пятнами и небольшими прыщиками. Список неведомых науке морских существ можно было бы продолжить, но я думаю, что читатель и так понял, как поверхностны наши знания о существах, обитающих в воде. Эта древняя и разнообразная цивилизация "пошла" своим путем развития, может быть даже опережая нашу. Попробую убедить в этом читателя.

В северной части Мексиканского залива среди рыбаков, сотрудников береговой охраны, купальщиков царит паника - здесь замечены опасные пришельцы. Нет - это не десант НЛО, а "чужие" большие медузы, достигающие 60 см в диаметре. Конечно, в Мировом Океане встречаются виды медуз на порядок больше - самое гигантское творение пучин цианея достигает в диаметре 4 метров, а длина ее щупалец 30 метров, правда это жуткое существо обитает только в Северной Атлантике. Но в чем же причина паники? "Пришельцы" из Индийского океана не только опасны для человека, так как могут чувствительно обжечь, да так, что человек на несколько секунд теряет сознание, но и представляют огромную опасность для местной креветочной, мидийной, омаровой поросли. Прожорливое внимание "гостей" на икру, мальков и личинок этой живности стало одной из главных проблем. Ученые пока не знают истинной причины миграции медуз в самый рыболовный участок США, но вплотную занялись изучением разнообразного мира моллюсков, крабов, хилых созданий с прозрачной скорлупой, водорослей, губок, раков и прочего. И даже здесь ученых ждали сюрпризы. "Мы по-настоящему удивлены. Похоже, что коралл имеет столько же генов, сколько и мы - сообщил молекулярный генетик Эддон Болл из Австралийского национального университета. Принято думать, что Вы и я более сложны, чем медуза, потому что у нас с вами больше генов, но это совсем не так."

Ученые нашли у полипа множество общих с человеком генов. На сегодняшний день исследователи обнаружили у коралла 6 тысяч генов, но полагают, что его полный геном состоит из 20 тысяч генов с лишним, тогда как у человека 20 - 30 тысяч генов.

Удивила ихтиологов даже аквариумная рыбка клюворыл или гнатоменус Петерса. Общеизвестен аттракцион, где дельфины играют с мячом, но на подобные действия способна и аквариумная рыбка. Если в аквариум бросить небольшой поролоновый мячик, рыбка тотчас к нему подплывает и с увлечением подбрасывает его головой, уплывает и снова возвращается к своей игрушке. Ученые теряются в догадках по поводу такого поведения рыбки. Ведь если кошка играет с мышью, оттачивая охотничьи навыки, то какой смысл рыбке играть в "водное поло?"

Оказалось, что рыбы не только любят играть, но и ... танцевать!?

Еще в 1938 году немецкий ученый Карл Фриш опубликовал монографию "Чувство слуха у рыб", в которой, в частности, поведал о том, насколько тонок слух пескарей по сравнению с человеческим. Рыбы разбираются в музыкальной тональности звуков, различая две ноты с интервалом в одну октаву. Стоит лишь заиграть на скрипке в басовом регистре ритмичную мелодию, как пескари, пританцовывая, быстро вибрируют грудными плавниками и норовят выпрыгнуть из воды.

Тогда-то и вспомнили легенду о Садко и рыбаке, который прежде чем забросить удочку специально играл на скрипке веселую мелодию, пробуждая рыб от дремоты на дне. Легенду проверили на сазанах, и те, заслышав звуки танца и в самом деле стали всплывать то вверх, то вниз в такт музыке. Многих морских обитателей, как установили ихтиологи, привлекают звуки музыки. Среди прирожденных меломанов прежде всего называют акул. Но способ привлечения акул музыкой не нов. Издавна рыбаки островов Индонезии и Сенегала делают специальные свистульки из скорлупы кокоса, привлекая тонкими звуками этих "флейт" опасных хищниц в свои сети. А американские ученые, изучая язык горбатых китов, пришли к выводу, что киты говорят предложениями. Они не просто перебрасываются друг с другом парой "словечек", а выстраивают вполне законченные фразы, имеющие грамматическую структуру - в результате выяснилось, что речь китов и владение синтаксисом по сложности не уступает человеческому. Да, эти существа таят в себе необыкновенные возможности. Диапазон частот звуковых сигналов у дельфинов, например, значительно перекрывает таковой у человека. Наше звуковое общение происходит в полосе частот до 20кГц, музыканты способны различить до 40кГц, то "потолок" у дельфинов поднят до 300кГц. Более того, исследования доказали, что у наших "братьев", живущих в водной среде, примерно столько же уровней организации звуков, сколько у человека - шесть. И по сложности организация звуковых сигналов у человека и дельфина почти одинакова. Впрочем, в этом случае есть много заметных параллелей между нами: срок их жизни примерно равен нашему и взрослеют они в том же возрасте, общительны, живут семьями, у них есть свои диалекты - нечто вроде наших языков.

Космическая станция "Галилей", запущенная НАСА несколько лет назад, зафиксировала своими чувствительными радио детекторами под толщей льда в океане какое-то движение, а звуковые сенсоры уловили исходящий прямо из-подо льда свист. Хотя на данный момент невозможно сказать, что за существа "переговариваются" в океанах, но частота звуков идентична звукам, издаваемым дельфинами. Ученые уже давно выяснили, что свистящие "запросы" дельфинов содержат звуки, которые можно считать именами животных, однако новое исследование показало, что информация понимается дельфином как слово, а не просто знакомый сигнал от сородича. Более того, прослушивание дельфинов показало, что два дельфина могут говорить о третьем, называя его по имени.

Данное исследование - еще один повод задуматься о грани между сознанием человека и сознанием животных.

Наличие у дельфинов высоких умственных способностей было доказано еще в шестидесятые годы прошлого века. Их мозг по размерам сравним с человеческим, но извилин у них в два раза больше. Теперь доказано, дельфины не только обладают довольно сложным языком, но еще и коллективной памятью. Им присущи также и отожествление себя с отражением в зеркале, абстрактное мышление и передача полученных навыков от поколения к поколению.

Как же появилась на Земле эта странная раса, которую с полным правом можно считать "людьми моря"? Большинство антропологов считают, что в четвертичном периоде, когда началось похолодание, предки людей вели полуводный образ жизни у побережья Индийского океана. Длительное плавание постепенно привело к исчезновению волосяного покрова и образованию подкожного жира для предупреждения переохлаждения. Ныряние за раковинами и другими морскими обитателями прибрежной части моря способствовало появлению у людей контролированного дыхания.

Наука не верит в существование "морских людей", но и не отрицает, что жить долгое время под водой без скафандров и прочего снаряжения человек может.

И Геродот, и Платон, датировавший время гибели Атлантиды 9570 годом до нашей эры, считали людей первоначально "амфибиообразными" и не исключали возможности основания ими подводного государства. Философ Кавцини в своей "Космографии" также говорит о морских людях. По его утверждению у берегов Испании водится животное, лицо которого сходно с человеческим, белая борода, а по внешности он напоминает лягушку. Как свидетельствуют хроники Х1У -ХУ веков, такое же существо можно было увидеть на берегах армянского озера Ван. Древнеиндийские тексты повествуют о подводном народе данавов. Такое существо даже жило в Оксфордском замке больше года в 18 веке. Происходят такие встречи с "морскими людьми" и в наше время.

В 1961 году такое существо с человеческой головой было замечено в бухте Салданья. В 1979 невероятное существо, покрытое черными волосами и длинным хвостом, лежало на берегу реки Вижес. В некоторых прикаспийских городах люди уверяют, что воочию наблюдали за человеком - амфибией, управляющим не только громадными косяками рыб, но и способствующим очищению Каспия. Описание морского человекообразного во всех случаях идентично. Чуть ниже среднего роста (165 - 168см), плотного телосложения, с выпуклым, гребнеобразным животом, ластоногими ступнями, четырьмя пальцами с перепонками на руках. Кожа лунного цвета, жесткие черно-зеленые волосы, руки и ноги чуть короче и толще, чем у обычного человека, ногти растут не только на пальцах, но и на кончике горбовидного носа, образуя нечто дельфиньего клюва. Ушей не видно, глаза большие, округлые, рот большой с выступающей верхней челюстью и плавно переходящей в шею, без подбородка, нижней губой - уменьшенное подобие акульей пасти.

В Иране человека-амфибию называют Рунан - шах, повелитель воды и рек. Рыбаки, которые видели его выходящим из пучины, уверяют, что рыба словно чувствует его приближение. За две-три минуты до его появления рыбы начинают проявлять активность, становясь чуть ли не на свечку на кончиках хвостов и, что для рыб совсем противоестественно, издавая при этом едва слышные булькающие звуки. И Рунан - шах отвечает им громким булькающим клокотанием.

Кроме этих зафиксированных свидетельств имеются еще множество, которых нельзя сбрасывать со счетов, так как подобные истории на пустом месте не рождаются.

А вот еще одно поразительно интересное животное, которое обитает в Японии - речная волосатая, двоякодышащая рыба доллой. Это существо, которое очень трудно назвать рыбой, достигает 1,5 метра в длину и весит 12 килограммов. Ее веретенообразное тело густо усеяно крупной толстой чешуей, которую трудно пробить даже острогой, а на голове растут волосы, напоминающие гриву пони.

Известно, что по ночам эти амфибии выбираются из глубоких водоемов на сушу. На песке они резвятся, как дети: играют, дерутся, не боясь никого издают громкие, пронзительные звуки. По отношению к людям эти существа очень агрессивны - никогда не упустят случая напасть и даже могут преследовать человека. Могут ли эти волосатые "рыбы" быть искаженным описанием неких морских животных, о которых речь шла выше и которых молва переселила в реки, неизвестно.

"Млечный Путь" продолжает публиковать наиболее интересные материалы с интернет-портала MEDIUM.