Johann Hari

Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention – and How to Think Deeply Again

Copyright © Johann Hari, 2022

© Богданов С.М., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

В девятилетнем возрасте мой крестник ненадолго, но серьезно зациклился на Элвисе Пресли. Мальчик то и дело принимался хрипло горланить Jailhouse Rock[1], покачивая бедрами, как король рок-н-ролла. Он полностью отдавался этому занятию и не знал, что эта манера уже давно вызывает только сочувственные улыбки. Во время коротких пауз между исполнениями своего номера крестник требовал, чтобы ему рассказали об Элвисе все («Все-все!»), так что я в общих чертах изложил ему захватывающую и печальную историю с нелепым концом.

«Элвис родился в одном из беднейших городков штата Миссисипи – это далеко-далеко отсюда», – начал я. Будущий певец появился на свет вместе со своим братом-близнецом, умершим через несколько минут. Маленький Элвис много пел с детства: мать говорила ему, что, если по вечерам петь при свете луны, братик услышит его. Пресли начал выступать перед публикой в самом начале телевизионной эпохи и внезапно стал оглушительно знаменит. Где бы ни оказался Элвис, люди встречали его приветственными воплями, и в итоге его мир превратился в обитель крика. Он нашел тишину в собственноручно выстроенной вокруг себя «крепости»: купил поместье и назвал его Грейсленд. Это заменило ему утраченную свободу.

В своем рассказе я коротко пробежался по остальным вехам истории Элвиса: зависимости, гастроли до изнеможения, манерные шоу в Вегасе, смерть в 42 года. Всякий раз, когда мой крестник – назовем его Адам, чтобы не раскрывать личность, – задавал вопросы о том, как все закончилось, вместо ответа я заставлял его петь со мной Blue Moon[2]. «Луна, ты же видишь, я одинок, – протягивал мальчик своим голоском. – Без мечты в сердце. Без настоящей любви».

Однажды Адам очень серьезно посмотрел на меня и спросил: «Йоханн, свозишь меня в Грейсленд?» Недолго думая, я согласился. «Ты обещаешь? Правда, обещаешь?» – волновался крестник. Я сказал, что да, обещаю. И больше ни разу об этом не вспоминал, пока все было в порядке.

Спустя 10 лет Адам выпал из жизни. Он бросил школу в 15 лет и сутками сидел дома, уставившись в экраны телефона и планшета. На первом он бесконечно скроллил[3] сообщения в WhatsApp и Facebook[4], на втором чередовались YouTube и порносайты. Временами я все еще видел в нем что-то от маленького мальчика, весело распевающего Viva Las Vegas[5], но этот человек будто больше не существовал – он рассыпался на мелкие кусочки. Адам с трудом мог поддерживать беседу несколько минут, не отвлекаясь на экран телефона или не переключаясь на другую тему. Казалось, он со скоростью Snapchat[6] уносится куда-то, где ничто серьезное не сможет до него добраться. Он был умным, порядочным, добрым, но создавалось впечатление, что его сознание неспособно сосредоточиться ни на чем.

В течение десятилетия, пока Адам взрослел, подобный же распад, по-видимому, переживали многие из нас. В начале XXI века нарастало ощущение, что способность человека сосредотачивать внимание на чем-либо постепенно разрушается. Я чувствовал это по себе: покупал стопки книг и виновато поглядывал на них, отправляя в это время теперь уже точно последний твит. Я по-прежнему много читал, но с каждым годом моя жизнь все больше и больше напоминала бег вверх по эскалатору, движущемуся вниз.

Люди моего поколения (мне едва исполнилось 40 лет) неизменно оплакивали утраченную способность к концентрации. Словно это друг, который исчез в океане, и с тех пор никто его больше не видел.

И вот однажды вечером мы валялись на большом диване, каждый был погружен в свой телефон, я посмотрел на Адама и содрогнулся. Так жить нельзя. «Адам, поехали в Грейсленд», – тихо произнес я.

«Что?» – удивился парень.

Я напомнил ему о моем обещании. Адам обо всем этом, конечно, забыл, как и ту эпоху своей жизни. Однако было заметно, что идея разрушить отупляющую рутину нечто в нем пробудила. Он посмотрел на меня и спросил, не шутка ли это. Я сказал, что все серьезно, но есть условие. Да, мы отправимся в путешествие длиной в 4000 миль[7], съездим в Мемфис, в Новый Орлеан, прокатимся по всему Югу – куда он захочет, я все оплачу. Но Адам должен был попрощаться хотя бы на время со своей зависимостью от телефона: гаджеты днем будут выключены, пользоваться можно только ночью. Нам нужно было вернуться в реальность, восстановить связь с чем-то важным. Крестник поклялся, что так и будет. И несколько недель спустя мы вылетели из лондонского аэропорта Хитроу в страну дельта-блюза.

Экскурсоводов в Грейсленде больше нет. У входа в поместье тебе вручают iPad с наушниками, а дальше планшет говорит, что нужно сделать: поверните налево, поверните направо, ступайте прямо. В каждом помещении iPad голосом неизвестного актера рассказывает, где ты оказался, и выводит на экран соответствующую фотографию. Так что по Грейсленду мы ходили, уткнувшись в свои планшеты. Вокруг были канадцы, корейцы и толпы других людей со всего мира, и все ничего не замечали вокруг, их интересовало только то, что было в руках. Я смотрел на все это с постепенно нарастающим напряжением. Время от времени кто-нибудь отрывался от планшета, и я ощущал проблеск надежды. Мне хотелось встретиться с этим человеком взглядом, подойти поближе, сказать: «Слушайте, кроме нас тут никого. Это же мы проделали путь в тысячи миль, потому что захотели увидеть все это своими глазами…» Но каждый раз я убеждался, что человек просто-напросто ненадолго переключился с iPad на свой телефон, чтобы сделать селфи.

В Комнате Джунглей, любимом месте Элвиса в этом особняке, iPad разговорился вовсю. Прямо перед нами были кадки с огромными искусственными растениями, с помощью которых Элвис превратил комнату в подобие тропического леса. Обвисшие ветки производили грустное впечатление. «Дорогая, это же потрясающе! Смотри», – обратился к жене стоявший рядом со мной мужчина. Он помахал планшетом перед глазами жены, после чего принялся водить пальцем по экрану. «Свайпнешь[8] влево – видишь левую часть комнаты, свайпнешь вправо – как будто повернулся направо». Жена присмотрелась, улыбнулась и принялась свайпать по экрану своего iPad.

Я смотрел, как они свайпают туда-сюда, рассматривая помещение в разных ракурсах на экранах своих устройств. «Извините, сэр, – сказал я. – Можно ведь свайпать и старым дедовским способом – вертеть головой. Мы же здесь, прямо в Комнате Джунглей. Не обязательно рассматривать ее на экране. Все это в непосредственной близости. Вот, смотрите». Я помахал рукой, и искусственная листва издала еле слышный шелест.

Супружеская пара слегка попятилась от меня. «Смотрите! – сказал я громче, чем собирался. – Неужели вы не понимаете? Мы здесь. Мы на самом деле здесь. Не нужны никакие экраны. Мы в Комнате Джунглей». Муж и жена быстро зашагали прочь, оглядываясь на меня с видом «носит тут всяких чокнутых». Мое сердце забилось быстрее. Я повернулся к Адаму, готовый посмеяться над ситуацией вместе с ним и остудить свой пыл. Но он стоял в дальнем углу помещения, прикрывая телефон курткой и листая Snapchat.

В этой поездке он нарушал свое обещание на каждом шагу. Когда двумя неделями ранее наш самолет сел в Новом Орлеане, он сразу же вытащил свой телефон. Я напомнил Адаму про обещание. «Я имел в виду, что звонить не буду. А без Snapchat и мессенджеров я никак не могу», – возразил крестник. Это было сказано с таким возмущением, как если бы я попросил его задержать дыхание на 10 суток.

Я молча смотрел, как он скроллит свой телефон в Комнате Джунглей. Мимо него проплывал поток людей, тоже уткнувшихся в свои экраны. Мне стало так одиноко, как будто я стоял среди чистого поля где-нибудь в Айове. Я решительно подошел к Адаму, выхватил телефон из его рук и выплеснул все, что накипело: «Так жить невозможно! Ты не умеешь присутствовать в настоящем! Жизнь проходит мимо тебя! Ты боишься что-то упустить, вот и торчишь всю дорогу в своем телефоне! И таким образом гарантированно кое-что упускаешь! Свою одну-единственную жизнь! Ты не видишь того, что находится прямо перед твоими глазами, того, что мечтал увидеть с детских лет! И никто из них не видит! Ты только посмотри на них!»

Я раскричался, но самоизолировавшиеся в своих планшетах люди вокруг практически не обратили на это внимания. Адам отобрал у меня телефон, сказал, что я распсиховался (не так уж необоснованно) и ринулся прочь – мимо могилы Элвиса, прямо в жаркое мемфисское утро.

Я вяло походил по поместью, равнодушно побродил между многочисленными «роллс-ройсами» Элвиса, выставленными в соседнем музее, и ближе к вечеру воссоединился с Адамом в отеле «Разбитые сердца»[9], где мы остановились. Я нашел своего крестника, сидящего с грустным видом у бассейна. Приблизившись к нему, я понял, что, как и в большинстве случаев яростного недовольства, моя злость на самом деле была злостью на самого себя. Его неумение сосредоточиться, постоянные отвлечения, неспособность всех этих посетителей Грейсленда увидеть то, ради чего они приехали, – это все напоминало мне нечто, растущее и внутри меня. Я распадался точно так же, как и они. Я утрачивал способность присутствовать в настоящем. И это очень пугало.

«Я понимаю, что есть проблема», – тихо сказал Адам, сжимая в руке телефон. «Но понятия не имею, как это исправить». – С этими словами он вернулся к переписке в мессенджере.

Я увез Адама, чтобы показать что-то гораздо лучшее, чем жизнь, которая вертится вокруг телефона. Но оказалось, что это будет везде следовать за нами, от этого не скрыться. Собирая материалы для книги, я ездил по всему миру, не находя облегчения практически нигде. Даже когда я брал паузу в работе, чтобы побывать в самых умиротворяющих и тихих местах планеты, проблема тоже оказывалась тут как тут.

Однажды днем я сидел в исландской Голубой Лагуне. Это громадное и бесконечно спокойное геотермальное озеро, воды которого тихо булькают и даже в самую снежную погоду ощущаются как теплая ванна. Наблюдая, как снежинки медленно исчезают в подымающемся от воды пару, я вдруг сообразил, что окружен людьми, вооруженными палками для селфи. Они поместили свои телефоны в водонепроницаемые футляры и самозабвенно позировали, тут же выкладывая фото в интернет. Похоже, девизом современной жизни могла бы служить фраза «я пытался жить, но меня то и дело отвлекали». Ход моих мыслей был прерван мускулистым немцем, явно каким-то инфлюенсером[10], прооравшим в свой смартфон: «А вот и я в Голубой Лагуне! И я живу на полную катушку!»

В другой раз я был в Париже и отправился посмотреть на картину «Мона Лиза». Оказалось, что теперь она надежно скрыта за беспорядочной толкотней людей со всех концов земного шара. Они пробиваются вперед только для того, чтобы оказаться у полотна, тут же повернуться к нему спиной, щелкнуть селфи и начать прокладывать себе путь обратно. В тот день я больше часа наблюдал за этим со стороны. Никто, ни один человек не рассматривал Мону Лизу дольше пары секунд. Ее улыбка больше не выглядит загадочной. Кажется, будто она смотрит на нас из своего XVI века и спрашивает: «А почему бы вам не посмотреть на меня так же, как вы делали это раньше?»

Все описанное соответствует гораздо более масштабному чувству, которое завладело мной несколько лет назад. Дело не только в плохих манерах туристов. Ощущение, что мы охвачены каким-то непонятным зудом, который заставляет нас постоянно дергать наши умы по мелочам, оставляя без внимания действительно важные вещи. Занятия, требующие продолжительной сосредоточенности, вроде чтения книг, постепенно приходят в упадок. После путешествия с Адамом я ознакомился с работами ученого Роя Баумайстера, ведущего мирового специалиста по силе воли, а затем отправился побеседовать с ним. Баумайстер более 30 лет изучает силу воли, и под его руководством были проведены некоторые из самых известных экспериментов в сфере социальных наук. Когда мы встретились, я объяснил, что подумываю написать книгу о том, почему мы утратили способность сосредотачиваться и как это исправить. После чего с надеждой обратил свой взор к 66-летнему ученому.

«Забавно, что вы обратились с этой темой именно ко мне, – сказал Баумайстер. – Мне кажется, что я контролирую свое внимание хуже, чем прежде». Он рассказал, что раньше мог часами просиживать за работой или книгой, но сейчас его мысли перескакивают с одного на другое гораздо чаще. Баумайстер не так давно обнаружил, что, когда настроение начинает портиться, он поиграет в какую-нибудь игру на телефоне и сразу веселеет. Я живо представил себе, как ученый отвлекается от своих академических трудов огромной важности, чтобы поиграть в Candy Crush Saga[11]. «Я замечаю, что у меня уже не получается удерживать концентрацию внимания как раньше. Вроде бы даже смирился с этим, и это мне категорически не нравится», – сказал он.

Я задумался. Рой Баумайстер написал книгу, которая так и называется – «Сила Воли»[12]. Он изучил эту тему вдоль и поперек. И если даже он утрачивает свою былую способность фокусировать внимание, то что говорить обо всех остальных?

Долгое время я успокаивал себя мыслью, что этот кризис – не более чем иллюзия. В прошлом людям тоже казалось, что их внимание и сосредоточенность становятся хуже: почти тысячелетие назад средневековые монахи жаловались на подобные проблемы. С возрастом способность людей концентрироваться слабеет, и мы убеждаем себя, что дело не в нас, а в окружающей действительности и молодом поколении.

Чтобы понять, действительно ли в ухудшении этого навыка виновато взросление, ученым уже давно следовало сделать одну элементарную вещь. Можно было протестировать внимательность случайно отобранных граждан и продолжать делать это в последующие годы и десятилетия, отслеживая любые изменения. Но никто этим не занялся, многолетнюю информацию не собирали. Тем не менее я думаю, что есть и другой способ прийти здесь к разумным выводам. В процессе подготовки к написанию книги я узнал о существовании ряда научно обоснованных факторов, которые снижают способность людей фокусировать внимание. И есть доказательства, что в течение последних десятилетий многие из этих факторов усиливались, порой достаточно резко. Мне удалось обнаружить только один тренд, который мог положительно повлиять на нашу концентрацию. Вот почему я пришел к убеждению, что это самый настоящий и очень серьезный кризис.

Существуют наглядные подтверждения тому, куда ведут эти тренды. Например, чтобы узнать, сколько тратит на каждое дело среднестатистический американский студент, ученые установили программы отслеживания активности на компьютерах участников исследования [1]. Выяснилось, что в среднем студент переключается между задачами каждые 65 секунд. Медианное время сосредоточенности на чем-то одном составило всего 19 секунд. Если вам, как взрослому человеку, захотелось ощутить свое превосходство над юными студентами, не торопитесь. Глория Марк, профессор Калифорнийского университета в Ирвайне, изучила, сколько времени тратит на задачу среднестатистический взрослый офисный работник, прежде чем неосознанно переключиться на что-либо [2]. Оказалось, три минуты.

Чтобы разобраться, как вернуть нашу внимательность, я проделал путь длиной в 30 000 миль. В Дании я проинтервьюировал первого ученого, который доказал, что наша коллективная способность концентрироваться действительно стремительно ослабевает. Затем в разных уголках земного шара я встретил ученых, которые установили, почему это так. В целом я пообщался с более 250 специалистами. В поисках ответов мне пришлось побывать в самых неожиданных местах: от фавелы Рио-де-Жанейро, где внимательность пострадала особенно сильно, до офиса в провинциальном новозеландском городке, где придумали, как полностью восстановить сосредоточенность.

Мы глубоко заблуждаемся относительно того, что же происходит с нашим вниманием в действительности. Долгие годы всякий раз, когда у меня не получалось сконцентрироваться, я злился на себя. Говорил: «Ты ленив, ты недисциплинирован, тебе нужно собраться». Или винил телефон, раздражался, проклинал день, когда его изобрели. Большинство моих знакомых реагируют аналогично. Но я выяснил, что в подобных случаях причиной становится нечто более серьезное, чем личный прокол.

Первые представления о «корне зла» появились у меня, когда я приезжал в Портленд, штат Орегон, чтобы побеседовать с профессором Джоэлом Ниггом, одним из ведущих мировых специалистов по проблемам с вниманием у детей. Он считает, что уловить суть происходящего будет проще, если сравнить серьезность нарастающего кризиса внимательности и растущие показатели ожирения. Полных людей было немного еще 50 лет назад, а в наши дни это массовое явление для стран Запада. И не потому, что мы внезапно стали прожорливыми гедонистами. Нигг считает, что ожирение – это не медицинская эпидемия, а социальная. Образ жизни людей претерпел резкие изменения: продовольственное снабжение, не во всех крупных городах есть условия для пеших прогулок или передвижений на велосипеде. И эти перемены среды привели к переменам в организмах людей. По словам Нигга, что-то похожее может происходить и в области сосредоточенности.

Профессор изучал проблему несколько десятков лет и убежден, что пора задаться вопросом, не строим ли мы культуру, создающую проблемы с вниманием, мир, в котором всем нам бывает крайне трудно на чем-либо фокусироваться и поэтому приходится плыть против течения. Джоэл Нигг рассказал, что есть множество научно доказанных факторов ослабления внимательности, и у некоторых людей это может быть обусловлено биологическими особенностями. Но, возможно, следует поставить и такой вопрос: не вызвано ли столь массовое распространение этого явления конкретными общественными тенденциями?

Я попросил Нигга представить, что он правит миром, и спросил, что он бы сделал, чтобы лишить людей возможности фокусировать внимание. Задумавшись на секунду, он сказал: «Наверное, примерно то же, что наше общество и делает прямо сейчас».

Во время своего исследовании я убедился, что разрушение способности сосредотачиваться – не результат чьих-либо личных упущений. Виноваты не мы, это вмешательство могущественных сил извне. И это не только технологические гиганты. На самом деле мы живем в системе, которая ежедневно отравляет нашу способность концентрироваться, после чего велит винить себя и разбираться с собственными привычками. Осознав все это, я понял, в чем состоит проблема всех известных мне книг о повышении внимательности. В основном в них ничего не говорится о настоящих причинах кризиса, которые кроются главным образом в этих могущественных силах. По итогу своей работы я пришел к выводу, что нашу внимательность губят 12 основных факторов. Разрешить эту проблему на долгосрочную перспективу можно, лишь разобравшись в этих факторах, а затем необходимо общими усилиями заставить прекратить поступать с нами таким образом.

На страницах этой книги вы узнаете, какие реальные действия можно предпринять, чтобы понизить остроту упадка внимательности для себя лично. Я всецело за то, что начинать нужно всегда с себя. Но я должен быть честен с вами: этих перемен будет недостаточно, они разрешат лишь малую часть проблемы. Эти меры не позволят вам уйти от кризиса в целом, если только вы не самый везучий человек. Системные проблемы требуют системных решений. Мы обязаны нести личную ответственность, но в то же время мы обязаны нести и коллективную ответственность за работу с этими глубинными факторами. В этом и состоит реальное решение – то, которое на самом деле даст нам возможность приступить к исцелению. Для этого требуется радикально переосмыслить задачу, а затем приступить к действиям. Полагаю, я разобрался, с чего можно начать.

Я считаю, есть три основные причины, по которым стоит совершить это путешествие вместе со мной. Первая причина состоит в том, что жизнь, в которой мы не можем сосредоточиться вообще ни на чем, ущербна. Если мы неспособны на продолжительную концентрацию, у нас не получается достигать желаемого. Допустим, мы хотим почитать книгу, но отвлекаемся на шум и социальные сети. Хотим провести несколько спокойных часов со своим ребенком, но то и дело судорожно проверяем, не написал ли начальник на электронную почту. Хотим создать собственное дело, но вместо этого погружаемся в омут постов в Facebook, которые заставляют испытывать зависть и тревогу. Покоя и пространства, чтобы остановиться и подумать, всегда не хватает, и причины этого от нас не зависят.

Исследования профессора Майкла Познера из Орегонского университета показали, что, если на чем-то фокусироваться, а потом нас побеспокоят, понадобится 23 минуты, чтобы вернуть себе прежнюю сосредоточенность [3]. Другое исследование, посвященное офисным служащим в США, продемонстрировало, что обычно большинству из работников никогда не удается трудиться без отвлечений на протяжении часа [4]. Если такая ситуация длится месяцами и годами, нарушается способность человека понимать, кто он и чего хочет. Он живет словно на холостом ходу.

Когда я разговаривал в Москве с Джеймсом Уильямсом, который занимается в Оксфордском университете философией и этикой технологий, он сказал: «Если мы хотим сделать что-то важное в любой области и в любых жизненных обстоятельствах, нужно иметь возможность уделять внимание правильным вещам… Если такой возможности нет, заниматься чем-либо становится очень трудно». Уильямс считает, что для понимания нынешней ситуации полезно кое-что представить. Вообразим, что мы ведем машину и кто-то выливает на лобовое стекло огромный ушат грязи. Из-за плохой видимости можно столкнуться с самыми разными проблемами: попасть в аварию, заблудиться, опоздать в нужное место. Чтобы всего этого избежать, необходимо сделать одно – очистить лобовое стекло. Пока это не будет сделано, мы даже не поймем, где находимся. И так же с вниманием: сначала нужно разобраться с проблемой, и только потом прилагать усилия к решению любых других задач.

Вторая причина задуматься на тему, поднятую в этой книге, состоит в том, что разрушение внимания создает сложности не только отдельно взятым людям, – оно порождает хаос в обществе в целом. Перед человеком как биологическим видом встает целый ряд беспрецедентных по своей опасности проблем, например климатический кризис. Но, в отличие от предыдущих поколений, большинство из нас не готово на противостояние этим вызовам. Почему? Думается, отчасти потому, что нарушение концентрации влечет за собой нарушение способности справляться с задачами. Разрешение серьезных проблем требует постоянного внимания множества людей на протяжении многих лет. Так, для демократии нужно, чтобы население продолжительное время фокусировалось на реальных проблемах, это позволит отличать их от надуманных, даст возможность предлагать решения и привлекать к ответственности лидеров, которые не исполняют свои обязанности. Утратив все это, мы теряем возможность иметь полноценно функционирующее общество. Я не считаю простым совпадением то, что кризис внимания и кризис демократии происходят одновременно, начиная с 1930-х годов. Людей, которые не могут сосредоточиться, больше привлекают незамысловатые авторитарные решения. Мир не умеющих концентрироваться людей, которые разрываются между социальными сетями и мессенджерами, будет миром низвергающихся нерешаемых кризисов.

Третья причина, по которой нам стоит глубоко задуматься о способности фокусироваться, является, как мне кажется, самой обнадеживающей. Разобравшись в происходящем, мы сможем приступить к переменам. Писатель Джеймс Болдуин (по моему мнению, самый выдающийся писатель XX века) сказал: «Не все, с чем ты сталкиваешься, можно изменить. Но ничего нельзя изменить, пока ты с этим не столкнешься». Это антропогенный кризис – стало быть, именно люди могут и покончить с ним [5].

Хотелось бы в самом начале рассказать вам о том, как я собирал факты, которые будут представлены на страницах этой книги, и почему отобрал именно их. В подготовительный период я ознакомился с огромным количеством научных трудов, а затем побеседовал с учеными, которые, на мой взгляд, нашли самые убедительные данные. Внимание и сосредоточенность ученые изучают с нескольких разных сторон. В том числе это нейробиология, и вы познакомитесь с такими материалами. Но основную часть работы проделали социологи, которые анализировали воздействие перемен в образе жизни на отдельно взятых людей и на их сообщества. Я изучал социологию и политологию в Кембриджском университете, где меня обучили строгому подходу к чтению таких научных публикаций, оценке приводимых доказательств и, надеюсь, умению задавать пытливые вопросы о них.

Ученые часто не согласны друг с другом в том, что происходит и по каким причинам. И не потому, что приводимые ими аргументы шатки, а потому, что люди устроены крайне сложно и очень трудно объективно оценивать то, что влияет на нашу способность сосредотачивать внимание. Разумеется, для меня это было одним из вызовов в работе над книгой. Ждать появления идеального доказательства можно вечно. Мне пришлось постараться исходить из самой надежной информации, имеющейся на данный момент, но постоянно отдавать себе отчет в том, что даже эти научные данные небезупречны, нестабильны и требуют осторожного обращения.

Поэтому в этой книге я буду на каждом шагу напоминать вам о том, насколько противоречивы представленные мной факты. Некоторые аспекты были исследованы сотнями ученых, которые достигли соглашения относительно корректности выводов, с этим я вас и познакомлю. Это, безусловно, самый идеальный вариант. Я по возможности старался находить ученых, пришедших к консенсусу, и строить свои выводы на твердой основе их знаний. В некоторых других областях науки интересующие меня темы были изучены очень мало, и поэтому я мог опираться на более скудные доказательства. По ряду тем авторитетные специалисты категорически расходятся в своих оценках происходящего. В таких случаях я буду заранее предупреждать вас и постараюсь знакомить со всем диапазоном взглядов на вопрос.

Я попытался подходить к этой работе с неизменной скромностью. Я не эксперт ни в одной из поднятых проблем. Я журналист, который обращается к авторитетному мнению и старается как можно лучше разъяснить его. Если вам нужно больше деталей о каких-либо дискуссиях, то их можно найти в замечаниях и дополнительных пояснениях, размещенных на сайте книги. Они касаются более 250 научных исследований, на которые я опирался в своей работе. Также иногда я пользовался собственным опытом для объяснения того, что узнал. Разумеется, мои истории – это не научные данные. Они сообщают вам вещи намного проще: почему мне настолько отчаянно понадобились ответы.

Из поездки в Мемфис с Адамом я вернулся в полном ужасе от самого себя. В один из дней я на протяжении трех часов вчитывался в первые несколько страниц романа, постоянно путаясь в собственных беспорядочных мыслях, почти как под кайфом. Тогда я решил, что больше так не могу. Чтение художественной литературы всегда было для меня одним из величайших удовольствий, и остаться без него – подобно лишению руки или ноги. Поэтому я объявил своим друзьям, что собираюсь предпринять нечто радикальное.

Я подумал, что это последствия моей недостаточной личной дисциплинированности и зависимости от телефона. Так что на тот момент решение было совершенно очевидным: будь более дисциплинированным и избавься от своего телефона. Я зашел в интернет и снял себе комнатку у побережья океана в Провинстауне, на оконечности мыса Код. Я решил, что пробуду там три месяца без смартфона и без компьютера с доступом в интернет. Мне надоело. С меня хватит. Впервые за 20 лет я не буду сидеть в интернете. У слова «wired» есть два значения: и быть на взводе, и быть подключенным к интернету. Мне казалось, что оба значения тесно связаны между собой. Я устал быть на взводе с подключением к интернету. Мне нужно очистить голову. Я так и сделал. Свалил. Настроил автоответ, извещающий, что буду недоступен в ближайшие три месяца. Оставил суету, в которой бросался из крайности в крайность на протяжении 20 лет.

Я старался подходить к этому радикальному цифровому детоксу без каких-либо иллюзий. Понимал, что полный отказ от интернета не будет для меня решением на долгосрочную перспективу. Я не собирался примкнуть к амишам[13] и навсегда избавиться от технологий. И более того, я осознавал, что для большинства людей подобный подход не будет решением и на короткое время. Я из рабочей семьи. Растившая меня бабушка мыла туалеты, а отец работал водителем автобуса. Сказать таким людям, что для решения их проблем с вниманием нужно бросить работу и поселиться в хижине у моря, было бы оскорблением, ведь они попросту не могут позволить себе этого.

Я поступил так, поскольку считал, что иначе могу утратить некие важнейшие аспекты своей способности к глубоким размышлениям. Я пошел на это от отчаяния. И еще потому, что мне казалось, что, временно оторвавшись от всего, я смогу составить начальное представление о более устойчивых переменах для всех нас. Этот радикальный цифровой детокс научил меня множеству важных вещей. И в том числе тому, что польза от таких мер ограниченна.

Все началось майским утром, когда я отправился в Провистаун, преследуемый мерцанием экранов Грейсленда. Я думал, что проблема состоит в моей собственной рассеянности и технологических компаниях. Я вот-вот должен был надолго, очень надолго оставить все свои девайсы. Свобода, о, долгожданная свобода!

«Никак не пойму, что вы хотите, – приговаривал продавец универмага в Бостоне. – Это самый дешевый телефон с самым медленным интернетом. То, что вам нужно, правильно?». «Нет, мне нужен телефон вообще без доступа в интернет», – сказал я. Он с недоуменным видом изучил текст на коробке: «Это реально медленная штука. Почту еще прочитаете, наверное, но у вас не получится…» Я ему ответил, что электронная почта – тоже интернет, такое мне не подходит, потому что я собираюсь уехать на три месяца именно для того, чтобы полностью отключиться от сети.

Мой приятель Имтиаз уже снабдил меня своим старым неисправным ноутбуком, который много лет назад утратил способность выходить в интернет. Он смотрелся как реквизит из первого сериала «Звездный путь»: какой-то пережиток несостоявшегося видения будущего. Я твердо решил, что использую этот ноутбук, чтобы наконец написать давно запланированный роман. Теперь нужен был телефон для экстренных случаев: мне могли позвонить только шесть человек, которым я дал номер. И без каких-либо интернет-опций, чтобы у меня не получилось выйти в сеть, если я проснусь в три часа ночи и дам слабину.

У людей, которым я рассказывал о своем плане, были три разные реакции. Первая реакция: люди не могли взять в толк, о чем я им говорю. Они думали, что я просто собираюсь резко сократить использование интернета. Сама мысль о том, чтобы полностью уйти в оффлайн, казалась им настолько дикой, что мне приходилось объяснять несколько раз. Как и продавцу из бостонского супермаркета: «Так вам нужен телефон вообще без доступа в интернет? А зачем вам это?»

Вторая реакция – беспокойство за меня. Это было следующее, что продемонстрировал мне продавец: «А что же вы будете делать в чрезвычайной ситуации? Это как-то неправильно». Я не понимал – ну какая такая чрезвычайная ситуация потребует моего присутствия в сети, что может случиться? «Да что угодно. Чего только не бывает», – сказал он. Я раз за разом объяснял моим сверстникам (тогда мне было 39 лет), что мы прожили полжизни без смартфонов, поэтому такое возвращение к былому не кажется мне трудным делом. Никто не находил этот аргумент убедительным.

Ну а третьей реакцией была зависть. Люди пускались в фантазии о том, чем бы они занялись, если вдруг освободится все то время, которое проводят в своих телефонах. Среднестатистический американец тратит в день 3 часа 15 минут на смартфон [6]. Ежесуточно мы хватаемся за наши телефоны по 2617 раз [7]. Некоторые мои собеседники с сожалением вспоминали о занятии, которое любили и забросили, после чего устремляли взгляд в пространство.

В магазинах не оказалось того, что мне было нужно. Забавно, конечно, но телефон мне пришлось заказать в интернете. Судя по всему, я купил единственный в США мобильник без доступа в сеть, он предназначен для очень пожилых людей и одновременно служит устройством для вызова скорой медицинской помощи. Я открыл коробку, улыбнулся при виде огромных кнопок и подумал, что получил дополнительный бонус: если заболею, эта штука автоматически соединит меня с ближайшей больницей.

На кровати в гостиничном номере я разложил все, что собирался взять с собой. Я перебрал все бытовые функции моего iPhone, которыми обычно пользовался, и приобрел предметы, заменяющие каждую из них. Впервые с подросткового возраста я купил себе часы. У меня появился будильник. Я откопал свой старый iPod и загрузил в него аудиокниги и подкасты. Поводив пальцем по его дисплею, я подумал, каким футуристическим казался мне этот гаджет 12 лет назад. Сейчас он выглядел как нечто из времен Ноева ковчега. Передо мной был неисправный ноутбук, ныне ставший текстовым процессором образца 1990-х. Рядом с ним я сложил стопкой классические романы, которые уже давно собирался прочитать.

Я вызвал Uber, чтобы перевезти iPhone и Macbook к моей бостонской приятельнице. Помедлил, прежде чем положить их на стол у нее дома. Решительно нажал кнопку на телефоне, чтобы вызвать машину, которая повезет меня на паромную пристань, выключил устройство и отскочил от него, как будто оно могло за мной погнаться. Я запаниковал. Подумал, что все-таки не готов к этому. А потом откуда-то из глубин моего сознания всплыли слова испанского писателя Ортеги-и-Гассета: «Жизнь не может ждать… Жизнь является всегда неотложной. Живут здесь и сейчас. Жизнь – это выстрел в упор» [8]. Я решил: если не сделаешь это прямо сейчас, не сделаешь уже никогда. А лежа на смертном одре, будешь считать, сколько лайков у тебя в социальных сетях. Я сел в машину и отказался оглядываться назад.

Задолго до этого я узнал от социологов, что одним из самых действенных инструментов борьбы с любыми пагубными привычками считается самоограничение. Даже в древнегреческой литературе появляется эта мысль: в «Одиссее» Гомера упоминается участок моря, на котором всегда гибли моряки, а причина была в том, что там жили две чрезвычайно сексуальные сирены, которые своим пением подзывали моряков к себе. В надежде как следует развлечься с прекрасными неземными созданиями мужчины прыгали в море и, разумеется, тонули. Но потом в один прекрасный день герой этой истории Одиссей сообразил, как одолеть соблазнительниц. Когда его корабль приближался к сиреноопасному участку моря, Одиссей велел крепко-накрепко привязать себя к мачте, чтобы он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Услышав пение сирен, герой при всем своем желании не смог прыгнуть в море.

Этот прием я использовал, когда старался похудеть. Я под завязку закупался углеводами и убеждал себя, что буду потреблять их умеренно и постепенно, а потом обжирался среди ночи. В итоге я прекратил покупать их. Я понимал, что в два часа ночи не погоню себя в магазин за пачкой чипсов. Наше «я-настоящее», существующее прямо сейчас, хочет преследовать благие цели и стать совершеннее. Но мы знаем свои слабые места и понимаем, что, скорее всего, не устоим перед соблазном. И поэтому ограничиваем выбор своему «я-будущее», как бы привязываем себя к мачте.

Чтобы проверить, действительно ли это срабатывает, было проведено несколько научных экспериментов. Например, в 2013 году профессор психологии Молли Кроккет, с которой я побеседовал в Йельском университете, собрала в своей лаборатории компанию мужчин и разделила их на две группы. Всем им предстояло испытание. Участникам было сказано, что они могут увидеть слегка возбуждающую фотографию прямо сейчас, но если готовы немного подождать и ничего не делать, то увидят совсем уже сексуальное фото. Первой группе было велено положиться на силу воли и самодисциплину. Зато второй группе дали возможность «связать себя обязательством»: пообещать вслух, что они подождут, чтобы увидеть более откровенное изображение. Ученых интересовало, действительно ли испытуемые, давшие предварительное обязательство, продержатся дольше тех, кто этого не сделал? Оказалось, что самоограничение срабатывает на удивление успешно: твердое решение поступить определенным образом и данное обещание позволяли мужчинам держаться намного лучше [9]. В последующие годы ученые провели целый ряд схожих экспериментов с аналогичными результатами [10].

Мое путешествие в Провинстаун было острым проявлением самоограничения и, подобно победе Одиссея, тоже началось на борту судна. Когда паром на Провинстаун отходил от причала, я смотрел на отражение майского солнышка в водах Бостонской бухты. Я стоял на корме рядом с мокрым развевающимся американским флагом и следил за пенной струей от гребного винта. Примерно через 40 минут на горизонте показалось мое место назначения, и я увидел очертания Пилигримского монумента[14].

Провинстаун расположен на покрытом густой растительностью побережье Атлантического океана. Это конечная остановка американского континента, дальше ехать некуда. Как сказал писатель Генри Дэвид Торо, здесь можно ощутить за своей спиной Соединенные Штаты в полном составе. Я почувствовал головокружительную легкость, и с приближением берега рассмеялся, сам не знаю почему. Меня буквально шатало от усталости. Мне было 39 лет, и с 21 года я безостановочно работал. Практически без отпусков. Я постоянно впитывал информацию, чтобы стать еще более успешным писателем, и начал сравнивать себя с гусем на птицефабрике, которого насильно перекармливают, чтобы превратить его печенку в фуа-гра. За предыдущие пять лет я проехал больше 80 000 миль, собирая материалы для написания двух книг. Каждый божий день я старался узнать все больше, проинтервьюировать побольше людей и побольше рассказать. Сейчас же я неистово перескакивал от одной темы к другой, как при воспроизведении сильно заезженной пластинки, и мне было трудно задержаться хоть на чем-то конкретно. Я чувствовал усталость так давно, что прекрасно научился превозмогать ее.

Когда народ начал сходить на берег, я услышал где-то на пароме сигнал пришедшего сообщения и инстинктивно потянулся к карману. Меня охватила паника: где мой телефон? А потом я вспомнил и рассмеялся еще раз.

В тот момент я поймал себя на воспоминании о том, как впервые в жизни увидел мобильник. Мне было то ли 14, то ли 15 лет, то есть это был 1993 или 1994 год. Я ехал из школы домой на верхней палубе лондонского автобуса 340-го маршрута. Мужчина в костюме громко заговорил в предмет размером с небольшую коробку. Все, кто ехал на верхней палубе, обернулись и посмотрели на него, что ему явно польстило, и он заговорил еще громче. Это продолжалось еще некоторое время, пока один из пассажиров не обратился к нему:

– Приятель?

– Что?

– Ты полный придурок.

И пассажиры нашего автобуса нарушили первое правило лондонского общественного транспорта: мы переглянулись и заулыбались друг другу. Я помню, что на заре эры сотовой связи такие маленькие бунты случались в Лондоне повсеместно. Мы считали мобильные телефоны бессмысленным посягательством на наши права.

Свое первое электронное письмо я отправил лет через пять, будучи студентом университета. Мне было 19 лет. Я написал несколько предложений, кликнул «Отправить» и ждал, что почувствую что-то. Волной восторга меня не накрыло. Мне стало интересно, почему все так носятся с этой электронной почтой. Если бы тогда вы сказали мне, что через 20 лет эти технологии, которые поначалу казались отталкивающими, настолько завладеют мной и я буду спасаться бегством на корабле, я бы решил, что вы спятили.

Я сошел с корабля и достал из сумки распечатанную из интернета карту. Уже долгие годы я ориентировался на местности исключительно по картам в Google, но, к счастью, Провинстаун состоит из одной длинной улицы, так что вариантов было два: двигаться направо или налево. Мне нужно было направо, в офис агентства недвижимости, через которое я снял свою комнатушку в пляжном домике. Я пошел по Коммершл-стрит мимо аккуратных магазинчиков, торгующих лобстерами и секс-игрушками (разумеется, не в одном и том же магазине, это был бы перебор даже для Провинстауна). Годом раньше я заезжал сюда на денек в гости к своему приятелю Эндрю, который проводит в этом городке каждое лето. Провинстаун оказался чем-то средним между милой чопорной деревушкой в архаичном новоанглийском стиле и настоящим гнездом разврата. Когда-то давно это был рыбацкий городок, населенный португальскими иммигрантами и их детьми. Потом туда потянулись художники, и место превратилось в анклав богемы.

Я выбрал Провинстаун, поскольку посчитал его очаровательным и несложным. Мне (несколько самонадеянно) показалось, что я уловил основные тенденции жизни в городке в первые же проведенные там сутки. Я был настроен уехать в место, которое не будет слишком возбуждать мое журналистское любопытство. Если бы я выбрал, к примеру, Бали, то наверняка очень скоро решил бы разобраться в устройстве местного общества, начал бы интервьюировать людей и быстро вернулся бы к своей маниакальной погоне за информацией. Мне нужно было уютное чистилище, где я мог бы снимать напряжение, и не более того.

Пэт, агент по недвижимости, отвезла меня в пляжный домик. Он стоял у моря, в 40 минутах ходьбы от центра Провинстауна, – как оказалось, практически в соседнем городке Труро. Простой деревянный дом был разделен на четыре отдельные квартиры. Моя занимала левую половину первого этажа. Я попросил Пэт убрать модем на случай, если в припадке безумия я куплю себе устройство с выходом в интернет, а также отключить кабельное телевидение. В моем распоряжении были две комнаты. Короткая гравийная дорожка за домом вела к ожидавшему меня океану – огромному, теплому и гостеприимному. Пэт пожелала мне удачи, и я остался один.

Я распаковал книги и начал просматривать их. Выбранная меня никак не зацепила. Отложив ее, я пошел прогуляться к океану. Сезон в Провинстауне только начинался, и на пустынном берегу было всего шесть человек, не считая меня самого. Внезапно я понял, что поступил именно так, как было нужно. Такое возможно почувствовать лишь несколько раз за всю жизнь. Столько лет мой взгляд был прикован к разным быстрым и очень непостоянным вещам вроде ленты Twitter. Глядя на всю эту скоротечность, ощущаешь себя встревоженным и возбужденным: кажется, что тебя смоет течением, если ты не пошевелишься, не подашь знак или не закричишь. А сейчас я смотрел на нечто древнее и неизменное. «Этот океан был здесь задолго до тебя и будет существовать еще много лет после того, как твои мелочные дела забудутся», – сказал себе я. Twitter заставляет нас думать, что весь мир зациклен на тебе и твоем ничтожном «я»: он любит тебя, ненавидит тебя, говорит о тебе прямо сейчас. А этот океан позволяет почувствовать, что мир приветствует тебя со спокойным, мягким, доброжелательным безразличием. Он никогда не станет возражать тебе, что бы ты ни сделал.

Я простоял там долго. Не крутиться, а оставаться в полной неподвижности, – в этом покое было что-то шокирующее. Мне было трудно припомнить, когда я последний раз ощущал нечто подобное. Закатив джинсы, я пошел в сторону Провинстауна по океанскому прибою. Вода была теплой, ступни слегка вязли в песке. Вокруг моих бледных ног сновали туда-сюда мелкие рыбешки. Я наблюдал, как прямо передо мной зарывается в песок краб. А потом, минут через 15, я увидел нечто настолько странное, что просто остолбенел. И чем дольше я смотрел, тем большее недоумение испытывал. Посреди океана прямо на воде стоял мужчина. Я не разглядел ни лодки, ни чего-либо другого для водного передвижения. Но он стоял, стоял прямо, как столб, и далеко от берега. Я подумал, уж не начались ли у меня галлюцинации на почве переутомления. Я помахал ему, он помахал в ответ. Потом он развернулся спиной к суше и развел руки в стороны ладонями наружу. Он оставался в таком положении довольно долго, и все это время я наблюдал за ним. После чего он пошел в мою сторону, прямо по глади океана.

Заметив мой оторопевший вид, он объяснил, что в Провинстауне прилив накрывает берег, а неровности песка под поверхностью воды незаметны. Тут есть и отмели, и наносные песчаные островки, и если идти по ним, со стороны создается впечатление, что человек ходит по воде. В следующие месяцы я часто видел этого мужчину, часами спокойно и неподвижно находившегося в океане с разведенными руками. Я подумал о том, что это же прямая противоположность Facebook, – стоять в полном покое и смотреть на воду, подставив ладони солнечному свету.

В конце концов я добрался до дома моего приятеля Эндрю, где меня выбежала встречать одна из его собак. За год до этого нашего ужина Эндрю побывал на долгом ретрите молчания – ни телефонов, ни разговоров. Друг велел мне наслаждаться этим ощущением безмятежности, поскольку оно продлится недолго. Эндрю объяснял, что, только отказавшись от всего этого ненужного шума, начинаешь понимать, от чего именно тебя это отвлекало. «Ох, Эндрю, ты у нас такой пафосный!» – сказал я, и мы оба рассмеялись.

После ужина я прошелся по Коммершл-стрит. Миновал библиотеку, ратушу, памятник жертвам СПИДа, кондитерскую, а потом услышал пение. В пабе «Корона и якорь» какие-то люди собрались у пианино и исполняли популярные песенки из мюзиклов и кинофильмов. Я зашел внутрь и присоединился к ним. Вместе мы спели почти все номера из «Эвиты»[15] и «Богемы»[16]. Меня вновь поразила огромная разница между совместным пением с группой незнакомцев и общением с незнакомцами через экраны устройств. В первом случае твое «я» растворяется в общем хоре, во втором – его всячески подначивают и высмеивают. Напоследок мы спели «Целый новый мир»[17].

Я вернулся в пляжный дом около двух ночи. Сравнивал голубое свечение экрана, которое не дает тебе толком расслабиться, и естественное освещение, которое будто говорило: «твой день окончен, пора отдыхать». В доме было пусто. Меня не ждали ни сообщения в мессенджерах, ни электронные письма. Впрочем, может быть, и ждали, но в течение ближайших трех месяцев я не буду этого знать. Я добрался до кровати и погрузился в самый глубокий сон на моей памяти. Проспал я 15 часов кряду.

Неделя прошла в этом мареве релаксации. Я был словно пьян от смеси усталости и покоя. Я сидел в кофейнях и разговаривал с незнакомыми людьми. Я бродил по библиотеке и трем книжным магазинам Провинстауна, выискивая, что бы мне еще почитать. Я съел столько лобстеров, что, если у этого вида когда-нибудь появится сознание, они вспомнят меня как жестокого тирана, уничтожавшего их сородичей в промышленных масштабах. Я прогулялся до места, где 400 лет назад на американскую землю высадились первые британские колонисты: они посмотрели округу, не обнаружили ничего интересного, поплыли дальше и обосновались у Плимутской скалы.

В моем сознании начали всплывать странные вещи. В голове постоянно играли первые строчки песен рубежа 1980–1990-х годов, когда я был совсем мальчишкой. «Cat Among the Pigeons» группы Bros, «The Day We Caught the Train» группы Ocean Colour Scene – я уже давно и думать о них забыл. В отсутствие Spotify послушать их целиком я не мог, поэтому напевал их про себя, гуляя по пляжу. Каждые пару часов меня охватывало незнакомое внутреннее ощущение, и я задавался вопросом: «Что это?» Это было спокойствие. Но я же всего-то и сделал, что не взял с собой две железяки, – почему все обстоит настолько иначе? Казалось, будто я много лет держал на руках двух то и дело заходящихся в коликах младенцев, а теперь их отдали няньке и они пропали с глаз долой вместе со всеми воплями и рвотными позывами.

Для меня все замедлилось. Обычно я просматривал новости примерно раз в час и постоянно находился под капельницей тревожащих фактоидов, пытаясь найти в них какое-то подобие смысла. В Провинстауне я уже не мог этого делать. Каждое утро я покупал три газеты и усаживался читать их, после чего не интересовался происходящим в мире вплоть до завтра. Вместо нескончаемого нагнетания на протяжении целого дня я получал емкую, тщательно отобранную информацию о происходящем, а потом занимался другими делами. В один из дней вскоре после моего приезда стрелок зашел в редакцию газеты в Мэриленде и убил пятерых журналистов. Разумеется, как журналист я принял это близко к сердцу. В обычной жизни я бы сразу получил кучу сообщений от своих друзей, часами сидел бы в соцсетях и постепенно формировал общую картину событий, отсеивая искаженную информацию. В Провинстауне уже на следующий день после расстрела я узнал из газет все, что мне было нужно знать. Печатные издания – а именно их и сделал своей целью стрелок – внезапно показались мне невероятно современным и необходимым всем нам изобретением. Я осознал, что мой привычный режим потребления новостей вызывал панику, а этот новый способ побуждал к трезвому взгляду на вещи.

В ту первую неделю у меня было ощущение, что происходит нечто, постепенно приоткрывающее мои рецепторы. Но что это было? Осознание двух первых недель в Провинстауне (и причины, по которым я чувствовал себя именно так) стало приходить ко мне лишь позже, когда я приехал в Копенгаген.

Сыновья Суне Леманна запрыгнули к нему в кровать, и внезапно он интуитивно понял, что что-то не так. Каждое утро двое мальчиков с веселыми воплями скакали по нему и его жене, радуясь наступившему новому дню. Именно такого рода сценки представляют себе люди, мечтающие стать родителями. Суне обожал своих сыновей. Он понимал, что должен восхищаться их бодростью и весельем, но постоянно, стоило ребятам появиться, его рука инстинктивно тянулась не к ним, а к неодушевленному холодному предмету. «Я хватался за смартфон, чтобы проверить электронную почту, и это при том, что мне нужно было обратить внимание на моих детей, которые этого ждали», – сказал он мне.

При каждом воспоминании об этом Суне становилось стыдно. Физик по образованию, он преподает на факультете прикладной математики и информатики Датского технического университета. Со временем он решил, что должен анализировать происходящее не только в мире физики, но и в нем самом. Леманн признавался: «Мне не давали покоя мысли о том, что я утрачиваю способность сосредотачиваться на своей работе. Я сознавал, что почему-то не могу ограничить себя в пользовании интернетом». Он ловил себя на том, что часами бездумно следит в социальных сетях за мельчайшими подробностями событий вроде президентских выборов в США, не делая ничего полезного. Это уже сказывалось на нем не только как на отце, но и как на ученом. Суне понимал, что его работа отчасти состоит в том, чтобы думать иначе, чем остальные, но, постоянно находясь в среде, где люди получают одну и ту же информацию, он начинает и мыслить как все.

У Леманна было ощущение, что проблемы с концентрацией внимания испытывают и многие другие в его окружении, но в то же время он понимал: людям часто может казаться, что они катастрофически деградируют, хотя на самом деле они просто стареют. Отнести свою личную деградацию на счет деградации человечества в целом всегда бывает заманчиво. Суне, которому в то время было под 40, спросил себя: «Это я раздражительный старик, или это мир действительно меняется?» И тогда совместно с учеными из многих европейских стран он приступил к самому масштабному исследовательскому проекту, целью которого было ответить на главный вопрос – действительно ли снижается наша коллективная способность концентрировать внимание [11]?

На начальном этапе был составлен список источников информации, которые можно было проанализировать. Первым и наиболее очевидным стал Twitter. Эта платформа запущена в 2006 году, а Суне приступил к своему проекту в 2014-м: изучить нужно было восемь прошедших лет. В Twitter можно отслеживать тематику и продолжительность дискуссий, то есть перед учеными был действительно внушительный массив данных. Как долго длится обсуждение темы в этой социальной сети? Изменилась ли продолжительность концентрации коллективного внимания на отдельно взятом вопросе? Как варьировалось время, в течение которого люди обсуждают топовые темы? Ученые обнаружили, что в 2013 году тема оставалась в топе Twitter в среднем 17,5 часа, а в 2016 году этот показатель снизился до 11,9 часа. Это позволяет предположить, что продолжительность внимания публики к отдельно взятым предметам неуклонно сокращается.

Исследователи согласились, что это интересное наблюдение, но, возможно, это специфическая особенность Twitter. Они начали анализировать и другие данные. Как изменяется популярность поисковых запросов в Google? Что происходит в продажах билетов в кино – люди продолжают ходить на блокбастеры? Была изучена длительность обсуждения топовых тем в Reddit. Все эти данные свидетельствовали о том, что со временем длительность концентрации общества на отдельно взятой теме сокращается. Любопытно, что единственным исключением стала Wikipedia, где уровень внимания стабилен. Одни и те же закономерности были выявлены практически во всех проанализированных источниках. «Мы рассмотрели кучу разных систем… и убедились, что в каждой налицо тенденция ускорения», – сказал Суне. Пик популярности достигается быстрее, но и спадает тоже быстрее.

Ученых заинтересовало, давно ли эта тенденция возникла, и вот тут-то они сделали действительно поразительное открытие. Суне и его коллеги решили с помощью сервиса Google Books исследовать полные тексты книг, опубликованных с конца XIX века и вплоть до наших дней. Для этого они воспользовались методом многословной последовательности, который математическим путем определяет частоту появления новых предложений и тем в текстах. Это эквивалентно поиску хэштегов. Компьютеры выявляют новые фразы по мере их появления и определяют, как долго они оставались в центре внимания. Сколько недель или месяцев проходило, прежде чем нашим предшественникам надоедало и они переходили к чему-то еще? Проанализировав данные, ученые обнаружили, что тенденция на удивление схожа с Twitter: на протяжении более чем 130 лет всплески общественного интереса к новым темам становятся все скоротечнее и скоротечнее.

Суне сказал, что при виде этих результатов он действительно осознал: положение дел печальное и нужно бить тревогу. Впервые в мире было получено доказательство того, что наша коллективная способность концентрировать внимание снижается. И что самое главное, это началось не с появлением интернета, а происходило в эпоху наших и родителей, и прародителей. Действительно, интернет придал этой тенденции мощное ускорение, но главное в открытии Суне и его коллег – это не единственная причина.

Ученые хотели понять, чем обусловлено такое изменение, и разработали сложную математическую модель, чтобы разобраться. Модель немного похожа на системы, которые создают метеорологи для прогнозирования климатических изменений (если вам интересны технические детали этой разработки, их можно найти в опубликованной работе). После применения этой модели было установлено, что существует единственный механизм сокращения срока общественного интереса к той или иной теме. Нужно всего лишь закачивать в систему побольше информации. Чем больше информации в нее закачивается, тем меньше у людей времени, чтобы сфокусироваться на ее любом отдельно взятом элементе.

Это интересное объяснение причин такого ускорения. «Просто в системе становится все больше информации. Какая-нибудь новость 100 лет назад в буквальном смысле путешествовала, и совсем не быстро», – объяснял Суне. Если случалось крупное природное бедствие в норвежском фьорде, людям нужно было добраться от этого фьорда до Осло, потом кто-то должен был написать об этом, после чего новость неспешно расходилась по земному шару. Сравните это с массовым убийством в Новой Зеландии в 2019 году. Отъявленный расист убивал мусульман в мечетях и стримил[18] свое нападение в социальной сети, так что наблюдать это мог кто угодно и где угодно.

По словам Суне, на данный момент люди буквально захлебываются информацией, слишком уж доступной она стала, мы пропитаны ею. В условных цифрах это показали двое других ученых – Мартин Хилберт из Университета Южной Калифорнии и Присцилла Лопес из Открытого университета Каталонии [12]. Представьте себе, что прочитали от корки до корки газету из 85 страниц. В 1986 году, с учетом всех источников – телевидения, радио и т. п., – на среднестатистического человека ежедневно обрушивался поток информации, эквивалентный содержанию 40 таких газет. К 2007 году этот объем возрос до 174 газет. И я буду крайне удивлен, если с тех пор масштаб не стал еще больше. Именно рост объемов информации создает ощущение увеличения скорости жизни.

Как сказываются на нас эти изменения? Когда я задал этот вопрос, Суне улыбнулся: «Ну, скорость, это же так здорово… Мы погружаемся во все это еще и потому, что это обалденно, так ведь? Ты на связи с целым миром, тебе кажется, что бы ни случилось, ты все узнаешь и во всем разберешься». При этом мы убедили себя, что можем наращивать объемы информации и скорость ее получения без каких-либо последствий. Это заблуждение: скорость становится изнурительной. Что еще более важно – мы поступаемся глубиной познания, ведь чтобы углубиться во что-то, нужно время. И размышления. Если тебе нужно быть в курсе всего на свете и постоянно слать электронные письма, времени, чтобы углубиться, не будет. Построение сложных отношений тоже требуют времени: нужны силы, нужна самоотдача. И внимание, верно? Все то, что требует углубленности, напрягает. И нас все больше и больше тянет к поверхностному.

В научной статье Суне о результатах его исследований была одна фраза, которая не выходила у меня из головы: наш коллективный ресурс внимания истощается в ускоренном темпе. Читая об этом, я понял, что происходило со мной в Провинстауне. Впервые в жизни я жил в пределах своего ресурса внимания. Я потреблял ровно столько информации, сколько мог обработать, обдумать и проанализировать, и не более того. Шланг, из которого в меня хлестала информация, был перекрыт. Вместо этого я прихлебывал воду в той мере, в которой этого хотел.

Суне – улыбчивый и приветливый датчанин, но когда я спросил его о перспективах развития этих тенденций, он напрягся и посуровел. «Мы ускоряемся уже очень давно и, несомненно, приближаемся к некоему пределу», – сказал он. По его словам, это ускорение не может продолжаться до бесконечности. Существует же физический предел скорости движения. В какой-то момент ускорение прекратится. Но прямо сейчас нет никаких признаков замедления.

Незадолго до нашей встречи Суне увидел фотографию Марка Цукерберга. Создатель Facebook стоял в каком-то зале перед группой людей в шлемах виртуальной реальности. Он был единственным, кто находился в «настоящем», и с гордым видом взирал на свою аудиторию. «Увидев это, я подумал, что это же метафора нашего будущего!» – поделился эмоциями Суне. Леманн опасается, что, если не изменить курс, нас погонят в мир, где будет два класса людей: высший – те, кто прекрасно понимают, что ресурс внимания не беспределен, и имеют возможность не истощать его; и второй класс – все остальные. Эти остальные будут жить в своих компьютерах и совершенно не смогут сопротивляться манипуляциям извне.

Проведя это большое исследование, Суне радикально изменил свою жизнь. Он прекратил пользоваться всеми социальными сетями, за исключением Twitter, в который заглядывает раз в неделю по воскресеньям. Он прекратил смотреть телевизор. Он больше не следит за новостями по социальным сетям, вместо этого он подписался на газеты. Он стал гораздо больше читать. «Как известно, самодисциплина – это не одноразовое действие, которое исправит все навсегда. Думаю, в первую очередь нужно осознать, что это непрекращающееся сражение», – поделился со мной Суне. Все это подтолкнуло его к изменениям в жизненной философии: «Нам всегда хочется легких путей. Но радует нас именно то, что дается несколько труднее. Ведь что происходит с мобильными телефонами: мы кладем эту штуку в карман, она с нами постоянно и всегда дает возможность заняться чем-то попроще, а не тем, что важно». Он с улыбкой посмотрел на меня: «Мне захотелось дать себе возможность выбирать то, что потруднее».

Суне – первопроходец, поэтому доказательная база его работ относительно невелика. Но копнув глубже, я обнаружил две родственные области научных исследований, которые помогли мне лучше разбираться в теме. Любопытно, что первая из них занимается проблемой обучения людей скорочтению. Несколько научных коллективов годами разбирались с вопросом: можно ли заставить человека читать очень-очень быстро? Оказалось, что можно, но с неизбежными издержками. Ученые брали обыкновенных людей и обучали их читать гораздо быстрее, чем обычно. С применением специальных тренингов это более или менее получается. Люди наскоро пробегают глазами текст и удерживают увиденное в памяти. Но если потом задать им вопросы о прочитанном, окажется, что чем быстрее они это делают, тем меньше понимают. Чем выше скорость, тем хуже усвоение [13]. Затем ученые исследовали профессионалов скорочтения, и оказалось, что, хотя в этом деле они лучше всех остальных, происходит ровно то же самое. Это показало, что предел скорости усвоения человеком информации действительно имеет место быть, и попытки преодолеть эту преграду попросту нарушают способность мозга к осознанному восприятию [14].

Эти же ученые обнаружили также, что если людей заставляют читать быстрее, они, скорее всего, не разберутся в сложном или трудоемком материале. Им становятся предпочтительнее простые утверждения [15]. Когда я это узнал, то в очередной раз всмотрелся в собственные привычки. Читая бумажную газету, я обычно интересуюсь темами, в которых пока не разбираюсь, например почему в Чили происходят беспорядки. Но если я буду читать ту же самую газету онлайн, то, как обычно, пропущу такие сюжеты и кликну более простые истории – то, что мне уже известно. Отметив это, я задался вопросом: не занимаемся ли мы скорочтением жизни, впопыхах перескакивая с одного на другое и усваивая все меньше и меньше?

В один из дней моего бессетевого лета, после неспешного чтения книги, неспешного ужина и неспешной прогулки по городку, мне стало интересно, не страдаю ли я своего рода ментальным джетлагом[19]. Когда человек прилетает в отдаленный часовой пояс, ему кажется, что он передвигался слишком быстро и теперь в рассинхроне с окружающей действительностью. Британский писатель Роберт Колвилл говорит, что мы проходим через «Великое Ускорение», и, подобно Суне, утверждает, что ускоряются не только технологии, а практически всё на свете. Вот некоторые свидетельства тому, что многие важные факторы жизни действительно прибавляют в скорости: люди говорят значительно быстрее, чем в 1950-х годах [16], и всего за 20 лет скорость передвижения пешеходов в больших городах возросла на 10 % [17].

Обычно это ускорение преподносят в хвалебных тонах. Самый первый рекламный слоган компании BlackBerry гласил: «Все, чем стоит заниматься, стоит делать быстрее». Среди сотрудников Google бытует неофициальный лозунг компании: «Не будешь быстрым, будешь в жопе».

Есть и второй способ выяснить, как это социальное вдавливание акселератора в пол воздействует на внимание. Ученые изучают не только то, что происходит с концентрацией при ускорении всего и вся, но и то, что бывает, когда мы целенаправленно замедляемся. Один из ведущих экспертов в этом вопросе – профессор Винчестерского университета Гай Клэкстон. Я приезжал побеседовать с ним в английское графство Сассекс. Клэкстон проанализировал многочисленные научные данные об изменениях в сосредоточенности людей, которые занимаются неторопливыми практиками вроде йоги, тайчи и медитации. Исследователь пришел к выводу, что это существенно повышает способность к концентрации. Я поинтересовался причинами. Как считает Клэкстон, нужно сужать окружающую действительность, чтобы она вписывалась в наш когнитивный диапазон. Если человек двигается слишком быстро, его способности испытывают перегрузки и снижаются. А упражнения на скорости, совместимой с человеческой природой, приучают нас к сосредоточенности. Вот почему эти практики делают человека мудрее. Дело не в напевах или оранжевых одеждах, – медлительность способствует вниманию, а скорость его губит.

На определенном этапе моего пребывания в Провинстауне я почувствовал, что это действительно так, и решил попробовать медленные упражнения. Первое, что я сказал своему инструктору йоги Стефану Пичителли при знакомстве: «Это будет все равно, как учить йоге Стивена Хокинга[20], причем посмертно». Я объяснил тренеру, что перед ним обездвиженный кусок плоти, способный только читать, писать и время от времени ходить. Стефан посмеялся и заверил меня, что у нас все получится. И затем под его руководством я ежедневно на протяжении часа медленно принимал прежде немыслимые для себя позы. Поначалу это показалось мне невероятно скучным, и я пытался вовлечь Стефана в разговоры о политике или философии. Он неизменно мягко возвращал меня к попыткам принять форму кренделя или сделать еще что-нибудь в этом духе. К концу лета я мог хранить молчание на протяжении целого часа и стоять на голове. После занятий я 20 минут медитировал, иногда с помощью Стефана. Прежде я несколько раз пытался освоить эту практику с неизменно провальным результатом. Сейчас же я чувствовал, как мое тело проникается неспешностью. Казалось, что пульс замедляется, а перманентно ссутуленные плечи плавно расправляются.

Между тем, даже когда я чувствовал физическое облегчение от этой неспешности, за ним всегда следовало какое-то беспокойное чувство вины. «Как я смогу объяснить это моим вечно спешащим и напряженным друзьям? Как всем нам изменить наши жизни, чтобы чувствовать подобное чаще? Как замедляться в мире, который разгоняется?» – думал я.

Я стал задаваться очевидным вопросом: если жизнь ускорилась, а мы перегружены информацией до такой степени, что все менее способны фокусироваться на ней, почему так мало несогласных с этим? Почему мы не пытаемся замедлиться до темпа, который позволил бы мыслить ясно? Первую часть ответа (и только первую часть) мне удалось получить в беседе с профессором Эрлом Миллером [18]. Это один из ведущих нейробиологов мира и обладатель ряда престижных премий за передовые достижения в исследованиях головного мозга. Мы встретились с ним в его кабинете в Массачусетском технологическом институте (MТИ). Он без обиняков сказал, что, вместо того чтобы признать свои ограниченные возможности и постараться жить с ними, мы – все до единого – впадаем в колоссальное заблуждение.

Миллер считает, что есть один ключевой факт, который обязан усвоить каждый человек, а все остальное, что он будет объяснять, вытекает из этого: «Ваш мозг может сознательно вырабатывать только одну или две мысли одновременно. Вот и всё. Когнитивные способности людей очень и очень ограниченны. Это обусловлено фундаментальной структурой головного мозга, и это не изменится». Но люди изобрели некий миф. Суть этого мифа в том, что на самом деле мы можем обдумывать три, пять или десять вещей в одно и то же время. Чтобы сделать вид, что это действительно так, был взят на вооружение термин, который никто и никогда не собирался применять к человеческим существам, – многозадачность. Это понятие возникло в 1960-х годах, когда появились компьютеры, способные решать несколько задач одновременно благодаря наличию нескольких процессоров. Это и назвали «машинная многозадачность». А потом мы взяли и применили это свойство к себе.

Впервые узнав, что Эрл считает мифом нашу способность обдумывать несколько вещей сразу, я возмутился. Да как он может быть прав, если мне самому случалось заниматься несколькими делами одновременно, подумал я. На самом деле обычно я так и делаю. Вот первый пришедший в голову пример: я проверял электронную почту, обдумывая следующий набросок моей книги и планируя интервью, которое мне предстояло взять во второй половине дня. Всем этим я занимался, сидя на унитазе (прошу прощения за картинку, возникшую в вашей голове). И что в этом такого фантастического?

Когда-то позицию моего внутреннего голоса разделяли и некоторые ученые. Им казалось, что люди могут решать несколько сложных вопросов единовременно. Они принялись приводить людей в свои лаборатории, велели им делать кучу вещей в одно время и наблюдали, насколько хорошо это получается. Ученые обнаружили, что, когда люди думают, что делают сразу несколько дел, на самом деле они «жонглируют». «Они то и дело переключаются с одного на другое. Они не замечают этих переключений, потому что мозг как бы сглаживает их, чтобы создать впечатление неразрывности сознания. Но фактически люди ежеминутно занимаются именно переключением и реконфигурацией мозга от одной задачи к другой, и это имеет свою цену», – говорил Эрл.

Это постоянное переключение ухудшает способность человека сосредотачиваться тремя способами. Первый называется «эффект цены переключения», и он подтверждается множеством научных данных [19]. Представьте, что вы заполняете налоговую декларацию, получаете сообщение в мессенджере и еще умудряетесь читать его краем глаза, каких-нибудь пять секунд. А потом возвращаетесь к налоговой декларации. «При переходе от одной задачи к другой вашему мозгу необходимо перенастроиться. Придется вспомнить ваше предыдущее занятие и вернуться к мыслям по его поводу, а это занимает какое-то время, – объяснял мне Миллер. – Исследования показывают, что при этом ваша производительность резко падает. Вы становитесь медлительнее. И все это результат переключения».

Таким образом, проверяя сообщения в процессе работы, мы теряем не только короткие промежутки времени, которые тратим на просмотр текста, но еще и время, которое занимает восстановление первоначальной концентрации внимания. «Если вы отдаете кучу времени не на реальное обдумывание, а на переключения, это и есть непроизводительная работа мозга», – заключил Миллер. То есть, если мы видим, что сегодня использовали телефон четыре часа, значит, мы потеряли значительно больше времени на восстановление утраченной сосредоточенности.

Когда Эрл рассказывал об этом, я подумал: «Да, но должно быть это незначительный эффект, мизерная потеря внимания». Однако, ознакомившись с исследованиями по теме, я узнал, что целый ряд научных данных свидетельствует о том, что этот эффект может быть на удивление мощным. Так, по заказу Hewlett Packard небольшая группа ученых проанализировала коэффициенты интеллекта (IQ) части сотрудников компании в двух ситуациях. Сначала IQ тестировался, когда сотрудников не прерывали и не отвлекали. Потом IQ этих же сотрудников тестировался, когда они получали электронные письма и отвечали на телефонные звонки. Исследование показало, что «технологические отвлечения» – те самые электронные письма и звонки – вызывали снижение IQ сотрудников в среднем на 10 %.

Исследования показывают, что это еще не самое плохое. Второй способ, которым переключения наносят ущерб вниманию, можно было бы назвать «эффект прокола». При переключениях между задачами начинают появляться ошибки, которые обычно не случаются. Эрг объяснил, что дело в том, что мозгу свойственно давать погрешности: «Когда вы переключаетесь между задачами, мозг начинает слегка сдавать назад, собираться и вспоминать, на чем он остановился. А это получается у него неидеально». Так появляются сбои. Вместо того чтобы основную часть времени уделять действительно глубоким размышлениям, мы мыслим, скорее, поверхностно, потому что тратим кучу времени на исправление ошибок и откаты к предыдущим состояниям.

Есть и третья разновидность ущерба, которая ставит под сомнение возможность человека делать несколько дел одновременно. Этот ущерб становится заметен только в среднесрочной или долгосрочной перспективе. Назовем это «истощением креативности». Скорее всего, наша креативность значительно снизится. Почему? «А откуда берутся новые мысли и инновации, – спросил Эрл. – Они являются результатом новых связей, которые формирует мозг на основе полученных впечатлений и знаний». При наличии свободного от отвлечений времени мозг автоматически вспомнит и обдумает все полученные впечатления и начнет по-новому увязывать их между собой. Все это происходит на подсознательном уровне, но именно так появляются идеи, а две мысли, которые казались нам ничем не связанными между собой, внезапно обретают прочную связь. Но Эрл также объяснил, что «если тратить кучу производительного времени работы мозга на переключения и исправления ошибок, мозг попросту получает меньше возможностей для применения ассоциативных связей к новым областям и выработки действительно оригинальных, творческих мыслей».

Позже я узнал, что существует еще и четвертое негативное последствие, не такое известное, как предыдущие три. Назовем его «эффектом ухудшения памяти». Ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе предложили людям заниматься двумя делами одновременно и проследили за воздействием, которое это на них оказало. Выяснилось, что эти люди запомнили свои действия хуже, чем те, кто занимался только одним делом. По-видимому, причина в том, что для преобразования впечатлений в воспоминания нужны ментальные пространства и силы, а если вместо этого силы человека расходуются на быстрые переключения, то он запоминает и узнает меньше.

Таким образом, если мы тратим время на постоянные переключения, то научные данные говорят, что мы станем медлительнее, сделаем больше ошибок, снизим свою креативность и будем хуже запоминать свои действия. Мне стало интересно: как часто большинство людей занимаются подобными переключениями? Профессор факультета информатики Калифорнийского университета в Ирвайне Глория Марк обнаружила, что среднестатистический американский работник отвлекается примерно каждые три минуты [20]. Другие исследования показали, что значительное число американцев практически постоянно прерываются и переключаются между задачами [21]. Рядовой офисный служащий проводит 40 % своего рабочего времени за тем, что ошибочно считает «режимом мультизадачности», то есть несет все описанные выше издержки. Собственно говоря, работа без помех становится редким явлением: одно из исследований показало, что в обычные дни у большинства офисных работников никогда не получается проработать непрерывно целый час [22]. Мне пришлось несколько раз перечитывать эту фразу, пока я не усвоил это как следует: большинство офисных работников никогда не оставляют в покое хотя бы на час. И это происходит на всех уровнях иерархии компаний: так, среднестатистический СЕО компании из списка Fortune 500 работает без помех всего 28 минут в день [23].

Всякий раз, когда эта проблема обсуждается в медиа, речь идет о «мультизадачности», хотя я считаю использование этого старого IT-термина ошибочным. При слове «мультизадачность» я представляю себе мать-одиночку 1990-х, которая пытается накормить младенца, при этом отвечая на звонок по работе и присматривая за плитой, на которой готовится еда (в 1990-х я насмотрелся дешевых сериалов). Я не представляю себе человека, который отвечает на рабочий звонок и в то же время проверяет сообщения в мессенджере. В наши дни использование телефона стало настолько привычным, что я не уверен, что кто-то считает работой в режиме многозадачности одновременное решение служебных вопросов и просмотр СМС. И уж тем более никому не придет в голову считать мультизадачностью почесывание спины в процессе делового телефонного разговора. Но это так и есть. Наш включенный во время работы телефон, на который каждые 10 минут приходят сообщения, уже подразумевает переключения, издержки которых не замедлят сказаться на нас. В рамках одного исследования ученых из Университета Карнеги-Меллон проходили тестирование 136 студентов. Одним пришлось выключить свои телефоны, другим разрешили оставить их включенными, и периодически на них приходили сообщения. Результаты студентов, получавших сообщения, были в среднем на 20 % хуже [24]. В других экспериментах со схожими сценариями результаты были хуже на целых 30 % [25]. Мне представляется, что практически все обладатели смартфонов постоянно упускают эти 20–30 %. Это огромная потеря интеллектуального ресурса для любого живого существа.

По словам Эрла, для того чтобы понять, насколько вредна мультизадачность, достаточно посмотреть на бурный рост количества смертельных автокатастроф по причине отвлеченного вождения. Нейробиолог-когнитивист Дэвид Стрэйр из Университета штата Юта провел подробное исследование влияния «технологических отвлечений» (вплоть до самых элементарных вроде получения СМС) на безопасность движения, использовав тренажеры для обучения вождению. Оказалось, что такие отвлечения вызывают у водителей функциональные нарушения, очень схожие с состоянием опьянения, и об этом стоит задуматься [26]. Это уже не просто раздражающий фактор, это способно нас убить: сегодня примерно каждая пятая автокатастрофа происходит по вине отвлекшегося водителя [27].

«Доказательства налицо: если вы хотите успешно справляться со своими делами, альтернативы концентрации внимания на чем-то одном не существует», – сказал мне Эрл. Усвоив все это, я понял, что мое желание поглощать горы информации, не теряя способности сосредотачиваться, было сродни желанию ежедневно питаться в McDonald’s и оставаться стройным – иначе говоря, несбыточной мечтой. По мнению Эрла и других ученых, за последние 40 000 лет размеры и способности человеческого мозга не претерпели существенных изменений, и в обозримом будущем его функциональные возможности не расширятся. Тем не менее мы продолжаем заблуждаться по этому поводу. Профессор психологии Университета штата Калифорния Ларри Розен обнаружил: среднестатистический молодой человек искренне верит, что может одновременно следить за шестью-семью различными источниками информации. Мы не компьютеры, мы не можем жить в машинной логике. Мы люди, и мы устроены иначе.

В свете всех этих открытий я понял еще одну ключевую причину своего прекрасного самочувствия и ощущения душевного покоя в Провинстауне. Впервые за долгое время я позволил себе фокусироваться на чем-то одном в течение длительных промежутков времени. Я не переходил границы возможностей своего мышления и ощущал стремительный рост моих интеллектуальных способностей.

Я также еще спросил у Эрла, справедливо ли будет предположить, что в наши дни проблемы с вниманием стоят острее, чем когда-то в прошлом. «Безусловно, – ответил он. – Я считаю, что в результате отвлечений в нашей культуре сложилась катастрофическая ситуация когнитивного упадка».

Принять это было трудно. Одно дело догадываться, что кризис существует. И совсем другое – услышать от одного из ведущих нейробиологов мира, что мы живем в катастрофической ситуации разрушения умственных способностей человека. И у Эрла есть совет для всех нас: «Лучшее, что мы можем сейчас сделать, это постараться максимально избавиться от отвлечений». Единственный раз за все время нашего разговора он показался оптимистичным. Эрл предположил, что все мы можем достичь в этом прогресса, и начать можно прямо сейчас: «Мозг похож на мышцу. Чем чаще вы что-то делаете, тем сильнее становятся связи и тем лучше у вас получается. Если вам трудно сосредоточиться, просто попробуйте заниматься одним делом в течение 10 минут, потом позвольте себе отвлечься на минутку, потом продолжайте занимайтесь одним делом еще 10 минут, ну и так далее. В результате это становится более привычным, а у вашего мозга получается все лучше и лучше, поскольку вы укрепляете нейронные связи, участвующие в таком поведении. И очень скоро вы сможете заниматься одним делом 15, 20, 30 минут, понимаете? … Просто займитесь этим. Тренируйтесь… Приступайте не спеша, но тренируйтесь, и все получится».

Для этого нужно отгородиться от источников отвлечения. «Пытаться отказаться от многозадачности на силе воли – ошибка, потому что противиться информационным соблазнам крайне трудно», – сказал Эрл. Я спросил его, что мы как общество должны для этого сделать. Эрл сказал, что он не социолог и за ответом на этот вопрос мне следует обратиться куда-то еще.

Наш мозг перегружен не только переключениями. Я выяснил, что его загромождает и кое-что еще. Адам Гэззали, который преподает неврологию, физиологию и психиатрию в Университете штата Калифорния, помог мне разобраться в этом, когда мы общались в одной из кофеен Сан-Франциско. Он предложил мне представить человеческий мозг в виде ночного клуба, перед дверями которого стоит внушительных размеров охранник. Такой «фейс-контроль» должен постоянно отфильтровывать большинство внешних раздражителей: уличный шум, домашний скандал на другой стороне улицы, звонок сотового телефона в кармане человека рядом, для того чтобы вы могли последовательно обдумывать одну мысль за другой. Это нужно обязательно: способность отсеивать лишнюю информацию имеет критически важное значение для выполнения человеком своих задач. «Охранник» могуч и ловок: он может отогнать двоих, троих и даже шестерых человек, одномоментно пытающихся вломиться к вам в голову. Он способен правда на очень многое. Область головного мозга, которая этим занимается, называется «префронтальная кора».

Но Адам считает, что в наши дни этот «охранник» оказывается в беспрецедентной осаде. Вдобавок к невиданной прежде частоте переключений наш мозг вынужден отбиваться от непрошеных гостей гораздо яростнее, чем когда-либо в прошлом. Взять хотя бы такую элементарную вещь, как шум. Существует масса научных доказательств того, что, если вы находитесь в шумном помещении, ваша способность концентрироваться слабеет, а качество работы снижается. Так, в шумных классных комнатах дети менее внимательны, чем в тихих [28]. Многие из нас буквально утопают в сильном шуме: работают в офисах открытой планировки, спят в перенаселенных больших городах и болтают, сидя на головах друг у друга в кофейнях, как мы сейчас. Нарастающее шумовое загрязнение – только один пример. Мы живем среди отвлечений, визгливыми криками требующих от нас и от окружающих внимания к себе. «Охраннику действительно приходится очень трудно. Он устал удерживать все эти отвлечения на расстоянии. Поэтому многим из них удается прорываться и проникать в мозг, нарушая ход ваших мыслей», – поделился Адам.

Таким образом, мозг по большей части уже не может отфильтровывать так, как это удавалось ему прежде. Он перегружен, и «ночной клуб» заполняется хулиганьем, мешающим нормально танцевать. Как говорил Адам, у нас есть фундаментальные ограничения. Можно игнорировать их и делать вид, что мы способны на все что угодно. А можно признать их и жить лучше.

Под конец моих первых двух недель в Провинстауне я подумал, что наконец-то выхожу из этого безумия. Я отправляюсь жить в мир однозадачности, который не будет подвергать меня психологическому давлению. Мне нет нужды ни переключаться, ни отфильтровывать ненужное. Я говорил себе, что таким и будет мое лето. Оазисом спокойствия. Примером того, что можно жить по-другому. Я ел пирожные и улыбался незнакомым людям. Чувствовал себя легко и свободно.

А потом произошло нечто неожиданное. На 14-й день я проснулся и сразу же потянулся рукой к тумбочке за своим iPhone, как делал каждое утро после приезда. Там обнаружился только мой бабушкофон – без единого сообщения, зато с опцией сообщить в ближайшую больницу, что я упал. Вдалеке был слышен шелест океана. Я обернулся и увидел, что меня ждут все книги, которые я так хотел прочитать. Охватившее меня ощущение определению не поддавалось. С этого момента началась моя худшая неделя за много-много лет.

В тот первый день моего психологического надлома я пошел на пляж и увидел то самое, что бесило меня со времен поездки в Мемфис: практически все люди уткнулись в экраны. Они лишь изредка поднимали головы, чтобы взглянуть на океан или друг на друга. Провинстаун был для них не более чем фоном для селфи. Правда, на сей раз меня так и подмывало заорать нечто другое, а не «Бросьте вы ваши телефоны, начните жить как люди!». Нет, мне хотелось выкрикнуть во весь голос: «Верните мне телефон! Мой телефон!»

Каждый раз, включая iPod, чтобы послушать аудиокнигу или музыку, я включал и мои звукоизолирующие наушники. Они тут же сообщали мне, чем занимаются: «Поиск iPhone Йоханна. Поиск iPhone Йоханна». Они пытались соединиться с ним по Bluetooth, но это никак не получалось, и через какое-то время я слышал печальное: «Соединение невозможно». Так это и ощущалось. Симона де Бовуар писала, что ей показалось, будто мир умолк, когда она стала атеисткой. Лишившись телефона, я почувствовал, что бóльшая часть мира для меня исчезла. К концу первой недели это отсутствие уже заставляло меня гневно паниковать. Мне нужен мой телефон. Мне нужна моя электронная почта. И немедленно. Выходя на улицу, каждый раз я инстинктивно хлопал себя по карману, чтобы убедиться, что телефон со мной, и каждый раз ощущал растерянность из-за его отсутствия. Это было похоже на то, если бы я лишился части тела. Я обратился к своим книгам, вспоминая, как подростком и юношей целыми днями валялся в кровати и читал запоем. Но в Провинстауне у меня получалось читать как-то торопливо и суетно: я просматривал Диккенса так, как просматривают какой-нибудь блог в поиске значимой информации. «Понятно, он сирота, а в чем идея-то?» – я понимал, что так неправильно, но прекратить не мог. Не мог замедлить свое сознание так же, как йога замедляла мои физические движения.

В полном ступоре я принимался колотить по несуразно большим кнопкам моего медицинского недотелефона. Все, что мне оставалось, – взирать на него в недоумении. В моей голове всплывали кадры документалки о природе, которую я смотрел в детстве: мать погибшего пингвиненка часами напролет пытается оживить его, подталкивая клювом. Но как бы я ни тыкал свой бабушкофон, выходить в интернет он не мог.

Вообще-то вокруг хватало напоминаний о причинах, по которым я отказался от телефона. Однажды я был в прелестной кафешке Heaven в западной части Провинстауна, а за соседним столиком сидели два молодых человека примерно 20 лет. Я бессовестно прислушивался к их разговору, делая вид, что читаю «Дэвида Копперфилда»[21]. Было понятно, что познакомились они в мобильном приложении и впервые встретились очно. Их беседа с самого начала показалась мне странной, но я не понимал, почему. А потом сообразил, что на самом деле это и беседой-то не было. Происходило примерно следующее: сперва минут 10 или около того рассказывал о себе блондин. Затем минут 10 говорил о себе брюнет. Так это и продолжалось: сначала говорил один, потом его сменял другой. Я просидел рядом два часа, и ни разу никто из них не задал другому вопрос. В какой-то момент брюнет обмолвился, что месяц назад умер его брат. Блондин не сказал на это даже формального «как жаль», а просто продолжил говорить о себе. Я подумал, что ровно с тем же успехом они могли встретиться, чтобы по очереди зачитывать друг другу свои статусы на Facebook.

Казалось, что повсюду меня окружали люди, которые работали на передачу, но не на прием. Я понял, что нарциссизм – это самое настоящее искажение внимания, когда оно направлено исключительно на самого человека и его «я». И в этом ничем не отличался от остальных и я. Мне стыдно признаться, что я осознал в ту неделю самой острой тоски по интернету: в обычной жизни я ежедневно, а то и по нескольку раз на дню проверял количество своих подписчиков. Ни новости, ни обсуждения, ни слухи меня не интересовали, только моя статистика. Если цифры подрастали, я радовался. Как зацикленный на деньгах скряга, обнаруживший, что сегодня его портфель акций стоит немного дороже, чем вчера. Я словно говорил себе: «Вот видишь? У тебя становится больше подписчиков. Ты – важная персона». Меня не интересовало, что писали все эти люди. Мне были нужны только растущие цифры.

Я понял, что паникую по совершенно бессмысленным поводам: мне не давали покоя мысли о том, как я покидаю Провинстаун и возвращаюсь на пароме в Бостон. Нужно будет заехать к знакомой и забрать у нее ноутбук и телефон. А если в порту не будет ни одного такси? А если я заблужусь? И тогда мой телефон не вернется ко мне уже никогда? В жизни я встречал немало зависимых людей и осознавал, что чувствовал такую же, как у них, тягу к вещам, притупляющим внутреннюю пустоту.

В один из дней я лежал на берегу моря, подперев голову пышной подушкой из высохших водорослей, пытался читать и гневно корил себя. «Ты не успокаиваешься, ты не сосредотачиваешься, ты так и не начал писать давно задуманный роман. Ты же в раю, – твердил я самому себе. – Ты избавился от этого своего телефона, так сосредоточься! Сосредоточься, черт возьми». Я мысленно вернулся к беседе годичной давности с профессором Глорией Марк, изучающей природу помех. Она объяснила мне, что если человек давно привык к отвлечениям в повседневной жизни, он будет отвлекаться даже при полной свободе от любых внешних помех. А я тем временем продолжал воображать, как опишу в Twitter то, что вижу перед собой, и что мне на это ответят.

Ко мне пришло осознание того, что вот уже более 20 лет в течение всего дня я только и делаю, что обмениваюсь сигналами с огромным количеством людей: СМС, сообщения в Facebook, телефонные звонки. Кажется, будто всеми этими способами окружающая действительность говорит тебе: «Ты на виду, тебя слышно, ты нужен. Ответь на их сигнал еще». Теперь же, когда сигналы пропали, мне казалось, что окружающая действительность говорит: «Ты ничего не значишь». Отсутствие настойчивых сигналов выглядело отсутствием смысла. Я заговаривал с людьми на пляже, в книжных магазинах, в кафе. Обычно они бывали дружелюбны, но этому общению не хватало накала по сравнению с обсуждениями в интернете. Я прогадал. Ведь ни один незнакомец не завалит тебя смайликами и не будет рассказывать, как ты великолепен. Годами я черпал существенную часть смысла моей жизни из этих тонких и настойчивых сигналов в сети. Теперь их нет, и мне понятно, насколько ничтожными и малозначащими они были. И все же мне их не хватает.

Пора было что-то решать. Стало ясно, что, отринув весь мир, я создал вакуум вокруг себя. Раз этот мир мне не подходит, нужно чем-то заполнять возникшую пустоту. Я начал понимать, как это сделать, только на третьей неделе, когда почувствовал себя обездоленным. Путь к выходу из уныния я обрел, вернувшись к работам выдающегося ученого, открывшего в 1960-х годах новую страницу в психологии. Он совершил прорыв, показав, как можно концентрироваться подолгу, не ощущая при этом сверхъестественного напряжения.

Чтобы разобраться во всем, думаю, будет полезно для начала узнать, как ученый пришел к своему открытию. Бóльшую часть данной истории я услышал непосредственно от этого человека, когда приезжал к нему в Клермонт, штат Калифорния. История начинается с того, как он, будучи одиноким восьмилетним мальчиком, спасался от нацистских бомбежек в прибрежном итальянском городке.

Михай не представлял, куда ему бежать. Вой сирен воздушной тревоги предупредил жителей городка о скором появлении нацистской авиации. Эти самолеты летели из Германии в Африку, и все в этом городке, даже маленький Михай, знали, что на случай плохой погоды у немцев есть запасной план – сбросить бомбы прямо на них. Мальчик попытался попасть в ближайшее бомбоубежище, но оно оказалось забито до отказа. Можно было попробовать укрыться в подвале соседней лавки мясника. Ее ставни были наглухо закрыты, но взрослым удалось найти ключи, и все поспешили внутрь.

Оказавшись в лавке, люди поняли, что что-то свисает с потолка. Это было мясо. Но это были не туши животных. Когда глаза привыкли к темноте, все поняли, что это тела двух мужчин. Люди узнали в них самих мясников. Михай отбежал чуть подальше вглубь и тут же наткнулся на третий труп. Семью заподозрили в сотрудничестве с фашистами и убили. Сирена продолжала звучать, а Михаю пришлось прятаться по соседству с мертвыми.

Мальчик уже некоторое время назад решил, что взрослый мир сошел с ума. Михай Чиксентмиахайи появился на свет в 1934 году в семье венгерского дипломата, служившего в итальянском городке Фиуме, недалеко от югославской границы. Он рос среди людей, для которых говорить на трех-четырех языках было обычным делом. Его близкие всегда затевали что-нибудь масштабное, порой на грани разумного. Один из старших братьев, например, стал первым человеком, пролетевшем на планере от России до Австрии. Но потом началась война, и, как сказал Михай, «все рухнуло». Играть на улице ему не разрешали, поэтому он выдумывал целые миры, в которых можно было играть, не выходя из дома. Он устраивал сложные сражения оловянных солдатиков, продолжавшиеся неделями. Часто ему приходилось проводить холодные ночи в бомбоубежищах, в ужасе накрываясь одеялом с головой. А когда по утрам звучал сигнал отбоя тревоги, люди учтиво прощались друг с другом и шли на работу.

В Италии становилось слишком опасно, и семья перебралась в хорватский прибрежный городок Опатия. Однако вскоре этот город оказался в осаде. Партизаны входили в него и убивали всех, кого подозревали в сотрудничестве с оккупантами, а фашисты совершали авианалеты. «Ни о какой безопасности речи не могло быть», – говорил Михай. – У меня не было спокойного мира, в котором я мог бы существовать». К моменту окончания войны Европа лежала в руинах, а семья Чиксентмиахайи потеряла все, что имела. Родителям сообщили, что один из братьев Михая погиб в бою, а другого Сталин отправил в сибирский концлагерь. «В 10 лет я был убежден, что взрослые не знают, как правильно жить», – вспоминал он много лет спустя [29].

После войны мальчик с родителями оказались в лагере беженцев, где жизнь была мрачной и безнадежной. В один прекрасный день Михай вступил в лагерный отряд скаутов. Они много выбирались на природу, и выяснилось, что Михай испытывает максимальное воодушевление, когда занят каким-то трудным делом, например взбирается по крутому склону или пробирается через горное ущелье. Он считает, что этот опыт спас его.

В 13 лет Михай бросил школу. Он не понимал, каким образом все эти знания могут ему помочь, если они же пустили европейскую цивилизацию под откос. Мальчик добрался до Рима и устроился работать переводчиком в разгромленном городе. Ему хотелось вернуться в горы, и он долго копил на поездку в Швейцарию. В 15 лет он, наконец, смог сесть на поезд в Цюрих. Ожидая попутки в Альпы, Михай увидел объявление о лекции по психологии, которую читал знаменитый швейцарский психоаналитик Карл Юнг. Сами идеи Юнга не слишком увлекли моего знакомого, зато его заворожила мысль о том, что в устройстве человеческого разума можно разобраться с научной точки зрения. Михай решил стать психологом. Правда, оказалось, что в европейских университетах нет такой специальности, зато ее преподают в далекой стране, знакомой ему только по кинофильмам, – Соединенных Штатах.

Наконец, после нескольких лет экономии на всем он добрался в Америку и сразу же испытал шок. В местной психологии господствовали идеи знаменитого профессора Гарвардского университета Б. Ф. Скиннера. Профессор обнаружил, что можно взять любое живое существо – голубя, крысу или свинью, – которое самостоятельно решает, на что ему обращать внимание, и заставить его обращать внимание на то, что выбрали вы. Таким образом, существом можно управлять, как роботом, которого вы создали для удовлетворения своих прихотей. Вот пример того, как это делал Скиннер, и каждый из нас может самостоятельно это проверить. Необходимо взять голубя, посадить его в клетку, дождаться, когда он проголодается, и поставить в клетку кормушку, которая выдает семечки по нажатию кнопки. Голуби много двигаются, поэтому нужно проследить, когда птичка совершит заранее намеченное нами движение, например покрутит головой или махнет левым крылом. В ответ на это мы нажмем кнопку, чтобы выдать несколько зерен, и будем ждать, когда птица сделает это же движение опять, чтобы дать ей еще корма [30].

Если проделать все наши действия несколько раз, голубь быстро сообразит, что нужно совершить определенное движение, чтобы поклевать зерна, и начнет делать это раз за разом. При правильной манипуляции он полностью сосредоточится на поощряемом движении и будет одержимо крутить головой или махать левым крылом. Скиннер заинтересовался, насколько далеко можно в этом зайти. Оказалось, что очень далеко. Можно обучить голубя игре в пинг-понг. Можно научить кролика подбирать монетки и складывать их в копилку. Можно научить свинью пылесосить. Многие животные способны приобретать таким образом навыки, очень сложные и совершенно бессмысленные для них.

Скиннер пришел к выводу, что этот принцип практически полностью объясняет человеческое поведение. Мы считаем, что свободны, вольны в своем выборе и обладаем сложноустроенным сознанием, которое выбирает объекты внимания, но все это вымысел. Мы и наше внимание – всего лишь итоговая сумма полученных в течение жизни подкреплений. По мнению Скиннера, у человека нет сознания, то есть мы лишены свободы воли, необходимой для принятия собственных решений. Нас можно перепрограммировать ровно так, как этого захочет хитроумный конструктор. Много лет спустя инженеры Instagram[22] задались вопросом: «Если мы будем поощрять наших пользователей делать селфи – будем давать им лайки, – начнут ли они заниматься этим с одержимостью голубя, машущего левым крылом ради дополнительной порции корма?» Они взяли главные приемы Скиннера и применили их к миллиарду людей.

И вот Михай узнал, что такие идеи доминируют в американской психологии и очень популярны в обществе. Скиннер стал настоящей звездой и попал на обложку журнала Time. Он был настолько знаменит, что в 1981 году 81 % американцев с высшим образованием знали его в лицо.

По мнению Михая, эта теория была холодным и ограниченным представлением о психологии человека. В ней, несомненно, было кое-что полезное, но он считал, что она упускает из виду очень многое из того, что составляет сущность человеческого существа. Михай решил, что будет изучать именно позитивные аспекты психологии человека, порождающие нечто большее, чем чисто механические реакции. Немногие в американской психологии думали так же, как он. Для начала Михай решил исследовать то, что казалось ему одним из величайших человеческих достижений, – художественное творчество. Разрушения были ему знакомы, теперь настала пора изучать созидание. Он убедил группу чикагских художников позволить наблюдать за их работой в течение нескольких месяцев. Целью стала попытка разобраться в фундаментальных психологических процессах, которые отвечают за невероятную сосредоточенность художников на деле их жизни. Михай наблюдал, как они концентрируются на единственном образе и тщательно разрабатывают его.

В первую очередь Михаю бросилось в глаза то, что в процессе творчества исследуемые как будто забывали о времени. Они впадали в какой-то гипнотический транс. Это было полное погружение в свое дело – что так редко встречается где-либо еще.

Затем ученый обратил внимание на нечто непонятное. Закончив длительную работу над картиной, художники не рассматривали свои творения с торжествующим видом и не стремились услышать похвалу в свой адрес. Почти всегда они просто убирали это готовое полотно и начинали работать над следующим [31]. Согласно точке зрения Скиннера, это была полная бессмыслица, ведь люди делают что-то только лишь ради вознаграждения или во избежание наказания. Но творческих людей в основном не интересовали ни похвалы, ни даже деньги. «По окончании работы итоговый результат утрачивал значение», – впоследствии говорил Михай в одном из интервью.

Исследователь хотел понять, что же движет творцами на самом деле. Почему они могут так надолго погружаться в состояние полной сосредоточенности? Михаю стало ясно, что нечто завораживающее есть конкретно в процессе создания картины [32]. Но что именно? Чтобы разобраться в этом вопросе, Михай начал изучать людей, увлеченных другими занятиями, – пловцов-стайеров, скалолазов и шахматистов. Сначала он наблюдал только за любителями. Часто им приходилось делать физически некомфортные, утомительные и даже опасные вещи, не подразумевающие особых наград и поощрений, но им нравилось. Ученый расспрашивал этих людей об их ощущениях в моменты невероятно глубокого погружения в свое дело. Он обратил внимание, что при всех различиях занятий описания ощущений были на удивление схожими. Испытуемые повторяли примерно одно и то же: «Меня подхватило потоком» [33].

Позже один скалолаз сказал Михаю: «Мистика скалолазания – в самóм подъеме. Ты забрался на вершину скалы, ты вроде бы рад, что все позади, но на самом деле хочешь, чтобы подъем длился вечно. На скалу лезут, чтобы лезть, так же как стихи сочиняют, чтобы сочинять их. Ты не побеждаешь ничего, кроме того, что внутри тебя… Поэзия объясняется актом творчества. То же и со скалолазанием: ты хочешь стать потоком. Цель потока – оставаться потоком, а не стремиться к вершине или несбыточной мечте. Это не подъем, а непрерывный процесс. Ты поднимаешься вверх, чтобы поток не прерывался» [34].

Михай задался вопросом: а не описывают ли эти люди некое фундаментальное человеческое чувство, доселе неизученное учеными? Он назвал его «состоянием потока». В состоянии потока человек настолько поглощен своим делом, что теряет самовосприятие и чувство времени, полностью отдаваясь процессу. Это момент наивысшей концентрации. Когда Михай начал объяснять, что представляет собой это состояние потока, и спрашивал людей, был ли у них подобный опыт, 85 % вспоминали, что чувствовали это хотя бы однажды. Также люди часто добавляли, что это были их самые яркие моменты в жизни. Такое ощущение человек описывает с благоговением, чем бы ни занимался при его достижении: нейрохирургической операцией, игрой на гитаре или приготовлением булочек. Самому Михаю вспоминались его детские игры в солдатиков среди военной разрухи и более поздние вылазки на природу вокруг лагеря беженцев.

Ученому стало понятно, что, если копнуть в верном направлении, можно обнаружить мощный источник концентрации внутри себя. Высвободившееся внимание подхватит человека и пронесет его сквозь сложнейшие задачи, причиняя не страдание, а удовольствие. Отсюда очевидный вопрос: где следует копнуть? Как можно обрести состояние потока? Вначале большинству людей кажется, что поток можно достичь, просто расслабившись, например лежа у бассейна в Вегасе с бокалом коктейля. Однако исследования Михая показали, что расслабленность редко способствует достижению потокового состояния. В него попадают иным путем.

Работа Чиксентмихайи выявила множество аспектов потока, но после подробного ознакомления с ними я понял, что необходимые знания сводятся к трем составляющим.

Во-первых, нужно иметь конкретную задачу. Хочу написать этот холст; хочу взбежать на этот холм; хочу научить моего ребенка плавать. Следует твердо захотеть выполнить именно это и отложить в сторону любые другие дела. Поток возможен, только если вы занимаетесь одним-единственным делом. Михай установил, что отвлечения и многозадачность губительны для потока. Требуется, чтобы весь интеллектуальный ресурс человека был задействован для решения этой задачи.

Во-вторых, дело должно быть нужным и важным. Эволюция научила нас обращать внимание на то, что действительно имеет значение. Как сказал упомянутый во вступлении ведущий эксперт по силе воли Рой Баумайстер, «лягушка скорее посмотрит на муху, которую можно съесть, чем на камень, съесть который невозможно». Для лягушки муха жизненно важна, а камень – нет, поэтому она и уделяет главное внимание первой. А обусловлено это, по словам Баумайстера, конструкцией головного мозга. Он устроен так, чтобы можно было концентрироваться на том, что вам важно. Ведь если лягушка будет целыми днями разглядывать камни, она подохнет с голоду. В любом случае отдавать предпочтение весомым вещам проще, чем незначительным. Когда мы пытаемся заставить себя заниматься чем-то бессмысленным, мы то и дело переключаемся на что-то еще.

В-третьих, в идеальном сценарии задача должна быть на грани возможностей, но не превышать их. Если задача чересчур проста, мы перейдем на автопилот, а если чересчур сложна – станем нервничать и суетиться. В обоих случаях поток окажется недостижим. Представим себе скалолаза среднего уровня подготовки. Забраться вверх по кирпичной стене в саду ему слишком просто, поэтому в состояние потока он не войдет. А если ему внезапно велят взойти на Килиманджаро, он запаникует и опять-таки не войдет в поток. Этому скалолазу нужно что-то немного превышающее по сложности его предыдущее восхождение.

Итак, для обретения состояния потока нужно:

• одна очень важная задача;

• задача должна быть нужной и важной для нас;

• нужно постараться, чтобы задача была на пределе наших возможностей.

Обеспечив эти условия и погрузившись в поток, мы сразу же распознаем это уникальное психологическое состояние. Нам будет казаться, что мы целиком в этом моменте, мы будем ощущать, будто наше «я» исчезло, а личность слилась с задачей – словно Я и есть скала, на которую забираюсь.

На момент нашей встречи Михаю было 87 лет, 50 из которых он посвятил исследованиям потоковых состояний. В сотрудничестве с учеными разных стран мира он создал обширный и убедительный массив научных данных, свидетельствующий о том, что состояние потока является углубленной формой человеческого внимания. Эти данные показывают также, что чем дольше длится состояние потока, тем лучше самочувствие человека [35]. До его открытий американская психология фокусировалась либо на разного рода психологических нарушениях, либо на методах манипулирования по Скиннеру. Чиксетенмихай заложил основы позитивной психологии, которая заинтересована в повышении личностного благополучия и направлениях самосовершенствования человека.

Я думаю, что это различие лежит в основе одного из главных конфликтов наших дней. Сейчас мы живем в мире господства технологий – мире скиннеровских представлений об устройстве человеческого сознания. Мысль о том, что живое существо можно обучить погоне за произвольно выбранными поощрениями, стала доминирующей. Многие действительно напоминают птичек в клетках, которых заставляют исполнять странные танцы ради вознаграждения. И при этом все думают, что это их собственный выбор. Люди из Провинстауна, маниакально постящие селфи, стали казаться мне подобиями тех самых голубей, но с бокалами пива или коктейлями в руках. Культура, в которой поверхностные раздражители крадут внимание людей, забыла о прорывном открытии Чиксентмихайи: внутри нас есть сила, позволяющая надолго сосредотачиваться и наслаждаться этим. Она сделает нас счастливыми и здоровыми, стоит лишь создать для нее правильные условия.

Осознав все это, я понял, почему в условиях постоянных отвлечений чувствовал не только раздражение, но и стыд. В какой-то мере мы сознаем, что не концентрируемся и не используем одну из своих лучших способностей. Лишенные потока, мы ограничиваем себя в саморазвитии, понимая в глубине души, кем могли бы стать.

Уже в старости с Михаем случилось нечто необыкновенное. После окончания Второй мировой войны его старшего брата Морица отправили в сталинский лагерь в России. Обычно люди исчезали в этих лагерях без следа. Однако после долгих лет молчания Мориц, которого уже давно сочли погибшим, объявился вновь. В Советском Союзе началась оттепель, и его освободили. Мориц долго не мог найти работу: выжившие в ГУЛАГе считались подозрительными по определению. В конце концов он устроился кочегаром на железную дорогу, и это при том, что у него была ученая степень швейцарского университета. Но Мориц не жаловался.

Михай приезжал в Будапешт встречаться с братом, когда тому было уже за 80 лет. Способность Морица обретать состояние потока была в свое время перекрыта самым жестоким образом, но Михай обнаружил, что на склоне лет его брат сумел впервые в жизни заняться тем, что ему всегда нравилось, – он увлекся кристаллами. Мориц начал коллекционировать эти сверкающие минералы и собрал образцы со всех континентов. Он знакомился с торговцами, принимал участие в конференциях и читал специализированные журналы. Его жилище показалось Михаю самым настоящим музеем. Кристаллы струились от потолка до пола, подсвеченные особым образом, чтобы подчеркнуть их блеск. Вручив Михаю кристалл размером с детский кулачок, Мориц сказал: «Я рассматривал этот экземпляр только вчера. В девять утра положил его под микроскоп. На улице было солнечно, прямо как сейчас. Я поворачивал камушек, разглядывал все трещинки, все интрузии, с десяток разных кристаллических форм… Потом оторвался и решил, что собирается гроза, так стало темно. В итоге я сообразил, что темнеет не из-за туч, а потому что уже семь вечера, солнце заходит». Михай понимал, что кристалл прекрасен, но 10 часов?

А потом Михай осознал. Мориц разбирался в этих горных породах, знал, как определить их происхождение и химический состав. Он получил возможность применить свои знания. И благодаря этому погрузился в поток. Всю свою жизнь Михай узнавал, как состояние потока спасает людей. И сейчас он стал свидетелем этого. Он и его измученный ГУЛАГом брат всматривались в мерцающий кристалл.

По мере изучения потоковых состояний Михай выявил еще целый ряд их важнейших особенностей. Так, подобные состояния чрезвычайно хрупки и легко прерываемы: потоку мешают многие факторы, как внутренние, так и внешние [36]. В конце 1980-х годов он обнаружил [37], что одно из наименее потоковых занятий – смотреть в экран: «В окружении великого множества развлекательных устройств… большинство людей начинают испытывать скуку и смутное раздражение» [38]. Размышляя об этом в Провинстауне, я понял, что, даже отказавшись от своих экранов, продолжаю совершать существенную ошибку. «Чтобы наладить жизнь, недостаточно убрать из нее все неправильное. Нужна еще и позитивная цель, иначе зачем жить?» – говорил Михай [39].

В обычной жизни многие люди пытаются отдыхать от забот, рухнув на диван перед телевизором. Но если не пытаться побороть проблемы с помощью поставленной позитивной цели, рано или поздно эти проблемы вернутся. Гораздо эффективнее не просто отдыхать, а обрести состояние потока.

Итак, в конце третьей недели в Провинстауне я задался вопросом о назначении своего приезда. Я ведь не только хотел оторваться от телефона и бесконечных скиннеровских подкреплений в виде лайков, ретвитов и перепостов. Я приехал сюда, чтобы писать, а ведь писательство и чтение всегда были главными источниками потока в моей жизни. Я уже давно вынашивал идею романа и говорил себе, что примусь за него, когда у меня появится время. Что же, вот оно, время. Займись. Проверь, обретешь ли поток. Это идеально вписывалось в концепцию Михая: важное лично для меня дело, которое требует отставить в сторону все другие задачи и которое будет трудным, но, наверное, не непосильным. И вот, в первый день третьей недели я, все еще пребывая в унынии, присел на диван, с волнением открыл старый неисправный ноутбук и написал первую фразу своего романа. Затем вторую. Потом это стало абзацем, потом страницей. Было трудно. Я не получал особого удовольствия. Но на следующий день, понимая, что нужно приходить в форму, я заставил себя заняться тем же самым. Так это и продолжилось, день за днем. Я боролся. Я самодисциплинировался.

К концу четвертой недели начал появляться поток. Он перешел и на пятую, и на шестую недели, вскоре я уже с нетерпением спешил к ноутбуку. Все, о чем говорил Михай, происходило и со мной: я утрачивал счет времени, забывал о себе и как будто приобщался к чему-то большему, чем я сам. Поток нес меня сквозь трудности и огорчения. Я разблокировал свою способность сосредотачиваться.

Я заметил, что если день начинался с трех часов потока ранним утром, то все остальное время я был спокоен, открыт и готов к общению. Я гулял по берегу и заводил разговоры с людьми или читал, не чувствуя ни зажатости, ни раздражения, ни тоски по телефону. Поток как будто расслаблял мое тело и освобождал разум, возможно, потому что я понимал, что постарался как следует. Мне казалось, что я вхожу в иной ритм. Я осознал, что для исцеления от утраты внимания недостаточно исключить «шум». Это всего лишь породит пустоту. Нужно исключить отвлекающие факторы и заместить их источниками потока.

За три месяца в Провинстауне я написал роман в 92 000 слов. Если даже он получился ужасен, в каком-то смысле это было мне безразлично. Причину этого я понял в один из дней незадолго до отъезда из Провинстауна. Я поставил свой шезлонг в прибой, чтобы волны касались моих ступней, и стал дочитывал третий том «Войны и мира». Когда я закрыл книгу, оказалось, что просидел я за ней большую часть дня. И так же я читал день за днем на протяжении нескольких недель. Меня пронзила мысль: все вернулось! Мои мозги на месте! Я боялся, что мой разум сломан и этот эксперимент всего лишь подтвердит, что я окончательно превратился в пустое место. А теперь мне стало ясно: исцеление было возможно. От облегчения я прослезился.

У меня больше не было желания вернуться к электронной почте. Не хотел возвращаться и к моему телефону. Что за пустая трата времени! Что за пустая трата жизни! Я чувствовал это так сильно, как никогда в жизни не ощущал что-либо еще. Возможно, слово «тяжесть» неуместно применять к нематериальному понятию «интернет», но я ощутил это именно так – избавление от тяжелейшего бремени.

Впрочем, мне сразу же стало стыдно за все эти мысли. Интересно, как будет воспринят мой рассказ об этом, когда я вернусь? Люди услышат в нем, скорее, не историю освобождения, а насмешку. Да, у меня была возможность сбежать и обрести блаженное состояние потока, но жизнь, которую я решился устроить себе в Провинстауне, настолько резко отличалась от жизни любого из моих знакомых, что я усомнился, имею ли право учить других. Я понял, что уместность этого опыта определяется возможностью использования его элементов в повседневной жизни других людей. Впоследствии, совсем в другом месте, я выяснил, как можно это сделать.

Когда я встречался с Михаем, он был явно нездоров. У него был усталый взгляд, он сказал, что в последнее время болеет. В какой-то момент нашей беседы по рабочему столу Михая побежала небольшая вереница муравьев, он прервался и некоторое время разглядывал их. Ему было глубоко за 80 лет, и его жизнь клонилась к концу. Но глаза моего собеседника загорелись, и он сказал: «Когда я думаю о лучших впечатлениях своей жизни, то вспоминаю, как я лазил по горам… лазил и занимался действительно трудными и опасными вещами, правда, в пределах своих возможностей». А я в этот момент понял, что на пороге смерти тебе не будут приходить мысли обо всяких лайках, ретвитах и прочих подкреплениях, ты будешь вспоминать моменты погружения в поток.

Сейчас все мы стоим перед выбором между двумя фундаментальными силами – фрагментацией и потоком. Фрагментация измельчает, уплощает и нервирует человека. Поток делает человека могущественнее, серьезнее и спокойнее. Из-за фрагментации мы становимся меньше, а благодаря потоку – больше. Я спросил себя: кем ты хочешь быть – одним из скиннеровских голубей, притупляющих свое внимание в танцах за примитивное угощение, или же одним из художников Михая, способных концентрироваться на чем-то действительно важном для себя?

Проснувшись, я слышал плеск океанских волн вдалеке. Потом я чувствовал на своей коже лучи солнечного света, заливавшего комнату. Каждое подобное утро в Провинстауне вызывало во мне какое-то странное ощущение. Мне понадобилось больше месяца, чтобы разобраться, в чем дело.

Еще с юношества я относился ко сну как к чему-то, во что заставляешь себя погрузиться, а потом с великим трудом выбираешься. Я укладывался между часом и тремя ночи и сразу же сбивал подушки в кучу, чтобы было удобнее плечам. Потом я старался успокоить свое взбудораженное сознание, которому не давали покоя события прошедшего дня, предстоящие утром дела и много что еще. Чтобы отвлечься от этого внутреннего громыхания, я обычно смотрел на своем ноутбуке какую-нибудь шумную телепередачу. Иногда это погружало меня в сон, но чаще придавало новый заряд неуемной энергии, и я опять принимался строчить электронные письма или что-нибудь разыскивать в сети. Еще через пару часов я, наконец, отключался, приняв несколько капсул мелатонина.

В Зимбабве я как-то раз разговаривал с местными егерями, которые обездвиживают носорогов, чтобы оказать им медицинскую помощь. Егери сказали, что для этого вкалывают зверю мощное успокоительное. Слушая их рассказ о том, как ошалевший с перепугу носорог начинает пошатываться и спотыкаться, а потом валится на землю, я подумал, что засыпаю примерно так же.

После шести-семи часов химического отрубона меня пробуждала целая команда будильников. Первым меня пытался растрясти радиоприемник с программой утренних новостей. Спустя 10 минут к нему присоединялся телефон с колокольным перезвоном будильника. Еще через 10 минут начинал истошно вопить другой будильник. Когда мои возможности спать под этот галдеж наконец иссякали, я с трудом выползал из кровати и немедленно вливал в себя дозу кофеина, которой хватило бы для умерщвления небольшого стада коров. Это была жизнь на грани полного изнеможения.

В Провинстауне я возвращался к себе ближе к ночи, понимая, что шум меня не потревожит, а портал для выхода во внешний мир отсутствует. Я шел укладываться в спальню, где единственным источником света был ночник на тумбочке рядом со стопкой книг. Читая, я чувствовал, как волнения дня постепенно оставляют мое тело, а сознание плавно притупляется. Я знал, что мой мелатонин так и стоит неиспользованным на полочке в ванной.

Однажды, проспав девять часов, я проснулся не по будильнику и понял, что никакой кофе мне не нужен. Это было такое странное чувство, что я на мгновение застыл на кухне, вперив взгляд в невключенный чайник. Наконец-то до меня дошло, что происходит: я проснулся бодрым и энергичным. В теле не чувствовалось ни малейшей тяжести. Я был полон сил. По прошествии нескольких недель выяснилось, что теперь это мое нормальное самочувствие. Последний раз на моей памяти я ощущал нечто подобное в детстве.

Уже давно я пытался жить в ритме компьютера: бесконечная круглосуточная работа до тех пор, пока не сядет аккумулятор. Теперь я жил по расписанию солнца: с наступлением темноты я постепенно замедлялся, потом отдыхал, а с рассветом пробуждался естественным образом.

Это произвело определенный сдвиг в моем понимании собственного организма. Я понял, что он требовал гораздо больше сна, чем я обычно ему позволял, и что без химических подпорок мои сны стали ярче. Казалось, что мое тело и сознание расслабляются и восстанавливаются.

Мне стало интересно, связано ли это с тем, что теперь я могу мыслить яснее и дольше, чем мог на протяжении многих лет. Я решил изучить, что говорит передовая наука о влиянии продолжительного сна на способность человека концентрировать внимание.

В 1981 году молодой ученый из Бостона проводил эксперимент: не давал собравшимся в его лаборатории людям спать всю ночь и весь следующий день. Он следил за тем, чтобы они не засыпали, и поручал им разные задания. Люди решали арифметические задачки, раскладывали пасьянсы и проходили тесты на запоминание. Например, ученый показывал им картинку, потом убирал ее и спрашивал, какого цвета была изображенная на ней автомашина. До этого сон не входил в сферу научных интересов Чарлза Чайслера – высокого подвижного мужчины в очках и с низким голосом. На медицинском факультете его учили, что во время сна человек интеллектуально «выключается». Точно так же представляют себе сон и многие из нас: полностью пассивный процесс, ментальная мертвая зона, в которой не происходит ничего вразумительного. Чайслер недоумевал: «Кому могут понадобиться исследования людей в отключке?» Целью его экспериментов было нечто, что он считал гораздо более важным, – выявление промежутков времени, когда в человеческом организме происходят выбросы определенных гормонов.

Однако с течением времени Чарлз начал обращать внимание на кое-что интересное. «Когда людям не дают спать, одной из первых снижается их способность сосредотачиваться», – сказал он мне в учебной аудитории Гарвардского университета. Исследователь давал своим подопытным элементарные задания, но с каждым часом они справлялись с ними все хуже. Они не могли вспомнить, что им только что сказали, или не понимали правил самых простых карточных игр. «Деградация была просто поразительной. Одно дело, когда средний показатель теста на запоминание ухудшается на 20–30 %. И совсем другое, когда мозг становится настолько вялым, что реагирует на сказанное в 10 раз медленнее», – удивлялся Чарлз. Отсутствие сна подрывает способность человека сосредотачиваться. После 12 часов бодрствования его когнитивные функции (концентрация внимания и ясность ума) нарушаются, как у пьяного. Чайслер установил, что участники его экспериментов, бодрствовавшие ночь напролет и весь последующий световой день, отвечали на простые вопросы в 10–20 раз медленнее, чем обычно; такие результаты действительно удивили ученого.

Чарлз был заинтригован. Почему это происходит? Он переключился на исследования сна и за следующие 40 лет стал одним из ведущих мировых специалистов по этой теме. Мой собеседник возглавляет лабораторию проблем сна при крупной бостонской больнице, преподает на медицинском факультете Гарвардского университета и консультирует массу организаций: от бейсбольной команды «Boston Red Sox» до Секретной службы. Он убежден, что общество совершенно неправильно понимает сон и это плохо сказывается на нашем внимании.

С каждым годом проблема сна становится все более насущной. Сегодня 40 % американцев спят ночью менее семи часов, испытывая хронический недосып, 23 % британцев спят вообще меньше пяти часов. Только 15 % людей просыпаются бодрыми и отдохнувшими. С 1942 года среднее количество времени ночного сна сократилось на час. За минувшее столетие среднестатистический ребенок лишился 85 минут ночного сна [40]. Ученые спорят относительно масштабов нарушений, но, по подсчетам Американского Национального Фонда по проблемам сна, всего за 100 лет общее время сна сократилось на 20 %.

Как-то раз у Чарлза возникла идея. Он заинтересовался вопросом возможной связи между усталостью и тем, что назвал «зависаниями внимания» – короткими, буквально на долю секунды, моментами утраты сосредоточенности. Чтобы проверить, действительно ли это так, Чайслер исследовал и бодрых, и утомленных людей с помощью сложной аппаратуры, отслеживающей движения глазного яблока и одновременно сканирующей происходящее в головном мозге. Ученый обнаружил нечто интересное. Принято считать, что ты либо спишь, либо не спишь. Однако Чарлз выявил, что даже с открытыми глазами человек может неосознанно впадать в состояние так называемого «местного сна»: мозг частично бодрствует, а частично спит. Человек может думать, что он внимателен и вменяем, но это не совсем так. Он сидит на рабочем месте и выглядит активным, но некоторые области его мозга отключены, и мыслить последовательно в таком состоянии невозможно. Исследования Чайслера показали, что в этом состоянии «некоторые люди с открытыми глазами не замечали, что происходило прямо перед ними».

Недосыпание особенно плохо сказывается на детях. Если взрослые обычно становятся апатичными, то дети часто реагируют на дефицит сна гиперактивностью. «Мы постоянно не даем им высыпаться, поэтому неудивительно, что они демонстрируют все симптомы дефицита сна, в первую очередь неспособность сосредоточиться», – сказал Чарлз.

На данный момент существует научный консенсус о том, что недосыпание с высокой степенью вероятности приводит к проблемам с вниманием. В Университете Миннеаполиса я беседовал с преподавателем нейробиологии и психологии Роксанной Причард, автором ряда актуальных исследований по этой теме. Она рассказала, что в самом начале своей университетской карьеры в 2004 году была поражена, насколько усталыми выглядели ее студенты. Стоило приглушить свет в учебной аудитории, как некоторые засыпали, а другие пытались не уснуть и не могли толком сосредоточиться ни на чем. Причард стала выяснять, сколько они спят. Оказалось, что среднестатистический студент обычно спит столько же, сколько солдат в карауле или родители только что появившегося на свет младенца [41]. Из-за этого большинство из обучающихся постоянно борются с желанием поспать и не могут задействовать возможности своего мозга.

Причард решила, что нужно разъяснить студентам причины, по которым организм нуждается в достаточном количестве сна, но в итоге оказалась в странной ситуации. Молодые люди понимали, что смертельно устают, но дело было в том, что они привыкли к этому с подросткового возраста. Они постоянно видели своих родителей и бабушек с дедушками в таком же состоянии. «Они выросли, привыкшие быть вымотанными, и пытались взбадриваться разными стимуляторами вроде кофеина. Получалось, что я иду наперекор общественному мнению, которое говорит, что постоянная усталость – это нормально». Причард стала демонстрировать своим студентам кое-какие опыты. Время реакции человека на что-либо, например смену картинки на экране или брошенный мяч, можно измерить. «Самые быстрые реакции показывали те, кто больше спал. А чем меньше люди спят, тем хуже замечают и реагируют. Это один из множества способов доказать, что человек эффективнее, когда он отдохнул, в этом состоянии он больше успевает. Не нужно разрываться между шестью экранами или закладками, просто чтобы не заснуть».

Поначалу я думал, что дело действительно плохо, но касается это отдельной группы полностью вымотанных людей, о которых говорили Чарлз, Роксанна и другие специалисты. Но они объяснили, что к негативным эффектам приводит даже небольшой недосып. По словам Роксанны, к концу 18 часов бодрствования (то есть человек лег спать в полночь и проснулся в шесть утра) реакции будут эквивалентны состоянию легкого опьянения. А если лечь еще на три часа позже, у него будут все симптомы опьянения средней степени. «Многие говорят: “Ну я же все-таки спал ночью, так что со мной все нормально”. На самом деле, если вы недосыпаете пару часов каждую ночь, через неделю-другую окажетесь на том же уровне нарушения функций, как если бы не спали целыми ночами. Две ночи подряд без сна превратят в развалину кого угодно. И точно такой же результат можно получить, если пару недель спать ночью по четыре-пять часов», – сказал мне Чарлз. После этих слов я вспомнил, что на такой грани живут 40 % людей.

«Если человек не высыпается, организм воспринимает это как аварию, – говорила Роксанна. – Жить с недосыпом можно. Мы, наверное, не смогли бы растить детей, если бы не жертвовали сном, так ведь? И в чрезвычайных ситуациях тоже приходится это делать. Но это имеет свою цену. Организм включает симпатическую нервную систему. Он как бы говорит: “Ой, ты недосыпаешь. Должно быть, что-то случилось, так что я произведу все физиологические изменения, чтобы подготовиться к чрезвычайной ситуации. Повышу давление [42]. Заставлю тебя хотеть больше фастфуда [43]… больше сладкого для мгновенного пополнения энергии. Ускорю пульс”. Этими переменами организм хочет сказать, что готов. Ему невдомек, зачем вы бодрствуете. Он не догадывается, что вы валяете дурака и смотрите сериал. Он не знает, почему вы не спите, но в сухом остатке вы получаете своего рода физиологический сигнал тревоги».

В ситуации недосыпа снижается не только концентрация на делах, выполняемых в данный момент. Мозг уделяет меньше внимания задачам на более длительную перспективу. Во время сна сознание выявляет связи и закономерности в событиях прошедшего дня. Это один из главных ресурсов креативности, и именно поэтому люди, которые много спят, обладают существенно более высоким творческим потенциалом [44]. Дефицит сна вредит еще и памяти. Сегодня, когда мы уснем, наш мозг начнет переносить в долговременную память то, что мы узнали в течение дня.

Хавьер Кастелланос преподает детскую и подростковую психиатрию в Нью-Йоркском университете. В беседе со мной он рассказал, что есть такой эксперимент: мышь обучают проходить лабиринт, а потом смотрят, что происходит в ее мозге во время сна. Оказывается, она во сне шаг за шагом восстанавливает свой путь по лабиринту и переносит эту информацию в долговременную память [45]. Чем меньше человек спит, тем реже этот процесс происходит у него и, соответственно, тем меньше он может вспомнить.

Эти последствия особенно сильно проявляются у детей. При дефиците сна у них очень быстро появляются проблемы с вниманием, а зачастую и маниакальные состояния [46].

Многие годы я считал, что могу получать все преимущества здорового сна, используя разные ухищрения. Кофеин – первое, что приходит голову. Я слышал историю про Элвиса, которого якобы в последние годы жизни личный врач будил, вкалывая кофеин прямо в вену. Узнав это, я не ужаснулся. Я подумал: почему у меня нет такого врача? Многие годы мои рассуждения были примерно такими: ладно, я не высыпаюсь, но могу компенсировать это кофе, диетической колой и энергетиками. Но Роксанна объяснила мне, что происходило на самом деле, когда я употреблял все эти напитки. В течение дня в организме накапливается гормон аденозин, который сигнализирует человеку об усталости и сонливости. Кофеин блокирует рецепторы аденозина. «Это все равно что прикрыть бумажкой указатель топливомера. Энергии не прибавляется, просто вы не сознаете, насколько устали. А когда действие кофеина проходит, усталость овладевает вами с удвоенной силой».

Чем меньше мы спим, тем менее четкой становится наша картина мира во всех отношениях. Нам труднее сосредотачиваться, глубоко задумываться и устанавливать взаимосвязи, наша память слабеет. Как сказал Чарлз, даже в отсутствие любых других перемен в жизни общества одного сокращения времени сна было бы достаточно, чтобы констатировать кризисную ситуацию с вниманием». «Очень печально наблюдать, как развиваются события, и не иметь возможность остановить все это. Как будто смотришь на неизбежно надвигающуюся автокатастрофу», – сказал он.

Все эксперты, с которыми я беседовал, говорили, что отчасти наши проблемы с концентрацией объясняются именно нездоровым сном. В Гааге я встречался с Сандрой Кой, ведущим европейским специалистом по синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) у взрослых. Она сказала прямо: «У нас на Западе все в какой-то мере с СДВГ, потому что мы недосыпаем… Причем очень сильно. И даром это не проходит. Все куда-то спешат, все импульсивны, все раздражаются в пробках. Просто посмотрите, что творится вокруг… Научные исследования подтверждают: люди считают, что они четко мыслят, но это не так. У них далеко не такое ясное сознание, каким оно могло бы быть. При более здоровом сне снижается острота множества проблем, например аффективных расстройств, ожирения, потери концентрации… Сон очень способствует восстановлению организма».

В свете всего этого у меня возникли очевидные вопросы. И самый первый – почему дефицит сна так разрушительно сказывается на способности к концентрации? Как ни странно, ученые заинтересовались этим относительно недавно. «В 1998 году, когда я выбирала тему для диссертации, изучением предназначения сна мало кто занимался… И не совсем понятно, почему. Люди проводят треть жизни в бессознательном состоянии, не взаимодействуя с окружающим миром… Это просто непостижимо и выглядит каким-то расточительством», – сказала Роксанна.

В молодости Чарлзу говорили, что изучать сон неинтересно, потому что это пассивный процесс. На самом деле оказалось, что это невероятно активный процесс. Когда человек спит, его мозг и организм совершают самые разнообразные процессы, в том числе необходимые для поддержания работоспособности и внимательности. В частности, во время сна мозг очищается от накопившегося за день мусора. «В фазе медленного сна ваша спинномозговая жидкость активнее освобождает головной мозг от продуктов обмена веществ», – объяснила Роксанна. Во время ночного сна эта жидкость вымывает из головного мозга токсические белки и переносит их в печень для дальнейшего удаления из организма. «Студентам я говорю, что это испражнения извилин мозга. Если человеку трудно сосредоточиться, возможно, в извилинах его мозга скопилось слишком много таких какашек. Вероятно, поэтому, когда человек устал, он чувствует себя как будто с похмелья: его голова буквально забита токсинами».

Такая позитивная промывка мозгов возможна только во сне. Нейробиолог из Рочестерского университета Майкен Недергард сказала в одном из интервью: «Энергетические ресурсы головного мозга ограничены, и, по-видимому, ему приходится делать выбор между двумя функциональными состояниями – бодрствованием и осознанностью или же сном и очисткой. Представьте себе домашнюю вечеринку. Человек может либо развлекать своих гостей, либо убираться, но делать одновременно все вместе не получится» [47]. В отсутствие такой очистки мозг становится все более засоренным и неспособным к концентрации внимания. Некоторые ученые полагают, что именно по этой причине недосыпающие люди более подвержены риску развития деменции в долгосрочной перспективе, ведь, по словам Роксанны, во сне мы ремонтируемся.

Кроме того, в процессе сна восстанавливаются и пополняются энергетические запасы организма. В разговоре со мной Чарлз сказал: «Префронтальная кора головного мозга отвечает за способность здраво мыслить и особенно чувствительна к дефициту сна… Даже одна ночь недосыпа приводит к тому, что эта область не получает достаточно глюкозы и как бы приостанавливается». Без пополнения запасов энергии человек не может мыслить ясно.

Но лично для меня самым интригующим элементом сна были сновидения, и, как выяснилось, они тоже выполняют важную функцию. В Монреале я беседовал с профессором психиатрии Торе Нильсеном. Обычно он говорит людям, что работа у него «просто сказочная», и предлагает угадать, чем именно он занимается. Выслушав длинный перечень предположений в диапазоне от автогонщика до дегустатора шоколада, он сообщает, что руководит лабораторией сновидений Монреальского университета. Нильсен мне рассказал, что, по мнению некоторых ученых, «сновидения в той или иной степени помогают адаптироваться к реальности». В сновидениях человек может возвращаться к тяжелым моментам, но без переполнения организма гормонами стресса. Со временем ученые решили, что это помогает справиться с беспокоящими ситуациями и сосредоточиться. Торе особо отметил, что есть аргументы как в пользу этой теории, так и против нее, и окончательные выводы делать еще рано. Однако, если эти предположения окажутся правильными, у нас появится проблема. Дело в том, что наше общество видит сны все реже и реже. Сновидения появляются на стадии так называемого быстрого сна. «Самые продолжительные и интенсивные периоды быстрого сна происходят на седьмом-восьмом часу. Поэтому если вы сокращаете время сна до пяти-шести часов, то, скорее всего, останетесь без этого быстрого сна», – сказал Торе. Услышав это, я подумал: «До какого же лихорадочного исступления дошла эта культура, если людям не хватает времени на сновидения?»

Чтобы избавиться от нервозности и бессонницы, мы все чаще прибегаем к разного рода веществам: от мелатонина и алкоголя до снотворных таблеток. На рецептурных снотворных сидят 9 000 000 американцев (то есть 4 % взрослого населения страны), и гораздо больше человек употребляют безрецептурные средства, вроде тех, которыми много лет пользовался я. В нашем разговоре Роксанна сказала: «Сон, вызванный химическим путем, – совсем другой сон».

Еще раз: сон – активный процесс, в ходе которого мозг и организм делают множество разных вещей. Когда человек спит под воздействием медицинских препаратов или алкоголя, многие из этих процессов не делаются или делаются кое-как. Последствия разных способов вызвать сон искусственным путем тоже разнятся. Роксанна считает, что прием мелатонина в стандартной пятимиллиграммовой дозировке «перегружает рецепторы мелатонина и затрудняет засыпание без него».

Сильнодействующие средства вызывают более серьезные последствия. Говоря о «Золпидем» и прочих рецептурных препаратах, Роксанна предостерегает: «Сон представляет собой очень сложное сочетание великого множества нейротрансмиттеров, и если искусственно накачивать один, то баланс сна нарушится». Скорее всего, сократится фаза быстрого сна, сновидений будет меньше, и вся польза от этой критически важной стадии пропадет. В течение дня вы будете ощущать заторможенность, поэтому при приеме снотворных возрастают любые риски для жизни, например попадание в автокатастрофу [48]. «Когда человек отходит от наркоза после хирургической операции, он не говорит “как же классно я отдохнул!”. Привести себя в бесчувственное состояние – все равно что применить легкую анестезию. Организм как следует не отдыхает, не очищается и не освежается», – считает Роксанна.

Также Роксанна объяснила, что в некоторых случаях прием снотворных оправдан. Так, можно некоторое время принимать их в случае тяжелой утраты. Но моя собеседница подчеркнула, что это совершенно точно не решает проблему бессонницы, и именно по этой причине врачи не должны выписывать их на длительный срок.

Иронично, что врачам, которые в первую очередь должны бить тревогу по поводу нездорового сна, приходится недосыпать, чтобы получить диплом. Одним из элементов программы обучения врачей являются изнурительные суточные дежурства. Это подвергает опасности пациентов. Но в нашей культуре фетишизировать бессмысленное бодрствование положено даже тем, кто лучше всех других понимает его вред.

Мой второй вопрос о влиянии сна на истощение внимания звучал так: если дефицит сна настолько вреден и все мы в той или иной степени осведомлены об этом, то почему мы все равно мало спим? Почему отказываем себе в удовлетворении одной из самых насущных потребностей?

По этому поводу идет острая научная дискуссия, но все же можно выделить несколько факторов. Часть из них появятся в этой книге чуть позже.

Одна из причин, как это ни странно, связана с отношением людей к свету. Ключевые прорывы в этом вопросе совершил Чарлз. Вплоть до XIX века жизнь практически любого человека определялась восходом и заходом солнца. Люди приспособились испытывать прилив сил с наступлением светлого времени суток и чувствовать сонливость после наступления темноты. На протяжении практически всей истории способности человека вмешиваться в этот цикл были очень ограниченны, он мог разве что разжигать огонь. Вследствие этого, по словам Чарлза, люди стали настолько же чувствительными к изменениям освещенности, как водоросли и тараканы. Но с изобретением электрической лампочки мы внезапно получили возможность управлять светом, и это начало вносить путаницу в наши внутренние ритмы.

Вот один из наглядных примеров. В процессе эволюции человек выработал привычку испытывать прилив сил перед заходом солнца – «всплеск оживления», как назвал Чарлз. Нашим предкам это очень помогало. Представьте, что вы в походе и солнце клонится к закату. Заряд бодрости будет крайне полезен, потому что вы сможете установить палатку до наступления темноты. Точно так же наши предки испытывали этот прилив свежих сил ближе к сумеркам. Он давал возможность спокойно вернуться к своему племени и доделать нужные дела. Но сейчас светом управляем мы сами – решаем, когда наступит темнота. И если мы не приглушаем свет до момента отхода ко сну (или смотрим телепередачи в своих телефонах, лежа в постели), то, наконец-то оказавшись в полной темноте, невольно запускаем определенный физический процесс. Организму кажется, что это внезапное убывание света означает наступление заката, и он включает дополнительные силы, чтобы дать нам возможность вернуться в свою пещеру.

«Таким образом, всплеск оживления случается не в три или четыре часа дня – перед закатом, а в десять, одиннадцать или вообще в полночь, – говорит Чарлз. – Всплеск оживления пришелся на время, когда вы решили пойти спать. А утром вы просыпаетесь и чувствуете себя полутрупом. Вы даете себе слово, что сегодня отоспитесь, но вечером не чувствуете усталость, потому что опять допоздна смотрели телевизор и опять запустили все тот же процесс. Это очень мощный прилив сил, поэтому человек считает, что он “в норме”, а то, что было утром, уже не помнит». Чарлз считает, что каждый раз, включая свет, мы ненамеренно принимаем лекарство, влияющее на качество сна [49]. И это происходит изо дня в день. «Это важный дополнительный фактор эпидемии недосыпа – мы проводим все больше и больше времени при свете». Действительно, 90 % американцев смотрят в мерцающие экраны электронных устройств за час до отхода ко сну. В наши дни мы проводим при искусственном освещении в 10 раз больше времени, чем всего 50 лет назад [50].

Я подумал, что спал на Кейп-Коде гораздо лучше в том числе и потому, что вернулся к какому-то подобию естественного ритма жизни. С заходом солнца в Провинстауне становилось гораздо темнее, а у моего пляжного домика искусственного освещения практически не было, если не считать одинокий уличный фонарь. Грязно-оранжевое зарево, освещающее ночное небо везде, где я до этого жил, исчезло. На его месте был лишь мягкий лунный свет и мерцание звезд.

Чарлз говорил, что на самом деле разобраться в кризисе сна можно, представив его в гораздо более широком контексте. По его словам, на первый взгляд мы занимаемся чистым безумием: «Мы же не обделяем детей едой. Нам такое и в голову не приходит. Почему же тогда мы не даем им высыпаться?» Мрачный смысл этого становится понятен, если посмотреть на вещи иначе. «В обществе, где преобладают ценности потребительского капитализма, сон является большой проблемой, – объяснял ученый. – Во сне ты не тратишь деньги и ничего не потребляешь. И ничего не производишь. Во время рецессии 2008 года говорилось о падении мировых объемов производства и потребления. А если все подряд станут спать на час больше, как в прошлом, то на Amazon купят меньше». Возврат к здоровому сну (который у меня был в Провинстауне) потряс бы экономику до основания, поскольку вся система завязана на недосыпающих людях. Неприятности с вниманием – всего лишь побочная жертва, одна из издержек ведения бизнеса. Я осознал всю важность этой проблемы только к концу работы над этой книгой.

Все это приводит к фундаментальному вопросу: как преодолеть кризисную ситуацию со сном? Разрешение кризиса предполагает действия на нескольких уровнях. В личном плане нужно радикально ограничить световое воздействие перед отходом ко сну. Чарлз считает, что в спальне вообще не должно быть источников искусственного света, а от использования электронных устройств с экранами следует воздерживаться как минимум в течение двух часов перед сном.

Все без исключения специалисты по сну говорили мне, что людям также нужно изменить свои отношения с телефоном. «Для очень многих это вроде как младенец, понимаете? – сравнила Роксанна. – И вот словно родитель, вы как бы говорите себе, что надо быть повнимательнее к этой штуке. Забыться глубоким сном уже не получается. Или человек уподобляется пожарному, который дежурит у телефона. Мы все время слегка напряжены: а вдруг что-то случится?» Она рекомендует ставить телефон на зарядку на ночь в другой комнате, где его не будет видно или слышно. Кроме того, нужно позаботиться о правильной температуре воздуха в спальне: там должно быть прохладно, почти что холодно, потому что для засыпания организму нужно немного остыть.

Это полезные и относительно хорошо известные советы, но, как признают все исследователи, с которыми я беседовал, большинство людей их, конечно же, не придерживается. Культурная среда неотступно держит нас в напряжении. Можно рассказать человеку о том, как полезен для здоровья долгий и крепкий ночной сон, он будет полностью согласен, но затем скажет: «А хотите, я перечислю вам все, что мне нужно сделать в предстоящие 24 часа? И при этом вы хотите, чтобы я еще и поспал девять часов?»

Узнав о том, что нужно делать для повышения концентрации, я осознал: мы находимся в явно парадоксальной ситуации. Многие из этих вещей очевидны до банальности: замедлись, занимайся чем-то одним, побольше спи. В той или иной степени все мы понимаем, что это правильно, но на деле движемся в обратном направлении – к ускорению, многозадачности и недосыпанию. Налицо разрыв между тем, что нам нужно, и тем, что мы можем. Таким образом, ключевой вопрос состоит в том, чем именно обусловлен этот разрыв. Почему мы не делаем то, что принесет пользу нашему вниманию? Какие силы удерживают нас от этого? Я посвятил немало времени поиску ответов на эти вопросы.

В западной части Провинстауна есть превосходный книжный магазин «Букинистические книги Тима». Войдя в него, сразу чувствуешь характерный аромат старых книг. Тем летом я заходил туда едва ли не ежедневно, чтобы купить очередную книжку. За кассой стояла умненькая девушка, с которой мы обычно болтали. Я заметил, что каждый день она читает что-то новое: то Владимира Набокова, то Джозефа Конрада, то Ширли Джексон. «О, а вы быстро читаете», – сказал я. «На самом деле нет. Могу прочитать одну-две главы, и все», – ответила она. Я поинтересовался у нее, почему так выходит. «Наверное, потому что не получается сосредоточиться», – сказала она. Умная девушка с кучей времени в окружении множества самых замечательных книг, которые ей хочется прочитать. Но после пары первых глав ее внимание глохнет, как автомобильный мотор.

Я потерял счет знакомым, которые рассказывали мне то же самое. Дэвид Юлин на протяжении 13 лет был литературным обозревателем газеты Los Angeles Times. При первом знакомстве он рассказал мне, что утратил способность читать внимательно и долго, потому что постоянно отвлекался на назойливое общение в сети. И это невероятно умный человек, буквально живущий книгами! Я был обескуражен.

Доля американцев, читающих ради удовольствия, находится на самом низком уровне за всю историю наблюдений [51]. Исследование времязатрат, проведенное среди репрезентативной выборки из 26 000 американцев, показало, что за период между 2004 и 2017 годами доля читающих книги мужчин сократилась на 40 %, а женщин – на 29. Социологический опрос компании Gallup дал печальный результат: процент американцев, не прочитавших за календарный год ни одной книги, утроился за период между 1978 и 2014 годами, в наши это примерно 57 % американцев [52]. Дело дошло до того, что среднестатистический американец проводит за чтением книг 17 минут в день [53], а в своем смартфоне – 5,4 часа [54]. Особенно тяжелый урон понесла сложная художественная литература. Впервые в современной истории для собственного удовольствия читают менее половины американцев [55]. Похожие тенденции наблюдаются в Великобритании [56] и других странах: по некоторым данным, за период между 2008 и 2016 годами продажи романов упали на 40 %. Только в 2011 году продажи карманных изданий художественной литературы рухнули на 26 % [57].

Исследования Михая Чиксентмихаи показали, что одной из самых простых и распространенных форм обретения состояния потока является чтение книг. И, подобно другим формам потокового состояния, доступ к нему перекрывает современная культура постоянных отвлечений. Я много думал об этом. Для большинства из нас читать – это глубочайшая форма концентрации внимания, ведь человек посвящает множество часов одному спокойному занятию, а потом неторопливо осознает его. Именно в таком формате совершались важнейшие прорывы человеческой мысли минувших 400 лет. А сейчас этот процесс претерпевает упадок.

В Провинстауне я обратил внимание, что читаю не просто больше, но еще и иначе. Я погружался в книги значительно глубже. Я надолго, порой на целые дни, уходил в них с головой, и мне казалось, что я лучше понимаю и запоминаю прочитанное. В своем шезлонге у моря я проглатывал книгу за книгой и постигал гораздо больше, чем в предыдущие пять лет моих беспорядочных метаний по миру. Я сражался в битвах наполеоновских войн. Я был рабом на плантациях американского Юга. Я побывал на месте израильтянки, узнавшей о гибели сына. Обдумывая это, я вспомнил об одной книге, с которой столкнулся 10 годами ранее. В своей выдающейся «Пустышке» Николас Карр обратился к одному из ключевых аспектов надвигающегося кризиса внимания. Он предупреждал, что с уходом в интернет меняется способ чтения. И я решил пообщаться по этому вопросу с ведущим мировым специалистом, на мнение которого в том числе опирался Карр.

Профессор Ставангерского университета в Норвегии Анне Манген рассказала мне, что за два десятилетия изучения этой темы она удостоверилась в некоторых принципиально важных вещах. Чтение книг учит человека воспринимать информацию линейно, фокусируясь на чем-то одном в течение продолжительного времени. А чтение с экранов учит человека воспринимать ее иначе: бегло просматривать текст и перескакивать с одного на другое. Как показали исследования Манген, через некоторое время такое сканирование текстов распространяется и на чтение с бумажных носителей, становясь поведением по умолчанию. Именно так было и со мной, когда по прибытии в Провинстаун я пытался погрузиться в Диккенса и обнаружил, что постоянно забегаю вперед, как будто читаю новостной материал и стараюсь уловить ключевые факты.

Так создается другое отношение к чтению. Оно перестает быть приятным погружением в другие миры и становится чем-то вроде забега по людному супермаркету в поисках необходимого товара. С переходом наших экранных привычек на книги мы теряем часть удовольствия от чтения как такового, а сами книги делаются менее притягательными.

Есть и другие побочные эффекты. Анне проводила опыты с двумя группами людей [58]. Одной группе предоставляли информацию в печатном виде, а другая получала точно такую же на экранах. Затем всем задавали вопросы о том, что они только что прочитали. Оказалось, что люди хуже понимали и запоминали информацию, почерпнутую с гаджетов. Об этом же свидетельствуют научные данные, полученные в ходе 55 исследований [59]. Явлению дали название «экранная неполноценность». Такое различие в понимании прочитанного в книге и с экрана особенно велико у детей младшего школьного возраста.

Во время разговора с Анне я осознал, что этот упадок чтения книг в чем-то является симптомом нашего атрофирующегося внимания, а в чем-то и его причиной. Это спираль: с переходом от книг к экранам мы начинаем утрачивать способность к углубленному чтению, а это, в свою очередь, делает нас менее склонными к чтению книг. Примерно так же, как при наборе веса становится все труднее и труднее тренироваться. Анне обеспокоена тем, что из-за этого мы окончательно утратим способность читать длинные тексты, когнитивное упорство и умение работать со сложными для понимания материалами. Один из профессоров Гарвардского университета рассказал мне в ходе интервью, что ему трудно заставить студентов читать даже относительно небольшие книги и все чаще он предлагает им обратиться к подкастам или роликам на YouTube. И это Гарвард! Я начал задаваться вопросами о судьбе мира, в котором данный вид концентрации исчезает настолько стремительно. Что произойдет, если этот глубочайший уровень будет становиться все недоступнее, пока не превратится в увлечение для узкого круга, вроде оперы или волейбола?

Гуляя по улицам Провинстауна и размышляя на эти темы, я неожиданно вспомнил одну нашумевшую в свое время идею, которую, как мне теперь стало ясно, я никогда толком не понимал. Кстати, ее же рассматривает в своей книге и Николас Карр, правда, под другим углом [60]. В 1960-х годах канадский ученый Маршалл Маклюэн много говорил о том, что наступление телевизионной эпохи преобразило наше видение мира. По его мнению, это настолько глубокие и серьезные перемены, что разобраться в них очень трудно. Постаравшись свести свою теорию к одной фразе, он сказал, что средство коммуникации и есть сообщение [61]. Мне думается, он имел в виду следующее. С появлением новой коммуникационной технологии людям кажется, что это нечто вроде трубы: кто-то заливает в нее информацию, а на другом конце ее получают в неотфильтрованном виде. Но это не так. С началом использования каждого ранее не известного средства коммуникации, будь то печатная книга, телевидение или Twitter, человек как будто надевает новый вид очков с характерными только для них цветами и формами линз. И каждые такие очки заставляют его увидеть мир по-другому.

Например, только включив телевизор, мы уже увидим мир, сформированный телевидением, причем еще до того, как начнем улавливать посыл любой передачи – телеигра «Колесо фортуны» это или сериал «Прослушка». Именно по этой причине Маклюэн говорил, что каждое новое средство коммуникации несет в себе некий посыл. Оно мягко подводит нас к видению мира в соответствии со своим набором кодов. По утверждению Маклюэна, способ подачи информации важнее, чем сама информация. Телевидение учит человека тому, что мир движется быстро, что главное – образ и внешний вид, и что все происходящее случается внезапно.

Мне стало интересно сравнить посылы соцсетей и печатных книг. В первую очередь я подумал о Twitter. Какой посыл передает эта платформа своим пользователям? Во-первых, что не стоит надолго сосредотачиваться на какой-то одной мысли: все что угодно можно и нужно объяснить коротко и ясно в сообщении из 280 знаков. Во-вторых, в чем угодно можно разобраться легко, уверенно и очень быстро. В-третьих, и это самое главное, ваши краткие и незамысловатые высказывания должны немедленно получать согласие и одобрение аудитории. Успешный твит сразу же получает похвалу множества людей, а неудачный либо сразу же забывают, либо осуждают. Заходя в Twitter, вы прежде всего так или иначе соглашаетесь с этими тремя постулатами. Вы надеваете эти очки и смотрите на мир через них.

Что насчет Facebook? Какой посыл у него? Первое: вы живете напоказ, поэтому ваша задача состоит в том, чтобы ежедневно демонстрировать друзьям и знакомым лучшие фрагменты своей жизни. Второе: крайне важно, чтобы люди немедленно лайкали эти избранные и тщательно отредактированные яркие моменты. Третье: смысл дружбы в том, чтобы регулярно просматривать ленты новостей тех, с кем вы «зафрендились».

А что говорит нам Instagram? Первое: главное – ваш внешний вид. Второе: главное – ваш внешний вид. Третье: главное – ваш внешний вид. Четвертое: главное – людям должен нравиться ваш внешний вид. Никакого сарказма, посыл Instagram состоит именно в этом.

Я понял, что испытываю раздражение от соцсетей, и в основном потому, что считаю все их идейные посылы неправильными. Давайте разберем пример Twitter. На самом деле мир устроен очень сложно. Чтобы действительно в чем-то разобраться, обычно нужно достаточно долго концентрироваться на этом и иметь возможность высказаться подробно. Немногие заслуживающие внимания вещи можно объяснить в 280 символах. Незамедлительная реакция на высказывание будет содержательной и интересной только в том случае, если исходит от эксперта. То, что люди сразу же соглашаются с нами, еще не значит, что мы были правы. Истины далеко не всегда становятся популярными мгновенно. Я осознал, что мои твиты пользовались успехом (с точки зрения количества ретвитов) именно тогда, когда они были совершенно никчемными, примитивными и грубыми. Конечно, время от времени ценные наблюдения попадаются и на этой платформе, но если сделать ее своим главным источником информации, то, поверьте, наше мышление будет стремительно деградировать.

Аналогичным образом обстоят дела и с Instagram. Как и всем остальным, мне нравится смотреть на красивых людей. Но постоянно гнаться за одобрением своего внешнего вида – значит обречь себя на вечное недовольство собой. Во многом то же относится и к нашему общению в Facebook. Ревностно отслеживать фотографии, похвалу и сетования других людей отнюдь не равноценно дружбе с ними. Можно сказать, что это даже противоположное явление. Дружить – это смотреть друг другу в глаза, делать что-то вместе, обмениваться улыбками, делить радости и горести. А Facebook зачастую лишает человека всего этого, занимая львиную долю его времени жалким подобием общения и дружбы.

Обдумав все это, я мысленно вернулся к стопкам книг, скопившимся у меня в пляжном домике. Интересно, а какой посыл транслируют книги? Прежде чем напечатанные слова донесут конкретный смысл, книга как средство коммуникации отправляет нам несколько важных мыслей. Во-первых, жизнь сложна, и чтобы понять ее, придется потратить немало времени на размышления. Во-вторых, бывает очень полезно отвлечься от других забот и сосредоточенно читать фразу за фразой, страницу за страницей. В-третьих, стоит глубоко задуматься о том, как живут другие люди и как устроено их сознание, ведь их внутренний мир так же сложен, как и твой.

Я понял, что разделяю все эти смыслы, которые несут книги. Они действительно правильные и поощряют лучшее, что есть в человеке, ведь достойная жизнь – это жизнь, в которой хватает места моментам глубокой сосредоточенности. И поэтому чтение книг духовно обогащает меня. А с посылами социальных сетей я не согласен. Я полагаю, что они подпитывают мои самые негативные и вздорные свойства: побывав на этих платформах (даже если по законам жанра я преуспел по части лайков и подписчиков), я чувствую опустошенность и недовольство. Мне нравится, каким я становлюсь, когда много читаю. Мне не нравится, каким я становлюсь, потратив кучу времени на социальные сети.

Но не слишком ли я увлекся? Ведь это пока что не более чем мои интуитивные догадки. Поэтому впоследствии я отправился в Университет Торонто, чтобы побеседовать с Рэймондом Маром, который преподает там психологию. Рэймонд внес существенный вклад в изучение воздействия чтения на человеческое сознание, и его исследования способствовали формированию новых взглядов в этом научном направлении.

Рэймонд любил читать с детства, но желание разобраться в том, как чтение может влиять на работу сознания, возникло у него только после разговора с профессором Китом Оутли, его научным руководителем в аспирантуре. Читая роман, мы как бы погружаемся в мысли другого человека, моделируем некую социальную ситуацию. Происходит формирование глубокого и многогранного представления о других людях и их переживаниях. По словам Оутли, чтение художественной литературы может помочь лучше понимать окружающих в реальной жизни. Наверное, это своего рода тренировка эмпатии, развивающая способность проникаться чувствами окружающих. Оутли и Мар решили приступить к научным исследованиям этого вопроса.

Это очень непростая тема. Существовал некий научный метод, в рамках которого человеку давали отрывок для чтения и после этого тестировали его эмпатию. Но, с точки зрения Рэймонда, это был некорректный подход. Под воздействием чтения человек изменяется в более долгосрочной перспективе. Это не таблетка, эффект от которой наступает сразу же и длится несколько часов.

Чтобы проверить, действительно ли существует долгосрочный эффект, Рэймонд и его коллеги разработали остроумный эксперимент. Участнику давали список известных беллетристов, авторов нон-фикшна и случайных людей, не имеющих никакого отношения к литературе. Человека просили сначала выделить имена беллетристов, а затем имена авторов нон-фикшна. По замыслу Рэймонда, люди, читающие преимущественно художественную литературу, узнают имена именно ее авторов. Кроме того, в этом эксперименте появлялась интересная группа для сравнения – люди, предпочитающие нон-фикшн. Затем все участники проходили два теста. В первом использовался метод, который иногда применяется в диагностике аутизма. Испытуемому показывали изображения глаз и задавали вопрос: «О чем думает этот человек?». Таким образом определялось, насколько участник способен улавливать неявные признаки эмоционального состояния других людей. Во время второго теста показывалось несколько видеозаписей реальных ситуаций, например двое мужчин разговаривают после игры в сквош. Здесь ученые предлагали определить, что именно происходит, какого рода отношения существуют между этими людьми и как они настроены. Так Рэймонд и коллеги, знающие правильные ответы, могли определить, у кого из участников эксперимента лучше получается считывать и интерпретировать социальные сигналы.

Результаты однозначно показали: чем больше художественной литературы читает человек, тем лучше он понимает эмоциональное состояние окружающих [62]. Уровень образования на это не влиял, поскольку чтение научно-популярной литературы никак не сказывалось на эмпатии человека.

«Но почему?» – спросил я. Рэймонд объяснил мне: «Чтение порождает специфический формат сознания. Читая, мы направляем внимание на слова на странице и в то же время огромное количество внимания устремлено во внутренний мир, где мы обдумываем и ментально моделируем». Это отличается от ситуации, когда человек просто закрывает глаза и пытается представить нечто пришедшее в голову. «Все происходит упорядоченно, но наше внимание ведет себя очень своеобразно: оно перетекает от внешнего мира к внутреннему, от слов к тому, что они означают». Это своего рода совмещение внимания, направленного вовне, и внимания, направленного вовнутрь. Особенно когда мы представляем себе, каково это – быть другим человеком. «Ты стараешься понимать персонажей, их мотивы, их цели, отслеживаешь кучу разных вещей. Это как бы некая практика. Видимо, используются те же когнитивные процессы, что и для понимания наших визави в реальном мире, – сказал Рэймонд. – Перевоплощаться в других людей при чтении художественной литературы получается гораздо лучше, чем с помощью любых современных компьютерных систем виртуальной реальности».

Каждый из нас может испытать лишь малую толику того, что выпадает на долю человечества в целом, но чтение художественной литературы дает возможность увидеть внутренний мир окружающих, как считает Рэймонд. И после прочтения романа этот опыт никуда не исчезает. Ты лучше разбираешься в людях, которых встречаешь в реальном мире, ты можешь поставить себя на их место. Пусть фактография и добавляет знаний, но у нее нет такого эмпатического эффекта.

На данный момент эффект, обнаруженный Рэймондом, был подтвержден в нескольких десятках других исследований. Я спросил его, что произойдет, если будет изобретено лекарство, повышающее уровень эмпатии так же мощно, как чтение художественной литературы. Ученый ответил, что, наверное, оно станет очень популярным, если не будет давать побочных эффектов. Чем дольше мы говорили, тем больше я убеждался, что эмпатия является одной из самых сложных и ценных форм внимания. Многие из важнейших достижений в истории человечества были обусловлены эмпатией: как минимум часть белых людей осознала, что точно такие же чувства, способности и мечты есть и у других рас; некоторые мужчины осознали, что угнетание женщин и причинение им страданий безосновательны. Эмпатия делает прогресс возможным, и любое увеличение эмпатии раздвигает границы нашей вселенной.

Но все эти данные можно интерпретировать совершенно иным образом, о чем меня сразу же предупредил Рэймонд. Возможно, чтение художественной литературы со временем повышает уровень эмпатии. Но так же возможно и то, что чтение романов попросту больше привлекает уже эмпатичных людей. Это делает результаты научной работы Рэймонда неоднозначными и спорными. По его словам, скорее всего, верно и то и другое. Но кое-что подсказывает, что художественная литература действительно оказывает существенное воздействие. Один из опытов Рэймонда показал, что чем больше сказок читают ребенку, тем лучше он считывает эмоции окружающих.

Предположим, у нас есть основания полагать, что чтение беллетристики развивает эмпатию; а известно ли нам, что делают с людьми форматы медиа? Скажем, социальные сети? Рэймонд считает неразумным и пренебрежительное отношение к социальным сетям, и панику в связи с царящими там моральными нормами. В социальных сетях есть много хорошего, подчеркнул он. Эффекты, о которых было рассказано, проявляются не только при чтении печатных книг, но и при погружении в любой сложный сюжет, воспроизводящий реальную действительность. Исследования Рэймонда показали, что не менее действенными бывают и большие телесериалы. Но есть один нюанс: по данным его исследований, дети становятся эмпатичнее, если читают сказки или смотрят кинофильмы, но не в случаях, когда смотрят короткие телепередачи [63]. Как мне кажется, это вписывается в общую картину происходящего в социальных сетях: при фрагментарном восприятии действительности эмпатия обычно не включается, в отличие от продолжительного и сосредоточенного взаимодействия с чем-либо.

Разговаривая с Рэймондом, я задумался: мы пропускаем через себя все многообразие голосов, которые слышим. Постепенно открывая сложный внутренний мир других людей, ты реструктурируешь свое сознание. Ты становишься более восприимчивым, открытым и эмпатичным. Напротив, если ты часами подвергаешь себя воздействию бессвязного крика и исступления, которые преобладают в социальных сетях, то и мысли начинают перестраиваться соответствующим образом. Твой внутренний голос становится грубее и громче, заглушая более мягкие и деликатные мысли. Надо быть поосторожнее с технологиями, потому что со временем твое сознание уподобится тому, что ты в себя пускаешь.

Прежде чем попрощаться с Рэймондом, я спросил, почему он тратит так много времени на изучение воздействия беллетристики на человеческое сознание. До этого момента, подробно объясняя свои подходы и методы, он походил на какого-то лабораторного гика. А на этот вопрос ответил прямо и откровенно: «Все мы находимся на этом шарике из глины и воды, который, похоже, летит к катастрофическому концу. Решить эти проблемы поодиночке у нас не получится. Вот почему я считаю эмпатию настолько ценной».

Вот уже больше 100 лет в представлениях специалистов о внимании доминирует одна метафора: десятки тысяч людей собрались на стадионе на концерт суперзвезды, стоит обычный в таких случаях шум и гам, но вот свет гаснет, и сцену освещает только луч прожектора. Этот луч направлен на одного человека. Это может быть Бейонсе, Бритни Спирс или Джастин Бибер. Неважно. Шум моментально стихает и внимание всего зала фокусируется на этом человеке и том, что он будет делать. В 1890 году основоположник современной американской психологии Уильям Джеймс писал: «Каждому известно, что представляет собой внимание. Это прожектор» [64]. В нашем примере с появлением на сцене Бейонсе все, что окружает зрителя, как будто перестает существовать.

И сам Джеймс, и другие психологи того периода пытались использовать и другие образы, но с тех пор исследования внимания были преимущественно исследованиями прожектора. Задумавшись об этом, я понял, что и сам отношусь к вниманию примерно так же. Обычно его определяют как способность человека избирательно рассматривать некое явление. Таким образом, говоря о том, что меня отвлекают, я имел в виду, что не могу сфокусировать свой прожектор на единственном предмете, который меня интересует. Мне хочется почитать книгу, но в свете прожектора остаются телефон, разговоры на улице и рабочие неприятности. Такое представление во многом совершенно справедливо, но я узнал, что это всего лишь один из видов внимания, которые нужны человеку для полноценной жизни. Он сосуществует с другими видами, которые не менее важны для связного мышления. И в наши дни эти виды находятся даже в большей опасности, чем тот самый прожектор.

До побега на Кейп-Код я жил в вихре ментальных стимуляций. На прогулках я неизменно слушал подкасты или разговаривал по телефону. Я не мог простоять пару минут в очереди в магазине, чтобы не схватиться за телефон или за книгу. Сама мысль о том, чтобы не заполнять чем-то каждую минуту жизни, приводила меня в ужас, а люди, которые этого не делали, казались странноватыми. Когда в поезде или автобусе я видел человека, который в течение шести часов просто сидел на своем месте и глядел в окно, меня так и подмывало подойти к нему и сказать: «Простите, что беспокою вас. Дело, конечно, не мое, но я просто хочу убедиться. Вы отдаете себе отчет в том, что время жизни не безгранично? Вы понимаете, что смертный час становится ближе с каждой минутой, и вот эти шесть часов, которые вы пробездельничали, вам уже никак не вернуть? А смерть – это навсегда. Вам это понятно, да?» Разумеется, я никогда так не делал, это можно понять хотя бы по тому, что я пишу эти строки не в психиатрической клинике. Но такое приходило в голову.

Я думал, что без отвлекающих факторов стану в Провинстауне еще активнее. Я смогу читать больше книг! Я смогу слушать больше подкастов! Так и получилось, но вместе с тем произошло нечто, чего я никак не ожидал. Однажды я оставил iPod дома и решил просто прогуляться вдоль берега. Гулял я два часа, и все это время позволял сознанию свободно парить. Мысли витали между мелкими крабами на мелководье, воспоминаниями детства, идеями книг, которые можно было бы написать, и загорелыми телами на пляже. Сознание дрейфовало подобно кораблям, которые я видел на горизонте.

Сперва мне стало стыдно, ведь я здесь, чтобы сосредотачиваться и познавать концентрацию внимания, а позволяю себе нечто прямо противоположное, какую-то ментальную вялость. Но я продолжил в том же духе, и вскоре мое ежедневное праздношатание растянулось на три-четыре, а то и на пять часов. В моей обычной жизни такое было бы немыслимо. Между тем во время этих прогулок я становился еще креативнее, чем в детстве, и прямо-таки фонтанировал идеями. Приходя домой, я записывал их и понимал, что за три часа прогулки у меня появилось больше интересных задумок, чем за месяц обычной жизни. Я начал позволять себе еще и короткие промежутки витания в облаках. Закончив читать книгу, я просто лежал минут 20, вперив взгляд в море.

У меня появилось ощущение, что эти периоды праздномыслия каким-то непостижимым образом улучшают мою способность сосредоточенно думать. Как такое возможно? Я начал понимать, чтó это было, только когда узнал, что в течение последних 30 лет наблюдается неуклонный рост интереса ученых к этому явлению – рассеянию внимания.

В середине 1950-х годов учитель химии средней школы городка Абердин, штат Вашингтон, вызвал родителей своего проблемного ученика по имени Маркус Райхл [65]. Он строго объявил им, что мальчик ведет себя неправильно и «на уроках летает в облаках». Как всем известно, это одна из худших школьных провинностей. А 30 лет спустя их сыну было суждено совершить прорыв в понимании явления, которое так не нравилось учителю химии. Маркус стал видным нейробиологом, лауреатом премии Кавли, которую присуждают за выдающиеся достижения в этой области науки. В 1980-х годах он и его коллеги впервые применили в исследованиях головного мозга метод позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ). Я приехал побеседовать с ним именно туда, где это произошло, – в университет Вашингтона в Сент-Луисе, штат Миссури. Маркус одним из первых использовал свой метод и смог увидеть происходящее в мозге живого человека так, как не удавалось практически никому до него.

Еще во время учебы на медицинском факультете Маркусу объясняли, что происходит с мозгом, когда человек отдыхает: «Мозг тихо дремлет в полном бездействии, как расслабленная мышца». Но однажды Маркус обратил внимание на нечто необычное. Пациент, проходивший обследование на ПЭТ-томографе, спокойно лежал в ожидании задания, не думая ни о чем особенном. Подготовив задание, Маркус мельком взглянул на экран аппарата и пришел в недоумение. Мозг не бездействовал, как его учили в университете. Он был активен, но эта активность переместилась в другую область. Удивленный Маркус начал подробно изучать это явление. Области, которые активизируются, когда человек считает, что ничем не занят, он назвал сетью пассивного режима работы мозга (СПРРМ). Дальнейшие эксперименты с использованием метода ПЭТ подтвердили, что в то время, когда мозг не занимается осознанной деятельностью, он работает вовсе не вхолостую. «Это было просто поразительно», – вспоминал Маркус.

Это стало сменой парадигмы в научных представлениях о функционировании головного мозга и инициировало всплеск исследований по всему миру. В частности, резко возрос интерес ученых к состоянию рассеяния внимания: что происходит, когда мысли человека витают свободно, не концентрируясь на какой-либо задаче? Очевидно, что-то происходит, но что именно? Научные дискуссии по этим вопросам идут уже несколько десятилетий. Некоторые ученые считают, что сеть пассивного режима работы мозга наиболее активна в состоянии рассеяния внимания, другие – категорически не согласны с этим. Тем не менее полученные Маркусом результаты дали импульс многочисленным научным исследованиям, призванным ответить на вопрос о причинах состояния рассеянного внимания и его возможной пользе.

Чтобы получше разобраться в этом, я побеседовал с профессором неврологии и нейрохирургии Натаном Шпренгом из Университета Макгилла в Монреале и с профессором психологии Джонатаном Смолвудом из Йоркского университета в Великобритании. Они изучали эти вопросы наиболее глубоко. Это относительно новая область знания, поэтому некоторые из ее основных положений пока еще выглядят достаточно спорно и очень многое станет понятнее в ближайшие десятилетия. Но все же несколько десятков научных исследований показали, что в состоянии рассеяния внимания происходят три ключевые вещи.

Во-первых, мы постоянно осмысливаем окружающую действительность. Джонатан привел мне пример. Читая книгу (как вы сейчас), мы фокусируемся на словах и предложениях, но при этом всегда мыслим немного отвлеченно: думаем, как эти слова соотносятся с нашей собственной жизнью, как эти фразы соотносятся со сказанным в предыдущих главах. Предполагаем, что же автор может сказать в дальнейшем. Нас интересует, останется ли содержание настолько же противоречивым или в конечном итоге все выстроится в логичную картину. Внезапно припоминаем что-то из своего детства или сцену из сериала, который смотрели на прошлой неделе. «Чтобы осмыслить главную идею книги, вы сводите воедино разные ее части», – сказал Джонатан. В нашем чтении нет никакого изъяна. Это и есть чтение. Если бы мы не позволяли себе немного отвлекаться, то на самом деле не читали бы осмысленно. Для понимания прочитанного очень важно иметь достаточно места для мысленных блужданий [66].

Это касается не только чтения. Это касается жизни в целом. Для осмысления действительности необходимо кое-какое блуждание ума [67]. Джонатан считает: «Без этого не получатся многие другие вещи». Он установил, что чем чаще человек позволяет своему сознанию повитать в облаках, тем он успешнее в своем целеполагании [68], творчестве [69] и принятии взвешенных стратегических решений [70]. Все это получается лучше, если позволить своему разуму подрейфовать и неспешно осмыслить свою жизнь на подсознательном уровне.

Во-вторых, свободно плавая, сознание начинает по-новому увязывать известные факты, что часто бывает решением наших проблем. «Я считаю, происходит вот что: когда имеются нерешенные проблемы, мозг старается все уладить, но ему нужно дать возможность это сделать», – поделился Натан. Он привел известный пример. В XIX веке французский ученый Анри Пункаре пытался решить одну из сложнейших проблем математики. Все его многолетние целенаправленные усилия ни к чему не приводили. Но как-то раз, будучи за границей, он заходил в транспорт, и его осенило. Решение возникло в его голове словно из ниоткуда. Только выключив прожектор своего внимания и позволив сознанию побродить самостоятельно, он смог свести картину в единое целое и решить задачу. Так, если посмотреть на историю науки и инженерной мысли, то окажется, что многие прорывные достижения приходились не на периоды полной сосредоточенности, а на периоды витания в облаках.

«Творческий потенциал – это не обязательно что-то новое, что зародилось в голове, это способность устанавливать связи между тем, что в ней уже есть, – сказал в разговоре Натан. – Блуждание ума позволяет мыслить шире и более ассоциативно». Анри Пункаре не пришел бы к решению своей задачи, если бы оставался сосредоточенным исключительно на ней или же полностью отвлекся. Ему понадобилось блуждание ума.

В-третьих, при блуждающих мыслях сознание занимается «ментальными путешествиями во времени». Оно бродит по прошлому и старается предсказать будущее. Освободившись от концентрации на решении насущной проблемы, мозг начнет подумывать о возможном дальнейшем развитии событий и таким образом поможет подготовиться к этому.

До знакомства с этими учеными я полагал, что праздномыслие, которому я так часто и с таким удовольствием предавался в Провинстауне, есть нечто прямо противоположное вниманию. Поэтому-то я так и стыдился за него. Теперь я понял, что ошибался. На самом деле это просто другой вид мышления, и в высшей степени необходимый. По мнению Натана, концентрация на чем-то одном «требует определенного ресурса», а когда мы выключаем прожектор, «ресурс остается, просто можно перенаправить его на другие виды мышления». Поэтому нельзя сказать, что внимание снижается, «оно просто переходит к другим важнейшим типам мышления».

Это все полностью противоречит философии продуктивности, которой меня учили с детских лет. Мне казалось, что я тружусь на славу, сидя целый день за ноутбуком и сосредоточенно выстукивая слово за словом, а под конец я даже испытывал прилив гордости за такое протестантское трудолюбие. Вся наша культура зиждется на этом убеждении. Начальство хочет видеть тебя на рабочем месте денно и нощно: оно считает, что это и есть труд. Этот образ мысли внушают нам с самого раннего детства, и в школе мы получаем выговоры за витание в облаках, как Маркус Райхле. Именно поэтому я казался себе непродуктивным в дни, когда бесцельно бродил по пляжам Провинстауна. Я думал, что лодырничаю, ленюсь и занимаюсь самопотаканием.

Однако в результате своих исследований Натан установил, что для плодотворной работы человеку не следует ограничиваться максимальной концентрацией внимания. «Я стараюсь ежедневно выходить прогуляться и просто давать волю своим мыслям… Не уверен, что полный контроль над мыслями является самым продуктивным способом мышления. Я считаю, что свободные паттерны ассоциаций могут приводить к уникальным результатам». С этим согласен и Маркус: «Сосредоточившись на насущной задаче, ты получаешь исходный материал для обдумывания… Но в какой-то момент нужно просто дистанцироваться от этого. Лихорадочно концентрируясь исключительно на объективной реальности, мы лишаем мозг возможности осмысливать события».

При этих его словах мне вспомнились люди в поездах, часами глядевшие в окно. Я мысленно осуждал их за бездеятельность, но теперь мне стало понятно, что они, возможно, были значительно продуктивнее, чем я со своими метаниями от одной книги к другой. А мальчику, рассеянно поглядывающему на уроке в окно, могут прийти в голову самые полезные мысли.

Я припомнил все прочитанные мной научные труды о том, как люди живут в стремительных переключениях между задачами, и понял, что в наше время мы не сосредотачиваемся, но и не даем воли своим мыслям. Мы пребываем в постоянном скольжении по верхам, бессмысленно порхая с одного на другое. Когда я спросил об этом Натана, он согласно кивнул и сказал, что никак не может разобраться, как заставить телефон не присылать уведомления о том, что ему не нужно знать. «Все эти безумные цифровые шумы отвлекают внимание и угнетают сеть пассивного режима работы мозга… Я считаю, что мы практически постоянно находимся в среде раздражителей и переходим от одного отвлекающего фактора к другому. Если не выйти из этой среды, она будет подавлять любые наши мысли».

То есть очевиден не только кризис внимания: мы столкнулись еще и с утратой возможности витать в облаках. Это ухудшает качество нашего мышления. В отсутствие рассеянного внимания нам становится труднее осмысливать окружающую действительность. В результате мы приходим в серьезное замешательство и становимся еще чувствительнее к очередному фактору отвлечения.

Когда я интервьюировал Маркуса Райхла, ему было 80 лет и он только что перестал играть в любительском симфоническом оркестре, в котором был гобоистом. Больше всего он любил исполнять Симфонию № 9 Антонио Дворжака. Маркус сказал мне, что для лучшего представления о мышлении нужно рассматривать его как симфонию: «Есть первые и вторые скрипки, альты, виолончели, контрабасы, деревянные и медные духовые, ударные, но все они функционируют как единое целое, в едином ритме». В жизни должно быть место сосредоточенности, но сама по себе она будет как гобоист, пытающийся в одиночку сыграть симфонию Бетховена. Рассеяние внимания нужно, чтобы активировать все другие инструменты и делать музыку благозвучнее. Я думал, что приехал в Провинстаун учиться концентрации внимания. Я осознал, что на самом деле учился думать, а это требует гораздо больших усилий.

В долгих прогулках, которые я сейчас совершаю без каких-либо девайсов, я часто размышляю о метафоре Маркуса. Несколько дней назад я подумал, что ее можно дополнить. Если мышление подобно симфонии, для которой требуются самые разнообразные виды мыслей, то в наши дни на нее посягают. На сцену прорвалась группа разнузданных хеви-металлистов, которые орут, стараясь перекрыть звучание оркестра.

Вместе с тем, покопавшись как следует в исследовательских работах о рассеянии внимания, я обнаружил одно важное исключение. Собственно, вполне возможно, что оно вам знакомо.

В 2010 году ученые из Гарвардского университета Дэн Джилберт и Мэттью Киллингсуорт разработали приложение для оценки настроения людей при самых обычных повседневных занятиях – от поездок на работу до сидения перед телевизором и спортивных тренировок. Время от времени приложение задавало человеку вопрос «чем вы занимаетесь?», а потом просило оценить настроение по специальной шкале. В числе прочих показателей Дэн и Мэтью отслеживали, как часто люди предаются праздномыслию, и обнаружили нечто удивительное. Оказалось, что в целом люди чувствовали себя менее счастливыми, когда их мысли блуждали. Даже работа по дому придавала более приподнятое настроение. «Блуждающий ум – грустный ум» [71], – заключили Джилберт и Киллингсуорт.

Я много размышлял об этом. Если известно, что праздное мышление настолько полезно, то почему оно так часто портит нам настроение? На это есть причина. Праздное мышление может с легкостью перерасти в руминацию. Большинству из нас это знакомо: если перестать сосредотачиваться и позволить уму блуждать, его заполонят тяжелые мысли. Я вспоминал свою жизнь до Провинстауна. В каком психологическом состоянии я был, когда яростно трудился в поездах, фыркая в адрес ничем не занятых пассажиров? Как мне стало теперь понятно, обычно это были стресс и нервозность. Любая попытка дать уму передышку заканчивалась наплывом дурных предчувствий. Напротив, в Провинстауне меня ничто не тревожило и не угнетало, поэтому свободное мышление делало свою полезную работу.

В спокойных и ненапряженных ситуациях такой процесс будет благом, удовольствием и стимулом к творчеству. В напряженных и опасных ситуациях он будет пыткой.

На центральном пляже Провинстауна, неподалеку от главной улицы городка, стоит комично огромный синий стул высотой футов в восемь, как будто предназначенный для великанов. По вечерам я часто забирался на этот стул поболтать со своими новыми знакомыми. А порой мы просто сидели в тишине и наблюдали, как меняется освещение. Такого света, как в Провинстауне, я не видел больше нигде. На пляже ты сидишь лицом к востоку. Солнце садится на западе, за твоей спиной. Но его свет льется вперед, на воды океана перед глазами, и отражается на твоем лице. Кажется, что тебя наполняет убывающий свет двух закатов. Я наблюдал это со своими знакомыми и чувствовал, что полностью открыт этим людям, этому солнцу и этому океану.

Однажды, примерно на 10-й неделе моей жизни в Провинстауне, я сидел в полном одиночестве в доме моего приятеля Эндрю. У моих ног лежал один из его псов по кличке Боуи. Я читал роман, время от времени поглядывая на океан, и вдруг заметил, что Эндрю оставил на стуле свой включенный ноутбук. На экране был открыт интернет-браузер. Вот она, Всемирная паутина, прямо передо мной. «Можешь заглянуть в интернет, – подумал я. – Можешь заглянуть куда угодно: в свои соцсети, в свою почту, в новости». Эти мысли отозвались во мне тяжелым чувством, и я заставил себя убраться из дома Эндрю.

Но время неуклонно убывало, и очень скоро я осознал, что у меня осталось всего две недели. Я понял, что должен забронировать себе номер в отеле в Бостоне, а для этого придется зайти в интернет. В городской библиотеке Провинстауна стоят рядком шесть компьютеров общего пользования. Я много раз проходил мимо них и всегда отводил взгляд, как от двери туалета, которую кто-то не потрудился закрыть. Управившись с бронированием отеля за пару минут, я открыл свою электронную почту. Я предполагал, что знаю, что мне предстоит. В обычной жизни на разбор электронной почты я тратил в среднем 35 минут в день. По моим подсчетам, за время отсутствия у меня должно было скопиться почты на 35 часов, то есть разгребать завалы придется ближайшие пару месяцев (перед отъездом я оставил автоответ, предупреждающий, что на связи меня не будет). Пока что об этом даже думать не хотелось.

Но произошло нечто удивительное. Зайдя в свою почту, я не обнаружил особого обилия входящих. За два часа я просмотрел все. В ответ на мое отсутствие мир равнодушно пожал плечами. Я понял, что каждое электронное письмо порождает следующее, а если ты прекратил их писать, то поток иссякает. Хотел бы я сказать, что почувствовал облегчение, но на самом деле я немного обиделся. Это был укол моему самолюбию. Оказывается, все эти одержимые посягательства на мое время заставляли меня чувствовать себя важным. В какой-то момент мне вдруг захотелось отправить письма, получить ответы на них и снова ощутить себя востребованным. Я зашел в свой Twitter. Ровно столько же подписчиков, сколько было до отъезда. Мое отсутствие прошло полностью незамеченным. Я удалился из библиотеки и вернулся к тому, что восстанавливало меня в Провинстауне. Много писал, ходил по кромке океана, встречался и общался с друзьями. Старался забыть о ране, нанесенной моему эго.

В последний день в Провинстауне я отправился на катере в Лонг-Пойнт – крайнюю точку оконечности мыса Кейп-Код. С вершины песчаного холма открывался вид на всю местность, в которой прошло мое лето. Это было непривычно. Я был спокоен и сосредоточен как никогда прежде.

«Нельзя возвращаться к прежней жизни, – сказал я себе, сидя в тени у маяка. – Это будет нетрудно. Опыт этого лета показал, как это сделать. Ты уже доказал серьезность своих намерений, ограничив себя в контактах с внешним миром. Ничто не мешает демонстрировать такую же решимость и дальше». Инструменты для этого уже есть. На моем ноутбуке стоит программа Freedom, которая нажатием кнопки блокирует доступ к отдельным сайтам или интернету в целом на заданный период времени, от пяти минут до недели. А для телефона у меня есть kSafe. Опять-таки, все очень просто: это маленький пластиковый сейф, который открывается сверху. Кладешь в него телефон, закрываешь крышку и устанавливаешь на таймере время, на которое хочешь упрятать этот девайс. И все – телефон под замком, и чтобы досрочно вытащить его, придется разбивать сейф молотком. С помощью этих инструментов можно будет воссоздавать Провинстаун где угодно. Я смогу пользоваться телефоном и интернетом в ноутбуке минут по 10–15 в день.

Тем же вечером я раздал небольшую горку прочитанных книг и сел на паром до Бостона. В дороге меня страшно развезло от качки, и я воспринял это как суровую метафору возвращения к сетевому миру. На следующий день я забрал свой телефон у приятельницы и разглядывал его, лежа на кровати в гостиничном номере. Он казался чем-то неестественно чуждым, и даже шрифт Apple выглядел непривычно. Я бездумно щелкал иконки на экране, заходил в программы и на разные сайты. Заглянул в социальные сети и подумал: «Не надо мне этого». Пощелкал Twitter и почувствовал себя так, будто наступил на термитник. Оторвавшись от экрана, я обнаружил, что прошло три часа.

Я оставил это занятие и пошел перекусить. Когда я вернулся, на мои письма и текстовые сообщения уже отвечали, и я невольно слегка приободрился. В следующие несколько недель я начал постить в соцсетях и почувствовал, что стал резче и злее, чем был летом. Мои комментарии были сварливыми. Утонченность и сострадательность Провинстауна уступали место какой-то надуманности. Порой мне не нравились мои собственные высказывания. А затем я начал испытывать кайф от слов поддержки, ретвитов и лайков. Сказать, что я просто и радостно усвоил уроки Провинстауна, было бы ложью. Произошло нечто более сложное. Уехав из Провинстауна в августе, я начал активно пользоваться сейфом для телефона и программой Freedom, но постепенно это сошло на нет. В декабре счетчик экранного времени показывал, что я провожу с iPhone по четыре часа в день. Я убеждал себя, что это включает пользование навигатором и прослушивание подкастов и аудиокниг, но мне все равно было стыдно. Я не совсем вернулся к прежнему образу жизни, но явно скатывался к невнимательности и внутреннему разладу.

Я воспринял это как провал. Было сильное ощущение, что нечто тянет меня вниз. Но потом я сказал себе: «Это отговорки. Это твои дела, не чьи-то еще. Это твои ошибки». И мне стало не по себе. В Провинстауне я приобрел кучу полезных знаний, но все они оказались хрупкими и неустойчивыми перед напором чего-то более мощного, в чем я толком так и не разобрался.

Мне требовалось узнать, что мешает моему лучшему «я» поступать так, как ему хочется. Оказалось, что ответ значительно сложнее и многограннее, чем мы привыкли считать. С первыми из множества его аспектов я познакомился, приехав в Кремниевую долину.

Джеймс Уильямс сказал, что c Провинстауном я совершил фундаментальную ошибку. Много лет он проработал в Google cтаршим стратегом, пока не пришел в ужас и не уволился. Уильямс отправился в Оксфорд изучать человеческое внимание и разбираться, что с ним сделали его бывшие коллеги по работе в Кремниевой долине. «Цифровой детокс – это не выход, ровно по той же причине, по которой ношение противогаза дважды в неделю не решает проблему загрязнения. Это ненадолго уберегает от каких-то эффектов, но не решает системные проблемы», – сказал он. Наше внимание подвергается глубоким изменениям под воздействием могущественных факторов общественной жизни в целом. По мнению Уильямса, на персональном уровне это не решается, реальную пользу принесут только реальные изменения в окружающей среде.

Довольно долго я не совсем понимал, что это значит. К чему могут привести изменения среды, если каждый из нас не изменит свое личное поведение? Постепенно, по мере встреч с людьми, создающими многие важные элементы окружающей действительности, этот вопрос для меня прояснился. На холмах Сан-Франциско, на жарких улицах Пало-Альто я понял, что существующие технологии вредят нашему вниманию шестью способами, единую основу которых составляет могущественная сила, которую необходимо превозмочь.

Одним из моих первых проводников на этом пути стал Тристан Харрис, еще один бывший сотрудник Google. Уже после того, как я интервьюировал его на протяжении нескольких лет, Тристан прославился на весь мир, появившись в популярном документальном фильме «Социальная дилемма». В этом фильме показан целый ряд способов, которыми социальные сети в их нынешнем виде могут оказывать разрушительное воздействие на человека. Мне же захотелось выделить то, о чем в фильме почти не говорится, – воздействие социальных сетей на человеческое внимание. Для осознания этого фактора будет полезно узнать, что сам Тристан увидел в глубинах организации, изменяющей внимание всего мира.

В начале 1990-х годов в калифорнийском городке Санта-Роса стриженный под горшок мальчик в ярко-желтой бабочке учился показывать фокусы. Самые простые Тристан научился делать в семилетнем возрасте. Он просил дать ему монетку, и вдруг – бац! – она исчезала. Освоив еще несколько трюков в таком духе, мальчик устроил представление для своих одноклассников, а потом, к его неописуемому восторгу, его пригласили в учебный лагерь в горах, где на протяжении недели он осваивал мастерство с помощью профессиональных иллюзионистов. Ему показалось, что он очутился в лагере настоящих джедаев.

В юношестве он открыл для себя главную составляющую фокусов: «Все дело в том, что у внимания есть пределы» [72]. По сути, фокусник манипулирует нашим вниманием. На самом деле монетка никуда не исчезла бесследно, просто мы на что-то отвлеклись, когда фокусник перемещал ее. А когда мы возвращаемся к месту, где она была изначально, удивляемся. Научиться показывать фокусы – значит научиться манипулировать вниманием людей так, чтобы они не сознавали этого. Тристан понял, что когда фокусник управляет вниманием зрителя, он может делать что угодно. В частности, в лагере его научили, что восприимчивость человека к фокусам никак не связана с его интеллектуальными способностями: «Дело в значительно более тонких вещах. Все люди попадают во внутренние ловушки своих слабых мест, ограничений, заблуждений и предубеждений» [73].

Иными словами, фокусник работает с пределами человеческого сознания. Нам кажется, что мы управляем своей концентрацией, думаем, что если кто-то станет морочить нам голову, то мы сразу заметим это и окажем сопротивление. Но в действительности же все мы подвержены вполне предсказуемым ошибкам, чем фокусники и успешно пользуются.

Тристан познакомился с лучшими фокусниками, а со временем и подружился с одним из известнейших в мире – Дерреном Брауном. Благодаря этому опыту Тристан уяснил нечто, что счел в равной мере замечательным и тревожным. Зачастую манипуляции вниманием позволяют фокуснику превращать человека в свою марионетку. Фокусник может заставить делать то, что нужно ему, а нам будет казаться, что мы так поступаем по собственной воле. Когда Тристан впервые сказал мне об этом, я решил, что он преувеличивает. Тогда он познакомил меня со своим другом Джеймсом Брауном. Как сказал Тристан, Джеймс покажет мне, что это значит. Приведу пример. Когда мы встретились, Джеймс продемонстрировал мне обычную колоду карт: «Видишь? Здесь есть и черные, и красные, все вперемешку». Потом он перевернул карты мастью к себе так, чтобы я их уже не различал, и сказал, что сейчас попросит меня разложить их на две стопки – одну из черных, другую из красных. Но смотреть на масть карт я не смогу. Разумеется, это было невозможно. Как я могу рассортировать карты не глядя? Джеймс велел мне смотреть ему прямо в глаза и совершенно произвольно говорить, в какую стопку положить следующую карту – левую или правую. Так я и делал, в полной уверенности, что руководствуюсь исключительно своими порывами. По завершении Джеймс перевернул карты и показал их мне. Одна стопка состояла из черных, другая – из красных.

Я изумился: как ему это удалось? Джеймс объяснил, что незаметно руководил моим выбором. Он сказал, что повторит фокус и будет делать это менее деликатно, чтобы я смог заметить. В конце концов у меня это получилось. Спрашивая, куда положить следующую карту, Джеймс слегка переводил взгляд направо или налево, и я всегда делал именно тот выбор, который он мне подсказывал. По его словам, так бывает со всеми. Впоследствии Тристан рассказал мне, что в этом и состоит суть фокусов: людьми манипулируют, а они даже не догадываются об этом. Они пребывают в полной уверенности, что поступают по собственной воле, в точности как я с этими картами.

«Как работают фокусники? Им не нужно знать сильные стороны людей, им нужно знать именно их слабости. А насколько хорошо ты знаешь свои слабые места?» – спросил Тристан. Я твердо ответил, что прекрасно осведомлен о них, но мой собеседник мягко покачал головой: «Если бы люди действительно знали свои слабые места, никакие фокусы не получались бы».

Фокусники играют на пробелах людей, чтобы радовать и развлекать их. Повзрослев, Тристан стал частью другого сообщества, в котором люди тоже манипулируют человеческими слабостями, но с совершенно иными целями.

В 2002 году, будучи первокурсником Стэнфордского университета, Тристан впервые услышал разговоры о курсе, который преподают в таинственном месте под названием «Лаборатория убеждающих технологий». По слухам, там занимались разработками методов изменения поведения, незаметных для субъектов этих изменений. Что важно, в подростковом возрасте Тристан увлекся программированием, и в начале учебы в университете прошел стажировку в Apple, где создал фрагмент кода, который и сегодня используется во многих устройствах. Мой собеседник выяснил, что в этой Лаборатории исследуются возможности применения в программировании всех существующих наработок в области убеждения и поведенческих изменений.

Курс читал психолог-бихевиорист профессор Б. Дж. Фогг – дружелюбный и веселый мормон лет 40 с небольшим. Он говорил своим студентам, что компьютеры могут стать гораздо более убедительными, чем люди: компьютеры упорнее людей, в большей степени обезличены и попадают туда, куда человеку невозможно или нежелательно попадать [74]. В прошлом профессор был одним из авторов курса «Психология контроля сознания» [75]. Фогг дал студентам задание ознакомиться с целой кучей книг по психологии и приемам манипуляции людьми. В основу многих из этих исследований были положены труды Б. Ф. Скиннера. После многолетнего забвения его идеи вновь входили в моду.

«Во мне реально проснулся фокусник, – сказал мне Тристан. – Типа, смотри-ка, оказывается, действительно есть невидимые законы, управляющие поступками людей. А если есть такие законы, то это власть. Прямо как законы физики Ньютона. Как будто мне показали компьютерную программу, которая может воздействовать на человека. Я помню, как зачитывался всеми этими книгами по выходным, подчеркивал фразу за фразой и думал: “Бог ты мой, даже не верится, что это работает”». Тристан настолько упивался этим восторгом, что, по его словам, «ни о какой этике тогда не задумывался».

Тристан и его университетский однокашник Майк Кригер получили учебное задание – разработать приложение. Они задумались, могут ли технологии быть полезными в случае сезонного аффективного расстройства, иными словами – уныния, которое навевает устойчивая пасмурная погода. Друзья придумали приложение под названием «Отправь солнечный свет». С его помощью два человека связывались друг с другом, и, если одному из них не хватало солнечной погоды, приложение предлагало сделать фотографию ясного дня и послать ему. Такой милый и незатейливый способ проявить свою заботу о человеке. Этот успех побудил Майка и другого сокурсника, Кевина Систрома, задуматься о возможностях обмена фотографиями в интернете. Они уже знали, что одним из ключевых элементов воздействия на поведение является незамедлительное получение подкрепления. Если нужно сформировать поведение пользователя, пусть он сразу же получает лайки. Исходя из этих принципов, Кригер и Систром создали новое приложение под названием Instagram.

Многие из учеников Фогга воспользовались полученными у него знаниями, чтобы изменить образ жизни людей, и вскоре профессора прозвали «миллионероделателем» [76]. Но некоторые вещи уже стали настораживать Тристана. Он заметил, что зацикливается на проверке электронной почты, делая это раз за разом совершенно машинально. Ему казалось, что его внимание притупляется. «Я понял, что мое почтовое приложение нажимает на кучу рычагов, изматывает, достает и портит людям жизнь, отнимая у них время», – сказал он. В «Лаборатории убеждающих технологий» его учили влезать человеку в голову, а теперь он задавался неприятным вопросом: не влезли ли в его голову другие разработчики? Он не был вполне уверен, что такое может быть, но ощущение было странное. Профессор Фогг учил своих студентов использовать возможности технологий исключительно во благо людей и уделял немало времени обсуждению этических вопросов. И все же Тристан начал задумываться о том, действительно ли этично используются эти тайные знания программирования?

На последнем занятии студенты обсуждали различные способы применения убеждающих технологий. В числе прочих высказывалось предположение о том, что в будущем станет реальным получить досье на всех без исключения жителей нашей планеты [77]. Разработчик сможет отследить всю информацию о человеке в социальных сетях и создать его подробный психологический портрет с описанием особенностей личности и рекомендациями лучших способов убеждения. Будет понятно, оптимист он или пессимист, открыт новому опыту или подвержен ностальгии, каковы его личностные особенности.

Студенты вслух размышляли о том, какие широкие возможности для таргетирования аудитории и управления людьми дает наличие настолько подробной информации. Политики и компании смогут оплачивать услуги социальных сетей по адресной доставке своих сообщений. Так зародилась некая идея. Тристан вспомнил об этом разговоре много лет спустя, когда выяснилось, что избирательный штаб Дональда Трампа оплачивал именно такие услуги компании Cambridge Analytica. «На том занятии я пришел в ужас. Все это звучало чертовски тревожно», – поделился Тристан.

Тем не менее Тристан был глубоко убежден, что технологии могут творить добро. Он использовал полученные в Стэнфорде знания для создания компьютерной программы однозначно позитивного назначения. Тристан попытался помешать интернету отвлекать наше внимание. Предположим, мы заходим на новостной сайт и начинаем читать статью о событиях в Северной Ирландии, про которую толком ничего не знаем. В таких случаях люди обычно открывают новую вкладку, чтобы погуглить информацию. И сразу же проваливаются в кроличью нору на полчаса, увязая в статьях и видео на совершенно другие темы. Программа Тристана давала возможность поступить иначе: при выделении слов (например «Северная Ирландия») на экране появлялось простенькое всплывающее окно с краткой справкой по теме. Никаких блужданий по другим сайтам и кроличьих нор. Внимание сохранилось. Программу стали использовать тысячи сайтов, в том числе The New York Times, и вскоре Тристан получил интересное предложение от Google: продать ее за хорошие деньги и перейти на работу к ним. Разработку хотели интегрировать в браузер Chrome и минимизировать тем самым отвлечения пользователей. Тристан с радостью воспользовался этой возможностью.

«Трудно передать, каково это было – попасть на работу в Google в 2011 году», – вспоминал Тристан. Ежедневно в Googleplex, штаб-квартире компании в Пало-Альто, создавали и корректировали способы ориентации в окружающей действительности для миллиарда человек, определяя, что они должны увидеть, а что нет. Впоследствии в одном из своих публичных выступлений Тристан сказал: «Представьте, что вы входите в помещение. Это пункт управления. Группа из сотни человек склонилась над столом с разного рода регуляторами. И в этом пункте управления формируют мысли и чувства миллиарда человек. Может показаться фантастикой, но это реальность сегодняшнего дня. Я знаю, потому что сам работал в одном таком пункте управления» [78].

Некоторое время Тристан занимался развитием Gmail, почтового сервиса Google. Именно эта программа приводила его в бешенство и, как подозревал Тристан, использовала разные манипулятивные приемы, в которых он пока не разобрался. Он с прежней одержимостью отвлекался на проверки своей почты и обнаружил, что ему требуется больше времени, чтобы собраться с мыслями и вернуться к прерванному занятию. Тристан начал продумывать дизайн не настолько вредного для внимания почтового сервиса, но всякий раз, когда он пытался обсудить эту идею с коллегами, разговор не задавался. Вскоре он выяснил, что основным мерилом успеха в Google является так называемая «вовлеченность пользователя», то есть продолжительность взаимодействия с продуктом. Чем она выше, тем лучше, а чем ниже, тем хуже. Объяснялось это элементарно просто: чем дольше человек смотрит в свой телефон, тем больше рекламы он видит и, следовательно, больше денег получает Google. Тристан работал вместе с хорошими людьми, которым тоже мешали отвлекающие факторы технологий, но в компании поощрялось только одно: все разработки должны «вовлекать» максимальное количество пользователей. А если их становится меньше, денег тоже становится меньше.

С каждым месяцем Тристан все сильнее поражался беспечности, с которой Google и другие технологические гиганты подтачивали способность к концентрации миллиардов людей. Однажды он услышал, как один из разработчиков азартно воскликнул: «А почему бы не заставить наши телефоны подавать сигнал каждый раз, когда приходит электронное письмо?» [79] Все вокруг очень обрадовались, и спустя несколько недель гаджеты в карманах зажужжали, а люди стали чаще заглядывать в Gmail. Разработчики постоянно искали новые способы заставить человека подольше впериваться взглядом в свои программы. День за днем Тристан наблюдал, как инженеры вмешиваются в жизнь людей разными вибрациями, оповещениями и прочими приемами, и получают за это похвалу.

На фоне неуклонного возрастания количества пользователей Google и Gmail Тристан начал задавать своим коллегам вопросы об этической стороне работы с двухмиллиардной аудиторией. Но оказалось, что большинство людей в компании вынужденно интересуется только одним: как сделать так, чтобы цепляло еще сильнее? [80]. Это значило, что каждую неделю изобретаются все новые и новые методы привлечения внимания и вмешательства в сознание человека. Во время одной из наших прогулок по Сан-Франциско Тристан сказал мне: «Внешне все и так выглядит довольно паршиво, но, если ты внутри этого, дела обстоят еще хуже». Тристан начал понимать: люди не виноваты в том, что не могут сосредоточиться. Так задумано. На отвлекающих факторах наживаются.

Опыт активной работы в команде Gmail убедил Тристана, что разговоры с коллегами о влиянии их деятельности на человеческое внимание заканчиваются, не успев начаться. Пообщавшись с друзьями, работающими в Кремниевой долине, он понял, что такие же захватнические подходы применяют практически все технологические компании. Тристан вспоминал: «Со временем меня стало тревожить то, что мои друзья, которые пришли в этот бизнес с желанием сделать мир лучше, ввязались в эту нескончаемую борьбу за контроль над человеческой природой».

В качестве одного примера мой собеседник привел Instagram, который придумали его друзья. «Они вывели его на рынок, а спустя некоторое время добавили фильтры, потому что это же классно. Можно сделать любое фото и тут же отредактировать его так, чтобы оно смотрелось красиво, да? Я уверен, им и в голову не приходило, что это станет началом конкуренции за самые лучшие фильтры со Snapchat и прочими приложениями. А это, в свою очередь, настолько изменит отношение людей к собственной внешности, что сегодня кое-кто уже делает себе пластику, чтобы больше походить на свои отредактированные фото». Тристан понял, что его знакомые создают механизмы, которые преображают всё и вся непредсказуемым и неуправляемым образом. «С технологическими разработками следует быть осторожнее, потому что они способны искажать и видоизменять окружающую действительность», – сказал он.

Находясь внутри организации, которая инициирует эти трансформации, Тристан видел, что регуляторы в тайном командном пункте вывернуты на максимум.

Проработав в Google несколько лет, Тристан не выдержал и решил уволиться. Под занавес он создал презентацию для своих коллег, чтобы заставить их задуматься. Самый первый слайд гласил: «Меня беспокоит, что мы делаем этот мир все более и более рассеянным». Далее Тристан пояснял: «Отвлекающие факторы важны, потому что время – все, чем мы реально располагаем в жизни… Однако великое множество часов таинственным образом куда-то теряется». Слайды с изображениями интерфейса Gmail и ленты сообщений Facebook сопровождала подпись: «Это каналы, которые засасывают наше время в огромных количествах». Тристан высказывал озабоченность в связи с тем, что Google и подобные ей компании невольно губят способность к концентрации у детей, указывая, что среднестатистический американский ребенок в возрасте от 13 до 17 лет посылает текстовое сообщение каждые шесть минут. Люди живут в режиме безостановочной проверки сообщений [81].

Тристан задавал вопрос: если известно, что отвлекающие факторы ведут к деградации способности концентрироваться и ясно мыслить, то зачем же мы наращиваем их? Зачем стараемся сделать их постоянными? «Задумайтесь об этом, – говорил он коллегам. – На нас лежит огромная ответственность за исправление этого положения дел». У всех людей естественным образом есть слабости, и Google следует помогать человеку бороться, а не уподобляться злому волшебнику. Тристан предлагал начать с малого. Вместо того чтобы извещать человека о каждом новом электронном письме, можно делать это раз в день одним пакетом. Это будет примерно то же самое, что прочитать с утра газету и не следить неотрывно за лентой новостей в течение всего дня. Каждый раз, когда человеку предлагают посмотреть новое фото, которое запостил его друг, можно одновременно предупреждать его, что после этого ему понадобится примерно 20 минут, чтобы собраться и вернуться к работе. Нужно объяснить людям: вам кажется, что это секундное дело, но это не так.

Мой собеседник предлагал дать людям возможность сделать паузу прежде, чем кликнуть что-то, что станет серьезным отвлекающим фактором. Нужно, чтобы человек убедился, что действительно хочет это сделать, и понимал, сколько времени на это уйдет. «Пауза на обдумывание дает человеку возможность принять иное решение».

Тристан постарался дать своим коллегам представление о значимости их повседневных решений: «Мы вмешиваемся в жизни людей более 11 миллиардов раз ежедневно. Это безумие!» Специалисты, работающие в Googleplex, контролируют более 50 % всех уведомлений на всех телефонах мира. «Мы стимулируем гонку вооружений, которая заставляет компании находить основания для хищения времени у людей и губит общий покой и мыслительные способности. Действительно ли мы понимаем, что делаем?»

Это был безумно смелый поступок. В самом сердце организации, меняющей мир, обнаружился толковый и способный молодой разработчик, который сказал нечто прямо противоречащее общему курсу компании. Каждый обитатель Кремниевой долины изо всех сил старался устроиться в Google и выслужиться. А Тристан, который мог оставаться в этой компании сколько угодно и зарабатывать кучу денег, написал нечто, что было похоже на свидетельство о собственной смерти как профессионала. Он считал, что просто обязан высказаться.

Разослав свою презентацию коллегам, удрученный Тристан уехал домой. И тут произошло нечто неожиданное.

С каждым часом презентация Тристана становилась все популярнее среди сотрудников Google. На следующий день они завалили его восхищенными откликами. Оказалось, что он попал точно в нерв. То, что человек разрабатывает продукты, не означает, что у него меньше шансов подсесть на них. Работающие в Googleplex люди чувствовали, что цунами отвлекающих факторов захлестывает и их тоже. Многим из них хотелось серьезно поговорить о том, что они делают с окружающим миром. Людей особенно заинтересовал поставленный Тристаном вопрос: «А не заняться ли нам разработкой продуктов для минимизации стресса и формирования более спокойных умонастроений?»

Были и несогласные. Некоторые из коллег Тристана считали, что любое технологическое новшество вызывает панические настроения и разговоры о том, что оно погубит мир. Говорил же Сократ, что письменность разрушает человеческую память. Всегда были те, кто утверждает о дурном влиянии на молодежь чего угодно, от книг до телевидения, но мы всё еще здесь. Приверженцы либертарианских взглядов высказывались, что предложения Тристана подразумевают государственное регулирование, что противоречит самому духу киберпространства.

Презентация Тристана вызвала в Google такой переполох, что ему предложили остаться в специально созданной для него должности «специалист по этичному дизайну». Он был в восторге. Это была возможность проанализировать некоторые важнейшие проблемы наших дней, причем там, где Тристан сможет сделать очень многое, если заставит прислушаться к себе. Впервые за долгое время он был настроен оптимистично: верил, что его новое назначение говорит о серьезных намерениях Google изучить эти вопросы. Он знал, что его коллеги испытывают энтузиазм в связи с этим, и надеялся на добрые намерения своих боссов.

Тристану выделили рабочее место и действительно дали возможность анализировать ситуацию. И он провел целый ряд исследований. Так, Тристан выяснил, каким образом подростки подсаживаются на Snapchat. В этом мобильном приложении есть опция, поощряющая двух пользователей (а это практически всегда подростки) к более продолжительному ежедневному общению друг с другом. Единственный пропущенный день обнуляет все накопленные ранее. Это идеальный способ воспользоваться желанием общаться, чтобы заставить человека как можно дольше оставаться в приложении и заниматься бездумным скроллингом.

Однако всякий раз, когда Тристан выходил с конкретными предложениями относительно продуктов Google, он слышал от руководства: «Это трудно, это вызовет недоумение и, вообще-то, не вписывается в модель развития компании» [82]. Он понял, что упирается в главное противоречие: чем дольше человек смотрит в свой телефон, тем больше денег получают все эти компании. Точка. Обитатели Кремниевой долины разрабатывали гаджеты и сайты не для того, чтобы разрушить человеческое внимание. Это не какие-то Джокеры, сеющие хаос и делающие из нас дураков. Сами они часто медитируют и много занимаются йогой, запрещают своим детям пользоваться сайтами и гаджетами собственной разработки и отправляют их учиться в школы Монтессори, свободные от влияния технологий. Но без мер, направленных на овладение вниманием общества в целом, их бизнес не будет успешен. Они не ставят перед собой такую цель, точно так же как нефтяники в ExxonMobil не хотят погубить природу Арктики. Это неизбежное последствие их нынешней бизнес-модели.

На предупреждения Тристана в Google реагировали сочувственно и с пониманием. Ситуация изменилась, когда он начал предлагать альтернативы. Чтобы было понятно, о каких деньгах идет речь: личное состояние одного из основателей Google Ларри Пейджа – 102 миллиарда долларов, его коллеги Сергея Брина – 99 миллиардов долларов, члена совета директоров Google Эрика Шмидта – 21 миллиард долларов. Это не считая стоимости самого Google, которая на момент написания этих строк превышает 1 триллион долларов. Совокупность состояния этих троих равна общей стоимости активов населения богатого нефтью Кувейта, а Google стоит примерно столько же, сколько Мексика или Индонезия. Говорить в таком положении, что надо бы поменьше отвлекать людей, все равно что предлагать нефтяникам не бурить скважины. Они не желали об этом слышать. Тристан понял, что принимать какие-либо этически состоятельные решения никто не будет, потому что все решения вытекают из бизнес-модели и системы материального стимулирования [83]. Несколько лет спустя, выступая перед комиссией Сената США, он сказал: «У меня не получилось, потому что на данный момент у этих компаний нет побудительного мотива для изменений» [84].

На позиции специалиста по этичному дизайну Тристан провел два года. Впоследствии он рассказывал в одном из публичных выступлений: «Ближе к концу я ощущал полную безнадежность. Бывали дни, когда на работе я только и делал, что читал Wikipedia и проверял электронную почту. Я не представлял, как вообще можно изменить эту гигантскую систему с ее порочным материальным стимулированием. Я реально был в тоске и унынии» [85]. В конце концов Тристан ушел из Google. В Кремниевой долине ему было одиноко: «Там только и знали, что гнаться за вниманием». Но вскоре он познакомился с другим человеком, который был подавлен, растерян и винил себя за то, что сделал с вами, мной и всеми нашими знакомыми.

Скорее всего, вы не слышали об Азе Раскине, хотя он прямо вмешивается в вашу жизнь. Более того, вполне вероятно, он повлияет и на ваше сегодняшнее времяпрепровождение. Аза рос среди элиты Кремниевой долины в полной уверенности, что эти люди делают мир лучше. Его отец Джеф Раскин создал для компании Apple компьютер Macintosh, исходя из главного принципа: время и внимание пользователя священны. Джеф верил, что технологии обязаны воодушевлять человека и способствовать достижению его высшей цели. «Зачем нужны технологии? Почему мы ими занимаемся? Мы занимаемся технологиями потому, что они предоставляют дополнительные возможности чисто человеческим свойствам, – учил Джеф своего сына. – Для этого существует малярная кисть. Для этого существует виолончель. Для этого существует язык программирования. Эти технологии расширяют наши естественные возможности. Технологии не делают нас сверхлюдьми. Они дополняют нас» [86].

Аза программировал с раннего детства. Свой первый доклад о пользовательских интерфейсах он сделал в десятилетнем возрасте, а в 20 с небольшим находился на передовой создания первых интернет-браузеров, возглавляя группу разработчиков Firefox. В рамках этой работы он изобрел нечто, заметно изменившее устройство сети, – бесконечную прокрутку или, иначе говоря, скроллинг. Читатели постарше помнят, что раньше все делилось на страницы. Дойдя до конца одной, у человека появлялся выбор – стоит ли нажать кнопку и перейти к следующей. Пользователь получал секундную передышку, чтобы задаться вопросом: «А нужно ли мне просматривать это дальше?» С изобретением Азы необходимость задавать этот вопрос отпала. Представьте, что вы зашли в Facebook. Соцсеть предлагает вам ознакомиться с целой серией обновленных статусов. Вы прокручиваете их движением пальца, а когда доходите до самого низа странички, система автоматически загружает следующую, потом еще одну, и так до бесконечности. Это неисчерпаемо. Это будет скроллинг без конца и края.

Аза гордился этой разработкой: «На первых порах изобретение казалось очень удачным». Он верил, что облегчает всем жизнь. Его учили, что повышение скорости и оперативности доступа всегда будет считаться достижением. Открытие Азы быстро распространилось по всему интернету. В наши дни бесконечную прокрутку используют все социальные сети и великое множество других сайтов. Аза стал замечать, что люди вокруг меняются на глазах. Казалось, они уже неспособны оторваться от своих устройств и только и делают, что листают, отчасти из-за программы, которую он разработал. Сам он ловил себя на том, что бесконечно прокручивает то, что часто оказывается в итоге полной ахинеей. Аза удивлялся и спрашивал себя, правильно ли использует время жизни.

Однажды Аза, которому на тот момент было уже 32 года, засел за расчеты. По самой скромной оценке, бесконечная прокрутка заставляет человека проводить на сайтах на 50 % больше времени (но для многих этот показатель все же гораздо больше) [87]. Исходя из данной заниженной цифры, Аза прикинул, что это может значить на практике для нескольких миллиардов людей, и застыл в изумлении. Прямым следствием его изобретения стало то, что ежедневно на прокрутку экранов тратится время, эквивалентное суммарной продолжительности жизни 200 000 человек. Все эти часы могли быть использованы для любых других занятий.

Рассказывая мне об этом, Аза продолжал поражаться: «Это время полностью утрачено. Как будто целой жизни раз и нет. А ведь это время можно было использовать на решение проблемы глобального потепления, на общение с родными, на укрепление социальных связей. На что угодно полезное. Это просто…» – Он в замешательстве замолчал. Я представил себе, как мой юный крестник Адам и все его ровесники скроллят и скроллят без конца и края.

Аза сказал мне, что чувствует себя как бы замаранным: «То, что мы делаем, действительно способно изменять мир. Отсюда вопрос: в чем же именно мы его изменяем? Раньше я считал, что мир становится лучше, если технологии становятся проще в использовании. Но постепенно я пришел к выводу: сделать что-то проще в использовании не обязательно означает, что это пойдет человечеству на пользу». Вспоминая о покойном отце и его стремлении создавать технологии, способствующие совершенствованию людей, Аза задумывался, живет ли он по отцовским принципам. Ему стало казаться, что в Кремниевой долине он и его сверстники «на самом деле создают технологии, которые мучают и ломают людей».

Он продолжал заниматься разработками в области интерфейсов, испытывая при этом все большую неловкость. «Мой энтузиазм начал иссякать как раз тогда, когда мы вплотную подошли к реальным успехам», – вспоминал он. Аза видел, что чем больше времени люди проводят в социальных сетях, тем более черствыми, раздраженными и враждебными они становятся. В то время Аза разрабатывал приложение, призванное помогать общаться вживую, а не через свои устройства. Он попытался привлечь деньги на следующий этап разработки, но инвесторов интересовало одно: насколько изобретение способно завладевать вниманием. Как часто к нему будут обращаться? Сколько раз в день? А Азе как раз не хотелось быть человеком, озабоченным исключительно кражей времени у пользователей. «Но тенденция была очевидна: приравнять этот продукт ко всему тому, против чего мы пытались бороться».

Азе стала понятна базовая логика системы: «Кремниевая долина провозглашает какую-нибудь великую благородную миссию: соединить всех людей в этом мире или что угодно еще. А на самом же деле задача состоит в увеличении количества пользователей. Продают свое умение захватывать и удерживать внимание». При попытках обсудить это Аза наталкивался на яростное отрицание. «Предположим, ты – пекарь, – сказал он. – И хлеб у тебя невероятно вкусный, потому что ты используешь секретную добавку. Потом ты вдруг начинаешь раздавать свой хлеб бесплатно, и весь мир его ест. А дальше к тебе приходит один из твоих специалистов и говорит, что эта секретная добавка вызывает рак. И что ты сделаешь? Скорее всего, ты скажешь, что такого быть не может. Нужны дополнительные исследования. Может быть, это из-за чего-то еще. Может быть, есть какой-то другой фактор».

Аза лично был свидетелем немалого количества подобных духовных кризисов у окружающих. На его глазах обитатели Кремниевой долины попадали в плен своих творений и пытались выбраться из него. Знакомясь с некоторыми такими диссидентами от хайтека, я сам поражался тому, насколько они молоды. Как будто дети, которые придумали себе игрушки, потом увидели, что эти игрушки завоевали весь мир. Пытаясь противостоять программам, созданным ими самими, все эти люди бросались медитировать. «Забавно, что в компаниях Facebook и Google невероятно популярны семинары по осознанности. И это при том, что обе компании – главные виновники охватившей наш мир неосознанности», – сказал Аза.

Когда Тристан и Аза начали выступать публично, над ними посмеивались, как над сильно преувеличивающими кассандрами. Но постепенно о схожих вещах открыто заговорил целый ряд людей из Кремниевой долины, создавших наш нынешний мир. Например, один из первых инвесторов Facebook Шон Паркер сказал: «С самого начала создатели сайта задавались вопросом, как заполучить максимум времени и сознательного внимания человека. Их приемы ничем не отличались от тех, которыми пользовался я сам, когда был хакером, потому что эксплуатируются уязвимые места психологии. Это прекрасно известно всем этим людям, разработчикам и изобретателям: мне, Марку Цукербергу, Кевину Систрому из Instagram. И все же мы это делали. Одному Богу известно, во что превращаются мозги наших детей из-за этого» [88]. Бывший вице-президент Facebook по развитию Чамат Палихапития поделился в одном из своих выступлений, что из-за негативных последствий не разрешает своим детям пользоваться «этой дрянью» [89]. Один из создателей iPhone Тони Фаделл тоже постоянно обеспокоен: «Нередко я просыпаюсь в холодном поту и думаю, что же мы наделали. Меня угнетает, что я причастен к созданию ядерной бомбы, которая способна взрывать мозг и перепрограммировать его» [90].

Многие инсайдеры Кремниевой долины прогнозируют, что ситуация будет усугубляться. Известный местный инвестор Пол Грэм пишет: «Если не принять отдельные законы для регулирования видов технического прогресса, порождающего подобные вещи, то за следующие 40 лет мир станет еще аддиктивнее, чем стал за минувшие 40» [91].

Как-то раз Джеймс Уильямс, бывший стратег из Google, выступал перед широкой аудиторией ведущих разработчиков и инженеров. Он задал простой вопрос: «Кто из вас хочет жить в мире, который вы создаете?» В зале повисла тишина. Люди начали оглядываться. Не поднялась ни одна рука.

Тристан подсказал мне хорошую отправную точку для более глубокого понимания проблем современных информационных технологий и их разрушительного воздействия на человеческое внимание.

Предположим, мы приехали в Нью-Йорк и хотим узнать, кто из наших друзей сейчас в городе. Мы обращаемся к Facebook. Сайт оповестит нас о чем угодно: о дне рождения приятельницы, о фотографии, на которой отметили, о террористической опасности. Но не сообщит, кто из наших друзей находится поблизости. На сайте нет кнопки «Хочу потусить. Кто неподалеку и ничем не занят?». Вряд ли разработчикам Facebook было бы сложно предусмотреть функцию получения информации о том, кто из ваших друзей рядом и будет рад пересечься, чтобы выпить или поужинать. Написать такую программу нетрудно; пожалуй, Тристан или Аза справились бы с этим за день-другой. Эта функция стала бы невероятно популярной. Спросите любого пользователя Facebook, и он наверняка предпочтет бесконечному скроллингу возможность встретиться с друзьями очно.

Итак, технических проблем нет, пользователям это понравилось бы. Почему же это не делается? Почему на рынке нет ничего подобного? Тристан и его коллеги объяснили, что для понимания причин следует сделать шаг назад и детальнее рассмотреть бизнес-модель компании Facebook и других социальных сетей. Обсуждение этой темы приведет к пониманию первопричин многих из наших нынешних проблем.

В Facebook зарабатывают деньги на каждой секунде нашего пребывания на сайте и теряют их каждый раз, когда мы уходим с него. Есть два вида этих заработков. До приезда в Кремниевую долину я по наивности рассматривал только один, самый очевидный. Понятно, что чем больше времени пользователь проводит в этой социальной сети, тем больше рекламы видит. Рекламодатели платят Facebook, чтобы попадаться людям на глаза. Но есть и вторая, более тонкая причина, по которой в Facebook хотят, чтобы мы скроллили и скроллили, и категорически не желают, чтобы мы уходили с сайта. Впервые услышав об этой причине, я недоверчиво хмыкнул, решив, что это нереально. Но каждый раз, когда я выражал скепсис по этому поводу в разговорах с людьми из Сан-Франциско и Пало-Альто, на меня смотрели как на незамужнюю даму Викторианской эпохи, впервые услышавшую про секс. «А ты что, думал, это устроено как-то иначе?» – спрашивали меня.

Каждый раз, когда человек посылает сообщение или обновляет статус в Facebook, Snapchat или Twitter, и каждый раз, когда он что-то гуглит, – все это сканируется, сортируется и запоминается. Компании накапливают эти данные, чтобы продать их заказчикам таргетированной рекламы. Так, с 2014 года Google автоматически просматривал всю частную переписку пользователей Gmail, чтобы создавать «рекламный профайл» всех пользователей. К примеру, если мы пишем матери, что нужно купить подгузники, Gmail понимает, что у нас маленький ребенок, и целенаправленно шлет рекламу детских товаров. Если использовать слово «артрит», система будет стараться продать соответствующие лечебные средства. Заработал процесс, предсказанный на заключительном занятии Тристана в Стэнфордском университете.

Аза объяснил мне образно: «Ты должен понимать, что в недрах серверов Facebook и Google есть такая как бы модель тебя. Сначала она не слишком на тебя похожа, это такой человек в общем виде. Но затем они собирают все твои маршруты (т. е. все клики), всю твою подноготную (т. е. всю историю поисков, все мельчайшие детали жизни в сети). Они сводят все эти метаданные, которым ты не придаешь никакого значения, и эта модель становится все больше и больше похожа на тебя. Потом, когда ты заходишь, скажем, на YouTube, они включают эту модель и тестируют на ней сотни тысяч видео, чтобы понять, что заставляет ее вздрагивать и двигаться. Узнав, что именно работает, они тебе это и предлагают». Картина получилась столь зловещей, что я замер. «Между прочим, у них есть такая модель для каждого четвертого жителя планеты», – продолжил Аза.

Эти куклы вуду бывают и очень незамысловатыми, и на удивление конкретизированными. У всех из нас есть свой опыт поиска в интернете. Недавно я подыскивал себе велотренажер, и вот уже целый месяц Facebook и Google заваливают меня рекламой велотренажеров. Хочется заорать: «Да я уже купил его!» С каждым годом эти системы становятся все изощреннее, и слова Азы тому в подтверждение: «Дошло до того, что на каждом публичном выступлении я задаю аудитории вопросы: думает ли кто-то, что Facebook подслушивает его разговоры? Получают ли они уж слишком конкретную рекламу – что-то, о чем только накануне был разговор с приятелем оффлайн? Обычно поднимают руки от половины до двух третей собравшихся. На самом деле все еще хуже. Дело не в том, что они слушают, а потом шлют таргетированную рекламу. У них есть настолько точная модель человека, что они могут как по волшебству прогнозировать его поведение».

Мне объяснили, что всякий раз, когда технологическая компания предоставляет что-то бесплатно, это делается ради усовершенствования этой модели человека. Почему карты в Google бесплатны? Чтобы модель включала детали наших ежедневных поездок. Почему колонка Amazon Echo и умный дисплей Google Nest Hub продаются гораздо дешевле себестоимости? Чтобы собирать еще больше информации: в куклу вуду загрузят не только ваши клики, но еще и домашние разговоры.

На этой бизнес-модели строятся и живут сайты, на которых мы проводим огромную часть жизни. Профессор Гарвардского университета Шошана Зубофф ввела в оборот замечательный термин «надзорный капитализм» [92]. Ее работы позволяют значительно лучше понимать, что происходит в наши дни. Разумеется, на протяжении последнего столетия приемы рекламы и маркетинга развивались, но интернет позволил совершить беспрецедентный рывок вперед. Рекламный щит не знает, что мы гуглили в три часа ночи в прошлый четверг. У журнальной рекламы нет подробного описания всего, что мы когда-либо обсуждали в Facebook и в электронной переписке. Стараясь дать мне более полное представление об этой системе, Аза сказал: «Представь, что я могу заранее предсказывать любые твои шахматные ходы. Контролировать доску для меня будет парой пустяков. Именно это и происходит сейчас с людьми». Некоторые из этих специфических практик попали под законодательный запрет. Так, в 2017 году Европейский союз оградил пользователей интернета от ряда отслеживаний их действий, и на территории Союза просматривать наши письма в Gmail уже не получается. Но в целом агрессивная система продолжает работать.

В свете всего этого становится понятно отсутствие кнопки, предлагающей очно встретиться с родными и друзьями. Это заставило бы людей увеличивать время живого общения за счет сокращения экранного. Если бы все использовали Facebook, только чтобы быстренько зайти, найти что-то интересное, чем можно заняться вечером с друзьями, и выйти, то как это отразилось бы на стоимости акций компании? Сегодня люди проводят в этой соцсети в среднем по 50 минут в день. А в таком случае они проводили бы там гораздо меньше времени, но гораздо более полезным образом, как говорил Тристан. Цена акций в таком случае рухнула бы, а для компании это катастрофа. Именно поэтому такие сайты разработаны с расчетом на максимальное количество отвлекающих факторов. Чтобы зарабатывать, они должны отвлекать людей.

Тристану не понаслышке известно, как работают эти коммерческие стимулы: «Представим, что разработчики предложили опцию, улучшающую внимание или заставляющую человека проводить больше времени с друзьями. Потом произойдет следующее. Через пару-тройку недель начальство соберется на совещание по показателям и скажет: “А почему это у нас продолжительность посещения падает вот уже три недели? А, наверное, из-за наших нововведений. Давайте-ка мы частично откатим это и посмотрим, не поползет ли цифра вверх”». Это не теория заговора. Это всего лишь очевидный результат существующей структуры стимулирования. «Их интересует экранное время, а не время жизни», – сказал Тристан.

Именно тогда я осознал нечто настолько элементарное, что даже как-то стыдно об этом говорить. Годами за ухудшение своего внимания я винил собственные слабости или смартфоны. Точно так же делает подавляющее большинство моих знакомых. Люди говорят себе: появились эти смартфоны и губят нас. Однако общение с Тристаном показало, что все далеко не так просто. Появление смартфонов безусловно привело к определенному росту количества отвлекающих факторов, но гораздо больший ущерб причиняет нечто не настолько очевидное. Дело не столько в самом смартфоне, сколько в том, как разрабатываются мобильные приложения и сайты.

Тристан объяснил мне, что наши телефоны и программы, которые на них установлены, были специально созданы так, чтобы в максимальной степени завладевать нашим вниманием и удерживать его. Тристан хочет, чтобы все поняли, что такая схема вещей не является незыблемой данностью. Мне показалось, что это было самым главным из всего, что я от него узнал.

Подтачивание нашего внимания технологиями происходит по воле компаний Кремниевой долины и с согласия общества в целом. Люди могли сделать иной выбор в прошлом и могут прямо сейчас. «Реально иметь все эти технологические решения, но не разрабатывать их с использованием максимального количества отвлекающих факторов», – сказал мне Тристан. Более того, можно разрабатывать их с прямо противоположными целями: учитывать потребность человека в продолжительной концентрации и отвлекать его по минимуму. Все эти специалисты в силах создавать то, что не будет отрывать людей от более важных и серьезных дел, но станет помогать успешно справляться с ними.

Я был поражен. Дело не столько в телефонах, сколько в том, как их сейчас конструируют. Дело не столько в интернете, сколько в том, как он сейчас сконструирован. А еще дело в деньгах, которые получают люди с этого всего. Человек может оставить себе свой телефон, продолжать пользоваться ноутбуком и сохранять свои аккаунты в социальных сетях, и при этом его внимание станет значительно лучше, если в основу всего этого будут положены иные стимулирующие факторы.

Тристан пришел к убеждению, что, если люди станут смотреть на ситуацию иначе, откроется совершенно другой путь и появятся зачатки выхода из кризиса. Продолжая считать, что проблема обусловлена исключительно фактом существования гаджетов и сети, мы оказываемся в большой беде, поскольку общество не откажется от этих технологий. Но мы в совершенно ином положении, если проблема в основном обусловлена имеющимися особенностями телефонов, интернета и мобильных приложений, которые могут работать иначе.

Скорректировав свой взгляд на вещи таким образом, мы поймем, что выбор между позициями сторонника или противника технологий надуман, а людей, укравших ваше внимание, можно оставить в покое. В действительности вопрос формулируется так: какие технологии, созданные для каких целей и в чьих интересах?

Когда Тристан и Аза говорили, что все эти злобные изобретения разработаны с расчетом на максимум отвлекающих факторов, я все же не очень понимал, как и почему. Это казалось чересчур смелым утверждением. Чтобы вникнуть в суть, пришлось для начала усвоить еще одну до неприличия элементарную вещь. В нашей новостной ленте в Facebook есть куча разного контента: сообщения от друзей, их фотографии, какие-то новости. Зарегистрировавшись в этой соцсети в далеком 2008 году, я наивно полагал, что все это появляется там просто в хронологическом порядке. Я вижу фото моего друга Роба, потому что он только что выложил его, а следом идет обновленный статус моей тетушки, потому что она запостила его раньше. А может быть, они появляются в случайном порядке, думал я. Со временем, когда все мы стали более информированными в этих вопросах, я узнал, что контент появляется на экране в соответствии с неким алгоритмом.

Facebook (и все остальные) решает, что именно из многих тысяч вещей мы увидим в своей ленте. Для этого создана специальная программа. Вероятно, алгоритмы есть для показа публикаций самого разного характера: приятных тем, печальных, обсуждаемых. Список возможно существующих алгоритмов получится длинным.

Фактически используемый алгоритм постоянно варьируется, но его ключевой принцип остается неизменным: нам показывают то, что будет держать перед экраном. Вот и все. Нельзя забывать: чем дольше мы смотрим в телефон, тем больше денег зарабатывает компания. Поэтому программа постоянно определяет, что предложить, чтобы мы продолжали смотреть. Это создано, чтобы отвлекать нас. Как выяснил Тристан, довольно неожиданным образом это приводит еще и к некоторым другим изменениям с самыми серьезными последствиями.

Представим себе две новостные ленты Facebook. Одна состоит из статусов, новостей и видео, которые успокаивают и радуют. Другая состоит из статусов, новостей и видео, которые злят и возмущают. Какую выберет алгоритм? Алгоритму не нужно ни успокаивать нас, ни злить. Это не его забота. Для него имеет значение только одно – заставить продолжать скроллинг. К сожалению, человеческому поведению присуща некоторая особенность: в среднем люди смотрят на что-нибудь негативное дольше, чем на позитивное и успокаивающее [93]. Мы будем разглядывать автокатастрофу больше времени, чем человека, раздающего цветы на обочине, хотя цветы доставляют нам куда большее удовольствие, чем вид искореженных тел. Ученые уже давно выявляют этот эффект в различных условиях. Если показать фото толпы, в которой есть и довольные, и злые лица, сначала мы инстинктивно остановим взгляд на злых. Иначе реагируют на злые лица даже двухмесячные младенцы [94]. Это явление получило название «негативный уклон» [95].

Налицо все больше свидетельств того, что эта особенность человеческой природы оказывает огромное влияние на происходящее в интернете. Какие слова поставить в название видео на YouTube, если мы хотим, чтобы его выбрал алгоритм? Согласно данным наблюдений за трендами в YouTube, это «ненавидит», «уничтожает», «уделывает», «рушит» [96]. Ученые из Нью-Йоркского университета установили, что каждое негативное слово в твите повышает вероятность ретвита в среднем на 20 % [97], а самыми популярными из таких слов стали «оскорбление», «плохо» и «обвиняет». Исследование Pew Research Center показало, что «негодующе несогласные» посты в Facebook получают вдвое больше лайков и перепостов [98]. Поэтому алгоритм, главной задачей которого является удерживать нас перед экраном, будет в первую очередь шокировать и злить. Чем больше возмущения, тем сильнее вовлечение.

Когда достаточно большое количество людей проводит достаточно большое количество времени в рассерженном состоянии, начинаются изменения в культуре. Как сказал Тристан, «ненависть становится привычкой». Это заметно меняет общественные настроения. Когда я был подростком, в Англии произошло страшное преступление: двое десятилетних мальчишек от нечего делать зверски убили трехлетнего Джейми Балджера. Премьер-министр Джон Мэйджор в своем публичном выступлении тогда сказал по этому поводу, что считает необходимым «побольше осуждать и поменьше понимать» [99]. Помню, что тогда, будучи четырнадцатилетним, я подумал, что это неправильно, ведь всегда предпочтительнее искать причины человеческих поступков, даже самых чудовищных деяний. А в наши дни, когда мы по большей части пляшем под дудку алгоритмов, поощряющих жестокость и препятствующих милосердию, позиция «побольше обличать, поменьше разбираться» стала нормой практически для всех, от крайне правых до крайне левых.

В 2015 году научная сотрудница Иллинойсского университета Моттаххари Эслами собрала группу ничем не примечательных пользователей Facebook и рассказала им, как устроен алгоритм этой социальной сети [100]. Она подробно объяснила, каким образом программа отбирает то, что они видят. Оказалось, что 62 % присутствующих вообще не знали, что контент их новостных лент фильтруется, и были ошеломлены самим фактом существования алгоритма. Один из участников опыта сравнил это с эпизодом фильма «Матрица», в котором главный персонаж Нео узнает, что живет в компьютерной симуляции.

С тех пор как в 2018 году я начал работать над этой книгой, степень осведомленности людей по данной проблематике стремительно возрастала, не в последнюю очередь благодаря деятельности Тристана. Но когда я обзвонил своих родственников с вопросом об этом алгоритме, оказалось, что никто из них, включая подростков, ничего о нем не слышал. Я поспрашивал соседей. Они отвечали мне непонимающими взглядами. Очень просто исходить из того, что большинству людей об этом известно, но мне кажется, это далеко не так. И даже если человек знает об этом все, само по себе это вовсе не служит ему защитой.

Когда я свел воедино все полученные знания и проанализировал общую картину, мне стало ясно, что существует шесть способов, с помощью которых вся эта система наносит ущерб вниманию человека (к ученым, которые оспаривают эту аргументацию, я перейду в Главе 8).

Способ № 1. Все названные раннее сайты и приложения приучают мозг жаждать частых позитивных подкреплений: люди живут в ожидании лайков и сердечек. Лишившись этого в Провинстауне, я почувствовал себя обездоленным и испытал своего рода тяжелое похмелье. В одном из интервью Тристан сказал: «Приученному нуждаться в этих подкреплениях человеку приходится очень трудно в реальной жизни, потому что она не предполагает столь же частых мгновенных вознаграждений» [101]. Эта жажда заставляет нас постоянно хвататься за свой телефон. В стремлении получить восхитительный кайф от ретвитов человек отрывается от работы и от общения с близкими.

Способ № 2. Эти сайты вынуждают переключаться между задачами чаще, чем обычно, в основном, чтобы заглядывать в телефон или кликать иконку Facebook на экране ноутбука. Разрываясь между задачами, человек наносит тяжелый урон своему вниманию (о чем я рассказывал в Главе 1). Исследования показывают, что это сказывается на качестве мышления так же плохо, как алкогольное или наркотическое опьянение.

Способ № 3. Сайты узнают, каким образом можно нами «попользоваться», как выразился Тристан. Они выясняют, что нас мотивирует, очень специфическим способом: подглядывают, на что мы любим смотреть, что будоражит, что сердит, что приводит в ярость. Задача – определить наши личные триггеры, то есть что будет отвлекать именно нас. Так они получают возможность овладевать нашим вниманием. Мы хотим отложить телефон в сторону, но сайт незаметно использует все, что ему стало известно о нашем поведении, чтобы заставить продолжать бесконечную прокрутку. Технологии постарше, вроде печати и телевидения, не могут нацеливаться настолько метко, а вот сетевые медиа точно знают, куда стрелять.

Способ № 4. Алгоритмы этих сайтов продуманно злят человека. Ученые уже давно доказали экспериментальным путем, что злость мешает сосредотачиваться: мы меньше обращаем внимания на качество своей аргументации [102] и понижаем глубину обработки [103]. Всем нам знакомо это чувство: ты приходишь в ярость, и твое умение слушать куда-то испаряется. В соответствии с бизнес-моделями данные инструменты ежедневно накачивают нас злостью. Достаточно вспомнить слова, которые продвигают их алгоритмы: «оскорбление», «плохо», «обвинять».

Способ № 5. Такие технологии не только злят, вдобавок ко всему они заставляют человека почувствовать себя окруженным злобой других людей. Это может провоцировать его на ответные психологические реакции. Главный врач штата Калифорния Надин Харрис, с которой вы познакомитесь далее в этой книге, объяснила мне это на примере. Представим, что в один прекрасный день на нас напал медведь. Мы перестанем уделять внимание своим обычным заботам вроде покупки еды на ужин или необходимости внести арендную плату за квартиру. Теперь мы будем постоянно настороже: внимание переключится на сканирование всего вокруг в поисках опасностей. Станет трудно сосредотачиваться на будничных делах еще несколько последующих дней или недель. И так бывает не только из-за медведей. Соцсети заставляют человека почувствовать, что он находится в среде, наполненной злобой и враждебностью, поэтому настороженность становится привычным делом. Поиск угроз теперь основная забота, на такие спокойные занятие, как чтение книг или игра с собственными детьми, внимания человека уже не хватает.

Способ № 6. Сайты распаляют общество. Это самая комплексная и многоэтапная форма причинения вреда вниманию и, на мой взгляд, наиболее пагубная. Давайте рассматривать ее не спеша.

Внимание сосредотачивают не только отдельные люди, но и общество в целом. Вот один из примеров. В 1970-х годах ученые обнаружили, что в бытовых аэрозолях, например лаках для волос, используются химические вещества группы хлорфторуглеродов (ХФУ). Накапливаясь в атмосфере, эти вещества истощают озоновый слой, который защищает нас от губительного ультрафиолетового излучения Солнца. Ученые предупреждали, что со временем это может стать серьезной угрозой всему живому на нашей планете. Поняв, что это действительно так, рядовые граждане начали действовать. Активисты сформировали инициативные группы и потребовали запретить использование ХФУ. Они убеждали своих сограждан в том, что это политическая проблема первостепенной срочности. Это оказывало давление на власть, и в конечном итоге был введен полный запрет на ХФУ. Каждый этап предотвращения этой угрозы (правильное восприятие научных данных, объединение усилий в агитационной кампании, давление на политиков) потребовал пристального внимания общественности.

Однако есть основания полагать, что соцсети негативно влияют на способность людей создавать общественные объединения для выявления и решения проблем. Снижается не только личное внимание, но и коллективное тоже. На данный момент ложь расходится по интернету гораздо быстрее, чем правда, из-за алгоритмов, которые нацелены на продвижение эпатирующих материалов. Исследование Массачусетского технологического института показало, что фейковые новости распространяются в Twitter в шесть раз быстрее настоящих [104]. Во время президентских выборов 2016 года в США откровенные фальшивки в Facebook превосходили по количеству просмотров новостные сообщения на девятнадцати основных информационных сайтах, вместе взятых [105]. Получается, что нас постоянно заставляют обращать внимание на разного рода несущественную или несуществующую в природе чепуху. Если бы озоновый слой оказался под угрозой в наши дни, предупреждения ученых об этом были бы погребены под массой категоричных утверждений о том, что все это придумал Сорос, что озонового слоя вообще не существует или что дыры в нем проделывают еврейские лазеры.

Потоки лжи и постоянное стравливание людей вызывают цепную реакцию. Мы перестаем понимать, что происходит на самом деле. В таких условиях невозможно коллективно противостоять вызовам, возникающим перед обществом в целом. А это значит, что наши самые масштабные проблемы станут усугубляться. Жизнь будет не просто казаться опасной, она действительно станет опасной. Все начнет рушиться. И по мере нарастания реальных угроз мы будем все более и более настороженными.

Однажды Тристану продемонстрировали, как устроены эти процессы. К нему обратился некий Гийом Шасло, который в свое время участвовал в разработке и внедрении алгоритма рекомендаций на YouTube. Гийом рассказал Тристану, что происходит за закрытыми дверями. YouTube, как и Facebook, зарабатывает деньги на длительности просмотра. Именно поэтому по окончании просмотра одного видео система автоматически предлагает нам другое. Как отбираются эти видео для последующего просмотра? У YouTube тоже есть алгоритм, и он тоже предполагает, что скандальный, шокирующий и жестокий контент человек будет просматривать дольше. Гийом знал, как это работает, и понимал, что это значит на практике.

Предположим, человек посмотрел основанное на фактах видео о Холокосте. Система порекомендует ему еще несколько видео по этой теме, все более и более жестоких, а в конце серии из примерно пяти таких видео, скорее всего, предложит ролик, отрицающий Холокост. Схожим образом человеку, посмотревшему адекватное видео о терактах 11 сентября, обычно рекомендуют еще и ролик какого-нибудь правдоискателя, уверенного, что все это было спланировано властями. И не потому, что алгоритм (или кто-либо в YouTube) отрицает Холокост или доискивается до правды о событиях 11 сентября. Он просто подбирает любой шокирующий контент, способный заставить человека смотреть на экран дольше. Едва начав разбираться с этим, Тристан резюмировал: «Неважно, с чего ты начал, под конец все равно обезумеешь».

Из информации, которую раскрыл Гийом, следовало, что YouTube 15 миллиардов раз рекомендовал видео, размещенные Алексом Джонсом и его сайтом InfoWars. Джонс – спорная личность: конспиролог, утверждавший, что массовое убийство в начальной школе в Санди-Хук в 2012 году было инсценировано, а якобы убитые горем родители лгут и у этих людей вообще не было детей. В результате некоторых из этих родителей завалили угрозами физической расправы, им пришлось бежать из своих домов. Две семьи, чьи дети погибли во время нападения, подали в суд на Джонса, обвинили его в клевете. На суде Джонс признал, что массовое убийство действительно было, а отрицание этого события было «чем-то вроде психоза» [106]. «Давайте посчитаем, какой у нас совокупный трафик New York Times, Washington Post и Guardian? Эта цифра 15 миллиардам просмотров в подметки не годится», – сказал Тристан [107].

Молодежь впитывает подобную мерзость день за днем. Действительно ли злость исчезает, когда молодые люди откладывают свои телефоны в сторону? Данные ученых показывают, что у многих это не так. В результате масштабного исследования белых расистов выяснилось, что большинство испытуемых радикализировалось под влиянием интернета, и в первую очередь благодаря YouTube [108]. Другое исследование крайне правых в Twitter показало, что у этой группы людей в перечне популярных интернет-ресурсов с большим отрывом лидирует YouTube [109]. «Для радикализации достаточно просто смотреть YouTube», – прокомментировал это Тристан. В беседе с журналисткой Деккой Эйткенхед он сказал: «YouTube и подобные ей компании хотят, чтобы мы думали, что среди нас есть всего несколько паршивых овец. Но они не хотят, чтобы мы задавались вопросами о системе, которая каждый божий день целенаправленно способствует еще большей радикализации».

В 2018 году я получил представление о том, куда все это может завести человечество: в преддверии выборов президента Бразилии я поехал в эту страну, в том числе и для встречи с Раулем Сантьяго. Я познакомился с этим замечательным молодым человеком во время подготовки бразильского издания моей книги о войне с наркотиками «Преследуя крик»[23].

Рауль вырос в одной из самых больших и бедных фавел Рио, которая называется Комплежу до Алеману. Это огромное нагромождение строений из бетона, жести и проволоки расположилось на окружающих город холмах, выглядит оно едва ли не парящим в облаках. В узких переулках, над которыми нависает паутина самодельных электрических проводов, живут по меньшей мере 200 000 человек. Местные жители построили все это своими руками при минимальной поддержке государства. Переулки Алеману нереально красивы: они напоминают какой-то постапокалиптический Неаполь. В детстве Рауль и его лучший друг Фабио забирались повыше на холмы и запускали оттуда воздушных змеев, которые улетали в сторону Рио, океана и статуи Христа-Искупителя.

Власти то и дело вводили в фавелу танки. Отношение бразильского государства к бедноте сводилось к угнетению людей и периодическим угрозам применения крайних форм насилия. По пути в школу Рауль и Фабио нередко видели трупы в проходах между домами. Всем жителям Алеману было известно, что полицейские могут застрелить бедняка, подбросить ему наркотики или пистолет. По сути, у полицейских была лицензия на убийство, и все это знали.

Фабио всегда казался тем, кто наверняка сможет вырваться из всего этого. Он был силен в математике, прилагал все силы, чтобы добыть денег для матери и хронически больной сестры. Мальчик постоянно придумывал какой-нибудь бизнес, например договаривался с местными бурами о скупке пустых бутылок, чтобы потом перепродавать их оптом. А потом наступил день, когда Раулю сообщили страшную новость: Фабио застрелили полицейские, точно так же, как и его многочисленных предшественников. Ему было 15 лет.

Рауль решил, что он больше не в силах смотреть, как его друзей убивают одного за другим, и через несколько лет совершил смелый поступок. Он создал в Facebook страницу под названием Coletivo Papo Reto[24], на которой любой житель Бразилии мог размещать свои видеоматериалы об убийствах полицейскими ни в чем не повинных людей. Эти видео регулярно становились вирусными, и страница Рауля приобрела огромную популярность. Даже некоторые из тех, кто прежде защищал полицейских, начали осознавать, что происходит на самом деле, и выступили с критикой. Благодаря интернету люди, у которых фактически не было никаких прав, смогли обрести голос, мобилизоваться и дать отпор угнетателям. История была воодушевляющая.

Но наряду с этим положительным результатом алгоритмы социальных сетей произвели и прямо противоположный эффект, дав дополнительный импульс бразильским антидемократическим силам. Бывший армейский офицер Жаир Болсонару много лет считался маргинальной фигурой. Он был крайне далек от господствующих политических направлений, поскольку то и дело выступал с возмутительными заявлениями. Например, Болсонару восхвалял пытки ни в чем не повинных людей в период военной диктатуры. Публично заявил, что женщина, вместе с которой он заседал в парламенте, слишком уродлива [110]. А когда Facebook и YouTube стали для бразильцев главными источниками информации, Жаир обрел небывалую популярность в социальных сетях, алгоритмы с радостью отдавали предпочтение его вызывающему контенту. В ходе своей президентской кампании он подвергал злобным нападкам беднейшие слои населения и говорил, что неимущих и негров «следует отправить в зоопарки и не позволять им размножаться» [111]. Также он обещал предоставить полицейским дополнительные полномочия на проведение военизированных операций в фавелах, иными словами – выдать им официальное разрешение на массовые убийства.

Страна отчаянно нуждалась в срочном разрешении давно назревших проблем, а алгоритмы соцсетей активно продвигали крайне правых и способствовали распространению разнузданной дезинформации.

После неожиданной победы Болсонару его сторонники скандировали на улицах «Facebook! Facebook! Facebook!» [112]. Они понимали, какую службу оказали им алгоритмы. Это была не единственная причина победы Болсонару, но его ликующие сторонники не обращали внимания на все остальные.

Вскоре после этого Рауль был у себя дома в Алеману и услышал звуки, похожие на взрывы. Он выбежал на улицу и увидел, что над фавелой завис вертолет, который расстреливает собравшуюся толпу. Именно такое насилие и обещал людям Болсонару. Рауль напугался, велел своим детям спрятаться. Позже мы разговаривали с Раулем по Skype, и он выглядел потрясенным до глубины души. На момент написания этих строк насилие в Бразилии продолжает неуклонно расти.

Вспомнив историю Рауля, я понял, что алгоритмы социальных сетей и YouTube наносят ущерб человеческой способности сосредотачиваться и в более глубоком смысле – это своего рода каскадный эффект. Сайты нарушают способность концентрировать внимание на персональном уровне. К тому же они забивают головы людям нелепыми фальшивками до такой степени, что те уже не могут отличать реальные угрозы (авторитарный лидер, обещающий расстрелы) от несуществующих (детей сделают геями при помощи сосок-пенисов). Любая страна, будучи подвергнутой всему этому достаточно долго, приходит в ярость, утрачивает чувство реальности и становится неспособной осмысливать свои проблемы и разрешать их. Это означает, что жить становится по-настоящему опасно, людям приходится быть гипернастороженными, а это еще губительнее сказывается на их внимании.

Если продолжать в том же духе, это может стать будущим каждого из нас. Ведь происходящее в далекой Бразилии прямо влияет и на нашу жизнь: Болсонару резко активизировал уничтожение тропических лесов Амазонки – легких нашей планеты. Позволив ему продолжать это, мы неминуемо столкнемся с еще более страшной экологической катастрофой.

Когда мы обсуждали все это с Тристаном в Сан-Франциско, он провел рукой по волосам и сказал: «Эти алгоритмы обесценивают основы общественной жизни… Социальная структура – необходимость, и, если обесценивать ее, неизвестно, в каком мире мы проснемся завтра».

Эта система целенаправленно сбивает нас с пути как на личном уровне, так и на общественном. Бывший сотрудник Google Джеймс Уильямс сказал мне: «Представь, что ты обзавелся навигатором, и первый раз он сработал нормально. Но в следующий раз он привел тебя на несколько улиц дальше от твоего места назначения. А потом вообще утащил тебя в другой город. И все потому, что за это заплатили рекламодатели, которые финансируют производителя этих навигаторов. Понятно, что впредь ты не станешь им пользоваться».

А ведь именно так и устроены социальные сети, и Джеймс подтвердил: «Есть пункт назначения, в который нам нужно попасть. И в большинстве случаев с их помощью мы туда не добираемся, потому что они сбивают нас с маршрута. Если бы они ориентировали нас не в информационном пространстве, а на местности, мы бы в жизни не стали ими пользоваться. Посчитали бы, что это самый настоящий брак».

Тристан и Аза считают, что все эти эффекты, вместе взятые, приводят к своего рода «обеднению человеческой составляющей». «Думаю, сейчас мы занимаемся реверс-инжинирингом самих себя. Мы узнали, как залезть в человеческую голову, нашли ниточки, которые нами управляют, и начинаем дергать их, как будто мы марионетки. Случайно потянули одну – рука шевельнулась в определенном направлении, тогда тянем ее дальше. Вот в такую эпоху мы сейчас и входим», – сказал Аза. По мнению Тристана, наблюдается «коллективная деградация человека на фоне совершенствования машин» [113]. Люди становятся менее рациональными, менее развитыми, менее сосредоточенными.

«Представь, что всю свою жизнь ты работал над технологией, которую считал полезной. Она укрепляет демократию. Она меняет образ жизни. Друзья ценят тебя за твои достижения. И вдруг ты понимаешь: да ведь то, чему я посвятил жизнь, не просто бессмысленно, эти штуки разрушают все, что люблю больше всего на свете», – сказал Аза.

Аза напомнил, что в мировой литературе полно историй о людях, создавших нечто в порыве оптимизма, а потом утративших власть над своим творением. Доктор Франкенштейн едва успел создать монстра, как тот сбежал и совершил убийство. Мой собеседник начал задумываться об этих сюжетах после разговоров с приятелями, работающими в глобальных IT-компаниях. Аза задавал им элементарные вопросы об устройстве рекомендательных движков, но эти специалисты часто сами не понимали, почему алгоритм предлагает пользователю именно это, а не что-либо еще. И они не врали: разработчики действительно создали технологии, которые делают не совсем понятные вещи. На это Аза всегда говорил своим собеседникам: «Не тот ли это случай, когда, условно говоря, ты выключаешь эту штуку, а она начинает творить нечто непредсказуемое?»

Выступая перед комиссией Сената, Тристан сказал: «Разве мы можем решать самые насущные мировые проблемы с деградировавшим вниманием, с деградировавшей способностью воспринимать степени сложности и нюансы, с деградировавшим пониманием общих истин, со взглядами, деградировавшими до уровня конспирологического мышления, если неспособны настраиваться на общую созидательную повестку? Наше здравомыслие уничтожают как раз тогда, когда мы нуждаемся в нем больше, чем когда-либо прежде. Я здесь именно потому, что каждый день эту ситуацию побуждают ухудшаться» [114]. Тристан признался, что особенно озабочен этим ввиду того, что человечество столкнулось с величайшей проблемой за всю историю своего существования, породив климатический кризис, чреватый разрушением жизненно необходимой людям экосистемы. Разве можно надеяться на разрешение проблемы глобального потепления, если люди не могут сосредотачиваться?

Поэтому Тристан и Аза начали все более настойчиво спрашивать: что нужно делать в практическом плане, чтобы изменить систему, крадущую наше внимание?

«В тот день я был с дочкой, и мы собирались чудесно провести вечер», – начал специалист по поведенческому дизайну Нир Эяль. Он рассказывал, как понял, что кое-что пошло категорически не так. Нир с дочкой листали какую-то детскую книжку, и девочка добралась до страницы, на которой был вопрос: «Если тебе предложат любую суперспособность, какую ты выберешь?» Пока она раздумывала над этим, Нир получил текстовое сообщение и отвлекся: «Я начал изучать его вместо того, чтобы целиком и полностью быть с дочкой». Когда он поднял голову, девочка уже ушла.

Детство состоит из моментов единения ребенка с родителями. Если пренебрегать этими моментами, они уйдут безвозвратно. «Дочка поняла: то, что у меня в телефоне, важнее нее», – заключил Нир, покачав головой.

И это было не впервые, как признавался Нир: «Я подумал: ну и ну… Давно пора пересмотреть мои отношения с отвлекающими факторами». Правда, отношения Нира с технологиями, заставляющими человека отвлекаться, коренным образом отличались от моих или ваших. Как и Тристан, в Стэнфорде он занимался в лаборатории убеждающих технологий Б. Дж. Фогга, а потом сотрудничал с ведущими компаниями Кремниевой долины, помогая им «подсаживать» пользователей. Теперь на глазах Нира это происходило с его дочкой. Она кричала ему «Время iPad! Время iPad!» и требовала зайти в интернет [115]. Мой собеседник понял, что должен разработать стратегию преодоления этого. Ради дочери, ради себя самого, ради всех нас.

Один из предложенных им способов справиться с этим кризисом я хочу разобрать подробно. Он очень отличается от подхода, созданного Тристаном и Азой. Идея Нира имеет важное значение: уже сейчас очевидно, что для решения проблем с вниманием именно такие методы будет предлагать людям технологическая индустрия.

В глубине души Нир уже понимал, что ему предстоит сделать. И в этом помог его жизненный опыт. Сейчас он тощ, как щепка, поэтому я очень удивился, услышав, что в юности у него была проблема с избыточным весом. Нира отправляли в лагерь для похудения, он перепробовал все диеты и детоксы, исключал сахар и фастфуд. Ничто не помогало. И в конце концов он понял: «Как бы мне ни хотелось возложить вину за это на McDonald’s, дело было не в этом. Я заедал мои чувства. Я использовал еду в качестве механизма преодоления стресса». Осознав это, Нир смог «фактически приступить к решению проблемы». Он вошел в контакт со своими тревогами и заботами, занялся спортивной борьбой, и постепенно его тело стало меняться. «Еда, конечно, играла определенную роль, но не была первопричиной…» – сказал Нир. Это был очень важный урок для него: «Всю жизнь мне казалось, что эти вещи сильнее меня, а я взял и пересилил их».

Нир убежден, что для победы над зависимостью от приложений и девайсов следует вырабатывать индивидуальные навыки сопротивления отвлекающим факторам. А для этого человек в первую очередь должен заглянуть внутрь себя и разобраться в истоках бесконтрольного пользования ими: «Люди вроде Тристана и Азы говорят мне, насколько плохо поступают эти компании. На что я отвечаю: “Ладно, а вы? Сами-то вы пробовали что-то делать?” Обычно я слышу, что ничего». Нир считает, что личностные изменения должны стать «первым оборонительным рубежом, а для начала придется покопаться в себе, постараться себя понять». Нир согласен, что окружающий мир изменился: «Не вы же изготовили iPhone. В этом нет вашей вины. Да и вообще, я не говорю о какой-то вашей вине. Я говорю об обязанности. Все это никуда не исчезнет. В том или ином виде это с нами надолго. И какие у нас варианты? Придется адаптироваться. Другого не дано».

И как же людям адаптироваться? Что они могут? За доказательствами возможности индивидуальных изменений Нир обратился к научной литературе. Решения, которые показались ему самыми удачными, он изложил в своей книге «Неотвлекаемые»[25]. В частности, он считает, что решению проблемы поможет работа с «внутренними раздражителями». Они есть у каждого из нас – это жизненные ситуации, подталкивающие поддаться соблазну дурной привычки. Например, у Нира так с писательством: «Писать с легкостью у меня не получается. Это всегда дается непросто». Попытки писать наводили на Нира тоску или заставляли нервничать: «Стоило мне усесться перед ноутбуком, как во мне начинал бурлить весь этот негатив… Когда такое случалось, срабатывал какой-то внутренний механизм… Ну, и я находил самый простой выход: “А давай по-быстрому проверим почту? А давай по-быстрому заглянем в телефон?” Выдумывал любые мыслимые предлоги». Нир с маниакальной частотой просматривал новости, убеждая себя, что это долг сознательного гражданина. Он гуглил факт, якобы имеющий отношение к работе, а через два часа оказывался на дне кроличьей норы за изучением чего-то совершенно иррелевантного.

«Внутренний раздражитель – неприятное эмоциональное состояние, – сказал мне Нир. – Это про желание избегать. И все сводится к одному: как выйти из этого состояния?» Он считает, что каждому человеку следует беспристрастно исследовать свои раздражители: проанализировать их, найти способы препятствовать им. Всякий раз, когда во время работы ему становилось некомфортно или скучно, Нир определял это чувство, брал блокнот и записывал туда, что именно ему хочется уточнить. А погуглить это он позволял себе только после завершения работы над внушительным фрагментом текста.

Это сработало. Нир убедился: «…у нас нет никаких обязательств перед привычками. Ничто не мешает порвать с ними, причем в любой момент. Их можно изменять. Для этого нужно разобраться с внутренним раздражителем и стараться, чтобы между порывом что-то сделать и самим этим действием был определенный интервал». Он разработал целый ряд таких приемов. Нир считает, что всем нам стоит попробовать применять «правило 10 минут»: если нас тянет проверить свой телефон, нужно подождать 10 минут [116]. Он предлагает использовать временны́е рамки, то есть ежедневно составлять детальный график своих занятий и следовать ему [117]. Рекомендуется сменить настройки уведомлений в телефоне, чтобы мобильные приложения не мешали нам сосредотачиваться в течение дня. Нир говорит, что можно вообще удалить все мобильные приложения, а если какие-то и нужно оставить, то стоит заранее запланировать время, которое ты готов на них потратить. Он советует отписаться от всех рассылок и, по возможности, работать с электронной почтой только в установленные «приемные часы» пару раз в день [118].

Рассказывая об этих инструментах, Нир сказал: «Мне хотелось дать людям возможность понять: “Смотрите-ка, это не так уж и трудно. Не настолько тяжело”. Справляться с отвлекающими факторами достаточно просто, если знать, что делать». Его озадачивало, что большинство людей этим не занимаются: «Две трети владельцев смартфонов никогда не меняют настройки уведомлений. Подождите, но это же так просто. Нужно просто сделать это». По словам Нира, чем ополчаться против технологических компаний, нужно задаться вопросом, что мы делаем как отдельно взятые люди: «Почему бы не начать дискуссию с этого: “Так, мы что, уже исчерпали все существующие возможности? Может, стоит для начала заняться вот этим всем?” … Смените настройки уведомлений! Слушайте, ну ведь это элементарно, да? Отключите эти гребаные ежеминутные уведомления Facebook! А как насчет того, чтобы распланировать свой день? Кто из нас расписывает свой день? Мы же сами позволяем, чтобы нашим временем завладевали или новости, или какой-нибудь Twitter, или что угодно, происходящее вокруг. Нет чтобы сказать себе: “Так, а как я хочу распорядиться моим временем?”»

В разговоре с Ниром у меня возникли противоречивые чувства. Было понятно, что он руководствуется ровно той же логикой, которая привела меня в Провинстаун. В глубине души я думал примерно так же. Как и Нир, я был уверен, что проблема в человеке, следовательно, человеку нужно измениться. Конечно, отчасти это так и есть. Все конкретные меры, которые рекомендует Нир, кажутся мне полезными. Ознакомившись с его книгой, я попробовал каждую из них, и некоторые дали небольшие, но ощутимые результаты.

Но кое-что из сказанного им вызывало у меня неловкость, и какое-то время я не мог четко сформулировать, почему. Подход Нира полностью совпадает с тем отношением к проблемам внимания, которое хотят внушить людям технологические компании. Они больше не могут отрицать наличие кризиса, поэтому занялись кое-чем другим: понемногу убеждают нас считать это личной проблемой каждого, которую следует решать путем жестких самоограничений. Моих и ваших, но никак не их собственных. Именно по этой причине они начали предлагать инструменты, которые, по их утверждениям, способствуют укреплению силы воли. В новых моделях iPhone предусмотрена возможность узнавать экранное время за день и за неделю, а также есть функция отключения уведомлений. Примерно то же самое есть в Facebook и Instagram. Марк Цукерберг внял призывам Тристана и пообещал, что в Facebook можно будет проводить время с пользой (правда, речь всего лишь шла о средствах, помогающих человеку разбираться со своими проблемами). Нир – отнюдь не исключение. В этой главе он фигурирует потому, что наиболее откровенно продвигает доминирующие в Кремниевой долине представления о том, что следует делать обычным людям вроде нас с вами.

Нир убежден, что технологические компании делают очень многое, чтобы людям было проще отключаться от своих девайсов: «Не понимаю, почему ответственность за это должна нести технологическая отрасль. Если уж на то пошло, производитель дает потребителю такую чудесную функцию, как “не беспокоить”. У вас есть эта кнопка. Остается только нажать ее. За что еще должна отвечать Apple? Да нажмите вы наконец эту чертову кнопку, если у вас совещание с коллегами. Это что, так трудно?»

Причины моего смутного недовольства таким подходом прояснились, когда я обратился к книге, которую Нир опубликовал за пару лет до «Неотвлекаемых». Она называется «На крючке. Как создавать продукты, формирующие привычки»[26] и написана в основном для разработчиков и дизайнеров технологических продуктов. Сам Нир называет ее «сборником рецептов управления человеческим поведением». Чтение «На крючке» вызывает у обычного пользователя интернета странное чувство. Такое впечатление, что смотришь старый фильм ужасов, в котором пойманный злодей признается в содеянном. Так, Нир пишет: «Давайте честно признаем: наше дело – убеждать. Инновационные продукты должны убеждать людей поступать так, как нужно нам. Для нас это не люди, а пользователи, и, не говоря об этом вслух, мы втайне мечтаем о том, что все они прочно подсядут на плоды наших трудов» [119].

Методы достижения Нир называет «манипуляциями сознанием с целью создания навязчивого желания» [120]. В качестве примеров он приводит опыты Б. Ф. Скиннера. Подходы Эяля резюмирует заголовок одного из постов в его блоге: «Хотите цеплять пользователей? Сводите их с ума» [121].

Задача разработчика – создать «внутренний раздражитель» (припоминаете?), который будет заставлять пользователя возвращаться к продукту снова и снова [122]. Эяль предлагает специалисту представить себе человека, который боится оказаться не в курсе [123]. Далее он пишет: «Вот оно! Страх – мощный внутренний раздражитель, и мы можем создать решение, которое развеет опасения этого пользователя. Успешная игра на таких чувствах формирует привычку, и человек непроизвольно пользуется продуктом в рутинных ситуациях, к примеру желая скоротать время в очереди» [124]. Разработчик должен заставить нас с вами «придерживаться одной и той же модели поведения как можно дольше, в идеале – пожизненно» [125]. Эяль считает, что таким образом жизнь людей станет лучше, но при этом отмечает, что «привычки очень хорошо сказываются на прибыли» [126]. При этом должны соблюдаться определенные этические рамки, например нельзя таргетировать детей. Эяль утверждает также, что разработчикам следует «обеспечивать себе кайф» и пользоваться своими продуктами самим. Он не противник любых мер регулирования: Нир поддержал бы введение закона, согласно которому человеку, проводящему в Facebook больше 35 часов в неделю, будет направляться уведомление о возможных проблемах и направление на консультацию с психологом.

Я был ошеломлен. «Сборник рецептов» Нира пользовался бешеным успехом: например, гендиректор Microsoft превозносил эту книгу до небес и велел всем сотрудникам прочитать ее. Нир часто выступает с докладами на отраслевых конференциях айтишников. С учетом его рекомендаций было разработано великое множество приложений. Нир – один из тех, благодаря кому Кремниевую долину обвиняют в доведении людей до безумия. И при этом он говорит мне, что в первую очередь нужно изменить поведение людей, а не деятельность технологических компаний.

Когда мы беседовали с Ниром, я сказал ему, что вижу настораживающее несоответствие между двумя его книгами. «На крючке» рассказывает о жестоких методах, которыми людей «прочно подсаживают» на технологические продукты, а при их отсутствии заставляют испытывать «техноломку». В «Неотвлекаемых» же нам предлагают прибегнуть к постепенным личностным изменениям, если есть ощущение, что эти продукты делают нас рассеянными. То есть в первой книге говорится о том, как посадить на крючок при помощи мощных и безотказных механизмов, а во второй описаны незначительные и эфемерные личностные перемены, которые, по мнению автора, снимут нас с этого крючка.

«На самом деле я вижу прямо обратное, – сказал в ответ Нир. – Все, о чем я рассказал в “На крючке”, можно отключить на хрен одним легким движением пальца».

Более полное понимание причин моей неудовлетворенности подходом Нира появилось после того, как я обсудил его с рядом других людей. В их числе был профессор Университета Сан-Франциско Рональд Персер. Он познакомил меня с идейной концепцией жестокого оптимизма. Понятие «жестокий оптимизм» ввела в оборот культуролог Лорен Берлант. Его приверженцы предлагают решать любые серьезные, глубоко укорененные в культуре проблемы общества – такие как ожирение, депрессия или зависимости, – на основе упрощенных индивидуальных подходов. Это выглядит оптимистично, потому что нам радостно говорят, что все решаемо, но на самом деле это жестокость, поскольку предлагаемые решения поверхностны, не учитывают глубинные причины явлений и в большинстве случаев не срабатывают.

Рональд привел множество примеров этого подхода, но суть я начал улавливать после того, как он рассмотрел в разрезе жестокого оптимизма стресс – явление, хоть и связанное с вниманием, но совершенно отдельное. Полагаю, есть смысл остановиться на этом подробнее, чтобы лучше уяснить ошибку, которую совершает Нир наряду с многими другими людьми.

В широко известной книге, написанной журналистом газеты New York Times, говорится: «Стресс не есть нечто, навязанное нам извне. Стресс есть нечто, что мы навязываем сами себе» [127]. Стресс – это наши чувства. Стресс – это наши мысли. Если мы научимся думать иначе, усмирять свои клокочущие мысли, то стресс исчезнет без следа. Так что нам нужно всего лишь научиться медитировать. Наш стресс – от неосознанности.

Звучит на редкость оптимистично. Но Рональд обратил мое внимание на серьезное исследование главных причин стресса американцев, проведенное учеными из Высшей школы бизнеса при Стэнфордском университете [128]. Стресс американцев – это «необеспеченность медицинским страхованием, постоянная угроза увольнения, отсутствие свободы в принятии решений, ненормированный рабочий день, низкий уровень организационной справедливости и нереалистичные требования». Человек не «навязывает стресс сам себе», если он диабетик и ему не хватает денег на инсулин, если хамоватое начальство заставляет его работать по 60 часов в неделю, если на его глазах коллег увольняют одного за другим и он боится оказаться следующим.

Рональд считает, что некоторым людям медитация способна помочь, но «все эти бестселлеры с советами медитировать для избавления от стресса и чувства униженности – чистое очковтирательство. Идите, расскажите об этом матери четырех детей, которая пашет на трех работах». По его мнению, те, кто изображает стресс не более чем проблемой образа мыслей, «высказываются от лица привилегированной части общества, им-то легко говорить». Он рассказал мне о компании, которая урезала медицинские страховки части сотрудников и одновременно организовала занятия по медитации, за что удостоилась похвалы от все того же журналиста New York Times. Очевидно, что это жестоко. Людям говорят: проблемы решаемы, нужно просто иначе отнестись к своему стрессу, а потом устраивают им кошмар наяву. «Нашим сотрудникам медицинские страховки ни к чему, мы научим их думать иначе» – это современная версия высказывания Марии Антуанетты: «У них нет хлеба? Пусть едят пирожные».

На первый взгляд, жестокий оптимизм может показаться доброжелательным и воодушевляющим, но его последствия часто оказываются печальными. В большинстве случаев предлагаемые ограниченные решения не срабатывают, но человек винит в этом не систему, а самого себя. Ему кажется, что это его личный провал и недоработка. «Это отвлекает внимание от социальных причин стресса, вроде перегруженности работой, и достаточно быстро перерастает в перекладывание ответственности с виновников на жертв, – сказал Рональд. – Человеку внушают, что проблема с ним, а не с системой».

При этих его словах я снова подумал о Нире, который являет собой пример подхода Кремниевой долины в целом. Он зарабатывает на цифровых технологиях, которые цепляют людей, играют на их страхах и даже, по его собственным словам, «сводят с ума». Время от времени и сам он попадает на крючок этих технологий. Но, будучи состоятельным человеком, который разбирается во всем этом, он находится в привилегированном положении и может использовать индивидуальные приемы восстановления контроля над собой. То же самое он рекомендует делать и всем остальным.

Давайте не принимать в расчет то, что Ниру, как представителю технологической отрасли, будет на руку, если люди станут винить себя, а не решать проблемы. Рассмотрим куда более простую вещь. Дело в том, что всем остальным не так просто поступать, как он. В этом состоит одна из проблем жестокого оптимизма: берется исключительный пример в качестве правила и преподносится как норма поведения. Тому, кто только что потерял работу и ломает голову, где найти деньги на аренду жилья, будет затруднительно обрести безмятежность в медитации. Измотанному и издерганному человеку, отчаянно нуждающемуся в чем-то, что поможет пережить несколько напряженных часов, будет тяжело сказать «нет» еще одному гамбургеру, еще одному уведомлению в соцсетях или еще одной таблетке опиоидного обезболивающего. Рассказывать людям, что это «легко и просто» и нужно всего-то «нажать эту чертову кнопку», как это делает Нир и вся его отрасль в целом, значит отрицать реальность, в которой живет подавляющее большинство.

А самое главное – мы не обязаны это делать. Жестокий оптимизм исходит из того, что люди не смогут существенно повлиять на системы, разрушающие их внимание, следовательно, должны сконцентрироваться на изменениях в самих себе. Но почему мы должны принимать эти системы за данность? Почему должны мириться с окружающей средой, заполненной программами, которые «подсаживают» и «сводят с ума»?

Это стало яснее, когда я припомнил аналогию Нира с его тучностью в юном возрасте. Наверное, стоит вдуматься в это сравнение, поскольку, как мне кажется, оно говорит очень многое о том, в чем мы заблуждаемся. Сейчас это покажется невероятным, но 50 лет назад в западном мире полнота была очень редким явлением. Посмотрите на пляжные фото тех времен: по меркам наших дней, на них одни стройняшки. С тех пор произошел целый ряд изменений. Свежие и полноценные продукты питания уступили место глубоко переработанным суррогатам. Вымотанным людям стало гораздо проще заедать свой стресс. А в городской застройке часто бывает невозможно погулять или прокатиться на велосипеде. В общем, не по нашей вине среда обитания изменилась, а вслед за ней и наш организм. Люди массово стали полнеть. За период с 1960 по 2002 год среднестатистический взрослый человек прибавил в весе без малого 11 килограммов [129]. И что же? Вместо того чтобы признать случившееся делом рук могущественных сил, сразиться с ними и создать здоровую среду, в которой будет проще избегать ожирения, пищевая промышленность и диетологи предлагают нам винить самих себя. Человеку внушают: ты растолстел из-за твоих личных недостатков. Ты ешь не то. Ты стал жаден, ленив и толком не разбираешься в своих чувствах. Ты недостаточно хорош. Как следствие, люди преисполняются решимостью впредь считать калории (знаю по себе). Ответом общества на кризис, обусловленный в первую очередь социальными причинами, стали в основном персональные диеты и книги о здоровой пище.

Ну и как, получается? Ученые исследовали эту тему и установили, что 95 % похудевших на диетах возвращаются к прежнему весу за период от одного года до пяти лет [130]. То есть 19 человек из каждых 20. Почему? А потому, что не учитываются главные причины набора лишнего веса. Системный анализ явления отсутствует. Нам не говорят о критической ситуации с продовольственными ресурсами, в составе которых преобладают продукты глубокой переработки, не имеющие ничего общего с тем, что предки ели веками. Нам не объясняют, что переедать людей заставляют стрессы и тревоги. Наше внимание не обращают на то, что мы живем в городах, для передвижения по которым приходится залезать в металлические коробки. В книгах о здоровом питании умалчивается о том, что повседневное поведение человека формируется обществом и культурной средой. Диета не меняет нашу среду обитания, а ведь именно она является причиной ожирения. Диета заканчивается, а мы остаемся жить там, где стимулируют набирать лишний вес. Пытаться худеть в мире, который мы сами себе создали, сродни тому, что пытаться бежать вверх по эскалатору, идущему вниз. Героическими усилиями горстке людей удается добраться до самого верха, но подавляющее большинство снова оказывается в самом низу, считая, что это их вина.

Боюсь, что если начнем прислушиваться к Ниру и ему подобным, то станем реагировать на обостряющиеся проблемы с вниманием точно так же, как отреагировали на обострение ожирения и другие катастрофы. И эти подходы продвигает не только Кремниевая долина. Практически все книги о проблемах внимания (а я читал их в огромных количествах, когда готовился писать эту) преподносят их как личные недочеты, которые следует корректировать на индивидуальном уровне. Это прямо-таки книги о здоровом цифровом питании. Но книги о правильном питании не изменили ситуацию с ожирением, а аналогичные издания о цифровой ситуации не разрешат кризис внимания. Следует понимать, что в последнем задействованы гораздо более могущественные силы.

Когда около 40 лет назад кризис ожирения только начинался, стоило реагировать на него иначе. Можно было сделать акцент на том, что практика самоограничения в неизменных внешних условиях лишь изредка приводит к устойчивым результатам. Можно было рассказать всем о том, что действительно результативно – об определенных изменениях окружающей среды. Чтобы сделать свежие и полезные продукты дешевыми и доступными, а переслащенные суррогаты – дорогими и недоступными, можно было применить меры государственной поддержки. Можно было ограничить стресс-факторы, заставляющие людей переедать. Можно было создать городскую среду, благоприятствующую пешим и велосипедным прогулкам. Можно было запретить ориентированную на детей рекламу нездоровых продуктов питания. В странах, где было сделано кое-что из этого, например в Норвегии, Дании и Нидерландах, тучных людей гораздо меньше, чем в США и Великобритании, где усиленно уговаривали людей с избыточным весом взять себя в руки. Если бы все силы обычных людей были направлены на требования политических перемен, а не на самобичевание и голодание, сегодня среди нас стало бы гораздо меньше людей, страдающих от своей полноты.

Тристан считает, что нужен схожий сдвиг в представлениях людей о технологиях. В своем выступлении перед сенатской комиссией он сказал: «Человек может пытаться контролировать себя, но с другой стороны экрана ему будут противодействовать тысячи разработчиков». Именно это отказывается в полной мере признавать Нир, даже несмотря на то, что в числе таких разработчиков был и он. Еще раз подчеркну: лично я целиком и полностью за все, что он предлагает делать на индивидуальном уровне. Нам действительно стоит прямо сейчас взять свой телефон и отключить все уведомления. Нам действительно стоит разобраться со своими внутренними раздражителями. И Тристан тоже так считает. Но отнюдь не просто перейти от этого к умению концентрироваться в среде, созданной (отчасти усилиями самого Нира) для насильственного завладения нашим вниманием.

По ходу моей беседы с Ниром атмосфера немного накалялась. Поскольку это было одно из немногих полемических интервью, объективности ради я разместил полную аудиозапись на сайте книги. Вы можете прослушать ответы Нира целиком, в том числе и те, которые я не привожу здесь за недостатком места. Наша беседа была очень полезной и реально помогла прояснить мои мысли. Она заставила меня осознать, что для возврата внимания людям безусловно потребуется прибегнуть к ряду решений на индивидуальном уровне, но нужно признать, что большинству этого будет недостаточно. Чтобы выбраться из этой ямы, мы обязаны дать коллективный отпор силам, крадущим нашу концентрацию, и принудить их к переменам.

Альтернатива жестокому оптимизму – не пессимизм, подразумевающий полную невозможность перемен, а подлинный оптимизм. Он подразумевает, что человек полностью отдает себе отчет в препятствиях, воздвигнутых на пути к его цели, и составляет план поэтапной ликвидации этих препятствий в сотрудничестве с другими людьми.

Я понял, что теперь передо мной стоит по-настоящему трудный вопрос: с чего именно мы начнем?

После столь подробного ознакомления с устройством современных технологий у меня остались два вопроса. Во-первых, какие конкретные изменения следует произвести в этой назойливой IT-отрасли, чтобы предотвратить нанесение вреда человеческому вниманию? И, во-вторых, как заставить эти могущественные корпорации проводить такие реформы в жизнь?

Опираясь на собственный опыт и ключевые труды профессора Шошанны Зубофф, Тристан и Аза сделали вывод, что искать долгосрочное решение нужно, исходя непосредственно из первопричины проблемы. Поэтому однажды утром Аза решительно сказал мне: «Можно просто запретить надзорный капитализм». Я промолчал, стараясь переварить сказанное. Он объяснил, что власти должны запретить бизнес-модели, в рамках которых поведение людей в интернете отслеживается для выявления их слабостей с последующей продажей этой конфиденциальной информации любому, кто готов платить. Это «фундаментально антидемократическая и антигуманная модель», с которой пора заканчивать.

Мысль показалась мне радикальной и попросту невозможной. Тристан и Аза постарались убедить меня, сказав, что в истории хватает примеров запрета того, что получало широкое распространение, а впоследствии признавалось крайне вредным. Взять, к примеру, свинецсодержащие краски. Они были чуть ли не в каждом американском доме, а потом выяснилось, что они повреждают структуры мозга, отвечающие за концентрацию внимания. Один из наставников Тристана Джарон Ланье подчеркнул в разговоре со мной, что, узнав об этом, никто не стал уговаривать людей ни в коем случае не красить свои дома. Использование свинца в красках попросту запретили. Дома по-прежнему красят, но используют для этого гораздо более качественные материалы. Можно еще раз вспомнить о ХФУ: лаки для волос, содержащие разрушительное для озонового слоя вещество, перестали выпускать, на замену создали безопасный аналог. Цивилизованное общество запрещает торговать самыми разнообразными вещами, к примеру человеческими органами.

«Хорошо, – сказал я Тристану и Азе, – предположим, надзорный капитализм запрещен. Что будет с моими аккаунтами в Facebook назавтра, на следующей неделе, через год?» «Думаю, эти компании пройдут через определенный кризисный период, как в свое время Microsoft», – ответил Аза. В 2001 году американское правительство признало компанию Microsoft монополистом. Компания полностью перестроилась, и сейчас «они такие типа добрые дяденьки. Наверное, аналогичным образом трансформируется и Facebook».

В практическом плане на следующий же день после введения такого запрета этим компаниям придется искать другие способы финансирования своей деятельности. Альтернативная модель очевидна и так или иначе знакома любому читателю этих строк. Это подписка. Представим, что каждому из нас нужно платить 50 центов или доллар в месяц за пользование Facebook. Компания в одночасье перестанет работать на рекламщиков и торговать нашими тайными желаниями и предпочтениями. Теперь она будет работать на нас. Впервые ее обязанностью будет серьезно вникать в то, что именно делает конкретного человека счастливым, и давать ему это, а не разбираться в способах манипулирования ради процветания рекламодателей. Поэтому и функционал сайта перестроится так, чтобы способствовать сохранению концентрации внимания, необходимой подавляющему большинству. Если человек хочет поддерживать социальные связи, а не просто отстраненно сидеть перед экраном, компании придется придумать, как дать ему эту возможность.

Другой очевидный способ выживания этих компаний – выкуп правительством и переход в государственную собственность. Таким образом социальные сети перестанут быть частью капиталистической экономики. Это может показаться чересчур радикальным, но приведу другой пример – канализация. Преимуществами этой модели пользуются все без исключения читатели этой книги. Все мы согласны, что канализация нужна. Это неизбежная необходимость, ведь не хотим же мы вернуться в эпоху эпидемий холеры и видеть фекалии на улицах. И практически во всех странах мира именно государство владеет канализационными сетями и поддерживает их в исправном состоянии. Даже закоренелые антигосударственники согласны, что это эффективное применение государственной власти.

Аналогично власти могут признать, что социальные сети приобрели первостепенную общественную значимость, и разъяснить, что ошибочная ориентация в руководстве ими ведет к психологическим эквивалентам эпидемий холеры. Но, будем честны, поставить соцсети под прямой контроль государства было бы все же плохой идеей, поскольку нетрудно представить, как этим стали бы злоупотреблять авторитарные лидеры. К счастью, есть вариант получше – независимая от государства общенародная собственность. Британская вещательная корпорация (ВВС) находится в общественной собственности, финансируется за счет налогоплательщиков и служит интересам народа Великобритании, но в своей повседневной деятельности неподотчетна государству. Ее работу нельзя назвать безупречной, но сама модель настолько удачна, что ВВС считается самой авторитетной медийной организацией мира [131].

Изменив систему финансирования этих сайтов путем подписки, национализации или как-то еще, можно приступать к их сущностным преобразованиям, основные направления которых уже начинают вырисовываться. Аза сказал, что при наличии соответствующих материальных стимулов будет «технически несложно перестроить функционал крупнейших социальных сетей таким образом, чтобы они восстанавливали человеческое внимание, а не разрушали его». Я спросил, как будут выглядеть социальные сети после таких изменений. Тристан, Аза и их коллеги начали свои пояснения с мелочей, потом перешли к серьезным переменам и в конечном итоге рассказали, при каких условиях все это можно реализовать.

Буквально сразу же эти компании могут удалить многие элементы приложений и сайтов, целенаправленно морочащих голову и заставляющих проводить в интернете больше времени, чем нужно. «Например, Facebook может начать пакетировать уведомления, чтобы человек получал их не чаще, чем, скажем, раз в день… Еще раз, при желании это можно сделать хоть завтра, – сказал Аза. – Вместо того чтобы постоянно сидеть под этой капельницей поведенческого наркотика, каждые несколько минут получая сообщения о том, что кто-то лайкнул твое фото, кто-то прокомментировал твой пост, у кого-то день рождения, ты будешь получать единственную ежедневную сводку таких новостей. Что-то вроде газеты». В свое время это же предлагал и Тристан в своей нашумевшей презентации для сотрудников Google.

«Есть еще скроллинг, – продолжил Аза. – Бесконечная прокрутка – спонтанные действия, которые захватывают человека, не давая возможность принять сознательное решение – продолжать прокрутку или нет. Все, что нужно сделать, – это отключить скроллинг в Instagram, Facebook и прочих».

Схожим образом на этих сайтах можно блокировать контент, который способствует политической поляризации общества и отвлекает внимание от действительно важных вещей. Поскольку есть данные, свидетельствующие о радикализации людей под влиянием рекомендаций YouTube, Тристан сказал в одном из интервью: «Просто отключите их. Это делается в два счета. Можно подумать, до появления этих рекомендаций люди терялись в догадках, что бы им еще посмотреть, и молили о помощи с выбором» [132].

Покончив с самыми очевидными формами психологического воздействия, можно будет более внимательно рассмотреть способы перестройки функционала этих сайтов. «Представить, как должны измениться интерфейсы, не так уж и трудно», – считает Аза. Самый наглядный пример отсылает нас к моему первому разговору с Тристаном: кнопка, нажатием которой можно узнать, кто из друзей находится сегодня поблизости и будет рад встретиться. Нажимаешь эту кнопку, связываешься, откладываешь телефон в сторону и тусишь с народом в свое удовольствие. Социальная сеть перестает быть генератором социального вакуума и превращается в максимально эффективное средство возвращения в реальный мир для общения с людьми, которых хочется увидеть.

Также при создании аккаунта в социальной сети, к примеру в Facebook, человек может указать, сколько времени ему хотелось бы проводить в ней ежедневно или еженедельно. Это может быть и 10 минут, и два часа, но, получив такую информацию, сайт будет помогать человеку в достижении этой цели. Одним из способов может быть резкое замедление сайта после превышения лимита. Проведенные Amazon тесты показали, что даже 100 миллисекунд задержки загрузки страницы ведут к значительному оттоку потенциальных покупателей [133]. Это просто возможность подумать, нужно ли тебе это действительно.

Кроме того, социальная сеть могла бы периодически спрашивать, что вам хотелось бы изменить в своей жизни (больше тренироваться, заняться садоводством, стать вегетарианцем, создать поп-группу), и подбирать людей с аналогичными интересами поблизости. «Социальная сеть станет способом находить себе подходящее социальное окружение», – говорит Аза. Многочисленные научные исследования показали, что изменения даются человеку легче, если он занимается ими вместе с единомышленниками.

В настоящее время социальная сеть завладевает нашим вниманием и продает его тем, кто больше заплатит, но можно нацелить ее на понимание наших замыслов и помощь в их реализации. По словам Тристана и Азы, спроектировать и закодировать жизнеутверждающий Facebook ничуть не сложнее, чем ныне существующий выматывающий. Думаю, что в пользу Facebook, способствующего достижению целей, выскажется подавляющее большинство людей. Так почему же в этом направлении ничего не делается? Вернемся к описанной выше бизнес-модели. Если социальные сети прямо сейчас произведут изменения, о которых вы только что прочитали, они потеряют огромные деньги. Существующая экономическая основа этих компаний не позволяет им поступать правильно по отношению к вниманию человека и обществу в целом. Если говорить об изменении воздействия социальных сетей, то прежде всего следует изменить их бизнес-модель.

По словам моих собеседников, эту бизнес-модель изменит только введение государственного регулирования. В этом случае описанное ранее превратится из неприемлемых рисков потери дохода в новые интересные способы привлечения подписчиков. В настоящее время налицо фундаментальное противоречие между интересами человека (сохранение концентрации внимания, очное общение с друзьями, возможность спокойно обсуждать происходящее) и интересами компаний-операторов социальных сетей. С введением запрета на надзорный капитализм и переходом к другой бизнес-модели этот конфликт перестанет существовать. Как выразился Тристан, человек будет платить за совпадение его интересов с интересами сервиса, которым он пользуется. Разработчики из Кремниевой долины прекратят противодействовать нам в решении самых важных задач, превратившись в помощников в достижении наших основных целей.

Однажды Аза сказал мне: «Самое главное, никто не хочет тратить время на принятие решений по нынешнему состоянию технологий. Переходить с одной горы на другую трудно, потому что приходится пробираться через низину. Задача регулирования состоит в том, чтобы облегчить этот переход. А на другой горе нам будет гораздо лучше».

Очень многое в аргументации Азы и Тристана показалось мне убедительным, но меня насторожило их утверждение о том, что для прекращения деятельности этих компаний в ее нынешнем виде нужны законодательные меры. Тому было несколько причин. Прежде всего я задался вопросом: а не преувеличивают ли они масштаб проблемы? В разговоре со мной Нир Эяль сказал: «У каждого поколения бывает такая моральная паника, люди хотят видеть только негативные стороны явления. Тристан чуть ли не дословно цитирует дискуссию о комиксах, которая разразилась в 1950-х годах. Тогда многим показалось, что чернушные комиксы новой волны делают детей агрессивными. Такие, как Тристан, приходили в Сенат и рассказывали, что комиксы превращают детей в зависимых безвольных зомби – в общем, буквально все то же самое… А сегодня мы считаем комиксы совершенно безобидными».

Исходя из этого, Нир утверждает, что научные данные, на которые опираются Тристан и Аза в своей критике технологических компаний, некорректны. Он считает искаженными или неверными некоторые данные, к которым я обращался в предыдущих двух главах.

Приведу более развернутый пример, чтобы вы уловили суть этих разногласий. На основе многочисленных данных, о которых говорилось выше, Тристан утверждает, что YouTube способствует радикализации общества. В ответ Нир ссылается на недавнее исследование программиста Марка Ледуича, которое показало, что на самом деле YouTube оказывает некоторое дерадикализирующее воздействие на своих пользователей [134]. В свою очередь, Тристан указывает, что профессор Арвинд Нараянан из Принстонского университета и целый ряд других ученых считают эту мысль Ледуича никуда не годной [135]. Давайте разбираться в этом поэтапно. Приверженцы мнения о связи YouTube и радикализирующего эффекта убеждены, что он проявляется со временем: человек регистрируется, входит в систему, YouTube постепенно накапливает сведения о его предпочтениях и, чтобы удерживать пользователя за просмотром, предлагает все более экстремистский контент. А исследование, на которое ссылается Нир, вообще не рассматривало зарегистрированных пользователей. В нем всего лишь анализировались рекомендации, которые появлялись при просмотре случайного видео на YouTube, скажем, записи публичного выступления Бориса Джонсона. Если использовать YouTube таким весьма нетипичным образом, видео не будут становиться все более экстремистскими, и можно утверждать, что эта платформа способствует дерадикализации. Но ведь огромное количество пользователей YouTube как раз регистрируются при входе в систему (сколько именно, неизвестно, потому что YouTube держит эту информацию в секрете).

Подобными прениями сопровождается обсуждение любых способов, которыми технологические компании могут морочить людям головы. И Тристан, и Нир упоминают серьезных ученых, пришедших в своих исследованиях к прямо противоположным выводам. Тристан основывается на мнениях ученых из Йельского, Нью-Йоркского и Гарвардского университетов. Нир прибегает к доводам профессора Эндрю Пшибильски из Оксфордского университета, согласного с Ниром в том, что Тристан сгущает краски. Как же это понимать? Нельзя сказать, что кто-либо из этих людей допускает недобросовестность или лукавит. Все дело в том, что оценивать степень изменений, порождаемых подобными сайтами, очень сложно. Следует честно признать, что в любых суждениях по этому вопросу присутствует существенная доля неопределенности. Вполне возможно, что на длительном витке истории станет ясно, что в чем-то был прав Нир, а в чем-то еще Тристан. Но прямо сейчас нам нужно принять решение – позволять ли социальным сетям продолжать оставаться в их нынешнем виде. Мы обязаны взвесить все риски.

Составить свое мнение относительно необходимых дальнейших шагов мне помогли две вещи: мысленный эксперимент и внутренние документы самой компании Facebook.

Представим, что Нир не прав, но мы все равно следуем его советам: позволяем надзорному капитализму осуществлять незначительное регулирование и продолжать безжалостно подсаживать нас. Теперь представим, что Тристан не прав, а мы все равно следуем его советам: для прекращения агрессивных практик технологических гигантов вводим государственное регулирование их деятельности.

Если Тристан не прав, а мы прислушиваемся к нему, то окажемся в мире, где будет гораздо меньше таргетированной рекламы, трат денег и слежки за нами. Взамен придется платить незначительные суммы денег операторам социальных сетей, или же эти компании будут каким-то образом национализированы и превратятся в предприятия общественного пользования. Теперь предположим, что поступили так, как считает верным Нир. Что будет, если он не прав? С чем мы останемся? Внимание просядет еще больше, политический экстремизм усилится, а повсеместные тревожные тенденции продолжат нарастать.

И вот что убедило меня окончательно. Весной 2020 года выяснилось, что в компании Facebook на самом деле размышляют над этими вопросами, но конфиденциально [136]. В распоряжении газеты Wall Street Journal попало огромное количество внутренних документов Facebook. Оказалось, что за закрытыми дверями компания отреагировала на утверждения о том, что ее алгоритмы наносят ущерб коллективному вниманию и что она способствовала росту популярности Трампа и Брекзита. Группе лучших специалистов поставили задачу разобраться, действительно ли это так, и если да, то что можно с этим сделать. Отдел получил название «Общий интерес».

Изучив все внутренние данные, специалисты компании пришли к однозначному выводу: «Наши алгоритмы используют фактор привлекательности разногласий, и при отсутствии контроля сайт продолжит накачивать пользователей противоречивой информацией с целью привлечения внимания и увеличения времени, проводимого на Facebook». Из слитых журналистам документов следовало, что к аналогичным выводам пришла и другая команда специалистов Facebook, работающая независимо от «Общего интереса». Они установили, что не менее 64 % людей, вступающих в экстремистские сообщества, находили их по прямым рекомендациям алгоритмов, то есть видели в своих новостных лентах предложения присоединяться к группам пользователей, придерживающихся расистских, фашистских и даже нацистских взглядов. Только в Германии эти группы составляли треть от общего количества политически ориентированных сообществ. В своих выводах специалисты Facebook прямо заявляли: «Наша рекомендательная система усугубляет эти проблемы».

Тщательно проанализировав все возможные варианты, специалисты Facebook решили, что компании следует отказаться от существующей бизнес-модели. Дальнейший рост этой тенденции неизбежно повлечет за собой негативные последствия для общества, поэтому следует оставить попытки стимулировать внимание пользователей и перейти к стратегии постепенного сокращения масштабов и снижения прибыльности.

Иначе говоря, руководству Facebook сообщили всю правду о неприглядных сторонах деятельности компании. И как же отреагировали на это боссы? Они подняли своих сотрудников на смех, назвав их «ботаниками», внедрили кое-какие мелкие изменения и проигнорировали большинство рекомендаций. Отдел «Общий интерес» был ликвидирован. «При этом Цукерберг дал понять, что утратил интерес к теме перестройки компании во имя общественного блага и попросил впредь не беспокоить его по таким поводам», – язвительно писала Wall Street Journal. Прочитав об этом, я вспомнил о своем друге Рауле Сантъяго, вертолетных рейдах на его фавелу и толпах сторонников Болсонару, скандировавших «Facebook! Facebook!».

Я понял, что если в Facebook отказываются признавать факт того, что их алгоритмы невольно играют на руку фашистам, то уж на наше с вами внимание им тем более плевать. Эти компании ни за что не станут умерять свои аппетиты по собственной инициативе. Позволить им продолжать в том же духе гораздо опаснее, чем предпринять слишком строгие меры. Их следует остановить. И сделать это должны мы.

Некоторое время я был ошеломлен и пребывал в полной растерянности, не представляя, как можно решить столь масштабную задачу. Многие люди заходят в своих рассуждениях так же далеко, а потом увязают в пессимизме. «Да, эта система страшно выбешивает, но остается только приспосабливаться, потому что ее ни за что не остановить», – говорят они. Нашу культуру пронизывает политическая пассивность. Я убедился в этом воочию, представляя свою книгу о войне с наркотиками в разных странах мира. В США я то и дело слышал: «да, вы правы, эта война с наркотиками полностью провалилась», «да, вы правы, было бы лучше декриминализовать или легализовать наркотики, но этому все равно не бывать, а у меня родственник подсел, так может подскажете хорошего адвоката или реабилитационный центр?». Политический пессимизм удерживает людей в рамках поиска частных и сугубо личных решений.

Но вот в чем суть: такая безысходность не только губительна, с эмпирической точки зрения она представляется мне ошибочной. В истории человечества было немало случаев, когда силы, не менее могущественные, чем сегодняшние технологические гиганты, терпели поражение. И всегда это происходило одним и тем же образом: обычные люди создавали общественные движения, требовали перемен к лучшему и не сдавались, пока не достигали своей цели. Понимаю, что сказанное может показаться туманным и идеалистичным, поэтому приведу вполне конкретный пример перемен, которые происходили в моей семье, и, скорее всего, в вашей тоже, в течение трех последних поколений.

Мне 41 год. В 1962 году моим бабушкам было столько же. Тогда моя шотландская бабушка Эми Макрэй жила в тесной квартирке на окраине Глазго, а моя швейцарская бабушка Лидия Хари – на склоне горы в Швейцарских Альпах. Поскольку по общепринятому в те времена мнению давать девочкам образование было нецелесообразно, в 13 лет Эми была вынуждена оставить школу. Брат продолжил учиться, а ее отправили работать. Всю свою трудовую жизнь она занималась уборкой туалетов. Сама Эми хотела помогать бездомным, но это считалось не женским делом, поэтому ей было велено молчать и не высовываться. Лидия росла в швейцарской деревушке и в подростковом возрасте увлеклась рисованием и живописью. Она хотела стать художницей. Ей сказали, что это не женское занятие. Она рано вышла замуж, и ей было велено быть покорной женой. Много лет спустя на моих глазах ее муж мог криком потребовать себе кофе, и она бросалась выполнять это приказание. Иногда она делала наброски, но говорила, что это ее угнетает, потому что напоминает о том, что жизнь могла бы сложиться иначе.

Мои бабушки жили в обществе, которое не подпускало женщин к власти и практически лишало их права на жизненный выбор. В 1962 году ни в Великобритании, ни в США, ни в Швейцарии не было женщин-министров. В Великобритании и США женщины составляли менее 4 % от общего числа парламентариев. В 17 из 20 швейцарских кантонов женщины не имели права голосовать на выборах, а в составе Федерального собрания этой страны их было меньше 1 %. Иначе говоря, законы писались мужчинами и для мужчин. Незамужняя женщина не могла открыть счет в банке или взять ипотечный кредит, а замужняя могла сделать это только с письменного разрешения супруга. В Швейцарии женщина вообще не могла устроиться на работу без того же письменного разрешения мужа. Убежища для пострадавших от домашнего насилия женщин не существовали. Изнасилование жены мужем считалось законным действием (в ответ на первые шаги к запрету сексуального насилия в браке, предпринятые в 1980-х годах, один из членов Ассамблеи штата Калифорния сказал: «Если жену нельзя насиловать, кого тогда насиловать-то?» [137]). Мужьям практически разрешалось избивать жен, потому что полицейские не усматривали в этом состав преступления. Отцы могли почти безнаказанно растлевать дочерей, потому что это была настолько табуированная тема, что заявлять в полицию никто даже не помышлял.

Написав об этом, я задумался о своей пятнадцатилетней племяннице. Как и ее прабабушка, она обожает рисунок и живопись. Каждый раз, когда я застаю ее за этими занятиями, мне вспоминается Лидия. Моей бабушке было сказано: «Хватит тратить время даром, пора прислуживать мужчинам». Моей племяннице говорят: «Ты будешь великой художницей, давай выбирать тебе школу искусств». Девочке не довелось познакомиться с ее прабабушкой, но я уверен, что Лидия была бы рада узнать, насколько изменился мир благодаря феминизму.

Я понимаю, что мужское причитание на эту тему раздражает, особенно с учетом того, что сексизм отнюдь не изжит и женщинам по-прежнему приходится сталкиваться с большими трудностями. Я сознаю, что битва за права женщин далека от победного завершения, а многое из достигнутого в этом плане оказалось под угрозой. Но мне однозначно ясно только одно: колоссальные различия между тем, как живется моей племяннице и как жилось моим бабушкам – это показатель потрясающего успеха, который был обусловлен одним-единственным фактором. Обычные женщины объединили усилия в рамках организованного движения и повели борьбу за свои права, не прекращая ее даже в самых сложных ситуациях.

Разумеется, очевидно множество различий между борьбой за права женщин и борьбой за человеческое внимание. Тем не менее мысленно я то и дело возвращаюсь к этому примеру по простой причине: опыт борьбы за права женщин показывает, что когда обычные люди бросают вызов могущественным и, казалось бы, непоколебимым силам, это приводит к реальным переменам. В 1962 году мужчины концентрировали в своих руках гораздо больше власти, чем есть у крупнейших технологических компаний на момент написания этих строк. Мужчины исторически преобладали практически везде: в парламентах, в корпорациях, в каждом полицейском участке. В такой ситуации проще всего было бы сказать: увы, мы не в силах что-либо изменить и женщинам придется свыкаться со своим пожизненно зависимым положением. Масштаб сил, крадущих наше внимание у нас на глазах, заставляет многих людей рассуждать аналогичным образом. Но пессимистическое представление о том, что мы не можем что-либо изменить, ложно по своей сути.

Что будет происходить, если мы откажемся от организованных форм борьбы? Тристан и Аза предупреждают, что сейчас мы находимся всего лишь на начальном этапе надзорного капитализма. Он будет становиться все изощреннее и агрессивнее. Они привели мне множество примеров. Вот один из них. Существует технология, которая называется «передача стилей». Ее использование позволяет компьютеру, например, воссоздавать любой пейзаж в стиле Ван Гога: для этого нужно предварительно показать ему большое количество картин этого художника. Аза рассказал мне, каким образом передача стилей может быть использована в ближайшем будущем против нас с вами: «Google изучает всю твою почту в Gmail, разрабатывает модель, имитирующую твою манеру изложения, и продает ее рекламщикам. Ты как пользователь об этом даже не подозреваешь, просто станешь получать необычайно теплые и убеждающие письма, написанные точь-в-точь в твоей манере. Дальше – больше. Они проанализируют письма, на которые ты отвечал быстро и положительно, и обучатся стилю, в котором сообщения были написаны. То есть они поймут, какая манера изложения для тебя наиболее убедительна. В этом нет ничего противозаконного. Законодательно ты никак не защищен от этого. Считаешь, что нарушена твоя приватность? Но они же не продают твои персональные данные. Они всего лишь продают асимметричные сведения о том, как ты устроен, тому, кто готов за это платить. Причем они знают об этом больше, чем ты сам».

Эта асимметрия ударит по нашим слабым местам, о наличии которых мы и понятия не имеем. Аза предупреждает, что на подходе такие мощные технологические инновации, что на их фоне нынешние формы надзорного капитализма покажутся безыскусными и незрелыми. В 2015 году компания Facebook запатентовала технологию, которая способна отслеживать эмоции людей через камеры их телефонов и ноутбуков. Если не будет введено регулирование, суперкомпьютеры будут вычислять все слабые места людей, и никто даже не спросит, правильно ли это. Нам будет только казаться, что мы по-прежнему принимаем решения самостоятельно, но на самом деле мы лишимся и права выбора, и свободы воли.

Наставник Тристана, многоопытный разработчик из Кремниевой долины Джарон Ланье, рассказал мне, что был консультантом множества голливудских антиутопий вроде «Особого мнения», но в итоге закончил с этим. По его словам, он выдумывал все более изощренные технологии, чтобы предупредить людей об их пугающих последствиях, а в среде разработчиков это, как правило, воспринималось как руководство к действию.

«Порой я слышу разговоры о том, что, мол, уже поздно что-то менять в интернете, платформах или цифровых технологиях, – сказал мне Джон Уильямс. – Однако топор просуществовал 1,4 миллиона лет, прежде чем кто-то додумался приделать к нему ручку. А интернету всего лишь менее 10 000 дней от роду».

Я понял, что мы вступаем в гонку. С одной стороны, есть стремительно возрастающая мощь агрессивных технологий, анализирующих наше внутреннее устройство и разрушающих наше внимание в корыстных целях. С другой стороны, должно существовать движение, которое будет требовать, чтобы технологии работали на нас, а не против нас, чтобы они подпитывали человеческую способность к концентрации, а не разбивали ее вдребезги. На данный момент это движение за человечные технологии состоит из горстки отважных людей вроде профессора Шошанны Зубофф, Тристана и Азы. Они представляют собой эквивалент разрозненных групп отважных феминисток 1960-х годов. Всем нам нужно решить – присоединимся ли мы к ним и дадим бой или же позволим агрессивным технологиям победить за неявкой соперника?

Впервые признавшись себе в том, что становлюсь рассеянным, я сбежал в Провинстаун. Тогда я объяснял эту проблему очень просто: мое внимание подорвано интернетом и сотовыми телефонами. Теперь же я понимал, что все гораздо сложнее, и бизнес-модель крупнейших технологических компаний играет более важную роль, чем технологии как таковые. Однако мне предстояло узнать еще кое-что. Эти технологии вошли в нашу жизнь в период, когда мы стали особенно уязвимыми. Наша коллективная иммунная система рухнула по причинам, не имеющим никакого отношения к технологиям.

Некоторое представление об этих причинах есть у многих из нас. В 2020 году центр изучения общественного мнения YouGov провел в США и Великобритании опрос об истоках ухудшения внимания. Заказчиком был Совет по доказательной психиатрии, и, насколько мне известно, ранее опросы на эту тему не проводились. Список виновников проблем с вниманием возглавил стресс: 48 % опрошенных винили именно его в своей рассеянности. Вторым по значимости стало изменение жизненных обстоятельств, например рождение ребенка или старение. Третье, по мнению 43 %, – недостаточный или нездоровый сон. Смартфоны оказались на четвертом месте: их назвали 37 % респондентов.

Изучив данные научных исследований, я убедился, что интуиция не обманывает людей. Есть более могущественные силы, чем телефоны и интернет, и эти силы приводят к развитию дисфункциональных отношений между человеком и цифровым полем.

Я начал постигать это, пообщавшись с женщиной, впоследствии ставшей главным врачом штата Калифорния. Она совершила прорыв в понимании озвученных нами вопросов. Из всех, с кем я встречался в ходе работы над этой книгой, именно она вызывает у меня наибольшее восхищение. Поначалу вам может показаться, что ситуация, о которой она рассказывает, настолько гиперболизирована, что вряд ли может иметь отношение к вашей жизни. Но не откладывайте книгу в сторону: то, что она обнаружила, помогает получить правильное представление о силах, калечащих внимание многих из нас.

В 1980-х годах чернокожая девочка Надин из пригорода Пало-Альто возвращалась домой из школы с тревожным чувством. Она любила маму, которая учила дочь быть бескомпромиссной на теннисной площадке, маму, которая говорила, что нужно учиться, потому что образованность у человека никто никогда не отнимет. Но время от времени эта же мама начинала вести себя совершенно иначе, чем обычно, хотя никаких поводов для этого дочка не давала. «Проблема была в полной неизвестности, что это будет за мама. Каждый день после школы была прямо какая-то угадайка: какая у нас сегодня мама – прекрасная или ужасная?» – писала впоследствии Надин [138].

Два десятилетия спустя доктор Надин Бёрк Харрис смотрела на двоих детишек семи и восьми лет, сидевших в ее кабинете, и чувствовала давно знакомую, почти физическую боль. За несколько часов до этого их отец затолкал их в свою машину, нарочно не пристегнул ремнями и рванул с места. Разогнавшись до максимальной скорости, он направил автомобиль на первую попавшуюся стену. «Интуитивно я понимала, что это был за ужас, – рассказывала Надин мне. – Я пропустила это через себя на физиологическом уровне, понимаете? Я знаю, что происходит в такие моменты». Выяснилось, что эти детишки тоже жили с родителем, страдающим параноидной шизофренией.

Справляться с жизнью с психически нездоровой матерью Надин помогала учеба. В школе девочка была круглой отличницей, а после поступила в Гарвардский университет, где изучала здравоохранение и педиатрию. Когда настало время определиться со сферой применения полученных знаний, Надин решила, что хочет оказывать психологическую помощь детям. В отличие от многих сокурсников, она выбрала для своей врачебной практики не зажиточное предместье, а Бэйвью – очень бедный район Сан-Франциско, на улицах которого царило насилие. Вскоре после начала своей работы там Надин прогуливалась с друзьями, как вдруг раздались выстрелы. Побежав на звуки, она обнаружила истекающего кровью семнадцатилетнего паренька. Люди в этих местах жили в постоянном страхе: бабушки в этом районе порой спали в ваннах, потому что боялись погибнуть от шальных пуль ночных перестрелок. Впоследствии, размышляя о жизни в условиях непрекращающегося беспорядочного насилия, Надин поняла, что это такое – постоянно испытывать стресс.

Однажды на прием к ней привели четырнадцатилетнего мальчика с диагнозом СДВГ, которого я буду называть Робертом (по просьбе Надин в этой главе я изменил некоторые подробности с целью сохранения врачебной тайны). Роберт уже некоторое время принимал психостимулятор «Риталин», но, казалось, совершенно безрезультатно. Мальчику не нравилось, как этот препарат действует на него, и он хотел прекратить прием, но врачи настаивали, что нужно продолжать, причем во все большей дозировке.

Роберт рассказал Надин, что первые проблемы с вниманием появились у него в десятилетнем возрасте. «А с чем это могло быть связано? Что-то случилось?» – спросила Надин. Помявшись, Роберт и его мать сказали, что проблемы начались, когда его отправили пожить у отца. Они стали рассказывать про развод и про жизнь ребенка в общем, и тут Надин мягко поинтересовалась причинами, по которым Роберта отослали к его отцу. Потребовалось некоторое время, чтобы мать и сын решились рассказать об этом. У матери был бойфренд, и как-то раз по возвращении домой она застала его насилующим Роберта в ванной комнате. Все свое детство женщина подвергалась сексуальным надругательствам и была приучена бояться мужчин и подчиняться их требованиям. В тот момент она ощутила полную беспомощность и поступила самым постыдным для себя образом: вместо того чтобы вызвать полицию, она отправила сына жить к отцу. И всякий раз, когда Роберт навещал мать, его насильник по-прежнему оставался в ее доме.

Обдумав этот частный случай, Надин задалась вопросом, не является ли он частью более широкой проблемы. Она заметила, что в медицинском центре Бэйвью у детей все чаще (намного чаще, чем в зажиточных районах Сан-Франциско) диагностируют те или иные проблемы с вниманием. Первой и, как правило, единственной реакцией на это было назначение мощных психостимуляторов вроде «Риталина». Надин верит в эффективность медикаментозного лечения, но все же усомнилась в том, что диагнозы этим детишкам ставятся корректно.

Несколькими десятилетиями ранее ученые сделали важное открытие, и Надин знала об этом. Оказываясь в пугающей ситуации, например попав в зону боевых действий, человек обычно переключается на другой режим функционирования. Ранее я уже ссылался на пример, который привела мне Надин: на нас нападает медведь, и все наши старые заботы отходят на второй план, сейчас нам надо просто выжить.

А теперь представьте, что нападения медведей случаются очень часто. Представьте, что трижды в неделю на нашей улице внезапно появляется злобный зверь и уволакивает кого-то из соседей. В этом случае у нас, скорее всего, разовьется так называемая гипернастороженность: мы все время будем начеку – нет ли где-то поблизости разъяренного медведя? «По сути, в состоянии гипернастороженности человек ждет появления медведя на каждом своем шагу. Его внимание полностью сосредоточено на сигналах, предупреждающих о потенциальной угрозе, а не на происходящем в данный момент: на уроке, который нужно выучить, или работе, которую нужно выполнить. Это не значит, что в таком состоянии люди невнимательны. Это значит, что они целиком сосредоточены на любых сигналах, предупреждающих об опасности», – сказала мне Надин.

Она представила Роберта, который сидит на уроке математики и думает о том, что через пару дней увидит человека, надругавшегося над ним, способного это сделать снова. «Разве он сможет сосредоточиться на решении примеров?» – подумала Надин. Все его мысли направлены исключительно на обнаружение угрозы. Это не нарушение работоспособности мозга. Это естественная и неизбежная реакция на невыносимую ситуацию.

Надин решила выяснить, кто из ее пациентов находится в подобном положении, и вместе с коллегами начала изучать этот вопрос с научной точки зрения. Оказалось, что существует стандартный способ выявления психологических травм детства и степени их тяжести, который называется «Исследование негативного детского опыта» [139]. Этот способ достаточно прямолинеен: что-то плохое, произошедшее с человеком в детстве, например физическое насилие или жесткое обращение, рассматривается в увязке с его нынешними проблемами, такими как ожирение, алкоголизм, депрессия и др.

По этой методике было тщательно изучено более 1000 детей. Надин и ее коллеги хотели выяснить, насколько полученные психологические травмы коррелируют с любыми другими жалобами этих детей: мигренями, болями в животе и, что очень важно, рассеянностью.

У детей, столкнувшихся с четырьмя видами психологических травм или более, трудности с вниманием или девиантное поведение наблюдались в 32,6 раза чаще, чем у детей без какого-либо подобного опыта [140]. Общий вывод о взаимосвязи между способностью концентрироваться и пережитыми психологическими травмами был подтвержден результатами других научных исследований. Так, доктор Николь Браун установила, что психологические травмы в детстве утраивают вероятность развития СДВГ [141]. Масштабный опрос Бюро национальной статистики Великобритании показал, какие условия ухудшают внимание ребенка: финансовые затруднения родителей повышают риск на 50 %; серьезное заболевание члена семьи – на 75 %; привлечение кого-то из родителей к судебной ответственности – на 200 % [142]. Доказательная база невелика, но она растет и в целом подкрепляет выводы исследования в Бэйвью.

Один из ключевых принципов концентрации внимания, по мнению Надин, состоит в том, что человеку нужно чувствовать себя в безопасности. Он должен иметь возможность отключить функцию сканирования окружающей обстановки в поисках медведей, львов или их современных эквивалентов. В Австралии я встречался с детским психиатром из Аделаиды Джоном Джуридини, который тоже изучал этот вопрос. Он сказал, что «узконаправленное внимание очень полезно в безопасной среде, потому что позволяет учиться и развиваться. Но в опасной среде избирательная концентрация – полная глупость. Вместо этого нужно равномерно распределять пристальное внимание на окружающую действительность в поисках сигналов, предупреждающих об опасности».

Надин поняла, что врачи Роберта серьезно ошибались: «“Риталин” – не лекарство от сексуальных посягательств, знаете ли. Медикаменты могут устранять внешние проявления, но не первопричины… Если ребенок бóльшую часть времени ведет себя отвратительно, тем самым он хочет показать системе, что что-то не так». Надин пришла к выводу, что невнимательность ребенка часто является проявлением тяжелого стресса. Джон из Аделаиды сказал мне: «В таких случаях пичкать ребенка лекарствами – значит мириться с тем, что он будет оставаться в отчаянном положении». Сравнительный анализ детей, подвергшихся сексуальному насилию, и детей, не имеющих подобный опыт, доказал, что у жертв надругательств СДВГ диагностируется вдвое чаще (но это не единственная причина СДВГ, я представлю другие ниже) [143].

Подход, примененный к Роберту, может приводить к ужасающим последствиям. В Норвегии я беседовал с политиком Ингой Марте Торкильдсен, которая тоже разбиралась с описанными мной вопросами и даже написала книгу после страшного происшествия в ее избирательном округе. Учителя восьмилетнего мальчика заметили у него признаки гипернастороженности. Он не мог усидеть на месте, постоянно носился туда-сюда и отказывался делать то, что было велено. Ему поставили диагноз СДВГ и прописали психостимуляторы. Вскоре мальчика обнаружили мертвым с проломленным черепом. Ребенка убил собственный отец, который, как выяснилось, постоянно подвергал его жестоким издевательствам. «Никто ничего не делал, потому что думали: да ладно, это у него проблемы с вниманием и тому подобное. С ним не поговорили, даже когда он сидел на этих таблетках», – сказала мне Инга.

Надин начала задаваться вопросами. Если это неверный подход, то как реагировать правильно? Как можно помочь Роберту и всем другим похожим на него детям? Она рассказала мне, что для начала объясняет родителям: «Я считаю, что неспособность сосредотачиваться обусловлена избытком гормонов стресса в организме. Поэтому мы поступим следующим образом. Нам нужно создать ребенку некую среду. Нужно ограничить количество пугающих или стрессогенных переживаний и зрелищ. Нужно дать ребенку защитный слой, окружить его заботой, холить и лелеять. А чтобы это получилось, вам придется непредвзято разобраться в том, что происходило в вашей собственной жизни».

Это прозвучит бессмысленно, если не объяснить людям, что им необходимо делать в практическом плане. Чтобы превратить свой замысел в реальность, Надин обратилась за финансовой помощью к местным филантропам. В случае Роберта требовалось предпринять множество шагов: помочь матери получить психотерапевтическую помощь, чтобы она понимала причины своего ощущения беспомощности перед насильником; обеспечить семье юридическую помощь, чтобы насильник получил пожизненный судебный запрет на контакты с Робертом; назначить матери и ребенку занятия йогой, чтобы они восстановили связь со своими телами; поспособствовать их улучшению сна и питания.

Надин сказала, что масштаб предлагаемых мер должен соответствовать масштабу проблем. Такие углубленные решения требуют упорного труда, но она убедилась, что это способно преобразить детей: «Наверное, люди привыкли считать, что перенесенная в детстве психологическая травма надламывает и калечит, но на самом деле это можно исправить». Надин постоянно убеждается в этом на практике: «С ума сойти, сколько детей превратились из неуспевающих в круглых отличников, получив правильный диагноз и соответствующую поддержку». Именно поэтому ей работается в радость: «…мы убеждаемся в безграничности потенциала изменений. Все это лечится. Даже не верится, насколько прекрасно это лечится. И во многих случаях не требует каких-то запредельных усилий». Надин верит, что нужно стараться информировать об этом людей: «У нас получится. Мы придем к тому, что отношение общества и медицины к этой проблеме станет другим».

Надин считает, что занимается этим лишь потому, что много лет назад была испуганной девочкой из предместья Пало-Альто. «Буддийская поговорка гласит: будь признателен за свое страдание, оно позволяет тебе сочувствовать страданиям других», – сказала моя собеседница.

Незадолго до нашей последней встречи Надин назначили главным врачом штата Калифорния. Это очень важная и престижная должность, однако Надин призналась мне, что больше гордится другим. Не так давно она встречалась с Робертом и его матерью и убедилась, что в результате оказанной им помощи они постепенно меняются. У Роберта не было затруднений с концентрацией, хотя он уже давно не принимал лекарств. Мать и сын прониклись сочувствием друг к другу. Процесс их исцеления шел на глубинном уровне, что было бы невозможно, если бы этого ребенка продолжали пичкать таблетками. Мать Роберта поняла, что собственный опыт сексуализированного насилия помешал ей защитить своего ребенка, и впервые в жизни она могла посмотреть на себя иначе – с состраданием. А это значило, что у нее появилось сострадание к сыну. «И он, и она понимают, что в дальнейшем все пойдет совершенно иначе», – была уверена Надин.

Надин смогла убедиться, насколько пагубное влияние оказала на Роберта пережитая им тяжелая психологическая травма. Кроме того, она пришла к выводу, что внимание жителей Бэйвью подтачивает и обычный ход жизни, подразумевающий постоянный стресс. Ее пациенты без опыта насилия в детском возрасте часто мучились мыслями о том, что они останутся без крыши над головой, будут недоедать или погибнут от шальной пули. Все это угнетало их постоянно.

Услышав об этом, я захотел выяснить, как сказываются на внимании другие виды стресса, менее мучительные, чем надругательство. Оказалось, что разобраться в научных данных на этот счет довольно непросто. Лабораторные исследования показывают, что в условиях легкого или среднего стресса люди лучше справляются с заданиями, требующими относительно краткосрочной концентрации. Это знакомо многим из нас. Например, перед публичным выступлением меня охватывает волнение, но это заставляет меня встряхнуться, собраться и показать свои лучшие качества.

А если такой стресс затягивается? В результате исследования одного научного коллектива стало ясно, что в таких случаях «даже стресс среднего уровня может существенно искажать процессы, относящиеся к вниманию» [144]. Научные данные на этот счет однозначны, и в недавнем обзоре говорится: «Совершенно очевидно, что стресс может приводить к структурным изменениям головного мозга с долгосрочными последствиями» [145].

Мне стало интересно, почему это происходит. Одной из причин является то, что стресс обычно инициирует другие проблемы, которые разрушительным образом воздействуют на человеческое внимание. Так, один из ведущих эволюционных антропологов, Чарлз Нанн, изучил проблему бессонницы и установил, что люди испытывают проблемы с засыпанием, когда находятся в состоянии «стресса и гипернастороженности» [146]. Если человек не чувствует себя в безопасности, ему трудно расслабиться, потому что организм говорит ему: «Ты в опасности, будь начеку». Поэтому, по мнению Нанна, неспособность заснуть – это не дисфункция, а адаптивная черта в условиях презюмируемой опасности [147]. «Для успешного лечения бессонницы следует понизить уровень тревожности и стресса», – заключает он. Нужно разбираться с их причинами.

Почему люди живут в стрессе? Так, например, у 60 % граждан США сбережения на случай непредвиденных обстоятельств не превышают 500 долларов. К аналогичным показателям движутся и многие другие страны Запада. В результате мощных структурных сдвигов в экономике средний класс приходит в упадок. Мне захотелось разобраться, что происходит с мыслительными способностями человека, когда у него начинаются финансовые затруднения. Я выяснил, что эту тему тщательно исследовал профессор Сендхил Муллайнатан из Чикагского университета [148]. Он входил в состав группы ученых, изучающих поведение индийских заготовителей сахарного тростника. Тестировались их умственные способности до уборки урожая (когда у них не было ни гроша за душой) и после (когда у них появлялись приличные деньги). Оказалось, что с обретением финансовой стабильности их коэффициент развития становился в среднем на 13 пунктов выше, что необычно [149]. Почему? Ответ на этот вопрос известен любому читателю этих строк, когда-либо испытывавшему финансовые трудности: когда человек озабочен недостатком денег, угрозой не дотянуть до зарплаты, проблемой становится что угодно – от сломавшейся стиральной машины до запропастившегося куда-то детского башмачка. И тут любой из нас будет очень настороженным, точь-в-точь как пациенты Надин.

Изучая эту важную причину стресса, я то и дело мысленно возвращался к словам Надин об обязательном соответствии масштаба предлагаемых мер масштабу проблемы. Я задумался: что это значит применительно к финансовым трудностям? Оказывается, есть страна, в которой ответили на этот вопрос. В 2017 году коалиционное правительство Финляндии, состоявшее из центристов и правых, решилось на эксперимент. Время от времени политики и общественность разных стран мира предлагают обеспечить каждому гражданину небольшую, но гарантированную ежемесячную денежную выплату. Правительство как бы говорит человеку: «Мы даем тебе немного денег на оплату самого необходимого (еды, жилья, отопления), но не более того. Взамен от тебя ничего не требуется, мы просто хотим, чтобы ты чувствовал себя увереннее и имел необходимый минимум денег на жизнь». В числе многих других вопрос о безусловном базовом доходе поднимали президент-республиканец Ричард Никсон и выдвигавший свою кандидатуру на президентских выборах демократ Эндрю Ян.

Финны решили, что разговоров уже хватит и пора попробовать реализовать эту идею [150]. Выбранным наугад 2000 граждан страны в возрасте от 25 до 58 лет на протяжении двух лет ежемесячно давали 560 евро без каких-либо условий. Проект сопровождался программой научных наблюдений с последующей официальной публикацией результатов. О выводах мне рассказали двое ведущих участников этой работы – Олави Кангас, преподаватель факультета социологии Университета города Турку, и Сигне Яухиайнен, доктор экономических наук.

Олави сказал, что «по части внимания наблюдались очень существенные различия: с получением базового безусловного дохода способность концентрироваться значительно улучшалась». Сигне поделилась, что им не удалось разобраться в причинах этого явления, но «проблемы с деньгами очень плохо сказываются на концентрации… Если человеку приходится тревожиться о своем финансовом положении, это сильно загружает его мозг. А если беспокоиться об этом не приходится, то у него появляется больше возможностей думать о других вещах».

По-видимому, даже этот небольшой гарантированный базовый доход давал его получателям чувство стабильности. Многие ли из нас чувствуют себя так же прямо сейчас? Все, что понижает уровень стресса, повышает способность человека концентрировать внимание. Опыт Финляндии показал, что безусловный базовый доход ликвидирует одну из причин гипернастороженности человека и тем самым делает его более внимательным.

Это заставило меня вновь задуматься о наших проблемах с телефонами и интернетом. У большинства из нас знакомство с сетью пришлось на конец 1990-х годов. Это было время, когда средний класс начинал распадаться, финансовые проблемы обострялись, а люди спали на час меньше, чем в 1945 году. Чем выше уровень стресса в обществе, тем менее оно способно сопротивляться отвлекающим факторам. Противостоять изощренным приемам надзорного капитализма было бы трудно в любом случае, но, похоже, именно к моменту популяризации интернета мы уже стали слабее и атаковать нас стало проще, чем когда-либо прежде. Мне предстояло приступить к изучению других факторов, которые делали нас все более и более уязвимыми.

Здесь я хочу прямо сказать о том, что осложняет читателю понимание основной идеи, которую я продвигаю. Один из аспектов того, в чем меня просветила Надин, противоречит общей направленности этой книги.

Как вы могли понять из введения, я считаю разумным утверждать, что наши проблемы с вниманием усугубляются, даже без подтверждения этого факта лонгитюдными исследованиями. Я пришел к такому выводу, поскольку доказано существование ряда факторов ухудшения способности сосредотачиваться, и эти факторы продолжают усиливаться.

Однако на это есть один контраргумент. Вы можете спросить: а что, если наряду с этим существуют и противоположные тренды? Надин доказала, что пережитое насилие вредно сказывается на внимательности человека. Но за последние 100 лет уровень насилия в западном мире резко упал. В своей книге «Лучшее в нас»[27] Стивен Пинкер приводит убедительные доказательства того, что это действительно так. Отчасти это кажется парадоксальным, так как мы постоянно видим картины опасностей на телеэкране и в интернете, но у современного человека гораздо меньше шансов стать жертвой нападения или убийства, чем у далеких предков. Не так уж много времени минуло с тех пор, когда в плане насилия и страха весь мир казался подобием Бэйвью или и того хуже.

Угроза стать жертвой избиения или убийства бесспорно является главным источником стресса для людей. Вполне возможно, что снижение этой угрозы способствовало улучшению наших способностей. Хочу сказать об этом предельно прямо.

Считаю ли я, что этот единственный, но весьма существенный фактор улучшения состояния внимания перевешивает все другие, ослабляющие его? Действительно ли он важнее, чем последствия переключения между задачами, дефицита сна, манипуляций надзорного капитализма, нарастающей финансовой необеспеченности? Я считаю, что в целом это не так. Но количественно охарактеризовать и сравнить все эти эффекты – слишком трудная задача: это не цифры, которые можно ввести в компьютер, переработать и представить в сжатом виде. Поэтому у людей есть все основания не соглашаться со мной. Вполне возможно, что полученные Надин данные указывают на то, что в масштабах общества человеческое внимание должно улучшаться.

С другой стороны, я выяснил, что в нашей культуре существует еще один фактор разрушения способности концентрироваться. И на протяжении всей моей жизни его влияние возрастало.

Продолжительность рабочего дня на Западе увеличивается с каждым десятилетием. В начале XXI века Служба охраны здоровья Канады провела анализ использования рабочего времени в этой стране. Более 30 000 сотрудников разных отраслей и форм собственности приняли участие в исследовании, что сделало его одним из самых развернутых в истории. Было установлено, что по мере увеличения количества рабочих часов люди становятся все более рассеянными и менее продуктивными. «Это непроизводительные трудовые нагрузки», – гласил один из выводов исследования.

Последствия всего этого для человеческого внимания я смог полностью осознать лишь после того, как побывал в двух местах, где экспериментировали со способами радикально понизить уровень стресса на работе. Я считаю, что, невзирая на все различия, эти эксперименты очень важны для понимания возможностей возмещения ущерба, который наносится нашим способностям сегодня.

Эндрю Барнс работал в лондонском Сити и никогда не останавливался. После либерализации финансового рынка бизнес смог наконец-то дать себе волю. Хвастливые финансисты старались переорать друг друга на фондовой бирже, совершая многомиллиардные сделки. В их мире человек, приходивший на работу позже половины восьмого утра, считался слабаком, и только дурак мог уйти домой раньше половины восьмого вечера. Получалось, что в течение полугода Эндрю вставал затемно и возвращался домой в темноте. Он соскучился по ощущению солнечного света на коже.

В Сити было принято: чем больше ты работаешь, тем лучше, вплоть до момента, когда работа подменит собой жизнь. Эндрю переходил с одной изнурительной работы на другую. На одной из них каждого новичка в первый же день вызывали к начальству и заставляли подписать формальное заявление об увольнении. Ему объясняли, что при малейшем недовольстве руководства заявление достанут из папочки, и «на выход». Постепенно Эндрю осознал, что такое существование ему претит. «Если разобраться, ради амбиций я пожертвовал своей молодостью, да пожалуй, и семьей тоже, – поделился он. – Эти безумные переработки, кроме всего прочего, плохо сказывались на личной жизни, и сейчас, много лет спустя, мне приходится выстраивать отношения со своими детьми».

Эндрю уехал из Англии в Австралию, а затем переместился в Новую Зеландию. Со временем стал очень успешным владельцем нескольких крупных региональных компаний. Мы беседовали в его роскошном пентхаусе с панорамным видом на Окленд. Несмотря ни на что, Эндрю так и не избавился от воспоминаний о беспросветных годах работы в лондонском Сити.

В 2018 году во время авиаперелета Эндрю попалась на глаза статья в деловом журнале об исследованиях в области производительности труда. Приведенные в ней цифры его заинтересовали. Результаты показали, что среднестатистический британец занят выполнением своих служебных обязанностей менее трех часов в день [151]. То есть большую часть рабочего дня люди не сосредоточены на деле: они просто просиживают долгие часы, почти ничего не делают, а жизнь проходит мимо.

Эндрю задумался об этом. Его новозеландская компания со штатом в 240 сотрудников и десятком офисов занималась составлением завещаний и управлением трастами. Он задумался, применимы ли эти цифры к его персоналу. Ведь в таком случае проигрывают все. Сотрудники рассеянно скучают, они озабочены другими вещами, в частности дефицитом общения со своими домашними. А у работодателя нет исполнителей, сконцентрированных на решении поставленных задач. Эндрю вспомнились годы его собственной малоэффективной работы, когда он чувствовал, что его внимание и способности расходуются попусту.

И тогда он спросил себя: а не ввести ли мне в компании четырехдневную рабочую неделю за ту же зарплату? У сотрудников будет больше времени для отдыха, развлечений и общения с семьями – того, что сейчас они пытаются делать урывками в рабочее время. Получив все это, они наверняка поймут, что взамен от них требуется всего-навсего на 45 минут больше сосредоточенной работы ежедневно. По подсчетам Эндрю выходило, что в этом случае производительность труда в компании действительно повысится. Вполне возможно, что, получив больше времени для наслаждения жизнью, люди станут продуктивнее в рабочие часы.

Чтобы проверить, реалистично ли это, Эндрю начал изучать историю опытов с изменением рабочего времени. Так, во время Первой мировой войны на одном из британских патронных заводов ввели шестидневную рабочую неделю вместо семидневной. В результате общий объем производства вырос. Эндрю задумался, насколько эффективным окажется такой подход в его случае.

В итоге Эндрю принял смелое решение. Он организовал селекторное совещание и объявил своим сотрудникам, что в самое ближайшее время их рабочая неделя сократится до четырех дней, но платить им будут ровно столько же, сколько сейчас за пятидневную: «Взамен вам придется найти возможность заниматься на работе делом. Вам нужно доказать мне, что я прав, предполагая, что вы станете продуктивнее. Эксперимент продлится два месяца. Если за это время мы убедимся, что продуктивность не снижается, я введу четырехдневную рабочую неделю на постоянной основе». Позже Эмбер Таре, сотрудница компании, вспоминала свою реакцию на эту новость: «Что-что? Мне не послышалось?» Работники одновременно и обрадовались, и напряглись. Реалистичен этот план? Нет ли тут какого-то незаметного подвоха? «Я не особо верила, что это сработает», – сказала мне Джемма Миллс, другая сотрудница офиса. Эндрю видел, что менеджерский состав компании тоже воспринял новость весьма скептично: «Начальница службы персонала просто в осадок выпала». Работники были уверены, что производительность труда рухнет, а обвинят в этом их.

Эндрю дал сотрудникам на подготовку месяц, в течение которого каждый из них должен был обдумать способы совершенствования своей работы. К оценке результатов эксперимента привлекли группу ученых. Существовавшие годами мелкие каналы утечки продуктивности были выявлены и перекрыты. Так, в одном из офисов на введение данных в информационные системы уходил целый час, поскольку они не стыковались друг с другом. Отвечавшая за этот процесс сотрудница пришла к айтишникам и потребовала устранить эту нестыковку. Подобные перемены исчислялись сотнями. Сотрудники другого офиса купили пачку флажков и договорились, что в дальнейшем флажок на столе будет показывать, что человек сосредоточенно работает и не хочет, чтобы его отвлекали.

«Это настолько неординарная идея, что понадобилось время, чтобы она уложилась в голове, – поделился другой сотрудник компании, Рассел Бридж. – Когда ты столько лет проработал в режиме пятидневки, это намертво впечаталось в твое сознание». Но перемены были налицо. Получив в свое распоряжение дополнительный день отдыха, люди использовали его по-разному. Эмбер забирала свою трехлетнюю дочь из детского сада и играла с ней. «Появился дополнительный день на восстановление, и мое самочувствие стало реально лучше», – сказала Джемма. Рассел начал ремонтировать дом своими силами и проводить больше времени с семьей. По его словам, он осознал, что «человек устроен так, что отдых делает его более продуктивным». Он заметил, что теперь возвращается к работе «посвежевшим».

Практически все мои собеседники выделяли одну главную перемену, произошедшую с ними в ходе эксперимента, – они стали гораздо реже отвлекаться. Почему? Джемма рассказала, что ей было важно выйти из стрессового состояния: «Наверное, твоему мозгу не так просто отключиться, когда ты крутишься как белка в колесе и не даешь себе расслабиться и отдохнуть. Мозг привыкает думать беспрерывно». Но она заметила, что с появлением «этого лишнего дня отдыха» у нее получается расслабляться и на работу она возвращается с ясной головой.

Разумеется, у работников были веские причины так считать, ведь они хотели сохранить дополнительный выходной. Более важное значение имели объективные данные. Что установили ученые, изучавшие последствия этого нововведения? Они обнаружили резкое сокращение всех отвлекающих факторов [152]. Например, сотрудники проводили в социальных сетях на 35 % меньше времени, чем до начала эксперимента. В то же время уровни вовлеченности и мотивации повысились на 30–40 %. Показатель стресса снизился на 15 %. Люди говорили мне, что они стали больше спать, отдыхать, читать и расслабляться. Изначально проявлявшие скепсис менеджеры пришли к удивительному выводу: за четыре дня выполняется тот же объем работы, что ранее за пять. Четырехдневная рабочая неделя утвердилась окончательно.

Хелен Дилани, изучавшая эту реформу в рамках своей работы на факультете бизнеса и экономики Оклендского университета, сказала мне с улыбкой: «Чудовищным провалом это ну никак не назовешь. Работа делается, клиенты довольны, персонал счастлив. Практически все опрошенные мной сотрудники оценили четырехдневную рабочую неделю… Они были просто в восторге. И их нетрудно понять». По мнению Хелен, дополнительное время отдыха было полезно работникам по двум причинам. Во-первых, оно «позволило им развивать межличностные отношения, которые постепенно ослабевают из-за сумасшедшего ритма современной жизни». Один из управленцев рассказал ей, что ему было трудно находить общий язык с сыном, а когда появилась возможность проводить с ним больше времени, все изменилось. Во-вторых, «многие говорили мне, что у них появилось время на себя. Возможность уединиться и заняться самопознанием».

Нечто подобное предпринималось уже много раз, и хотя эти эксперименты были довольно разнообразными, они неизменно приводили к схожим результатам. В 1920-х годах компания Kellog, изготавливающая кукурузные хлопья, сократила продолжительность рабочей смены на два часа, после чего количество несчастных случаев на производстве (в немалой степени связанных с вниманием) снизилось на 41 % [153]. В 2019 году японское отделение компании Microsoft перешло на четырехдневную рабочую неделю, и производительность труда увеличилась на 40 % [154]. Примерно тогда же один из домов престарелых в Гётеборге перешел с восьмичасовых рабочих смен на шестичасовые, вследствие чего его работники стали больше спать, испытывать меньшие нагрузки и реже болеть [155]. В том же городе компания Toyota cократила продолжительность рабочей недели на два часа, и как итог – продуктивность выросла на 14 %, а прибыль – на 25 [156].

Все это свидетельствует о том, что когда человек меньше работает, его внимание существенно улучшается. Эндрю считает, что мы привычно руководствуемся принципом «больше работы – лучше результаты». «Конечно, делу время – потехе час, но в том-то и проблема, что в наши дни у подавляющего большинства этого часа как раз и нет. Время, сосредоточенность и небольшой отдых помогают человеку принимать правильные решения. И когда созданы возможности для этого, качество проделанной работы возрастает», – высказался Эндрю. Так, он и сам следует собственным рекомендациям: сейчас он проводит каждые выходные в своем доме на близлежащем острове без интернета. «Жизнь – это далеко не только работа за полночь. Жить нужно совсем не этим», – верно подметила Джемма.

Впоследствии я обсуждал взаимосвязь отдыха и продуктивности с Джеффри Пфеффером, который преподает организационное поведение в Стэнфордском университете. Он сказал, что отдых действительно делает нас внимательнее, и это происходит по абсолютно очевидной причине: «Спросите любого болельщика, хочет ли он, чтобы его команда выходила на матч измотанной? Обычная жизнь в этом плане ничем не отличается от спорта».

Гуляя в Окленде по океанскому берегу, я обдумывал свои впечатления от увиденного и неожиданно понял, что впервые встретился с людьми, бросившими открытый вызов логике современной эпохи. Нас приучили думать, что чем быстрее человек двигается и чем дольше работает, тем он результативнее и успешнее. А теперь этому сказали решительное «нет». Мы замедлимся и предоставим людям больше возможностей для полноценного отдыха и концентрации внимания.

На данный момент это здравое решение выглядит для большинства непозволительной роскошью. Люди не снижают темп, опасаясь потерять работу или положение в обществе. В наши дни только 56 % американцев берут ежегодный недельный отпуск. И говорить, что для решения проблем с вниманием следует побольше спать и читать, почаще предаваться праздномыслию, значит скатываться к жестокому оптимизму. Для многих это невозможно в силу самого устройства современного общества. Но так не должно быть. Общество может измениться. Правда, рассказывая о новозеландском опыте, я испытываю некоторую неловкость, потому что у вас может сложиться неверное впечатление. Эндрю Барнс – прекрасный человек и на редкость порядочный работодатель, но я не хочу, чтобы вы подумали, что стоит подождать, пока и ваш босс прозреет и дарует вам четырехдневную рабочую неделю. Скорее всего, вам придется пойти иным путем.

Вспомним уикенд. Подавляющее большинство трудящихся вот уже более 100 лет пользуются этой гарантированной возможностью немного отдохнуть и привести в порядок мысли. Как это произошло? В XVII веке многие фабричные рабочие были вынуждены трудиться по 10 часов в день при шестидневной рабочей неделе. Это выматывало их и физически, и морально. Поэтому они стали объединяться и требовать себе время для жизни. Первая забастовка случилась в Филадельфии в 1791 году. Полиция избила протестующих до полусмерти, после чего многих из них уволили. Но рабочие не сдавались. В 1835 году была организована всеобщая забастовка с требованием восьмичасового рабочего дня. Уикенд и нормированный рабочий день стали возможны лишь благодаря нескольким десятилетиям этой напряженной борьбы.

Ни собственники бизнесов, ни Facebook не дадут вам побольше времени добровольно. Их придется заставить сделать это. Введение двух выходных дней в конце недели потребовало огромных усилий общества. К четырехдневной рабочей неделе приведет лишь сопоставимая по масштабам борьба.

Эта мысль приводит нас к другому серьезному препятствию на пути к цели. Можно установить четырехдневную рабочую неделю для штатных работников, но в наше время все больше и больше людей оказываются втянутыми в так называемую «гигномику», то есть работают на нескольких работах без какого-либо официального оформления и установленного рабочего времени. В таких странах, как США и Великобритания, власти разукрупнили и в значительной мере ослабили профсоюзы. Работникам становится все труднее объединяться и требовать официальных трудовых соглашений или нормированного рабочего времени. Единственным перспективным решением этой проблемы является восстановление профсоюзов как инструмента борьбы трудящихся за свои основные права. Этот процесс уже идет. Так, в США работники фаст-фуда объединились в профсоюз и достигли невероятных успехов в своих требованиях: минимальная почасовая ставка оплаты труда была повышена в законодательном порядке во всех штатах страны.

Вместе с тем, мне кажется, сражаться придется не только с работодателями: нам необходимо еще и побороть кое-что в самих себе. Я находил убедительным то, что рассказывали мне сотрудники компании Эндрю, но в глубине души как будто возражал им. Сначала я не понимал, по какой причине. А потом осознал, что обычно чувствую, что поработал достаточно, только будучи полностью вымотанным и смертельно усталым. Коллектив разработчиков первого компьютера Macintosh носил футболки с гордой надписью «Работаем по 90 часов в неделю, и нам это очень нравится!» [157]. Это могло бы стать бредовым девизом людей творческих профессий. Многие из нас самоотождествляются с работой до полного изнурения, и мы называем это успехом. В постоянно ускоряющемся обществе остановиться нелегко, и большинству это чувствовать покажется стыдным. Хотя бы по этой причине всем нам нужно объединить усилия в борьбе за структурные изменения в обществе.

Во время пандемии COVID-19 некоторым приходили в голову мысли о том, что наряду со всеми ужасами и трагедиями у этой ситуации есть как минимум одна хорошая сторона. Часть людей освободилась от необходимости совершать ежедневные поездки на работу и постоянно присутствовать на рабочем месте. Можно было предположить, что у них появится немного больше времени для отдыха. Но на самом деле количество рабочих часов в локдаун возросло. У среднестатистического американского служащего рабочий день длился на три часа дольше, а у французского, испанского и британского – на два [158]. Абсолютной ясности в причинах этого нет. Некоторые считают, что совещания в Zoom длятся слишком долго, другие предполагают, что в условиях экономической нестабильности люди стремились показать, что они упорно работают, и избежать тем самым увольнения.

Отсюда становится понятно, что даже такая могущественная внешняя сила, как пандемия, оказалась неспособной освободить нас от гнета увеличивающихся рабочих часов. Сменить правила игры можно только путем коллективных усилий.

Пандемия COVID-19 продемонстрировала и кое-что еще, имеющее прямое отношение к четырехдневной рабочей неделе. Эти обстоятельства со всей наглядностью показали, что компании могут резко и быстро менять трудовые практики и продолжать нормально функционировать. На нашей встрече в Zoom в начале 2021 года Эндрю сказал мне: «Если бы полтора года назад глава какого-нибудь британского банка сказал, что сможет управлять штатом в 60 000 человек из дома, ты поднял бы его на смех, верно? А ведь именно это и произошло, причем переход был относительно беспроблемным. Наверное, и компании могут работать четыре дня в неделю, а не пять».

Способы организации работы кажутся устоявшимися и неизменными ровно до того момента, как их изменят. И тогда мы понимаем, что они изначально могли быть совсем другими.

В другой стране – в 10 000 миль от Новой Зеландии – парижские трудящиеся вышли с иным предложением, призванным снизить темп их жизни. До появления смартфонов звонок начальника подчиненному после завершения рабочего дня был экстраординарным явлением. Многие родители моих друзей детства занимали ответственные должности, но я почти никогда не видел, чтобы им звонили домой с работы. В 1980-х годах такое происходило лишь изредка: рабочее время завершилось, значит, с работой на сегодня покончено. На постоянной телефонной связи были только врачи, президенты и премьер-министры.

Однако после того, как нашей трудовой жизнью стала править электронная почта, от работника все чаще ожидается, что он будет на связи в любое время дня и ночи. Одно исследование показало, что треть французских специалистов считают для себя невозможным выйти из сети, потому что опасаются пропустить электронное письмо, требующее немедленного ответа [159]. Другое исследование показало, что тревожность вызывает само ожидание возможного звонка руководства, даже если фактически человека никто не беспокоит [160]. По сути, само понятие рабочего времени исчезло и все мы находимся на постоянном дежурстве. В 2015 году французские врачи зафиксировали резкий рост числа пациентов с «выгоранием», и общество потребовало от властей немедленных действий. Изучить факты и выработать решение было поручено Брюно Меттлингу, главе телекоммуникационной компании Orange. Согласно его выводам, режим постоянной доступности катастрофическим образом сказывается на здоровье и трудоспособности людей. Меттлинг предложил наделить каждого «правом на отключение».

Это элементарное право подразумевает, что у человека есть четко установленное рабочее время, и по его окончании сотрудник не обязан просматривать почту и вступать в какие-либо другие контакты по рабочим вопросам. В 2016 году это приобрело во Франции силу закона. Сейчас любая компания со штатом свыше 50 человек обязана официально согласовать периоды времени, в которые можно связываться. В любое другое время это запрещено (компании меньшей численности могут делать то же, но на добровольной основе). Несколько компаний уже получили штрафы за попытки заставить людей отвечать на электронные письма в нерабочее время. Например, компания Rentokil предъявила претензии руководителю местного отделения за то, что он не отвечал на электронные письма в нерабочее время, после чего компанию обязали выплатить этому работнику компенсацию в виде 60 000 евро.

Мои друзья из Франции сказали мне, что на практике перемены идут слишком медленно и большинство пока не почувствовало ощутимых сдвигов. Но это лишь первый шаг в столь необходимом всем нам направлении.

Сидя в парижском кафе, я обдумывал эту историю. Любые духоподъемные беседы о пользе периодического ухода от связи бессмысленны, если не дать людям право делать это на законных основаниях. Читать лекции о пользе расслабления тем, кому не позволяют расслабляться их боссы, – такая же возмутительная издевка, как лекции о вкусной и здоровой пище для голодающих. Богатые люди, которым не нужно работать, могут прислушиваться к этому совету хоть сейчас. А всем остальным необходимо вступать в коллективную борьбу за возвращение отобранных у нас времени и возможностей. Это единственный путь к тому, чтобы мы наконец-то отдохнули, отоспались и восстановили свое внимание.

В детстве и отрочестве меня каждое лето отправляли из Лондона в места, в которых я не могу чувствовать себя как дома. Мой отец родился на ферме в Швейцарских Альпах. «Ты обязан поехать на ферму, там из тебя человека cделают!» – грозился он. В результате ежегодно на протяжении полутора месяцев я в полном недоумении просыпался по утрам от петушиного крика за окнами комнатки, в которой прошло детство моего отца.

Впервые я оказался на этой ферме в девятилетнем возрасте. Я узнал, что всю свою жизнь мои дедушка и бабушка питались в основном пищей, которой обеспечивали себя сами: овощами и фруктами с огромного приусадебного участка и мясом собственноручно выращенной и забитой скотины. Впрочем, я смотрел на поставленную на стол еду и силился понять, съедобна ли она вообще. Дома мать и другая бабушка растили меня на типичной диете рабочего класса: картошка, жарево, готовая еда из супермаркета и киндер-сюрпризы в неимоверных количествах. Когда мне было семь, у нас дома появилась микроволновка, и с тех пор я жил преимущественно на разогретой пицце и чипсах. Поэтому первые пару недель в Швейцарии я молил о пицце, чипсах и чем угодно, что я считал едой, и отказывался есть приготовленное бабушкой. «Это не еда!» – искренне возмущался я по-французски.

Дедушка с бабушкой не знали, что и делать. В один прекрасный день бабушка сдалась и повезла меня в город в McDonald’s. Себе она ничего не взяла и с плохо скрываемым отвращением смотрела на то, как я уплетаю «Биг Мак» с картошкой. Много лет спустя на задворках лас-вегасского казино я наткнулся на психически больного бомжа, поедавшего какие-то червивые объедки из мусорного бака. Видимо, я посмотрел на него с таким же выражением лица, какое было тогда у моей бабушки в цюрихском McDonald’s.

За два поколения, разделяющих меня и родителей родителей, в питании – одной из базовых составляющих человеческой жизни – произошли драматические изменения. Опрошенные мной специалисты из разных стран мира в один голос говорили, что эти изменения не только плохо сказались на наших талиях и сердцах, но еще и существенно нарушили способность сосредотачиваться.

Дейл Пиннок – один из самых известных диетологов Великобритании. Мы ужинали с ним в Лондоне, и я постарался произвести благоприятное впечатление, заказав себе тофу с овощами вместо сочного гамбургера. Дейл привел аналогию, позволяющую понять, почему столь многим из нас бывает трудно сфокусироваться: «Ты же не будешь ломать голову, с чего бы это отрубился мотор твоей машины, если заправил ее шампунем, а не бензином». Тем не менее каждый день весь западный мир закидывается продуктами, крайне далекими от того, что предназначено для подпитки человеческого организма. «Устойчивое внимание – физиологический процесс, требующий от организма выполнения определенных функций», – сказал Дейл. Соответственно, если функциональность организма нарушена дефицитом необходимых веществ или загрязнителями, будет нарушено и внимание.

Дейл и другие специалисты в этой области, с которыми я общался в разных странах мира, говорили о трех основных причинах, по которым современное питание является вредным для человеческой способности концентрироваться.

Первая причина – это чередование резких всплесков энергии с последующими спадами. «Если человек съедает, к примеру, сладкий батончик Twinkie, уровень сахара в его крови сначала зашкаливает, а потом резко падает. Это прямо влияет на его способность фокусировать внимание, потому что это невозможно при пониженном энергетическом тонусе», – объяснил Дейл. При этом большинство людей начинают свой день с эквивалента такого батончика, хотя и не сознают этого. «Вот типичная картина. Люди обычно завтракают тарелкой хлопьев и тостом. Пусть это будут Frosties и белый хлеб. Поскольку клетчатки в них совсем немного, глюкоза, то есть источник энергии, будет усваиваться очень-очень быстро. Уровень сахара в крови стремительно подскочит, и все будет прекрасно, но в течение каких-нибудь 20 минут. Потом он рухнет, и человек сразу же ощутит упадок сил и получит когнитивную дисфункцию». В этом случае человеку трудно собраться с мыслями на рабочем месте, а его ребенок в школе не понимает, что говорит учитель. «Энергия человека ниже плинтуса, ему постоянно хочется как-то взбодриться… Так работает падение уровня сахара в крови. Чтобы ощутить новый краткосрочный прилив сил, хочется еще каких-нибудь суперкалорийных вкусняшек. И каждый раз, когда человек потребляет дешевые дрянные углеводы, он будет попадать на эти американские горки». По словам Дейла, эффект будет еще сильнее, когда такого рода еда сочетается с кофеином: «Если просто съесть круассан, уровень сахара в крови, естественно, подскочит. А если съесть его с кофе, сахар подскочит еще выше, а обвал будет еще более резким». Эти взлеты и падения продолжаются в течение всего дня и выматывают человека настолько, что он не может сосредотачиваться надолго. Дейл снова привел понятную аналогию с автомобилем: «Это все равно что заправить обычную малолитражку ракетным топливом. Оно моментально прогорит и тачке быстро придет конец, потому что она на это не рассчитана. А если заправить ее обычным бензином, все будет нормально».

Научные доказательства того, что такие скачки энергии обусловлены современным режимом питания, настолько убедительны, что об этом сообщается на официальном сайте Государственной службы здравоохранения Великобритании [161]. «Поэтому если мы хотим повысить внимательность наших детей, в первую очередь следует прекратить скармливать им на завтрак чертову колу с тарелкой сладких хлопьев. Давайте для начала попробуем кормить их здоровой пищей. И результаты не заставят себя ждать, потому что развивающийся мозг очень восприимчив к изменениям», – сказал Дейл. В дальнейшем он добавил, что сейчас родителям приходится бороться и с ордами рекламщиков, старающихся заставить детишек есть вредную еду, и с системой производства и распространения продуктов питания, нацеленной на эксплуатацию человеческих слабостей. Я затрону эту тему чуть ниже.

Вторая причина, по которой современная еда вредит нам: на нашем внимании вредно сказывается дефицит питательных веществ, необходимых для полноценного развития и функционирования головного мозга [162]. Практически на протяжении всей истории человечества люди питались примерно так же, как мои бабушки и дедушки: они ели свежие продукты понятного происхождения. Как сказал кулинарный обозреватель Майкл Поллан, сильно повлиявший на Дейла, за два поколения, отделяющих ту эпоху от нашей, произошло значительное ухудшение качества еды. Середина XX века ознаменовалась стремительным переходом от свежих продуктов к готовой переработанной продукции, предназначенной для разогрева. Эти продукты готовили совершенно иным образом: во избежание порчи на полках супермаркетов в них закачивали массу стабилизаторов и консервантов, в результате чего они утрачивали значительную часть своей питательной ценности.

Затем, по мере привыкания людей к новой еде, пищевая промышленность стала применять еще более изощренные способы воздействия на примитивные центры удовольствия головного мозга. Продукты насыщали сахарами в количествах, никогда не встречающихся в природе, использовали трансжиры и другие доселе невиданные изобретения. В США и Великобритании бóльшая часть пищевой продукции относится к категории «глубокой переработки». Как указывает Майкл Поллан, они настолько непохожи на натуральные, что определить их изначальные ингредиенты удается с большим трудом.

Не вполне понятно, как именно это сказалось на человеческом внимании, но некоторые подсказки у нас есть. Начиная с 1970-х годов проводились научные исследования, призванные ответить на вопрос: что происходит с вниманием человека, когда он изменяет свою диету? Например, в 2009 году голландские ученые изучили группу из 27 детей, у которых были выявлены проблемы с вниманием [163]. Пятнадцати из них была назначена диета, исключающая употребление в пищу дряни, которую большинство людей едят ежедневно: консервантов, добавок, синтетических красителей и т. п. Таким образом, им пришлось питаться так, как понравилось бы моей бабушке. Остальным 12 сохранили обычный западный рацион. Наблюдения продолжались несколько недель. Оказалось, что 70 % детей, питающихся едой без консервантов и красителей, смогли улучшить свою способность сосредотачиваться в среднем на 50 %.

Поскольку это было исследование с небольшим охватом, та же группа ученых решила сделать следующий шаг. На этот раз они изучили сотню ребятишек на протяжении пяти недель. И снова оказалось, что большинству детей, соблюдающих диету с ограничениями, удалось существенно улучшить способность концентрироваться.

Эти эксперименты ставились в основном для проверки предположения о том, что у детей не получается сосредотачиваться из-за аллергии на некую составляющую их повседневного рациона. Такое возможно. Но мне кажется, что их результаты соответствуют и другому: употребление в пищу продуктов, ставших человеку привычными в ходе его эволюционного развития, способствует лучшему функционированию мозга. В Нью-Йорке я завтракал с доктором Дрю Рамсеем, одним из первопроходцев диетологической психиатрии – новой области науки, нащупывающей связи между тем, как люди питаются, и их психологическими проблемами. Он сказал, что «спросил бы любого сомневающегося в наличии таких взаимосвязей, откуда, по его мнению, берется внимание. Головной мозг формируется из питательных веществ. Вот вам и самая прямая связь». Дрю рассказал, что человеческий мозг может расти и развиваться, только когда получает целый комплекс ключевых питательных веществ. Хорошо известный пример – дефицит в рационе питания жирных кислот ряда Омега-3 (в основном содержащихся в рыбе) чреват ущербом для умственной деятельности. И заменять эти питательные вещества пищевыми добавками – не самый удачный вариант, потому что организм лучше усваивает их из еды, чем из таблеток.

Третья причина негативного воздействия современных продуктов – иного рода. В нашем нынешнем питании не только не хватает того, что необходимо, в нем активно присутствуют химические вещества, действующие на мозг почти как наркотики. В 2007 году ученые из Саутгемптона отобрали 297 обычных детей в возрасте от трех до девяти лет и разделили их на две группы [164]. Одной группе давали напиток, содержавший обычные для нашего рациона пищевкусовые добавки, другая получала напиток, в котором их не было. Последующие наблюдения показали, что дети из первой группы были более склонны к гиперактивности. Полученные результаты оказались настолько убедительны, что целый ряд европейских стран запретил применение этих добавок. Правда, регулирующие органы США этого не сделали, и эти добавки до сих пор ежедневно употребляют люди в составе некоторых популярных сухих завтраков и снэков. Мне стало интересно, не этим ли отчасти объясняются различия в заболеваемости СДВГ между Европой и США.

Дейл сказал мне, что при желании разобраться в том, что происходит на самом деле, следует посмотреть на страны, в которых люди физически и психологически здоровее, чем мы, и диагнозы СДВГ и деменция ставятся гораздо реже. По его словам, на первый взгляд сходства будет очень мало: «В каких-то рационах преобладает рыба, в каких-то ее почти нет; где-то едят очень много растительной пищи, а где-то ее потребляют не так много; в чьих-то диетах полно углеводов, а в чьих-то их нет вообще. Поиски чудодейственного ингредиента ни к чему не приведут. Но есть нечто единое для всех этих режимов питания. В них и в помине нет той дряни, которой нас изводят. В них нет рафинированных углеводов, переработанных продуктов, фальшивых масел – основу составляют натуральные продукты. Это главное. Это и есть палочка-выручалочка – нужно просто вернуться к натуральным продуктам. К тому, что изначально считалось едой». Дейл сослался на Майкла Поллана, который говорит, что есть нужно только то, что признавали за еду наши бабушки, а закупаться продуктами следует в основном по краям торгового зала супермаркета: при входе это будут овощи и фрукты, в дальнем конце – мясо и рыба. Все, что выставлено в середине, на самом деле не имеет к еде ни малейшего отношения.

Однако вместо того, чтобы переводить детей на здоровое питание, их зачастую заставляют есть самое худшее. В Бостоне я беседовал с другим диетологом-психиатром – доктором Умой Найду. Она рассказала мне, что несколько лет назад в США урезали финансирование школьных обедов, после чего пищевики понаставили в школах торговых автоматов. «Очевидна связь между потреблением шоколадок и печенек и нарастанием проблем с вниманием у детей», – сказала она. Специалист по СДВГ Джоэл Нигг, с которым я беседовал в Портленде, пишет: «Происходит важное изменение… Если вы считаете, что СДВГ у вашего ребенка каким-то образом связан с питанием, наука уже соглашается с вами» [165].

Общение со всем этими людьми доставляло мне удовольствие, но отчасти я испытывал какую-то неловкость. Великое множество эмоций связывало меня с именно с той едой, которую они в наших беседах называли убийцей внимания. С детских лет я искал утешение в нездоровой пище. В плохом настроении я просто жаждал ее. Размышляя о том, как такой режим питания мог отразиться на мне, я снова вспомнил свою жизнь в Провинстауне. Там не было никакого фаст-фуда – ни McDonald’s, ни KFC, ни Burger King. Имелась всего лишь одна-единственная пиццерия. То есть на протяжении трех месяцев я питался почти исключительно здоровой натуральной едой. Дольше, чем когда-либо в жизни, не считая тех регулярных летних каникул в Швейцарии. Мне стало интересно, не было ли и это тоже в числе причин отсутствия у меня проблем с концентрацией в Провинстауне.

Изучая эту тему, я то и дело вспоминал о том, как в последний раз виделся с моей швейцарской бабушкой. Ей было уже хорошо за 80 лет, но по горам она ходила быстрее, чем я. Она привела меня на свой приусадебный участок. Бабушка полола сорняки, смотрела, как созревает морковка и лук-порей, а вокруг нас разгуливали ее куры. Потом она проворно надергала овощей на ужин и на моих глазах приготовила его. Для нее все это было совершенно естественным. Сейчас мне понятно, что для меня это должно было стать откровением.

Впрочем, эти факты можно представить людям и с позиций жестокого оптимизма. Мне не составляет труда вообразить, как инфлюенсеры в Instagram постят: «Теперь все понятно! Смотрите, достаточно изменить режим питания, и внимание вернется к вам! У меня это получилось! И у вас получится!» Но на самом деле это, как и многое из того, о чем я пишу в этой книге, структурная проблема. Ни у кого из моих знакомых нет фермы в горах, им приходится закупаться продуктами в супермаркетах. Эти супермаркеты заполнены дешевыми переработанными продуктами, которые назойливая реклама навязывает нам с младенчества. Если мы хотим справиться с проблемой, определенную роль в этом будут играть личностные перемены, но более важной задачей станет борьба с породившими эту проблему могущественными силами. Как сказал Тристан, в наши дни тысячи разработчиков стараются заставить человека вновь схватиться за телефон, который он только что отложил в сторону. Точно так же и многие тысячи опытных торговцев стараются заставить нас вернуться к переработанной пищевой продукции, от которой мы решим отказаться. Они уже давно вынуждают нас увязывать свое хорошее настроение с нездоровой едой. У них прекрасно получилось запрограммировать меня на заботу об их прибыли, а не о своем душевном здоровье, и в этом я не одинок. Эти механизмы пора отключить, чтобы они не искажали вкусы и не крали внимание будущих поколений.

Следующий фактор кризисной ситуации с человеческим вниманием является, возможно, самым серьезным из всех, о которых я пишу на этих страницах. Общеизвестно, как сильно вредит человеку загрязнение окружающей среды. К примеру, до начала работы над этой книгой я мог буквально на пальцах объяснить любому желающему, что загрязнители воздуха вызывают астму и другие болезни органов дыхания. Но я был поражен, узнав, что появляются все более убедительные свидетельства того, что загрязнение среды наносит огромный вред и нашей способности сосредотачиваться.

Чтобы разобраться в этом, я ознакомился с множеством научных работ и побеседовал с учеными, находившимися в авангарде исследователей этой проблемы. Лауреат нескольких престижных премий и офицер ордена Почетного легиона профессор Барбара Деменеи сказала мне: «На всех этапах жизни человека его внимание подвергается воздействию различных видов загрязнения окружающей среды. Это один из факторов взрывного роста количества нарушений нервно-психического развития по всему спектру, включая СДВГ». По ее словам, сегодня существует столько загрязнителей, что нормальное функционирование мозга просто невозможно.

Больше всего обычные граждане наслышаны о загрязнении воздуха, поэтому я побеседовал с Барбарой Маер из Ланкастерского университета, которая провела ряд уникальных работ по влиянию этого фактора на мозг [166]. Она объяснила, что жители крупных городов ежедневно дышат химическим коктейлем из множества загрязняющих веществ, включая выбросы двигателей внутреннего сгорания. Мозг человека и его респираторная система не приспособлены к поглощению этих химикатов и не знают, как им быть. Таким образом, сам факт жизни в большом городе означает, что мозг «подвергается непреходящему систематическому издевательству и реагирует на это воспалительными процессами». Я спросил: «А если это продолжается месяцами и годами?» Ответ Барбары меня обеспокоил: «Это приводит к повреждениям нервных клеток, нейронов. Скорость этих процессов зависит от степени загрязнения воздуха и индивидуальной генетической предрасположенности, но так или иначе со временем клетки головного мозга приходят в негодность» [167].

Многолетний подобный ущерб повышает вероятность развития деменции – одного из худших видов деградации мозговой деятельности. Проведенное в Канаде исследование показало, что риск развития деменции был на 15 % выше у людей, живущих в 50 метрах от оживленной автомагистрали [168]. «А как эти воспалительные процессы влияют на умственную деятельность в более раннем возрасте?» – уточнил я у Барбары. Она ответила, что «при хроническом воздействии это может вызывать агрессивность, утрату контроля и дефицит внимания».

Эти факты вызывают особую тревогу, когда речь заходит о детях, чей мозг еще только развивается [169]: «В сильно загрязненных регионах мы видим свидетельства начала этих дегенеративных процессов у совсем маленьких детишек. И это наше будущее… Мои коллеги занимались МРТ-сканированием молодежи в Мехико и в особо тяжелых случаях обнаруживали сокращение объемов ткани головного мозга [170]. Чем сильнее загрязнен район, тем больше был нанесенный ущерб, вплоть до очаговых поражений. Бляшки и клубки, характерные для деменции, находили даже в головном мозге совсем юных пациентов». Профессор Жорди Суниер из Барселоны тестировал внимательность школьников этого города и увидел, что самые слабые результаты показали дети из наиболее загрязненных районов [171].

Это все очень пугало, и я был ошеломлен. Враги внимания буквально осадили нас со всех сторон, и как же нам бороться с ними? Некоторые соображения на этот счет появились у меня после исторического экскурса, который я предпринял. Я начал с изучения влияния одного конкретного загрязнителя – свинца. То, что свинец токсичен для человека, знали еще в Древнем Риме. Например, архитектор Витрувий просил власти города не применять свинец для водопроводных труб. Тем не менее на протяжении столетий свинец использовался в красках и трубах водоснабжения, а в начале XX века его стали добавлять в бензин, в результате чего его выбросами дышали жители городов всего мира. Ученые практически сразу же предупредили, что содержащий свинец бензин чреват катастрофическими последствиями. Когда в 1925 году компания General Motors назвала свинцовые присадки к бензину «даром богов», ведущий американский эксперт по свинцу Элис Хэмилтон предостерегла руководство компании от игр с огнем: «Там, где появляется свинец, рано или поздно начинаются свинцовые отравления» [172]. Было совершенно очевидно, что это очень плохо скажется на человеческом мозге: при отравлении большими дозами свинца люди галлюцинируют, лишаются рассудка и умирают. На предприятиях-производителях освинцованного бензина отмечались случаи буйных помешательств и гибели работников, подвергшихся его длительному воздействию.

Использование неосвинцованного бензина не было сопряжено с рисками здоровью, но крупные корпорации ожесточенно противились этому по вполне очевидной причине: освинцованные виды бензина можно было патентовать и зарабатывать на них еще больше. На протяжении 40 лет производители такого бензина финансировали научные исследования, доказывающие его безопасность, и пытались убедить в этом мир.

Решение позволить бензину с добавлением тетраэтилового свинца доминировать на рынке дорого обошлось людям всего мира в плане внимания. В Канаде я беседовал с доктором медицинских наук Брюсом Ланфиром, который преподает в Университете имени Саймона Фрэйзера. Оказалось, что еще в 1980-х годах, будучи молодым ученым, он изучал влияние свинца на когнитивные способности детей. Он понимал, что, несмотря на запрет свинецсодержащих красок в 1978 году, дети по-прежнему подвергаются воздействию свинца. Миллионы людей продолжали жить в окрашенных освинцованной краской домах, а бензин со свинцовыми присадками был повсюду. И Брюс решил, наконец, прояснить, как это сказывается на детях.

В рамках его проекта все дети города Рочестер в штате Нью-Йорк сдали анализы крови для определения количества свинца в их организмах. Результаты ошеломили Брюса [173]. У каждого третьего ребенка этого города было свинцовое отравление. Среди чернокожих детей оно было у каждого второго. Случай Рочестера не был чем-то уникальным. За несколько лет до этого другое исследование показало, что в 1970-х годах в организмах американцев содержалось в 600 раз больше свинца по сравнению с людьми доиндустриальной эпохи. По оценке Агентства по охране окружающей среды, только из-за использования освинцованного бензина за период с 1927 по 1987 год опасному воздействию подверглось 68 миллионов американских детей.

Брюс и другие ученые смогли показать, что свинец губительно сказывается на способности сосредотачиваться. По его словам, подверженность воздействию вещества в детском возрасте в 2,5 раза повышает риск развития СДВГ. Другие виды загрязнения окружающей среды усугубляют этот эффект. Так, если во время беременности мать подвергалась воздействию свинца и курила, шансы на диагноз СДВГ у ее ребенка возрастают в восемь раз [174].

До вмешательства Брюса положение было следующим. Власти предупредили матерей рочестерских детишек (как и всех матерей Соединенных Штатов) о рисках свинцового отравления, после чего сказали, что виноваты в этом они сами: дети подвергаются риску, потому что родители недостаточно тщательно убираются в своих домах. Матерям посоветовали побольше работать по дому и заставлять своих детей почаще мыть руки. Это было частью более широкой агитационной кампании: производители свинца утверждали, что проблема упирается в основном в «необучаемых негров и пуэрториканцев», которые не способны оградить детей от воздействия свинца в своих домах [175].

Однако работы Брюса доказали, что уборка и мытье рук здесь вообще ни при чем [176]. Но купленные исследования пошли еще дальше: людям стали говорить, что проблема не в том, что везде присутствуют большие количества опасного металла, а в том, что у детей психическое расстройство под названием «пикацизм», заставляющее их тащить в рот кусочки свинецсодержащей краски. На детишек навесили ярлык «извращенный аппетит» и в очередной раз заявили, что это главным образом проблема небелых людей.

Начиная с 1920-х годов производители свинца постоянно придумывали и поощряли такие отвлекающие маневры. При этом они покупали лояльность некоторых ученых, которые систематически ставили под сомнение доказательства вреда свинца для человеческого организма. Один из таких ученых, Томас Миджли, еще в 1920-х годах заявил на пресс-конференции, что содержащая свинец продукция совершенно безвредна. Правда, он не сообщил собравшимся журналистам, что сам только что оправился от сильного отравления тем самым веществом, которое продвигает. По сути, производители свинца постоянно твердили одно: если есть хоть малейшие сомнения в опасности этой продукции, следует позволить и дальше накачивать ею человеческие организмы.

Работая над этой книгой, я старался не упускать из виду структурную природу кризисной ситуации с вниманием. Мы живем в обществе, которое постоянно побуждает людей видеть в любых проблемах только собственные слабости и подыскивать для них индивидуальные решения. Вы не можете сосредоточиться? У вас лишний вес? Вы бедны? У вас депрессия? Современное общество внушает нам – «сам виноват». Нужно найти собственный способ взбодриться и избавиться от этих внешних трудностей. И каждый раз, когда у меня случаются подобные настроения, я вспоминаю о матерях рочестерских детишек, которых убеждали тщательнее поддерживать чистоту в домах, а также в том, что у их отравленных свинцом детей «извращенный аппетит». Сейчас мы понимаем, что это была огромная проблема, глубоко укорененная во внешней среде, но людей уговаривали бросить все силы на создание видимости бурной и совершенно бесполезной деятельности или, что еще хуже, переложить ответственность на собственных отравленных детей. Все это только усугубляло ситуацию. Мне стало интересно: как же с ней было покончено? Я выяснил, что для этого потребовалось только одно: простые граждане ознакомились с научными данными, объединились и потребовали от своих правительств законодательным путем запретить бизнесу отравлять людей. К примеру, в Великобритании кампанию против освинцованного бензина возглавляла домохозяйка по имени Джилл Раннетт. Она добилась своего: в 1981 году правительство снизило содержание свинцовых присадок в бензине на ⅔, а впоследствии полностью запретило их. Джилл Раннетт занималась этим, чтобы защитить себя и детей своей страны.

Эта история показалась мне похожей на нынешнюю кризисную ситуацию с человеческим вниманием: его разграбили и отравили могущественные внешние силы, а людям рассказывают примерно такие же сказки, как в свое время про уборку домов и мытье рук. Во многом история борьбы против отравления свинцом может служить нам примером. Опасности были хорошо известны на протяжении нескольких десятилетий (Элис Хэмилтон тщательно задокументировала их еще в 1920-х годах), но все изменилось только с появлением массового общественного движения. В 1975 году содержание свинца в крови среднестатистического американца составляло 15 микрограммов на децилитр. В наши дни этот показатель составляет 0,85 микрограмма на децилитр. По оценке специалистов американских Центров по контролю и профилактике заболеваний, в результате запрета свинца коэффициент интеллектуального развития учеников начальных классов повысился в среднем на пять пунктов [177]. Это служит доказательством того, что и в борьбе против похитителей нашего внимания можно достичь значительных успехов.

Тем не менее Барбара Деменеи сказала мне, что пользу от запрета свинца может перекрыть огромное количество других вредных для внимания химических веществ. «Какие это вещества?» – поинтересовался я. Барбара стала объяснять: «Начнем с главных виновников – это пестициды, пластификаторы, огнеупоры, косметика. Из более чем 200 пестицидов, продающихся в Европе, ⅔ оказывают негативное влияние либо на развитие мозга, либо на сигнальный каскад гормона щитовидной железы». У обезьян, подвергающихся воздействию широко распространенного полихлорированного бифенила (ПХБ), появлялись серьезные проблемы с рабочей памятью и умственным развитием [178]. Группа ученых исследовала воздействие бисфенола А, который используется для окраски консервных банок, на будущих матерей [179]. Было установлено, что частые контакты женщины с этим веществом могут способствовать поведенческим проблемам у ребенка.

Вот уже без малого 20 лет Барбара занимается проблемой отдаленной нейротоксичности, то есть изучает вредное воздействие бытовых и пищевых химикатов на развитие плода и младенца. Барбара провела крупную работу на эту тему по заказу Европарламента и координировала целый ряд других научных проектов. В числе результатов ее деятельности был один, вызвавший у нее особое беспокойство. Моя собеседница сказала, что с момента зачатия развитие плода регулируют гормоны, поэтому она исследовала, каким образом химикаты воздействуют на гормональную сигнальную систему [180]. Оказалось, что многие из них создают эффект «радиопомех», затрудняя работу системы развития человека, в первую очередь его головного мозга. А если мозг человека не развивается нормальным образом, это может плохо сказаться на его внимании.

С 2005 по 2012 год Барбара исследовала множество широко распространенных в быту веществ и собрала массу доказательств того, что окружающая среда в ее нынешнем виде нарушает работу эндокринной системы. По ее словам, в наши дни все дети появляются на свет «уже отравленными токсичным коктейлем» [181].

Это спорное утверждение. Некоторые ученые считают, что степень опасности сильно преувеличена. Например, Американский совет по вопросам науки и здравоохранения поднял Барбару на смех, аргументируя это тем, что описанные в ее работах эффекты могут наступить только при приеме химикатов в огромных дозах. По данным журнала Mother Jones, деятельность этого общественного объединения финансируют крупные химические компании и сельхозпроизводители, а значит, к приведенным доводам следует отнестись скептически [182]. С другой стороны, это не значит, что они на 100 % ошибочны. Более детальное изучение этой темы потребует дополнительного финансирования.

Похоже, что история со свинцом повторяется и в случае другой вредной химии: многие исследовательские организации финансируют производители этих же веществ.

Беседуя с учеными, я испытывал соблазн спросить у них: как мне исключить из своей жизни товары, в которых содержатся эти загрязнители? Вы говорите, что бисфенол А используется для окраски консервных банок, значит, мне стоит держаться подальше от консервных банок? Однако Барбара Деменеи объяснила мне, что в наше время пытаться избегать встреч с загрязнителями окружающей среды на личном уровне будет бесполезной затеей. Они кругом. «Можно питаться органической едой. Можно как можно чаще проветривать жилища. Можно переселиться в сельскую местность. Но от эндокринных деструкторов нам никуда не деться. В этом случае спасения нет». Во всяком случае, на уровне отдельно взятого человека.

Чтобы понять, что можно сделать для предотвращения вреда, который наносит нашему вниманию загрязнение окружающей среды, я встретился с Брюсом Ланфиром у залива на западном побережье Канады, где он занимается каякингом. Перед нами простирался океанский простор, в волнах играли тюлени. «Посмотри на это. На эти воды, облака, дикую природу», – сказал Брюс.

Из беседы с ним я узнал, что на сегодня есть два направления ответных действий. Во-первых, в случае новых химикатов нам нужны другие подходы: «Сейчас химикаты считаются безвредными, пока целый ряд исследований не докажет их токсичность». То есть, если вам нужно вывести на рынок продукт, содержащий новый химикат, вы вольны делать что угодно, а в последующие годы плохо финансируемые ученые будут судорожно пытаться разобраться, действительно ли это безопасно. «Потому что кто у нас командует парадом? Бизнес. А должно быть иначе, – сказал Брюс. – В общем, нужно относиться к новым химикатам так же, как к лекарствам. Химикат необходимо тестировать на безопасность до того, как его начнут использовать обычные люди. И тогда он бы оказался в твоем доме или в твоей кровеносной системе только после того, как пройдет все положенные испытания».

Во-вторых, необходимо провести такие же испытания химикатов, которые широко применяются уже сейчас. И эти анализы не должны проводить ученые, которых финансирует бизнес. И если выяснится, что какое-либо из веществ токсично, людям нужно будет объединиться и потребовать запретить его. Впоследствии в разговоре со мной Барбара Деменеи подтвердила правильность таких действий: «Следует поставить это под контроль как можно скорее».

Барбара Маер считает, что в части атмосферных загрязнений нужно потребовать от властей законодательно ускорить переход на электромобили, поскольку это значительно снижает остроту проблемы. Она также обратила внимание на промежуточные шаги, к которым мы можем побудить наших лидеров: если сажать в зонах повышенного загрязнения деревья, они будут поглощать множество поллютантов и очищать воздух от большинства токсинов.

Обдумывая все это, я то и дело мысленно возвращался к тому, что сказала мне Барбара Деменеи: «Сегодня нормальное функционирование мозга просто невозможно». Может быть, лет через 100, вспомнив о нас и задавшись вопросом о причинах наших трудностей с вниманием, люди скажут: «Они были окружены химикатами и загрязнителями, которые выносили им мозг и лишали способности сосредотачиваться. Они беззаботно подвергались воздействию всяких ПБХ и ДФП и вдыхали пары металлов. Их ученые это всё понимали. Так почему же они удивлялись своим трудностям с вниманием?» Людям будущего будет известно, сумели ли мы объединенными усилиями выступить в защиту своих умов или же позволили им деградировать и дальше.

Лет 15 назад в школах, где учились мои племянники, что-то пошло не так. Учителя были убеждены, что их подопечные все чаще становятся неусидчивыми, рассеянными и невнимательными. Примерно тогда же в Великобритании получило широкое распространение понятие, о существовании которого в годы моего детства мало кто знал. Некоторые врачи и ученые утверждали, что такие дети не могут сосредотачиваться из-за некоего расстройства физиологического характера. Очень скоро эта идея стала невероятно популярной. Только в США за период с 2003 по 2011 год количество диагнозов «синдром дефицита внимания и гиперактивности» (СДВГ) возросло на 43 %. Дошло до того, что в настоящее время 13 % американских подростков получают этот диагноз и, как следствие, в большинстве случаев принимают мощные стимулирующие препараты[28].

Не менее высокие темпы роста этого диагноза наблюдаются и в Великобритании. С 1986 года количество детей с СДВГ увеличилось без малого в 100 раз, а количество детей, принимающих психостимуляторы, удвоилось.

Говоря о проблемах с вниманием у взрослых, мы обычно с готовностью признаем, что это результат влияния целого ряда факторов: появления навязчивых технологий, стресса, недосыпания и т. п. Но когда те же проблемы возникают у наших детей, в последние 20 лет мы привычно относим их на счет физиологии. Я решил изучить эту тему поглубже, и оказалось, что она является предметом острых разногласий среди серьезных ученых. Побеседовав с ними, я понял, что согласия нет даже по самым базовым вопросам, в том числе по физиологической обусловленности СДВГ. Поэтому написание этой главы стоило мне немалых трудов. Я взял подробные интервью у более 30 специалистов, а потом еще и возвращался к ним с дополнительными вопросами.

Для начала я хотел бы прояснить кое-что, в чем согласны друг с другом все мои собеседники: у всех людей, которым ставят диагноз СДВГ, действительно есть проблемы. Они не выдумщики и не симулянты. Если человеку трудно сосредоточиться, это не означает, что его следует клеймить позором и обзывать бездарью или недотепой. Ему стоит посочувствовать и оказать практическую помощь. Большинство специалистов считают, что рассеянность детей бывает обусловлена физиологически, хотя расходятся во мнениях относительно значения этого фактора. Все это следует иметь в виду при обсуждении других противоречивых аспектов СДВГ.

На самом деле дискуссия по вопросу физиологической обусловленности дефицита внимания у детей началась относительно недавно, а в последние несколько лет в ней произошли сущностные изменения. В первый полный справочник по психическим болезням, опубликованный Американской психиатрической ассоциацией в 1952 году, дефицит внимания у детей не включили. К 1968 году это понятие стало уже достаточно распространенным в среде психиатров, но считалось, что оно применимо к очень незначительному числу детей. С каждым годом количество таких диагнозов возрастало, и сейчас на Юге США СДВГ выявляют у 30 % мальчиков в возрасте до 18 лет. Все чаще такой же диагноз ставят и взрослым, и на данный момент уже 3 миллиона из них принимают стимулирующие препараты. Годовой объем продаж рецептурных психостимуляторов составляет по меньшей мере 10 миллиардов долларов.

Взрывной рост всего этого породил острую дискуссию, участники которой придерживаются противоположных мнений. С одной стороны, говорится о том, что СДВГ обусловлен преимущественно нарушениями генетики и мышления и для их устранения детям и взрослым следует принимать стимулирующие препараты в больших количествах. Этот подход превалирует в США. Другая сторона говорит, что при всей болезненности проблем с вниманием считать их биологическим расстройством, требующим медикаментозного лечения, неправильно и вредно, и людям нужно оказывать другие виды помощи. Такой подход преобладает в скандинавских странах.

Начнем с чисто физиологической версии, а также причин, по которым столь многие считают эту версию правильной и утешающей. Как-то раз в американской электричке я разговорился с женщиной, которая поинтересовалась, кем я работаю. Когда я сказал, что пишу книгу о причинах затруднений с вниманием, она принялась рассказывать о своем сыне. Я не записал наш разговор, поэтому припоминаю сказанное ею лишь в общих чертах. Но история была вполне типичная. Несколько лет назад ее сыну стало трудно учиться в школе. Он не мог сосредоточиться на уроках и имел кучу проблем. Встревоженной матери было неудобно перед другими родителями. В конце концов школьные учителя настояли, чтобы она отвела сына к врачу. Поговорив с ребенком, врач поставил мальчику диагноз СДВГ. Он объяснил женщине, что ее сын генетически отличается от других детей, поэтому его мозг развивался иначе, чем у большинства, и вследствие этого у него появились большие трудности с усидчивостью и концентрацией внимания. Профессор психологии Стэнфордского университета Стивен Хиншоу тоже говорил мне, что, по данным исследований, примерно в 75–80 % случаев СДВГ бывает обусловлен генетическими факторами [183].

Узнав про физический недостаток сына, женщина была потрясена. Но наряду с этим известием ей наговорили и кучу позитивных вещей: что она не виновата в этом, что ей действительно нужно посочувствовать и что сейчас очень непростое время. А самое главное – у этой проблемы есть решение. Сыну назначили психостимулятор «Риталин». Начав принимать его, он стал несколько усидчивее и спокойнее. В то же время мальчик говорил, что ему не нравятся ощущения после приема препарата (один знакомый ребенок говорил мне, что от «Риталина» у него как будто мозг отключается), и мать терзали противоречивые чувства. В конечном итоге она решила, что будет давать сыну психостимуляторы до 18 лет, чтобы его хотя бы из школы не исключили. Ничего ужасного не произошло: у сына не случился инфаркт, и он не подсел на наркотики. В целом матери казалось, что она поступила правильно.

Я искренне сочувствовал ей. Но по ряду причин я также очень встревожен тем, что становится все больше людей, которые, подобно ей, верят, что это преимущественно генетическая проблема, которую нужно решать с помощью стимулирующих препаратов. Наверное, прежде чем рассказать об этих причинах, лучше затронуть кое-что еще: СДВГ встречается и у других живых существ, и это важно тоже рассмотреть.

В один прекрасный день в начале 1990-х годов девятилетнюю английскую гончую по кличке Эмма привели в ветеринарную клинику. Расстроенная хозяйка рассказала, что собака была беспокойной, постоянно что-нибудь грызла, а порой ни с того ни с сего полностью выходила из себя, кидалась на стены и бешено лаяла. Еще больше собака психовала, когда ее оставляли дома одну. Описывая Эмму, женщина то и дело употребляла прилагательное «гиперактивная» и умоляла ветеринара помочь.

Прием вел Николас Додман, один из ведущих ветеринаров США, в свое время переехавший в эту страну из Англии. Для начала он рекомендовал Эмме и ее хозяйке позаниматься с кинологом, чтобы отработать новые навыки взаимодействия. Это помогло, но не устранило проблему полностью. Узнав об этом, Николас решил, что Эмма страдает СДВГ. Он прописал собаке психостимулятор «Риталин» и велел дважды в день подмешивать его в корм. Вскоре после этого обрадованная хозяйка сообщила Николасу, что проблема решена: Эмма перестала носиться по дому и не пыталась постоянно что-нибудь грызть. Да, она по-прежнему выла, когда ее оставляли дома одну, но во всех остальных отношениях превратилась в собаку, о которой женщина всегда мечтала.

К моменту моего знакомства с Николасом этот метод в его клинике стал обычной практикой. Он регулярно диагностирует у животных СДВГ и назначает им «Риталин» и прочие психостимуляторы. Его считают первопроходцем в деле медикаментозного лечения психологических проблем у животных [184].

Мне было интересно, каким образом он пришел к этому. Николас сказал, что все началось практически случайно, как часто бывает в науке. В 1980-х годах его вызвали к коню по кличке Покер, с которым были проблемы: он одержимо грыз стойло. Это опасное для жизни компульсивное поведение появляется примерно у 8 % лошадей, проводящих бóльшую часть времени в конюшне. Тогда это лечили невероятно жестокими способами, например сшивали губы лошади медными кольцами, чтобы она не могла грызть стойло. Николас считал подобные методы неприемлемыми, и в поиске альтернатив его внезапно осенило. А что, если дать этому коню лекарство? Он решил сделать Покеру инъекцию налоксона, который применяется при передозировках опиоидами. «За пару минут конь совершенно успокоился, – сказал Николас. – Впоследствии мы делали такие же инъекции многим другим лошадям, и результат был ровно такой же. Я был в восторге от того, насколько радикально можно изменять поведение… Это стало поворотным моментом моей карьеры».

С этого дня Николас уверовал, что можно решать проблемы многих животных, реагируя на них так же, как на человеческие. Зоопарк Калгари обратился к нему по поводу белого медведя, который бесконечно расхаживал по своей клетке. Николас рекомендовал давать ему «Прозак» в огромных дозах. Медведь прекратил расхаживать и покорно уселся на пол клетки. Отчасти благодаря Николасу сейчас попугаям дают снотворные, а кошек сажают на антидепрессанты. Один из сотрудников ведущего американского зоопарка сказал журналисту: «Психиатрические препараты – поистине замечательное средство управления. Именно так мы к ним и относимся. Возможность быстро купировать острую ситуацию как-то успокаивает» [185]. Почти половина американских зоопарков признает, что содержащиеся у них животные получают психиатрические препараты. От 50 до 60 посетителей клиники Николаса хотят, чтобы их питомцам назначили психиатрические медикаменты.

До встречи с Николасом я предполагал, что он будет оправдывать это вполне ожидаемым образом: расскажет мне все ту же историю про необходимость медикаментозного лечения болезней, обусловленных физиологическими причинами. Но как раз об этом он ничего не сказал. На самом деле Николас начал объяснения со своего первого опыта в этой области, а именно с грызущих стойло лошадей: «В дикой природе лошади такого не делают. Это следствие одомашнивания, содержания лошади в неестественных условиях. Если бы ее не поставили в стойло, она не подвергалась бы такому психологическому давлению, и эта патология не появилась бы».

Рассказывая об этих лошадях, Николас использовал незнакомый мне термин. Он сказал, что такие лошади страдают от «подавленного видотипичного поведения». Лошади нужно кочевать, бегать и пастись. При невозможности выражать свои врожденные свойства ее поведение расстраивается и она начинает психовать: «Подавление видотипичного поведения травмирует животных настолько, что это буквально открывает ящик Пандоры. Они пытаются найти любое занятие, которое облегчит это психологическое бремя… В дикой природе лошади щиплют траву 60 % времени, поэтому неудивительно, что они находят облегчение в своего рода суррогатной пастьбе, то есть когда грызут стойло».

Николас открыто признал, что его подход дает крайне ограниченные результаты. Я спросил, решились ли проблемы того белого медведя после накачивания лекарствами. Мой собеседник ответил: «Нет. Это чистая терапия признаков. Реальная проблема в том, что этого белого медведя взяли из привычной ему среды и запихнули в зоопарк… В природных условиях белые медведи совершают долгие переходы по тундре. Они ищут лежбища тюленей, подплывают к ним и поедают. Служить экспонатом – это не жить на воле. Вот он и ходил туда-сюда, чтобы облегчить внутренние страдания от лишения свободы, прямо как заключенный в тюрьме. Все их инстинкты остаются в целости и сохранности, а возможностей использовать их нет».

В долгосрочной перспективе будет правильным закрыть зоопарки и позволить животным жить в их природной среде, считает Николас. Он рассказал мне историю про пса, который не мог ни на чем сосредоточиться и постоянно гонялся за собственным хвостом. Он жил в маленькой квартирке на Манхэттене. Потом его владельцы разошлись, и пса отправили жить на ферму, где погони за хвостом и кажущиеся проблемы с вниманием исчезли. «Всем собакам нужно бегать без поводка как минимум час ежедневно, но в США это доступно немногим домашним питомцам», – сказал Николас. Животные недовольны, и это создает проблемы.

Но что же остается делать, если воплотить этот волшебный мир сейчас невозможно, а никаких долгосрочных решений не предвидится? Мы долго говорили об этом. Я постарался объяснить Николасу, что понимаю его логику, но невольно испытываю дискомфорт в связи с ней. Своим поведением эти животные показывали, что им плохо. Конь Покер терпеть не мог стоять в стойле, а гончая Эмма не выносила одиночества, потому что лошадям нужно бегать, а собакам нужна стая. Меня беспокоило, что, заглушая сигналы животных лекарствами, Николас может подталкивать людей к мыслям о том, что можно без особых усилий взять любое живое существо, пренебречь его природой и заставить жить так, как удобно его хозяину. Мы должны слышать эти сигналы бедствия, а не глушить их.

Николас внимательно выслушал меня и в ответ рассказал о том, в каких жестоких условиях живут свиньи на агропромышленных фермах: «Я мог бы сделать их жизнь намного лучше и облегчить психологические страдания, если бы получил возможность добавлять “Прозак” в их поилки. Разве вы были бы против?» Я сказал, что он ставит меня перед выбором, которого не должно быть в принципе. Считать неприемлемое положение дел само собой разумеющимся и исходить из того, что можно лишь попытаться приспособиться к этому и смягчить ситуацию, – это пораженчество. Нужны альтернативы получше, чем эта. «Я к тому, что реальность не выбирают. Что имеем, то имеем, понимаете? Работать приходится с тем, что есть», – ответил он.

Я задался вопросом: может быть, дети, которым трудно сосредоточиться, похожи на гончую Эмму? В том смысле, что их пичкают таблетками от того, что на самом деле является проблемой окружающей среды? Как оказалось, ученые горячо спорят друг с другом по этому поводу. Мы понимаем, что резкий всплеск трудностей с вниманием у детей совпал с некоторыми другими изменениями в их образе жизни. В наши дни дети гораздо меньше гуляют на улице, проводя чуть ли не все свое время дома или в школе. Рацион питания детей претерпел существенные изменения: сейчас в нем не хватает многих питательных веществ, необходимых для развития головного мозга, и очень много сахаров и пищевкусовых добавок, негативно воздействующих на внимание. Школьное образование сконцентрировало усилия на подготовке учеников к напряженным тестам, а развитию их любознательности почти не уделяется времени. Действительно ли рост количества диагнозов СДВГ просто совпал с этими серьезными изменениями или же налицо прямая связь? Выше уже обсуждались доказательства того, что резкие перемены в рационе питания и рост загрязнения окружающей среды вызывают ухудшение внимания детей, а в следующей главе я буду говорить и о других возможных факторах.

Однако начать я хочу с человека, ставшего первопроходцем другого подхода к вопросу СДВГ у детей. На протяжении трех лет я неоднократно беседовал с Сами Тимими, одним из ведущих детских психиатров Великобритании и одним из самых заметных и беспощадных критиков общепринятого отношения к СДВГ. Сами живет и работает в Линкольне – городе с тысячелетней историей, выросшем вокруг собора. Переехав туда, он обнаружил, что среди его пациентов очень много людей, которые отнюдь не по своей вине испытывают серьезные материальные и психологические проблемы. Сами понял, что жителям Линкольна необходима действенная помощь, но с удивлением убедился в том, что люди ждут от него лишь одного: «Они думали, что психиатр – это человек, который в основном выдает рецепты на таблетки, ну и относились они ко мне, как к какой-то таблетнице». В наследство от его предшественника ему достались 27 детишек, посаженных на психостимуляторы из-за СДВГ, а местные школы настаивали, что их должно быть гораздо больше. Сами не составило бы труда просто продолжать в том же духе.

Но он взял паузу. Сами был убежден, что врачебный долг требует от него посвятить определенное время изучению жизни и окружения этих детишек. Одиннадцатилетний Майкл был одним из тех, кому предшественник Сами поставил диагноз СДВГ и назначил психостимуляторы. Мать буквально втащила мальчика в кабинет Сами, но он отказался разговаривать с врачом: просто уселся и сердито нахохлился, а мать стала жаловаться, что не понимает, как ей быть. Она рассказала, что в школе Майкла то и дело отстраняют от занятий, что он постоянно рассеян и становится агрессивнее. Майкл перебивал ее и недовольным голосом просил пойти домой.

Сами не стал ничего решать, исходя из результатов единственной встречи. Он понимал, что должен узнать побольше, и в последующие месяцы побеседовал с матерью и сыном еще несколько раз. Психиатр хотел выяснить, когда начались эти проблемы. Постепенно картина прояснилась. За два года до этого отец Майкла переехал в другой город и практически перестал общаться со своим сыном. Именно после этого у Майкла начались проблемы в школе. Сами задался вопросом, нет ли у мальчика чувства отверженности: «В детском возрасте человек недостаточно интеллектуально развит, чтобы отстраниться и посмотреть на ситуацию рационально и объективно… Когда отец говорит, что будет тебя навещать, но ни разу этого не делает, ты думаешь, что, видимо, с тобой что-то не так. Поэтому-то тебя и не хотят видеть. С тобой не слишком приятно общаться. Ты создаешь проблемы».

В общем, в один день Сами решил позвонить отцу Майкла. Тот согласился приехать на прием и обсудить сложившуюся ситуацию. Устыдившись, отец твердо решил вернуться в жизнь своего сына и видеться с ним на регулярной основе. Сами пригласил Майкла и объяснил мальчику, что с ним все в порядке. Он не виноват в том, что отец отдалился. Его подвели, и его вины в этом нет. Теперь все изменится. Майкл возобновил общение с отцом, а параллельно на протяжении нескольких месяцев мальчика отучали от приема психостимуляторов. Сами делал это постепенно, поскольку эффект отмены бывает достаточно серьезным. Со временем в ситуации Майкла произошли изменения. Теперь у него был мужской пример для подражания. Он знал, что не сделал ничего дурного, что могло бы оттолкнуть отца. Он прекратил скандалить в школе и снова взялся за учебу. Психиатр считал, что получилось выявить основную проблему, снять ее, и в результате внимание ребенка постепенно восстановилось.

Другим пациентом Сами был девятилетний Эйден, который хорошо вел себя дома и откровенно плохо в школе. Его учительница говорила, что своей гиперактивностью Эйден постоянно отвлекает других учеников, и настоятельно просила назначить ему стимулирующие препараты. Cами посетил эту школу и ужаснулся увиденному там. Учительница постоянно кричала на своих учеников и раздавала бессмысленные наказания Эйдену и еще нескольким ребятам, которых явно невзлюбила. В классе царил бардак, а виноватым назначили Эйдена. Сначала Сами пытался помочь учительнице изменить ее мнение об Эйдене, но она не желала ничего слышать. Тогда он помог родителям Эйдена перевести его в другую, менее запущенную школу. Освоившись там, мальчик начал делать успехи, а от его проблем с вниманием не осталось и следа.

Сейчас Сами время от времени все же назначает детям стимулирующие препараты, но лишь изредка, краткосрочно и только испробовав все другие варианты. Он сказал, что в подавляющем большинстве ему удается покончить с рассеянностью ребенка, оказав практическую помощь в изменении окружающей его обстановки.

Сами убежден, что, услышав о диагнозе СДВГ у ребенка, люди обычно думают, что это примерно как с пневмонией: врач выявил главный патоген и сейчас сделает назначения, которые помогут справиться с этой физиологической проблемой. Но в случае СДВГ в распоряжении врача нет каких-либо анализов, на результаты которых можно было бы опереться. Специалист может только поговорить с ребенком и окружающими его людьми и проверить, соответствует ли такое поведение контрольному листу, который разработали психиатры. Вот и все. «СДВГ – не диагноз. Это просто описание некоторых моделей поведения, которые иногда накладываются друг на друга. И не более того», – сказал Сами. СДВГ говорит только об одном: ребенку трудно сосредотачиваться. «О причинах он не сообщает ровным счетом ничего. Например, вам сказали, что у ребенка кашель, вы послушали, как он кашляет, и решаете: действительно, у этого ребенка кашель. Установить, что у ребенка проблемы с вниманием, – первый шаг врача, а никак не последний».

Истории из опыта Сами тронули меня, но мне стало интересно, существуют ли другие подтверждения эффективности такого подхода. Я глубоко погрузился в эту тему. Оказалось, что есть огромное количество исследований о том, что происходит, когда ребенку назначают стимулирующие препараты (к их результатам я обращусь ниже). Так, имеется информация об эффективности обучения родителей способам обозначения границ, установления последовательной обратной связи и т. п. (их данные неоднозначны, но обычно определенные улучшения очевидны). Но меня волновало другое: есть ли хоть какие-то исследования эффективности подходов, которые использует Сами?

Как показали мои изыскания, похоже, что в целом мире есть единственная группа ученых, которая занимается похожей тематикой. В том числе они провели одно незаурядное лонгитюдное исследование в Миннеаполисе, и я отправился туда, чтобы встретиться с этими людьми.

В 1973 году психолог из Университета Миннесоты Алан Срауф и его коллеги приступили к реализации масштабного проекта, призванного ответить на очень важный вопрос: какие факторы формируют человека на самом деле? Мы встретились в кафе при садовом центре в городском предместье. Алан – типичный ученый с мягкими манерами и ровным голосом. После нашей встречи он поехал забирать внуков из школы. Более 40 лет Алан и его коллеги изучали жизнь 200 выходцев из семей небольшого достатка [186]. Ученые наблюдали их с самого рождения и вплоть до достижения среднего возраста. Оценивался и анализировался широкий спектр аспектов: от состояния здоровья и условий жизни до особенностей характера и отношений с родителями. В числе многого другого исследователи хотели выяснить, какие факторы жизни могут способствовать появлению проблем с вниманием [187].

Поначалу Алан был практически уверен в том, к чему они придут в итоге. Как и большинство ученых того времени, он считал СДВГ результатом определенных физиологических проблем мозга, поэтому думал, что важнейшим показателем будет неврологический статус ребенка при рождении. Кроме того, ученые анализировали темперамент младенца в первые месяцы жизни, а со временем и многое другое, например уровень стресса их родителей и объем социальных пособий, получаемых семьей. Но главным образом Алана интересовали неврологические показатели.

После достижения детьми возраста 3,5 года ученые начали прогнозировать вероятность развития СДВГ у каждого из них. Исследователям хотелось понять, какие факторы способствуют этому в наибольшей степени. Когда дети подросли и у некоторых из них действительно диагностировали проблемы с вниманием, Алан был поражен. Оказалось, что неврологический статус при рождении ни в коей мере не предсказывает появления серьезных проблем в этой сфере. Тогда какие факторы определяют это? Как сказал Алан, «решающая роль принадлежит окружающей обстановке, а важнейшая – степени хаоса вокруг ребенка». У ребенка, растущего в условиях с большим количеством стрессогенных факторов, появляется значительно больше шансов получить в дальнейшем диагноз СДВГ. Как правило, первостепенное значение имеет повышенный стресс у родителей. «Это очень заметно», – сказал Алан.

И все же, почему эта проблема чаще возникает у детей, растущих в напряженной обстановке? Я сразу же вспомнил все, что узнал от Надин Бёрк Харрис. Объяснение Алана в целом согласуется с выводами Надин. Он сказал, что огорченный или обиженный ребенок ищет утешение и поддержку у взрослых. Перенимая спокойствие и уверенность своих родителей, со временем он научится успокаиваться самостоятельно. В то же время родителям, которые сами постоянно на взводе, гораздо труднее успокаивать своих детей. Вследствие этого их дети с большей долей вероятности будут реагировать на затруднения злостью и переживаниями, что разрушительно сказывается на способности сосредотачиваться. По словам Алана, стрессу подвержены не только малоимущие, но и семьи среднего класса: «В наше время многие родители настолько перегружены разного рода жизненными проблемами, что не могут обеспечить своим детям спокойную и дружелюбную обстановку». Не надо винить в этом родителей: это создает дополнительные проблемы и не соответствует действительности. «Такие родители делают все, что могут. Я уверен, что они любят своих детей». Воспитание происходит в определенной среде, и если среда угнетает родителей, то это неизбежно сказывается и на детях.

После нескольких десятилетий исследований Алан пришел к выводу, что все его изначальные предположения оказались неверными [188]: «Подавляющее большинство детишек, у которых впоследствии диагностировали СДВГ, не имели врожденной предрасположенности к этому. Это была реакция на их жизненные обстоятельства».

Алан считает, что родителям решить их проблемы помогает внешняя поддержка. Семьи, которые участвовали в исследовании, порой пользовались поддержкой окружающих. Обычно они имели друзей и знакомых, готовых помочь. Ученые установили, что при наличии такой поддержки дети менее склонны испытывать трудности на следующих этапах развития: «Родители становятся более чуткими к своим детям, а дети чувствуют себя более защищенными. Важнейшим предиктором позитивных изменений было расширение базы социальной поддержки родителей». Именно социальную поддержку оказывает Сами родителям детей, у которых проявляется снижение внимания.

Однако не все так однозначно. Не вызывает сомнений, что внимание ребенка, получающего стимулирующий препарат, существенно улучшается [189]. Все специалисты, с которыми я разговаривал, согласны с этим, причем вне зависимости от своей позиции в общей дискуссии. Я убедился в этом лично. Моему знакомому мальчику, который никак не мог усидеть на месте, постоянно шумел и стоял на ушах, дали «Риталин». Впервые в жизни он смог вести себя спокойно и сосредоточенно смотреть людям в глаза. Наука однозначно подтверждает, что эти препараты действуют именно так. У меня полно знакомых, которые пользуются стимулирующими препаратами, когда им нужно сделать срочную работу. В 2019 году я встретился в Лос-Анджелесе с моей приятельницей, британской писательницей Лори Пенни, которая занималась там созданием сценариев для сериалов. Она сказала, что пользуется рецептурными психостимуляторами при необходимости сконцентрироваться на масштабной творческой задаче.

Но врачи всего мира (за исключением США и Израиля) с большой осторожностью подходят к назначению стимулирующих препаратов детям, и тому есть обоснования. Мое смутное беспокойство по этому поводу стало приобретать конкретные очертания, когда я встретился в Сиднее с Надин Эзард, директором практики лечения алкоголизма и наркомании больницы Святого Винсента. Мы познакомились с ней в 2015 году, когда в Австралии происходил резкий рост метамфетаминовой наркомании. Некоторое время врачи не понимали, как с этим бороться. Если при героиновой зависимости они могли назначать наркоманам «Метадон», то заместительной терапии на случай метамфетаминовой, казалось бы, не было. Правительство разрешило группе врачей, в составе которой была Надин, принципиально важный эксперимент [190]. Метамфетаминовые наркоманы начали получать психостимулятор «Декседрин», который в США ежегодно назначают миллионам детишек с СДВГ. На момент нашего разговора это было опробовано на 50 пациентах, а результаты более масштабного эксперимента будут опубликованы уже после выхода моей книги в свет. Надин сказала, что метамфетаминовые наркоманы, принимающие этот психостимулятор, испытывали меньшую тягу, поскольку он действует примерно так же: «Они говорят, что с началом приема впервые за долгое время чувствуют, что не сфокусированы исключительно на наркотике. Что внезапно наступила свобода от него». Она вспомнила одного из пациентов: «Он думал о новой дозе постоянно. В супермаркете или где-то еще его решения всегда определялись одним: останутся ли у него деньги на покупку вещества. А “Декседрин” избавил его от этого». Надин провела аналогию с никотиновым пластырем для курильщиков. Элементы сходства между метамфетамином и другими веществами класса амфетаминов, которые в США назначают детям, усматривает не только она. Позднее я встречался с профессором психологии Колумбийского университета Карлом Хартом, который проводил опыты с назначением психостимуляторов метамфетаминовым наркоманам [191]. Их реакции на метамфетамин и психостимуляторы были практически идентичными.

Надин и ее коллеги предлагают гуманный способ лечения наркомании. Но узнав, что лекарства, которые назначают детям, успешно заменяют собой метамфетамин, я был сбит с толку. «Если вдуматься, это выглядит довольно странно: мы вполне легально прописываем те же вещества, которые считаются крайне опасными при незаконном употреблении. Они схожи по химическому составу. Они схожи по своему действию. Они действуют на одни и те же нейромедиаторы», – сказал мне Сами. Но Надин отметила, что в то же время есть некоторые важные различия. Избавляющимся от метамфетаминовой зависимости назначают более высокие дозы, чем детям с СДВГ. В качестве лечения эти вещества получают в виде таблеток, которые усваиваются организмом медленнее, чем при курении или инъекциях. В запрещенных наркотиках содержатся всякого рода вредные примеси, которых нет в аптечных лекарствах. Тем не менее я решил несколько глубже изучить тему массового назначения таких препаратов детям.

Многие годы родителям говорили, что есть очень простой способ определить, есть у ребенка СДВГ или нет. Врачи убеждали, что если дать стимулирующий препарат здоровому ребенку, он станет гиперактивным и перевозбужденным, тогда как ребенок с СДВГ, напротив, – спокойным и сосредоточенным. Но когда ученые проверили эти утверждения на практике, они оказались ошибочными. Все дети (и, разумеется, взрослые), получившие «Риталин», некоторое время были более внимательными и сосредоточенными [192]. То, что препарат действует, не означает, что у человека есть какие-либо проблемы физиологического характера, а всего лишь доказывает, что он принял стимулирующее средство. Именно поэтому во время Второй мировой войны операторам армейских РЛС выдавали психостимуляторы: с их помощью было проще сосредоточиться на очень скучной задаче слежения за экраном, на котором большую часть времени ничего не происходит.

Есть научные доказательства того, что назначение стимулирующих препаратов детям связано с рядом рисков. Так, это риск физиологического характера: имеются данные о том, что прием психостимуляторов замедляет развитие ребенка [193]. За трехлетний период дети, принимающие стандартные дозы, прибавляли в росте примерно на 3 сантиметра меньше, чем обычно [194]. Некоторые ученые предупреждают о возникновении развития у ребенка смертельно опасных сердечно-сосудистых заболеваний [195]. Разумеется, дети редко страдают сосудистыми заболеваниями, но на фоне миллионов назначений этих лекарств даже незначительная вероятность – это существенный рост смертности.

Но наибольшую тревогу у меня вызвали слова старшего преподавателя психологии Висконсинского университета Джеймса Ли: «Мы просто-напросто ничего не знаем об отдаленных последствиях. Это факт». Большинство людей (как и я сам) исходят из того, что эти лекарства прошли испытания и признаны безопасными. «Но исследований о долгосрочных последствиях для развития головного мозга было не слишком много, – сказал Джеймс. – Это вызывает особую озабоченность, поскольку мы с легкостью назначаем их детям. Наши дети – самая уязвимая часть населения, поскольку их мозг еще только развивается… А эти лекарства действуют непосредственно на мозг, так ведь? Это вам не антибиотики».

Джеймс рассказал, что самые лучшие долгосрочные исследования проводились на животных, и их выводы заставляют серьезно задуматься. Они показали, что если молодая крыса получает «Риталин» в течение трех недель (это эквивалентно приему человеком в течение нескольких лет), то полосатое тело ее головного мозга, отвечающее за подкрепление и поощрение, существенно сокращается в размере [196]. Джеймс считает, что не следует исходить из того, что эти лекарства действуют на людей точно так же, как на крыс, и подчеркнул, что их прием приносит определенную пользу. «Но надо понимать, что есть польза, а есть риск. Сейчас мы руководствуемся только краткосрочной пользой».

Побеседовав с другими учеными, я также узнал, что положительные результаты приема этих лекарств на удивление скромны, хотя и вполне реальны. Профессор детской психиатрии Хавьер Кастелланос из Нью-Йоркского университета сказал мне, что лучшие исследования последствий приема стимулирующих препаратов показали нечто важное: они помогают ребенку лучше справляться с повторяющимися задачами, но не повышают его обучаемость. Если честно, я ему не поверил, но потом прочитал об этом в научной работе, на которую сторонники назначения психостимуляторов ссылались как на эталонную в области исследований СДВГ [197]. Дети, принимающие стимулирующие препараты в течение 14 месяцев, улучшили свои результаты по учебным тестам на 1,8 %. В то же время дети, которых просто инструктировали на протяжении того же периода времени, улучшили свои результаты на 1,6 %.

Не менее важно, что по имеющимся данным первоначальные позитивные эффекты от приема психостимуляторов недолговечны. У человека развивается толерантность к препарату: организм привыкает к нему, поэтому для достижения того же эффекта нужна более высокая дозировка. В конечном итоге достигается максимально разрешенная для детей доза.

Чарлз Чайслер, сомнолог из Гарвардского университета, поделился со мной, что сильно встревожен широким распространением этих препаратов, ведь одним из главных последствий приема является недосыпание. А это очень плохо сказывается на развитии головного мозга в юном возрасте. Все его знакомые молодые люди употребляют эти лекарства, чтобы готовиться к экзаменам ночами напролет: «Молодежь попросту подталкивают глотать все эти амфетамины, и я сразу вспоминаю об опиоидном кризисе. Разве что об этом никто не говорит. В моей молодости людей, которые продавали детям амфетамины, сажали в тюрьму. Но все обстоит ровно так же, как было с опиоидами, – никто этим не занимается. Это маленькая грязная тайна нашей страны».

Большинство американских ученых (а я побеседовал с большинством самых авторитетных специалистов по СДВГ) говорили мне, что считают назначение психостимуляторов безопасным, а польза от них перевешивает возможные риски. Большинство из них утверждают, что активная контраргументация (которой, собственно, я и занимаюсь на этих страницах) опасна: это приведет к тому, что родители станут скептически относиться к рецептурным психостимуляторам, а, следовательно, их дети будут напрасно страдать и жить в целом хуже. Ученые также уверены, что это может заставить кого-нибудь резко прекратить прием препарата, что чревато тяжелым абстинентным синдромом. Но среди специалистов остального мира нет такого же единства взглядов, и можно гораздо чаще встретиться с противоложным отношением к такому подходу или его откровенным неприятием.

Многие люди уверены, что трудности с вниманием у ребенка обусловлены в основном расстройством физиологического характера, по одной весомой причине: их убеждают в том, что это следствие генетики ребенка. Выше я упоминал, что профессор Стивен Хиншоу говорил, что «гены ответственны за 75–80 % этой проблемы», а иногда называют и еще более пугающие цифры. Если это действительно так, то преимущественно биологические подходы кажутся более целесообразными, а методы, которые отстаивают Сами и его единомышленники, представляются лишь дополнительными опциями. Углубившись в этот вопрос, я пришел к выводу, что в действительности все обстоит сложнее и необязательно так, как напористо утверждают стороны этой поляризованной дискуссии.

Меня заинтересовало происхождение статистических данных о том, что СДВГ в подавляющем большинстве случаев обусловлен генетическими отклонениями. От ученых, которые продвигают эту статистику, я узнал, что она не является результатом прямого анализа генома человека. Практически все эти данные получены гораздо более простым способом – так называемым близнецовым методом. Берется пара идентичных близнецов, и если одному из них поставлен диагноз СДВГ, задается вопрос: есть ли аналогичный диагноз у другого? Далее берется пара неидентичных близнецов, и если одному из них поставлен диагноз СДВГ, задается вопрос: есть ли аналогичный диагноз у другого? Так повторяется множество раз, пока выборка не будет достаточно велика для анализа цифр.

В основу этого подхода положено простое соображение: все исследуемые пары близнецов растут в одних и тех же домах с одними и теми же родителями, таким образом, различия между ними нельзя отнести на счет окружающей обстановки. Они объясняются их генами. Генетически идентичные близнецы намного больше похожи друг на друга, чем неидентичные, поэтому, если среди них выявляется нечто более распространенное, делается вывод о генетической составляющей этого явления [198]. Насколько это зависит от генов, можно понять по величине разброса. Уже много лет этот метод применяется самыми авторитетными учеными.

Всякий раз, когда ученые изучают СДВГ таким путем, они неизбежно заключают, что идентичным близнецам этот диагноз будет поставлен с гораздо большей долей вероятности, чем неидентичным. Это устойчивый результат более чем 20 таких исследований [199]. Именно на этом основано мнение об очень высокой вероятности генетической предрасположенности к СДВГ.

Однако небольшая группа ученых задалась вопросом: нет ли у этого метода серьезного изъяна? Я поговорил с одним из таких ученых, психологом из Северной Калифорнии Джеем Джозефом. В обоснование своей точки зрения он привел целый ряд фактов. Научные исследования в другой области показали, что на самом деле идентичные близнецы воспринимают окружающее иначе, чем неидентичные [200]. Идентичные проводят друг с другом больше времени. Такие близнецы чаще бывают озадачены своей схожестью, ведь даже люди путают их. Они психологически ближе друг к другу. «В их окружении больше общих аспектов… Они больше склонны копировать поведение друг друга. К ним относятся в большей мере одинаково. Все это ведет к более схожему поведению, каким бы оно ни было», – сказал Джей.

Поэтому, по его мнению, различия, которые выявляются во всех этих исследованиях, могут объясняться чем-то еще, помимо генов. Например, тем, что «идентичные близнецы растут в обстановке, которая гораздо больше стимулирует к схожему поведению». Их одинаковые проблемы с вниманием могут быть обусловлены не схожестью генов, а схожим образом жизни. Если в окружающей обстановке есть факторы, вызывающие снижение способности концентрироваться, они с большей долей вероятности окажут одинаковое воздействие на идентичных близнецов. Джей утверждает: «Поэтому близнецовый метод не способен отделить факторы генетики от факторов окружающей обстановки». Это означает, что статистические данные о генетической обусловленности СДВГ строятся на шатком фундаменте [201]. «Подобные некорректные цифры влекут за собой неверные умозаключения».

Мне показалось невероятным, чтобы к настолько некорректному методу прибегали многие видные ученые. Я помнил, что в своих предыдущих книгах и сам опирался на данные близнецовых исследований. Но когда я спрашивал сторонников генетической обусловленности СДВГ о недостатках таких анализов, они с обезоруживающей готовностью соглашались, что подобная критика имеет право на существование. Обычно после этого они переводили разговор на другие основания, по которым мы должны считать эту проблему генетически обусловленной, и я перейду к ним чуть ниже. Я пришел к выводу, что близнецовый метод – это своего рода зомбирование. Нам говорят то, что мы хотим слышать: проблема преимущественно в генах наших детей.

«Если не принимать в расчет эти близнецовые исследования, то раз за разом все оценки влияния отдельно взятых генов на склонность к СДВГ показывали, что оно невелико. Воздействие среды всегда сильнее», – сказал мне Джеймс Ли. Обдумывая все это, я начал задаваться вопросом: значит, генетика вообще не играет никакой роли в СДВГ? Кое-кто близок к тому, чтобы утверждать это, и, как мне кажется, в данном случае СДВГ-скептики заходят слишком далеко.

Джеймс рассказал мне о новом методе ОНП-наследуемости, который позволяет установить степень генетической обусловленности тех или иных характерных особенностей. В отличие от близнецового метода, в этих исследованиях сопоставляются генетические характеристики двоих совершенно не связанных между собой людей. Например, можно взять вас и меня и посмотреть, коррелируют ли генетические совпадения между нами с какой-то общей для нас проблемой, скажем, депрессией, тучностью или СДВГ. На сегодняшний день такие анализы показывают, что примерно в 20–30 % случаев трудности с вниманием связаны с генетикой [202]. Джеймс сказал мне, что это совершенно новый подход к изучению вопроса, поэтому в конечном итоге доля генетически обусловленных случаев может несколько увеличиться. По его словам, отрицать генетическую составляющую ошибочно, но в равной мере ошибочно говорить, что вся проблема состоит в ней.

Одним из тех, кто очень помог мне разобраться в ряде аспектов этой темы, был профессор Джоэл Нигг из Орегонского университета науки и здравоохранения. Это один из ведущих мировых специалистов по детской и подростковой психопатологии.

По его словам, раньше считалось, что дети генетически запрограммированы быть разными и по-разному развиваться интеллектуально. Но, как он пишет, «с тех пор наука ушла вперед» [203]. Современные исследования показывают, что «гены не определяют судьбу, скорее, они влияют на ее вероятность». То же самое сказал и Алан Срауф, проводивший лонгитюдное исследование факторов СДВГ: «Гены существуют не в вакууме. Это главное, что мы вынесли из генетических исследований. Гены включаются и выключаются в ответ на сигналы внешней среды» [204]. Джоэл считает, что «наши впечатления буквально сидят у нас в печенках и изменяют способы выражения наших генов» [205].

Чтобы помочь мне разобраться, как это работает, Джоэл привел аналогию: «Уставшему и замотанному ребенку проще подхватить грипп в школе зимой. Его организм восприимчивее к болезням. Но при отсутствии вируса ни переутомленный ребенок, ни хорошо отдохнувший гриппом не заболеют. Схожим образом ваши гены могут сделать вас уязвимее к какому-то внешнему триггеру, но триггер все равно должен быть» [206]. Джоэл пишет: «В какой-то мере в наши дни главной новостью относительно СДВГ можно считать то, что мы возобновили интерес к окружающей обстановке» [207].

Джоэл считает, что определенная роль принадлежит психостимуляторам. По его мнению, в тяжелых случаях они лучше, чем ничего, и могут приносить детям и родителям некоторое облегчение. «Я накладываю шину на сломанную кость на поле боя. Это ведь не лечение, да? Но по крайней мере, парень сможет уйти, пусть даже и останется кривоногим на всю оставшуюся жизнь».

«Но если мы действительно собираемся заниматься этим, то обязательно должны спросить себя: а в чем именно проблема? Не нужно ли нам разобраться, с чем сталкиваются наши дети?» – сказал Джоэл. Он убежден, что современные дети вынуждены сражаться с мощными силами, лишающими их внимания, – стрессом, плохим питанием, загрязнением окружающей среды. «Я бы сказал, что мы не должны с этим мириться. К примеру, мы не должны мириться с тем, что нашим детям приходится расти в коктейле из химикатов. Мы не должны мириться с тем, что им приходится расти с продуктовыми магазинами, в которых почти нет настоящей еды. Это следует изменить… С некоторыми детьми действительно что-то глубоко не так, потому что их искалечила окружающая обстановка. В этом случае преступно говорить: “А давайте мы успокоим их медикаментозно, чтобы они справлялись с вредной средой, которую мы же и создали”. Чем это отличается от раздачи успокоительных пилюль заключенным, чтобы они легче переносили тюрьму?».

Джоэл считает, что назначение лекарств может быть этичным только в случае, если предпринимаются попытки решить более глубокую проблему. Он помрачнел и сказал: «Есть такая старая притча… Однажды селяне приходят на реку и видят проплывающий мимо труп. Ну, они поступают правильно: вылавливают его и хоронят как положено. На следующий день по реке проплывают два трупа. Они поступают правильно и хоронят их. Какое-то время это продолжается, а потом они начинают размышлять: вот интересно, откуда к нам приплывают эти трупы? Не стоит ли нам сделать что-то, чтобы это прекратилось? И пошли они вверх по реке разбираться, в чем дело».

Джоэл наклонился поближе и сказал мне: «Мы можем лечить этих детишек. Но рано или поздно мы должны разобраться, почему это происходит». Я понял, что мне пора отправляться вверх по реке.

Несколько лет назад в юго-западной части Колумбии я пил кофе на деревенской опушке леса и любовался закатом. Местные жители занимаются выращиванием сырья для тех самых кофеиносодержащих напитков, которые люди всего мира употребляют, чтобы держаться бодрячком. Я наблюдал, как местные постепенно отходят от забот трудового дня. Взрослые выставляли на улицу столы и стулья и общались друг с другом в тени заросшего пышной зеленью холма. И вдруг я обратил внимание на нечто крайне необычное для современного западного мира. Дети вольготно резвились по всей деревне без присмотра. Одна компания играла в серсо. Другая играла в салочки у леса, оглашая окрестности визгом и смехом. За самыми маленькими, их было трое или четверо, приглядывали дети постарше. Время от времени кто-нибудь из детишек выбивался и убегал домой к маме. Остальные разошлись только после того, как в восемь вечера их позвали родители.

Я подумал, что именно так выглядело детство моих родителей, которое проходило в совершенно разных местах – альпийской деревушке и городском рабочем квартале. С малого они привыкли разгуливать без взрослых большую часть дня и возвращаться домой, только чтобы поесть и лечь спать. Собственно, насколько я понимаю, точно так же выглядело детство всех моих предков на протяжении тысячелетий. Бывали времена, когда некоторым детям жилось совсем иначе, к примеру когда их заставляли работать на фабриках или делали личными рабами, но на фоне долгой истории человечества это исключительные явления.

Сегодня так не живет никто из знакомых мне детей. За последние 30 лет детство претерпело колоссальные изменения. В 2003 году только 10 % американских детей регулярно выходили на улицу поиграть самостоятельно [208]. Теперь дети обитают преимущественно в четырех стенах, а игры бывают либо под наблюдением взрослых, либо на экране. Радикально изменилось и то, как ребята проводят время в школах. Политики полностью перестроили системы школьного образования США и Великобритании, и теперь учителя вынуждены тратить бóльшую часть времени на натаскивание детей для прохождения тестов. В 27 % американских начальных школ переменки между уроками не предусмотрены в принципе. О свободной игре и свободном познании больше и говорить не приходится.

Эти изменения произошли настолько быстро и все сразу, что затруднительно оценить каким-либо научно обоснованным способом их влияние на способности детей. Было бы некорректно сравнивать внимательность привольно живущих детишек из колумбийской деревни и их сверстников из американского пригорода, сидящих постоянно в заточении. Но, полагаю, некоторые последствия этой трансформации можно описать, если разобрать на составляющие и посмотреть, что говорит наука о влиянии каждой из них.

В частности, это можно сделать, узнав историю моей знакомой, замечательной женщины по имени Линор Скенази. Она – не ученый. Она – общественный деятель. А обратиться к волнующей меня теме ее заставил собственный шокирующий жизненный опыт. Она начала сотрудничать с некоторыми из лучших ученых, исследующих эти вопросы. Совместно с ними она выдвинула ряд практических предложений, направленных на понимание причин ухудшения внимания у детей и способов его восстановления.

В 1960-х годах пятилетняя Линор выходила из своего дома в предместье Чикаго одна. Ее школа была в 15 минутах ходьбы, и каждый день она проделывала этот путь самостоятельно. Дорогу у школы ей помогал переходить другой ребенок – десятилетний мальчик в ярко-желтом жилете. Его задачей было останавливать машины и проводить младших через мостовую. По окончании учебного дня Линор выходила с территории школы, опять-таки без сопровождения взрослых, и отправлялась гулять по району с подружками или искать четырехлистный клевер на счастье. Возле ее дома детишки часто устраивали стихийные кикбольные матчи, и иногда она к ним присоединялась. Когда Линор было девять, она время от времени садилась на велик и проезжала пару миль до библиотеки, чтобы взять там книгу и почитать, устроившись в спокойном уголке. Иной раз она навещала друзей, чтобы поиграть. С Джоэлом они играли в Бэтмена, а с Бетси в Принцессу и Колдунью. Линор всегда настаивала, что колдуньей будет она. А с наступлением сумерек или когда чувствовала, что проголодалась, девочка отправлялась домой.

Сегодня многим людям эта картина покажется неприемлемой и даже шокирующей. В минувшем десятилетии в США было множество случаев, когда при виде девятилетнего ребенка, гуляющего по улице в одиночку, люди усматривали в этом неисполнение родительских обязанностей и вызывали полицию. А в 1960-х годах это считалось нормой чуть ли не во всех странах мира. Практически все дети примерно так и жили. Если ты ребенок, то ты просто выходишь на улицу, бродишь по своему району, находишь других детей и играешь с ними в какие-нибудь игры. У взрослых было лишь приблизительное представление о местонахождении своих детей. Родителей, которые постоянно держат ребенка в четырех стенах, провожают его в школу и стоят у него над душой во время игр, посчитали бы сумасшедшими.

В 1990-х годах, когда Линор обзавелась собственными детьми, в Нью-Йорке все было уже иначе. Она должна была отвести детей в школу, проследить, чтобы они благополучно зашли внутрь, и забрать их после учебного дня. Никто и никогда не позволял своим детям играть без надзора взрослых. Если присмотреть за детьми было некому, они безвылазно сидели по домам. Однажды Линор с семьей отдыхала в Мексике и поразилась тому, что впервые в жизни сын вставал раньше, чем она сама. Каждое утро он бежал на пляж, где собирались другие ребята, чтобы поиграть с ними во что-то, что они сами придумают. Она никогда прежде не видела своего сына таким радостным: «Я поняла, что за неделю он получил то, что было у меня на протяжении всего детства, – возможность выйти на улицу, встретиться с друзьями и просто поиграть с ними».

Линор решила, что ее девятилетнему сыну Иззи надо дать немного больше свободы и дома в Нью-Йорке. И когда в один прекрасный день сын спросил, может ли она отвезти его куда-нибудь, где он прежде никогда не был, а потом дать ему возможность добраться домой самостоятельно, Линор сочла это прекрасной идеей. Муж помог сыну спланировать маршрут, и солнечным воскресным утром мать отвезла мальчика к универмагу Bloomingdales, где их пути разошлись. При расставании материнское сердце ёкнуло, но час спустя сын появился в дверях их квартиры. Он самостоятельно проехался на метро и автобусе. «Он был так счастлив – я бы сказала, он был просто на седьмом небе от восторга», – вспоминала Линор. Как журналистке ей показалось, что будет правильным написать об этом случае статью. Линор решила, что тогда у других родителей появится уверенность в том, что и они могут поступать аналогичным образом.

А дальше происходило нечто непонятное. Статью Линор встретили в штыки. В теленовостях ее провозглашали «худшей из американских матерей». Ее критиковали на все лады, называя позорно безответственной и убеждая в том, что она подвергла собственного ребенка ужасному риску. Ее приглашали на телевизионные ток-шоу, где ставили в один ряд с родителями похищенных и убитых детей. Каждый ведущий считал своим долгом спросить Линор что-то вроде: «А каково бы вам было, если бы сын так и не вернулся домой?»

Мы разговаривали с Линор у нее дома в нью-йоркском районе Джексон-Хайтс. «Я была в полном шоке», – поделилась она. Она говорила людям, что всего лишь дала сыну то, что все принимали за норму всего пару десятилетий назад. Линор пыталась объяснить, что мы живем в один из самых безопасных периодов в истории человечества. Насильственных преступлений стало гораздо меньше, и сейчас у детей в три раза больше шансов быть убитыми ударом молнии, чем незнакомцем. «А вы готовы заточить своего ребенка, чтобы его не ударило молнией?» – спрашивала она. С точки зрения статистики это было бы вполне разумно. Этот аргумент особенно претил людям. Другие матери говорили ей, что стоит им отвернуться, как они представляют, что их детей похитили. Наслушавшись подобных вещей, Линор поняла: «Это была моя вина. Моя вина была в том, что я не думала таким образом. Я не разглядела самые очевидные вещи и не решила: да бог с ним, не стоит оно того. Сегодня быть хорошей американской матерью – значит думать именно так». Она осознала, что за очень короткий промежуток времени все вокруг поверили, что хорошие матери не спускают глаз со своих детей.

Линор заметила, что когда первые серии «Улицы Сезам» выпустили на DVD, издатели поместили в самом начале просмотра предупреждение – «Данный материал предназначен для просмотра исключительно совершеннолетними и не рекомендован для зрителей младшего возраста». По сюжету пятилетние дети разгуливают по улицам одни, разговаривают с незнакомцами и играют на пустырях. Линор осознала всю глубину перемен: теперь детям даже не дозволено видеть, какой бывает свобода. Ее озадачивала стремительность этого тектонического сдвига: «В жизни детей стали доминировать весьма радикальные и ранее не существовавшие представления. Убеждение, что дети не могут играть на улице, поскольку это опасно, – да ничего подобного не было никогда и нигде в истории. Дети всегда играли вместе, по большей части без присмотра взрослых… И ни с того ни с сего сказать “нет, это слишком опасно” равноценно тому, что теперь все дети должны спать вверх тормашками. Это разворот нормы на 180 градусов».

Именно общение с Линор навело меня на мысль о том, что для понимания последствий этого всеобщего сдвига нужно посмотреть на его составляющие по отдельности, подкрепив это научными данными.

Первое и наиболее очевидное: с каждым годом становится все больше научных доказательств того, что прогулки или любые другие виды физической активности положительно сказываются на способности сосредотачиваться [209], [210]. Профессор Джоэл Нигг доходчиво резюмировал имеющиеся данные: «Что касается детского мозга, то аэробные нагрузки способствуют формированию новых нейронных связей, развитию фронтальной коры и образованию химических веществ, поддерживающих эмоциональную саморегуляцию и высшие психические функции» [211]. Физическая активность вызывает изменения, которые «заставляют мозг расти быстрее и становиться более работоспособным». Факты однозначно свидетельствуют: если сдерживать естественные порывы детей побегать и попрыгать, то пострадают их внимание и умственные способности в целом.

Линор предполагала, что детям наносится еще более тяжелый ущерб. Она связалась с ведущими исследователями по этой теме, в том числе с психологом Питером Грэем, эволюционным приматологом Изабель Бенке и социальным психологом Джонатаном Хайдтом. Они объяснили ей, что в играх дети усваивают важнейшие жизненные навыки.

Утрата игры – вторая составляющая произошедших перемен. Давайте вернемся к детству Линор в предместье Чикаго или к тому, что я увидел в колумбийской деревне. Какие навыки приобретали эти дети, непринужденно играя друг с другом? «Начнем с того, что в компании других детей ребенку нужно придумывать что-то интересное для всех», – говорит Линор. Он должен включить воображение и предложить какую-нибудь игру. Потом ему нужно убедить остальных ребят, что это самая лучшая игра. Далее, чтобы эта игра пошла, необходимо достаточно хорошо понимать всех остальных, например как-то договориться об очередности ходов, и таким образом ребенок учится разбираться в потребностях окружающих и возможностях их удовлетворения. Он учится справляться с разочарованиями и огорчениями: «Играя, ребенок может запутаться и заблудиться. Его могут исключить из игры. Он может предложить новую игру. Он забирается на дерево, ему говорят: “Лезь выше!”, – а он не знает, стоит ли. Потом все же так и делает, и приходит в восторг или пугается до слез… И тем не менее он на самом верху. Все это учит. Все это учит быть очень внимательным».

Чилийский приматолог Изабель Бенке сказала мне во время нашей встречи в Шотландии: «На сегодня у нас есть научные данные о трех направлениях развития ребенка, на которые игра оказывает огромное влияние. Первое – творческий потенциал и изобретательность, то есть умение обдумывать задачи и решать их. Второе – социальные связи, то есть умение взаимодействовать и общаться с окружающими. А третье – живость, то есть умение радоваться и получать удовольствие. Познания, полученные в играх, – не мелочи. Они имеют существенно важное значение для процесса становления полноценной человеческой личности». В игре создается фундамент, на который опирается все, что взрослые будут говорить ребенку в дальнейшем [212]. Изабель считает: «Чтобы иметь возможность полностью сосредотачиваться на чем-либо, человеку необходим этот фундамент свободной игры».

«И при этом мы в одночасье лишили детей всего этого», – говорит Линор. В наши дни дети если и играют, то в основном под руководством взрослых, которые устанавливают правила и отдают указания. В детстве Линор все играли на улице в софтбол и сами следили за соблюдением правил. Сегодня дети приходят на организованные мероприятия, где взрослые постоянно вмешиваются и разъясняют условия. Свободная игра превратилась в поднадзорную и таким образом лишилась большей части своей ценности. Линор попыталась объяснить: «Это значит, что в наши дни ребенок лишен возможности приобретать эти навыки. Его привозят на игру на машине. Там ему говорят, какую игровую позицию он займет. Когда ловить мяч, когда его очередь бросать. Вплоть до того, что даже еду для перекуса определяют родители… Это совсем другое детство, потому что ребенок не получает опыта общения, который готовит человека ко взрослой жизни. В результате дети не знают ни что такое проблемы, ни что такое наслаждение самостоятельно достигнутыми успехами». Барбара Сарнецка, старший преподаватель когнитивистики из Калифорнийского университета в Ирвайне, как-то сказала Линор: «Сегодня взрослые говорят ребенку: “Вот внешняя среда. Я уже картировал ее. Прекращай исследования”. Но это прямо противоречит самой сущности детства» [213].

Линор задалась вопросом: раз дети сегодня фактически под домашним арестом, то как они распоряжаются временем, которое раньше уходило на игры? Одно из исследований показало, что сейчас это время тратится преимущественно на домашние задания, объем которых подскочил на 145 % за период между 1981 и 1997 годами, на гаджеты и походы по магазинам с родителями [214]. А исследование 2004 года показало, что американские дети еженедельно тратят на учебу на 7,5 часа больше, чем 20 лет назад [215].

Изабель назвала «большой ошибкой» вытеснение игры учебой: «Для начала я бы спросила: а в чем состоит цель? Чего вы хотите достичь?» Надо полагать, чтобы дети учились. «Я просто не понимаю, откуда эти люди черпают свои мудрые мысли, потому что все данные демонстрируют обратное: мозг становится гибче, пластичнее, изобретательнее, если есть возможность учиться посредством игры. Игра – базовая технология обучения. Игра учит человека самому процессу обучения. И зачем нужно забивать головы информацией в мире, где эта информация постоянно изменяется? Мы понятия не имеем, как будем жить лет через 20. Поэтому необходимо формировать умы, которые будут адаптивными, способными мыслить критически и правильно оценивать окружающую обстановку. Все это дает игра. Так что заменять игру чем-то другим – это настолько ошибочно, что даже не верится».

Это мнение заставило Линор приступить к изучению третьей составляющей сдвига. Авторитетный социальный психолог Джонатан Хайдт считает, что нарастание тревожности среди детей и юношества отчасти обусловлено игровой депривацией. Играя, ребенок учится противостоять неожиданностям. Если избавить детей от этих трудностей, то с возрастом они будут все чаще паниковать и опускать руки. Им будет казаться, что они недостаточно компетентны и неспособны добиваться результатов без руководящих указаний старших. Хайдт утверждает, что это одна из причин стремительного роста тревожности, а научные данные убедительно говорят о том, что тревожность плохо сказывается на внимательности человека.

Линор считает, что действует также и четвертый фактор. Чтобы разобраться в этом, нужно вникнуть в суть открытия, которое сделали психологи Эд Деси и Ричард Райан из Рочестерского университета в штате Нью-Йорк. Их исследования показали, что есть два типа человеческой мотивации [216]. Представьте себе любителя пробежек. Если он бегает по утрам, потому что ему нравится чувствовать ветер в волосах и каждую мышцу своего тела, то это внутренняя мотивация. Человек занимается чем-либо не ради каких-то выгод в будущем, а просто из-за ощущений. Теперь представьте, что человек выходит на пробежку из-за того, что суровый отец заставляет его вылезать из постели и бегать вместе с ним. Или для того, чтобы запостить в Instagram свои фото с голым торсом и получать комментарии типа «вау, какой ты сексуальный». Это будет внешняя мотивация. Человек занимается чем-либо не потому, что получает от этого удовольствие, а потому, что вынужден или рассчитывает на какие-то выгоды в будущем.

Эд и Ричард обнаружили, что человеку легче сфокусироваться на чем-то надолго при наличии внутренней мотивации. Чем сильнее внутренняя мотивация, тем проще концентрировать внимание.

Линор стала подозревать, что новый, радикально видоизменившийся формат детства лишает ребенка возможностей развивать внутреннюю мотивацию: «В большинстве своем люди учатся сосредотачиваться, занимаясь чем-то, что для них очень важно или очень интересно. Человек усваивает привычку фокусироваться, когда наблюдает и осмысливает нечто интересное для него… Если есть что-то важное, увлекательное или волнующее, человек непроизвольно учится сосредотачивать свое внимание». А в наши дни жизнь ребенка практически полностью подчинена указаниям взрослых. «Как осмысливать происходящее, если твой день с семи утра до девяти вечера заполнен чьими-то представлениями о том, что важно? Если у тебя нет свободного времени, чтобы разобраться, что тебя эмоционально возбуждает, ты вряд ли будешь искать какие-то смыслы. Тебе не дают времени на это», – негодовала Линор.

В детстве Линор могла погулять по своему району, без внешних помех разобраться, что ей интересно (чтение, письмо, наряды), и решить, когда она этим займется. Другие детишки обнаруживали, что им нравится играть в футбол, лазить по горам или ставить научные опыты. Это был по крайней мере один из способов научиться внимательности и сосредоточенности. Сегодняшним детям этот путь отрезан. Линор спросила меня: «Как развивать свое внимание, если его все время направляют другие? Как понять, что тебе интересно? Как определить свои внутренние мотивы, которые так важны для развития?»

Все эти мысли серьезно встревожили Линор. Она стала ездить по стране с лекциями, призывая родителей позволять их детям свободно играть без присутствия взрослых. Она организовала общественное движение для популяризации идеи свободной игры и свободы исследования детьми окружающего мира. Она говорила родителям: «Я хочу, чтобы каждый из вас мысленно вернулся в свое детство и вспомнил, чем безумно любил заниматься, но при этом уже не позволит делать это же собственному ребенку». Их глаза загорались воспоминаниями. «Они говорили мне: “Мы строили крепости. Мы играли в шпионов”. Было видно, насколько они любили то, что было давным-давно. Все в один голос признавались, что лазили по деревьям, катались на великах и выбирались в город за сладостями. А потом следовало, что в наши дни позволять детям то же самое слишком опасно».

Линор объясняла им, что риск похищения ребенка минимален, а насилия стало меньше, чем в дни их молодости. И не потому, что мы прячем своих детей, ведь известно, что количество случаев насилия и в отношении взрослых уменьшилось. Родители согласно кивали, но все же держали детей в четырех стенах. Казалось, что все бесполезно, и это все сильнее и сильнее угнетало Линор. Она стала думать, что «даже те, кто на нашей стороне, кто задумывается о происходящем… у них просто не получается». Она осознала, что «это не делается в одиночку, потому что в таком случае человек становится безумцем, который выпускает своего ребенка на улицу одного».

И Линор решилась: а если мы поступим иначе? Если мы прекратим попытки изменить мнение родителей, а вместо этого будем стараться изменить их поведение, но не на уровне отдельно взятых людей, а коллективно? С этими мыслями Линор приняла участие в важнейшем эксперименте.

Как-то раз в одной из начальных школ Лонг-Айленда решили провести мероприятие под названием «Всемирный день игры». Один день в году детям разрешают играть самостоятельно и придумывать себе развлечения по собственному усмотрению. Учителя заполнили четыре классные комнаты пустыми коробками, конструкторами Lego и всякими старыми игрушками и сказали ученикам: «Играйте! Сами выбирайте, чем заняться». Учительница Донна Вербек, проработавшая в этой школе больше 20 лет, ожидала увидеть всеобщую радость и веселье, но быстро поняла, что что-то идет не так. Некоторые дети не мешкая приступили к играм, но очень многие просто не поняли, чего от них хотят. Не шелохнувшись, они в полном недоумении смотрели на ящики, кубики и горстку играющих ребятишек. Это продолжалось довольно долго, и в конце концов один мальчик прилег в уголке, отвернулся к стене и заснул.

В дальнейшем Донна рассказывала: «И тут я поняла, что они просто не знают, как им быть. Они не умеют включаться в игру, которую уже затеяли другие, не понимают, как можно начать играть самостоятельно. Они просто не умеют ничего из этого». Директор школы Томас Пэйтон добавил: «И речь не идет о двоих-троих детишках. Таких очень и очень много». Донна была ошеломлена и опечалена. Ей стало понятно, что никогда прежде этих детей не отпускали поиграть самостоятельно. Всю жизнь ими руководили взрослые.

И тогда школа решила принять участие в экспериментальной программе «Вернем детям детство», которой руководит Линор. В основу программы положена идея о том, что детям нужно давать больше свободы и независимости, если мы хотим, чтобы во взрослой жизни они умели принимать самостоятельные решения и сосредотачиваться. Ученики участвующих школ раз в неделю или месяц в качестве «домашнего задания» сами занимаются чем-то новым и интересным, а потом рассказывают, что из этого получилось. При выходе на улицу каждый ребенок получает карточку, которую нужно показывать взрослым в ответ на вопрос, почему он без родителей. Она гласит: «Я не заблудился, и я не беспризорный. Если вам кажется, что меня нельзя оставлять одного, перечитайте, пожалуйста, “Гекльберри Финна” и зайдите на сайт letgrow.org. Вспомните собственное детство. Разве родители были с вами ежеминутно? А поскольку преступность упала до уровня 1963 года, играть на улице сейчас безопаснее, чем когда вы были в моем возрасте. Верните мне детство, пожалуйста».

Я встречался с детьми из этой школы. Она расположена в бедном районе, и большинство родителей учеников испытывают финансовые трудности. К тому же среди семей много недавних иммигрантов. Сначала я пообщался с группой девятилетних учеников, которые наперебой рассказывали мне, что у них получилось сделать в рамках этого проекта. Один поставил на своей улице стойку с прохладительными напитками. Другая сходила на местную речку и собрала скопившийся в ней мусор, чтобы «спасти черепашек». Одна девочка рассказала, что было до участия в проекте: «Да я буквально целыми днями просиживала перед теликом. Мне и в голову не приходило чем-то таким заняться». А став участницей проекта, она первым делом решила приготовить что-нибудь для своей мамы. Рассказывая об этом, она взволнованно жестикулировала. То, что она может что-то сделать сама, явно стало для нее ошеломляющим открытием. Мне хотелось поговорить и с теми, кто не сразу же начал делиться своими историями, и я обратился к бледному задумчивому мальчику. «У нас во дворе к дереву подвешен канат. У меня никогда даже мысли не возникало попробовать по нему взобраться. А тут я подумал: ладно, попытка ведь не пытка». – И с озорной улыбкой на лице он рассказал, каково ему было впервые в жизни лезть вверх по канату.

Некоторые дети открывали для себя новые увлечения. В классе Донны был мальчик, который не отличался особыми успехами в учебе и обычно на уроках скучал или отвлекался. Назовем его ЛБ. Его матери стоило огромных трудов заставить сына читать или делать домашнее задание, поэтому они постоянно ссорились. Однажды мальчик решил построить модель катера. Он собрал необходимые подручные материалы и несколько вечеров подряд напряженно работал над своей поделкой. Однако первая попытка оказалась неудачной: катер развалилась на части. Тогда он стал пробовать другие способы и спустя некоторое время смог с гордостью показать друзьям свою работу. Этот успех вдохновил ребенка на более масштабную задачу: он решил построить настоящий вагончик, в котором можно будет спать во дворе дома. Он прочитал, как это все можно соорудить из подручных материалов: взял ненужную дверь из гаража, упросил соседей отдать ему бамбук, валявшийся без дела у них на участке, и вооружился отцовскими отвертками и пассатижами. Так в скором времени у ЛБ появился свой собственный вагончик.

После этого мальчик решился на нечто еще более амбициозное: тележку-амфибию, которую он сможет выводить в океан. ЛБ принялся изучать литературу о плавучих средствах. В разговоре со мной он подробнейшим образом описал процесс постройки своего детища. ЛБ сказал, что собирается сделать еще один вагончик, на этот раз крытый пластиковой пленкой. Я спросил, какие у него эмоции вызывает новое хобби, и ЛБ поделился: «Все стало по-другому, потому что теперь я действительно работаю с материалами… Так классно, что ты реально делаешь что-то руками, а не наблюдаешь на экране вещи, к которым и притронуться не получится». Я встретился с матерью ЛБ, и она рассказала: «Я и не предполагала, сколько всего он может делать самостоятельно». Она сияла от гордости за сына. Теперь ей уже не нужно было заставлять его читать, ведь он и так постоянно читал про то, как мастерить разные вещи.

Я все понял. Когда ЛБ постоянно указывали, что нужно делать, он был вынужден исходить из внешней мотивации, скучал и не мог сосредоточиться. А когда ему дали возможность узнать, что интересует его самого, у мальчика появились и внутренняя мотивация, и способность концентрироваться на своем занятии.

Донна отметила, что после этого у ЛБ изменилось отношение к учебе: «Он стал гораздо сильнее в чтении, которое уже не считал школьным предметом, потому что ему ужасно нравилось то, что он читает». Ребенок начал пользоваться уважением среди других детишек, ведь он знал, как смастерить что угодно, и всегда отзывался на просьбы о помощи. «И как бывает с любым сокровенным знанием, никто не учил его этому. Мама и папа просто дали ему возможность вволю заниматься этим… А он включил голову и реально усваивал все сам», – сказала Донна. Другой учитель, Гэри Карлсон, подтвердил: «От этого ребенку будет больше пользы, чем от любых знаний, которые он получит от нас в школе».

Общаясь с ЛБ, я вспомнил, что говорили ученые о том, что я считаю пятой составляющей процесса ухудшения внимания современных детей. Когда я был в Дании, профессор психологии Орхусского университета Ян Тоннесванг объяснил мне, что каждому человеку свойственна потребность чувствовать себя «мастером своего дела», то есть понимать, что нечто получается у него особенно. Это одна из базовых психологических потребностей. Когда мы понимаем, что в чем-то очень хороши, то намного проще сосредоточиваемся на этом, а когда сознаем свою неумелость – внимательность прямо-таки скукоживается. Так, история ЛБ натолкнула меня на мысль о косности существующей системы школьного образования, которая заставляет большинство детей (в особенности мальчиков) считать, что они вообще ничего не умеют. А ЛБ смог найти свой талант и начал вырабатывать сосредоточенность, как только понял, что может что-то мастерить и это получается у него прекрасно.

Еще одна интересная история произошла в другой средней школе, находящейся в более зажиточной части Лонг-Айленда, – здесь так же приняли участие в программе «Вернем детям детство». Учительница Джоди Мауричи осознала необходимость обращения к этой программе после того, как в течение всего одного года у 39 из 200 ее учеников было диагностировано тревожное расстройство. Эта цифра оказалась значительно больше, чем когда-либо прежде. А когда учительница сказала родителям, что они должны разрешать своим детям заниматься самостоятельно хоть чем-нибудь, это вызвало волну негатива. Джоди вспоминала: «Одна ученица рассказала мне, что хотела заняться стиркой, а мать категорически запретила: “Ни в коем случае. Стирать ты не будешь, ведь ты можешь испортить вещи”. Девочка была просто уничтожена этим. Уничтожена в полном смысле этого слова». Она поделилась с Джоди: «Они не доверяют мне даже попробовать что-то сделать самой». «Да, не доверяют, потому что доверие выстраивается на мелочах», – ответила учительница.

Разговаривая с учениками Джоди, я поражался тому, насколько запуганными они были перед началом программы. Рослый и крепкий четырнадцатилетний мальчик боялся выходить в город из-за ужаса, который испытывал перед похищениями. Он жил на тихой улице с парой магазинов через дорогу, но чувствовал тревожность, больше подходящую для зоны военных действий. Программа «Вернем детям детство» прививала ему привычку к самостоятельности поэтапно. Для начала мальчик стал стирать свои вещи сам. Затем, месяц спустя, родители разрешили ему делать пробежки по кварталу. А через несколько месяцев он и его друзья построили себе «крепость» в местном лесу, где стали проводить бóльшую часть свободного времени. «Мы сидим, болтаем или устраиваем небольшие соревнования. Взрослых с нами нет. Не скажешь: “Мамуль, а можешь принести нам это?” Там у нас все устроено иначе», – рассказал подросток. Во время этого разговора я вспомнил слова писателя Нила Дональда Уолша: «Жизнь начинается на выходе из твоей зоны комфорта».

Мы встречались с этим мальчиком совместно с Линор. Впоследствии она говорила мне: «Вспомни первобытное общество. Чтобы питаться, людям нужно было охотиться. Им приходилось играть в прятки с теми, кто хотел съесть их. Еще нужно было устроить себе пристанище. И люди занимались этим тысячи лет, а нынешнее поколение всего этого лишено. Дети не обустраивают себе пристанища, не играют в прятки самостоятельно… И как только этот мальчик получил шанс, он пошел в лес и нашел себе это пристанище».

И вот год спустя ЛБ и его мама пришли к океану и спустили на воду амфибию, которую построил мальчик. С минуту она качалась по морским волнам, а потом затонула. Они вернулись домой. Но ЛБ твердо заявил: «Я был расстроен, но решил, что она у меня обязательно поплывет. И просиликонил все щели». Мать и сын вернулись к океану. На этот раз амфибия поплыла, и они долго смотрели, как она удаляется в открытый океан. «Я был очень горд. Я был так рад, что она поплыла», – сказал мне ЛБ.

Потом они вернулись домой, и он стал сосредотачиваться на своем следующем большом деле.

Поначалу родители неохотно разрешали своим чадам принимать участие в эксперименте «Вернем детям детство». «Но когда ребенок появляется в дверях гордый, счастливый и довольный и с восторгом рассказывает, как увидел белку, встретил друга или нашел монетку на тротуаре, родители понимают, что он отнюдь не сплоховал, – убеждена Линор. – Дети так радуются, когда их родители перестраиваются. А родители такие: “Смотрите, смотрите, а наш-то!” Вот что их реально меняет, а не мои рассказы о том, как хорошо будет их детишкам… Единственное, что действительно изменяет настрой родителей, это уверенность в том, что дети могут чем-то заниматься без их присмотра и помощи… Людям нужно увидеть, чтобы поверить. Увидеть, как расцвел их ребенок. А потом они ломают головы, почему не доверяли своим детям раньше. Приходится менять картинку в головах у людей».

Я начал задаваться вопросом: не заточены ли дети в школах точно так же, как заточены в своих домах? Помогает ли современная школа развивать сосредоточенность или, напротив, мешает этому?

Я стал вспоминать, как сам учился в школе. Одиннадцатилетним мальчиком я сидел за деревянной партой в холодной классной комнате. Это был мой первый день в средней школе. Учитель положил перед каждым учеником листок бумаги. Я взглянул на него и увидел, что он расчерчен на кучу маленьких квадратиков. «Это ваше расписание. В нем говорится, где и во сколько вы обязаны быть каждый день», – объяснил учитель. Я присмотрелся. Расписание гласило, что в 9 утра в среду у меня будет столярное дело, в 10 – история, в 11 – география, ну и так далее. Вспыхнув от гнева, я огляделся вокруг. Минуточку, а что это вообще такое? Кто эти люди, чтобы указывать мне, чем заниматься в 9 утра по средам? Никаких преступлений за мной не числится, так почему ко мне относятся как к заключенному?

Я поднял руку и спросил учителя, почему я должен ходить именно на эти уроки, а не учиться тому, что мне интересно. «Потому что так надо», – сказал он. Ответ меня не удовлетворил, поэтому я спросил, что он имел в виду. «Потому что я так сказал», – нервно бросил учитель. Потом на каждом уроке я спрашивал, зачем нас этому учат. Ответы были довольно однообразны: «Потому что у тебя будет экзамен по этому предмету», «Потому что так надо», «Потому что я так сказал». Через неделю мне было велено «умолкнуть и учиться». Дома я мог читать сутками напролет то, что выбрал сам. В школе у меня получалось читать от силы минут пять. В то время понятие СДВГ еще не получило распространения в Великобритании, так что психостимуляторы мне не прописали. Боюсь, что в школе в наши дни со мной именно так и поступили бы.

Я всегда любил учиться, но терпеть не мог школу. До знакомства с Линор я считал, что это какой-то парадокс. Я не видел особого смысла в учебе, поскольку она состояла в основном из разрозненной зубрежки, а так как с тех пор минуло четверть века, школьное образование вообще утратило для меня всякое значение. В большинстве стран Запада политики радикально перестроили школьную систему, сделав тестирование учащихся основным приоритетом. Подготовка к сдаче тестов постепенно вытеснила практически все остальное: игры, музыку, переменки. Золотые времена преобладания прогрессивных школ так и не наступили, зато сдвиг в сторону обывательских представлений об эффективности был налицо. В 2002 году президент Джордж Буш-младший подписал закон «Ни одного отстающего ребенка», который в разы увеличил количество стандартизированных тестов в американских школах. В следующие четыре года количество выявленных у детей проблем с вниманием увеличилось на 22 % [217].

Я мысленно вернулся ко всем факторам, помогающим детям развивать концентрированность. Так, в наших школах не хватает физической активности, не хватает игр. Безумие тестов порождает дополнительную тревожность. На учебе не создаются условия, в которых дети могли бы найти свою внутреннюю мотивацию. У большинства детей нет возможностей для развития мастерства в том или ином деле. Многие педагоги уже долгое время предупреждают, что движение в этом направлении – плохая идея. И тем не менее политики увязали финансирование школ с этой реформой.

Я решил познакомиться с другими, более совершенными подходами к образованию. В конце 1960-х годов в штате Массачусетс родители, недовольные школьным обучением своих детей, объединились и сделали нечто на первый взгляд абсолютно безумное: они организовали школу без учителей, классов, учебных планов, домашних заданий и экзаменов. Один из ее основателей сказал мне, что их целью было создать с нуля совершенно новую модель школьного образования. Более 50 лет спустя я посетил их детище. Школа называется Sudbury Valley School и внешне напоминает потрепанную декорацию для сериала о британской аристократии XIX века. Среди лесов и полей стоит большой старомодный особняк с просторными помещениями. Здание до такой степени было наполнено ароматом хвои, что внутри ты чувствуешь себя, как на лесной поляне.

Восемнадцатилетняя ученица по имени Ханна показала мне школу и объяснила ее устройство. Для начала мы постояли в музыкальном зале среди сновавших туда-сюда детишек. Ханна рассказала, что прежде она ходила в обычную американскую среднюю школу: «Я была просто в ужасе от нее. Мне было до того тошно, что не хотелось вставать по утрам. Но я все-таки отправлялась в школу, отбывала учебный день и со всех ног мчалась домой. Сидеть смирно и учить всякую ерунду, которая мне совершенно ни к чему, было жутко тяжело. Поэтому, когда четыре года назад я приехала сюда, у меня был шок». В первый день ей все показали: в Sudbury учебные программы создают сами ученики, нет ни расписаний, ни уроков как таковых. Ребенок учит то, что хочет, решает, как распорядиться своим временем. Если нужно, можно попросить, чтобы с тобой позанимался кто-то из педагогов, которые, конечно же, находятся рядом, но это не обязательно.

«И что же дети делают здесь целыми днями?» – спросил я. Детишки в возрасте от четырех до одиннадцати лет в основном играют в придуманные ими самими необычайно сложные игры. Это что-то вроде детских версий «Игры престолов», которые длятся месяцами и перерастают в эпичные мифы. Ребята создают кланы, сражаются с гоблинами и драконами, строят крепости на обширной территории школы. «Думаю, в этих играх они развивают свои способности к решению проблем. Когда они строят эти крепости, им нужно разбираться с конфликтами в коллективе, которые случаются. Дети учатся изобретательности и всестороннему обдумыванию ситуаций», – сказала Ханна.

Ученики постарше обычно объединяются в группы и просят учить их чему-то совместно, будь то музыка, гончарное дело или кулинария. «Народ здесь учится прямо запоем, – говорит Ханна. – Я нахожу тему, которая меня реально интересует, и на неделю или несколько дней зависаю на ней: отыскиваю материалы, читаю и все такое. А потом перехожу к следующей. Например, меня реально интересует медицина, поэтому я беру какую-то одну медицинскую специальность, узнаю все, что могу, и усиленно изучаю. А потом перехожу к ящерицам. Это мои любимые животные, так что я читаю все про ящериц. Тут у нас куча людей днями напролет оригами занимается, и это реально круто». В прошлом учебном году Ханна самостоятельно учила иврит с помощью одного из педагогов.

«То, что каждый учащийся сам определяет свой режим, не означает, что общих регламентов нет вообще», – пояснила Ханна, когда мы гуляли по территории. Все школьные правила рассматриваются на ежедневных общих собраниях и принимаются по результатам голосования. Внести предложение может любой ученик, а право голоса есть у каждого: от четырехлеток до взрослых работников школы. У школы есть продуманная система внутренних правил, создававшаяся на протяжении многих лет. Наказание для нарушителей определяет комиссия в составе представителей всех возрастных групп учеников. Например, сломавшему ветку могут на несколько недель запретить лазить по деревьям. Это настолько демократичная школа, что даже ежегодное продление индивидуальных контрактов педагогов выносится на общее голосование детей.

Мне показали балетный класс, компьютерный класс и библиотеку. Здесь все давало понять, что дети действительно занимаются только тем, что им интересно и важно. Ханна поделилась со мной: «Наверное, если человеку не нужно что-то придумывать и быть креативным, это сильно ограничивает его развитие. Сейчас я не вижу необходимости запоминать все факты до единого, поскольку уверена, что основные понятия и самые важные вещи так или иначе оседают у меня в голове. И я могу учиться без спешки, потому что здесь нет никаких тестов». Как человеку, выросшему в совершенно иной системе координат, все это показалось мне крайне странным. Дети имеют полное право бездельничать и при этом не стоят на ушах и не ленятся целыми днями? В этой школе нет даже уроков чтения, поэтому поначалу мне казалось, что здесь плодят полуграмотных.

Заинтересовавшись результатами этого типа обучения, я встретился с психологом Питером Грэем из Бостонского колледжа. Он отслеживал, как складывалась жизнь выпускников Sudbury Valley School в дальнейшем. Не привело ли отсутствие жесткой дисциплины в школе к неудачам в современном мире? Оказалось, что больше половины воспитанников получают высшее образование, и, как пишет Грэй, практически все находят интересную и хорошо оплачиваемую работу [218]. Они становятся успешны в самых разных видах деятельности: бизнесе, искусстве, науке, медицине, профессиональных услугах и тонких ремеслах. Примерно такие же результаты были у выпускников других похожих школ. Исследования Питера показали, что такие «недоученные» дети с большой долей вероятности становятся образованными взрослыми [219].

Как такое возможно? Питер сказал мне, что на самом деле на протяжении большей части истории дети учились примерно так же, как это делают в школе Sudbury. Он углублялся в данные о жизни детей в общинах охотников-собирателей [220] – что, с эволюционной точки зрения, можно считать позавчерашним днем человечества. Эти дети играли, бегали, имитировали взрослых и задавали им кучу вопросов. Со временем те дети становились знающими и умелыми без какого-то специально организованного для них обучения. По мнению Питера, аномалией является не Sudbury, а современная школа, созданная совсем недавно, в 1870-х годах, чтобы приучить детей сидеть молча и делать что велено. Таким образом их готовили к труду на фабриках. Питер сказал, что эволюция сделала людей любознательными и готовыми исследовать окружающую обстановку. Человек в детстве естественным образом хочет учиться и невольно делает это, когда занимается тем, что ему интересно. Прежде всего, это происходит в свободной игре. Так, школа Sudbury была особенно эффективна для детей с так называемыми особыми образовательными потребностями. Из 11 детей, у которых до приезда в эту школу были выявлены «серьезные нарушения обучаемости», пятеро в дальнейшем получили высшее образование.

Это интересные выводы, но следует относиться к ним с долей осторожности. Обучение в школе Sudbury стоит от 7500 до 10 000 долларов в год, и отправить туда своих детей могут лишь финансово обеспеченные родители. Следовательно, эти дети в любом случае имеют больше шансов на высшее образование, а некоторые знания получают дома от родителей. Поэтому их достижения нельзя относить исключительно на счет школы Sudbury.

Для понимания причин успеха модели обучения Sudbury Питер предлагает ознакомиться с данными опытов с животными, которых лишали возможности играть [221]. Мой собеседник заинтересовался этой темой после того, как изучил отчет о стандартном эксперименте с двумя группами крыс. Первой вообще не давали играть, второй позволяли играть один час в сутки. Ученые хотели выяснить, будут ли какие-то различия между развитием животных из разных групп. Достигнув взрослого возраста, крысы из первой группы чаще испытывали страх и тревожность и с большим трудом справлялись с непредвиденными ситуациями. Крысы из второй группы были смелее, любознательнее и лучше справлялись с незнакомыми ситуациями [222]. Ученые протестировали обе группы на способность решать новые задачи, и крысы, которым разрешалось играть, оказались существенно умнее.

В школе Sudbury Ханна рассказывала мне, что, избавившись от бездумной и бессмысленной муштры стандартизированного обучения, она обнаружила, что ей очень нравится учиться: «Я в восторге от учебы и хочу заниматься самыми разными вещами. Поскольку меня никто к этому не принуждает, я на это мотивирована». Это соответствует выводам ученых о том, что чем значимее занятие, тем проще детям и взрослым сосредотачиваться на нем и получать знания. Стандартизация слишком часто выхолащивает смысл учебы, тогда как в прогрессивных школах стараются придавать значимость любым занятиям учащихся. Именно поэтому лучшие исследования по этой теме показывают, что ученики школ нового формата чаще сохраняют полученные знания на длительный срок, более склонны к получению высшего образования и лучше применяют свои умения для решения насущных проблем.

Ханна раньше не могла дождаться окончания учебного дня, а теперь ей не хочется уходить домой. Примерно то же самое говорили мне и другие ребята. Для меня это стало поразительным открытием: можно отказаться от всего, что ассоциируется у нас со школой (все эти тесты, экзамены и даже формальное преподавание) и успешно взращивать людей, которые умеют читать, писать и взаимодействовать с обществом. Это лишний раз подтверждает, что многое из того, что мы бездумно навязываем нашим детям, оказывается в лучшем случае ненужным.

Тем не менее мне показалось, что в Sudbury несколько перегибают палку, и я решил посетить другие прогрессивные школы, чтобы посмотреть, как там совмещают высокий уровень личной свободы учеников и руководство со стороны взрослых. В этом плане мне особенно понравилась берлинская школа Evangelische Schule Berlin Zentrum. Ее ученики коллективно определяют тему, которую будут изучать в течение учебного года, после чего половина всех уроков строится на рассмотрении вопросов, так или иначе имеющих к этому отношение. Во время моего посещения такой темой было освоение космического пространства. На уроках дети изучали физические основы ракетостроения, историю лунных экспедиций и географию других планет. Кульминацией стал большой коллективный проект постройки самой настоящей ракеты. Так, предметы, которые казались в разрозненном виде абстрактными и скучными, наполнились смыслом и стали привлекательными для учеников.

У меня оставались определенные сомнения в связи с этими альтернативными подходами, ведь я вырос в совершенно иных правилах. Но я снова и снова мысленно обращался к одному важному обстоятельству: насколько известно, ближайшим аналогом этих прогрессивных моделей является школьная система Финляндии, которую обычно признают одной из лучших в мире. В этой стране дети идут в школу в 7 лет, до этого они только играют. Дети в возрасте от 7 до 16 приходят в школу к девяти утра и уходят домой в два часа дня. Они практически не получают домашних заданий и не сдают тесты вплоть до выпускных экзаменов на аттестат о полном среднем образовании. Центральным элементом жизни финских детей является свободная игра, а закон обязывает учителей отпускать учеников на 15-минутные перемены после каждых 45 минут занятий. И что в результате? Проблемы с вниманием выявляются всего лишь у 0,1 % финских детей, а нация в целом считается одной из самых образованных и счастливых мире.

Перед моим отъездом Ханна сказала, что иногда ей вспоминается обычная средняя школа: «Я сижу за партой, а все вокруг серо. Такой вот странный образ». Она призналась, что тревожится за своих друзей, остающихся по-прежнему в этой системе. «Они ненавидят все это, и мне так жаль, что у них нет возможности делать что-то другое».

Заметив, что в наши дни детям стало труднее сосредотачиваться, взрослые обычно бурчат об этом с вымученно-раздраженным превосходством: только посмотрите на эту деградирующую молодежь; мы же лучше, чем они; почему они не могут быть такими же, как мы с вами? Однако изучив этот вопрос, я сформировал другое мнение. У детей есть потребности, и задача взрослых людей состоит в том, чтобы создать среду, удовлетворяющую этим потребностям. В большинстве случаев это не происходит. Мы не позволяем детям свободно играть. Мы заточаем их в домах, где им не остается ничего, кроме как общаться через экраны. Наша школьная система чаще всего лишает их сил и навевает смертную тоску. Мы кормим их едой, в которой полно вредных добавок и нет необходимых питательных веществ. Мы подвергаем их воздействию разрушительных химикатов, содержащихся в атмосфере. Они не виноваты в том, что им трудно сосредотачиваться. Виноват мир, который мы для них создали.

Выступая перед родителями, Линор по-прежнему просит их рассказать о самых счастливых воспоминаниях детства. Практически всегда они говорят о моментах свободы: как строили крепость, как гуляли по лесу с друзьями, как играли на улице. И тогда Линор обращается к этим людям: «Вы экономите на всем, чтобы оплачивать детям занятия балетом, но не даете им того, что больше всего любили сами. Так продолжаться не может». Общими усилиями мы можем возвратить детство нашим детям. И тогда, подобно ЛБ с его моделями катеров, дети заново научатся сосредотачиваться.

Если бы это была книга в жанре «помоги себе сам», то в конце повествования я снабдил бы читателя восхитительно простым рецептом. Такие книги призваны развеивать любые сомнения: автор определяет проблему (обычно из собственного опыта), подробно рассказывает, как он решил ее для себя, после чего говорит: «Ну вот, дорогой читатель, ты можешь сделать то же самое, и будет тебе счастье». Но эта книга не про самопомощь, и я обязан сказать вам нечто гораздо более сложное. Начну с признания: я не полностью решил эту проблему для себя. Более того, я пишу эти строки во время локдауна, и должен сказать, что сейчас с вниманием у меня плохо, как никогда прежде.

Начало этого упадка пришлось на странный месяц, события которого напоминали какой-то сон. В феврале 2020 года я вылетал из лондонского аэропорта в Москву на встречу с бывшим стратегом Google Джейсом Уильямсом, которого часто упоминаю и цитирую в этой книге. Пробегая к выходу на посадку по залитым отталкивающим желтым светом залам аэропорта, я заметил нечто необычное. На лицах некоторых сотрудников были маски. Разумеется, я читал новости о новом вирусе, который появился в Ухане, но, подобно большинству людей, посчитал, что, как и в случае свиного гриппа и эболы, эту проблему локализуют прежде, чем она превратится в пандемию. С раздражением я подумал, что у людей паранойя, и сел в самолет.

В месте назначения стояла аномально теплая русская зима. Снега не было, народ ходил в футболках и распродавал свои меховые шубы за сущие гроши. Проходя по пугающе бесснежным улицам, я чувствовал себя маленьким и сбитым с толку. Москва безбрежна. Люди живут в огромных многоэтажках, работают в устрашающего вида крепостях из стекла и бетона, продираются на работу и домой по восьмиполосным автотрассам. Этот город создан так, чтобы коллективное казалось грандиозным, а человек чувствовал себя песчинкой на ветру. Уильямс обосновался в типичном московском жилом доме XIX века, и когда мы уселись перед громадным книжным шкафом, доверху набитым русской классикой, мне показалось, что я внезапно очутился в романе Толстого. Джеймс жил здесь отчасти потому, что его жена работала в представительстве ВОЗ, а отчасти – потому что обожал русскую культуру и философию.

Когда мы начали свой разговор, Джеймс сказал, что после нескольких лет исследований пришел к выводу, что существует три разных вида внимания, и все три в настоящее время крадут. В дальнейшей беседе мне стало гораздо понятнее многое из того, что я узнал.

По словам Джеймса, первый слой внимания – луч прожектора, то есть сосредоточенность на непосредственных действиях вроде «сейчас пойду на кухню и налью себе кофе». Вам нужно найти свои очки? Вы хотите посмотреть, что имеется в холодильнике? Вы хотите закончить чтение этой главы книги? Как я пояснял выше, прожектор подразумевает узконаправленное внимание. Если вашему прожектору мешают, вам трудно выполнять краткосрочные задачи вроде вышеуказанных.

Второй слой – луч звезды. Это внимание, направленное на достижение долгосрочных целей, требующих времени. Вы хотите написать книгу. Вы хотите создать бизнес. Вы хотите стать хорошим родителем. Лучом звезды это называется, потому что, сбившись с пути, вы смотрите на звезды и понимаете, в каком направлении необходимо идти. Если вас отвлекают от луча путеводной звезды, вы теряете из виду ваши долгосрочные цели. Вы забываете, куда направлялись.

Третий слой – дневной свет. Этот вид внимания позволяет понять, что, собственно говоря, представляют собой ваши долгосрочные цели. Как понять, что вам нужно написать книгу? Как понять, что вам нужно создать бизнес? Как понять, что значит быть хорошим родителем? Не имея возможности спокойно поразмыслить, вы в этом не разберетесь. Джеймс использовал это название, потому что ясно увидеть окружающее можно только при ярком свете дня. Если вам настолько заморочили голову, что вы света белого не видите, то во многом утратится понимание того, кто вы, что вы хотите и куда идете. Джеймс считает такую ситуацию «тяжелейшей формой рассеянности, чреватой началом процесса декогеренции». Это состояние, в котором человек перестает осмысливать себя в окружающей действительности из-за недостатка ментального пространства. Он одержим мелочными заботами и полагается на внешние сигналы вроде ретвитов. Он теряется в бурном потоке отвлекающих факторов. Обрести свой луч звезды и дневной свет можно лишь путем продолжительных периодов размышлений, витания в облаках и глубокомыслия. Джеймс пришел к убеждению, что нас лишают всех трех видов внимания. Мы утрачиваем свет.

Для лучшего понимания происходящего Джеймс воспользовался другой метафорой. Время от времени хакеры атакуют интернет-сайты очень специфическим способом. С таким сайтом пытается соединиться огромное количество компьютеров, в результате чего он падает, поскольку неспособен справиться с объемом трафика. Это называется «атака типа отказ в обслуживании» или DoS-атака. Джеймс считает, что все мы переживаем DoS-атаку на наши умы: «Мы – как этот сервер, и со всех сторон нас забрасывают информацией, чтобы завладеть вниманием… Это подрывает способность реагировать на что угодно. Это приводит в состояние рассеянности или ступора. Нас перегрузили до такой степени, что мы не имеем возможности получить представление о происходящем и сообразить, что с этим делать. Это полная колонизация человеческого сознания. Люди настолько опустошены, что не находят сил для сопротивления этому».

Попрощавшись с Джеймсом, я гулял по улицам российской столицы и подумал, что на самом деле есть и четвертый вид внимания, который можно назвать стадионным освещением. Это наша способность видеть друг друга, слышать друг друга и сотрудничать для общих целей и борьбы за их достижение. Печальных примеров того, что происходит, когда этого нет, хоть отбавляй. Я был в Москве зимой, и было настолько тепло, что народ разгуливал по улицам без курток. Аномальная погода пришла из Сибири – вот уж никогда не подумал бы, что напишу такую фразу. А десятью годами ранее Москва задыхалась в дыму жестоких лесных пожаров. Казалось бы, более очевидных свидетельств глобального потепления не бывает. Наше внимание занимают другие, менее важные вещи. Я вспомнил о своем ужасающем углеродном следе и понял, что виноват в этом больше многих других.

Во время полета обратно в Лондон я размышлял о том, что у меня теперь есть столько знаний о внимании, что я точно смогу шаг за шагом привести в порядок свое. По приезде я увидел, что теперь маски носят все, кто работает в Хитроу. Газеты пестрили фоторепортажами из Италии, где пациенты больниц умирали на полу или в коридорах. Тогда я еще не знал, что это были последние дни перед тем, как авиасообщение полностью прекратилось по всему миру. Спустя некоторое время аэропорт Хитроу опустел и затих.

Через несколько дней по пути домой я заметил, что меня познабливает. Та зима выдалась теплой и в Лондоне, и я подумал, что меня где-то просквозило. Но когда я добрался до дома, меня уже трясло и колотило. Я завалился в постель и следующие три недели вылезал из нее только для того, чтобы сходить в туалет. У меня была адская температура, я дрожал от лихорадки и едва ли не бредил. Когда я смог воспринимать происходящее, выяснилось, что британский премьер Борис Джонсон выступил по телевидению с призывом к населению не выходить на улицу, а вскоре после этого и сам оказался в больнице в предсмертном состоянии. Это было похоже на дурной сон наяву.

Вплоть до настоящего момента я размеренно, шаг за шагом применяю приобретенные знания для улучшения собственного внимания. Я произвел шесть решительных перемен в моей жизни.

Первое. Чтобы не переключаться между задачами, я стараюсь заранее устранять отвлекающие факторы. Одним из главных шагов в этом направлении стала покупка устройства Ksafe, упоминавшегося ранее. Это большой пластиковый сейф, позволяющий устанавливать замок на время от 15 минут до двух недель, в который я запираю мой смартфон. Раньше я использовал Ksafe эпизодически, а сейчас обязательно делаю это каждый день. На моем ноутбуке стоит программа Freedom, отключающая его от интернета на любое нужное мне время (во время написания этих строк программа ведет обратный отсчет от трех часов).

Второе. Я перестал упрекать себя за недостаток внимания и лень. Я больше не говорю себе: «Эй ты, негодный лентяй! Берись за дело, или с тобой что-то не так?» Вооружившись знаниями, полученными от Михая Чиксентмихаи, сейчас я разговариваю с собой совсем иначе. Я стараюсь находить источники внимания в собственном сознании и входить в состояние потока, занимаясь интересными делами. В каждой задаче я ищу что-то, что соответствует моим целям, и решаю ее на пределе возможностей. Я усвоил, что поиски потока гораздо эффективнее самобичевания.

Третье. Так как мне известно о вреде, который причиняют социальные сети нашему вниманию, сейчас я полностью выхожу из них на шесть месяцев в году (это время делится на отрезки, обычно каждый длится несколько недель). Я всегда во всеуслышание объявляю о своем предстоящем отсутствии в сети, чтобы, если я вдруг передумаю, мое досрочное возвращение выглядело по-дурацки. Кроме того, я прошу мою приятельницу Лиззи сменить все мои пароли.

Четвертое. Я учитываю все то, что узнал о значении праздномыслия. Сейчас я взял за правило ежедневно гулять по часу без телефона. Я позволяю моим мыслям свободно витать и находить неожиданные решения. Так, я обнаружил, что мыслю точнее и становлюсь креативнее именно потому, что даю своему вниманию бесцельно бродить.

Пятое. Раньше я относился к ночному сну как к роскоши или, хуже того, как к врагу. Сейчас я строго-настрого велю себе спать не менее восьми часов ежедневно. Я стараюсь расслабиться, соблюдая простой ритуал: за два часа до отхода ко сну выключаю все экраны, зажигаю ароматическую свечу и стараюсь отбросить все заботы уходящего дня. Для оценки качества и продолжительности сна я купил себе устройство FitBit и заставляю себя вернуться в кровать, если проспал меньше восьми часов. Это радикально изменило мою жизнь к лучшему.

Шестое. Детей у меня нет, но я тесно общаюсь с моими юными родственниками и крестниками. Раньше бóльшую часть времени мы проводили на заранее спланированных массовых мероприятиях, а сейчас я стараюсь просто играть с ними или давать им возможность вволю поиграть самостоятельно. Теперь мне известно, что свободные игры создают фундамент для развития способности к концентрации.

Я мог бы рассказать и о других вещах, которые делаю для улучшения внимания: исключение из рациона продуктов глубокой переработки, ежедневная медитация, вовлечение в другие медленные практики вроде йоги и дополнительный день отдыха каждую неделю. Честно говоря, все это дается мне непросто, ведь я издавна привык заедать стресс и заглушать тревоги работой до изнеможения.

По моим подсчетам, в результате этих шести перемен к моменту поездки в Москву мое внимание возросло на 15–20 %, что очень неплохо. Моя жизнь стала заметно лучше. Все эти вещи стоит попробовать, а исходя из прочитанного в этой книге, вы наверняка придумаете другие способы корректировки своей жизни. Я полностью на стороне людей, которые предпринимают максимум личных усилий, чтобы изменить свою жизнь. И я за то, чтобы честно признать: результаты таких усилий имеют свой предел.

Выздоравливая от ковида, я странным образом оказался в ситуации, прямо противоположной той, в которой был в самом начале своего пути. Я начал с того, что уехал в Провинстаун и провел три месяца без интернета и смартфонов. Теперь меня на три месяца упрятали в собственную квартиру, оставив наедине с гаджетами. Провинстаун раскрепостил мое внимание, COVID-19 – привел его в полный упадок. Несколько месяцев у меня не получалось сосредоточиться ни на чем вообще. Я листал новостные каналы и смотрел на объятый ужасом мир. Часами я бездумно предавался просмотру трансляций с веб-камер в местах, где побывал в процессе подготовки этой книги. Будь то Мемфис или Мельбурн, Пятая авеню в Нью-Йорке или Коммершл-стрит в Провинстауне, картина была одной и той же: пустые улицы, по которым лишь изредка проносятся люди в масках. Трудности с концентрацией появились не только у меня. Кое-что из этого наверняка было последствиями перенесенной болезни, но об аналогичных проблемах рассказывали многие из тех, кто не подцепил этот вирус. Количество людей, гугливших «как заставить мозг сосредоточиться», возросло на 300 %. Народ в социальных сетях только и говорил о том, что никак не может заставить голову работать.

Впрочем, теперь у меня были знания, позволяющие разобраться в причинах происходящего с нами. Личным усилиям по улучшению внимания может помешать среда, которая всячески подрывает его. Так было на протяжении многих лет, предшествовавших пандемии COVID-19, а во время нее стало еще более очевидным. Стресс разрушает внимание, а наш коллективный стресс усугубился. Всем нам угрожал невидимый и не совсем понятный вирус. Экономика трещала по швам, и финансовое положение многих людей внезапно стало еще более шатким. Вдобавок к этому политические лидеры часто выглядели опасно некомпетентными. Все это привело к тому, что многие люди стали гипернастороженными.

И что же мы этому противопоставили? Мы еще прочнее, чем когда-либо прежде, прилипли к управляемым из Кремниевой долины экранам, которые только и ждали возможности связать нас с миром или как минимум с его голографическим подобием. Чем больше мы пользовались всеми этими технологиями, тем очевидно хуже обстояли дела с нашим вниманием. В апреле 2020 года среднестатистический американец смотрел в экран по 13 часов в сутки. Количество детей, проводивших перед экранами более шести часов в день, возросло шестикратно, а объем обмена данными с детскими приложениями утроился.

В этом плане пандемия COVID-19 дала нам возможность увидеть картину будущего. Моя приятельница, писательница и общественный деятель Наоми Кляйн, сказала: «Мы постепенно приближались к миру, в котором все отношения между людьми опосредуются платформами и экранами, а из-за ковида этот процесс пошел семимильными шагами». Технологические компании планировали погрузить нас в свой мир до такой степени лет через 10, а не прямо сейчас. «Подобный скачок они никак не предусматривали. На самом деле у этого скачка есть свои плюсы, потому что чересчур стремительные действия становятся шоком для человеческого организма». Мы не подсаживались на постепенно возрастающие дозы положительных подкреплений. Наоборот, мы сломя голову бросились в эту версию будущего и поняли, что «ненавидим это. Это плохо сказывается на нашем самочувствии. Мы ужасно скучаем друг по другу». Во время пандемии мы еще сильнее, чем до нее, увязли в имитации общения. Разумеется, это лучше, чем ничего, но это обедняет. И все это время нас намного дольше, чем прежде, обрабатывали алгоритмы надзорного капитализма.

Мне стало понятно, что именно изменение окружающей обстановки во время пандемии подорвало нашу способность сосредотачиваться. Пандемия не породила какие-то новые факторы разрушения внимания, в основном она резко усилила существующие уже на протяжении многих лет. Я убедился в этом, когда поговорил с моим крестником Адамом, которого возил в Мемфис. Его внимание, ухудшавшееся уже некоторое время, теперь лежало в руинах. Он практически все время смотрел в свой телефон, воспринимая окружающий мир преимущественно через TikTok[29], – новомодное приложение, по сравнению с которым Snapchat кажется романом Генри Джеймса.

Наоми находит ужасным то, что в условиях локдауна люди целыми днями не вылезали из Zoom и Facebook, но в то же время она считает, что «в этом есть и плюс», потому что мы очень четко поняли, к чему идем. Больше экранов. Больше стресса. Больший упадок среднего класса. Больше неуверенности для рабочего класса. Больше агрессивных технологий. Такое видение будущего Наоми называет «Экранным Новым курсом». «Единственная слабая надежда состоит в том, что теперь мы знаем, насколько нам не нравится это видение будущего в его пробной версии. Мы не собирались тестировать пробную версию. Нам говорили про постепенную обкатку. А получили мы интенсив с полным погружением», – сказала она.

Теперь стало совершенно очевидно одно. Мы останемся обществом с серьезными проблемами с вниманием, если: продолжим недосыпать и перерабатывать; переключаться между задачами каждые три минуты; будем позволять следить за собой социальным сетям, которые вычисляют наши слабости и манипулируют ими; не перестанем перенапрягаться до состояния гипернастороженности; оставим еду, которая провоцирует приливы и упадки сил; будем дышать химическим коктейлем из воспаляющих мозг токсинов. Но альтернатива существует. Она состоит в том, чтобы мы дали организованный отпор поджигателям нашего внимания и заменили их силами, которые помогут нам исцелиться.

Необходимость этого можно пояснить метафорой, которая пришла мне в голову на фоне множества знаний по этой теме. Представьте, что вы купили растение и хотите помочь ему вырасти. Что вы будете делать? Вы посадите его подальше от протоптанных пешеходных дорожек, обеспечите необходимые условия: солнечный свет, вода и почва с нужными питательными веществами, и постараетесь оберегать от того, что может повредить или уничтожить его – вредителей и болезней. Я убежден, что человеческая способность к концентрации внимания подобна растению. Для ее полноценного развития необходим целый ряд факторов: игры у детей и состояние потока у взрослых; чтение книг; содержательные занятия, требующие внимательного отношения; возможность давать волю своим мыслям; физическая активность; здоровый сон; качественное питание, полезное для умственной деятельности; чувство безопасности. И есть целый ряд факторов, от которых необходимо оберегать свое внимание: слишком высокие скорости; слишком частые переключения между делами; избыточные внешние раздражители; агрессивные технологии; стресс; переутомление; накачанные химией продукты питания; грязный воздух.

С незапамятных времен люди принимали свое внимание за данность, как какой-то кактус, который растет даже в самом сухом климате. Теперь мы понимаем, что внимание больше похоже на орхидею, требующую тщательнейшего ухода во избежание увядания.

Думая об этом образе, я в общих чертах понимаю, как должно выглядеть общественное движение за возвращение людям их внимания. Начну с трех больших дерзновенных целей. Во-первых, это запрет надзорного капитализма, ведь люди, которых хакнули и сознательно посадили на крючок, неспособны сосредотачивать внимание. Во-вторых, это введение четырехдневной рабочей недели, потому что хронически переутомленный человек не способен сосредотачивать внимание. И в-третьих, это вернуть детям детство, давая им вволю поиграть на улице и в школе, так как дети, заточенные в четырех стенах, не смогут развить нормальную способность к сосредоточению. Если эти цели будут достигнуты, со временем внимательность людей радикально возрастет. И на этой твердой основе мы сможем расширить и углубить нашу борьбу.

Порой идея создания общественного движения представлялась мне все же довольно неконкретной. Поэтому я решил поговорить с людьми, которые организовали успешные движения с недостижимыми на первый взгляд целями. Мой хороший знакомый Бен Стюарт много лет возглавлял отдел внешних связей британского отделения Greenpeace. Когда мы впервые встретились более 15 лет назад, он рассказывал мне о плане, который в то время разрабатывал вместе с другими активными сторонниками защиты окружающей среды. В свое время Великобритания стала родиной промышленной революции, единственной движущей силой которой был уголь. Поскольку уголь способствует глобальному потеплению больше, чем любые другие виды топлива, Бен и его коллеги планировали заставить британское правительство отказаться от разработки новых угольных месторождений и строительства новых ТЭС, после чего по возможности скорее перейти к полному прекращению добычи угля в стране. Услышав об этом, я по-настоящему расхохотался. «Удачи вам, ребята, я на вашей стороне, но вы какие-то мечтатели», – сказал я.

Не прошло и пяти лет, как разработка всех новых угольных месторождений в Великобритании была прекращена, а программа строительства угольных теплоэлектростанций свернута. Кроме того, правительство было вынуждено установить твердые сроки закрытия уже существующих угольных шахт и ТЭС. В результате страна, отправившая мир прямиком к глобальному потеплению, приступила к поиску путей его избежания.

Мне захотелось обсудить с Беном кризис человеческого внимания и опыт, который можно позаимствовать у успешных общественных движений прошлого. Он сказал мне: «Соглашусь с тобой, для человечества как биологического вида – это самый настоящий кризис. Но не уверен, что он осознается так же, как структурный расизм или глобальное потепление. Думаю, до этого пока не дошло… Вряд ли это воспринимается как общественная проблема, созданная корпоративными акторами, и что это можно изменить». Как считает Бен, первым шагом к организации общественного движения является создание «показательного яркого эпизода», который пробуждает сознательность: «Люди должны подумать: “Черт, вот ведь какую фигню мне в мозги втирают! Вот почему я не получаю от жизни такого же удовольствия, как раньше”». И как этого достичь? Бен рассказал об идеальном способе, который он называет «боем местного значения». Нужно выбрать некий сюжет, символизирующий борьбу в целом, и сделать его отправной точкой широкой агитационной кампании. Показательным примером может служить случай Розы Паркс, в 1955 году севшей в автобусе на место «только для белых».

«Давай припомним, как мы достигли наших целей с углем», – предложил Бен. Глобальное потепление – стремительно нарастающая антропогенная катастрофа. Но, как и кризис человеческого внимания, она запросто может казаться довольно абстрактным, далеким и трудным для понимания явлением. Даже людям, которые осознали наличие этой проблемы, она видится настолько масштабной и сложной, что зачастую они чувствуют собственное бессилие перед ее лицом. Когда Бен только приступал к разработке своих планов, британские власти собирались построить рядом с угольной электростанцией «Кингснорт» еще одну такую же. Бен сообразил: «Это же вся наша глобальная проблема в миниатюре». И после тщательной подготовки активисты проникли на территорию электростанции, забрались на здание и разрисовали его стены предупреждениями об экстремальных погодных явлениях по всему миру, прямо связанных с использованием угольного топлива.

Активистов задержали и отдали под суд – в точном соответствии с их планом. Участники хотели сделать так, чтобы главным обвиняемым на этом судебном процессе стал уголь. Свидетелями стороны защиты выступили ведущие мировые экологи, рассказавшие об огромном вреде, который сжигание угля наносит окружающей среде. Британское законодательство допускает определенные злоупотребления в чрезвычайных ситуациях, к примеру несанкционированное проникновение в чужое жилище, если оно горит и нужно спасать людей.

Адвокаты активистов доказывали, что чрезвычайная ситуация была очевидна: их подзащитные пытались предотвратить пожар планетарного масштаба. Присяжные изучили все факты и оправдали подсудимых по всем пунктам обвинительного заключения. Это стало мировой сенсацией. После вала негативных публикаций об угле в СМИ правительство отказалось от планов строительства новых угольных электростанций и приступило к закрытию существующих.

Бен сказал, что бой местного значения дает возможность рассказать о проблеме в целом и привлечь к ней внимание: «На первом этапе миллионы людей не нужны. Достаточно небольшой команды людей, которые разбираются в проблеме и знают, что такое продуктивная конфронтация, то есть умеют придать событиям драматический оттенок, пробудив тем самым самосознание широких кругов общественности…

Таким образом, появляется достаточное количество людей, понимающих, что это жизненно важный вопрос, на решение которого стоит потратить время и силы».

«Итак, что нам сделать? Пикетировать штаб-квартиру Facebook? Или взять в живое кольцо офис Twitter? Как будут выглядеть первые бои местного значения? С какой проблемы мы начнем? Примерно такие вопросы активисты должны обсудить и принять решения», – сказал Бен. Он подчеркнул, что сами по себе бои местного значения не приносят победу. Они помогают закрепить кризисную ситуацию в общественном сознании и вовлечь в движение побольше людей. Поэтому их можно вести на самых разных уровнях и самыми разными способами. «В плане внимания бои местного значения станут возможностью объяснить людям, что это борьба за личную свободу, за свободу от тех, кто без нашего согласия управляет нашим сознанием. Это то, вокруг чего люди могут объединиться, к тому же это очень хорошо мотивирует. И тогда к движению присоединятся миллионы людей. Их участие будет выражаться в различных формах. Кто-то будет работать с политическими партиями и органами власти. Кто-то будет заниматься акциями прямого действия и разъяснительной работой среди населения. Для успеха нужны и одни, и другие».

Разговаривая с Беном, я подумал, что такое движение можно назвать «Восстанием внимания». Он улыбнулся, когда я сказал ему об этом. «Так и есть», – сказал он. Я понял, что для этого понадобится коренным образом изменить наше самовосприятие. Мы не средневековые крепостные, выпрашивающие крохи внимания у Короля Цукерберга. Мы свободные граждане демократических стран, наш разум по праву принадлежит нам, и общими усилиями мы вернем его себе.

Порой мне казалось, что такое движение будет очень трудно сдвинуть с мертвой точки, но потом я вспоминал, что так же было и со всеми общественными движениями, изменившими жизнь людей к лучшему.

Лидеров первых профсоюзов избивали, расстреливали и вешали. Им приходилось сворачивать горы на своем пути, а нам предстоит решать значительно менее трудные задачи. Людей, выступающих за общественные преобразования, часто называют наивными. На самом деле все ровно наоборот. Наивно думать, что граждане ни на что не способны, наивно позволять власть имущим делать все, что им заблагорассудится, и при этом полагать, что наше внимание каким-то образом уцелеет. И нет ничего наивного в вере в то, что слаженные усилия общественности могут изменить мир. Как сказала антрополог Маргарет Мид, лишь такие усилия его действительно изменяли.

Я понял, что настало время решать. Действительно ли мы ценим внимательность и сосредоточенность? Важно ли нам иметь возможность глубоко задумываться? Хотим ли мы этого для наших детей? Если да, то нам придется бороться за это. Ничто не дается без борьбы.

Мне стало понятнее, что нужно делать, и в то же время мне не давали покоя некоторые неразрешенные вопросы. В основе многих причин этого кризиса была одна монументальная причина, но я не спешил принимать ее в расчет в силу масштаба. Честно говоря, я пишу о ней не без колебаний: а вдруг это обескуражит и вас тоже. В свое время Суне Леманн привел мне свидетельства того, что мир ускоряется, и этот процесс сокращает продолжительность концентрации внимания. Главным ускорителем он назвал социальные сети и пояснил, что это началось уже очень давно. Его исследования показали, что еще начиная с 1880-х годов люди чувствовали, что жизнь ускоряется, а их способность концентрироваться на чем-то одном неуклонно снижается.

Я оставался в полном недоумении. Почему? Почему это началось настолько давно? Этот тренд появился задолго до Facebook и большинства других факторов, о которых я здесь пишу. Почему эта глубинная причина уходит корнями в конец XIX века? Я задавал эти вопросы многим людям и получил самый вразумительный ответ от норвежского социального антрополога Томаса Хилланда Эриксена. Он сказал, что со времен промышленной революции главным показателем успеха стал ежегодный экономический рост. Если экономика страны растет, ее политические руководители имеют все шансы на переизбрание. Если компания растет, ее руководство наверняка поощрят материально. Ну а если экономика страны переживает спад, акции компании дешевеют, – политиков и директоров, скорее всего, попросят на выход. Экономический рост – главное связующее звено нашего общества. Он составляет основу нашего мировоззрения.

Томас объяснил, что обеспечить этот рост можно двумя способами: либо путем создания новых продуктов и рынков сбыта, либо путем стимулирования индивидуального потребления. Он считает, что в наши дни экономический рост достигается преимущественно вторым путем. Корпорации постоянно ищут способы втиснуть побольше всего в один и тот же интервал времени. Например, вас заставляют одновременно смотреть телевизор и следить за происходящим в социальной сети, чтобы вы увидели в два раза больше рекламы. Это неизбежно приводит к ускорению жизни. Если экономика обязана расти, то в отсутствие новых рынков нас будут заставлять делать все больше и больше дел одновременно.

Вчитавшись в труды Томаса, я понял, что одна из важнейших причин ускорения жизни состоит в том, что существующий экономический механизм требует постоянного наращивания скоростей. А это, в свою очередь, неизбежно приводит к постепенной деградации человеческого внимания. Более того, если вдуматься, то необходимость экономического роста является исходным фактором великого множества причин ухудшения внимания: усугубляющегося стресса, растущей продолжительности рабочего дня, все более назойливых технологий, дефицита сна, некачественного питания.

Я вспомнил, что говорил мне Чарлз Чайслер: «Если все будут спать ровно столько, сколько требуется организму для физического и психологического восстановления, это станет крахом для экономики, потому что бизнес превратился в иждивенца недосыпающих людей. Проблемы с вниманием – мелочь, не более чем косвенные издержки». И это относится далеко не только ко сну.

Осознать, что нечто, столь глубоко укоренившееся в нашем образе жизни, со временем становится ядом для человека, было потрясением. Но я уже знал, что мы не обязаны так жить. Наверное, самым главным критиком концепции экономического роста является мой приятель Джейсон Хиккель, экономический антрополог из Лондонского университета. Он уже давно говорит о существовании некой альтернативы: следует перейти от понятия «экономический рост» к тому, что называют «устойчивая экономика». Во главу угла нужно ставить не экономический рост и сопутствующие ему показатели, а другой набор целей. В настоящее время под процветанием понимается возможность урабатываться в хлам ради покупки вещей, большинство из которых не приносят человеку особой радости. Джейсон сказал, что понятие процветания можно переопределить так, чтобы оно подразумевало наличие времени для общения с детьми, вылазок на природу, сна или, например, наличие социальных гарантий трудоустройства. Многие люди не хотят жить в ускоренном ритме: им нужна хорошая жизнь. На смертном одре никто не задумывается о своем вкладе в борьбу за экономический рост. Устойчивая экономика позволит людям выбирать цели, не истощающие их внимание и природные ресурсы нашей планеты.

Мы с Джейсоном беседовали в одном из лондонских парков во время пандемии COVID-19. В самый разгар рабочего дня люди сидели на травке под деревьями и наслаждались природой. Я осознал, что впервые на моей памяти мир действительно замедлился. Нас подтолкнула к этому ужасная трагедия, но, помимо всего прочего, для большинства это стало облегчением. Впервые за много лет весь мир перестал куда-то торопиться и взял паузу. Мы всем обществом решили, что есть более важные вещи, чем скорость и экономический рост. Мы без преувеличения увидели за деревьями лес.

Я не уверен, что в мире, где доминируют представления о необходимости ускорения и ежегодном экономическом росте, будет возможно спасти внимание и сосредоточенность даже в самой отдаленной перспективе. Но я верю, что, если начнется Восстание внимания, нам рано или поздно придется бросить вызов самой машине роста.

Впрочем, людям придется сделать это и по другой причине. Эта машина роста не только доводит нас до умоисступления, она еще и подталкивает нашу планету к пределам ее экологических возможностей. И я пришел к убеждению, что два этих кризиса тесно связаны друг с другом.

Налицо одна особенно серьезная причина, по которой Восстание внимания необходимо прямо сейчас. Человечество никогда не нуждалось в способности сосредотачиваться больше, чем в данный момент, когда мы оказались у порога беспрецедентного кризиса.

Когда я пишу эти строки, одна из веб-камер в Сан-Франциско показывает мне улицы, по которым мы гуляли с Тристаном Харрисом. Больше года назад как раз в этих местах он сказал мне, что очень озабочен тем, что разрушенное внимание помешает людям справиться с проблемой глобального потепления. Прямо сейчас, в разгар дня, на этих улицах не видно солнца из-за дыма бушующих в Калифорнии лесных пожаров. Выгорела без малого треть лесных угодий этого штата. Пламя поглотило дом, в котором прошло детство Тристана, вместе с большинством его личных вещей. Улицы, на которых мы с ним говорили о климатическом кризисе, покрыты пеплом, а небо мерцает темно-оранжевым светом.

Три года, которые я потратил на работу над этой книгой, были годами пожаров. Некоторым из городов, в которых я побывал – Сидней, Сан-Паулу и Сан-Франциско, – было суждено задыхаться в дыму от лесных пожаров невиданной силы. То немногое, что я прочитал об этих трагедиях, заставило меня испытать шок. А момент, когда это стало для меня реальностью, когда я почуял это нутром, может сильно померкнуть в моем описании.

В 2019 году Австралия пережила то, что впоследствии назвали «Черным летом»: серию разрушительных природных пожаров. Три миллиарда животных спасались бегством или сгорали заживо. Было безвозвратно утрачено так много видов, что ботаник Кингсли Диксон назвал эти события «биологическим Армагеддоном» [223]. Некоторым австралийцам приходилось прятаться от вала огня на пляжах. Они слышали, как пламя подходит все ближе и ближе. Как говорили очевидцы, это напоминало монотонный рев водопада и нарушалось только звуками взрывов в горящих домах. Дым и зарево пожарищ были видны в Новой Зеландии.

Примерно через три недели после начала пожаров я разговаривал по телефону с приятелем из Сиднея и услышал громкий пронзительный звук. В его квартире сработала пожарная сигнализация. Звуки тревоги зазвучали по всему городу. В городской воздух нанесло такое количество дыма от лесных пожаров, что датчикам в зданиях показалось, что пожар внутри. В результате большинство жителей Сиднея отключили пожарную сигнализацию и сидели в тишине и в дыму. Я понял, почему это произвело на меня настолько гнетущее впечатление, только после разговора с моим знакомым швейцарским писателем Бруно Джуссани. Он сказал, что люди отключали домашние системы аварийной сигнализации, потому что не срабатывает куда более мощная система, призванная защищать человека, – способность общества сосредотачивать внимание на том, что говорят ученые, и предпринимать соответствующие действия.

Проблема глобального потепления посильна. Нужно как можно скорее перейти с горючих ископаемых на экологически чистые энергоносители. Но для этого людям понадобятся сосредоточенность, взаимопонимание и ясность мысли. Такие вопросы не решаются запутавшимися людьми, которые ежеминутно переключаются между задачами и орут друг на друга под влиянием вредоносных алгоритмов. Решить проблему глобального потепления можно только при условии разрешения нынешнего кризиса внимания.

Размышляя об этом, я вспомнил слова Джеймса Уильямса: «Раньше я думал, что ожесточенная политическая борьба осталась в прошлом… Я был глубоко не прав. Освобождение человеческого внимания может стать важнейшей морально-политической битвой нашей эпохи. Победа в ней является залогом успеха в любых других начинаниях» [224].

Глядя на оранжевое зарево над Сан-Франциско, я вспоминал о том, каким светлым и чистым казалось мне небо Провинстауна. Джеймс Уильямс прав: наше внимание – своего рода свет, который помогает нам видеть и объяснять окружающую действительность. В Провинстауне я смог увидеть мои мысли, цели и мечты яснее, чем когда-либо прежде. Я хочу жить при этом свете – свете знания, достижения высших целей и полноценной жизни, а не в грозном оранжевом зареве пожарищ.

Когда я повесил трубку после разговора с моим сиднейским приятелем, мне подумалось, что экосистема не будет спокойно дожидаться восстановления нашей сосредоточенности. Она развалится и сгорит. В начале Второй мировой войны английский поэт У. Х. Оден сказал: «Мы должны любить друг друга или умереть». Я верю, что нам пора сосредоточиться всем вместе, иначе придется бороться с огнем поодиночке.

Борьба за исцеление и восстановление человеческого внимания уже началась. Ниже приведен список движений, в ряды которых можно вступить прямо сейчас. Я уверен, что подобных объединений будет становиться больше по мере распространения информации об этом кризисе, поэтому будем считать, что это первая версия списка и она носит временный характер. Если здесь нет организации, которая должна делать то, что вы считаете необходимым в данной проблеме, создавайте ее, пишите мне на chasingthescream@gmail.com, и я непременно внесу ее в списки на сайте этой книги и в ее последующих изданиях.

За изменение ситуации в интернете

• Center for Humane Technology: www.humanetech.com

• The Avaaz: secure.avaaz.org/campaign/en/detox_the_algorithm_loc

• Stop Hate For Profit: www.stophateforprofi t.org/backup-week-of-action-toolkit

За четырехдневную рабочую неделю

• Движение Эндрю Барнса и Шарлотты Локхарт: www.4dayweek.com

• Европейский Фонд за новую экономику: neweconomics.org/campaigns/euro-working-time

• Ирландия: fourdayweek.ie

За свободную игру детей

• Let Grow: letgrow.org

• Let Our Kids Be Kids: letthekidsbekids.wordpress.com

• The Daily Mile: www.thedailymile.co.uk

• Less Testing, More Learning: www.citizensforpublicschools.org/less-testing-more-learning-macampaign/sign-the-less-testing-more-learning-petition-today

• More Than A Score: www.morethanascore.org.uk; www.facebook.com/parentssupportteachers

• Keeping Early Years Unique: www.keyu.co.uk

• Upstart Scotland: www.upstart.scot

За защиту маленьких детей от вредоносного влияния технологий

• Turning Life On: www.turninglifeon.org

За изменения в области снабжения населения продовольствием

• Alliance for a Healthier Generation: www.healthiergeneration.org

• Healthy Food America: www.healthyfoodamerica.org

• Healthy Schools Campaign: healthyschoolscampaign.org/issues/school-food

• Better Food Britain: www.sustainweb.org/projectsandcampaigns; www.sustainweb.org/childrensfoodcampaign

• School Food Matters: https: www.schoolfoodmatters.org/campaigns

• Henry: www.henry.org.uk

За запрет загрязнителей окружающей среды

• Little Things Matter: ittlethingsmatter.ca

• Client Earth: www.clientearth.org

• BreatheLife: www.ccacoalition.org/en/activity/breathelife-campaign; www.breathelife2030.org

• HealthyAir: https: www.healthyair.org.uk

• Endocrine Society (ES): www.endocrine.org

• European Society of Endocrinology (ESE): www.esehormones.org

• Health and Environmental Alliance (HEAL): www.envhealth.org

За универсальный базовый доход

• Citizen’s Basic Income Trust: citizensincome.org

• Basic Income: www.basicincome.org.uk

Если вы хотите время от времени получать от меня новости об общественном движении за возвращение нашего внимания, то подпишитесь на мою почтовую рассылку: www.stolenfocusbook.com/mailinglist

Я справился с написанием этой книги только благодаря поддержке огромного количества людей. В первую очередь я хочу поблагодарить блистательную Сапу Паншон за ее помощь с поиском дополнительных рабочих материалов и фактчекингом, но главное – за ее знания и соображения, которые стали стержнем моего замысла. Я глубоко обязан ей.

Я в огромном долгу перед учеными и специалистами, которые, не жалея времени, рассказывали мне о своих исследованиях. Сегодня общественные науки переживают не лучшие времена, но они остаются ключевым элементом познания окружающего мира. Я очень признателен всем этим людям.

Мои совершенно выдающиеся редакторы Кевин Дафтен и Алексис Киршбаум сделали эту книгу гораздо лучше, равно как и мои агенты Наташа Фэйруэзер (Rogers, Coleridge & White) и Ричард Пайн (Inkwell). Лидия Морган дала несколько очень дельных советов, в результате чего текст книги приобрел новый вид. Спасибо Тристану Кендрику, Мэтью Марланду, Сэму Коутсу, Лоранс Лалюо, Стивену Эдвардсу и Катарине Фолькмер.

Беседы с моими хорошими знакомыми Наоми Кляйн и V (ранее известной как Ив Энслер) воистину преобразили эту книгу, и я очень признателен им за это и многое другое. Моя приятельница Лиззи Дэвидсон с ее пугающе совершенным талантом детектива помогала находить многих моих собеседников.

Что касается Провинстауна, то я очень благодарен Эндрю Салливену, Джеймсу Баррафорду, Дэйву Гроссману, Стефану Пискатели, Дениз Гейлорд, Крису Боденеру, Дугу Белфорду, Пату Шульцу, Джеффу Питерсу и всем в Cafe Heaven. Если вы захотите брать уроки йоги у Стефана, зайдите на сайт www.outermostyoga.com.

Очень многие помогали мне в поездках: Джейк Хесс в Вашингтоне; Энтони Бэнси, Джереми Хайманс, Кася Малиновска и Сара Эванс в Нью-Йорке; Коллин Хайкс и Кристофер Роджерс в Сан-Франциско; Элизабет Флуд и Марио Баррелл в Лос-Анджелесе; Стивен Холли в Огайо; Джим Кэйтс в Индиане; Сэм Лоттчер и Энди Леонард в Австралии; Алекс Ромэйн и Бен Биркс Ан в Новой Зеландии; Сара Кэй, Адам Байлс, Кэти Ли и все-все-все из книжного магазина Shakespeare&Co в Париже; Розанна Кропман в Нидерландах; Кристиан Лерх, Кэти Макнотон и Джасинда Нанди в Берлине; Хальдур Арнасон в Исландии; Стурла Хогсгерд и Ода Бергли в Норвегии; Ким Норагер в Дании; Ребека Лерер, Рикардо Теперман, Жулита Лемгрубер и Стефано Нунес в Бразилии; Альнур Лахда в Коста-Рике; и Джо Дэниелс и Беатрис Вехарано в Колумбии.

Спасибо Джеймсу Брауну за его рассказ о фокусах. Если вы захотите заказать его выступление в Великобритании, зайдите на www.powa.acadeny. Спасибо Айше Лин-Биркетс из YouGov и всем сотрудникам Совета по доказательной психиатрии, в первую очередь доктору Джеймсу Гордону. Спасибо Кэти Куорри за издательскую подготовку рукописи.

Все текстовые расшифровки моих аудиозаписей были сделаны в CLK Transcriptions, cпасибо Кэрол-Ли и всем сотрудникам этой компании. Если вам нужны качественные расшифровки, напишите им на CLKtranscripts@gmail.com.

Еще раз спасибо людям, которые много лет обсуждали со мной эту тему: Декке Эйткенхед, Стивену Грошу, Дороти Бирн, Алексу Хиггинсу, Люси Джонстон, Джесс Люксембург, Роману Маккри, Патрику Страдуику, Джекки Грайс, Джею Джонсону, Барбаре Бэйтиан, Джемайме Хан, Тому Костелло, Робу Блэкхерсту, Эми Поллард, Гарри Вудлоку, Эндрю Гоу, Джозефе Джекобсон, Натали Карпентер, Деборе Фриделл, Имтиазу Шамсу, Бруно Джуссани, Фелисити Макмахон, Патриции Кларк, Амми аль-Уоти, Джейку и Джо Уилкинсонам, Максу Джеффри, Питеру Маршаллу, Энн Пауэлл-Смит, Бену Стюарту, Джоссс Гарман, Джо Феррису, Тиму Диксону, Бену Рэмму, Гарри Килтер-Пиннеру, Джеми Янссону и Элизе Хари.

Цитата из У. Х. Одена появилась в конце этой книги благодаря моему великолепному учителю английской словесности Дэвиду Киндеру, который научил меня любить творчество этого поэта. Спасибо также двум другим моим прекрасным учителям английской словесности – Сью Роуч и Сиднею Макминну.

Я очень признателен всем, кто поддерживает меня на Patreon, в особенности Пэм Рой, Роберту Кингу, Мартину Мандеру, Льюису Блэку, Линн Макфарленд, Деандре Кристиансон, Фионе Хауслип, Роби Абелес, Рэйчел Бомгаар, Роджеру Коксу и Сьюзи Робинсон. Чтобы узнать больше о моем присутствии на Patreon и получать регулярные новости о моих следующих проектах, зайдите на www.patreon.com/johannhari.

Все до единой ошибки в этой книге сделаны мной. Если вы заметили нечто, что кажется вам неверным, напишите мне об этом на chasingthescream@gmail.com, чтобы я мог внести исправления на сайте и в следующие издания этой книги. Чтобы посмотреть, что я уже исправил, зайдите на www.stolenfocusbook.com/corrections.

Прошу обратить внимание, что здесь приведены не все замечания и пояснения. На www.stolenfocusbook.com/endnotes вы найдете больше ссылок, исходных данных и пояснительных материалов.

1. Jill Twenge, iGen: Why Today’s Super-Connected Kids Are Growing Up Less Rebellious, More Tolerant, Less Happy – and Completely Unprepared for Adulthood – and What Th at Means for the Rest of Us (New York: Atria Books, 2017), p. 64.

L. Yeykelis, J. J. Cummings and B. Reeves, ‘Multitasking on a Single Device: Arousal and the Frequency, Anticipation, and Prediction of Switching Between Media Content on a Computer’, Journal of Communications, 64, 2014, pp. 167–92. DOI:10.1111/jcom.12070. См. также: Adam Gazzaley and Harry D. Rosen, The Distracted Mind: Ancient Brains in a High-Tech World (Cambridge: MIT Press, 2017), pp. 165–7.

2. V. M. Gonzalez and G. Mark, ‘Constant, constant, multitasking craziness: Managing multiple working spheres’, Proceedings of CHI 2004, Vienna, Austria, pp. 113–120; ‘Too Many Interruptions At Work?’, Business Journal, 8 June 2006. news.gallup.com/businessjournal/23146/too-many-interruptions-work.aspx;

См. также: C. Marci, ‘A (biometric) day in the life: Engaging across media’ Re: Think 2012, New York, NY, 28 March 2012; L. D. Rosen et al., ‘Facebook and texting made me do it: Mediainduced task-switching while studying’, Computers in Human Behaviour, 29 (3), 2013, pp. 948–58.

3. G. Mark, S. Iqbal, M. Czerwinski and P. Johns, ‘Focused, Aroused, but so Distractible’, The 18^th ACM Conference, 2015, pp. 903–16. DOI:10.1145/2675133.2675221;

James Williams, Stand Out Of Our Light (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), p. 51.

См. также: L. Dabbish, G. Mark and V. Gonzalez, ‘Why do I keep interrupting myself? Environment, habit and selfinterruption’ Proceedings of the 2011 annual conference on human factors in computing systems, pp. 3, 127–30;

K. Pattison, ‘Worker, Interrupted: The Cost of Task-Switching’, Fast Company, 28 July 2008. www.fastcompany.com/944128/worker-interrupted-costtask-switching.

4. J. MacKay, ‘The Myth of Multitasking: The ultimate guide to getting more done by doing less’, RescueTime (blog), 17 January 2019 https://blog.rescuetime.com/multitasking/#at-work; J. MacKay, ‘Communication overload: our research shows most workers canот go 6 minutes without checking email or IM’, RescueTime (blog), 11 July 2018.blog.rescuetime.com/communication-multitasking-switches/Chapter One.

5. D. Charles William, Forever a Father, Always a Son (New York: Victor Books, 1991), p. 112.

6. J. MacKay, ‘Screen time stats 2019: here’s how much you use your phone during the work day’, RescueTime (blog), 21 March 2019. Blog.rescuetime.com/screen-time-stats 2018.

7. J. Naftulin, ‘Here’s how many times we touch our phones every day’, Insider, 13 July 2016. www.businessinsider.Com/dscout-research-people-touch-cell-phones-2617-times-a-day-2016-7?r=US&IR=T.

8. J. Ortega y Gasset, Mission of the University (Misi у n de la Universidad), 1930, translated by H. L. Nostrand (Princeton, Princeton University Press, 1944), p. 73.

9. Molly J. Crockett et al., ‘Restricting Temptations: Neural Mechanisms of Precommitment’, Neuron, 2013, 79 (2), 391.DOI: 10.1016/j.neuron.2013.05.028. Хороший обзор темы: Z. Kurth-Nelson and A. D. Redish, ‘Don’t let me do that! – models of precommitment’, Frontiers in Neuroscience, 6 (2012), p. 138.

10. T. Dubowitz et al., ‘Using a Grocery List Is Associated With a Healthier Diet and Lower BMI Among Very High-Risk Adults’, Journal of Nutrition, Education and Behavior, 47 (3), 2015, pp. 259–64; J. Schwartz et al., ‘Healthier by Precommitment’, Psychological Science, 25 (2), 2015, pp. 538–46. DOI:10.1177/0956797613510950; R. Ladouceur, A. Blaszczynski and D. R. Lalande, ‘Pre-commitment in gambling: a review of the empirical evidence’, International Gambling Studies, 12 (2), 2012, pp. 215–30.

11. P. Lorenz-Spreen, B. Morch Monsted, P. Hoveland S. Lehmann, ‘Accelerating dynamics of collective attention’, Nature Communications, 10 (1), 2019. DOI: 10.1038/s41467-01909311-w.

12. M. Hilbert and P. Lopez, ‘The World’s Technological Capacity to Store, Communicate and Compute Information’, Science, 332, 2011, pp. 60–5.

13. M. E. J. Masson, ‘Cognitive processes in skimming stories’, Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition, 8, 1982, pp. 400–17. См. также: M. L. Slowiaczek and C. Clifton, ‘Subvocalization and reading for meaning’, Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 19 (5), 1980, pp. 573–82; T. Calef, M. Pieper and B. Coffey, ‘Comparisons of eye movements before and after a speed-reading course’, Journal of the American Optometric Association, 70, 1999, pp. 171–81; M. Just, M. Masson and P. Carpenter, ‘The diff rences between speed reading and skimming’, Bulletin of the Psychonomic Society, 16, 1980, p. 171; M. C. Dyson and M. Haselgrove, ‘The effects of reading speed and reading patterns on the understanding of text read from screen’, Journal of Research in Reading, 23, 2000, pp. 210–23.

14. K. Rayner et al., ‘So Much to Read, So Little Time: How Do We Read, and Can Speed Reading Help?’, Psychological Science in the Public Interest, 17 (1), 2016, pp. 4–34.

15. S. C. Wilkinson, W. Reader and S. J. Payne, ‘Adaptive browsing: Sensitivity to time pressure and task diffi culty’, International Journal of Human Computer Studies, 70, 2012, pp. 14–25; G. B. Duggan and S. J. Payne, ‘Text skimming: the process and effectiveness of foraging through text under time pressure’, Journal of Experimental Psychology: Applied, 15 (3), 2009, pp. 228–42.

16. T. H. Eriksen, Tyranny of the Moment (London: Pluto Press, 2001), p. 71;

Ulf Torgersen, ‘Taletempo’, Nytt norsk tidsskrift, 16, 1999, pp. 3–5;

M. Toft, ‘Med eit muntert blikk pastyre og stell’, Uni Forum 29 June 2005. www.uniforum.uio.no/nyheter/2005/06/med-eit-muntert-blikk-paa-styre-og-stell.html

M. Liberman, ‘Norwegian Speed: Fact or Factoid?’, Language Log (blog), 13 September 2010. www.languagelog.ldc.upenn.edu/nll/?p=2628.

17. R. Colville, The Great Acceleration: How the World is Getting Faster, Faster (London: Bloomsbury, 2016), pp. 2–3, cсылка на R. Levine, A Geography of Time (New York: BasicBooks, 1997), и Richard Wiseman. www.richardwiseman.com/quirkology/pace_home.html.

18. Начальное представление о его позиции можно получить здесь: E. Miller, ‘Multitasking: Why Your Brain Can’t Do It and What You Should Do About It’, Radius, 11 April 2017. www.radius.mit.edu/programs/multitasking-why-your-brain-cant-do-itandwhat-you-should-do-about-it.

19. Понятие цены переключения прочно закрепилось в научной литературе. Вот типичный пример: R. D. Rogers and S. Monsell, ‘The cost of a predictable switch between simple cognitive tasks’, Journal of Experimental Psychology: General, 124, 1995, pp. 207–31.

Есть также хороший тематический обзор: ‘Multitasking: Switching costs’, American Psychological Association, 20 March 2006. www.apa.org/research/action/multitask.

20. V. M. Gonzalez and G. Mark, ‘Constant, constant, multitasking craziness: Managing multiple working spheres’, Proceedings of CHI 2004, Vienna, Austria, pp. 113–20.

См. также: L. Dabbish, G. Mark and V. Gonzalez, ‘Why do I keep interrupting myself? Environment, habit and self-interruption’, Proceedings of the 2011 annual conference on human factors in computing systems, pp. 3, 127–30;

T. Klingberg, The Overflowing Brain (Oxford, OUP, 2009), p. 4; Colville, The Great Acceleration, p. 47.

21. T. Harris, ‘Episode 7: Pardon the Interruptions’, Your Undivided Attention Podcast, 14 August 2019. www.humanetech.com/podcast;

C. Thompson, ‘Meet The Life Hackers’, New York Times Magazine, 16 October 2005.

22. J. MacKay, ‘The Myth of Multitasking: The ultimate guide to getting more done by doing less’ RescueTime (blog), 17 January 2019. www.blog.rescuetime.com/multitasking/#at-work;

J. MacKay, ‘Communication overload: our research shows most workers can’t go 6 minutes without checking email or IM’, RescueTime (blog), 11 July 2018.blog.rescuetime.com/communication-multitasking-switches.

23. Colville, The Great Acceleration, p. 47.

24. E. Hoff man, Time (London: Profi le Books, 2010), pp. 80–1;

W. Kirn, ‘The Autumn of the Multitaskers’, The Atlantic, November 2017.

25. Gazzaley and Rosen, The Distracted Mind, p. 127.

26. D. L. Strayer, ‘Is the Technology in Your Car Driving You to Distraction?’, Policy Insights from the Behavioral and Brain Sciences, 2 (1), 2015, pp. 157–65.

27. S. P. McEvoy et al., ‘The impact of driver distraction on road safety: results from a representative survey in two Australian states’, Injury prevention: Journal of the International Society for Child and Adolescent Injury Prevention, vol. 12, 4, 2006, pp. 242–7.

28. A. Kahkashan and V. Shivakumar, ‘Effects of traffic noise around schools on attention and memory in primary school children’, International Journal of Clinical and Experimental Physiology, 2 (3), 2015, pp. 176–9.

29. K. S. Beard, ‘Theoretically Speaking: An Interview with Mihaly Csikszentmihalyi on Flow Theory Development and Its Usefulness in Addressing Contemporary Challenges in Education’, Educational Psychology Review, 27, 2015, pp. 353–64.

30. B. F. Skinner, “Superstition”in the pigeon’, Journal of Experimental Psychology, 38 (2), 1948, pp. 168–72.

31. Beard, ‘Theoretically Speaking’, pp. 353–64.

32. R. Kegan, The Evolving Self: Problem and Process in Human Development (Cambridge: Harvard University Press, 1983), p. xii.

33. M. Csikszentmihalyi, Flow: the psychology of optimal experience (New York: Harper, 2008), p. 40.

34. Ibid., p. 54.

35. Ibid., pp. 158–9.

36. Ibid., p. 7.

См. также: Brigid Schulte, Overwhelmed: Work, Love and Play When No One Has the Time (London: Bloomsbury Press, 2014), pp. 66–7.

37. R. Kubey and M. Csikszentmihalyi, Television and the Quality of Life: How Viewing Shapes Everyday Experience (Abingdon-on-Thames: Routledge, 1990).

38. Csikszentmihalyi, Flow, p. 83.

39. Csikszentmihalyi, Creativity: Flow and the Psychology of Discovery and Invention (New York: HarperCollins, 1996), p. 11.

40. L. Matricciani, T. Olds and J. Petkov, ‘In search of lost sleep: secular trends in the sleep time of school-aged children and adolescents’, Sleep Medicine Reviews, 16 (3), 2012, pp. 203–11.

41. H. G. Lund et al., ‘Sleep patterns and predictors of disturbed sleep in a large population of college students’, Journal of Adolescent Health, 46 (2), 2010, pp. 124–32.

42. J. E. Gangwisch, ‘A review of evidence for the link between sleep duration and hypertension’, American Journal of Hypertension, 27 (10), 2014, pp. 1235–42.

43. E. C. Hanlon and E. Van Cauter, ‘Quantification of sleep behavior and of its impact on the cross-talk between the brain and peripheral metabolism’, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 108, suppl. 3, 2011, pp. 15, 609–16;

M. Walker, Why We Sleep (London: Penguin, 2018), p. 3.

44. J. Hamzelou, ‘People with narcolepsy may be more creative because of how they sleep’, New Scientist, 18 June 2019.

45. Cон удваивает шансы вспомнить ранее забытое: cм. N. Dumay, ‘Sleep not just protects memories against forgetting, it also makes them more accessible’, Cortex, 74, 2016, pp. 289–96.

46. A. Hvolby, ‘Associations of sleep disturbance with ADHD: implications for treatment’, Attention deficit and hyperactivity disorders, 7 (1), 2015, pp. 1–18;

E. J. Paavonen et al., ‘Short sleep duration and behavioral symptoms of attention-deficit/hyperactivity disorder in healthy 7– to 8-year-old children’, Pediatrics, 2009, 123 (5): e857–64;

A. Pesonen et al., ‘Sleep duration and regularity are associated with behavioral problems in 8-year-old children’, International Journal of Behavioral Medicine, 17 (4), 2010, pp. 298–305;

R. Gruber et al., ‘Short sleep duration is associated with teacher-reported inattention and cognitive problems in healthy school-aged children’, Nature and Science of Sleep, 4, 2012, pp. 33–40.

47. A. Huffington, The Sleep Revolution: Transforming Your Life, One Night At A Time (New York: Penguin Random House, 2016), pp. 103–4.

48. K. Janto, J. R. Prichard and S. Pusalavidyasagar, ‘An Update on Dual Orexin Receptor Antagonists and Their Potential Role in Insomnia Therapeutics’, Journal of clinical sleep medicine (JCSM: official publication of the American Academy of Sleep Medicine), 14 (8), 2018, pp. 1399–1408.

49. S. R. D. Morales, ‘Dreaming with the Zeitgeber, Part I: A Lecture on Moderns and Their Night’, The Wayward School.journals.uvic.ca/index.php/peninsula/article/view/11518/ 3217.

50. T. Farragher, ‘Sleep, the final frontier. This guy studies it. Here’s what he has to say’, Boston Globe, 18 August 2018. www.bostonglobe.com/metro/2018/08/17/sleep-final-frontier-this-guy-studies-here-what-has-say/MCII4NnJyK6tbOHpvdLgQN/story.html.

51. C. Ingraham, ‘Leisure reading in the U.S. is at an all-time low’, Washington Post, 29 June 2018. www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2018/06/29/leisure-reading-in-the-u-s-is-at-an-alltime-low/https://www.bls.gov/tus.

52. D. W. Moore, ‘About Half Of Americans Reading A Book’, Gallup News Service, 3 June 2005.news.gallup.com/poll/16582/about-half-americans-reading-book.aspx

C. Ingraham, ‘The long, steady decline of literary reading’, Washington Post, 7 September 2016. www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2016/09/07/thelong-steady-decline-of-literary-reading/?utm_term=.f9d5fec802ad&itid=lk_inline_manual_12;

A. Perrin, ‘Who doesn’t read books in America?’, Pew Research Center, 26 September 2019. www.pewresearch.org/fact-tank/2019/09/26/who-doesnt-read-books-in-america.

53. Ingraham, ‘Leisure reading in the U.S. is at an all-time low’.

54. E. Brown, ‘Americans spend far more time on their smartphones than they think’, Zdnet, 28 April 2019. www.zdnet.com/article/americansspend-far-more-time-on-their-smartphones-than-theythink.

55. Reading at Risk, National Endowment for the Arts, 2002. www.arts.gov/sites/default/files/RaRExec_0.pdf.

56. A. Flood ‘Literary fiction in crisis as sales drop dramatically, Arts Council England reports’, Guardian, 15 December 2017. www.theguardian.com/books/2017/dec/15/literaryfiction-in-crisis-as-sale-drop-dramatically-arts-councilengland-reports.

57. W. Self, ‘The printed word in peril’, Harpers, October 2018.harpers.org/archive/2018/10/the-printed-word-in-peril.

58. A. Mangen, G. Olivier and J. Velay, ‘Comparing Comprehension of a Long Text Read in Print Book and on Kindle: Where in the Text and When in the Story?’, Frontiers in Psychology, 10, 2019, p. 38.

59. P. Delgado et al., ‘Don’t throw away your printed books: a meta-analysis on the eff ects of reading media on reading comprehension’, Educational Research and Reviews, 25, 2018, pp. 23–38.

60. N. Carr, The Shallows: How the Internet Is Changing the Way We Think, Read and Remember (London: Atlantic Books, 2010), p. 6.

61. Gerald Emanuel Stern (ed.), McLuhan Hot & Cool: A primer for the understanding of and a critical symposium with a rebuttal (New York: Dial Press, 1967), pp. 20, 23, 65, 212–13, 215.

62. R. A. Mar et al., ‘Exposure to media and theory-of-mind development in preschoolers’, Cognitive Development, 25 (1), 2010, pp. 69–78.

63. Mar et al., ‘Exposure to media and theory-of-mind development in preschoolers’.

64. W. James, The Principles of Psychology, 1890, chapter XI: psychclassics.yorku.ca/James/Principles/prin11.htm.

65. M. E. Raichle et al., ‘A default mode of brain function’, Proceedings of the National Academy of Sciences, 98 (2), 2001, pp. 676–82. Я впервые узнал о нем из книги Леонарда Млодинова: Elastic: Flexible Thinking in a Constantly Changing World (London: Penguin, 2018), pp. 110–21.

См. также: G. Watson, Attention : Beyond Mindfulness (London: Reaktion Books, 2017), p. 90.

66. J. Smallwood, D. Fishman and J. Schooler, ‘Counting the Cost of an Absent Mind’, Psychonomic Bulletin & Review, 14, 2007; W. Gallagher, Rapt: Attention and the Focused Life (London: Penguin, 2009), p. 149.

67. Y. Citton, The Ecology of Attention (Cambridge: Polity, 2016), pp. 116–17.

68. B. Medea et al., ‘How do we decide what to do? Resting-state connectivity patterns and components of self-generated thought linked to the development of more concrete personal goals’, Experimental Brain Research, 236, 2018, pp. 2469–81.

69. B. Baird et al., ‘Inspired by Distraction: Mind Wandering Facilitates Creative Incubation’, Psychological Science, 23 (10), October 2012, pp. 1117–22.

70. J. Smallwood, F. J. M. Ruby, T. Singer, ‘Letting go of the present: Mindwandering is associated with reduced delay discounting, Consciousness and Cognition, 22 (1), 2013, pp. 1–7.

71. M. Killingsworth and D. Gilbert, ‘A Wandering Mind is an Unhappy Mind, Science, 12 November 2010. See also Watson, Attention, pp. 15, 70.

72. T. Ferris, ‘The Tim Ferris Show Transcripts – Fighting Skynet and Firewalling Attention’, Tim.Blog (blog), 24 September 2019. www.tim.blog/2019/09/24/the-tim-ferrissshow-transcripts-tristan-harris-fighting-skynet-andfirewalling-attention-387.

73. Ferris, ‘The Tim Ferris Show Transcripts’.

74. B. J. Fogg, Persuasive Technology (San Francisco: Morgan Kaufman, 2003), pp. 7–8.

75. Fogg, Persuasive Technology, p. ix.

76. I. Leslie, ‘The scientists who make apps addictive’, 1843 Magazine, 20 October 2016. www.1843magazine.com/features/the-scientists-who-make-apps-addictive.

77. Ferris, ‘The Tim Ferris Show Transcripts’.

78. T. Harris, ‘How a handful of tech companies control billions of minds every day’, TED talk, TED2017. www.ted.com/talks/tristan_harris_how_a_handful_of_tech_companies_control_billions_of_minds_every_day?language=en.

79. C. Newton, ‘Google’s new focus on wellbeing started five years ago with this presentation’, The Verge, 10 May 2018. www.theverge.com/2018/5/10/17333574/google-android-pupdate-tristan-harris-design-ethics.

80. A. Marantz, ‘Silicon Valley’s Crisis of Conscience’, New Yorker, 19 August 2019.

81. Эта презентация доступна на сайте minimizedistraction.com.

82. N. Thompson, ‘Tristan Harris: Tech Is Downgrading Humans’, Wired, 23 April 2019;

N. Hiltzik, ‘Ex-Google Manager Leads A Drive To Rein in Pernicious Impact of Social Media’, Los Angeles Times, 10 May 2019.

83. Ferris, ‘The Tim Ferris Show Transcripts’.

84. T. Harris, Senate Commerce Committee testimony, 25 June 2019. www.Commerce. Senate.gov/services/files/96E3A739-DC8D-45F1-87D7-EC70A368371D.

85. P. Marsden, ‘Humane: A New Agenda for Tech’, Digital Wellbeing, 25 April 2019. www.digitalwellbeing.org/humane-a-new-agenda-for-techspeed-summary-and-video

86. Аза в беседе со мной.

87. S. Kirkland, ‘Time.com’s bounce rate down 15 percentage points since adopting continuous scroll’, Poynter, 20 July 2014. www.web.archive.org/web/20150507024326/http://www.poynter.org:80/news/mediawire/257466/time-coms-bounce-rate-down-15-percentage-points-since-adopting-continuous-scroll.

88. T. Ong, ‘Sean Parker on Facebook’, The Verge, 9 November 2017. www.theverge.com/2017/11/9/16627724/sean-parker-facebook-childrens-brains-feedback-loop.

См. также: A. Alter, Irresistible: The Rise of Addictive Technology and the Business of Keeping Us Hooked (London: Penguin, 2017), p. 1.

89. Roger McNamee, Zucked: Waking up to the Facebook Catastrophe (HarperCollins, 2019), pp. 146–7;

R. Seymour, The Twittering Machine (London: Indigo Press, 2019), pp. 26–7.

90. James Williams, Stand Out of Our Light (Cambridge: Cambridge University Press, 2018), p. 102.

91. Nir Eyal, Hooked: How to Build Habit-Forming Products (London: Penguin, 2014), p. 11;

P. Graham, ‘The Acceleration of Addictiveness’, Paul Graham (blog), July 2010. www.paulgraham.com/addiction.html?viewfullsite=1.

92. S. Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism (New York: Public Aff airs, 2019).

93. P. M. Litvak, J. S. Lerner, L. Z. Tiedens and K. Shonk, ‘Fuel in the Fire: How anger affects decision-making’, International Handbook of Anger, 2010, pp. 287–310, citing C. H. Hansen and R. D. Hansen, ‘Finding the face in the crowd: An anger superiority effect’, Journal of Personality and Social Psychology, 54 (6), 1988, pp. 917–24.

См. также: See also R. C. Solomon, A Passion for Justice (Reading, MA: Addison-Wesley Publishing Company, 1990);

C. Tavris, Anger: The misunderstood emotion (New York: Touchstone Books/Simon & Schuster, 1989).

94. Litvak et al., ‘Fuel in the Fire’, ссылка J. M. Haviland and M. Lelwica, ‘The induced aff ect response: 10-week old infants’responses to three emotion expressions’, Developmental Psychology, 23 (1), 1987, pp. 97–104.

95. M. Jaworski, ‘The Negativity Bias: why the bad stuff sticks’, PsyCom, 19 February 2020. www.psycom.net/negativity-bias.

96. www.algotransparency.org

97. William J. Brady et al., ‘Emotion shapes the diff usion of adicaliz content in social networks’, Proceedings of the National Academy of Sciences, 114, 28, 2017, pp. 7313–18.

98. Partisan Conflict and Congressional Outreach, Pew Research Center, 23 February 2017. www.pewresearch.org/politics/2017/02/23/partisan-conflict-and-congressional-outreach/pdl-02-23-17_antipathy-new-00-02.

99. В интервью газете Mail on Sunday в 1993 году.

100. Nolen Gertz, Nihilism and Technology, (Rowman & Littlefi eld, 2018), p. 97; Madrigal, ‘Many many Facebook users still don’t know that their feed is filtered by an algorithm’, Splinter, 27 March 2015. www.splinternews.com/many-many-facebook-users-still-dont-know-thattheir-ne-1793846682;

Motahhare Eslami et al., ‘ “I always assumed that I wasn’t really that close: Reasoning about Invisible Algorithms in News Feeds’, Proceedings of the 33^rd Annual ACM Conference on Human Factors in Computing Systems (CHI ’15) (New York: Association for Computing Machinery, 2015), pp. 153–162. www-personal.umich.edu/ ~ csandvig/research/Eslami_Algorithms_CHI15.pdf.

101. Спасибо Декке Эйткенхед за неопубликованный текст ее интервью с Тристаном.

102. Litvak et al., ‘Fuel in the Fire’, G. V. Bodenhausen et al., ‘Happiness and stereotypic thinking in social judgement’, Journal of Personality and Social Psychology, 66 (4), 1994, pp. 621–36;

D. DeSteno et al., ‘Beyond valence in the perception of likelihood: the role of emotion specifi city’, Journal of Personality and Social Psychology, 78 (3), 2000, pp. 397–416.

103. Litvak et al., ‘Fuel in the Fire’, p. 299.

104. S. Vosoughi, D. Roy, D. and S. Aral, ‘The spread of true and false news online’, Science, 359, 2018, pp. 1146–51.

105. C. Silverman, ‘This Analysis Shows How Viral Fake Election News Stories Outperformed Real News On Facebook’, BuzzFeed, 16 November 2016. www.buzzfeednews.com/article/craigsilverman/viral-fake-election-newsoutperformed-real-news-on-facebook.

106. www.vox.com/2019/3/31/18289271/alex-jones-psychosis-conspiracies-sandy-hookhoax.

107. В интервью Декке Эйткенхед.

108. A. Jones, ‘From Memes to Infowars: how 75 Fascist activists were “Red-Pilled”, Bellingcat, 11 October 2018. www.bellingcat.com/news/americas/2018/10/11/memes-infowars-75-fascistactivists-red-pilled.

109. J. M. Berger, ‘The Alt-Right Twitter Census: defining and describing the audience for Alt-Right content on Twitter’, VOX-Pol Network of Excellence, 2018. www.voxpol.eu/download/vox-pol_publication/AltRightTwitterCensus.pdf.

110. C. Alter, ‘Brazilian Politician tells Congresswoman she’s “not worthy”of sexual assault’, Time, 11 December 2014. www.time.com/3630922/brazil-politicscongresswoman-rape-comments.

111. www.independent.co.uk/news/world/americas/jair-bolsonaro-who-isquotes-brazil-president-election-run-off – latest-a8573901.html.

112. C. Doctorow, ‘Fans of Brazil’s new Fascist President chant “Facebook! Facebook! Whatsapp! Whatsapp!” At inauguration’, BoingBoing, 3 January 2019. www.boingboing.net/2019/01/03/world-more-connected.html.

113. В интервью Декке Эйткенхед.

114. T. Harris, Senate Commerce Committee testimony, 25 June 2019. www.commerce.senate.gov/services/fi les/96E3A739-DC8D-45F1-87D7-EC70A368371D.

115. N. Eyal, Indistractable: How to Control Your Attention and Choose Your Life (London: Bloomsbury Publishing, 2020), p. 213.

116. Ibid., pp. 41–2.

117. Ibid., p. 62.

118. Ibid., p. 113.

119. N. Eyal, Hooked: How to Build Habit-Forming Products (London: Penguin, 2014), p. 164.

120. Ibid., p. 2.

121. N. Eyal, ‘Want to Hook Your Users? Drive Them Crazy’, TechCrunch (blog), 26 March 2012. www.techcrunch.com/2012/03/25/want-to-hook-your-users-drive-them-crazy.

122. Eyal, Hooked, p. 47.

123. Ibid., p. 57.

124. Ibid., p. 18.

125. Ibid., p. 25.

126. Ibid., p. 17.

127. Ronald Purser, McMindfulness (Repeater Books, 2019), p. 138.

128. Dana Becker, One Nation Under Stress: The Trouble With Stress As An Idea (Oxford: Oxford University Press, 2013).

129. www.nytimes.com/2021/01/09/opinion/diet-resolution-new-years.html, as accessed 12 January 2020.

130. A. J. Stunkard and M. McLaren-Hume, ‘The results of treatment for obesity’, AMA Archives of Internal Medicine, 103, 1959, pp. 79–85;

J. Kassirer and M. Angell, ‘Losing weight – an ill-fated New Year’s resolution’, New England Journal of Medicine, 338, 1998, pp. 52–4;

R. R. Wing and S. Phelan, ‘Long-term weight loss maintenance’, The American Journal of Clinical Nutrition, vol. 82, issue 1, 2005, pp. 222S–225S; www.nytimes.com/1999/05/25/health/95-regain-lost-weight-or-do-they.html;

T. Mann, Secrets from the Eating Lab (New York: Harper Wave, 2017).

131. D. Marshall, ‘BBC most trusted news source 2020’, Ipsos Mori, 22 May 2020. www.ipsos.com/ipsos-mori/en-uk/bbc-most-trusted-newssource-2020;

W. Turvill, ‘Survey: Americans trust the BBC more than the New York Times, Wall Street Journal, ABC or CBS’, Press Gazette, 16 June 2020. www.pressgazette.co.uk/survey-americans-trust-the-bbcmore-than-new-york-times-wall-street-journal-abc-orcbs.

132. В интервью Декке Эйткенхед.

133. G. Linden, ‘Marissa Mayer at Web.20’, Glinden (blog), 9 November 2006. www.glinden.blogspot.com/2006/11/marissa-mayer-at-web-20.html;

См. также: www.loadstorm.com/2014/04/infographicweb-performance-impacts-conversion-rates;

R. Colville, The Great Acceleration: How the World is Getting Faster, Faster (London: Bloomsbury, 2016), p. 27.

134. M. Ledwich and A. Zaitsev, ‘Algorithmic Extremism: Examining YouTubes Rabbit Hole of Radicalisation’, arXiv:1912.11211 [cs.SI], Cornell University, 2019. www.arxiv.org/abs/1912.11211.

См. также: A. Kantrowitz, ‘Does YouTube Radicalize? OneZero, 7 January 2020. www.onezero.medium.com/9781526620224_does-youtube-radicalize-a-debate-between-kevin-rooseand-mark-ledwich-1b99651c7bb;

W. Feuer, ‘Critics slam study claiming YouTube’s algorithm doesn’t lead to adicalization’, CNBC, 30 December 2019. www.cnbc.com/2019/12/30/critics-slamyoutube-study-showing-no-ties-to-radicalisation.html.

135. A. Narayanan, Twitter 29 December 2019, 12:34 pm. www.twitter.com/random_walker/status/1211264254109765634?lang =en.

136. J. Horwitz and D. Seetharaman, ‘Facebook Executives Shut Down Efforts to Make the Site Less Divisive’, Wall Street Journal, 26 May 2020. www.wsj.com/articles/facebook-knows-it-encourages-division-top-executivesnixed-solutions-11590507499.

137. A. Dworkin, Life and Death: Unapologetic Writings on the Continuing War Against Women (London: Simon & Schuster, 1997), p. 210.

138. N. Burke Harris, The Deepest Well: Healing the Long-Term Eff ects of Childhood Adversity (London: Bluebird, 2018), p. 215.

139. V. J. Felitti et al., ‘Relationship of childhood abuse and household dysfunction to many of the leading causes of death in adults: The Adverse Childhood Experiences (ACE) study’, American Journal of Preventive Medicine, 14 (4), 1998, pp. 245–58.

140. Harris, The Deepest Well, p. 59.

141. R. Ruiz, ‘How Childhood Trauma Could Be Mistaken For ADHD ’The Atlantic, 7 July 2014;

См. также: N. M. Brown et al., ‘Associations Between Adverse Childhood Experiences and ADHD Diagnosis and Severity’, Academic paediatrics, 17(4), 2017, pp. 349–55;

Newsroom, ‘Researchers Link ADHD With Childhood Trauma’, Children’s Hospitals Today, Children’s Hospital Association, 9 August 2017. www.childrenshospitals.org/Newsroom/Childrens-Hospitals-Today/Articles/2017/08/Researchers-Link-ADHD-with-Childhood-Trauma;

K. Szymanski, L. Sapanski and F. Conway, ‘Trauma and ADHD – Association or Diagnostic Confusion?

142. H. Green et al., Mental Health of Children and Young People in Great Britain, 2004I, Office of National Statistics, Department of Health and the Scottish Executive (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005).

143. N. Merry and L. K. Andrews, ‘Psychiatric status of sexually abused children 12 months after disclosure of abuse’, Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry, 33 (7), 1994, pp. 939–44.

См. также: T. Endo, T. Sugiyama and T. Someya, ‘Attention-defiсit/hyperactivity disorder and dissociative disorder among abused children’, Psychiatry and Clinical Neurosciences, 60 (4), 2006, pp. 434–8. www.doi.org/10.1111/j.1440–1819.2006.01528.x.

144. Skosnik et al., ‘Modulation of attentional inhibition by norepinephrine and cortisol after psychological stress’;

C. Liston, B. S. McEwen and B. J. Casey, ‘Psychosocial stress reversibly disrupts prefrontal processing and attentional control’, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 106 (3), 2009, pp. 912–17.

145. H. Yaribeygi et al., ‘The impact of stress on body function: A review’, EXCLI Journal, 16, 2017, pp. 1057–72.

146. C. Nunn et al., ‘Shining evolutionary light on human sleep and sleep disorders’, Evolution, Medicine and Public Health, 2016 (1), 2016, pp. 234, 238.

147. Z. Heller, ‘Why We Sleep – and Why We Often Can’t’, New Yorker, 3 December 2018.

148. S. Mullainathan et al., ‘Poverty impedes cognitive function’, Science, 30, 2013, pp. 976–80.

См. также: R. Putnam, Our Kids: The American Dream in Crisis (New York: Simon & Schuster, 2015), p. 130.

149. Mullainathan et al., ‘Poverty impedes cognitive function’.

150. J. Howego, ‘Universal income study finds money for nothing won’t make us work less’, New Scientist, 8 February 2019. www.newscientist.com/article/2193136-universal-income-study-fi nds-money-for-nothing-wont-make-usworkless.

151. B. Cotton, ‘British employees work for just three hours a day’, Business Leader, 6 February 2019. www.businessleader.co.uk/british-employees-workfor-just-three-hours-a-day/59742.

152. Я взял эти сведения из рукописи статьи, которую любезно предоставила в мое распоряжение профессор Хелен Дилани из Оклендского университета.

153. A. Harper, A. Stirling and A. Coote, The Case For a Four Day Week (London: Polity, 2020), p. 6.

154. K. Paul, ‘Microsoft Japan tested a four day work week and productivity jumped by 40 %’, Guardian, 4 November 2019. www.theguardian.com/technology/2019/nov/04/microsoft-japan-four-day-work-week-productivity; Harper et al., The Case For a Four Day Week, p. 89.

155. Harper et al., The Case For a Four Day Week, pp. 68–71.

156. Ibid., pp. 17–18.

157. K. Onstad, The Weekend Effect (New York: HarperOne, 2017), p. 49.

158. M. F. Davis and J. Green, ‘Three hours longer, the pandemic workday has obliterated work-life balance’, Bloomberg, 23 April 2020. www.bloomberg.com/news/articles/2020-04-23/working-from-home-in-covidera-means-three-more-hours-on-the-job;

Webber, Working at home has led to longer hours’, Personnel Today, 13 August 2020. www.personneltoday.com/hr/longer-hours-and-loss-of-creative-discussionsamong-home-working-side-eff ects/; ‘People are working longer hours during the pandemic’, The Economist, 24 November 2020. www.economist.com/graphic-detail/2020/11/24/people-are-working-longerhours-during-the-pandemic.

Friedman, ‘Proof our work-life balance is in danger (but there’s hope)’, Atlassian, 5 November 2020. www.atlassian.com/blog/teamwork/data-analysis-length-of-workday-covid.

159. F. Jauren Guiberry, ‘Denconnexion volontaire aux technologies de l’information et de la communication’, Rapport de recherche, Agence Nationale de la Recherche, 2014, hal-00925309. hal.archives-ouvertes.fr/hal-00925309/document.

160. R. Haridy, ‘The right to disconnect: the new laws banning after hours work emails’, New Atlas, 14 August 2018. www.newatlas.com/right-to-disconnect-after-hours-workemails/55879/, citing W. J. Becker, L. Belkin and S. Tuskey, ‘Killing me softly: Electronic communications monitoring and employee and spouse well-being’, Academy of Management Annual Meeting Proceedings, 2018 (1), 2018.

161. ‘Sleep and tiredness’, NHS web-page. www.nhs.uk/live-well/sleep-and-tiredness/eight-energy-stealers.

162. M. Pollan, In Defence of Food (London: Penguin, 2008), pp. 85–9.

163. L. Pelsser et al., ‘Effect of a restricted elimination diet on the behaviour of children with attention-deficit hyperactivity disorder (INCA study): a andomized controlled trial’, Lancet, 377, 2011, pp. 494–503;

J. K. Ghuman, ‘Restricted elimination diet for ADHD: the INCA study’, Lancet, 377, 2011, pp. 446–8.

164. Donna McCann et al., ‘Food additives and hyperactive behaviour in 3-year-old and 8/9-year-old children in the community: a andomized, double-blinded, placebo-controlled trial’, Lancet, 370, 2007, pp. 1, 560–67;

B. Bateman et al., ‘The eff ects of a double blind, placebo controlled, artificial food colourings and benzoate preservative challenge on hyperactivity in a general population sample of preschool children’, Archives of Disease in Childhood, 89, 2004, pp. 506–11.

См. также: M. Wedge, A Disease Called Childhood: Why ADHD Became an American Epidemic (New York: Avery, 2016), pp. 148–59.

165. Joel Nigg, Getting Ahead of ADHD, p. 59.

166. B. A. Maher, ‘Airborne Magnetite– and Iron-Rich Pollution Nanoparticles: Potential Neurotoxicants and Environmental Risk Factors for Neurodegenerative Disease, Including Alzheimer’s Disease’, Journal of Alzheimer’s Disease, 71, 2, 2019, pp. 361–75;

B. A. Maher et al., ‘Magnetite pollution nanoparticles in the human brain’, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 113, 39, 2016, pp. 10 797–801.

167. F. Perera et al., ‘Benefi ts of Reducing Prenatal Exposure to Coal-Burning Pollutants to Children’s Neurodevelopment in China’, Environmental Health Perspectives, 116 (10), 2008, pp. 1396–400;

M. Guxens et al., ‘Air Pollution During Pregnancy and Childhood Cognitive and Psychomotor Development: Six European Birth Cohorts’, Epidemiology, 25, 2014, pp. 636–47;

P. Wang et al., ‘Socioeconomic disparities and sexual dimorphism in neurotoxic effects of ambient fine particles on youth IQ: A longitudinal analysis’, PloS One, 12, 12, 2017, e0188731;

Xin Zhanga et al., ‘The impact of exposure to air pollution on cognitive performance’, Procedures of the National Academy of Science, USA, 115 (37), 2018, pp. 9193–7;

F. Perera et al., ‘Polycyclic aromatic hydrocarbons-aromatic DNA adducts in cord blood and behavior scores in New York city children’, Environmental Health Perspectives, 119, 8, 2011, pp. 1176–81;

N. Newman et al., ‘Traffi c-Related Air Pollution Exposure in the First Year of Life and Behavioral Scores at 7 Years of Age’, Environmental Health Perspectives, 121 (6), 2013, pp. 731–6.

168. Weiran Yuchi et al., ‘Road proximity, air pollution, noise, green space and neurologic disease incidence: a population-based cohort study’, Environmental Health, 19, article no. 8, 2020.

169. N. Rees, ‘Danger in the Air: How air pollution can affect brain development in young children’, UNICEF Division of Data, Research and Policy Working Paper (New York: United Nations Children’s Fund (UNICEF), 2017);

Y-H. M. Chiu et al., ‘Associations between traffic-related black carbon exposure and attention in a prospective birth cohort of urban children’, Environmental Health Perspectives, 121 (7), 2013, pp. 859–64.

170. L. Calderon-Garciduenas et al., ‘Exposure to severe urban air pollution influences cognitive outcomes, brain volume and systemic infl ammation in clinically healthy children’, Brain and Cognition, 77, 3, 2011, pp. 345–55.

171. J. Sunyer et al., ‘Traffi c-related air pollution and attention in primary school children: short-term association’, Epidemiology, 28 (2), 2017, pp. 181–9.

172. T. Harford, ‘Why did we use leaded petrol for so long?’, BBC News, 28 August 2017. www.bbc.co.uk/news/business-40593353.

173. M. V. Maffini et al., ‘No Brainer: the impact of chemicals on children’s brain development: a cause for concern and a need for action’, CHEMTrust report, March 2017. www.chemtrust.org/wp-content/uploads/chemtrustnobrainer-mar17.pdf;

House of Commons Environmental Audit Committee, ‘Toxic Chemicals in Everyday Life’, Twentieth Report of Session 2017–2019, (London: House of Commons, 2019). www.publications.parliament.uk/pa/cm201719/cmselect/cmenvaud/1805/1805.pdf.

174. T. E. Froehlich et al., ‘Association of Tobacco and Lead Exposures With Attention-Deficit/Hyperactivity Disorder’, Pediatrics, 124, 2009, e1054;

M. Daneshparvar et al., ‘The Role of Lead Exposure on Attention-Defi cit/Hyperactivity Disorder in Children: A Systematic Review’, Iranian Journal of Psychiatry, 11 (1), 2016, pp. 1–14.

175. D. Rosner and G. Markowitz, ‘Why It Took Decades of Blaming Parents Before We Banned Lead Paint’, The Atlantic, 22 April 2013. www.theatlantic.com/health/archive/2013/04/whyit-took-decades-of-blaming-parents-before-we-bannedlead-paint/275169/;

L. Bliss, ‘The long, ugly history of the politics of lead poisoning’, Bloomberg City Lab, 9 February 2016. www.bloomberg.com/news/articles/2016-02-09/the-politics-of-lead-poisoning-a-long-ugly-history;

M. Segarra, ‘Lead Poisoning: A Doctor’s Lifelong Crusade to Save Children From It’, NPR, 5 June 2016. www.npr.org/2016/06/05/480595028/lead-poisoning-a-doctors-lifelong-crusade-to-savechildren-from-it?t=1615379691329.

176. B. Yeoh et al., ‘Household interventions for preventing domestic lead exposure in children’, Cochrane Database of Systematic Reviews, 4, 2012. www.core.ac.uk/download/pdf/143864237.pdf.

177. S. D. Grosse, T. D. Matte, J. Schwartz and R. J. Jackson, ‘Economic gains resulting from the reduction in children’s exposure to lead in the United States’, Environmental Health Perspectives, 110 (6), 2002, pp. 563–9.

178. Joel Nigg, Getting Ahead of ADHD: What Next-Generation Science Says About Treatments That Work (New York: Guilford Press, 2017), pp. 152–3.

179. Joel Nigg, Getting Ahead of ADHD, pp. 146, 155;

News Desk, ‘BPA rules in European Union now in force: limit strengthened 12 fold’, Food Safety News, 16 September 2018. www.foodsafetynews.com/2018/09/bpa-rules-in-europeanunion-now-in-force-limit-strengthened-12-fold.

180. B. Demeneix, ‘Endrocrine Disruptors: From Scientific Evidence to Human Health Protection’, Policy Department for Citizens’Rights and Constitutional Affairs Directorate General for Internal Policies of the Union, PE 608.866, 2019. www.europarl.europa.eu/thinktank/en/document.html?reference=IPOL_STU%282019%29608866.

181. B. Demeneix, ‘Letter: Chemical pollution is another “asteroid threat” ’, Financial Times, January 11 2020;

B. Demeneix, ‘Environmental factors contribute to loss of IQ’, Financial Times, 18 July 2017.

182. A. Kroll and J. Schulman, ‘Leaked Documents Reveal The Secret Finances of a Pro-Industry Science Group’, Mother Jones, 28 October 2013. www.motherjones.com/politics/2013/10/american-councilscience-health-leaked-documents-fundraising.

183. S. V. Faraone and H. Larsson, ‘Genetics of attention deficit hyperactivity disorder’, Molecular Psychiatry, 24, 2018, pp. 562–75.

184. L. Braitman, Animal Madness: Inside Their Minds (New York: Simon & Schuster, 2015), p. 211.

185. Ibid., p. 196.

186. Это исследование породило огромное количество научных работ. Вот наиболее заметные из них: D. Jacobvitz and L. A. Sroufe, ‘The early caregiver – child relationship and attention deficit disorder with hyperactivity in kindergarten: A prospective study’, Child Development, 58, 1987, pp. 1, 496–504;

E. Carlson, D. Jacobvitz and L. A. Sroufe, ‘A developmental investigation of inattentiveness and hyperactivity’, Child Development, 66, 1995, pp. 37–54.

См. также: A. Sroufe, ‘Ritalin Gone Wrong’, New York Times, 28 January 2012.

187. Alan Sroufe, A Compelling Idea: How We Become the Persons We Are (Brandon, Vermont: Safer Society Press, 2020), pp. 60–5.

См. также: Alan Sroufe The Development of the Person: The Minnesota Study of Risk and Adaptation From Birth to Adulthood (New York: Guilford Press, 2009).

188. Sroufe, A Compelling Idea, p. 63.

189. L. Furman, ‘ADHD: What Do We Really Know?’S. Timimi and J. Leo (eds), Rethinking ADHD: From Brain to Culture (London: Palgrave Macmillan, 2009), p. 57.

190. N. Ezard et al., ‘LiMA: a study protocol for a andomized, double-blind, placebo controlled trial of lisdexamfetamine for the treatment of methamphetamine dependence’, BMJ Open, 2018, 8:e020723.

191. M. G. Kirkpatrick et al., ‘Comparison of intranasal methamphetamine and d-amphetamine self-administration by humans’, Addiction, 107, 4, 2012, pp. 783–91.

192. J. L. Rapoport et al., ‘Dextroamphetamine: Its cognitive and behavioural effects in normal prepubertal boys’, Science, 199, 1978, pp. 560–3;

J. L. Rapoport et al., ‘Dextroamphetamine: Its Cognitive and Behavioral Eff ects in Normal and Hyperactive Boys and Normal Men’, Archives of General Psychiatry, 37, 8, 1980, pp. 933–43;

M. Donnelly and J. Rapoport, ‘Attention Deficit Disorders’, (New York: Wiley, 1985).

См. также: S. W. Garber, Beyond Ritalin: Facts About Medication and other Strategies for Helping Children (New York: Harper Perennial, 1996).

193. D. Rabiner, ‘Consistent use of ADHD medication may stunt growth by 2 inches, large study finds’, Sharp Brains (blog), 16 March 2013. www.sharpbrains.com/blog/2018/03/16/consistent-use-of-adhd-medicationmay-stun-growth-by-2-inches-large-study-finds.

Poulton, ‘Growth on stimulant medication; clarifying the confusion: a review’, Archives of Disease in Childhood, 90, 2005, pp. 801–6.

194. J. Moncrieff, The Myth of the Chemical Cure: A Critique of Psychiatric Drug Treatment (London: Palgrave Macmillan, 2009), p. 217.

195. A. Sinha et al., ‘Adult ADHD Medications and Their Cardiovascular Implications’, Case Reports in Cardiology, 2016, 2343691;

J.-Y. Shin et al., ‘Cardiovascular safety of methylphenidate among children and young people with attention-deficit/hyperactivity disorder (ADHD): nationwide self-controlled case series study’, British Medical Journal, 2016, p. 353.

196. K. van der Marel et al., ‘Long-Term Oral Methylphenidate Treatment in Adolescent and Adult Rats: Differential Effects on Brain Morphology and Function’, Neuropsychopharmacology, 39, 2014, pp. 263–73.

197. ‘A 14-Month Randomised Clinical Trial of Treatment Strategies for Attention-Deficit/Hyperactivity Disorder’, Archives of General Psychiatry, 56, 12, 1999, pp. 1073–86.

198. J. Joseph, The Trouble With Twin Studies: A Reassessment of Twin Research in the Social and Behavioral Sciences (Abingdon-on-Thames: Routledge, 2016), pp. 153–78.

199. P. Heiser et al., ‘Twin study on heritability of activity, attention, and impulsivity and assessed by objective measures’, Journal of Attention Disorders, 9, 2006, pp. 575–81;

R. E. Lopez, Hyperactivity in twins’, Canadian Psychiatric Association Journal, 10, 1965, pp. 421–6;

D. K. Sherman et al., ‘Attention-deficit hyperactivity disorder dimensions: A twin study of inattention and impulsivity hyperactivity’, Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry, 36, 1997, pp. 745–53;

A. Thapar et al., ‘Genetic basis of attention-deficit and hyperactivity’, British Journal of Psychiatry, 174, 1999, pp. 105–11.

200. Joseph, The Trouble With Twin Studies, pp. 153–78.

201. ‘It’s Time To Abandon the “Classical Twin Method” in Behavioral Research’, The Gene Illusion (blog), 21 June 2020. www.thegeneillusion.blogspot.com/2020/06/its-time-to-abandon-classical-twin_21.html.

202. D. Demontis et al., ‘Discovery of the first genome-wide significant risk loci for attention deficit/hyperactivity disorder’, Nature Genetics, 51, 2019, pp. 63–75.

203. Nigg, Getting Ahead of ADHD, pp. 6–7.

204. Ibid., p. 45.

205. Ibid., p. 41.

206. Ibid., p. 39.

207. Ibid., p. 2.

208. S. L. Hofferth, ‘Changes in American children’s time – 1997 to 2003’, Electronic International Journal of Time-use Research, 6 (1), 2009, pp. 26–47.

См. также: B. Schulte, Overwhelmed: Work, Love and Play When No One Has the Time (London: Bloomsbury, 2014), pp. 207–8;

P. Gray, ‘The decline of play and the rise of psychopathology in children and adolescents’, American Journal of Play, 3 (4), 2011, pp. 443–63;

R. Clements, ‘An Investigation of the Status of Outdoor Play’, Contemporary Issues in Early Childhood, 5 (1), 2004, pp. 68–80.

209. L. Verburgh et al., ‘Physical exercise and executive functions in preadolescent children, adolescents and young adults: a meta-analysis’, British Journal of Sports Medicine, 48, 2014, pp. 973–9;

Y. K. Chang et al., ‘The effects of acute exercise on cognitive performance: a meta-analysis’, Brain Research, 1453, 2012, pp. 87–101;

S. Colcombe and A. F. Kramer, ‘Fitness effects on the cognitive function of older adults: a meta-analytic study’, Psychological Science, 14, 2, 2003, pp. 125–30;

P. D. Tomporowski et al., ‘Exercise and Children’s Intelligence, Cognition, and Academic Achievement’, Educational Psychology Review, 20, 2, 2008, pp. 111–31.

210. M. T. Tine and A. G. Butler, ‘Acute aerobic exercise impacts selective attention: an exceptional boost in lower income children’, Educational Psychology, 32, 7, 2012, pp. 821–34.

211. Nigg, Getting Ahead of ADHD, p. 90.

212. A. Pellegrini et al., ‘A short-term longitudinal study of children’s playground games across the first year of school: implications for social competence and adjustment to school’, American Educational Research Journal, 39, 4, 2002, pp. 991–1015;

C. L. Ramstetter, R. Murray and A. S. Garner, ‘The crucial role of recess in schools’, Journal of School Health, 80, 11, 2010, pp. 517–26, pmid:21039550;

National Association of Early Childhood Specialists in State Departments of Education, Recess and the Importance of Play: A Position Statement on Young Children and Recess, Washington, DC, 2002. www.naecs-sde.org/recessplay.pdf;

O. Jarrett, ‘Recess in elementary school: what does the research say?’, ERIC Digest, ERIC Clearinghouse on Elementary and Early Childhood Education, 1 July 2002. www.eric.ed.gov/PDFS/ED466331.pdf.

213. L. Skenazy, ‘To Help Kids Find Their Passion, Give Them Free Time’, Reason, December 2020. www.reason.com/2020/11/26/to-help-kids-fi nd-theirpassion-give-them-free-time.

214. S. L. Hofferth and J. F. Sandberg, ‘Changes in American Children’s Time, 1981–1997.

215. Skenazy, ‘To Help Kids Find Their Passion, Give Them Free Time’;

F. T. Juster, H. Ono and F. P. Staff ord, ‘Changing Times of American Youth, 1981–2003, Child Development Supplement (University of Michigan, November 2004). www.ns.umich.edu/Releases/2004/Nov04/teen_time_report.pdf.

216. R. J. Vallerand et al., ‘The Academic Motivation Scale: A Measure of Intrinsic, Extrinsic, and Amotivation in Education’, Educational and Psychological Measurement, 52, 4, 1992, pp. 1003–17.

217. M. Wedge, A Disease Called Childhood: Why ADHD Became an American Epidemic (New York: Avery, 2016), p. 144.

См. также: J. Henley et al., ‘Robbing elementary students of their childhood: the perils of No Child Left Behind’, Education, 128, 1, 2007, pp. 56–63.

218. P. Gray, Free to Learn: Why Unleashing the Instinct to Play Will Make Our Children Happier, More Self-Reliant and Better Students For Life (New York: Basic Books, 2013), p. 93; P. Gray and D. Chanoff, ‘Democratic Schooling: What Happens to Young People Who Have Charge of Their Own Education?’, American Journal of Education, 94, 2, 1986, pp. 182–213.

219. G. Riley and P. Gray, ‘Grown unschoolers’experiences with higher education and employment: Report II on a survey of 75 unschooled adults’, Other Education, 4, 2, 2015, pp. 33–53;

M. F. Cogan, ‘Exploring academic outcomes of homeschooled students’, Journal of College Admission, 2010;

G. W. Gloeckner and P. Jones, ‘Reflections on a decade of changes in homeschooling’, Peabody Journal of Education, 88 (3), 2013.

220. P. Gray, ‘Play as a Foundation for Hunter-Gatherer Social Existence’, American Journal of Play, 1, 4, 2009, pp. 476–522.

221. P. Gray, ‘Evolutionary Functions of Play: Practice, Resilience, Innovation, and Cooperation’, The Cambridge Handbook of Play: Developmental and Disciplinary Perspectives (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2019), pp. 84–102.

222. D. Einon, M. J. Morgan and C. C. Kibbler, ‘Brief periods of socialisation and later behavior in the rat’, Developmental Psychobiology, 11, 1978, pp. 213–25.

223. L. Albeck-Ripka, ‘Koala Mittens and Baby Bottles: Saving Australia’s Animals After Fires’, New York Times, 7 January 2020. Есть и более осторожные оценки: ‘Australia’s fires killed or harmed three billion animals’, BBC News, 28 July 2020. www.bbc.co.uk/news/world-australia-53549936.

224. James Williams, Stand Out Of Our Light (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018), p. xii.

Jailhouse Rock – песня, написанная Джерри Либером и Майком Столлером, исполненная Элвисом Пресли. Выпущена одновременно с выходом кинофильма «Тюремный рок», в котором принял участие Пресли. (Прим. ред.)

Blue Moon – песня, музыку к которой написал композитор Ричард Роджерс, а слова – Лоренц Харт. Песню исполняли многие популярные певцы, в том числе Элвис Пресли. (Прим. ред.)

Скроллить (от англ. «scroll» – прокрутка) – перелистывать, сдвигать текст или картинки на экране гаджета. (Прим. ред.)

Социальная сеть Facebook запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

Viva Las Vegas – песня Элвиса Пресли, композиторы – Док Помус и Морт Шуман. (Прим. ред.)

Snapchat (от англ. «snap chat» – моментальный чат) – мобильное приложение для обмена сообщениями с прикрепленными фото и видео. (Прим. ред.)

1 миля = 1,6 км. (Прим. ред.)

Свайпать (от англ. «swipe» – провести, смахнуть) – смахивать, перелистывать картинку на экране сенсорного устройства. (Прим. ред.)

Отель «Разбитые сердца» назван в честь хита Элвиса Пресли 1956 года «Heartbreak Hotel». (Прим. ред.)

Инфлюенсер (от англ. «influence» – «влияние») – человек, мнение которого является важным для большого числа людей. В социальных сетях – блогер, имеющий большую и лояльную аудиторию. (Прим. ред.)

Candy Crush Saga – бесплатная игра-головоломка, выпущенная для игровой платформы Facebook, а позднее и для телефонов, планшетов и компьютеров. (Прим. ред.)

Баумайстер Р., Тирни Дж. Сила Воли. М.: Эксмо, 2017. 304 с.

Амиши – религиозное движение. Амиши отличаются простотой жизни и одежды, отрицают многие современные технологии и удобства. (Прим. ред.)

Пилигримский монумент – башня, сооруженная в начале XX века в память о высадке первых поселенцев с корабля «Мэйфлауэр» в 1620 году. (Прим. пер.)

«Эвита» – мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса 1978 года. Основан на книге «The Woman with the Whip», биографии первой леди Аргентины Эвы Перон. Экранизирован в 1996 г. (Прим. пер.)

«Богема» – оригинальное название Rent. Бродвейский мюзикл 1996 года по мотивам сюжета оперы Пуччини. Экранизирован в 2005 году. (Прим. пер.)

«Целый новый мир» – титульная песня из диснеевского мультфильма 1992 года «Аладдин». (Прим. пер.)

Стрим (от англ. «stream» – «поток») – видео в интернете, которое пользователь (стример) транслирует аудитории в режиме реального времени. Стример выходит в прямой эфир в соцсетях или на специальных сайтах – стриминговых площадках. (Прим. ред.)

Джетлаг – рассогласование циркадного ритма человека с природным суточным ритмом, вызванное быстрой сменой часовых поясов при авиаперелете. (Прим. ред.)

Стивен Хокинг (1942–2018) – английский физик-теоретик и писатель, большую часть жизни остававшийся полностью парализованным. (Прим. пер.)

«Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» – роман Чарлза Диккенса, опубликованный в пяти частях в 1849 году и отдельной книгой в 1850 году. (Прим. ред.)

Социальная сеть Instagram запрещена на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

В России не издавалась. Оригинальное название: Chasing the Scream: The First and Last Days of the War on Drugs.

Коллективный честный разговор (португ.). (Прим. пер.)

Нир Э., Ли Дж. Неотвлекаемые. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021. 304 с.

Нир Э., Хувер Р. На крючке. Как создавать продукты, формирующие привычки. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021. 272 с.

Пинкер Ст. Лучшее в нас. М.: Альпина Нон-фикшн, 2021. 952 с.

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и потребление аналогов наркотических средств, психотропных веществ вызывает психические расстройства, расстройства поведения и иные заболевания.

TikTok – приложение для создания и просмотра коротких видео. (Прим. ред.)