Треск дров в огромном каменном очаге был единственным звуком, нарушающим тишину большой гостиной. Пламя отбрасывало танцующие тени на стены, украшенные старыми коврами и охотничьими трофеями. На мягких шкурах и грубых скамьях расположилась семья Вальхёрр. В центре, в низком кресле, похожем на трон, сидела старая Биргитта, бабушка. Ее седые волосы, заплетенные в сложную косу, мерцали в свете огня, а мудрые глаза, цвета весенней листвы, казалось, видели сквозь века. Вокруг нее, поджав ноги, затаив дыхание, сидели внуки.

Рыжеволосая Фрейя с темно-карими глазами примостилась у самых бабушкиных колен. Рядом – ее сестра Лив, с темными, как вороново крыло, волосами и глазами, зелеными, как весенний мох. Мальчишки, близнецы Орм и Торгейр, не могли усидеть спокойно. Орм, чья шевелюра отливала темной медью, а глаза – холодной изумрудной зеленью, переминался с ноги на ногу. Его брат Торгейр, с иссиня-черными волосами и темно-карими, почти черными глазами, наблюдательными как у ворона, старался казаться невозмутимым, но его напряженная поза выдавала интерес.

– Ну что, мои птенцы? – голос Биргитты, низкий и чуть хрипловатый, как шум прибоя о камни, заполнил комнату. – Пора вам услышать историю. Нашу историю. Историю крови и камня, гордыни и льда. Историю нашего острова и нашего рода.

Она поправила плед на коленях и начала, и ее слова, словно дым от очага, закружились в воздухе, рисуя картины давно минувших дней:

– Веками остров Вальхёрр поднимался из седых вод, словно зуб дракона, обточенный штормами. Сильный, гордый, неприступный. И род наш, Вальхёрры, пришедший с материка на заре времен, правил им. Как? С железной волей и холодной яростью в сердце!

Биргитта ударила костяшками пальцев по подлокотнику.

– Сильны были, как сам прилив, что бьется о скалы! Непреклонны, как утесы, на которых стояла их твердыня! Стены крепостей – ярлы возводили! Моря – их драккары бороздили! Слава их – дальше крика чаек летела!

– Как драккары деда в бухте? – прошептал Орм, его зеленые глаза вспыхнули.

– Побольше тех, Орм, побольше и страшнее, – усмехнулась бабушка.

– Но слушайте дальше. Гордыня, детки мои… Гордыня – она как змея коварная. Ползет тихо-тихо, обвивает сердце незаметно, да так, что и не почувствуешь, пока не задушит. И в дни ярла Эйрика Железобрового, предка нашего, случилось непростительное. То ли клятву, данную древним духам скал, нарушили? – Биргитта покачала головой. – То ли святилище осквернили, то место, где свет солнца сливался с тьмой подземной, с дыханием самого Нидхёгга?

– Нидхёгга? – переспросила Лив, ее зеленые глаза расширились. – Того дракона, что грызет корни Мирового Древа?

– Его самого, детка, – кивнула бабушка. – То ли предали доверие тех, кто жил на острове до нас первых, чьи кости… чьи кости и стали его камнями?

Она замолчала, дав тяжелым мыслям осесть.

– Точная вина – песчинкой времени стерлась. Но суть-то жива: Вальхёрры возомнили себя богами! Над островом, над самой его душой!

– Неужели… это было здесь? На нашем острове? – ахнула Фрейя, ее карие глаза впились в бабушку. – Мы же тоже Вальхёрры!

– Да, милая моя, – голос Биргитты стал тише и мрачнее. – Мы – плоть от плоти их. И остров… остров не простил. Ответил. Но не яростью вулкана, нет. Леденящим… леденящим вздохом отвержения. Из самого сердца земли нашей, из трещин в древних скрижалях, просочился Сумрак.

Торгейр нахмурился, его темные глаза стали еще глубже.

– Сумрак? Просто темнота?

– Не просто тьма, мой мальчик! – Биргитта резко подняла руку. – Холодная пустота! Эхо всех страданий, что отвергла сама жизнь! Он вытягивал тепло из очагов… силу – из пашен… радость – из сердец! Люди слабели, как тростинки на ветру. Детки рождались… бледными тенями, едва шевелящимися. Старики уходили в землю с криком… криком неотпущенной души!

Голос ее дрогнул.

– А потом… потом они стали возвращаться. Воины рода Вальхёрров. Но не живые…

– Драугры! – выдохнул Орм, бледнея. – Папа говорил!

– Драугры, – подтвердила бабушка мрачно. – Искаженные тени былой силы и славы. Хрипящие одной лишь болью да голодом… голодом к теплу живых. И стал остров не домом, а тюрьмой. Тюрьмой для своих же детей. Проклятие Вальхёрров – вот имя этому ужасу! Кровь наша, гордыня наша – вот корни Сумрака! Сумрака, что звался черной сутью самого Нидхёгга, грызущего корни Иггдрасиля! Того самого, что грозит мраком и вечным льдом всему Мидгарду, миру людей! Сила, что дала нам власть, обернулась ядом. Ядом, отравляющим все, к чему прикасалась наша кровь. Оно мучило медленно… неотвратимо… превращая жизнь в сплошное ожидание кошмара.

Тишина в комнате стала густой, осязаемой. Даже треск огня казался приглушенным. Лив обхватила себя за плечи.

– Бабушка… а как… как его сняли? Проклятие?

Бабушка Биргитта замолчала, глядя в потрескивающие угли, словно ища в них ответ. Голос ее стал глубже, проникновеннее, полным древней силы и печали:

– Проклятие требовало платы. Не золота, не крови скота. Чего-то большего. Человеческого. Чистого. Такого, что могло бы на миг… на миг заткнуть бездонную пасть Сумрака… или… или разжечь его до пламени, все пожирающего. Века искали выход, детки. Искали отчаянно. И говорят…– она понизила голос до шепота, заставляя внуков придвинуться еще ближе, едва не касаясь ее колен, – говорят, однажды явился знак. Ворон, черный как сама ночь, сильный и яростный. И голубка, чистая как первый снег, но с пламенем солнца внутри. Ворону была дана задача нелегкая – найти ту самую, единственную голубку не здесь, а далеко-далеко, за бурными морями, за лесами, что касаются неба. Только связь их могла что-то изменить. И нашел он ее, ворон-скиталец. Нашел!

Бабушка замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как завывает ветер в трубе. Глаза ее стали бездонными.

– Но ох, как нелегко им пришлось, мои птенцы! Не сразу и не просто сошлись пути их. Все было между ними! – Она резко сжала кулак на колене. – И жгучая ненависть, будто ледяные иглы вонзились в сердце ворона при виде ее чистого света. И любовь… Любовь нежданная, могучая, что топит вековые льды в груди и заставляет крылья биться, даже через боль. Свет голубки жег ворона, как раскаленное железо, оставляя невидимые шрамы в его тьме. А его холод и вековая тоска проникали в самое сердце голубки, сковывая ледяными кольцами. Больно им было друг от друга… невыносимо. Но и врозь – хуже смерти, будто часть себя теряли!

Фрейя ахнула, прижав руку к груди. Орм замер, широко раскрыв изумрудные глаза. Лив и Торгейр слушали, не дыша.

– Они боролись, – продолжала Биргитта, и в ее голосе зазвучал гул битвы. – Боролись с ненавистью, холодом и болью, что их связывала и раздирала. Как лед весной трещит и ломается под солнцем, так и стена между ними рушилась под напором той странной любви. Их связь… их мучительная, неразрывная связь стала мостом. Мостом через бездну Сумрака. Не ключом одним, а… светом, который соединил их вместе! Пламенем, что растопляет мертвый холод, и льдом, что укрощает всепожирающий огонь отчаяния. Смогли ли они выстоять? Погасили ли Сумрак совсем?

Бабушка покачала головой, и в уголках ее глаз блеснула влага, отраженная огнем.

– Не знаю, милые мои. Легенда стара, конец ее затянут временем, как наши горы туманом. Может, они стали вечной парой, обреченной гореть и замерзать, но держать Сумрак в узде? Века прошли, а остров… здоров. Но в черных водах фьордов еще шепчутся волны о проклятых Вальхёррах, их долге… и о вороне с голубкой, чья любовь заставила дрогнуть вечный лед. Ответы все погребены во мраке. И лишь отчаянная надежда… или безумная гордыня… могут попытаться их отыскать. Но теперь… теперь мы знаем, что даже самая жгучая боль может стать началом пути.

– Я буду вороном! Самый черный! И найду свою голубку!Первым вскочил Орм, его медные волосы вспыхнули.

– А я – голубка! Чистая, с огнем! – закричала Фрейя, закружившись. – Лети ко мне, Ворон! Но… ой, как холодно!Он раскинул руки-крылья, изображая боль: – Ай! Горю!

– А я – другая голубка! Белая! И меня тоже надо найти! – запела Лив, пытаясь вовлечь братьев в игру.Она притворно сжалась. – И я вороном! Буду херсиром, как папа, дружину вести за собой! – Торгейр метнулся к Фрейе, изображая борьбу.

Комната снова наполнилась криками:

– Каррр! Жжет!

– Гууу-уу! Холодно!

– Лети за мной, голубка, даже если больно!

– Ненавижу тебя, чернокрылый.

Они сталкивались, отталкивались, смеялись и снова тянулись друг к другу, разыгрывая сложный танец притяжения и отторжения легендарных птиц.

– Ну все! Ти-и-и-ихо! – ее голос прозвучал с железной властностью.Бабушка смотрела на них. В ее глазах, поверх привычной грусти ушедших дней, мелькнул новый отблеск – надежды и веры в свой род. Внезапно она хлопнула в ладоши – резко, как удар топора по щиту.

Дети замерли, обернувшись. Биргитта подняла палец, ее взгляд стал острым и предостерегающим.

– Играть в воронов и голубок – дело важное. Но сейчас – баю-бай! Огонь угли съел, ночь чернее крыла ворона. А если вы так кричите о любви да ненависти… – Она наклонилась вперед, понизив голос до леденящего шепота, – Тролли услышат. Они обожают сильные чувства. Особенно те, что рвут душу. Услышат… и придут. Прямо из-под камней очага, по теням… тихо-тихо…

Орм и Торгейр невольно отпрыгнули от камина. Лив схватила сестру за руку. Даже отважная Фрейя притихла, чувствуя, как по спине пробежал холодок не от игры. Бабушка кивнула, тень легкой усмешки тронула ее губы.

– Так что – марш по кроватям, мама будет с вами еще строже, чем тролли! Давайте, детки, быстрее ветра! И ни звука! Чтобы ни один йотун-ходун не учуял ваши горячие сердечки!

Дети, не смея перечить, лишь переглянулись – взглядами, полными и остатков игры, и нового понимания услышанного – и, стараясь ступать бесшумно, поспешили к дверям детской. Их шаги затихли. Биргитта осталась одна. Она откинулась на спинку кресла, глядя на багровые тлеющие искры. Шепотом, будто обращаясь к теням на стенах, она добавила:

– Найдут ли они своих голубок и воронов, когда вырастут? И выдержат ли огонь и лед жизни?

И в тишине, нарушаемой лишь шипением углей, завывание ветра в трубе звучало то ли как крик далекой чайки, то ли как эхо древнего вороньего карканья над ледяными водами Вальхёрров.

Деревня близ Ладоги, затерянная в бескрайних лесах озерного края, купалась в золоте заката. Воздух был густ и сладок: дымок от глинобитных печей смешивался с ароматом свежеиспеченного ржаного хлеба и терпким духом сушеного зверобоя да чабреца, развешанного под стрехой. У колодца, обвитого резными коньками, стояла рыжеволосая девушка Заряна. Вечерняя прохлада ласкала кожу, но ее била мелкая дрожь – не от холода. Вода в ведре колыхалась, отражая багрянец неба и могучие силуэты вековых елей-стражей на опушке. Их ветви шептали на ветру древние песни, но Заряне слышался в них лишь неясный зов, тоска по чему-то огромному, неведомому, что лежало за кромкой леса, там, где солнце садилось за горизонт. Она чувствовала себя перелетной птицей в клетке, сердце ныло странной тревогой.

Пальцы невольно коснулись венчика скромного полевого василька, росшего у сруба. Цветок тут же потянулся к ее ладони, будто к солнцу, его синева заиграла ярче. Из-за плетня донеслось тревожное ржание – Клюся, старая кобыла деда, всегда нервничала перед грозой. Заряна мягко цокнула языком, шагнула к забору. Едва ее ладонь легла на взмыленную шею животного, дрожь утихла, темные глаза увлажнились покоем. Дар. Тихий, теплый свет жизни, струящийся от нее ко всему живому. Ее бабка-знахарка сулила великое, но в деревне дар всегда был лишь поводом для шепота да пытливых взглядов.

Иссиня-черное перо, холоднее ночного камня, не дрогнуло на ветке. Ворон. Не просто птица – сгусток теней, вырезанный из самой сердцевины вечной зимы. Под когтями, крепкими как старые корни, мох побелел, скованный игольчатым инеем. Из-за густых ветвей елей, что дышали предгрозовой сыростью, пара обсидиановых бусин уставилась на золото у колодца. Цель. Нашел.

Она стояла там. Рыжий вихрь волос – пламя, брошенное назло угасающему багрянцу заката. Силуэт, нежный и… теплый. Невыносимо теплый. Гейр Вальхёрр, скованный проклятием Хель, ощутил это тепло как удар кинжала под ледяную броню. Не сильная боль. Глухое, назойливое жжение. Оно пробиралось сквозь перья, сквозь морозную плоть ворона, добиралось до окаменевшего ядра внутри. Что-то дрогнуло там, в вечной мерзлоте, – ничтожная, готовая испариться капля влаги. Перья на загривке непроизвольно взъерошились. Дискомфорт. Чистый свет ее дара бился о его тьму, как волна о скалу.

Фитиль для темного пламени его отчаяния. Его спасения.

Он видел все. Как цветок тянулся к ее ноге – глупый, обреченный порыв жизни. Как нервная кобыла у забора утихла под ее ладонью – сила, текущая из нее рекой, которой она не владела. Не доброта. Ресурс. Неиссякаемый источник чистого света, необходимый, чтобы зажечь древние руны, унять безумие острова, бросить вызов самой Хель. Идеальный инструмент. Ее незащищенность резала взгляд – тонкая шея, открытые предплечья, безоружность. Чистая добыча в непроглядном тумане.

В глубине черных глаз, где клубились тени проклятых душ, что он нес в себе, что-то шевельнулось, зашевелилось. Призраки застонали от близости чистоты, от этого ненавистного тепла. Тяжесть внутри, в проклятом сердце, стала ощутимее, контрастируя с ее легкостью. Она заплатит. Мысль промелькнула, холодная и ясная, как осколок льда. Ее свет… он будет гореть ярко, выжигая скверну. И сгорит дотла. Необходимая цена. Его цена за свободу острова.

Холодный сосредоточенный взгляд хищника. Веснушки на нежной коже – будто искры от ее внутреннего пламени. Изгиб губ, линию бедра под простым холщовым платьем. Привлекательность была частью ее сияния, частью ее совершенства. Это делало ее ценной. Уязвимой. Его. Ни тени жалости. Только желание забрать, присвоить, владеть.

Нашел. Действовать. Похищение было неизбежно, как смена приливов. Ее судьба – сгореть в пламени их искупления. Остров будет свободен. Эта мысль, твердая и холодная, как лезвие его секиры, сомкнулась в душе, вытесняя мимолетный дискомфорт от ее света. Он сконцентрировался, воронья тень сливалась с лесным мраком, взгляд прикован к золотистому силуэту у колодца. Он буквально впился в нее, неся с собой немую весть о приближающейся перемене в ее судьбе.

Она зачерпнула воды. В темной глади ведра мелькнуло отражение – не ее собственное лицо-солнышко с веснушками, обрамленное рыжими косами, и не багрянец заката. На миг показался острый профиль, бледный, как лунный камень, и взгляд. Холодный, пронзительный, оценивающий. Взгляд ворона, высматривающего добычу с высоты утеса. Заряна ахнула, ведро едва не выскользнуло из рук. По спине побежали ледяные мурашки, сердце забилось бешено, как барабан перед битвой. Она резко обернулась, вцепившись взглядом в опушку леса. Никого. Только березы да ели переговаривались меж собой тревожно. Первые тяжелые капли дождя упали ей на лицо. Надвигалась буря. Но холод, проникший в самое нутро, был страшнее любой грозы. Где-то там, в сгущающихся сумерках, за ней наблюдали.

Сон к Заряне пришел только перед рассветом, липкий и неотвязный, как паутина в заброшенной бане. Она металась на постели из овечьих шкур. Ей снилось, что она парит над язвой мира – землей, вздувшейся и пульсирующей гнойными пузырями. Оттуда сочился не туман, а выдох разлагающихся недр – запах такой омерзительный, что во сне хотелось вырвать собственную глотку. Как будто банник кожу снял с самого мироздания и бросил в болотную трясину. А над этим кошмаром, чернее самой бездны, кружил ворон. Не птица. Воплощение скверны. Его крылья разрывали клочья гнилого неба, а крик был не звуком, а пронизывающим стоном, врезавшимся прямо в костяк, замораживая душу. Заряна проснулась с криком, зажатым в горле, с ощущением, что этот темный взгляд все еще скользит по ее спине.

Как отличается ее солнечная суть с тем чудовищным вороном из сна! Свет и Тьма. Исцеление и конец пути.

– Где тебя такого страшного взяли? – мелькнула мысль, но она тут же погасла, задавленная утренней сыростью.

Где-то в тени вековой ели, за версту от деревни, на черной, скрюченной ветви сидел огромный ворон. Его черные, блестящие бусины глаз жадно изучали образ девушки , застыв в немом наблюдении.

– Чистая, – проскрежетал низкий, нечеловеческий голос, больше похожий на шелест крыльев во тьме. – Не оскверненная сомнениями. Светлая. Илва не ошиблась.

Слова повисли вместе с первыми каплями летней грозы в , и в тот же миг пространство вокруг ворона содрогнулось. Не от звука, а от внезапного, пронизывающего до костей холода, который обрушился, как волна. Тень под елью сгустилась, стала гуще, тяжелее, почти осязаемой. Воздух затрещал от инея, тонкие паутинки мгновенно побелели, а мох под деревом покрылся хрустящим ледяным налетом.

Птичья форма поплыла, потеряла четкие очертания. Черное оперение растягивалось, темнело еще больше, приобретая текстуру не перьев, а… плотной, поблескивающей призрачным светом кожи и косматой, грубой шерсти. Фигура вытягивалась вверх, становясь неестественно высокой и поджарой, стройной, как натянутый лук. Кости и сухожилия проступали под черными одеждами и плотно обхватили торс, руки, ноги, подчеркивая каждую жилу, каждый резкий угол тела. Шерсть по краям одеяния, на плечах, торчала острыми, иссиня-черными прядями, точно вороньи перья, которые колыхались в ледяном мареве, которое теперь исходило от него самого.

На месте птичьей головы возникло лицо. Бледное. Мертвенно-бледное, как лунный свет. Лицо резкое, острые скулы вздымались высоко, словно отточенные лезвия. Подбородок был твердым, челюсть напряженной.

И глаза.

Они открылись последними. Глаза цвета непроглядной тьмы. Не просто темные, а абсолютно черные, бездонные, поглощающие весь скудный свет, проникающий сквозь хвою ели. Ни белка, ни зрачка – лишь полированные, неживые плоскости черного вулканического стекла. Те самые глаза, что преследовали Заряну в кромешной тьме колодца, мерещились на ветвях одинокой ели, терзали в кошмарах, где холод сковывал душу.

Он ступил с ветви на землю бесшумно, словно его сапоги не касались ее. Мужчина, закутанный в черную кожу и шерсть-перья, был олицетворением северной зимы и самой Хель. Его тень, падающая от ствола ели, казалась живой – трава под ней мгновенно покрывалась толстым слоем белого инея. Херсир. Воин с ледяным сердцем. Ворон. Проклятый духами Хельхейма.

Его обсидиановый взгляд, несущий в себе ледяной ужас прошлого, снова устремился в сторону деревни. Он нашел то, что искал. Ключ. Избавление для темного пламени своего проклятия и спасения своего острова. Свет, который должен был гореть достаточно ярко. Свет, который он пока не видел в ней как что-то большее. Лишь как жертву. И в глубине его темных очей шевелились призраки, напоминая о цене, которую, возможно, придется заплатить.

Родник. Место, где чистая вода била из-под камня, среди папоротников и мхов, теперь дышало смертью. Тот самый запах гнили, что преследовал Заряну во сне, здесь был густым, осязаемым, как гнилая плоть под солнцем. Источник осквернился у самого истока – черная, маслянистая пленка пульсировала на поверхности воды, а из трещины в камне сочился едкий дымок. Заряна, присев на корточки, сжимала в кулаке горсть земли, пытаясь почувствовать корень зла, ощутить связь с духами этого места. Они молчали, подавленные, их шепот потонул в зловещем гуле, исходящем из-под земли.

– Матерь лесов, что это? – мысль была полна ужаса и решимости. Нужно помочь, нужно…

Тень упала на нее бесшумно, перекрыв слабый утренний свет. Холод, знакомый до озноба, пронзил спину раньше, чем она услышала шаг. Заряна вскинулась, обернувшись. Он стоял там, между сосен. Не ворон. Человек. Высокий, широкие плечи, мускулистый торс, в черной, облегающей коже и шерсти, напоминающей перья.

– Светлоокая, – произнес Гейр Вальхёрр холодно, отстраненно.

– Я нашел тебя.

Ярость, чистая и первобытная, вспыхнула в Заряне сильнее страха.

– Убирайся откуда пришел! – выкрикнула она, и рука инстинктивно взметнулась. Для удара. Для света. Тепло, жизнь, сила – все, что было в ней, сконцентрировалось в ладони и выплеснулось ослепительной, обжигающей молнией прямо в него. Она ударила его в грудь, отбросив на шаг, но… не сбила. Вскинула руку во второй раз и на его лице, там, где луч света коснулся его щеки, остался тонкий, дымящийся шрам. Кожа обуглилась.

Острая боль. Кожа обуглилась. Вместо стона из его горла вырвался смех. Короткий, резкий, лишенный тепла. Пальцы коснулись шрама.

– Светлоокая, – прозвучало уничижительно, как обращение к глупому ребенку.

– Не пытайся даже. Твой огонек лишь щекочет.

Голос звучал презрительно, но внутри Гейра бушевал холодный восторг. Восхищение этой неукротимостью, которую он должен был сломить. Это было… прекрасно. Как дикий конь рвет поводья. И он жаждал ее укротить.

Гейр двинулся к ней. Быстро, как тень. Заряна отпрыгнула назад, к роднику, но путь был отрезан. Ее движения были отчаянно грациозны, как у загнанной лани, и это лишь подстегнуло его. Крепкие руки схватили ее за плечи. Она рванулась, ударила кулаком в лицо, почувствовав под костяшками твердость челюсти. Он лишь наклонил голову, приняв удар. Его хватка стала железной. Потом – боль. Острая, дергающая боль в корнях волос. Он схватил ее за длинную косу и резко дернул на себя, заставив вскрикнуть от неожиданности и унижения. Ее вскрик – звук чистой ярости и ненависти к захватчику – ударил ему в кровь, как крепкий мёд. Густые, огненные волосы, обжигающие даже через перчатку. Лицо ее оказалось в опасной близости от его бледного, со шрамом лица. Дыхание Гейра было холодным, как морозный воздух.

– Теперь ты моя добыча, рыжая, – прошипел он, и в его голосе звучала неоспоримая, хищная уверенность.

– Перелетная птичка попала в силки.

Свет не сработал. Физическая сила была ничтожна против его мощи. Но Заряна не сдавалась. Не плакала. В ее глазах горел огонь дикой лесной кошки. Когда он потянул ее к себе, она впилась зубами в его руку. Даже сквозь плотную кожу перчатки он почувствовал давление челюстей, яростный укус. Боль была острой, щедро приправленной ее ненавистью. Она била ногами, царапала свободной рукой его лицо, шею, пытаясь достать глаза. Это был вызов. Тепло, пробегающее по жилам, заставляющее кровь бежать быстрее, а сердце сжиматься словно в кулаке. Ее сопротивление было эликсиром, опьяняющим и опасным. Каждая неуправляемая вспышка ее силы, каждое проявление неукротимости – все это возбуждало его с почти нечеловеческой силой. Он хотел видеть больше. Чувствовать больше. Сломить это.

– Ах, голубка, – он заломил ей руку за спину, легко прижав к себе так, что она задыхалась от его силы и запаха стали, кожи. – Эта злость… Эти коготки… Это только распаляет мужчину.

Его голос был низким, опасным, дразнящим. Он наслаждался ее беспомощной яростью, процессом укрощения.

Резким движением Гейр сбросил свой тяжелый плащ на влажную землю у родника. Потом толкнул ее. Заряна потеряла равновесие и упала спиной на грубую ткань. Прежде чем она успела вскочить или перекатиться, он был сверху. Коленями он прижал ее бедра, одной рукой легко схватил оба ее запястья и завел ей за голову, пригвоздил к земле. Его вес был невыносим, сдавливал грудь, вытесняя воздух. Она билась под ним, как рыба на берегу, пытаясь вырваться, но его хватка была неумолима. Гейр сидел на ней, подавляя. Его темные глаза безжалостно изучали ее лицо, искаженное гневом и отчаянным усилием, ее вздымающуюся грудь, ее хрупкость, которую он с такой легкостью сломал.

В этом взгляде было что-то большее, чем просто контроль. Было любопытство, почти… любование. Как хищник рассматривает редкую, красивую добычу перед тем, как нанести смертельный удар. Его пальцы в перчатке сжали ее запястья чуть сильнее, заставляя ее ахнуть от боли. Ему хотелось… большего. Ощутить эту силу, эту жизнь под собой иначе. Проучить ее по-настоящему. Заставить этот огонек в ее глазах погаснуть от чего-то иного, кроме страха. Но холодный разум, дисциплина убийцы и осознание ее роли взяли верх. Не сейчас. Не здесь. Ей нужно быть целой. Живой. До острова. Унижение, демонстрация абсолютной власти – вот чего было достаточно. Чтобы сломить дух, сделать послушной и подчинить себе.

– Скоро, – прошептал он почти беззвучно, его губы почти коснулись ее уха, – скоро на острове ты станешь моей. А потом…

– Леший тебя в болото утащи! – выдохнула Заряны, задыхаясь. Голос надрывался от ярости и невыплаканных слез.

Гейр рассмеялся громче, резче. В этом смехе была горечь древнего проклятия и саморазрушительная ирония.

– Меня даже Хель не примет, – произнес он с ледяной усмешкой. – Я давно принадлежу чему-то похуже. В его глазах на миг мелькнула тень древнего и безысходного опустошения, предначертанности, но тут же погасла, снова скрытая маской жестокости.

Он больше не медлил. Резким движением он перевернул ее на живот, все еще удерживая запястья. Одной рукой он прижал ее затылок к земле, используя собственный вес, чтобы обездвижить верхнюю часть тела. Свободной рукой Гейр молниеносно сдернул с себя узкий, прочный кожаный ремень с пряжкой. Заряна почувствовала, как холодная, жесткая кожа впивается в запястья, когда он туго стянул их за спиной, зафиксировав ремнем с лязгом пряжки. Боль от стянутых суставов заставила ее ахнуть. Он не отпустил ее косу – схватив ее у самого основания, Гейр дернул, заставляя Заряну вскрикнуть и запрокинуть голову, лишая возможности упереться лбом в землю или укусить. Прежде чем она успела собрать дыхание для нового крика или проклятия, он накрыл ее с головой своим плащом, погрузив во тьму и в его запах— стали, мужского тела, крови. Плотная ткань душила, мешала дышать. Он поднял ее как мешок, перекинул через плечо. Мир Заряны сузился до его шагов, до боли в сдавленных мышцах и стянутых запястьях, до гудения собственной крови в ушах и всепоглощающей ярости, смешанной с леденящим ужасом.

– Куда?! Куда ты меня тащишь, чужеземец?! Отпусти! – крики доносились из-под плаща, приглушенные, полные неистовства и ужаса. Но было уже поздно. Ее слова были лишь фоном к его мыслям.

Гейр нес ее к берегу, где у старого причала качалась не ее утлая лодчонка, а длинная, зловещая ладья – драккар. На его борту уже ждали. Дружинники в кольчугах и шкурах, с лицами, закаленными ветром и войной. Увидев своего ярла, шагающего по скользким камням с явно живым, кричащим и дергающимся свертком через плечо, они загоготали. Грубый, жестокий смех раскатился над водой.

– Ха! Попалась голубка, ярл? – крикнул один, широкоплечий, с медвежьей шкурой на плечах.

– Крепко клюнула, судя по морде! – добавил другой, тыкая пальцем в свежий шрам на скуле Гейра.

– Держи крепче, а то улетит! – заржал третий.

Гейр не удостоил их ответом. Его лицо оставалось каменным, лишь легкая гримаса презрения тронула губы в ответ на их тупое веселье. Он шагнул по сходням на борт ладьи. Сверток на его плече бешено дергался, из-под плаща доносились приглушенные крики, проклятия и рычание. Дружинники переглянулись, смех их стал тише, но не исчез – в нем появился оттенок уважения к добыче, которая все еще сопротивляется.

– Теперь на остров, – коротко бросил Гейр, сбрасывая свою ношу на деревянный настил у мачты. Заряна, все еще закутанная, ударилась о доски, но крик ее был скорее яростным, чем плачущим. Гейр наступил ногой на край плаща, прижимая его к палубе, лишая ее последней возможности вырваться. Он посмотрел на своих людей, его темные глаза были холодны.

– Голубка поймана. Гребите. Время пришло.

Дружинники засуетились, смех сменился деловитой жестокостью. Весла опустились в темные воды Ладоги. Драккар дрогнул и начал медленно отплывать от берега, увозя с собой свет Заряны, закутанный во тьму и ярость. Гейр стоял на корме, глядя на удаляющийся лес. Шрам на скуле пылал, напоминая о ее силе. О силе, которую он должен был погасить. В его груди, под ледяной броней долга, что-то дрогнуло – досадное, назойливое любопытство к этой дикой, светлой душе, которую он обрекает на гибель.