В оформлении книги использованы рисунки Максима Знака, сделанные в камере предварительного заключения

© М. Знак, 2022

© «Время», 2022

От самого сердца с благодарностью:

Моей маме и маме моей мамы, которые настолько верили в меня, что у меня вдруг вышло стать собой.

Моему дедушке, который научил, что если делать – то по-большому; и дедушке, который вернулся, стал папой папы и научил меня играть в шахматы.

Моему папе, который вынужден нянчиться со мной повторно.

Моей сестре, ставшей моим голосом, более ярким, талантливым и искренним, чем мой собственный.

Моему сыну Алесю, который вынужден подменить меня в процессе своего воспитания,

И конечно, моей жене Надежде, моему Защитнику, которая когда-то не отказала в ЗАГСе, которой я слишком мало помогал, и которая в суде сражалась за меня так, что я впервые от счастья расплакался.

Эти бусинки эмоций, мгновения смысла в сплошной безнадежной серости, эти отголоски пусть грустных, но улыбок – конечно, для вас.

Он пришел с этапа и ушел в этап. Так все приходят и уходят. У него за спиной было девятнадцать весен, а впереди могло ждать восемь зим. Немало, но так было у многих. А еще он попал сюда незаслуженно – как все, как всегда.

Он еще не устал рассказывать о том, как несправедлив мир, о том, что все это – одна система, о том, как бессмысленно рассчитывать на оправдание. И, что удивительно, нашлись слушатели, которые сочувственно кивали, а иногда вставляли и свои такие же, тысячу раз рассказанные истории. Наверное, это успокаивало.

– На суде на что рассчитывать? Сколько запросит, столько и дадут, кто будет разбираться?

– Да не, почти всегда снижают, не гони.

– Может, и снижают, но несильно. Главное – не оправдают! Даже слушать не будут.

– Слушать не будут, но не будут и слышать. И не оправдают, конечно.

И тут он сказал что-то необычное:

– Но ничего! Я буду в международный суд подавать!

– В какой?

– У меня записано…

– Так скажи, в какой? Просто я юрист, мне казалось, что мы ничего не ратифицировали.

– Я так не помню. Мне строгач на этапе записывал, в какой суд обращаться. Сказал, что там решают. Пробовали – работает.

– Может, Гаага? Но мы не подписали… Или Страсбург? Хотя там тоже нет.

– Не, не эти. Там другое было.

– Ну, глянь. Может, и я напишу, раз верняк.

Он полез в кешер, долго там копался, перекладывая все, пока не нашел где-то в недрах обрывок бумаги. Между строками обвинения размашистым и корявым почерком были написаны два слова – суд, куда ему посоветовали обратиться: «Суд Линча».

Он пришел с допроса с таким лицом, что краше в гроб кладут.

– Че, еще эпизодов подкинули? Или челюсть перебили?

– Да не. Зуб болит. Разболелся и болит.

Это действительно было серьезно.

– Тут можно к зубному записаться?

– Можно-то можно, но ты подумай хорошо – может, лучше так?

– А что такое?

– Сам не был, но рассказывали, что им запрещено лечить – только рвут.

– Да бред это, – вступил в разговор еще один. – Лечат, хотя рвут чаще. Правда, когда лечат – не обезболивают.

– А нельзя деньги за заморозку взять?

Вопрос был серьезный, но все посмеялись.

– Нет, конечно.

– Попробуй лучше сам полечи. Сало есть, чеснок тоже.

– Анальгин, кстати, там в баре есть.

– Анальгин – это баловство. Не лечит, а просто боль снимает. Возьми лучше сало, положи на тот зуб. И подержи. Кому копченое помогает, кому такое.

– Сало – ерунда. Лучше чеснок. Берешь зубчик, чистишь и кладешь: если слева болит, то на правое запястье, а если справа зуб – то на левое. Только сильно долго не держи, сожжешь вену.

– А мы чеснока ножку палили и дышали для зуба.

– Корочку хлеба, может?

– Нет, хлеб от простуды. Для зуба – ножка чеснока.

– Я в ЛТП когда был, сахаром лечили. На ложку – несколько кусочков сахара, он горит – ты дышишь.

– И что? Перестает болеть?

– Просто крошится больной зуб и все другие, если больные есть. Только корни остаются, – советчик широко улыбнулся, показав оба зуба.

Всех выслушав, он начал лечить свой зуб соленым салом. Но потом выпил последнюю таблетку анальгина. На время это должно было помочь.

Похоже, он был из коммерсантов или даже, может, какой юрист. После знакомства в хате он разложил свои вещи и прилип к развешанным на стене бумажкам. Там были выписки из закона о содержании под стражей, из правил распорядка и даже одно фото – образец заправки кровати. Все давно уже воспринимают эти бумажки как элемент декора хаты: что-то вроде пятна на отсутствующих обоях. Но он стоял долго, изучал и иногда даже кивал в такт своим мыслям.

Изучив правила, он с гордым видом возлег на нару с книжкой. Его предупредили, что так делать нельзя. Что тут так не принято.

– А где сказано, что это запрещено?

– Ну, продольные заметят – рапорт будет.

– За что?

– За то, что лежишь.

– Но это же как бы не запрещено?

– Как бы… Но как бы запрещено…

А он так и не слез. И вскоре открылась кормушка, и по железу постучали ключами: подходи, мол. Да-да, ты, справа сверху.

– Чего лежим?

– Читаем книгу.

– Лежать нельзя!

– Простите, но я внимательно изучил все запреты и обязанности, и вообще всю вывешенную для изучения информацию. Нигде нет запрета лежать.

– А если найду?

– Точно. Я несколько раз проверил.

– Ну посмотри еще раз. На образец заправки кровати.

– Я строго по образцу заправлял.

– А ты на образце человечка видишь?

– Какого?

– Человечка на матрасе сверху нет? Нет. Рапорт. Вопросы есть?

Вопросов не было. А он в этот день выучил еще одно новое слово – «наруха».

Он открыл глаза и увидел на потолке прямо над собой таракана, спешащего по своим тараканьим делам. Таракан был белым. Говорили, что белые воюют с рыжими, пока один вид не победит другой. Но говорили в других местах. Тут-то, считай, тараканов не было. Этот не считается.

Проблема вообще-то была не в таракане, а в том, что он проснулся посреди ночи непонятно от чего. Может, таракан громко топал? Да какая разница! Дело было швах. Стояла ночь – свет горел лишь чуть менее ярко. На продоле было тихо. Где-то между полуночью и пятью утра. Точнее сказать не получалось. Разве что разбудить кого-то из счастливых обладателей часов и спросить, который час. Пару дней назад один додумался так сделать, а потом оправдывался, мол, ему казалось, будто хозяин часов ворочается и поэтому не спит. Выяснилось, что было без четверти четыре. Проснулись все… Но сейчас все спали. И это было самое ужасное…

Для того чтобы понять, что такое храп, заприте вместе от пяти до двадцати взрослых мужчин. Храпуны обязательно будут. Постепенно они могут обучить своему черному ремеслу и других.

Храпуны вроде дружелюбны: разрешают себя пихать или переворачивать. Вот только не помогает. Храпун, конечно, перестает храпеть на время, но засыпает он все равно быстрее остальных. А если в хате их несколько (а их всегда несколько), то надежды на переворачивание вообще нет. Тогда просто договариваются, что они дают всем час форы перед тем, как заснуть. Не успел заснуть или проснулся ночью – извини и прими соболезнования. Сейчас был именно такой случай. Храпели трое, окружив его в трех измерениях. Шансов не было. Хотя он, конечно, попытался – стучал по наре. Без толку – не успевал заснуть. И дико бесило: ему не давали спать тем, что спали! Обидно вдвойне! Если уже часа четыре, то можно было б вставать… Но кто знает, сколько сейчас?

Так он крутился, ворочался, злился, стучал, вполголоса ругался… А потом как-то устал совсем, взял… И наконец заснул.

Утром к нему должны были приплыть полтора корабля. Они приплывали ко всем каждое утро. Интересно, как будет здесь.

Кораблями – пустыми спичечными коробками – здесь измеряли и накладывали сыпучее: сахар, чай, кофе, если повезет – приправу. Да и поесть ими было можно в крайнем случае. Бывает, что захочется домашнего пюре, а черпать нечем – спасает корабль и кругаль (солидная алюминиевая кружка без ручки, похожая на большой наперсток). Здесь, в карцере, из личного имущества у него были кругаль, щетка, паста и мыло. И все. Ах да! Еще трусы, носки и тапки. Но сахарницы не было. И ничего из личного имущества на роль сахарницы не годилось. Разве что носок? Но носок нужен был в другом месте. И куда девать полтора корабля сахара? Задачка…

На продоле уже хлопали кормушки. Как будто на старинном галеоне: лязг открывающегося орудийного порта (кормушка открыта) и резкий грохот выстрела (кормушка получила свое, и ее бросили назад, чтобы замок защелкнулся). Вот хлопнула последняя и почти сразу открылась его – он схватил маленький мешочек из плотной ткани. На мешочке было написано по трафарету «К-2». Вот это сахарница! Почти как из венецианского сервиза. В мешочке болтался песок. Он верил, что сахара не меньше чем полтора корабля. Перемерить было нечем. Корабли в карцер проносить было нельзя. Но хоть сахарница была.

Кормушка снова открылась, в ней была тарелка с кашей. Сегодня на завтрак был матерый овес.

– Чай будете? И пакет для сахара отдавайте!

Мысли заметались. Сахарница уплывала, что делать с кораблями? Не отдавать же назад!

– Сейчас! – Озарение пришло внезапно. Он вывернул большую часть мешочка в миску с овсом, остальное – в пустой кругаль. И гордо протянул мешочек и кружку: – Чай, пожалуйста.

– Чай, пожалуйста.

– Гражданин начальник! Разрешите, пожалуйста, фильм досмотреть! Не выключайте, пожалуйста, нам розетку!

– Не, дядька, не могу, извини. – Выключатель щелкнул, дядька смотрел в черный экран потухшего телика, а у продольного появилось новое имя – «племянничек».

– Твой племянник сегодня дежурит! – говорили «дядьке».

– Может, розетку попозже выключит?

«Дядька» поддерживал игру:

– Ой, да непутевый он у меня! Не будет с него толку! Еще и с ключами у него большая проблема…

У «племянничка» действительно была проблема с ключами. Какое-то недержание. То он их ронял, то он их перебирал, то он их теребил. Зато слышали его издалека. Опытные говорили, что «проблема с ключами» – это просто им поблажка, чтобы они были готовы к открытию глаза и не делали ничего предосудительного. Мол, настоящие проблемы с ключами были у продольных на Борисовском тракте. Им было скучно ночью, и они запускали связку ключей по длинному коридору – пасовали друг другу. А все арестанты слушали этот керлинг и тоже не скучали.

Но «племянничек» ночью ключами не кидался и даже бренчал ими потише. Когда ему становилось скучно, он открывал глаз и долго-долго наблюдал за человекоподобными рыбками в разных аквариумах на продоле. Почему-то он открывал глаз и долго смотрел на них даже ночью, когда все рыбки давно спали. Они решили, что он смотрит, как спит его дядька.

В новой хате грелся только он. Его нынешние соседи не получали передач и уж тем более не имели денег на лицевом счету. Он подозревал, что греющихся каким-то хитрым образом делили между камерами, чтобы обеспечить дополнительный паек и витамины каждому, кто этого заслуживает своими человеческими качествами. Пусть так.

Подходило время отоварки. Ее не было уже больше двух недель, а значит, совсем скоро можно будет купить все, что нужно и для хаты (тряпку), и для души – хотя бы пару пачек сигарет для курящих.

Когда принесли список отоварки, он его внимательно изучил, как делал каждый раз. Ничего, конечно, не менялось, но напротив некоторых позиций стояли прочерки. Как обычно, не было майонеза. Но появился и новый дефицит – новогодние открытки. Праздник приближался, и, несмотря на лимит (по две в руки), открытки сразу закончились. Ничего, нарисуем сами.

В этот раз ему невыносимо захотелось…

– Мужики, давайте сгущенки возьмем? Кофе будем как аристократы пить.

Мужики замычали одобрительно, хотя для них пара пачек «Астры» была б лучше.

– Только так! Я возьму два пакета – один для себя, один для всех. Ок?

Конечно, никто не возражал. Стало спокойнее.

Два дня, пока не принесли отоварку, он представлял, как ест сгущенку. Удобно, что она в пакетах с отвинчивающейся крышкой: можно хоть под одеялом присосаться. Не то чтобы он стеснялся, но как-то неудобно было пить сгущенку при всех.

Когда сгущенка пришла, он сразу схватил «свой» пакет и спрятал в кешер. Открывать не стал, чтобы оттянуть удовольствие. Это будет самая вкусная пачка сгущенки в его жизни!

Мужики радовались сигаретам и делили их на порции, чтобы хватило на подольше. А вот со сгущенкой опыта не было, и начинающие аристократы смогли выпить кофе с молоком только один раз.

После этого он продержался еще два дня.

– Опа! – жестом фокусника он достал из кешера пакет.

– Ну что, мужики. Мы опять аристократы!

Мужики загудели с одобрением, хотя «Астра», конечно, была бы лучше. А он ел самую вкусную сгущенку в своей жизни.

Он зашел, и всем сразу стало понятно – первоход. Нервный, немного побитый, да еще какой-то общипанный, в давно не стиранной одежде. Его приняли, узнали кто и за что, дали чаю. Он продолжал тревожно смотреть по сторонам, но немного успокоился.

Когда на коридоре застучали раздаваемые ложки, кто-то спросил у него: «Ты как? Есть сам будешь или со всеми?» Он, конечно, не понял, но ему объяснили, что хата – общаковая, кому что заходит с воли – все делятся, каждый может брать из общака. Но если не хочется – можешь свое прятать в кешер. А еще иногда объединяются в «семьи» – маленькие групы с «общим». Он, похоже, все равно ничего не понимал, но закивал – «я как все!». Когда увидел лук, колбасу и сало, понял наконец и назвал макароны, еще помнившие курицу, «прекрасным семейным ужином». Видимо, большая семья пришлась по вкусу.

Дни летели, и летели передачи. Макароны сменялись картошкой, а картошка – макаронами. Он прижился и уже сам рассказывал новичкам, что да как. Не на правах старшего, конечно, а просто по мелочи, если к слову приходилось.

Передач к нему не заходило, хотя письма он кому-то писал, выпросив конверты. Так бывает. У многих так было.

Когда разносчик передач выкрикнул его фамилию, то он сначала растерялся, а потом ринулся к кормушке, на ходу выкрикивая имя-отчество и год рождения. Кабан зашел богатый. Под тридцать кило и в красивом кешере. Когда вечером его позвали к столу, он просто сказал: «Спасибо, мужики, теперь я сам».

Тормоза казались массивными – даже кормушка блестела железными пластинами, но все, что творилось на продоле, было хорошо слышно. А на продоле воспитатель обрабатывала стопку вчерашних рапортов: вызывала по одному нарушителей и отбирала у них объяснения. Отбирала – самое то слово.

Его вызвали третьим. Он даже успел быстро побриться, потому что первых двоих спросили: «А чего это ты такой небритый?» – стандартное начало.

С ним перешли сразу к делу:

– На вас составлен рапорт о том, что вы вчера в 14:45 спали. Было?

– Нет. Я и сотруднику пояснял: у меня сильно болела голова, было высокое давление, я даже врача просил, вот и прилег, но не спал. Я не мог бы заснуть!

– Ну хорошо, напишите. Умеете правильно объяснительные писать?

– Я не знаю, насколько правильно, но…

– Хорошо, я продиктую. Вот бланк.

– Спасибо!

– Пишите, вот тут Ф.И.О., так… А тут – то, что вы мне поясняли. Такого-то числа во столько-то у меня болела голова, успели?

– Да, написал. Про давление писать?

– Можете, но не обязательно. Итак, болела голова, и я лег на нару и закрыл глаза.

– Но я же не спал!

– Так вы же и не пишете, что спали. Допишите: «…и закрыл глаза». Хорошо, все.

– Этого достаточно?

– Конечно! Зовите следующего, мы у всех отберем объяснения, что вы лежали с закрытыми глазами.

Через час работа была завершена, объяснения взяты.

Можно было налагать взыскания.

Разговор о боярышнике возникал и прекращался неоднократно. Это была одна из вечных тем: как разговор о смысле жизни или о том, какой срок могут дать. Особенно интересно было слушать экспертов.

– Один к одному! Чего мудрить?

– Да это ерунда несерьезная. Там раньше было семьдесят восемь процентов, а сейчас шестьдесят восемь только. Сейчас надо по-умному делать.

– Это как, по-твоему, умно? С книжкой?

– Значит, так. Покупать надо сразу двадцать бутлей.

– Прошу прощения, – влез умник из тех, кто боярышника ни разу не пил даже. На него посмотрели с жалостью еще до того, как он продолжил. – Там вроде по одной в руки продают?

– Просто говоришь, что доктор деду выписал, а ты едешь к нему в деревню на месяц. И шоколадку даешь.

– Можно и без. Короче, двадцать бутлей потом мешаешь: на стакан три бутли бояры и одну бутлю воды. Самое то, – и в подтверждение он поднял большой палец.

– Три к одному – значит, больше сорока процентов получится, – снова влез умник. – А можно подобрать пропорцию, чтобы ровно сорок.

– Хочешь – считай. А я – три бутли в стакан и одну воды сверху. Мне доктор прописал для нервов, не вру! Только он сказал, что одна бутля на три дня. А как пятьдесят грамм на три поделить? Вот я и умножаю. И одну воды сверху. Но мне два стакана надо.

– Для чего?

– Для успокоения нервов. Выпью – три часа сон.

– Две бутли тоже хорошо для сна, можно и не разбавлять, – в беседу вступил новый адепт.

– А глотку не жжет? – опять умник, и снова на него посмотрели удивленно: и не такое пили.

Впрочем, дискуссия о том, что можно пить, а что точно не стоит, – это другая, вечная, а иногда уже трагичная история.

– Не жжет, но отрыжка потом неприятная.

Присутствующие сочувственно закивали.

– Все равно это баловство. Лучше водяры жахнуть.

– Лучше-то лучше, но умнее – боярышника. Почем водка?

– Шесть двадцать восемь, – сказали трое в унисон.

– Ну вот, а бояр – восемьдесят четыре копейки. Шестнадцать рублей за литр, еще одна – и имеешь семь стаканов! Три пол-литры!

Крыть было нечем. Метод профа был оптимален: крепче и дешевле водки, да еще и целебно – нервы на три часа успокаивает.

Задумчивую тишину нарушил голос:

– А у нас у школы боярышник рос. Мы его собирали, а еще вокруг по забору ходили. Так не ели – швырялись. Там невкусный был.

Но эту беседу никто не поддержал – неинтересно.

Про суд опять сообщили после отбоя: с продола выкрикнули его фамилию и «Суд завтра!» – спать сразу расхотелось. Заснулось поздно, а проснулось рано: с полпятого он уже бродил по хате, в полутьме мылся-брился. А вдруг заберут до завтрака? Говорят, иногда так бывает. Собрал все вещи, скрутил матрац – с вещами каждый раз выходишь, как будто навсегда. Забрали его после завтрака, когда он уже в сотый раз рассказал всем подробности своего немудреного дела. Дальше его ждало путешествие: отстойники, стаканы, автозак; немного суда, много ожидания, очень мало курева и очень много шмонов. Вещи он сдал на склад еще до автозака – в СИЗО предстояло вернуться даже в маловероятном случае освобождения.

Не было его часов двенадцать. Из них суд занял полчаса.

– Сколько? – хором спросили его при встрече.

– Да отложили на неделю! – И махнул рукой.

– А сколько прокуроры запросили?

– Да там все новые, кроме меня, – и судья, и прокурор. Посидели, почитали, что было почти год назад. Задали два вопроса и разошлись – терпила не пришел! – И он емко высказал, что думает про этого терпилу в целом и его поведение в частности.

– Так ты, получается, зря съездил?

– Получается, зря.

– А говорил, что ты старый, что обострение, что болеешь и тяжело в СИЗО, чтобы посудили?

– Ну… Говорил, но им-то что?

– И что, судья не захотела? Зачем терпила? Отпустила бы – ты уже все свое отсидел!

– Ну я говорил, а она что-то молчала.

Все занялись своими делами – все было ясно.

– Но знаете что? – он нарушил тишину через минуту. – У меня по вопросам судьи есть четкое ощущение, что она – за меня! Если б не терпила…

Через некоторое время он повторил уверенно:

– Да, хорошо, хоть судья на моей стороне…

По распорядку дня в камере было положено убирать утром и вечером, но везде, кроме карцера, хватало одного раза.

«Кешера на нары!» – и вперед до проверки. Щеткой и совком, губкой и тряпкой. Без дураков.

Но зачем убираться каждый день в пространстве, где свободен лишь небольшой кусочек пола и где каждый очень внимательно следит за тем, чтобы свой личный мусор не оставлять? Даже один волосок может стать поводом для крупной ссоры, поэтому в порядочных камерах нерях нет. А уборки по-настоящему, каждый день – есть.

Движения щетки (с веником не всем везет – редкость) короткие и артистичные. Щетка пристукивает по полу при каждом взмахе: чтобы пыль стряхивалась. Немного похоже на чечетку. Тряпку приходится мыть несколько раз – до тех пор, пока она не перестанет пачкать воду.

Сегодня было его дежурство, и по этому поводу он презентовал купленные на последней отоварке инструменты: савок (так и написано), тряпку для пола. Средство для сантехники, порошок стиральный (добавить щепотку при мытье пола для свежести) и губки. Все это богатство здесь удалось купить – редкая удача!

Через десять минут после начала уборки он с удивлением смотрел на маленькую черную гряду из мусора. Новый «савок» пришлось наполнять дважды. А вчера была точно такая же куча. Отчаявшись понять, кто таскает мусор в камеру, он решил спросить:

– Убирали же! Откуда это все?

– Да ты посмотри: пыль с одеял, с ваты, мелкие куски штукатурки со стен, побелки сверху. Это мы. Это мы медленно ломаем тюрьму.

Как-то неожиданно произошло. Одна шутка, слегка грубоватая, но в меру, а продольные взбеленились, начали орать, мол, фамилия. Но и он, может, чуть резковато, ну и они: давай, выходи – пошли. И вот он уже переодет, «без вещей» и в карцере. Интересно начинаются выходные! Впрочем, плохо они его знают, если думают, что этот карцер его накажет. Ща он сам их накажет! Дали пять суток? Пожалеют! У него был неплохой голос и большой объем легких. Если бы в карцере было окно со стеклом, может, и вылетело бы. Но в карцере была стена, стена, стена и стена, в которой, как бойница, была пробита наружу вентиляция. Это с какой силой он орал песню про коня, что прорвавшееся через эту бойницу «Сяду я верхом на коня!» слышали соседние корпуса? Да, к нему приходили и велели соблюдать тишину. А то что? На кичу посадите? Так уже! Угомонился сам, после трех раз «про коня», когда выдали матрац и открыли вмурованную в стену откидную шконку.

Следующий день был самым длинным в его жизни. Разговаривать он мог только шепотом. Развлекаться – ходьбой. Из мебели был осколок стульчика, но ему казалось, что места хватает на четверть одной ягодицы. Он бродил по своим владениям (три коротких шага, разворот, в ширину один шаг – не походишь) и рассматривал трещинки на штукатурке. Из трещинок складывались заснеженные леса и льдистые шапки гор, зимние реки в сугробах и еще много чего: штукатурку раскладывал художник-импрессионист или просто бросали мастерком без системы. Когда ему предложили ведро и швабру, он с радостью ухватился за уборку своего замка, но и это быстро закончилось.

В 21:30 он уже сидел, смотрел на вмурованную нару, ждал отбоя и в мыслях повторял: «Сезам, откройся!»

Он подошел после ужина и притащил с собой папку с бумагой и пачку цветных карандашей.

– Ты умеешь рисовать?

– Не так чтобы очень.

– Ну, рисовал когда-то?

– В третьем классе ходил в изостудию.

– Класс, нарисуй что-нибудь для моей малой!

– Ладно, я умею только слона в удаве и барашка.

(«Маленький принц» лежал на полке, кто-то оставил в частной библиотеке хаты.)

– О, давай барашка!

Похоже, шутка не прошла. Вряд ли его устроит коробка, в которой может быть все что угодно.

– Я пошутил. Это из книги вон той.

– Понятно…

Он отошел со своими карандашами на дальнюю часть стола. Похоже, все остальные уже признались в своем неумении рисовать.

Пока играли в нарды, стирались, курили, смотрели телик (и все одновременно), он колдовал со своей коробкой и что-то изображал на листе.

На рисунке оказалась Гаечка. Та самая прекрасная дама из мультфильма «Чип и Дейл». В своем элегантном комбезе, выгодно подчеркивающем все особенности Гаечкиной фигуры. Гайка была разноцветная, как надо.

– Ого! Зачетная! А говорил, что не умеешь. Чего тогда спрашивал?

– А… Да это так – перевел.

Он показал маленькую наклейку-натурщицу, собрал свои рисовальные причиндалы и ушел на пальму. Я только сейчас заметил, что на его майке все время был маленький принт: Da Vinci.

Это был залет. Он вообще-то уже вчера рисковал и сегодня не собирался вовсе, но произошло досадное, непоправимое недоразумение.

В плохих районах когда-то проблемы начинались с вопроса: «Закурить не найдется?» Здесь проблемным вопросом был другой, наполненный издевательским изумлением: «А ты че такой небритый?»

В правилах распорядка записана обязанность каждого «своевременно брить лицо». Что такое «своевременно» и где заканчивается «лицо», никто толком не знал, но если возникали проблемы с растительностью на лице (и на шее, кстати), то официальное разъяснение было такое: «бриться перед каждой проверкой – утром и вечером». Это было, конечно, слишком. У него даже от ежедневного бритья возникало раздражение, а борода боролась и росла в два раза быстрее. Поэтому он хитрил – брился через день или перед «плохой» проверкой. И в «небритые» дни прятался за бритыми соседями.

Вчера он уже был непозволительно небрит, а сегодня и подавно. В общем-то все было рассчитано: до проверки оставалось десять минут, и он как раз собирался по-быстрому побриться. Но тут вдруг начали размораживать тормоза – проверка решила прийти пораньше. Пришлось встать в строй, да еще первым – дежурный. Так что морально он готовился к неизбежному вопросу: «А ты че такой небритый?» С учетом пяти непогашенных нарушений после этого вопроса полагался карцер. Там, кстати, лицо можно было не брить, потому что нечем.

Тормоза распахнулись, он начал бубнеть доклад «гражданин начальник» и далее. Корпусной, похоже, опешил от его вида: подошел, осмотрел вблизи, поворачивая голову, чуть ли не обнюхал. А потом задал вопрос: «А станок есть?» По-доброму задал.

Как проходит Новый год в СИЗО, им только предстоит выяснить. Из лапши, навешиваемой бывалыми, следовали всякие чудеса: то ли спать разрешат не ложиться и розетки не выключат, то ли подъем перенесут с 6:00 на 9:00, то ли и вовсе на вечернюю проверку придут Дед Мороз со Снегуркой. Впрочем, в последнее точно никто не верил. Ничего, скоро сами все узнают.

В минуты послеобеденного затишья он сидел за общаком и что-то увлеченно писал, кивая и изредка посмеиваясь. И дождался наконец вопроса:

– Чего пишешь?

– Заявление.

– Кому?

– Начальнику эльфийского отдела…

– Какого отдела?

– Эльфийского отдела подготовки подарков, гражданину начальнику Дедушке Морозу.

Заинтересовались. Подтянулись к общаку для обсуждения. Шапка заявления была готова. Нужна была описательная и просительная части. Мужики подсказали: «Мы, мальчики из камеры такой-то, вели себя хорошо – по крайней мере, с момента заключения под стражу», – не поспоришь! Остался вопрос, что просить в подарок.

– Свободы, конечно!

– Ну мы же не настоящему Деду Морозу, а администрации СИЗО. При чем здесь свобода?

– Тогда выпить чего-нибудь…

– Давайте реальное что-то попросим. А вдруг?

– Чтобы на прогулку с девчонками вывели?

– Скорее тебе водки дадут!

– Может, чтобы помыться на Новый год сводили?

– Вот это может прокатить. Еще давайте.

Идеи сменяли друг друга. В результате у Деда Мороза попросили веник и ершик для унитаза.

Вооружившись ведром и тряпкой, он проводил археологические изыскания. Дело в том, что ему выдали очень-очень-очень грязный карцер, дали тряпку и сказали, чтобы к проверке прибрал. Он чувствовал себя археологом, передвигаясь по несложному маршруту – от двери до ступени.

Хорошие новости: это был карцер шириной чуть больше метра и длиной где-то метра в три. Плохая новость состояла в том, что мыли тут, похоже, впервые. На подиуме из двух ступеней находилось то, к чему вела эта узкая грязно-бетонная дорожка, – дырка и краник сверху. Кажется, правильно называется ванной имени кого-то. А обыватель скажет, что это общественный туалет без унитаза. Но в общественном туалете над отверстием нет краника. А тут был, и под ним можно было мыть руки, чистить зубы, принимать душ, представить, что у тебя джакузи и биде. Или вот как он – бесконечно наполнять ведра. С пола собиралась грязь, вода становилась непроглядной, наливалась новая, и все повторялось.

Когда вода перестала быть черной и сделалась нежно-коричневой, он остановился и присел на маленькую табуреткообразную ступеньку, проклюнувшуюся из стены. Чисто! Уборка удалась! Он посмотрел на часы и еще раз обвел взглядом свои небольшие угодья… Прямо посреди помещения на полу лежала большая хлебная крошка. И это было абсолютно невозможно. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, почувствовал, что устал. Когда открыл, увидел, что крошка есть, но немного не там. Ветер? Крошка не двигалась. Вставать было лень. Решил, что уберет потом. Когда наступило потом, крошка исчезла. И он всю проверку гадал – как и куда. Потом разобрался, конечно. Это была маленькая улиточка, она мирно ползала там и сям.

Держать питомцев было запрещено, поэтому он решил, что у него появился друг – улитка по имени Крошечка.

У них было не настолько много развлечений, чтобы не подшучивать над новенькими, особенно над первоходами. Чего стоят сцены знакомства! Кто, что, как… Сначала он о себе, потом, при желании, они ему. За чашечкой напитка, который уже точно не чай, но обычно еще и не чиф. О своих статьях рассказали все, кроме одного мужика. Тот только угрюмо глянул, сказал, как зовут, и передал кружку дальше. Поневоле задумаешься, что же он такое сотворил. Впрочем, спрашивать было бестактно. Ну, Игорь и Игорь. До вечера ему еще рассказали, как тут и что, а напоследок мужик, который все объяснял, воровато оглянулся и сказал тихо:

– И ты смотри, с Игорем поосторожнее. Не спорь. Не лезь. Лучше не смотри.

– А что такое? – Стало неуютно.

– Ну, точно мы не знаем, но у него статья очень тяжелая. Одна ничего: убийство. А вот вторая вроде людоедство. Людоед он.

Торжественная угрюмость, с которой это было сказано, не располагала к дальнейшим вопросам. И он попытался себя успокоить: вон, людей полная хата, сидят все, и ничего. Да и вообще это не точно. Его нара оказалась на втором уровне. Через проход от Игоря. Он отвернулся к стенке и старался заснуть. Мозг бурлил от новых впечатлений. Люди начали похрапывать. И тут он услышал негромкое цоканье – как погоняют лошадь. Повернулся и увидел, что Игорь смотрит на него. Ночью. Не отрываясь. И цокает негромко. «Завтра же переведусь!» – подумал он, нервно отвернувшись. Спать абсолютно не хотелось.

Назавтра Игорь рассказал, что здесь он вообще-то за воровство, но осадочек оставался долго. Да и история вспоминалась, кстати и некстати, – как, к примеру, в момент, когда у Игоря спросили, в какой пропорции он смешивает раствор для полоскания горла, а он не задумываясь ответил: «Да я просто его на глаз сыплю».

Выглядел он не очень, да и чувствовал себя, похоже, так же. Зашел, устроился и почти сразу лег, постанывая. Получил замечание, сел и сидел раскачиваясь.

– Может, тебе врача, дед? – спросили его.

– Да я потерплю, – стоически отвечал он.

Так и началось. Каждый день вскрывшиеся болячки и новые беды. Смещение позвонков, язва, дикие головные боли, заболевший зуб – последний оставшийся. И это только крупные проблемы! О ерунде вроде простуды, поноса и колотья в боку даже упоминать не стоило.

Он стоически переносил все тяготы и никогда не звал врача. Но добрые люди из камеры делали все за него – и позовут, и расскажут. Его дважды выводили на рентген, разок на УЗИ и много раз на уколы. За его жизнь боролись! Возвращаясь с процедур, он отвечал на вопросы.

– Ну как, ну что сказали?

– Да кому я нужен? Я им до одного места!

Рентген у него подтвердил и смещение позвонков, и гайморит. Его псориаз был бесконечен, как Пангея[1]. Он постоянно жаловался, что его не лечат, что не дают мази, таблеток, не водят в душ. Когда его спрашивали, почему об этом всем не пишет заявление, возмущался: «Да я же не вижу ничего!» А когда заявление писали за него, он встречал врачей мычанием и мямлил что-то, описывая симптомы совсем не так красочно, как сокамерникам. Врач уходил, и жалобы снова звучали ярче. У него спрашивали, почему так, а он всегда говорил: «Да кому я нужен? Я им до одного места! Они не будут лечить, так и сказали! Я буду терпеть!»

Он держался как древний стоик. Сдавались и звали врача только окружающие. А когда его вывели на этап, под нарой обнаружили небольшой склад медикаментов. Стоику не нужны были эти подачки: убеждения дороже.

Эта штука в двери была круче, чем мифическое окно в Европу. Это было окно и в Европу, и в Америку, и в Азию, и в Африку – окно во весь мир за пределами хаты. И называли это окно ласково – кормушка.

Через кормушку давали пайку и забирали тарелки, надевали наручники и снимали их, передавали отоварку, передачи, подписывали бумаги, получали и отдавали письма и, конечно, общались и смотрели.

Чуткое ухо легко могло определить, когда начинали открывать тормоза, когда – глаз, а когда – кормушку. Как только кормушка открывалась, кто-то уже должен был быть рядом для взаимодействия: принимать, показывать, говорить.

Общение через кормушку поначалу могло казаться немного непривычным – следовало сесть на корточки или еще каким-нибудь образом опустить свое лицо ниже пояса, чтобы оно глядело в кормушку. Затем можно было говорить – снизу вверх, хотя в редких случаях гражданин начальник все же наклонялся.

Он был в хате уже почти две недели, а к кормушке, кроме дежурства, не ходил. Ни передач, ни отоварки, ни адвоката, ни следственных действий. Зато он был очень общительный и знал кучу тюремных историй, в том числе и про кормушку, и про то, почему контролеры держатся от нее подальше.

– О! Кормушка открывается! – говорил он, едва заслышав шелест. – Интересно, для кого?

Но известная мудрость гласит: «Не спрашивай, по ком открывается кормушка, – она открывается по тебе». Однажды из кормушки его просто позвали «с вещами», а они так и гадали, зачем эти дни были с ним вместе.

Ритуал отхода ко сну в карцере был особый. Сначала надо было дождаться вечерней проверки (этого ждали с шести утра и до восьми вечера с перерывом на утреннюю проверку в восемь). Затем два часа, точнее, часа полтора, можно было ждать времени вечернего туалета. В полдесятого можно было сделать свои вечернетуалетные дела и самозабвенно вычистить все зубы, которые имелись в наличии.

Впрочем, с туалетными делами возникала одна деликатная проблема: почти всю верхнюю часть тормозов занимало оргстекло – прозрачное, большое, для хорошего просмотра. И ровно напротив этого стекла, поднятое на две ступеньки, возвышалось то, что в тюрьме носит очень много имен и с чем хочется иметь дел как можно меньше, и желательно – в полном уединении. Конструкция карцера к ощущению полного уединения не располагала, скорее, можно было чувствовать себя выступающим на сцене. А учитывая, что корпус был женским и продольные все – девушки, можно было надеяться на благодарных зрителей. Правда, скромники возможностями рекламы не пользовались и делали все так, будто сдавали норматив.

Разделавшись с вечерним туалетом, можно было ждать, когда откроется дверь и скажут: «Пойдем!» Услышав заветное «Пойдем!», он бодро пошел за угол по коридору забирать свою вату. Оставалось совсем чуть-чуть: когда его ввели назад в карцер, нара уже была размурована. Дальше просто: одной рукой держишь вату, а другой поднимаешь нару, кидаешь сверху вату, удерживаешь освободившейся рукой и, не отпуская, лезешь под нару, чтобы достать из стены железный треугольник и дать наре опору. С непривычки казалось сложным, но на третий день делаешь бодро. Дальше – лечь! О… лечь! Он залез под одеяло! О дурацких ритуалах вроде раздевания даже не думал – в первую ночь чуть не околел. Просто лечь, просто вытянуться, закрыть глаза, не шевелиться! За стеклом в вытянутом гробике карцера под негаснущей лампой он лежал, скрестив руки на груди (так теплее), и был похож на Ленина. «Я Ленин!» – подумал, засыпая.

Лязг двери ворвался в сон почти сразу. Какую-то новую девушку заводили в камеру напротив. Не открывая глаз, он понял, что она уставилась на него через стекло, и услышал: «Ой! А тут у вас молодой человек! Мне сюда?!» Конвойный сказал, что молодой человек не откажется. А он ничего не сказал. Он был Ленин.

Говорят, что в экзотических странах и в любых местах, где водится всякая живность, помереть от голода могут только неоправданно брезгливые люди. Вон он бы, наверное, смог. Ведь он был кулинарный сноб и быстро навел в питании коллектива свои снобистские порядки.

До него они все вели беспорядочную гастрономическую жизнь. Страшно подумать: ели все, что было, и в различных комбинациях, без разбору. Конечно, так было нельзя.

У него было кулинарное образование, и он знал толк в еде. Когда он готовил салаты, всем хотелось смотреть на чужую работу. А еще, конечно, хотелось вносить предложения.

– Может, добавим сало?

– Серьезно? Сало? В салат? Ты где-то такое видел?

– Ну… Один раз мы тут так ели…

– Никому никогда об этом не говори! Так нельзя.

Вопрос с салом для салата был замят. Примерно так же воспринимались и другие рациональные предложения: добавить кетчуп в суп, намазать майонезом хлеб, бабахнуть в торт все сладкое, что имелось в хате. Не помогла даже история про ирландское рагу, которое ели трое в лодке. Ели же! Однажды день был испорчен дискуссией о кисло-сладком соусе – может ли он существовать вообще или же является абсолютным злом? А диспут о хачапури? Спорить с ним на кулинарные темы было бесполезно и очень нудно. А итог был предсказуем ввиду непререкаемого гастрономического авторитета. Добавленный в кашу грецкий орех вызывал резкое осуждение – он же перебивал весь вкус! Если кто-то ел что-то не элегантными ломтиками, а кусками – это оскорбляло! И понемногу всех заразил – целая хата снобов. Все научились. Лишь один раз его «научили»: он не знал, что сыр с киселем вкуснее вприкуску, а не на батоне. Но исключение подтверждает правило.

Сорвались, когда его увезли на суд. Предались гастрономическому разврату. Думали, что его вернут к ужину, а суд отменился, и он пришел к обеду. И увидел супы со всеми лакомствами: с майонезом, салом, кетчупом вместе. Стоял и смотрел на это. Но ничего не сказал. Просто сел есть. Без толку!

Кругаль, он же кружка, – это обязательный элемент личного снаряжения арестанта. Кругаль есть у всех, поэтому его надо любить, беречь и мыть с содой. Тысяча и один способ использования кругаля известен каждому где-то на клеточном уровне: когда возникает необходимость, нечто вылезает из подсознания и подсказывает, что делать. Например, с помощью двух кругалей можно приготовить расплавленный шоколад для новогоднего торта. Но и одного кругаля хватает, чтобы ввалить тому, о кого руки марать нельзя. Универсальная вещь – кругаль.

Раньше кругали были у всех разные. Они добывались по блату и передавались по наследству. А недавно прошла кругальная реформа, и все кругали стали одинаково безликими. Новые были похожи на большие алюминиевые наперстки. Если кто-то знает основные физические свойства этого металла, в частности теплопроводность, он поймет, сколько радости наполненные кипятком кругали доставляют своим владельцам и почему их ласково называют «гестаповками».

Пили из кругалей по-разному. Кто-то делал для них одежку из рукавов свитеров, кто-то обвязывал носком, кто-то шил платье в горошек, а кто-то просто эволюционировал – развивал теплоустойчивость кожи рук, причем довольно удачно. Но однажды всех поразил новичок. Глядя на то, как кругали нежно обнимают полотенцами и обхватами из бумажных салфеток, он спросил: «А зачем так сложно? Я вот пью с помощью Пэ-Пэ». Похоже, никто не знал, что такое Пэ-Пэ, поэтому все посмотрели заинтересованно. Он подошел к своей сумке, что-то достал и схватил рукой кругаль со свежим кипятком: «Вот!» Левая рука у него была синей и шерстяной.

– Пэ-Пэ, или Питьевая Перчатка, – снисходительно объяснил он всем заинтересованным лицам.

– …! Опять! …! Так, мужики, надо серьезно поговорить! Опять, …, то же самое! Кто оставил в раковине свои волосы?

Хата загудела. Мужики морщились. Все были недовольны.

– Кто оставил волос, пусть встанет и уберет за собой!

Никто не откликнулся.

– Кто ходил умываться?

Ходили все.

– Кто был последним?

– Наверное, я, – сказавшего это было сложно заподозрить в волосяной диверсии: его череп блестел. Он был не одинок, прическа была в моде.

– Да в хате-то всего три человека с более-менее длинными волосами! – возмутился еще один ультракороткостриженый.

– Ща! – Дежурный скрылся за занавеской в санузле. Молчание стало осязаемым, а он все что-то там изучал. Через полминуты раздался звук включенной воды – дежурный сделал свое дело. И вернулся.

– Раз никто за собой не убирает, я убрал. Мне не сложно. Но противно! Что за гадство – не убирать за собой? А волос там небольшой – сантиметра два. Так что любой мог. Надо разобраться.

– Надо! Волос мог кто угодно оставить! Но если не признался и не убрал за собой – гад. Это уже не случайно!

– А может, случайно? Может, он и сам не знал, – нервно сказал кто-то из волосатых.

– А то у нас тут римские, блин, бани! Можно прям не заметить – столько всего! Аж целая раковина есть!

Сарказм был понятен даже тем, кто не знал значения этого слова. Но все равно никто не признавался.

– Значит, так. Еще один раз найдем волос – будет беда у того, кто за собой не следит и всем жить мешает. Я предупредил. Будет беда!

Тема волоса (вроде бы русого, но это не точно, никто же не присматривался) еще поднималась пару раз с тем же результатом. Потом чепе забылось. Но каждый после похода в санузел очень внимательно, по сантиметру, осматривал за собой раковину. Наверное.

В дельных хатах обязательно был запас всего что угодно для тех, у кого ничего нет. Чаще всего такими приходили мелкие «двестипятые» – те, кто украл какую-то чушь, непонятно зачем. У таких из одежды было только то, что на них, а из вещей – в лучшем случае пачка сигарет, которую дал кто-то сердобольный по пути. А ведь их тоже надо было мыть, брить и одевать по сезону. Для этого вещи из резерва и выдавались. Просто так. Старые ботинки из дубовой кожи, порванные штаны, свитера без рукавов, пошедших на нужные дела, – все заботливо собиралось и хранилось.

Мужик, которого завели в хату, явно не претендовал ни на что из имеющихся обносков. Сразу было видно, что здесь он недавно – это читалось в метающихся глазах. Но при этом он тащил с собой два новеньких кешера. Явно греется и в шмотках недостатка не испытывает, как и в продуктах. И все же это был новый человек, а в хате имелись традиции, поэтому ему сказали:

– Бумага с ручкой есть? Садись пиши заявление, чтобы дали гуманитарку. Пиши давай!

– Да мне ничего не надо!

– О людях подумай! Положено – пусть дают!

– Да, может, если что надо, попрошу, чтобы передали?

– Садись, пиши. «В связи с отсутствием средств…»

– Вот образец, списывай.

Заявление на гуманитарку было написано и вечером улетело в кормушку. Потянулось ожидание.

– А когда принесут? Завтра? – все только посмеялись.

С шести утра до десяти вечера пролетали и тянулись дни. Люди входили и выходили, а он пообвыкся и поистрепался, но все ждал гуманитарку. Дело принципа. Где-то помнилось: ему должны, но пока не дали. И вот однажды через кормушку начали выдавать по пять бритв, полкуска мыла и отмотанному мини-рулону туалетки. Пришла! Он расписался в ведомости за себя и за тех трех парней, которые не дождались, уехали на лагерь. Поинтересовался у сотрудника, на сколько времени эти станки и все остальное. И услышал:

– До конца срока.

Он постоянно выглядел каким-то взъерошенным, суетливым, влезал в разговоры и вставлял непрошеные комментарии. Такие персонажи придают живости популярным комедиям, но в реальности дел иметь с ними не хочется. А он рассказывал о том, что уже много чего видел и много кого знает, и если надо че порешать, то он порешает, конечно.

Совал свою маленькую голову в кормушку и разговаривал с продольным: то что-то просил, то на что-то жаловался. Потом его просто попросили к кормушке не подходить. Серьезно так попросили – так, что враз расхотелось.

Когда приносили письма, он первым бросался к общаку, перебирал их торопливо, потом помедленнее и все приговаривал, что ему куча людей должна писать. Почему же писем нет? Предполагал, что цензор у себя держит или и вовсе не пропустил. Сам он писем не писал. Сказал, что не может без спросу светить адреса серьезных людей, пока они сами ему не напишут.

Постепенно его просто перестали воспринимать всерьез, и тогда он сказал, что напишет маляву важным людям, которые где-то здесь, и они все напишут в ответ: кто он, что он и можно ли с ним иметь дела. Однажды вечером долго что-то писал, сворачивал, запаивал в полиэтилен и даже сам прикрепил маляву к коню, попросив срочно отправить поздно вечером перед расходом. Отправили, конечно. Весь следующий день, с начала работы дороги, он ходил приплясывая и говорил, что ему должна прийти важная эм – малява. И эмка пришла важная – запаянная! Он ее схватил и побежал на свою нару. Что странно, никому ничего не говорил. Вечером снова послал запаянную, а на следующий день опять получил ответ. И был счастлив, аж пока соседи не вызвали по громкой и не сказали:

– Пацаны! На эту фамилию нам больше не отправляйте! Нет такого! Второй раз эмку возвращаем!

Первый раз его били за знакомство. Ну, не так чтобы сильно били – оттолкнули просто. Он давно уже тут катался. И Володарка, и Жодино, и Новинки[2]. Поэтому к моменту повторного заезда на Володарку его суть была известна. И конечно, написали и предупредили: с этим дел не иметь. И не имели.

С порога он сунулся к общаку, полез со своим чаем в грязном пакетике. Его отодвинули и сказали, что если будет сам по себе жить тихо, то все будет хорошо. А он даром, что ли, из Новинок приехал – не то притворился, не то реально не понимал, что ему не рады: все перся со своим чаем и говорил: «Я с обществом, я с обществом…» Ну или что-то на эту тему – точно не передать, ведь он был совсем не местный. Да и зубов не хватало. Казалось, что и мозгов тоже.

Он не хотел делать общее дело – убирать например. Зато хотел создавать проблемы: отказывался выходить из хаты, стучал в тормоза, цеплялся к продольным с дурацкими требованиями, не пускал поверяющих. Получала за все, конечно, камера. Стало неудобно жить. «Что вы, его успокоить не можете?» – сказали им прямым текстом. Тогда ему досталось уже сильнее: пытались успокоить как могли. В том числе и ногами. Не успокаивался, да еще и шумел некрасиво, так что забегал резерв и даже медики приходили. «Опять упал?.. Бывает…» Но в медчасть его не забрали, хотя их просили. Это был крест хаты, педагогическая задачка со звездочкой для самостоятельного решения.

Лучше не становилось. Он воровал еду и тащил ее к столу. «Я ради общества». Упорно делал вид, что ничего не понял, хотя понял, конечно, давно.

А потом в задачку добавили дополнительное условие – пришло обвинение. Его отобрали и увидели, что он покалечил беременную жену и колол ее наркотой. И вот тогда он начал ломиться в тормоза взаправду. Но с той стороны знали, что самое безопасное место для него было здесь.

Эта штука бросалась в глаза каждому, кто входил в камеру: необъятно черная, влажная, покрытая белыми пятнами, она, казалось, шевелилась в дальнем верхнем левом углу. Не шевелилась, конечно. Просто воздух был влажный, как в субтропиках, хотя веяло холодом и на стенах оседали капли. Может быть, поэтому и мерещилась всякая чушь?

А на самом деле это был обычный грибок – просто очень черный и очень большой. Он тут, похоже, был всегда и переходил по наследству, когда в камере сменяли друг друга разные составы подследственных. Стивен Кинг, наверное, написал бы об этом грибке целую ужасную книгу. В смысле, книгу ужасов. А каждый арестант просто представлял, что может случиться, если в замкнутом пространстве без особой вентиляции день за днем дышать парами грибка. Ничего хорошего! Если их не успевали поменять с достаточной быстротой, они начинали бороться с грибком, но он всегда выходил победителем. Они писали на него жалобы и заявления, а гриб с пренебрежением к их трудам разрастался все сильнее. Однажды его даже чем-то побрызгали, но это спасло только от белых пятен, и то только на время. Они шутили, что брызгали удобрениями.

Один из жителей грибной камеры побывал на киче – в карцере, который оказался в смежном корпусе, прямо за стеной. Он-то и открыл тайну удивительной живучести гриба: оказывается, по ту сторону через стену проходил вечно журчащий стояк всего корпуса. И в этом стояке что-то не только журчало, но и булькало, причем явно вне труб. Узнали причину – легче не стало. Иногда они забывались и говорили о грибе во время проверок, отвечая на риторическое: «Вопросы есть?» Их не должно было быть, но они говорили: «У нас тут грибок!» И получили: «Грибок у вас? Вам что, лукошко, что ли, дать, чтобы собрали? Не дурите голову!»

Оказавшись на необитаемом острове, Робинзон Крузо добыл или изготовил множество полезных вещей, а колонисты Таинственного острова – и того больше. Это потому, что их не шмонали и не отбирали запретов. Здесь же многие вещи достать было гораздо проще, чем на необитаемом острове, да и кормили регулярно – три раза в день. Но кое-чего достать было нельзя, и этого не хватало. Вот, например, дезодорант для тела передавать было нельзя, зато можно было купить в отоварке. А дезодорант, который освежитель воздуха, нельзя было достать совсем. А жаль! Для того чтобы понять суть какого-либо явления, надо обращать внимание на мелочи. Из них складывается полная картина.

Представьте, что вы заперты с десятком незнакомцев и каждый из них – со своими привычками. Звучит не особо страшно. Но это 24 на 7. И привычки заполняют все доступные квадратные метры – например, восемнадцать на девятерых, из которых треть метров приходится на «технические помещения», а остальное занято столом и нарами. Поэтому в камере все общее: и звуки, и запахи. Поэтому освежитель воздуха пришелся бы как нельзя кстати, но чего нет, того нет.

Точнее, не было, пока не появился новый человек и не раскрыл им глаза. Оказывается, у них все это время были сотни метров дезодоранта! Да что там! Если знаешь секрет, то даже в гуманитарку входит дезодорант.

А секрет был прост: отмотать пару локтей туалетной бумаги и скрутить плотным жгутом. Еще плотнее! Так, чтобы сворачивался в косичку. После этого можно использовать. В начале сеанса борьбы с неприятными запахами надо поджечь жгутик, в конце – затушить, огонь приглушить до тления. Если пальцев жалко – намочить их. А в голове можно проигрывать Smoke on the Water.

Как-то все сложилось одно к одному. Нелепое стечение обстоятельств, из которых обычно и выходят самые невероятные истории. Иногда прекрасные, а иногда – так.

Их повели гулять, его – на рентген. И вернули их позже, а его – раньше. И передачу принесли раньше, чем их вернули – пока он был один в хате. А пакета с конфетами в передаче не оказалось, хотя указан в списке был. Все – цепь нелепых случайностей. И конечно, разобрались бы во всем спокойно, ведь начали уже, и он даже сказал: «Хотите – кешер мой проверьте!» Но тут вдруг последняя случайность: его забрали – видимо, на этап. Вот так: пришли и забрали. А вещи у него уже оказались собранными. Цепочка случайностей закончилась, а вопросы остались.

– Может, и не было конфет? Забыли положить?

– Может, и не было. Может, и забыли.

Кормушка открылась, и оттуда сказали искать лучше: позвонили родственникам, и те подтвердили, что конфеты были, и даже описали их.

Баландеры точно не брали. Кормушка спросила: остались ли вопросы или жалобы? Конечно, нет. Что за вопрос?

– Значит, все-таки этот? Взял?

– А зачем тогда кешер предлагал смотреть?

– Поэтому и предлагал! В куртку, небось, запихнул. Или сожрал.

– Если сожрал сразу четыреста граммов конфет, ему это боком вылезет.

– Ему и так эти конфеты очень дорого обойдутся. Очень-очень дорого. На весь срок запомнит.

– А что будет?

– Да разное… Например, будут всем выдавать ложки, а у него ложки не будет.

– В смысле, не будет ложки?

– Так он же крыса! Зачем ему ложка? У крысы нет ручек, она не может держать ложку. Ничего, будет всегда кушать лапками.

Его долго водили какими-то коридорами, а потом завели в кабинет и усадили там. Он ждал. Хотелось жрать. Он хмуро подумал, что отказывается от еды всего три часа, а уже голодно. Первые пару часов голодовки прошли отлично, а потом есть все же захотелось. Еще раз перебрал в голове все варианты. Другого выхода у него точно не было.

К нему зашли где-то через полчаса. Когда истек минимальный срок маринования.

– Заявление на голодовку писал? – спросил вошедший со звездами на погонах.

– Писал.

– Зачем?

– Там все указано.

– Ты же понимаешь, что эти требования не к администрации СИЗО?

– Понимаю.

– Так чего пишешь заявление?

– Я уведомил о начале голодовки.

– Сам же понимаешь, что никто не выполнит твои требования?

Он с трудом удержался, чтобы не сказать: «Понимаю».

– И зачем тогда? – наконец прервал молчание тот, что со звездами. Само слово сказано не было, но в воздухе ощущалась невысказанная суть вопроса: «И зачем тогда ты такой дурак?»

Снова повисло молчание. Диалог незаметно превратился в монолог, и вдруг все стало официально.

– Я должен предупредить вас о том, что мы будем контролировать состояние вашего здоровья. При малейшей угрозе организму по нашему усмотрению мы вынуждены будем начать процедуру принудительного кормления. Вы понимаете, что это значит?

– Да, конечно.

– Нет, не понимаете. Кормление будет осуществляться через прямую кишку. Только так. И о факте этой процедуры станет известно всем. Всем. Умереть вам не дадим. А как ты будешь жить здесь и потом на зоне после процедуры – я не знаю, но не советую.

Шел четвертый час голодовки. Очень хотелось жрать.

Тормоза закрылись. Он стоял, немного пошатываясь. Есть не хотелось уже давно, где-то с третьего дня. Но если давно не ешь, сил больше не становится, а голова начинает кружиться.

Его особо даже не расспрашивали, но присматривались: сразу выпили псевдочифа, просто крепкого чая, как будто ждали. А после чая ему предложили послушать, как здесь все устроено. От таких предложений, конечно, не отказываются, и он пошел с двумя старожилами, сел в уголок, чтобы никто не мешал. И началось. Не сразу, но после банальных общих вопросов пошли сугубо индивидуальные.

– Слушай, а чего ты от конфеты отказался, когда чиф пили? На диете, что ли?

– Объявил голодовку, восьмые сутки.

– И что, совсем ничего не ешь? А свое?

– Совсем ничего.

– Ну, мы можем прикрыть. Поешь, может? Пюре.

– Не, все хорошо. Не, я не буду.

Разговор клубился, как сигаретный дым, шел по спирали от участливой заботы до реальной тревоги – не за него, конечно, а за всех.

– Слушай. Ну ты веришь, что тебя выпустят?

Ответить «да» – признаться в умственной неполноценности. Ответить «нет» – тем более.

– Нет, вряд ли. Но я не могу по-другому.

– А ты знаешь, какая из-за этого может случиться беда? Ты вообще знаешь, как здесь все устроено? Или ты только о себе думаешь?

Беседа стлалась, тянулась мучительные пять часов. Его мутило, голова не хотела соображать, мозг уже не кормили восемь суток, а ему приходилось повторять «нет» и пытаться объяснить, что он не эгоист и как раз не для себя. А до него пытались донести, что мира, в котором он раньше жил, больше нет, что есть другой мир, в котором один за всех, а иначе – все на одного. И что тут нельзя быть эгоистом. И что из-за одного страдают все, и объяснили как. И опять, и вновь.

На следующий вечер он начал выход из голодовки.

Что ответит заключенный, которому предлагают покинуть опостылевшие стены камеры? В плохую погоду чаще всего отвечали: «Гуляли!..»

Это традиция. Вроде бы гулять – это обязанность одних, а водить гулять – обязанность других. Да еще и по два часа в день. Поэтому формально нельзя спрашивать, мол, не хотите ли прогуляться, и нельзя отвечать «нет». Но если на зов «прогулка» следует отклик «гуляли», никто не задает глупых вопросов: «Как это могли гулять?» Просто эта хата гулять не идет.

Разрешая вопрос, гулять или не гулять, хата похожа на сейм Речи Посполитой, причем может быть использовано право liberium veto. Так как гуляют все или никто, приходится идти на компромиссы, а причин остаться «дома» может быть много: болезнь, хоть справки от врача нет, отсутствие одежды, обуви… Или идет интересный фильм, или адвокат может прийти. Но чаще всего просто не хочется менять шило на мыло: вместо маленькой камеры оказаться в еще меньшем дворике с зарешеченным небом. Но этим утром победил вариант «гулять», хоть и было воскресенье – день, когда гулять, в общем-то, не принято.

После ответа «Да!» кормушка открылась и из нее раздраженно поинтересовались:

– Вы погоду видели?

Хотелось бы ответить и подробно рассказать о том, как можно увидеть погоду из подвала, когда единственное окно – под потолком, но под землей, а вдобавок закрыто сплошными стальными «ресничками». Но ответили просто:

– Нет.

– Там идет дождь. Пойдете гулять?

– Пойдем! – От своих слов решили не отказываться. Тем более что этот вопрос обсуждался минут сорок. Что значит дождь по сравнению с возможным дипломатическим кризисом?

Кормушка захлопнулась. Они начали одеваться и рассаживаться вокруг общака уже в ботинках, шапках и куртках. После открытия дверей медлить не дозволялось.

Кормушка снова открылась, и голос внятно произнес:

– Там всю ночь шел дождь. А сейчас ливень.

Возможно, они были тугодумами, но со второго раза поняли. И хоть за ресничками шума дождя слышно не было, один громко сказал:

– Спасибо, начальник. Мы гуляли.

И камера, вздыхая и матерясь, начала раздеваться.

Разговорами о беге он достал всех за первые пару дней, а сидеть вместе предстояло, возможно, еще несколько месяцев. Впрочем, в тюрьме никогда не знаешь, где и с кем ты окажешься даже этим вечером.

Он говорил о своих марафонах, бывших и будущих, рассказывал о тренировках и искал место для подвига.

На пятаке он становился в планку, блокируя вечное движение. На трамвайку он залезал поочередно правой и левой ногой, распрямляясь на носок, и говорил, что так качает бедра и икры. Про общак ему объяснили – перестал. Зато попробовал сделать берпи, да так громко, что даже в глаз заглянули, – и снова объяснили.

В результате он перенес свои занятия бегом к себе на нары. В своем личном пространстве он пробовал много забавных упражнений, но похоже, что ни одно по-настоящему не шло.

Хата болела и на улицу не ходила, а он все ждал, хотя знал, что дворики небольшие. Когда наконец пошли, был воодушевлен, аж пока не дошли до дворика. Там приуныл – места не хватало, даже чтобы ходить.

Через пару недель достался больший дворик.

Было такое впечатление, что он выиграл главный приз в лотерею. Сначала ходил быстрыми шагами, считая метры. Почти четыре на семь получилось. Потом очень попросил стать в центре… Ему пошли навстречу – стали, закурили. А он скинул куртку и побежал по кругу. Отшутили все шутки, отсмеялись, курили три раза уже, а он все бегал, только иногда менял направление, оказалось, раз в полчаса. Стало слышно, что уже выводят, только тогда перестал и сказал:

– Полтора часа от всех бегу, мужики! Так и не оторвался.

А вывели через полчаса, и по пути он все приставал к конвою:

– А можно мы всегда будем в большой двор?

– Согласно графику.

– А можно для сборной СИЗО по марафону без графика?

– Что за сборная? Подготовка к побегу?

Он намек понял и умолк.

Им, кстати, повезло. В большой двор снова попали меньше чем через неделю. Но не он. Он еще с прошлого раза лежал с температурой после своей самой удачной пробежки.

Как выпускники иногда вспоминают школьные годы, так и они время от времени вспоминали, как сами когда-то только появились в этом мире, как этот мир их встретил и обучал. И рассказывали друг другу:

– Мы в Жодино на рынок отправляли.

– Не на рынок, а в «Евроопт». Говорили, чтобы писал заявку, если надо что, а деньги, мол, потом снимут.

– И что? Писали?

– Ну, как кто. Если хорошо разогнать, то писали.

– А дальше?

– Тут смотря какая смена. Некоторые просто ржали. А один корпусной сказал одеться и вывел.

– Повел на рынок реально?

– Вернули через сорок минут мокрого насквозь. Он вошел, двери держали открытыми, пока он громко не сказал: «Там дождь на улице». А эти ржут на продоле. Нам потом рассказал, что в душевую водили.

– Прикол! А у нас заяву на кошку для мышей писали. Как мыши появлялись, спрашивали, у кого дома кошка.

И объясняли, что собак нельзя, а вот кошку – можно, если есть мыши. По заявлению, конечно.

– А мы хлебушек в пакет собирали, а новичкам говорили, что на прогулке можно коня покормить. И один из них шел с пакетом. Один раз двое даже в шашки сражались за право покормить коня на прогулке.

– А дальше что с пакетом было?

– Да ничего. На продоле забрали. А мы потом говорили, что это из-за неумех, которые хлеб не могут спрятать, конь голодный.

– А самого богатого в «Евроопт» отправляли?

– Отправляли! Спрашивали, у кого денег на счете больше всех, а потом весь вечер думали над общим списком и заставляли наизусть выучить, потому что могут обшмонать. Считали деньги, спорили о ценах. А на утренней проверке надо было в ответ на «Вопросы?» сказать «Разрешите, я сегодня в магазин за покупками от нашей камеры».

– И как? Тоже в душ под дождь потащили?

– Не, у этих шутки были стандартные: «Всем выйти, шмон в хате». Но оно того стоило!

Утро было туманным. Впрочем, как всегда. Из двенадцати человек в камере курили одиннадцать и приступали к этому сразу после подъема, попарно. К тому времени, как заканчивала шестая пара, первая уже вновь была готова пускать дым. И дым клубился, зависая под потолком, дожидался, пока построят вентиляцию. Курили и по вечерам, но не сурово и молча, а слушая и рассказывая истории: о том, как попали и за что, как раньше сидели и с кем, и все такое. Двенадцатый обычно молчал, но однажды сказал:

– А знаете, есть такой писатель Рэй Брэдбери? Он еще написал книжку «451 по Фаренгейту».

Кто-то замычал «знаем» или даже «читали».

– Так вот, там жгли книжки, все жгли. А чтобы книжки сохранились, люди учили их наизусть и рассказывали друг другу. Давайте и мы так.

– Ты знаешь какую-то книжку наизусть?

– Не совсем. Но я раньше в другой хате был, а там один книжку заказал, и я тоже, а потом все перестали курить.

– Аллен Карр? «Легкий способ бросить курить»?

– Да не, вроде какая-то другая. Я точно не помню обложку, я книжку читал. Ну, и ребята каждый день рассказывали. Хотите, и я вам расскажу?

– Ну давай. Трави.

Учитывая, что кто-то читал Карра, ему пришлось на ходу написать новую книгу, еще лучше, немного адаптировав старую. В отличие от Карра, он мог не стесняться в выражениях и не бояться рассказывать о несуществующих смелых научных исследованиях и о судьбах выдуманных людей.

Он потребовал, чтобы никто не прекращал курить, пока он не закончит рассказ, а потом терзал их и терзал многие дни и часы одной мыслью. Курение – не вредная привычка, а наркотическая зависимость, которая не приносит абсолютно никаких выгод. Одна мысль была в тысяче обличий. Если кто-то спорил, он безжалостно объяснял еще сто раз. Когда он наконец объявил, что завтра закончит рассказ и можно бросить, все были счастливы.

В висевшем на стене расписании было много всего интересного написано, но на деле соблюдались четко только две позиции: отбой в 22:00, подъем в 6:00. Вот с этим было строго даже в Новый год, а с остальным из распорядка – как получится.

Например, в расписании значилось «информирование по радиоузлу», а радиоузла не было. Или вот было «вручение писем», а писем не приходило. Тут уж ничего не попишешь.

По его личному расписанию каждый раз после обеда наступал такой момент, когда кожа на животе натягивалась, стаскивая вниз отяжелевшие веки, и очень сильно надо было отдохнуть. У него уже имелся определенный опыт, поэтому он знал, что спать открыто – это как бы неуважение к тем людям, которые в это время выполняют свою работу и периодически заглядывают в глаз. Поэтому он сидел за броней на верхней наре, в глаз видны были только ноги в тапках. Разве мог он предположить, что даже не услышит, как раскроются тормоза и в камеру зайдет дежурный?! И никто не встанет, не скажет положенного. Никто.

Когда его вызвали для дачи объяснений по составленному рапорту про сон, он написал: «Нарушения дисциплины не признаю, поскольку правилами распорядка запрет на сон не установлен» – и стоял на своем.

Воспитатель смотрел на него внимательно, с интересом: «А если найду?» Подвел к расписанию, сказал: «Читайте».

– 6:00–6:30, – подъем, заправка постелей, утренний туалет.

– Вы видите, чтобы в расписании где-то было написано про сон, кроме слова «отбой» в 22:00?

– Не вижу.

– Значит, нарушение. Признаете теперь вину?

– Но простите! Тут, извините, не написано, когда время сидения на унитазе. Тоже рапорт, если что?

– Не лезь в бутылочку! А то слова «утренний туалет до 6:30» и «вечерний туалет с 20:30» будем понимать буквально. Ты этого точно не хочешь, правда?

Он не хотел.

Живности разной, конечно, хватало, и поступали с ней по-разному. Редких тараканов безжалостно давили, с улиткой дружили, на мышей и крыс начинали охотиться только тогда, когда их наглость превышала все мыслимые пределы. А хозяина старались не обижать, если, конечно, мозгов хватало.

Один раз сняли паутину, вроде бы старую и неухоженную, необслуживаемую, и на тебе – сразу же переехали в другую хату. Кто-то скажет – случайность, но до этого паутина висела нетронутой минимум десять недель. А когда паука видели – в тот же день прибывало пополнение.

– А!!! Я только что видел большого черного!

Спрашивается, зачем смотрел? Почему нельзя было отвернуться? Вообще лучше в некоторые места не смотреть или же промолчать об увиденном. А если факт озвучен – все. Так и случилось: вечером привели. Казалось бы, куда, если и так друг у друга на головах сидят? Но официально места были, и если показывался Хозяин, то приезжало и пополнение. Дважды видели, как Хозяин уходил: один раз в кормушку, один – под дверь. И со следующих судов двое домой пошли! Мистика! Вот и не верь после этого в приметы.

Новичкам объясняли экологическую политику:

– Вы поймите, мы здесь гости, мы здесь временно. А они здесь живут. Гостям хозяев обижать нельзя. И едой надо делиться, мышкам оставить. А паука надо беречь: он всякую гадость паутиной ловит.

Паутину сбивали только в карцере. Сбивали огромной трехметровой шваброй, потому что ничем другим до потолочных ламп было не добраться. И то сбивали только потому, что хотелось оттуда съехать скорей. А еще потому, что неснятая паутина легко превращалась в новые и новые десять суток пребывания в гостях у Хозяина.

Новичков давно не было, а приколоться хотелось: не так уж много здесь развлечений. Правда, надо было осторожно подводить к приколу: часто срывалось, потому что народец был подозрительный и ни во что не верил. Но вот наконец все сошлось.

Он был тут сравнительно недавно и продолжал впитывать знания, секреты и обычаи, которыми с ним щедро делились сокамерники. Ведь очень много мелких процедур, о которых и не знаешь, как это работает, а потом удивляешься. Для любой мелочи есть своя служба, свое заявление и свой порядок, который надо знать.

– Мужики, а у меня завтра день рождения!

– Ничего себе! Правда, что ли? И сколько?

– Сорокет.

– Да еще и юбилей! А чего ты молчал?

– А что?

И тут кусочки мозаики сложились, и стало понятно: благоприятный момент для прикола. Только б не спугнуть – мужик был неглупый, даром что первоход.

– Что значит «что»? А торт ты будешь проставлять?

– Через отоварку? – Это слово он уже выучил.

– Нет, через отоварку – это коржи, а на днюху можно по спецзаказу кремовый. Деньги есть?

Деньги у него были. И кремового торта захотелось очень.

Его научили, как писать заявление, как приложить к нему квитанцию, как отдать корпусному лично во время проверки. Его уверили, что слова «убедительно прошу предоставить…» в контексте завтрашнего дня рождения – это правильная форма, как положено. В тексте заявления вообще было много находок.

Когда он все сказал и подал заявление на проверке, корпусной и усом не повел. И только когда тормоза закрылись, самые чуткие уши могли услышать отдаленные раскаты хохота из каптерки.

Но он не слышал. Он ждал торт. А хата ждала асимметричного ответа. Говорят, на аналогичное заявление один раз притащили тарелку рыбы-могилы вместо пиццы, один раз одели в куртку и повели в душ, но чаще всего просто шмонали хату.

Кормушка открылась, двойной стук, назвали его фамилию. В тюремной миске лежал кусок кремового торта. Все обалдели. Но больше всего удивился он и спросил недоуменно: «А ребятам?»

Он уже всех достал с этими ножницами. Прям Рапунцель какой-то, у которого вместо волос росли и загибались когти. Каждую неделю просил. А в последний раз устроил скандал, что раньше ножницы были острые и слегка маникюрные, а сейчас – большие канцелярские, да и тупые в придачу. Ему сказали брать то, что есть, а он гордо отказался и продолжил писать заявления. Через неделю понял, что затупил, начал снова просить у продольного, но ему отвечали: «Ожидайте, в пятницу и на выходных не предоставляем». А потом начиналось с самого начала. Он бы мог подговорить кого-то, чтобы попросили для себя, а потом дали ему, но ему это казалось неспортивным, и он продолжил надоедать продольным со своими ножницами. Но у тех, похоже, тоже был какой-то принцип.

Ничего колюще-режущего в хате иметь было нельзя, даже сравнительно безобидные вещи выбрасывались во время шмона. По правилам у администрации можно было брать иголку (часто со сломанным ушком и всегда с обломанным кончиком), нитки (часто не было, потому что мотали от души на коня), нож (никогда никто не просил – справлялись). Все это давали без проблем при наличии заявления. Ножницы – бери! Тупые так тупые. Канцелярские? Скажи спасибо, что не садовые! А не берешь – значит, тупой ты, а не ножницы. В этот день он спросил про ножницы, когда давали завтрак («Ждите дневную смену!»), во время проверки утром («Спросите через час у контролера!»), через час («Ожидайте!»), когда выводили на прогулку («Я же сказал, ожидайте!») и на вечерней проверке («С этим вопросом к дневной смене!»). Круг замкнулся, но надежда не угасла. И когда на продоле начала открываться внешняя дверь, а потом кормушка, он решил: наконец ему несут его ножницы. Но это был внеочередной шмон. Он остался, остальных вывели – он еще и дежурным был в тот день.

– Запреты есть? – спросил дежурный по СИЗО у дежурного по хате.

Он выбросил мойку, причал и коня на продол в жертву.

– Еще?

Дежурный по хате как-то судорожно кивнул и отчаянным жестом вытянул вперед свои руки, показывая когти.

Ее звали Маша. У нее была широкая радостная улыбка и огромное красное сердце во все туловище. А вышло это так: их вели по подвалам во дворе, привычно лязгая дверьми. Они и так знали, что сегодня на улице снег или дождь. А на улице оказалась сказка. За ночь доставшийся им большой дворик покрылся снегом. У левой стены лежали маленькие сугробики, правая щурилась ярким облупленным кирпичом. Во дворике не было ветра, стоял маленький плюс, и с такими развешенными на сцене ружьями выстрела было не избежать. Почти не сговариваясь, они бережно, чтобы не топтать еще не скрученный в шары снег, катали голову, туловище и ноги, а затем гордо водрузили на скамейку в центре. Но это было только начало! Под снегом прятались осколки красного кирпича и цемента, а в стенах можно было найти горелые спички, и они работали не покладая рук. Но споря о неоднозначных художественных решениях. Пигмалион.

Ее звали Маша. У нее были глазки и носик и даже аккуратные круглые цементные уши. Еще у нее были ручки и небольшие рожки, тоже очень аккуратные! А еще у нее почему-то был драконий костяной гребень от переносицы до хвоста. Но главное, главное, что у нее была радостная алая улыбка кирпичной мозаикой и такое же, только огромное и выпуклое, сердце во все туловище.

– Снеговика разбурите перед выходом, – сказал тот, кто смотрит сверху. Они кивнули, а потом обняли Машу, и Маша спряталась в углу за дверью. Им еще сказали стереть снежные надписи на стенах, а их можно было только залепить. Сверху следили за тем, как они это делают, а Маша тайно стояла за дверью и молчала.

И когда их повели назад, они шли радостно и гордо, потому что там, за дверью, в уголке стояла очень красивая Маша с огромным алым сердцем-мозаикой.

Она должна была встречать улыбкой тех, кто следующим придет во двор.

…Шедший последним никогда не сказал им, что конвойный выходил во дворик и был слышен звук, как при ударе ногой в живот. В мягкий снежный живот, прикрытый большим алым сердцем. Он решил думать, что ему просто показалось.

С тех пор как человек вышел из моря, ему невыносимо хочется туда вернуться. А им особенно хотелось в воду в воскресенье, потому что в баню их водили по понедельникам и к выходным они были максимально немытыми. В камере только и разговоров было, что о бане.

– Баня, баня…

Новенький, только поступивший, еще даже не стриженный, все пытался представить, какая же тут баня – наверное, как общественная. Бани он любил и там. Тут – тем более.

– А веники дадут? – спрашивал он.

– Какое дадут? Это тюрьма! – одергивали его.

– Тут все самому добывать надо, ты не дома.

И конечно, его научили. Они объяснили, что веники как бы нельзя, но можно самому сплести целлофановый. Для этого нужны были пакеты из-под хлеба и много времени. Сплавленные нити пакетов надо было переплести в косичку – получался конь. Затем собрать коней в пучок, завязав несколько узелков на каждом. Старожилы говорили, что получается не совсем как дубовый веник, но лучше, чем ничего. Свои бы показали, но они в бане хранились, к сожалению, в шкафу вместе с их шайками. А ему показали на тазик в санузле – это был его, и нужно было тазик вымыть с содой и взять с собой. А веник спрятать поглубже в пакет со сменным.

За три дня он сплел веник, утром понедельника отдраил тазик, в котором стирали. Он был готов.

В дверь постучали дважды:

– В баню идем?

– Идем, идем! – хором закричала хата.

– Воды горячей нет. Идем?

– Да… – тихо матерясь, ответили.

Он еще подумал – ну и что, что нет горячей воды? После парилки в холодную даже лучше! Но его сокамерников как подменили – ходили хмурые. Он пристал к одному. Спросил, чего он так по поводу воды расстроился. Тот отмахнулся и сказал, что хотел постираться… Чудак!

Он выбежал из камеры последним – чуть не забыл тазик.

– Это что такое? Оставить!

– Мне стирать, – сказал он, как учили.

– Оставить, я сказал!

И он оставил тазик, а что было делать? Хорошо, хоть целлофановый веник был надежно запрятан.

Их провели по коридорам, запихнули в кафельную душевую. Там были крючки для одежды и все: ни шкафов, ни тазиков, ни парилки.

– Мужики! А где парилка? – растерянно спросил он, уже начиная понимать, что его развели…

– Нету?

– Парилку захотел… Ты еще горячей воды попроси…

«Баня» в этот день была такая же, как всегда. Только холодная.

Синтезированный робоголос иногда звучал у него в голове. Он сначала решил, что чудится, затем думал, что сходит с ума, а потом догадался спросить: «А что это за звук?» И ему ответили просто: «А это – уруру». И объяснили, что это значит. Оказывается, пневмопочту – это когда по трубам осуществляется коммуникация – придумали не писатели-фантасты. Она всегда здесь, оказывается, была. И почти так же, как по телефону, можно было разговаривать через канализацию, вызывая абонентов в любой хате с одного стояка. Даже трубки для разговора были – правда, не телефонные, а гофрированные. Голосом поговорить можно было и через стенку (слушать через кругаля), и через батарею (снова в кругаль говорить и слушать), или даже по громкой (если удавалось перекричать радио). Но уруру, конечно, был самым интересным вариантом.

– Уруру! Уруру! Говори-говори!

– Говору-говору!

– Есть курить?

– Не куру!

Пока двое говорят о своем, о важном, по трубам разносится синтезированный робоголос.

Один из старожилов – похоже, в прошлой жизни айтишник – бодро рассказывал, что уруру позволяет проводить даже многоканальные конференции, вот только с шифрованием было не очень.

– Это как? – новичок не врубился то ли в то, почему «не очень», то ли в слово «шифрование».

– А во, смотри!

Легким движением руки экс-айтишник снял с раковины сифон и элегантно поднес его к уху. Потом прикрыл отверстие рукой и пояснил:

– Видишь, я все слышу. Никакой защиты! А еще я тоже могу поговорить.

Затем он отнял руку, немного подумал и заорал в сифон, прерывая неспешную беседу:

– Эй! Ты кто?! Кто говорит?! Как ты туда попал?!

Про таких говорят, что в одном месте у них шило. Это, конечно, неправда – при полном обыске на заселении шило непременно бы обнаружили и изъяли. Но он жил припеваючи даже без шила и, похоже, был бессмертный. Он лежал на передней линии, как на линии фронта, прямо напротив глаза, но это его не смущало. По ночам он читал книги, а днем спал. А они на него смотрели и звали к кормушке:

– Вы! Да, вы! Поднимитесь! Почему спите? Фамилия?

– Моя? – Он назвал и добавил заинтересованно: – А ваша?

– Рапорт! – кормушка, лязгнув, захлопнулась. А он вернулся и рассказывал всем о маникюре и о прическе девушки, которая дежурит на продоле. На следующий день была точно такая же история с новой продольной: у него спросили фамилию, он спросил в ответ и, услышав «Рапорт!», не сдержался:

– А вы сестры?

– Что?

– Сестры Рапорты? Я вчера с вашей сестрой познакомился и сейчас слышу, что и у вас такая же фамилия.

Еще одного рапорта за это он не получил, но и имени не узнал.

А третий рапорт, призовой, за который полагалась поездка в карцер, он выиграл и вовсе чудесным образом. И вроде ведь не спал, но по открытой кормушке постучали ключом. Это значило, что надо подбежать и спросить, глядя снизу вверх:

– Да, гражданин начальник?!

Но он в ответ на «тук-тук!» возьми да и крикни на всю хату:

– Кто там?

Потом все же пришлось подойти. И неудивительно, что услышал о себе укоризненное «Такой небритый!».

Уезжал на кичу он в день, когда на продоле дежурила одна из сестер Рапорт. И громко рассказывала историю, как в другой тюрьме один зек вышел, влюбил в себя продольную, ту уволили, и они жили потом вместе долго и счастливо.

СИЗО. Это как галактика со своими звездными системами корпусов и их ответвлений. Каждая хата – планета, отдельный мир с уникальной биосферой, собственными законами, обычаями и мемасиками. И со своими именами для тех, кто путешествует между мирами и приходит их проверять. Где-то этого проверуна могли бы назвать «одиозной личностью», но тут за его стать и всякое доколебывание называли по-разному в разных хатах. Иногда людей из хат перемешивали, и они обменивались мемасиками и кличками. Вот только те из имен Многоликого, которые собрались за два месяца в одной небольшой хате: Пузырь, Кабан, Толстый, Слоник, Хомяк, Морда… В глаза его звали, конечно, по-другому – гражданин начальник. В отличие от других граждан начальников он был особенный.

К его дежурствам подготовка была серьезнее, чем генеральная уборка на субботнике. В дополнение к обычным ритуалам (подмести, помыть) к его приходу прятали все с нар (хотя бы на время проверки пихали, куда угобно), делали красиво – в баре, на полке для продуктов. Брили лицо безжалостно, до глубины. И прочее, и прочее. Если воинский устав писали кровью, то правила подготовки к приходу Многоликого были писаны нарухами. Ему всегда было что сказать помимо банального «А ты чего такой небритый?». В позапрошлый раз одна подушка лежала не с той стороны кровати, не по образцу, в прошлый раз в одном из кругалей, выстроившихся в ряд в ожидании проверки, были две чаинки. Что на этот раз?

После доклада взгляд Многоликого скользнул по подбородкам – идеально. По шконкам – чисто, простыней не видно нигде. По бару – стоят аккуратные пакеты («органайзеры»). По кафелю брони – нет ничего сверху. По кружкам – стоят в прихватках от кипятка. Глаза блеснули. Эврика! Нашел!

Апгрейд кружек был ликвидирован, виновные найдены. Кружки сказали ставить под линейку на стол, но главное – с вечера переворачивать «на сон», иначе рапорт. Проверка прошла не зря – появилось новое правило.

Если бы легендарный богач Крез оказался в СИЗО, но без родственников на свободе, какой толк был бы от несметных его богатств? Сидел бы ровно и ел сечку по утрам. Но если бы Крез был человеком со сложной судьбой и без определенного места жительства, у него даже с одеждой впервые не возникло бы проблем – все бы нашлось тут.

Люди, у которых не было ничего, кроме хорошего настроения, называли себя «босые-веселые» и вступали в активную коммуникацию с миром. Выйти на укол и вернуться с восьмью настрелянными сигаретами – пожалуйста! Договориться о двойной или тройной порции – вообще без проблем! Но главное, конечно, для нужд личных – сиги, а для нужд общих – чай. Через батареи, через уруру, по стенам и по оголенным, сплетенным из коней нервам тюрьмы отбивался SOS: «Мужики! Сидим голые, босые-веселые! Дайте хоть мутку чая!» Обращаясь за гуманитарной помощью, не частили: обрабатывали хаты по одной. И мужики не подводили, собирали ссобойку. Мутка чая – это как трубка мира: два корабля заварки, запаянные в целлофан. Мутка должна была прийти обязательно – по воздуху или по мокрой. А с ней в спайке могли быть любые другие дары: три сигареты, пара кусочков сала или колбасы или даже корабль кофе. Когда приходила гуманитарка, племя садилось пить чай. Мутка со всеми ритуалами заваривалась в кругале, а кругаль пускался по кругу. А потом снова отправлялась малява – начиналась охота на следующую мутку.

Мужики сидели голые, босые-веселые, хаты передавали мутки, хоть и чертыхались – ну что за голодранцы! Некоторые на второй-третий раз даже отказывали, мол, хватит, сколько можно.

И вряд ли кто догадывался, что в кешерах у некоторых голых-босых лежали упаковки валюты, подготовленной на лагерь: блоки сигарет, чай, сахар… Это был НЗ – стратегический запас на будущее.

Человечество уже две тысячи лет ждет второго пришествия, а они в каждое дежурство Малого ждали проверки. Утро добрым не бывало. Что доброго в хате в воскресенье в шесть утра, когда дел у тебя давно никаких нет, но все равно хочется, чтобы выходные отличались от будней? Народ хмуро вставал, одевался, застилал кровати и расползался по нарам «почитать» еще немножко. И тут раскрывалась кормушка и раздавалось требовательное «тук-тук!». Дежурному деловым тоном сообщали:

– Так… Пацаны… Надо полтора часа покрепить. Возможно, придет проверка. Покрепите, пацаны, немного.

Дежурный доносил логичную, в общем-то, просьбу, а пацаны со вздохом слезали с пальм, садились на трамвайку и крепили. Вообще крепить – это когда ночью не спишь, а крепишь, потому что нар на всех не хватает в хате. Но с легкой подачи малого-продольного крепить надо было в его дежурство, причем днем, причем всем. Открепив оговоренные полтора часа, мужики хмуро расползались по пальмам, но вскоре из кормушки опять доносилось назойливое «тук-тук».

– Мужики, такая ситуация. Проверка должна вот-вот быть. Крепить еще немножко. Час-два, не больше.

Мужики ворчали, но в итоге соглашались еще немножко посидеть в тюрьме. Просьба как бы была вежливая, но при ее невыполнении писались рапорты (предупреждали-то по-хорошему), поэтому проверку опять ждали до оговоренного времени, но зря. Время приходило, а проверка – нет.

– Ребята! Не, не пришли пока. Но крепаните еще немного! Поймите, это же не моя прихоть! Мы же не хотим проблем ни для меня, ни для вас?

Для него проблем хотели уже все, но для себя – нет. И поэтому молчали, немного сидели в тюрьме и ждали, пока придет проверка.

В его смену проверка так ни разу и не приходила, зато приходила другая смена, у которой были свои правила.

Если есть клаустрофобы, то должны быть и клаустрофилы. Многие в упор не хотели гулять – ни под каким предлогом. Причины называли разные: нет одежды, гулять – только раздражать себя мнимой свободой, холодно, мокро, жарко, скучно, передача по телику, болезнь. Работали только болезнь и только при наличии медицинского освобождения. При этом с больными кто-то один оставался – стакан воды подать или проследить, чтобы по кешерам не лазил. Самый убежденный домосед в их хате пристраивался к больным, как рыбка-лоцман к акуле. Но вот пришла беда откуда не ждали – все выздоровели, больных с освобождениями в хате не осталось. Сначала он хотел выиграть на референдуме: если бы большинство решило не гулять, то камера сидела бы дома. Но не прокатило: несмотря на его красочное описание поджидающих снаружи опасностей и домашних ништяков, хата была готова рискнуть. Итак, на следующий день, осознавая невыносимость второй прогулки, он пошел ва-банк:

– Мужики! Я потерял нюх. У меня это… Коронавирус!

Заявка была серьезная. Тестов бы никто не делал, просто бросили бы хату на карантин на две недели. И никаких прогулок и адвокатов. Надо было что-то предпринимать.

– А вкусы чувствуешь? – спросили у него.

Он телик смотрел и не задумываясь ответил, что нет.

– Ничего себе! – ласково сказали мужики.

– А вот попробуй, не чувствуешь? – ему дали луковицу.

– Ничего не чувствую! – сказал он, вгрызаясь в лук, а из глаз уже текли слезы.

Игра понравилась. Не чувствующий вкусов и запахов больной в экспериментальных целях употребил: два лимона, чеснок, приправу с острым перцем, опять лук. Держался молодцом!

А на улицу все равно пошли. Один из уважаемых членов коллектива вежливо попросил его и настоятельно ему посоветовал ничего не говорить врачу, если форма легкая или если он валяет дурака. Было обидно.

Из рассказов о прошлом можно было бы собрать приключенческие романы, из рассказов о будущем – фантастические повести. Но больше всего им нравилось рассуждать о том, что могло бы произойти здесь и сейчас, будь они немного поудачливее.

Рассуждали, к примеру, а что стоит корпусному заказать для них пиццу? Потом перешли к более реальному.

– Да ладно пицца! Пусть бы иногда по два раза в неделю в баню водили. Чего стоит?

– Вот вообще не понятно, как такие грязные мы тут можем исправляться.

– Зек должен страдать!

– Мы пока не зеки!

– Тем более.

– Вот бы на Новый год в баню лишний разочек…

– Да с девчонками из женского корпуса…

– Ты этих девчонок видел? Бойся своих желаний! Будешь из душа рваться наружу – не выпустят.

– Да там и красотки есть!

– Есть. Все равно будешь рваться наружу, поверь ты мне.

– Ой не хочешь ты попасть с десятью девками в баню… Ой не хочешь!

– Ну тогда… Тогда могли бы девушки-продольные вести себя более по-человечески, что ли?

– Это как?

– Ну, вот с утра. Шесть часов, воскресенье, на продоле – красивая блондинка. И что она делает, чтобы нас разбудить? «Бз-з-з!» этой дурацкой сиреной.

– Нет бы сказать: «Доброе утро, мальчики! Как спалось?»

– Не, не так… Надо бы тихонечко открыть тормоза, подойти и ласково на ушко…

Его перебили:

– Почему спишь после подъема? Фамилия как твоя?

– Да что вы все портите! Дайте помечтать. Вот подошла бы, провела по щеке ладошкой, чтобы не разбудить, и шепнула бы…

Перебили опять: «А ты чего такой небритый? Фамилия как твоя?»

«Меняем книги! Меняем книги!» – неслось с продолов. Это значило, что пришли книгоноши. Обычно книги участвовали в броуновском движении – их забирали в одной хате и отдавали в следующей без особого разбора. Получался эдакий буккроссинг: заказанная кем-то когда-то книга могла долго странствовать по СИЗО просто потому, что стандартный запрос в библиотеку звучал так:

– А дайте какую-нибудь книгу!

Но у них было все по-другому. Им приносили хорошие книги, которые они честно выиграли в интересной игре. В «интеллектуальный морской бой» играли так: по памяти записывали фамилии авторов и названия книг. Затем книгоноши их проверяли в библиотеке, и, возможно, названия попадали в цель. Иногда угадывали не совсем точно, и тогда могли принести другую книгу «раненого» автора.

Сегодня они тоже ожидали хорошие книги, но какие – это должно было стать приятным сюрпризом.

– Сдаем книги!

Сдали.

– Так, это есть, это есть… Это есть. А где поэзия девятнадцатого века?

– А уехал человек, который заказывал.

– Книга на камере.

– Да он с ней выходил!

– Где, в какой сейчас?

– Откуда мы знаем? Может, на этапе!

– Мне без разницы, давайте книгу!

– Да он на себя, на свою фамилию заказывал!

– Все книги – на камере. У вас что, ее нет, что ли?

– Ну… нет…

– А ведь я приносил вам хорошие книги…

– Мы не…

– А вы представляете, как тяжело, когда люди жгут, рвут страницы, крутят самокрутки, – полкниги исчезает!

– Да… но мы…

– Я от вас такого не ожидал!

– Обещаем, этого не повторится!

– Конечно, не повторится, – и кормушка захлопнулась.

– А новые книги? А что нам читать? – крикнули они вслед удаляющимся книгоношам.

– Читайте то, что у вас есть, – поэзию девятнадцатого века. Через двадцать дней буду.

У него оставалась последняя жизнь: за два нарушения уже были предупреждение и выговор. Следующее нарушение – это путевка в карцер. И вот вчера он отдежурил и ничего не случилось. А значит, скорее всего, он дотянет до конца этой недели, и тогда будет сорокадневный юбилей со дня выговора, и все нарушения сгорят синим пламенем.

Дежурство было опасным бизнесом: назначенный дежурным отгребал за всех, поэтому хорошо, что вчера все закончилось благополучно. Сегодня с утра можно было расслабиться.

Обычно дежурного не объявляли: камера сама вела подсчет. Правила у корпусных были нехитрыми – дежурили по алфавиту, как лежали в ящике их карточки. Но иногда что-то происходило, и дежурного объявляли в кормушку. Вот и сегодня зачем-то внезапно объявили фамилию дежурного. И что самое паршивое – это была его фамилия.

Он рванул к кормушке, зажал клопа и спросил:

– Гражданин начальник! Это как? Я вчера дежурил, а сегодня опять?! Это ошибка!

– Вас вчера объявляли?

– Нет, но мы ведь по алфавиту? Кто вчера?

– По алфавиту, как всегда.

– Так что нам делать? Я вчера дежурил!

– Это ваши проблемы, у нас журнал, – и продольный, сверившись, назвал фамилию вчерашнего дежурного.

Это была фамилия на следующую букву алфавита, фамилия, которая по алфавиту идет за его фамилией. Это был сегодняшний дежурный. Но что можно было доказывать корпусному? Что он не знает алфавита? Не очень умная затея, тем более что в журнале уже записано.

Конечно, за него отдежурили (тот, что вчера не дежурил), но по закону подлости рапорт за висящую испокон веков под потолком паутинку получил, как дежурный, он.

Как все вместе ни уговаривали заменить.

Когда у него на следующий день брали объяснение в каптерке, он обратил внимание, что на столе под стеклом лежит распечатанный алфавит. Судя по всему, давно.

В кегельбане она, наверное, выбивала страйки, а на продоле писала рапорты сразу на всю хату. Через полчаса после обеда она неслышной поступью подходила к одной из них, нежно открывала глазок, долго глядела, а затем открывала кормушку и твердо объявляла в только что начавшие просыпаться, еще совсем мятые лица: «Всем рапорт!» – это было удобно, не нужно было спрашивать фамилию, рапорты писались по порядку на все карточки. Но в этот раз ей пришлось сказать другую фразу: «Так, всем, кто спит – рапорт. Один, который не спит – да, вы, за столом… Как ваша фамилия?»

Так она узнала его фамилию, а он превратился в желанный охотничий трофей.

В это дежурство глаз открывался регулярно, но ничего не происходило. Народ, уже получивший рапорт, мог спать или даже курить не там, где положено, – у них как будто был оберег. А он продолжал сидеть за столом и ужасно действовать ей на нервы. К следующему ее дежурству ему сказали соседи: «Смотри, она на тебя будет охотиться, готовься!» И он готовился, тем более что и дежурство его. Вся смена прошла как на иголках. Глаз открывался, кормушка ляпала, народ откровенно веселился, делал все что угодно – охота шла персонально на него. Но все было в порядке: своевременно выбритое лицо, чисто убранная хата, аккуратно выброшенный мусор. Даже неожиданный «технический осмотр» на удивление прошел без нарух (он заблаговременно сам все обшмонал и выкинул запреты, избавившись от улик). Вечером трудного дня он стоял у двери и гордо озирал дело рук своих: все спят и ничего, в хате мыто, запретов нет, он без нарухи – отличное дежурство.

В очередной раз открылся уже почти совсем не страшный глаз – он не спешил поворачиваться.

– Так… А кто это спиной к глазку закрывает обзорность? Рапорт! Фамилия?

Обычно отсюда убывали на этап. Но в редких случаях уходили на суд, чтобы не вернуться, или даже на волю, потому что срок заканчивался. Те, кто уходил, собирали контакты и жали руки. И, независимо от своей статьи, возраста, семейного статуса и прочих условностей, неизменно говорили одно: «Мужики, я, как освобожусь, первым делом… загоню вам большого кабана!» Или выражались чуть скромнее: «Первым делом погрею вас немного!» Или просто: «Передам вам сигареты». Или хотя бы: «Напишу». Но обязательно первым делом! Вот прям сразу-сразу!

Он, конечно, тоже клялся и божился! Ну еще бы! У него был и вовсе особый случай. Говорил, что взяли его в гараже в самой драной рабочей шмотке, не дали собрать вещи, не дали денег прихватить. И вот в зиму в грязной одежке – без ничего и без никого. Он с аппетитом рассказывал свою историю, как он, обычный сирота, смог построить бизнес на перепродаже муки. Как в его особняке в гардеробной висит шесть итальянских костюмов, а он тут в какой-то робе. Как страсть к женщинам помешала ему жениться, и он жил плейбоем, без забот, без хлопот, но и без тех, кто смог бы помочь в тюрьме деньгами или передачей. Он был тут как многие другие – голый-босый-веселый. Только в отличие от других он был Гарун Аль-Рашид, сказочный принц под прикрытием. Поэтому пока его всей хатой одевали (даже куртку и ботинки нашли), пока его кормили и угощали сигаретами, он улыбался и приговаривал: «Счастливый билетик вы вытянули, пацаны. Мне тут месяц остался. Выйду и первым делом возьму вас на полное довольствие и обеспечение – как сыр будете в масле кататься!»

Пацаны сдержанно радовались, угощали сигаретами, говорили, что они это не из корысти – в тюрьме ничего не одалживают и не продают с отсрочкой, а просто дарят.

И все же пацаны давали Ф.И.О. и адреса, чтобы легче переправлять передачи и помочь родным, если что.

Когда он, одетый хатой, вышел, сначала сразу ждали кабана, потом еще месяц надеялись. И уж точно не ждали те, кто еще тут остался, что тормоза откроются и впустят знакомые, но уже усталые куртку и ботинки, и он, уже не такой веселый, увидев знакомых, немного смущенно скажет: «Извините, мужики. Это какая-то нелепая случайность, но я – опять…»

Обычно актеров меньше, чем зрителей, но здесь все наоборот: все старались играть как можно ярче для одного зрителя. Или для одной зрительницы – в зависимости от того, кто дежурил на продоле. Что поделать, если делать тебе нечего, и так будет еще не один месяц, а ты с этим ничего сделать не можешь.

Организм может адаптироваться к любой жизненной ситуации. Поэтому самое рациональное, что можно было делать, – спать. Желательно как ленивцы – семнадцать часов в сутки. Тогда срок пролетит «на одной ноге». Но была и проблема – спать как бы было нельзя. Каждый, замеченный за этим невинным, в общем-то, занятием, мог получить путевку в карцер, а там бы спать не получилось совсем по другой причине. Поэтому спать все же как бы было нельзя. Зато можно было читать. Отсюда следовало простое заключение: если человек на продоле будет думать, что ты читаешь, то на самом деле ты можешь спать, и все будут довольны.

Спящего могли выдать закрытые глаза, храп и отсутствие книжки. Поэтому требовался определенный реквизит и декорации, а также умение играть свою роль даже во сне. Все справлялись по-разному. Простаки держали книгу в руках, оперев на живот; те, кто поумнее, поднимали колени и опирали на них – так было меньше шансов, что упадет. Кто-то строил стопочку из книг и подпирал ими открытую.

Но на грани гениальности выглядело решение с подвешенной за верхнюю нару газетой. Ее как будто держали невидимые руки – даже тогда, когда человек лежал на боку. В общем, в местном театральном кружке все играли почти убедительно.

Разбудил их лязг кормушки и требовательное «тук-тук!». Дежурный спросонья подбежал и на вопрос «Чего спим?» охрипшим голосом выдал: «Мы читаем!»

– Вы совесть потеряли, а не читаете. Три минуты на вас смотрю! Хоть бы кто шелохнулся! Хоть бы кто страницу перевернул!

– Мы медленно только умеем…

– Зато волшебники!

Дежурный обернулся и понял, что оставленная впопыхах газета продолжала левитировать над его нарой.

Мода там постоянно менялась, но мода на прически здесь вот уже который сезон оставалась неизменной. Стрижек можно было придумать много, но для мастера были доступны лишь два парикмахерских инструмента – бритвенный станок и машинка, но машинка – это если очень повезет. Зато каждый мог попробовать свои силы на новом поприще.

Обычно получалось так себе. Оказывается, даже побрить наголо не так-то просто. Во-первых, у наголо, или под ноль, оказывалось столько же вариантов, сколько слов для обозначения оттенков снега у эскимосов. Во-вторых, и волосы, и черепа… откровенно разочаровывали. Ну и в-третьих, в процессе стрижки могло стать скучно, и концентрация немного терялась. Чтобы сильно не скучать, прежде чем будут сбриты остатки волос с неидеального черепа, начинающие парикмахеры обязательно выстригали что-нибудь очень забавное в меру своего таланта и фантазии. Иногда попадались клиенты, которые почему-то цеплялись за остатки своих волос и воспоминаний о другой жизни. Они соглашались стричься только после твердого обещания мастера, что все будет хорошо и волосы останутся, причем не островами, а материками.

Один из волосатиков долго сам себя стриг под горшок, а когда это стало очень уж странно выглядеть – принял неизбежность и получил от родных письмо с картинками, как стричь правильно. Все посмотрели: выглядело не очень сложно. Снизу – так, сверху – вот так, и все готово, все красиво! Был выбран самый лучший из доступных мастеров-парикмахеров, и с него взяли клятву – стричь строго по инструкции.

– Не бойся, братан! Постригу тебя, как голливудского актера!

– Круто! Сделай, как у Брэда Питта!

– Базара ноль. Бред так бред!

Все остальные расселись по нарам смотреть и комментировать. Он пристроился на трамвайке… И понеслось! Мастер-парикмахер чертыхался и плясал вокруг с машинкой, народ отпускал замечания, не стесняя себя в выражениях, и высказывал разные гипотезы о конечном результате. Бывший волосатик бледнел, краснел, потел… А волос у него оставалось все меньше… И вот – последний штрих мастера и его довольное, но слегка извиняющееся:

– Братан! Постриг, как в Голливуде! Извини, Брэд Питт немного не вышел. Ничего! Будешь как Брюс Уиллис!

От каждого по способностям – каждому по наре!

В этой хате у новичков узнавали, в чем состоит их суперсила, и выделяли ответственный участок работы. Его даже расспрашивать не пришлось: во время приветственного чифа он сам о себе все рассказал – не только назвал имя и статью, но почему-то упомянул и то, что он чаевед, то есть коллекционирует и любит чаи.

– О! Будешь Чифирменом! – обрадовались они.

– Базара нет! – улыбнулся он. – Стану у вас Чифирмастером.

Сказал – как будто снизошел. Похоже, там, за стенами, он был каким-то начальником. По поводу своей новой должности развел большую суету уже на следующий день. Сначала осмотрел бар, где лежал общаковый чай. Перебирал, нюхал, морщился и безапелляционно заявил, что это не чай вообще. Совсем. Поэтому он попросил всех разобрать свои кешеры и дать ему весь чай, который они готовы внести в общак, чтобы отведать вечером божественного чифира. Народ зашевелился, и перед ним оказалась груда разномастных пакетиков: чай крупнолистовой и чайная крошка, чай с корками, чай с бергамотом, чай с васильками – все виды чайных извращений. Он сказал, что из этого сырья сделает специальную смесь: мол, хорошего чая мало, и придется смешивать хороший чай и «так себе» чай. Ему заметили, что если смешать килограмм сахара и килограмм говна, то получится два килограмма говна, а он заявил, что эти шутники вообще в чае не разбираются – «это другое».

Бывалые с удивлением наблюдали, как мелкий чифирный чай (только такой для чифа они и использовали) мешается со всякой крупнолистовой экзотикой.

В результате весь чай был преобразован в волшебную смесь, и вот наконец вечером настал священный момент заварки и дегустации.

Народ пробовал и передавал кругаль с божественным чаем дальше. Молча. Лишь последний посмотрел пронзительно и наконец сказал:

– Да ты… не чифирмен… Ты, бляха, чифираст.

Дни в заключении летят быстро, но каждый в отдельности может тянуться вечность. Люди приобретают ценный навык – становятся убийцами времени: при правильном подходе можно за день не оставить себе ни одной свободной минуты для тяжелых мыслей. Идеально, конечно, спать – тогда срок проходит быстрее. Но если спать не дают, подойдет любое другое занятие, при котором мозг не занят невеселыми мыслями.

Зомбоящик – гениальное изобретение человечества, позволяющее отключить мозг. При этом производители телевизионного контента, похоже, понимают, что в действительности нужно людям, и заполняют весь эфир не только минимально полезным, но и максимально захватывающим и зрительную систему, и слух. Можно смеяться и возмущаться, недоумевать, но, как говорится, мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус, причем продолжали в каждой камере.

Спорили только о вкусах: какие из безмозглых ток-шоу, реалити-шоу, секретных материалов совсем-совсем нельзя смотреть, а какие можно. И поскольку ответы отличались, смотрели все. Так же было и с размножающимися быстрее тараканов сериалами. Здесь смотреть все не получалось, и каждая хата выбирала свой набор. Но турецкий сериал «Внутри» был несомненным лидером проката. Когда при поездке в суд на «сборке» встречался народ из разных хат, им было что обсудить из современного искусства: пронзительная музыка скрипичного оркестра, долгие планы немых сцен, непроходимая и непроходящая тупость героев и их смешные имена.

Для понимания масштабов вовлеченности надо представить картину: хата собралась для просмотра сериала, вдруг на первых кадрах заставки гаснет свет. И десяток человек, глядя в пустой экран в полной темноте, хором скандирует, как заклинание для вызова демонов:

– Чагатай Улусой!

– Арас Булут Ийнемли!

– Четин Текиндор!

– Мустафа Угурлу!

– Нихал Колдаш…

…в сериале «Внутри».

Солнечное затмение – редкое и захватывающее природное явление, которое когда-то могло здорово переполошить наших предков. Конец света в Шанхае (читай – полуподвальном помещении СИЗО) был неожиданным приключением для его обитателей.

Лампы горели днем и ночью, поэтому, когда однажды они внезапно погасли, удивительно было обнаружить, что забранное стальными ресничками как бы окно, находящееся вверху и словно выпрыгивающее в бетонный карман, приямок на улице, даже в яркий солнечный день почти не пропускает света.

Глаза привыкли, и что-то угадывалось, но это лишь прибавляло таинственности происходящему. А на продоле, где и вовсе никаких окон не было, похоже, было совсем темно. Продольные подбадривали себя переговорами по рации и кое-как передвигались по коридору, чтобы заглядывать в темные глазки, ведущие в хоть чуть-чуть освещенные камеры. С продола велели не спать, а из камер смеялись, услышав хорошую шутку.

Впрочем, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вскоре настало время обеда, и при свете фонариков с продола через темные кормушки начали передавать тарелки с супом. Трапеза и при полной иллюминации представляла непростой квест, когда мест за столом – три, а едоков в камере – девять. В отсутствие же света квест приобретал элементы драматического реалити-шоу. То, что в лучших ресторанах Лондона и Парижа для усиления вкусовых ощущений изысканные блюда подают в полной темноте, – не утешало. Они были не в лучшем ресторане, да и блюда были изысканными только в том смысле, что таких еще поискать надо.

После обеда коротали время «да-нетками» и вопросами из «Что? Где? Когда?». И иногда никак не могли угадать, а ведущий все упрощал и упрощал. И вот последняя подсказка: «А еще это название не только экстравагантного коктейля из колы и дорогого коньяка, но и романа Достоевского. На букву И». И камера хором ревет: «Идиот!!!» А на продоле в это время пиликает рация, и строгий голос ей отвечает: «Слушаю!»

Ходить или не ходить? Быть или не быть прогулке? Этот вопрос обсуждался ежедневно. И у того и у другого варианта имелись партии сторонников, между ними велись дебаты, выдвигались убедительные и не очень аргументы, зачастую основанные на тюремных легендах (иногда придуманных прямо в процессе обсуждения). Бывало, что составы партий менялись: гуляки становились домоседами и наоборот. А потом опять. Просто развлечений тут было не так много, и зачем себе отказывать в малом?

А он в своих убеждениях был последователен и избегал прогулки всеми возможными способами, даже на грани кичи. Он доставал какие-то справки, перебирая разные болезни, симптомы и способы достижения которых передавались из уст в уста; он оставался вместо других больных, если их было много, а если был один – оставался для присмотра, согласно заведенному порядку. Это только звучит очень мило, но присматривать за больными было положено – в том смысле, чтобы они не самоубились или не взяли чего из чужих кешеров.

И конечно, он был главным спикером партии домоседов и иногда выигрывал голосованием право не гулять без всяких других ухищрений.

Представьте общее удивление, когда он, выиграв очередные дебаты, вдруг торжественно заявил:

– А завтра, мужики, День Солнца!

И сразу объяснил, что самое плохое в заточении – это то, что солнечные лучи к ним совсем не поступают, отчего кожа, да и весь организм, страдает. Это чревато! Так нельзя!

Партия гуляк завороженно внимала этим откровениям. Они держали кулачки, боялись вспугнуть новоявленного сторонника и ждали завтрашнего Дня Солнца.

На следующий день действительно было солнце, даже через сталь ресничек на псевдоокне угадывались лучи.

С утра он подошел к общаку, налил в кругаль воды, торжественно сказал:

– Мужики! С Днем Солнца!

Затем открыл желтую баночку с надписью «D3-40 000» и выпил таблетку, которую надо принимать раз в месяц.

А гулять, конечно, не пошел.

– Поровну. Теперь как ты скажешь, так и будет.

Он внезапно ощутил собственную значимость. Голоса за и против прогулки разделились поровну, и теперь он, последний непроголосовавший, решал, идут они или нет. Гулять ему хотелось, но еще больше хотелось курить.

– Ну что, давайте мне кто-нибудь пачуху, и я проголосую.

– А ты не перепутал ничего?

– Мне просто пофиг. Могу гулять, могу нет. Заинтересуйте.

И ведь чуть не дрогнули! Мог бы и аукцион начаться. Но тут один мужик с ленцой объяснил ему демократию.

– Твой голос ничего не решает.

– Как это? Как я решу, так и будет.

– Если любой здесь поменяет решение, то будет так, как он скажет. Не только ты. Любой.

Пока выставивший свой голос на продажу обдумывал эту глубокую мысль, двое уже сообразили и сразу сказали, что им для изменения решения полпачки хватит.

– Да ладно, – добил тот, кто разрушил верную схему. – Я передумал и хочу гулять. Не о чем больше базарить.

И вот так они пошли гулять в минус пятнадцать градусов по Цельсию.

Дворик был тесным, но теплее от этого не становилось. Через пять минут поняли, что нагулялись, еще через семь гулять им расхотелось напрочь. Но никто не бродил над двориками, гражданин начальник или начальница то ли в других местах надзирали, то ли просто грелись. А гулять по правилам было положено два часа, и насчет мороза оговорок не делалось. В результате начали кричать. На жалобное «гражданин начальник…» никто не показался, робкий крик бессильно повис в морозном воздухе над искрящимся снегом.

Тут кто-то вспомнил волшебную формулу вызова, которую им когда-то подсказали. И вот нестройный и неполный хор начал скандировать: «Мы! Хотим! Досрочно! Завершить! Прогулку!!!» Но вышло без огонька и без результата.

Через полчаса, отпрыгав и правую, и левую ногу, они сплотились и спелись. Над двориками полетели исполняемые всеми две строки: «Маленькой елочке холодно зимой! Надо с мороза нас вывести домой!»

К этому гимну присоединились и неудачники из других двориков.

Людей здесь старались не нюхать – невежливо, да и себе дороже. Но иногда не получалось, к сожалению. Однако этот случай был исключением. Он вошел, а вместе с ним в хате вдруг оказался необычный аромат. То ли хвои, то ли цитруса. Запах сосен на дюнах Балтики, запах апельсинов в рощах Валенсии? Так с ходу и не скажешь какой, но классный!

Это потом стало ясно, что дело было в запахе. А сразу – нет. Просто зашел человек, и все поняли: что-то не так. Некоторые принюхались безотчетно, наполнили рецепторы запахом сигаретного дыма, полежавших продуктов, давно не мытых людей и даже сроду не стиранных вещей. Последнее, конечно, было исключением, но чересчур ароматным, а точнее – дурно пахнущим. А еще пахло жженой туалетной бумагой и немного – из песни ведь слов не выкинешь – тем, из-за чего ее каждый день жгли.

Но в этот букет запахов уже незримо вплелся новый аромат, который становился все сильнее и отчетливее. Когда наконец самые чуткие носы определили источник нового запаха, у него спросили прямо:

– Слушай, а что это у тебя в кешере пахнет?

Он ответил, немного испуганно:

– Да колбаса, наверное. Я предлагал в общак, сказали – не.

– Да не колбаса! Необычно, фруктами, что ли?

– Фруктов тоже нет, – начал он, а потом, похоже, понял: – А-а-а… Это… А нравится?

Оказалось, что девушка прислала ему письмо, «обильно приправленное» эфирным маслом неизвестной породы.

Мужики сказали, что нравится, и попросили достать. Он пожал плечами и полез в кешер. Достал пакет, внутри пакет, а в нем пакет, а в конце всех пакетов – письмо. Кощей свое яйцо с иглой прятал менее тщательно. Пакеты и конверт вскрыли.

Масло растеклось по буквам письма часами Дали. Все нюхнули. Глаза немного слезились – то ли от счастья, то ли…

Наконец один из них решился:

– Да, круто пахнет! Спрячь, пожалуйста, назад!

О положняковой еде здесь предпочитали говорить, как о покойниках, – или хорошо, или ничего. Но не получалось, конечно. Иногда эмоции оказывались сильнее разума, и еду обсуждали бурно, несмотря на то, что потом нужно было с этим как-то жить.

– Ну что надо было делать с овсянкой, чтобы на выходе получить вот это? – возмущался повар какого-то разряда, волею судьбы вынужденный вкушать плоды трудов своих менее талантливых коллег.

Вопрос оставался безответным, рецептами никто делиться не собирался. В многозвездных мишленовских ресторанах рецептами тоже никто не делился, но здесь был совсем другой случай. В некоторых блюдах их интересовал хотя бы состав исходных продуктов, а не нюансы их приготовления.

Например. Часто велись споры, а «…из чего же, из чего же, из чего же» сделаны рыбные котлеты. То есть название котлет как бы предполагало ответ, но, во-первых, это было не точно, а во-вторых, рыба рыбе рознь. Камерные исследователи выдвигали гипотезу о круговороте еды в природе и о безотходном производстве. Злые языки гурманов утверждали, что недоеденный картофельный суп превращается во все супы, несъеденная перловка – в рассольник, а рассольник – в ошметки огурцов в вечернем картофельном супе.

И уж точно и безусловно, рыба-могила на следующий день становится прекрасными рыбными котлетами. А вот скептики сомневались и приводили контраргументы: якобы были случаи, когда картошка с соленым огурцом появлялась без предшествующего рассольника, а котлеты – после рыбы жареной, которую, конечно, съедали до косточки (фигура речи, не более).

Спор был прерван новеньким:

– А я знаю, из чего котлеты. Сказать?

– Да-а-а… Не-е-ет… – разлаженно ответили они.

Но он все равно сказал:

– Мне тоже всегда интересно было, и я вот решил разломать и рассмотреть разлом. И я вот разломал, а на меня из котлеты смотрит глаз. Рыбий! Так что из рыбы, сто процентов.

Интрига пропала. Да и аппетит тоже.

Где-то там, далеко за этими стенами, они могли слушать Rammstein и Megadeth, но здесь быстро учились новому. Тут никого не удивляло произвольное притопывание за просмотром клипа, напевание и поджужживание за прослушиванием «…ты пчела – я пчеловод, да, мы любим мед!». А вот гимн почему-то переключали: видимо, в память о тех местах, где гимн слушали ровно в шесть утра и выключить было нельзя.

Вряд ли счастье от прослушивания музыки у меломана может быть полным, если он никогда не лишался возможности включить ту музыку, которая нравится, да и просто возможности включить музыку.

Здесь не существовало понятия «плохая музыка». Если музыка вдруг попадалась на ТВ-канале среди массы бессмысленно кричащих передач, ее, конечно, сразу слушали, а на тех, кто выпендривался, шикали. И конечно, потом долго обсуждали услышанное.

– «… спеши любить и не наглей»? Так? Или «не робей»?

– Не. Там «…ни губ, ни носа, ни бровей».

Они обсуждали недавно появившийся в их эфире хит, который на слух не воспринимался, и это могло бы длиться бесконечно, если бы пытливые умы не прочитали подпись в клипе «Спеши, люби, цени мгновение». Те, кто раньше наизусть могли выдать все хиты «Битлов», через пару месяцев пребывания здесь могли безошибочно продекламировать весь хит-парад «Русского радио» от «Девочка, танцуй» до «В комнате темно».

Впрочем, радио ценили меньше: по радио не показывали хорошеньких девчонок из клипов, а ведь это было главной составляющей хорошей музыки.

Однажды лучшее из хорошей музыки, самая откровенно раздетая Вера Брежнева, была торопливо выключена с криком: «Слушайте! Слушайте!»

И прежде чем кто-нибудь успел возмутиться по поводу такого святотатства, все услышали песню и замерли. Из женского корпуса через десятки стен неслось хоровое и задорное: «Ма-ма, я влюб-ле-на! В му-да-ка!!! Расскажи мне, почему, отчего в му-да-ка?!»

Это была живая и самая лучшая музыка.

Конечно, торопиться здесь было некуда, и все же очереди возникали. В больших хатах многие старались проснуться пораньше, чтобы пораньше стать в очередь и пораньше попасть в стратегически важное с утра место – за броню. Санузел работал на две ставки: не только по прямой специальности, но и как место для курения. А ведь с утра критично хочется и того и другого. Но в порядке очереди. А еще за броней стоял белоснежный уруру, который являлся продукцией не двойного, а куда более разнообразного назначения. Еще был маленький филиал уруру – раковина, которую долбаном или долиной никто не называл, но которая тоже служила средством связи.

Вчера по маленькому уруру весь вечер шло важное совещание по межмировой связи. Сегодня одного из них должны были повезти в суд сразу после завтрака (!) вместе с подельником из соседнего мира, поэтому вчера после мозгового штурма осуществлялось согласование позиций и распределение ролей, а также общий трындеж.

Это, конечно же, было строго запрещено, и во всем СИЗО даже была пара камер, которые этот запрет соблюдали. То ли у них совсем никаких возможностей для связи не было, то ли просто были бестолковые совсем.

Сегодня тот, кто ехал в суд, проснулся позже, чем планировал. Он все пытался вспомнить свой сон, но никак не выходило. Помнил только, что было что-то важное, а что – не ясно. Поворчав, его пустили вне очереди быстро побриться, поскольку забрать могли сразу, а легкую небритость, по преданию, суд мог неосознанно оценить в пару лишних лет.

Побрился, нервно вышагивал по паре свободных метров, будоража очередь… И вдруг остановился, вспомнил сон – кошмарный сон. Оказывается, вчера они не все обсудили. Быстро постучал в стенку, за которой, наверное, так же нервно шагал его подельник, и рванул через очередь к заветной двери, упрашивая:

– Мужики! Да пустите! Мне же только спросить!

Киллером он стал уже тут, а заехал-то по совсем безобидной статье. Но в новых условиях и в замкнутом пространстве раскрылся талант. Может быть, если бы был другой состав сокамерников, все вышло бы по-другому. Но он понял: никто, кроме него. И стал киллером. Он сидел и следил, а как только замечал, говорил:

– Ах вот ты где… Попался!..

Или:

– Ах ни… себе ж… Вот это… Иди сюда!

Или:

– Привет! Вот это поворот!

Или даже:

– А вот тебе!.. А на!.. И еще один…

Если бы тараканы и прочие уничтожаемые насекомые умели говорить, они наверняка придумали бы ему какое-нибудь грозное прозвище. Но они не умели и поэтому просто умирали пачками, а на смену им приходили новые и новые несметные полчища.

Конечно, все остальные тоже заботились о восстановлении санитарного баланса, но делали это как-то с ленцой, без огонька. Они могли неоправданно долго медлить, искать бумажку или снимать тапок, собираться с духом. Пока они медлили, тараканы, несомненно, обладающие экстрасенсорными способностями, телепортировались в район щелей в общаке или за баром.

Он до трех не считал, мог даже вскочить, побежать на другой конец хаты и достать чуть ли не в прыжке: «И-и-а-а-а!» Если бы на тапке он рисовал звезды, отмечая свои победы, давно бы закончилось свободное место.

Однажды ночью они проснулись от грохота. Он долбил баром о стенку, видимо, в состоянии аффекта. Тапок бессильно подрагивал во второй, опущенной вниз, руке:

– …! Открыл глаза, и он, …, ползет! Ну, думаю, …, привет! От меня не уйдешь! И ведь почти! Свалил, животное!!! Спрятался, …! – Он треснул еще раз баром, но таракан так и не вывалился из убежища.

Киллер сел за стол, немного успокоился, надел тапок и бросил фразу, которая посреди ночи прозвучала веско и зловеще: «Встретите таракана с оторванным усом – не трогайте его, он мой!»

Все люди смертны… Но против костлявой старухи с косой, всеми силами стремясь отсрочить встречу, сражается и человечество в целом, и отдельный человек в частности. Он был очень озабочен вот этим вот всем. Кто о спорте любит разговаривать, кто о бабах, а этот – о здоровье! На каждого новичка нападал, пока не выпытывал полный анамнез, а потом что-то писал в своем дневнике.

Однажды попался врач (наверное, уже можно сказать «бывший»). Так пытал беднягу ежедневно, пока того, на его счастье, вскоре куда-то не перекинули. А так как больше никто из соседей поддержать разговор о его болезнях был не в состоянии, он мог рассчитывать только на собеседников из медицинской службы, которые регулярно захаживали.

Не то чтобы их тоже тянуло пообщаться. Просто он каждый день писал в медчасть заявление, в котором сообщал о своих новых симптомах (а они, увы, проявлялись почти ежедневно) или напоминал о не сдержанных медиками опрометчивых обещаниях:

– А когда уже сделают рентген? А вдруг пневмония? А что там с УЗИ, у меня же потемнение в брюшине! Что по поводу кетанова и угля активированного? Опять съели злые зэки?

Всегда было о чем писать и о чем поговорить. При этом он ведь не симулировал, просто внимательно относился к своему здоровью, ведь болезнь лучше предупредить, чем лечить. А здесь он узнал, что лучше один раз написать, чем сто раз сказать, а еще лучше – написать сто раз, вот и вступил в обширную одностороннюю переписку с медчастью.

Однажды к нему не ходили неделю: фельдшеры боялись описанных им симптомов да и могли только таблетку дать, что его не устраивало, а терапевт была в отпуске. Но вот она вернулась, пришла и сразу услышала его вопрос, молящий: «Доктор, я не умру?!»

И, все еще пребывая душой в Египте (или где она там была?), врач удивилась громко и искренне:

– Вы? Умрете?! Да вы же бессмертный! Да мы вас так уже вылечили, что вы будете жить вечно!

Здесь все шили белыми нитками, и это была не прихоть и не мода, просто других ниток не давали, а одежда рвалась все равно. Ритуал вызова иголки и ниток был известен: в безлунную ночь в четверг после дождя… или в любое другое время надо написать заявление, а в будний день и когда настроение хорошее – получить. Ритуал-то он знал, но белых ниток просить не хотел. Его любимые и единственные штаны недавно приобрели дополнительное вентиляционное отверстие, которое не сильно было заметно среди черных складок, но зашить не помешало бы. Вот только с белыми нитками это место стало бы привлекать внимание, а привлекать к нему внимание точно не стоило.

Испробовав легкий путь (попросить у корпусного, написав заявление) и получив ожидаемый ответ, что нитки есть белые, а привередничать не надо, а то не будет никаких, он перешел к сложному плану Б.

План был рассчитан где-то на месяц и предполагал, что родные – догадливые. Он писал о белых нитках и о черных, описывал процедуру, объяснял, что нитки-то им можно, только передать нельзя. Писал еще много всякой ерунды и наконец попросил передать черные носки – мол, это очень хороший предмет, чего стоит хотя бы традиция вкладывать в носки подарки.

Месяца через полтора носки наконец передали. Они были черные, но больше всего его интересовал не цвет. Запустил пальцы в глубину… есть! Внутри носка, уютно свернувшись калачиком, лежало с полметра черной нитки. Ура! Сбылось!

С чувством удачно завершенного проекта он подошел к кормушке, постучал, посмотрел оценивающе. Продольный был хороший, да и настроение у него, похоже, тоже: можно было попросить иголку, ну и нитку заодно, конечно, чтобы не спалиться. Попросил, подождал, принесли…

Он смотрел на принесенную нитку, улыбался и думал: интересно, а как давно закончились белые и начали выдавать только черные?

Снова говорили о главном, о вечном.

– Почему у нас ТНТ не идет? Столько классных сериалов!

– Я русские сериалы не перевариваю. А нормальные каждый день смотрел в нете, по сезону сразу.

– И какой любимый?

– «Игра престолов», конечно! Как фильм, разбитый на сезоны. Фэнтези!

– Фэнтези – это про всяких звездных зверушек?

– Нет, это магия, драконы, иногда эльфы, гномы…

– А… Ну, бывает… Кто ужинать будет?

– А что сегодня? Посмотри!

В известном всем месте лежало предполагаемое меню их необычного ресторана: золотая каша (это пшенка на молоке), овсянка по-деревенски (и эта, предположительно, на молоке!), матерый овес, сечка… Но на ужин интриги особо не было: какой-то вид картошки, чаще всего – вроде картофельный суп. Отличался только вид основного блюда. Это была рыба – либо жареная (две большие на троих), либо рыба-могила (вареная), либо рыбные котлеты из недоеденной в предыдущий день «могилы».

Что за рыба такая, могила, не знал никто. Может, на воле она обычная мойва или шпрот, но здесь – могила. В неголодные дни ее ели плохо, хотя и брали. Зато производные от нее котлеты или изысканный самодельный рыбный паштет уплетали с удовольствием. Сегодня была как раз рыба-могила. Но еще сегодня зашли два кабана, и у могилы не было никаких шансов.

– Может, сделаем паштет? Кто хочет заняться?

Паштет хотели все, а перебирать могилу, доставать кости и глаза из могильной массы, а потом смешивать – никто. Кто-то подытожил нависшее молчание: «Да ну ее! Пюре сухое тратить! И майонез переводить! Столько же всего вкусного! Рыбу – не сегодня…»

– Не сегодня? – обрадовался чему-то любитель «Игры престолов». – А можно я баландеру скажу?

Пожали плечами:

– Можно.

Окошко открылось, баландер спросил:

– Сколько?

– А что сегодня?

– Картофельный суп и могила. Так сколько?

Прежде чем ответить, он обернулся в хату и спросил торжественно: «Что мы говорим могиле?» Поднял палец и со значением ответил баландеру: «Не сегодня!»

Кадр номер два. Снято сверху, с третьей нары, это где-то два – два с половиной метра. Кадр захватывает узкий проход и приваренный к стене общак – стол на три места, шириной сантиметров сорок. Камера захватывает колени и стопы – видно, что четыре человека сидят на нарах, лицом к столу. Видно, что они смотрят на то, что на нем лежит. Точно посередине общака на яркой клеенке, купленной в местной отоварке, лежит белое куриное яйцо, которое в масштабах стола, да еще с высоты в два с половиной метра кажется очень маленьким.

Кадр – все, а за кадром остались взгляды, которыми смотрят на яичко. О них можно только догадываться, но стоит учитывать, что яйца нельзя получить ни в каком виде, а срок содержания под стражей может быть большим. И что в камере людей много, а яичко – одно. Но вряд ли кто-то завидует счастливому обладателю яичка, ведь их приносят только тем, у кого диета, а диета – это очень плохо обычно.

Я не знаю, как тот, кто смотрит на этот кадр, все поймет, но вот так вот снято.

Кстати, просто ради интереса: яичко, конечно, вареное – это видно, если его покрутить. Главное – случайно не уронить, не разбить, ведь яичко не простое, а очень особенное.

Когда пишешь девушке, а она не отвечает, понятно – это любовь, хотя еще бывает наоборот: равнодушие или просто цензурион письмо выкинул. А когда пишешь дезинфектору СИЗО и просишь ловушки для мышей, но никакой реакции нет – это тоже понятно: все в твоих руках.

В руках у них была пластиковая бутылка, и они кумекали, как в нее изловить мышу. Мыша, признаться, попутала все берега. Ладно бы она ела общее, как все… Так нет – эта вредительница уже через десять минут после отбоя шуршала в кешерах. Все проверяли утром и не могли найти, где шуршала. Точнее, проверяли все, кроме одного – гордого обладателя какой-то продвинутой сумки. Он говорил, что сумка – как у морпеха, даже ножом не пробьешь. То ли мышь об этом не знала, то ли расправлялась с сумкой не с помощью ножа, но когда сумку морпеха открыли, в ней обнаружилось мышиное гнездо. Мыши там давно делали, что хотели. Проигнорировали кашу, но съели роллтон: мелкие, а разбираются!

Но все равно мышь требовалось изловить. И план был прост: проложить крошками путь к бутылке, а внутрь – самое вкусное. Предполагалось, что мышь будет уплетать за обе щеки, самозабвенно влезет в бутылку, а тут ее – хоба! – и поймали!

В теории все выглядело неплохо, но возникли две проблемы практического характера: во-первых, мышь предпочитала шуршать в кешерах, во-вторых, увы, ночью они засыпали. Но терпение и труд, а также чистое везение все перетрут. Средь бела дня, заслышав шорох, главный охотник нырнул к бутылке, грохнуло, и тут он радостно воскликнул: «Есть!»

Мышь залезла в бутылку и попалась. Ее решили сделать питомцем: в бутылке пробили дырки для воздуха, а когда животное начинало скучать, бутылку ласково потряхивали. Мышь оценила перспективы и от избытка впечатлений через час протянула свои крошечные лапки – совсем сдохла.

Похороны состоялись немедленно в узком кругу самых близких людей в санузле. Тело обрушилось в подземные воды в водовороте, вслед, закурив, бросили спичку. Похороненная как викинг, мышь отправилась жрать роллтон в Вальгаллу.

– Слушай, если недалеко, глянь, что сегодня на обед…

Обед мог быть предсказан с помощью уникального «Меню санатория СИЗАМ». Во избежание эксцессов меню нельзя было крепить к стене, и оно томилось в глубине владений кешерохранителя. Хранитель покряхтел: «Конечно, недалеко», – залез под нару, достал кешер, попыхтел, в нем копаясь, вытащил меню, затем проделал все действия в обратном порядке…

Перед тем как отвернуться к стене, хранитель буркнул в ответ: «Кожуречник!»

– Кожуречник, кожуречник… Что же это? – ответ вертелся в голове, но все ускользал, а спрашивать было как-то неудобно: и так напряг. Поэтому он начал вспоминать, какие вообще блюда были в их санаторном меню.

Он хорошо помнил супы. Еще были в меню каши и вечерние блюда. С супами все было просто: борщесвекольник, суп с запахом гороха, недорассольник и кислотные щи. С кашами тоже было более-менее понятно: разные виды овса (а точнее, матерый овес в различных обличьях), золотая каша белого цвета и сечка (кстати, что именно секли, никто точно сказать не мог, что вызывало споры).

Значит, кожуречник – это что-то из вечерних блюд… Получалась ерунда, ведь обед – это суп, значит, хранитель или ответил что-то не то, или назвал второе. В любом случае он не мог уже перестать думать о кожуречнике и представил, что это невиданное блюдо. Что в нем? Спаржа? Поджаристая кожица курочки? Жаренный в соусе терияки говяжий язык?

Пожалуй, такого быть не могло, но он решил, что обязательно вкусит кожуречник при первой же возможности.

На первое был рассольник. А вот на второе для немногих желающих в кормушку подали кожуречник. Это оказался картофельный суп, но особый: в нем плавала кожура от огурца – видно, наследство от рассольника.

Когда его перевели сюда из следственной тюрьмы, он был похож на древнегреческую статую. Там их было четырнадцать человек на двенадцать нар, все босые-веселые, съедали все до крошки сразу и морили голодом тараканов. Теперь же он попал в хату, где почти каждый грелся, а поэтому в шахматы играли на лосося: кто проиграет, тот ест лосося, чтоб не испортился.

И он их всех, конечно, спас. Он не только съедал все, что предлагали (и поэтому продукты больше не портились), но еще исправно кушал все, что давали в кормушку: каши, картоху, супы и даже рыбу-могилу. В этой борьбе с едой определенно было что-то героическое, но он приговаривал: «В тюрьме надо брать все: еду, свет, воду – все расходовать по максимуму, им ничего не оставлять!» И брал! И брал! Труд его не замедлил принести плоды. Плод рос и наливался под свитером, норовил выкатиться из-под ставших маленькими маек.

Он похлопывал себя по животу и делился мудростью: «Все мы поедем на лагерь. Что вы повезете туда? Правильно: сиги, чай… А еще все, что здесь накопите. Чем больше, тем лучше. Лагерь – это лагерь, там одна передача в полгода. А еще у вас могут все забрать. А еще – продуктов много не утащишь. А я вот к лагерю тоже готовлюсь. Вы – в кешера складываете, а я – в пузо! И никто у меня не отнимет ни на каком шмоне! И ни в какой хате! Я все свое ношу с собой. И в тяжелые времена, пока я буду сохнуть, всякие задохлики могут и сдохнуть!»

Забыл уже, что был худой греческой статуей! Теперь он определенно был готов к тяжелым временам – эдакая современная версия Диогена, живущая в самодельной сальной бочке. И когда заехал пацан с тату-машинкой, сделанной из электробритвы, новый Диоген попросил набить на растянутом животе вечные слова:

Они опять спорили об алфавите. Речь шла о той версии алфавита, которую нужно было использовать при определении сегодняшнего дежурного. Вроде бы (но это не точно) в той версии, которой руководствовался корпусной, буква Д предшествовала букве В – это из опыта прошлых недель. И вот два счастливых обладателя фамилий на Д и на В обсуждали, кто же из них сегодня дежурит. Остальные пытались помочь.

– Мы же дежурим по алфавиту?

– Нет!

– А как?

– Как у них в журнале написано, так и дежурим!

– Но они пишут по алфавиту?

– Говорят, что да. Но проблема в том, что они алфавита не знают.

– У них в каптерке написан. В прошлый раз, помнишь? Я выяснил, что они перепутали Д и В, но наруху получил. А в каптерке у них алфавит под стеклом на столе.

– И что? В прошлый раз назначили по алфавиту под стеклом? Он правильный?

– Он правильный. Дежурь, Д!

– А если они опять? В смысле, опять перепутают и скажут на этот раз по правильному алфавиту, и будет В? Давай спросим?

Обладатель фамилии на В почему-то улыбнулся и сказал: «Ща спрошу!»

Он подошел к двери, поморгал клопом, а когда открылась кормушка и недовольно спросили: «Что?», выпалил скороговоркой:

– Гражданин начальник! Подскажите, пожалуйста! А дежурный на какую букву? На Д или нет?

Контролер немного подвис, но все же ответил:

– Дежурный – на Д, конечно! – и с грохотом захлопнул кормушку.

Вопрос был решен.

Никто не видел его, и никто не знал, где он и кто он или она. Но совершенно точно где-то в этих стенах обитал грозный Цензурион. В отличие от цензурионов Древнего Рима, с легкостью при необходимости проводящих децимацию – казнь каждого десятого легионера за провинность, – Цензурион официально такого себе позволить не мог, но вообще-то мог уничтожить даже каждого первого из почтовых отправлений, ведь он был вне времени и вне контроля.

Где-то неподалеку, возможно в холодной бане старого замка, находился кабинет Цензуриона. Цензурион сидел за пыльным дубовым столом и читал письма. Морщил лоб и говорил: «Нет, не то!» – и тогда письмо отправлялось в камин. Или наоборот – улыбался и вызывал маленьким колокольчиком маленького почтальона, который относил письма маленьким несчастным семьям…

Да нет же! Все было не так! На самом деле Цензурион кидал кости или вовсе тянул письма наугад и бросал в камин. А что? Горе неудачникам!

В царстве Цензуриона возникала пространственно-временная аномалия: иногда письма доходили до или от близких за два дня, иногда – за два месяца, а иногда не доходили вообще.

Письма приносили прислужники Цензуриона. На все гневные вопросы они отвечали: «Мы просто носим письма, мы их не читаем, мы не знаем, где ваши письма, почему ваши родные вам не пишут – вам виднее почему». И все же, поскольку их видели только с письмами, крепли подозрения, что они, такие застенчивые, и есть Цензурион.

Все в жизни проходит, и это пройдет. И тогда, когда все закончится, Цензурион станет спасательным черным ящиком, через который проходили письма Шредингера:

– Ты почему мне не писала?

– Я писала, часто-часто!

Или:

– Ты почему же нам не отвечал?

– Я отвечал на все! Может, Цензурион?

И даже если все было не совсем так, грозный Цензурион будет стоять на страже отношений с теми, кто дорог, пусть и не писал. Примет удар и будет защищать так же, как сейчас он стоит на страже непонятно чего, но, видимо, тоже чего-то важного.

Непонятно откуда раздавались гулкие удары, а если приложить руки к стене, можно было почувствовать, как она подрагивает.

– Ломают тюрьму? – с надеждой спросил кто-то.

– Да не, тэ-о.

– Что-что?

– Что-что! Тэ-О! – любезно объяснили еще раз.

Двери лязгнули звуком откидываемого засова. С пальм, как перезрелые кокосы, посыпались лица, содержащиеся под стражей: гражданинов начальников было положено встречать стоя, вытянувшись, с руками за спиной, а не вальяжно лежа на наре.

Двери открылись нараспашку. На продоле было полно людей – все здоровые, пятнисто-зеленые, в черных масках и с дубинками. Они построились как бы клином, как тевтонцы на Чудском озере или Мстители из Вселенной Marvel, бросающиеся в решительный и, предположительно, последний бой.

Во главе клина стоял невысокий мужичок, на пару голов ниже всех остальных. В руках он держал огромный деревянный молот. Если упереться башкой молота в землю, рукоять точно бы достала до подбородка.

– Вышли все! Технический осмотр! – тихо, но так отчетливо, что услышали все, сказал предводитель пятнистой команды.

Их вывели и выстроили вдоль стены, но они могли видеть, что происходит в хате. Хмурый маленький мужик от души лупил своим молотом по всему железному – по нарам, по общаку, по решетке, по ресницам. Стоял могучий звон – наверное, звук удара позволял определить, есть ли трещины.

А может, ему просто нравилось лупить по железякам: сыпалась штукатурка и всякая дрянь. Прижавшись к стене, один из них спросил другого:

– А кто это с молотом? Тор?

– Нет! Это Гимли, сын Глоина!

– Я люблю на второй полке, – донеслось из соседнего разговора.

Он включился в спор сразу, с пол-оборота, как это всегда бывает, когда ужасно скучно и вдруг появляется шанс кого-то поправить или сделать замечание. Иногда из невинного комментария может родиться славный спор ни о чем, в котором погибает истина и участвует вся хата.

Он включился и сказал лениво:

– Во-первых, не на полке, а на наре. Если ты до сих пор не усвоил, то мы на нарах спим. Ты какой месяц уже тут?

– Во-первых, вообще-то я про поезд. А месяц – третий.

– А… Про поезд… А мы здесь как в поезде – тоже едем… Только нары, а не полки, а так…

Аналогия понравилась, и подхватили, перебивая друг друга и дополняя:

– Вагон – плацкартный. Но иногда и общий, если не повезет.

– Едем со станции на ту же станцию. Зато долго! Только чай проводник редко приносит…

– Зато еду из вагона-ресторана трижды в день.

– И попутчики то входят, то выходят.

– А проводники-то какие заботливые! И спать уложат, и с утра разбудят. Только днем спать не дают, чтобы потом ночью не скучали.

– Ты забыл! Они еще моют раз в неделю и постель свежую дают.

– Я вот только не понял, если мы в плацкарте, то почему я три месяца уже на третьей, багажной полке? И как вообще дернуть стоп-кран?!

– Стоп-кран багажу дергать не положено…

– Тогда как попасть в СВ?

– Чтоб послали в СВ, пошли продольного. Переведут. Будешь в СВ один куковать.

Раздался лязг, как будто поезд трогается. Но это, конечно, не вагоны сталкивались, а тормоза открылись. И одному попутчику сказали заветное: «На выход, с вещами!»

То ли доехал до своей станции, то ли просто переводили в другой вагон, чтобы меньше скучал.

Это можно было делать нежно или грубо, демонстративно или исподтишка, с настораживающим перезвяком или без прелюдий. Обычно они слышали шелест металлического кружка по стертому ободку и могли приготовиться: принять непринужденную позу или даже обернуться и посмотреть в глаз пронзительно честными своими глазами.

Но иногда глаз открывался мастерски, и тогда они слышали только ляпанье кружка, как запоздалое эхо выстрела после не попавшего в цель просмотра, или же скрип открываемой кормушки (это если глаз увидел что-то интересное).

Сегодня в восемь утра к ним пришли звезды, а за их спинами можно было разглядеть новую продольную. И каждый рассмотрел ее по-своему. И обсудили, конечно. Насчет того, что блондинка, согласились все. Другие отличительные особенности в описаниях разнились. Конечно, как обычно, поспорили о размере. Согласились, что она совсем зеленая и надо познакомиться поближе и как-то показать, что они, в общем-то, отличные парни.

На прошлой смене их этим глазком извели. Такое впечатление, что через него продольному показывали самые интересные нынче ролики: они вскакивали каждые пять минут, а он всякий раз долго-долго загадочно смотрел в глазок и молчал.

Обсуждали, что можно сделать, чтобы повеселить новенькую сменщицу этого вуайериста. Бывалые говорили, что если сделать из мыла пузырь и повесить на глаз, то она увидит все вверх ногами – вот это будет элегантный и приятный сюрприз! Были и другие, более нескромные варианты. Оставалось только уточнить график просмотров и быть готовыми.

Ближе к вечерней пересменке пришло горькое осознание, что готовиться не придется. Всякое тут бывало, но никто из женщин столько мужиков разом еще не оскорблял. За день она не посмотрела ни разу! Они были ей абсолютно неинтересны.

Это было непривычно и обидно.

– Вот вы. На второй справа на втором ярусе. Вы-вы! Что головой крутите и оглядываетесь? Давайте, идите сюда! Да вы же! Кто же еще?!

На самом деле еще много кто мог быть вызван. После завтрака в шесть так сладко спится! Особенно, если в шесть ты не вставал, а, не просыпаясь, перелег из-под одеяла на одеяло. Позвать могли почти всех, кроме уныло пьющего кофе дежурного, но позвали именно его. Видимо, его поза показалась наименее убедительной. В общем-то, оно и понятно. Разборзев в наглости своей, он не повесил на нару газету, не попытался держать стоймя книгу потолще и даже не положил ее рядом и не лег боком в ее направлении. Он тупо лежал на спине.

Невиданная наглость! Вот сейчас и получилось, что он искал тапки и топал к кормушке, раздумывая, что же он там делал на наре.

– Фамилия? – Он назвал.

– Рапорт знаете, за что будет?

– Не знаю, гражданочка начальница.

– Вы спали!

– Я-а-а-а? – Он постарался вложить в протяжное «а» все удивление Вселенной.

– А кто? Я, что ли? – долетело возмущенно из кормушки.

– Как вы – не знаю, а я занимался йогой.

– Вы просто лежали. Не шевелились, спали.

– Нет! Я практиковал шавасану. Это так называется поза мертвеца. Я входил в медитацию.

– Это не разрешается. Днем нельзя!

– Но эта духовная практика относится к моей религии! Мне разрешено отправлять религиозные обряды.

Помогло? Еще бы! Для более успешной практики медитаций он через два дня был направлен в тихое помещение карцера.

Он наивно надеялся на шавасану, но днем нару убирали в стену, и на просьбу предоставить пространство для духовных практик корпусной рекомендовал освоить позу дерева.

Юмористические каналы по телику не шли, но гороскоп был достойной заменой. Ничто тут так не веселило, как чтение об удивительных возможностях или о куче суровых рисков, которые несет грядущий день. Если ты знаешь, что день грядущий будет таким же, как предыдущий, вряд ли что изменится, даже если Луна будет в Сатурне.

– Звезды говорят! – провозглашала ведущая, а они похохатывали над нелепыми попытками интерпретации воли звезд. Проблемы на работе, говорите? Возможно, лет через пять! Уникальный шанс для развития романтических отношений? Спасибо, звезды, не надо. Только не тут!

Собственно, со звездами они могли общаться без всяких телевизионных посредников. Звезды приходили к ним ежедневно по плану: в восемь и в девять, утром и вечером. Если звезды делали какие-нибудь предсказания, они обязательно сбывались: казенный дом, дальняя дорога… Эти звезды не обманывали и слов на ветер не бросали. В отличие от гороскопа, говорили мало и по делу.

Однажды в утреннем ТВ-шоу они увидели приглашенную гостью, какую-то локально знаменитую астрологиню. Аудитория уже была подготовлена и разогрета. В шесть утра все Овны и Близнецы из их хаты уже уставились в зомби-ящик для составления планов на день.

И вот две жизнерадостные девушки-ведущие объявили десяти бритым мужикам: «Мы приветствуем всех тех, кто, как и мы, встал сегодня с петухами!»

Бритые мужики напряглись, с опаской оглянулись и только потом сдержанно заржали. Зато когда астрологиня сказала (Рыбам, что ли?), что им сегодня не надо ни о чем волноваться, ведь «звезды на вашей стороне», никто не сдерживался. Звезды всегда были на их стороне, но в своеобразной манере.

Проход в камере был длинный и прямой – от тормозов к решке. В проходе сидели на корточках, один за одним, пять человек – очень странная гусеница, пять голов и десять круглых глаз которой смотрели в открытую кормушку. Там творилось нечто небывалое: продольный лично взял черпак и, похоже, собирался их уважить собственноручно наложенным супом.

– Чего там? – спросил шестой, которому не было видно, хотя он свесился со второго яруса.

– Похоже, накладывает нам борщ, выбирает говядину.

– Отчего такая вдруг любовь?

– Тише ты, не спугни!

Продольный шурудил длинным черпаком в большом котле. Достать оттуда мясо было не так-то просто, ведь найти его в тарелке было из разряда чрезвычайно редких и весьма приятных событий. Обычно из интересного и радостного находили только лавровый лист. Это то ли письмо означало, то ли то, что скоро придет какой-то документ из суда или от следака.

Примета, кстати, рано или поздно сбывалась, подтверждая свою надежность. У одного сбылось: после найденной в ноябре лаврушки в июне вызвали наконец к следаку.

Но продольный искал в котле явно не лавровый лист, и задача его усложнялась. Раз за разом он доставал длинный черенок черпака и что-то выуживал из него ложкой, складывая в тарелку. Поскольку все происходило около их кормушки, думали, что это для них. Мало ли? Может, каждая хата (все по очереди) раз в год получает тарелку мяса?! Не может же он сам себе это все вылавливать и жрать?

Они не ошиблись – конечно, он так поступить с ними не мог. Закончив траление и промывание борща, он почему-то не протянул тарелку в кормушку, а поставил на пол, позвав: «Кис-кис-кис!»

Удивленные, они увидели, как с подоконника спрыгнул необъятный, лоснящийся серый котяра, вальяжно подошел к миске и изволил начать обедать.

В один не очень-то прекрасный день телик встал и ушел, пожелав на прощание, чтобы они держались. С теликом ушел и человек, его хозяин, но эту потерю вряд ли бы кто заметил, если бы не пропавший телик. Конечно, с этим ящиком не все было гладко. И спорили до хрипоты, и ругались, что смотреть. А сколько раз разочаровывались в людях, когда продольные ровно в двадцать два отключали розетки, не давая досмотреть интересный фильм… Но все же, все же по-настоящему начинаешь что-то ценить, когда это потеряешь.

Крикливые ток-шоу с заранее поделенными ролями и тупыми сценариями, безмозглые сериалы, в которых недалекие герои десятками серий не видели для всех очевидного, и якобы научные передачи, в которых изрекали такую дичь, что становилось стыдно, – все это безжалостно критиковалось, и у всего были ярые поклонники. Для любых споров был беспроигрышный аргумент: вот ты смотришь ту ботву, а я – эту. В результате телик работал от подъема до отбоя – не переставая, захватывая внимание и отключая сознание.

К нему обращались взоры, и он был порталом, через который куда-то уходило время. И это было очень хорошо.

Когда его не стало, они огляделись: покрытая пылью коробка шахмат, забытые где-то на полке книги, вычерченное на двойном листочке поле для «мандавошки»[3] – все это внезапно вновь стало обретать смысл. А еще оказалось, что в стене напротив тормозов, с противоположной от постамента для телика стороны есть окошко, из которого доносятся звуки радио. И когда один из них встал, как обычно, в проходе и начал махать руками, делая вид, что выполняет упражнения, ему вежливо, но с раздражением сказали почти привычное:

– Э-э-э! Отойди от окна! Я радио смотрю, не заслоняй!

– В некоторых хатах люди едят, чтобы жить… А мы живем, чтобы есть, – приговаривал он, укладывая майонез снежным сугробом на хлебную основу будущего бутера.

Бутерброд, или правильнее будет сказать, гамбургер, был многоярусным. Он мастерил такой бутер каждый день, используя все доступное. Однажды у него был салатный листик и яичко, другой раз на горчицу был посыпан грецкий орех. Но было, конечно, что-то классически неизменное: хлеб, сало и кольца лука. После приготовления бутер некоторое время экспонировался на краю общака, чтобы все могли его хорошо рассмотреть.

– Древняя мудрость гласит, – объяснял он, видимо, самому себе, потому что никто давно не слушал, – что не следует умножать сущности сверх необходимости. А это значит, что если дан нам Господом или родными хлеб наш насущный, то надо сначала его съесть, а потом уже думать об общественном сознании. Так и Маркс учил.

До многоэтажного бутерброда он готовил разновкусовую кашу, после – салатосуп, а вечером приходила очередь рыбного паштета из могилы. В промежутках он пил чай. Поскольку хлеба нашего насущного приходило навалом (а черного у баландеров так и вовсе можно было выпросить вагон), до вопросов о смысле жизни никогда не доходили. А может, он просто не мог озвучить своих мыслей, так как рот был постоянно забит?

– Глисты! – обличающе клеветали смешные чудаки, которые пытались в тюрьме похудеть и с завистью наблюдали, как этот дрищ ест и не краснеет.

– Это божий дар эпикурейцам! – утверждал образованный, но анорексичный Робин Бобин Барабек.

И когда звучал гудок отбоя и немного приглушался свет, он начинал проповедовать на сытый сон грядущий, говоря вполголоса отсутствующим слушателям: «Мы же не животные, которые едят, когда хочется? Мы – человеки. Мы живем, чтобы есть».

Суп здесь обычно подавали по технологии кастомизации. То есть в тарелке была какая-то водяная основа, и все. Если красного цвета – значит, борщ, если с ароматом гороха – понятно, что гороховый. А если плавают осколки огурца – так это же рассольник!

Но каждый суп мог быть доработан с учетом индивидуальных предпочтений. Так в автосалонах к базовой комплектации авто по желанию клиента добавляют обтекатели и антикрыло.

Из возможного обвеса имелись: майонез, кетчуп, сало, колбаса, лук, чеснок, сухое картофельное пюре, рис, овсянка, приправа куриная и грибная, а иногда даже орехи! А что? Мой суп, что хочу, то и кладу.

Некоторые считали себя знатными кулинарами и на абсолютно серьезных щах тщательно отмеряли бросаемые в борщ продукты, записывая лучшие рецепты. Через некоторое время выяснилось, что секрет вкусного супа был прост: надо было просто не жалеть майонеза. Щедро намайонеженный суп имел высокий рейтинг независимо от других ингредиентов. И наоборот, даже колбаса копченая не могла спасти рецепт без «мазика».

В изначально казавшийся обычным первый день первого весеннего месяца что-то произошло с супом.

– Что это? – задал тревожный вопрос первый окунувший ложку.

– Это? Похоже, суп! Блин, суп, пацаны!

Вместо обычного для них супа сегодня был подан непривычный, но обыкновенный для всех других суп. Это были щи. Но не такие щи, которые можно превратить во что угодно. Это были щи, в которых присутствовала и капуста, и вроде лук, и даже какая-то свежая память о мясе. Это была фантастика!

Посмеиваясь над теми, кто проспал вспышку и отказался от обеда, они доели суп дочиста и начали инструктировать дежурного:

– Баландер будет забирать тарелки, а ты ему, как в ресторане, скажи, чтобы он выразил наше восхищение шефу заведения по поводу первого блюда. Наши комплименты!

Заставили выучить, повторить пару раз. Но через пять минут, когда открылась кормушка, – опять забыл. Ему сразу закричали: «Про шефа! Про шеф-повара! Комплименты! Ты забыл!»

И тогда он, конечно, вспомнил, постучал в уже запертую кормушку и крикнул:

– Эй, баландер!

– Чего? – раздраженно донеслось из-за двери.

– Это, повару скажи… Суп был, короче, офигенный!

Вход в новую хату, особенно если она первая в жизни, был пострашнее выхода в открытый космос. По крайней мере, в открытом космосе тебя не встречала дюжина лысых мрачных мужиков.

Он протиснулся сквозь тормоза со своим нелепым раздутым пакетом, вата зацепилась за косяк, и он некоторое время потратил на борьбу, пока не догадался поставить пакет и помочь себе руками. Мужики все это время смотрели мрачно, а когда двери выплюнули вату и захлопнулись за его спиной, спросили довольно грозно:

– По жизни все ровно?

Он знал правильный отзыв на этот пароль и выдохнул в ответ:

– Да! Все ровно! А хата людская?

Мужики посмотрели еще мрачнее, но сидящий впереди кивнул. Он приободрился: «Где тут у вас можно упасть?» – и хотел было протиснуться, но мужик сказал:

– Не так быстро! Статья?

– Три-два-восемь.

Статья была не стыдная, статья была «народная». Да тут полтюрьмы каталось по этой статье, однако началось какое-то светопреставление.

Откуда-то из глубин хаты вылез мордатый и накачанный лысый и стал беспокоиться:

– Ах ты… Наркоман… У меня из-за таких, как ты, дочка на наркоту подсела! Я тебя, …, урою, …!

Другие мужики лысого держали и упрашивали не брать на душу еще одну статью. Ор стоял неимоверный. Глаз на двери даже не шелохнулся.

Мужику орали, что можно разобраться без убийств. Мол, они тоже все ненавидят наркоманов, но конкретно этот может выжить.

– Ты готов положить палец на броню и поклясться, что никогда не будешь торговать наркотой? – спросил тот же, что интересовался, все ли у него ровно.

– Да! – выпалил новоприбывший. Надо же было как-то налаживать отношения! Его подвели к броне, невысокой кирпичной перегородке, отгораживающей санузел, взяли за руку. Один держал руку, двое – его.

– Щас… увидишь…! – Главный наркоборец схватил недобро блеснувший кругаль и занес его над головой.

– Один палец выбирай и оставь!

Стало понятно, что это уже не шутки. Но непонятно, что делать. Орать? Не слышат же или делают вид, что не слышат. Жаловаться? Это клеймо на всю жизнь, на все лагеря.

Да и по понятиям… Он же сам пообещал положить палец на броню? За базар надо отвечать.

В заторможенном состоянии он передвинул руку, оставив мизинец.

Дернулся, когда мужик заорал: «Н-н-на-а-а!!!» – и кругаль полетел вниз, но его держали крепко. Кругаль со звоном врубился в броню рядом с мизинцем. Мужики ржали, хлопали его по плечу и показывали большие пальцы. Они все в этой хате были по статье 328.

Все, кто приходил к ним по утрам и вечерам, были лысыми – в смысле, очень коротко стрижеными. И конечно, приходящие со звездами хотели, чтобы встречающие выглядели по их образу и подобию, по крайней мере в части, касающейся прически.

«Постригитесь!» – бросали во время первой же проверки, и обычно этого было достаточно. Или машинка в хате была, или «под станок» делали модельную, но очень короткую и очень блестящую стрижку.

«Вам помочь постричься?» – спрашивали непонятливых. В чем должна была заключаться помощь, никто не знал, но тем не менее помощи такой никто не хотел, уж лучше сами как-нибудь.

Если и второй вопрос не помогал, начиналась вереница мелких проблем – совпадение, не более. То небритость, то нарушение правил, а иногда и универсальное – за неопрятный внешний вид. А что, разве это опрятно – длинные волосы? Особенно с душем раз в неделю.

По имеющемуся поверью перед судом не стриглись, чтобы срок поменьше был. Прямо с момента получения «назначетки» крепились и не стриглись. Зато после суда обычно сразу под ноль. Вот только один не стал: он с суда вернулся с круглыми глазами и заявил, что через три недели выходит. А через неделю его уже заметили и завели разговор о прическе:

– Дядька! А что это с головой у тебя?! Постричься!

– Гражанинчаник! Шапки нет! А на улице минус пятнадцать. Я без волос мерзну, не стригу, чтобы греться.

– Я свяжу тебе шапку, хочешь? – угрожающе спросил кубообразный корпусной, похлопывая себя дубинкой по ляжкам.

– Спасибо, гражданин начальник! – не растерялся осужденный.

Потом его прятали на проверках в конце шеренги, и он мочил волосы до проверки, чтобы быть лысее. Шапку ему не связали, а просить ее значило не понимать шуток.

Его все же словили в день перед волей, он сказал, что стричься не будет, они предрекли карцер. Но завтра. А назавтра, когда пришли брать объяснения, он уже был на свободе – счастливый и волосатый.

А они остались тут, в коридорах, и лысые.

Иногда вместо любых заморских богатств хочется, чтобы привезли что-то простое и нужное – или потому, что так еще в старых сказках придумали, или же потому, что правила внутреннего распорядка не допускали передачу привычных нужных вещей. Впрочем, как в сказке, что-нибудь ненужное можно было превратить в нужное и лопнувший шарик мог оказаться ценным подарком.

Хотя нет, вот лопнувший шарик, это, пожалуй, полная ерунда. То ли дело целлофановый пакет!

– …Моя бабка рассказывала, что в СССР они пакеты стирали и сушили потом…

– У них там совсем кукуха поехала?

– Нет, просто это редкость и ценность была.

– Да ну… Мы даже тут выбрасываем!

И выбрасывали, оставляя только продолговатые хлебные, из которых хорошо тянется конь – это когда при растяжении косичка скрученного пакета сплавляется в модный шнурок. Родственники, кто знал, передавали хлеб в таких пакетах.

Те, кто знал, много чего нужного передавали. Например, королевский станок – черный Bic. Из него и мойку (резку) можно было сделать, и отличное шило или отвертку. А из старого свитера можно сделать много метров коня. А спички с магнитиком просто были прикольные и редкие.

Однажды в кабане зашла курага в пакетике на застежке. О, это было что-то новенькое! Целлофан на застежке! Туда так удобно складывать и то, и это. И выглядит солидно! Песня…

К счастливому обладателю тихонько подошли с вопросом по очереди почти все:

– Может, тебе пакетик не нужен?

– Да нужен, конечно!

– А-а-а…

В этот чудесный пакетик можно было складывать, как и выкладывать из него, почти все что угодно, как и в знаменитый горшочек, подаренный ослику Иа Винни-Пухом. И в этот же вечер родным полетели письма про будущие передачи. И в каждом письме – рассказ о волшебном пакетике с застежкой.

Каждую зиму происходило одно и то же. Они вроде были защищены от внешнего мира надежными стенами, и вся эта погода их вовсе не волновала. Но плач по снегу доносился и сюда: из утренних ТВ-программ, где на бесснежную зиму сетовали бессовестно привлекательные девушки, и из писем, в которых к ним приходили ретропрогнозы погоды трехнедельной выдержки, сопровождаемые комментариями, что и Новый год нынче, увы, наверное, будет без снега.

Собственно, не особо они снег вообще хотели видеть. Они даже на прогулку почти два месяца не ходили, потому что большинство было согласно, что «так еще хуже», когда видишь небо, но оно в клеточку, а вокруг грязные стены и дворик меньше хаты. Так что снега, как и дождя, как и неба, они вообще не видели, даже если он был… Но Новый год без снега – это, конечно, перебор.

На Рождество Санта приволок им подарочек – какого-то теплотрассника. Это само по себе было не большой радостью. А тут вдобавок у новичка, не первый год уже бомжующего верхолаза, была особенность: он давно запаршивел.

Сам-то он объяснял, что эта болезнь по-научному называется «псориаз», но они и без медицинских терминов все видели и понимали, что это какой-то полный псориаз, извините. От него натурально отваливались куски. А когда он сам в себе ковырялся, под облупливаемой броней отжившей кожи оказывалась кровь и на всю хату пахло гнилью. Аж передергивало! Он говорил, что все это от нервов, а все вокруг действительно нервничали без передыху и боялись заразиться.

Когда на следующий после его явления день дежурный подметал хату, ему понадобилось несколько раз освобождать совок. И последнюю партию заполнивших совок маленьких белых чешуек, которые еще недавно были бомжом, он гордо показал всем и сказал: «Ну что, пацаны! На Новый год будем со снегом!»

У каждого глупого правила была своя муза. Наверное, правила внутреннего распорядка в СИЗО написаны попытками побега или еще чем похуже. Имена заключенных, вызвавших к жизни новые несуразные пункты, в памяти ни у кого не остались, но уж одно мог бы назвать почти каждый. Этот чертов Энди Дюфрейн!

Они часто обсуждали, почему тут заведено так, а не иначе, почему это нельзя, хотя другое можно, почему так тупо. Гадать можно было сколько угодно, но с завидным постоянством обсуждение приводило их к примерам, и тогда вспоминали фильм про самый знаменитый побег.

Умом-то можно было понять, что проблемные правила существовали лет за сто до того, как был снят «Побег из Шоушенка», но все же, все же проще было винить Энди.

Почему на стены нельзя вешать портреты красавиц из Playboy, да и вообще ничего нельзя вешать? Этот чертов Энди прокопал тоннель под прикрытием прелестей одной красотки. Дошло до того, что на полку для продуктов запретили вешать занавеску: а вдруг за занавеской посреди полки они повредят стену?

Ложки выдавали только на время приема пищи. Это было жутко неудобно, даже роллтон не поешь. А все почему? Может, потому что чертов Энди копал свой тоннель ложкой?

Никакого общения! По коридорам их прятали друг от друга за углами, отворачивали к стене, да еще становились сзади, чтобы не было беды.

Никаких походов в библиотеку! Никто вообще не знал, какие книги там есть или могут быть – они стреляли вслепую.

В общем, ничего из того, что чертов Энди делал, им делать было нельзя. Впрочем… Мечтать, как Энди, мечтать-то им никто не запрещал? А в мечтах каждый мог видеть огромный свободный океан и пляж, на котором неплохо устроился этот чертов Энди.

Кто знает, как оно там происходит на самом деле, но очень хочется верить, что самые яркие рисунки, самые вдохновенные строки писем не пропадают и не уничтожаются, а переходят в избранное.

У цензоров просто обязаны быть свои любимые авторы писем. А вдруг кому-то пишут в стихах? А вдруг он рисует в ответ картины? А вдруг в письмах, как захватывающий сериал, разворачивается драма?

Хотелось бы верить, что для цензоров это не механическая работа, что они, как заядлые библиофилы, ждут новинок от любимых авторов и вознаграждают их быстрым прочтением.

Есть Нобелевская премия по литературе и Букеровская, есть премия Пулитцеровская, а есть Гедройца. Но ведь для писем тоже должно что-то быть? И если кто-то старался и писал, затем перечитывал, перечеркивал, переживал и рвал, а затем писал опять, не может же труд его пропасть в никуда?

Наверное, это слабое утешение, но хоть какое: хотелось бы верить, что все письма, которые не дошли, пропали из-за любви. Что цензор, у которого, возможно, в жизни все не так интересно, как у сидящих в тюрьме авторов писем, нежно достал листы из конвертов, расправил шрамы погнутостей и поместил их в свой цензурионский альбом вместе с другими шедеврами.

Пусть этот альбом стоит на каминной полке, даже если ни у одного цензора камина нет. Хоть в мыслях! Пусть в камине потрескивают дрова, а рядом качается кожаное кресло с клетчатым пледом, а у его правого подлокотника – большой глобус с баром внутри.

Пусть это будет то волшебное место, где все пропавшие письма, стихи и рассказы будут читать, улыбаться написанному, а иногда даже, расчувствовавшись, немножко плакать.

– Что читаешь?.. А, Библию!.. А я уже читал – у нас на малолетке в комиксах была, – ему явно было скучно.

– А ты что читаешь? А… Легкий способ бросить курить? О, а хочешь, я расскажу тебе, как бросить курить? Очень надежный способ, мне помог! – сказал он и затянулся.

Никто разговаривать с ним не хотел, но пришлось все же:

– Слушай, а ты вообще читать сам-то умеешь?

– Ты чего? Я только школу закончил. Одиннадцать классов!

– С отличием?

– Как надо, так и закончил…

– Ну, давай проверим. Знаешь, где Бразилия?

– Отстань.

– Ну, знаешь или нет?

– Конечно, знаю!

– Так скажи.

– Отстань!

Вот так и началось. С тех пор только ленивый не спрашивал у него про эту Бразилию – где да где. Почему-то больше никого ничего из школьной программы не интересовало, а вот в вопросах Бразилии, видимо, все были крупными специалистами.

С течением времени вопрос пытались упрощать:

– Просто скажи, на каком континенте Бразилия. Ты же континенты знаешь?

– А ты знаешь, как в школу на малолетке ходят? Я пришел – два, не пришел – четыре.

– Ладно, скажи, на каком континенте Япония, если Бразилию забыл.

– Отстань!

Обычно приедается после ста повторений. Но если тот, над кем подшучивают, неизменно бурно реагирует, шутка становится только смешнее. Он вставал и ложился с Бразилией. Пытался даже угадать, но кто их знает, эти материки?! Поэтому злился. Доводили человека.

И наконец тот, кто все начал, решил и закончить. Он подошел как-то и примирительно сказал:

– В общем, слушай. Короче, если тебе интересно, то Бразилия – в Америке. Южной.

– В какой, в жопу, Америке?! Достали уже со своими приколами и со своей Бразилией!

Все старожилы помнили, как он зашел в хату и после всех ритуалов уточнил:

– А у вас хата ауешная[4] или бэчебэшная[5]? Или так?

Хата была «так», но жили неплохо и мирно. Он оказался неплохим, в общем-то, парнем, только убийцей, да еще и не по первой части. Впрочем, у каждого из них были свои недостатки и статьи, причем, согласно судебной статистике, невиновных не было.

Приехал он только на суд, а к ним в хату даже после суда – дождаться «силы» приговора. Апелляцию подавать и не думал: а смысл? Радовался, когда принесли опись на этап, хотел уже скорее в лагерь – сесть уже как следует, и сидеть!

Но сначала перед этапом было положено проводить.

Заварили чиф, собрались вокруг общака, а закусывать оказалось нечем – все конфеты вышли. Впрочем, выход нашелся.

– Доставай крохали!

– Что-что?

– Ну, крошки от печенек, там, в пакете, что в кашу добавляем.

– А-а-а! Пыльца! Так бы и сказал – пыльца! А то придумал – крохали.

– Ну, мы так называли…

Пыльцу сыпали в рот прямо из пакета, конечно, только те, кто закусывал. А слова на проводы говорили все, и каждый – о главном. Что мужик он толковый, жили с ним недолго, но все было ровно, чтобы у родных его было все хорошо, у семьи, у близких, у всех друзей его, и чтобы дорога у него была такая, как надо.

Хорошо говорили. Говорили по кругу, отпивая ровно по два глотка «нефти» – очень-очень-очень крепкого чая.

И с каждым словом угрюмое лицо убийцы становилось как-то светлее, разглаживалось, что ли. Он сам говорил последним.

Он сказал, что не успел и пока узнал всех плохо, но всех запомнил – на этом месте он по кругу посмотрел каждому в глаза с неловкой улыбкой. Сказал, что, даст бог, на зоне встретятся еще. А потом внезапно добавил: «А давайте я почитаю вам свои стихи». На вопрос это было не похоже, и он сразу начал читать из потертой тетрадки.

Когда стихи закончились – а стихи были о любви, – в хате повисло неловкое молчание. Сложно было подобрать правильные слова, ведь поэта обидеть может каждый. И тут самый сообразительный захлопал в ладоши, а остальные с энтузиазмом подхватили. Наверное, это была первая овация в жизни поэта-романтика.

Он всех называл братишками, поэтому так его и прозвали. Вращаясь по камере, он был как электрон на орбите – одновременно везде. И особенно там, где было чем поживиться!

«Сидеть мне долго…» – приговаривал он в редкие минуты рефлексии…

А когда приходила передача или перекладывался кешер, он включался и всегда был рядом, чтоб помочь:

– Братишка! Ого! Ничего себе, братишка! Братишка, дай-ка посмотреть?! Слушай, а зачем тебе вот эта штука? С ней не очень удобно. Давай поменяемся!

– Ух ты, прикольные сиги. А можно одну попробовать?

– А что это за еда? Никогда такого не пробовал… а это вкусно? – и все во-о-от это на одном дыхании и с неизменно выгодным результатом.

Другого мог бы остановить небольшой размер кешера… Но когда у него возникла эта проблема, он с помощью челночной дипломатии смог обменять свою куцую (но очень удобную) сумочку на большой (но неудобный) кешер у одного из своих братишек. Все было логично: ему-то сидеть еще долго, а братишку с неудобным кешером он убедил, что его скоро выпустят и с маленькой сумочкой проще. Бывший владелец кешера сгонял на суд, где ему, вопреки всем прогнозам, отчего-то дали девять лет, а не выпустили. Но когда он вернулся в камеру, кешер у Братишки было уже не забрать.

А на следующей неделе Братишка впервые получил свою, а не чужую передачу. Это было настолько неожиданно, что он даже растерялся, а потом рассказывал всем: «Это же мама моя прислала шарлотку! Мама! Шарлотку! Мамина шарлотка, понимаете?!»

Экс-собственник кешера подсел к Братишке за чаепитием:

– Ты же братишка мой?

– Конечно!

– Так наша мама нам шарлотку прислала?

– Нет, моя.

– Но ты же мой братишка, значит, мама – общая!

Он посерьезнел:

– Нет, братишка. Моя мама – моя!

Когда раздавался гудок, а особенно если звонок был тройным (так случилось, что гудок звонил, он так был устроен), надо было спешно бросить все дела и заняться подготовкой к проверке.

По вселенским законам это происходило, конечно, именно тогда, когда собирались делать что-то важное, например, пить чай, и привычный неторопливый ритуал сменялся суетливым метанием по камере. Нужно было убрать все со стола, освободить незанятые нары от вещей, убрать продукты с окна, считавшегося холодильником, перевесить полотенца, сделать еще сто мелочей и, наконец, выстроиться в шеренгу, ожидая проверку.

Самое паршивое заключалось в том, что, как правило, проверка не приходила.

Но иногда, к величайшему сожалению, было не так. Внезапная проверка, особенно с участием какого-нибудь высокого руководства, любила задавать вопросы, на которые проверяющие вообще-то знали ответы, но почему-то хотели услышать версию проверяемых.

– Вопросы есть?

– Вопросов нет, гражданин начальник!

– Гулять вас водят?

– Каждый день, гражданин начальник!

– А в дождь?

– В дождь – особенно, гражданин начальник!

– А санитарная обработка?

– Что-что?

– Санобработка?

– Э-э-э…да, каждый день!

– Как… каждый день?

– Ну, нам хлорку выдают! А еще мы средство для сантехники покупаем и используем для мытья!

– Да нет! Ваша санобработка! Не реже раза в неделю?

– А-а-а! Баня! Ходили! Только не знали, что нас санобрабатывают, думали, что моемся…

Гражданин начальник озирался в поисках замечаний, но народ подготовился хорошо. И тогда он тыкнул пальцем в большую выварку:

– А это что тут у вас?

Правильным ответом, наверное, было «бачок для питьевой воды», но растерянный дежурный назвал привычно:

– Э-э-э… Это чифбак!

– И что, вы в нем чифир варите? – каверзно спросил начальник.

– Мы в нем иногда стираем…

– Стираете, значит? А сушите вы где, а?

Это был конец. Он их поймал. Стирать принято в бане – уже вопрос. А сушить было нельзя, ни на шконках, ни на батарее – наруха.

Сушили ночью, а кантрики как бы не видели, но проверке же этого не скажешь.

Места для сушки в камере просто не было.

Дежурный завис, но собрал все свои интеллектуальные силы и выдал:

– А мы… А мы становимся и сушим на вытянутых руках!

Вроде так не запрещалось.

Чудеса тюремной анатомии: глаз был на двери, а реснички – на окне. У окна вообще была сложная анатомическая конструкция. Сначала шла рама со стеклом – это для защиты от холода. А еще – чтобы закрывать от проверки коллекцию продуктов на окне. После стекла шла серьезная решетка – это от глупых мыслей и ложных надежд. Наконец, уже за решеткой, вечно вниз, словно пессимистичные жалюзи, смотрели плотно набранные «реснички» из тяжелых широких стальных полос. Полосы были заботливо выкрашены в белый цвет, но это не помогало: даже самый хитрый луч солнца не мог попасть в хату. Тем более что они сидели в подвале, и окно выходило в приямок, а над приямком была своя решетка и жестяная крышка. Свободолюбивые новички, бывало, возмущались: ну зачем эти ресницы? Солнца ведь и так нет совсем. А им отвечали:

– А это не от солнца. И это не для тебя, а от тебя: чтобы ты не работал, дорогу не делал.

– Да как тут дорогу сделаешь? Мы ж в подвале, в яме.

– Ну, проект такой. И вообще радуйся, ресницы еще от крыс защищают. Крысу помнишь вчерашнюю?

Вчерашнюю крысу с удовольствием бы забыли, но, к сожалению, она плотно врезалась в память.

Вчера гулять их водили с большой черной собакой. Собака считалась по нормам за полконвойного, но выглядела так свирепо и рычала так грозно, что ее боялись больше любых людей в форме.

И вот вчера в конце коридора на цементной стяжке они увидели другое черное пятно с хвостом. Это была огромная крыса, которая, вальяжно переваливаясь, шла по своим делам.

– Спускай пса! Крыса! – возбужденно сказал один конвойный.

– Ты что, дурак? Она его поцарапает!

В общем, с крысой, которая могла поцарапать страшную собаку, никому не хотелось иметь дела, так что ресничка в этом смысле была кстати. Настораживало только, что по ночам под полом кто-то скреб когтем, и тут реснички спасти не могли.

Диалог о ресничках внезапно продолжился часов через пять. Так тут бывало, когда собеседнику нужно было собраться с мыслями или когда он просто, от нечего делать, все гонял и гонял в голове любые разговоры, которые только мог вспомнить.

– А наверху?

– Что наверху?

– Ну, мы в подвале, так?

– Ну, так.

– Нам ресницы нужны от крыс, так?

– Ну, да.

– А те хаты, что сверху?! Там-то крыс нет снаружи? – спорщик глядел торжествующе, думая, что уел оппонента. Но его собеседник посмотрел презрительно и бросил:

– А грачи?

Первого к ним только-только завели. Он еще озирался и пытался понять, какой шконарь выгоднее по соотношению видимости и удобства, и тут тормоза снова открылись.

– О-о-о! Братишка! И ты здесь?! – с порога закричал вошедший.

– И я… – первый печально кивнул. – Здоровенько!

Оказалось, что это была встреча выпускников. Мужикам было по двадцати одному. В некоторых странах в этом возрасте только начинают продавать алкоголь. А эти двое уже успели сделать по одной ходке на малолетку, где и познакомились. Сидели они в разных отрядах, но выпускались почти вместе.

– Тебе девятка вроде была? Сколько отсидел?

– Пятеру. Амнистии были, а потом вот восемь месяцев назад вышел.

– О! Круто!

– Да что круто? Не повезло! Если бы так рано не вышел, то еще б сидел и сюда бы не попал.

– Это да… А сейчас уже осудился?

– Да… И девятка опять. Три-два-восемь – три.

– А у меня тоже Три, но мне семь с полтиной, братишка!

– Повезло… – первый посмурнел еще больше.

Этого диалога, к которому присутствующие возрастные мужики-первоходы прислушивались со странной смесью ужаса и восхищения, было достаточно, чтобы все понять еще до начала традиционного знакомства.

А уже за столом, прихлебывая чиф, они вспоминали клички старых друзей из своего детства и совместными усилиями называли по каждому, по какой статье раньше катался или уже по новой заехал и сколько дали.

Похоже, все были или еще, или уже опять здесь, коллектив не распадался.

И все вечера встреч выпускников их школы с малолетки, похоже, можно было проводить только в одном месте.

За чаем разговоры могли идти о чем угодно, особенно если телик исправно показывал «Самые невероятные гипотезы». У одного мужика коронной была история про пассажира, который был такой проспиртованный, что, когда его привезли в Жодино, он загорелся изнутри, прикуривая сигарету.

Сам, говорит, не видел, но заслуживающие доверия люди рассказывали, что этого, который загорелся, еле потушили, причем самым экстравагантным способом, весело и находчиво.

– Да это же Диккенс! «Холодный дом», – взволнованно влез какой-то некурящий мужик из экономических.

– А, и ты слышал? Наверное, Диккенс. Я его погоняло не помню, но похоже, вроде.

Но чаще все говорили о том, сколько и как сидеть.

Рассказывали обычно бывалые, а молодежь, в том числе и первоходы, которым было за шестьдесят, слушали и мотали на ус, как и что устроено в том мире, где им предстояло жить. Пуская сизый дым, самый большой авторитет говорил, что все в этом мире относительно.

– Вот у вас у многих статьи такие, что вообще сидеть не будете.

– В смысле, оправдают?

– Ну ты пошутил! Зачем оправдают? Просто сидеть не будете по-настоящему: дадут меньше, чем срок начинает считаться.

– А это сколько?

– Все, в чем нет мягкого знака, – год, два… Не срок.

Каждый мысленно вспомнил цифры. Получалось, что всем, кому не выходило пятеры, волноваться и вовсе было нечего. Сидеть не будут, отбудут «на одной ноге», как тут говорили.

– А если все же есть мягкий знак? – поинтересовался тот, которому по четвертой части статьи три-два-восемь уже дали непостижимый срок, чуть ли не больше, чем он успел прожить.

– Тут можно хитрить. Вот ты сколько лет будешь сидеть?

– Ну, пятнадцать…

– А я – два!

– Это как? Тебе же десятку дали!

– А я два високосных буду сидеть.

Многое можно было сказать о человеке, наблюдая за тем, как он пробирается к названному номеру прогулочного дворика в лабиринтах внутренних и внешних коридоров. Новички вообще боялись отойти от двери хаты в незнакомый тюремный мир, жались к стенке или шли только за кем-то. Уже посидевшие здесь знали основную тропу, но только те, кто по-настоящему любил гулять, могли вывести к любому из двадцати четырех двориков. Каждый двор был своеобразен: уникальные узоры из цемента и штукатурки на стенах, самобытный животный и растительный мир… Но главным для гуляющих была не флора и фауна, и не интерьеры, а кубатура.

Маленькие хаты мечтали о больших двориках, размером аж семь на четыре метра, в которых (вот это да!) можно было бы даже побегать. Но в такие дворики они попадали редко: разве что иногда в дождливую погоду или во время трансляции интересного фильма, да и то только в осенне-весенний период.

Летом гуляли все, и большие хаты во дворы два на два метра просто бы не влезли.

Но куда бы хата ни шла гулять, в лабиринте внешних коридоров первым ее встречал распахнутой дверью «двор две единицы» – номер одиннадцать.

Он был большим. Он был светлым. В нем были железяки, точно была шведская стенка. И вроде баскетбольное кольцо. И может быть, брусья. И наверное, еще много чудес, ведь спортивное оборудование всех прочих двориков исчерпывалось скамейкой – доской на железных ножках. В общем, двор номер одиннадцать был раем, и, конечно, туда очень хотелось попасть.

– Гражданин начальник! Скажите, пожалуйста! А как бы нам в тот дворик номер одиннадцать попасть?

– Да я сам там гуляю!

– А серьезно? Когда мы уже туда пойдем?

И тогда выводной отвечал серьезно, как бы извиняясь:

– Это вы, мужчины, поздновато к нам попали. Уже никогда. Сюда только малолетки ходят.

Раньше надо было попадать!

В некоторое время в некоторых двориках, точнее в некоторых их местах, светило солнце.

Солнечные пятна прорывались через наклонную жесть полукрышия, защищающего бок двора от дождя, ползли по бугристым стенам… Иссеченные решетками потолка, они падали квадратами. А в этих пятнах купались и блаженствовали коротко подстриженные головы. В погоне за солнцем головы следовали сложному маршруту пятна.

Курорт, конечно, был своеобразный, но, несомненно, лучший из доступных.

Все любили солнце, но он, похоже, был из какого-то племени солнцепоклонников: следовал за светилом без устали, пытаясь найти зимой и весной. И вдруг наступило лето, и солнца стало больше, и оно стало чаще, а еще оно не только светило, но и грело.

На прогулке заметили, что он стоит, запрокинув голову с каким-то чересчур сосредоточенным видом, и как бы немного пританцовывает.

В ответ на шутки и вопросы он в конце концов сознался, что придумал косметический проект, захотел сделать себе невиданную вещь – тюремный загар. Как тату, только круче.

Отличие тюремного загара от банального морского или дачного заключалось в том, что на лице должны были остаться следы решетки, отгораживающей от неба – контраст бронзовых прямоугольников и пересекающихся полос бледной кожи.

– Не выйдет! – сказали как отрезали.

– Чего это?

– Солнце движется, тень движется. Ты – равномерно торчишь.

– Ну так ведь и я движусь!!! – Галилей бы позавидовал эмоциональности этого восклицания.

Оказывается, он продумал этот момент: левый и правый глаз должны были всегда быть на линии одной из полос решетки. Для этого и требовалось поворачивать голову и переступать ногами.

Всю неделю он танцевал свой медленный солнечный танец и без конца спрашивал: «Ну как? Ну как? Заметно? Как мой тюремный загар?»

Хотя прогулка была до часу, а солнце не каждый раз присоединялось к их моциону, все подтверждали, что загар удался. Да еще какой – тюремный!

А в понедельник была санобработка – их мыли. После душа он долго-долго и как-то обиженно смотрел в зеркало. И с тех пор перестал загорать.

Очень хотелось подстричь ногти по-настоящему. Не вот это вот все с тупыми ножницами, которые выдавали по заявлению, а по-настоящему. Он знал, что в некоторых хатах есть счастливые обладатели щипчиков для ногтей, и писал родным: пришлите, пришлите, пришлите!

И ведь прислали! Режимник принес на ознакомление акт об изъятии запрещенных предметов: мол, ознакомьтесь, вам прислали щипчики. Все в порядке, мы их уже изъяли!

– Так а как же? Ведь я же видел! У людей!

– Ну, значит, там медчасть разрешение выписала.

– А как же? А мы же можем? Ну, с вами как-то?

– Нет, не можем. Мы и так часто идем вам навстречу. Вот вчера хлопцу вашему перед этапом вещи помогли передать, а ведь могли по правилам. В правилах записано, что родственники могут вещи со склада забирать. А где записано, что вы можете на склад что-то положить, а? Вот то-то же! – заключил он.

Все было понятно. Написали заявление, на следующий день пришел доктор. С ним переговоры вел его регулярный пациент, у которого болело то одно, то другое.

– Доктор, нам бы разрешение на щипчики для ногтей. Вы же можете выписать?

– Вам – нет!

– А что так?

– Ну вот если бы у кого-то из вас был ВИЧ, или сифилис, или хотя бы грибок, то я могла бы справку выдать, что требуются щипчики в личное пользование. А так – увы.

– А что же нам делать, если мы такие невезучие? Ну нет ни у кого ни ВИЧ, ни сифилиса!

Доктор шутку явно не распознала и на полном серьезе порекомендовала просить ножницы на продоле. Правда, одни ножницы обслуживали много хат, где могли сидеть люди, которым больше повезло с болезнями, но у которых не было личных щипчиков.

Эта проблема была известна, поэтому ножницы и иголки общего пользования опускали в пламя спички. Так было немного спокойнее.

Этим вечером он долго смотрел на акт об изъятии щипчиков, а потом все же написал заявление на ножницы. На следующий день их принесли, но какие-то сильно диковинные.

– Это что?

– Это ножницы!

– А почему концы загнутые?

– Они из медчасти, хирургические.

– Да нам просто ногти постричь.

– Да ладно! Можете заодно и аппендицит друг другу вырезать, – по-доброму пошутил продольный.

Но им опять не повезло, аппендицит никому вырезать было не надо.

В хате было два льва. Не в смысле из зоопарка, а по гороскопу. И вот настал тот день, когда по бегущей строке утреннего шоу звезды им сообщили, что сегодня львам повезет!

С утра повели в баню, и львам, конечно, повезло, но повезло и всем остальным, поэтому львы продолжали ждать.

Потом сходили на прогулку, и львы гуляли в маленьком дворике. Не повезло, но это тоже всем.

По пути с прогулки один из львов успел ухватить краем глаза людей с длинными волосами и необычными фигурами, которых не сразу успели спрятать за углом, и как-то непростительно буднично сообщил об этом в хате:

– А я баб видел!

– Вот тебе повезло… – обиженно сказал другой лев. – Красивые?

– Да-а-а… Речица! – отмахнулся счастливчик.

– Понятно… – сказал второй лев, но поскольку понятно особо не было, он уточнил: – А что, в Речице бабы не очень?

– Очень! – влез кто-то из бывалых и заржал.

– В Речице – единственная женская колония строгого режима… – все же кто-то объяснил.

– А-а-а… – стало все понятно.

И львы ждали счастья до вечера. Но дни были похожи один на другой, и в этот ничего особенного не происходило. Выходит, врут не только синоптики, но и гороскопы?

И перед самым отбоем, когда день уже почти отправился «в топку», тот лев, который сегодня Речицы не видал, возбужденно закричал:

– Мужики! Повезло, мужики! – в руках он держал свежую простынь.

– Представляете? Восемь месяцев сижу! Тридцать две бани! Шестьдесят четыре простыни через меня прошло. И вот сегодня вдруг случилось – простынь-то без рубчика!

Он показывал простынь на вытянутых руках. Это невероятно, но она действительно была без рубчика – не была сшита из двух кусков.

Кто-то заметил, что ничего особенного, мол, у него тоже такое было, но довольный лев объявил, что впервые за восемь месяцев заснет без рубчика, с улыбкой на лице. Везучий оказался вечер.

А своему собрату по астрологическому животному миру он сказал: «И тебе тоже невероятно повезло. Там бабы небось были огонь. И никакая не Речица! Просто ты не разглядел. Везучий вечер!»

Баландёр – з/к из хозотряда, осуществляет разнос еды и другие функции по хозяйству.

Бар – полка для продуктов в камере, висит над общаком.

Броня – стена санузла (если есть).

Вата – матрац.

Весло – ложка.

Глаз – смотровой глазок в двери.

Говори-говори – голосовые маяки.

Гуманитарка – средства гигиены (бритва, зубная щетка, туалетная бумага), выдаваемые содержащимся под стражей администрацией СИЗО из поступившей гуманитарной помощи.

Греться – получать передачи с воли.

Дорога – путь, в том числе для коня.

Долбан, долина, дальняк – унитаз.

Звезды – проверяющие, офицеры среднего и высокого ранга в СИЗО.

Кабан – передача.

Кантрик – контролер.

Картофельный суп – жидкое пюре из перемороженной картошки.

Кататься – быть под стражей или отбывать срок.

Кича – карцер.

Клоп – кнопка вызова внутри камеры (при ее нажатии на продоле мигает лампочка и раздается звонок). Зажать клопа – долго звонить. Поморгать клопом – слегка нажать на кнопку, поморгав лампочкой.

Конь – самодельный плетеный шнурок из ниток; веревка.

Корабль – спичечный коробок и соответствующая ему мера объема.

Кормушка – окошко в двери для передачи документов, еды и др.

Корпусной – старший смены корпуса.

Кругаль – кружка без ручки.

Кешер – сумка для вещей.

Малява – записка.

Маяк – стук в стену для связи.

Мойка – лезвие от одноразовой бритвы для изготовления самодельного ножа.

Могила, рыба-могила – блюдо из отварной рыбы неизвестного происхождения.

Мутка – 1) целлофан, снятый с пачки сигарет, обычно запаянный; 2) мера объема, соответствующая целлофану с пачки сигарет.

Назначетка – документ о назначении судебного разбирательства по уголовному делу.

Нара – двух-, трехъярусная кровать.

Наруха – нарушение.

Общак – стол в хате, а также часть имущества, еды, общая для всех в камере.

Пальма – верхнее лежачее место на нарах в камере.

По воздуху – связь, общение по коням через решки.

По громкой – общение голосом через уруру (как правило, через пластиковые трубы раковины).

По мокрой – связь через коней в уруру (как правило, через канализационные трубы).

Причал – цепляющее устройство, приспособление в виде палочки или крючка для ловли и подтягивания коня.

Продол – коридор перед камерой.

Продольный(ая) – контролер.

Пятак – пространство перед тормозами.

Размораживать тормоза – открывать двери.

Расход – свободное время между проверками или перед отбоем.

Резерв – группа быстрого реагирования, (тюремный спецназ), специально подготовленная и вызываемая в непредвиденных ситуациях.

Решка – окно.

Отстойник – небольшая одиночная камера в подвале.

Сига – сигарета.

Стакан – очень маленькая комната без мебели и окон для временного ожидания при перемещении задержанных.

Строгач – собирательный образ, лицо, которому присужден строгий режим (за рецидив либо тяжкое преступление).

Терпила – пострадавший.

Тормоза – дверь в камеру.

Трамвайка – скамейка у стола.

Уруру – 1) голосовые маяки; 2) унитаз или раковина, посредством которых осуществляется коммуникация.

Хата – камера.

Чиф, чифир – очень крепкий чай.

Шмон – обыск.

Пангея – доисторический единый материк. – Прим. авт.

Новинки – микрорайон на севере Минска, широкую известность получил за счет расположенной в нем психиатрической больницы. – Прим. ред.

«Мандавошка» – настольная стратегическая игра с элементом случайности, разновидность игры «Парчис». – Прим. ред.

АУЕ (расшифровывается как «арестантский уклад един» или «арестантско-уркаганское единство») – движение, превозносящее тюремную романтику, тунеядство, поощряющее грабежи и разбой. – Прим. ред.

БЧБ (от белорус. «бела-чырвона-белы» – цвета государственного флага Беларуси с 1991 по 1994 г.) – здесь: камера с политзаключенными. – Прим. ред.