На самом деле я никогда никого раньше не убивал, не убивал другого человека, не уничтожал другое человеческое существо. В некотором смысле, как ни странно, я хотел бы поговорить об этом со своим отцом, поскольку у него действительно был опыт, то, что мы в корпоративном мире называем предысторией в этой области знаний, он был пехотинцем во Второй мировой войне, видел «боевые действия» в последнем марше через Францию в Германию в 44–45 годах, стрелял в и, несомненно, ранил и, более чем вероятно, убил любое количество людей в темно-серой шерстяной одежде и, оглядываясь назад, был совершенно спокоен по поводу всего этого. Откуда вы знаете заранее, что сможете это сделать? Вот в чем вопрос.

Ну, конечно, я не мог спросить об этом своего отца, обсудить это с ним, даже если бы он был еще жив, чего нет, поскольку сигареты и рак легких настигли его на шестьдесят третьем году жизни, уничтожив его так же уверенно, если не так эффективно, как если бы он был дальним врагом в темно-серой шерстяной мантии.

Вопрос, в любом случае, ответит сам собой, не так ли? Я имею в виду, что это камень преткновения. Либо я могу это сделать, либо нет. Если я не смогу, тогда вся подготовка, все планирование, файлы, которые я вел, расходы, на которые я себя тратил (хотя, видит Бог, я не могу себе этого позволить), были напрасны, и я мог бы с таким же успехом все это выбросить, больше не показывать рекламу, не строить интриг, просто позволить себе вернуться в стадо бычков, бездумно бредущих к большому темному сараю, где прекращается мычание.

Это решает сегодняшний день. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что у меня назначена еще одна встреча, на этот раз на маленьком заводе в Гаррисберге, штат Пенсильвания, что моя встреча назначена на утро пятницы и что мой план состоял в том, чтобы поехать в Олбани в четверг, вылететь вечерним рейсом в Гаррисберг, переночевать в мотеле, доехать на такси до завода в пятницу утром, а затем вылететь обратно в Олбани в пятницу днем. Выглядя немного обеспокоенной, она спросила: «Будет ли это означать, что нам придется переехать? Переехать в Пенсильванию?»

«Если это худшая из наших проблем, — сказал я ей, — я буду благодарен».

Спустя столько времени Марджори все еще не понимает, насколько серьезны наши проблемы. Конечно, я сделал все возможное, чтобы скрыть от нее масштабы бедствия, поэтому я не должен винить Марджори, если мне удастся более или менее избавить ее от беспокойств. И все же иногда я чувствую себя одиноким.

Это должно сработать. Я должен выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, что мне лучше быть способным на убийство.

«Люгер» лег в мою дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и мои черные туфли. «Люгер» принадлежал моему отцу, его единственный сувенир с войны, табельное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, которого либо он, либо кто-то другой застрелил ранее в тот же день с другой стороны живой изгороди. Мой отец извлек обойму с патронами из «Люгера» и перевозил ее в носке, а сам пистолет путешествовал в маленькой грязной наволочке, которую он прихватил из полуразрушенного дома где-то в грязной Франции.

Насколько я знаю, мой отец никогда не стрелял из этого пистолета. Это был просто его трофей, его версия скальпа, который снимают с поверженного врага. Все стреляли в каждого, а он все еще стоял в конце, поэтому взял пистолет у одного из павших.

Я тоже никогда не стрелял ни из этого пистолета, ни из какого-либо другого. На самом деле, это напугало меня. Насколько я знал, если бы я нажал на спусковой крючок с зажатой в прикладе обоймой, эта штука взорвалась бы у меня в руках. Тем не менее, это было оружие, и единственное, к которому у меня был свободный доступ. И уж точно не было никаких записей о его существовании, по крайней мере, в Америке.

После смерти моего отца его старый сундук был перенесен из его комнаты для гостей в мой подвал, в сундуке лежали его армейская форма, свернутая спортивная сумка и пачка орденов, которые переезжали с места на место давным-давно, в невообразимые времена, еще до моего рождения. Время, о котором мне нравится думать как о более простом и чистом, чем наше. Время, когда ты четко знал, кто были твои враги, и они были теми, кого ты убивал.

«Люгер» в наволочке лежал на дне багажника, под пахнущей плесенью оливково-серой униформой, его обойма лежала рядом, больше не спрятанная в том давнем носке. Я нашел его там, внизу, в тот день, когда принял свое решение, и вынес его, а также отнес пистолет и обойму в свой «кабинет», маленькую свободную комнату, которую мы называли комнатой для гостей, прежде чем я стал постоянно бывать дома и нуждался в офисе. Я закрыл дверь и сел за маленький деревянный столик, который использовал как письменный — купленный в прошлом году на распродаже газонов, предложенной каким — то особо отчаявшимся домовладельцем примерно в десяти милях отсюда, — и изучил оружие, и оно показалось мне чистым и эффективным на вид, без ржавчины или явных повреждений. Обойма, эта маленькая острая металлическая машинка, оказалась на удивление тяжелой. В задней части ее была прорезь, через которую виднелись основания восьми содержащихся в ней пуль, каждая со своим маленьким круглым слепым глазком. Прикоснитесь к этому отверстию ударно-спусковым механизмом пистолета, и пуля совершит свой единственный полет.

Мог ли я просто вставить обойму в пистолет, прицелиться и нажать на спусковой крючок? Был ли это сопряжен с риском? Боясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин, одну из сетевых, в торговом центре, нашел небольшое руководство по огнестрельному оружию и купил его (еще один расход!). В этой книге предлагалось смазывать различные детали маслом «Три в одном», что я и сделал. В книге предлагалось попробовать сухую стрельбу из пистолета — нажать на спусковой крючок без обоймы или каких-либо патронов — и я это сделал, и щелчок прозвучал авторитетно и эффективно. Казалось, что у меня действительно есть оружие.

В книге также говорилось о том, что патронам пятидесятилетней давности, возможно, не совсем можно доверять, и рассказывалось, как разрядить и перезарядить обойму, поэтому я отправился в магазин спортивных товаров на другой стороне границы штата в Массачусетсе и без особых проблем купил маленькую тяжелую коробку с 9-миллиметровыми пулями и принес их домой, где большим пальцем вставил восемь из них в обойму, прижимая каждую гладкую торпеду вниз с усилием пружины, затем вставил обойму в открытый приклад пистолета: щелчок.

Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под коричневой шерстью, завернутый во французскую наволочку, ожидая своего часа. Его момент настал.

Я практиковался с «Люгером», уезжая из дома солнечным днем в середине недели в апреле прошлого месяца, проехав тридцать с лишним миль на запад, через границу штата в Нью-Йорк, пока не нашел пустынное поле рядом с небольшой извилистой двухполосной дорогой с асфальтовым покрытием. Холмистый лес тянулся вверх, темный и запутанный, за полем. Там я припарковал машину на заросшей сорняками обочине и пошел через поле с пистолетом, который казался тяжелым во внутреннем кармане моей ветровки.

Когда я был совсем близко к деревьям, я оглянулся и не увидел никого, проезжающего мимо по дороге. Итак, я достал «Люгер», направил его на ближайшее дерево и, двигаясь быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спусковой крючок, как было сказано в маленькой книжке, и он выстрелил.

Какой опыт. Не ожидая отдачи или не помня, что читал об отдаче, я не был готов к тому, с какой силой «Люгер» подпрыгнул вверх и назад, схватив меня за руку, так что я чуть не ударил себя этой штукой по лицу.

С другой стороны, шум был не таким громким, как я ожидал, совсем не оглушительный, а более ровный, как при взрыве автомобильной шины.

Я, конечно, попал не в дерево, на которое показывал, но я попал в дерево рядом с ним, подняв крошечное облачко пыли, как будто дерево выдохнуло воздух. Итак, во второй раз, теперь, по крайней мере, зная, что «Люгер» исправен и не взорвется на мне, я прицелился более тщательно, приняв рекомендованную книгой стойку: колени согнуты, корпус наклонен вперед, обе руки держат пистолет на расстоянии вытянутой руки, когда я прицеливаюсь в верхнюю часть ствола, и на этот раз я попал точно в то место на дереве, в которое целился.

Это было приятно, но было несколько испорчено тем фактом, что моя концентрация на прицеливании снова заставила меня обращать слишком мало внимания на отдачу. На этот раз «Люгер» полностью выскочил у меня из рук и упал на землю. Я подобрал его, тщательно протер и решил, что должен справиться с проблемой отдачи, если собираюсь воспользоваться этим чертовым автоматом. Например, что, если мне когда-нибудь придется выстрелить два раза подряд? Не очень хорошо, если пистолет лежит на земле или, что еще хуже, у моего собственного лица.

Итак, я снова принял стойку, на этот раз целясь в дерево подальше. Я сильно сжал рукоятку «Люгера», и когда я выстрелил, отдача повлекла мою руку, а затем и все мое тело, так что я никогда по-настоящему не терял контроль над пистолетом. Его мощь дрожала по моему телу, подобно волне, и заставляла меня чувствовать себя сильнее. Мне это нравилось.

Конечно, я прекрасно понимал, что, уделяя все это внимание физическим деталям, я не только придавал надлежащий вес подготовке, но и как можно дольше избегал любых мыслей о реальной цели упражнения, конечном результате всей этой подготовительной работы. Смерть человека. Хотя с этим придется столкнуться достаточно скоро. Я знал это тогда, и я знаю это сейчас.

Три выстрела — вот и все. Я поехал домой, почистил «Люгер» и снова смазал его, заменил три недостающих патрона в обойме, положил пистолет и обойму отдельно в нижний ящик моего картотечного шкафа и больше к ним не прикасался, пока не был готов выйти и посмотреть, действительно ли я способен убить некоего Герберта Коулмана Эверли. Затем я достала его и положила в свою дорожную сумку. И еще одной вещью, которую я упаковала, помимо обычной одежды и туалетных принадлежностей, было резюме мистера Эверли № 233.

В наши дни в нашей стране появилась совершенно новая профессия, растущая индустрия «специалистов», чья функция заключается в обучении недавно безработных поиску работы, и в частности тому, как подготовить это важнейшее резюме, как наилучшим образом проявить себя во все возрастающей конкурентной борьбе за получение новой работы, еще одной вакансии, следующей вакансии, работы.

Он воспользовался советом такого эксперта, от его резюме так и разит. Например, нет фотографии. Для тех заявителей, которым за сорок, одна популярная теория гласит, что лучше не включать свою фотографию, фактически вообще не включать ничего, что конкретно указывает на возраст заявителя. HCE даже не называет годы своей работы, ограничиваясь лишь двумя неизбежными подсказками: «23 года» и окончание колледжа в 1969 году.

Кроме того, он является, или, по крайней мере, хочет казаться, безличным, эффективным и деловым. Он ничего не говорит о своем семейном положении, или о своих детях, или о своих внешних интересах (рыбалка, боулинг, что угодно). Он ограничивается текущими вопросами.

Это не лучшее резюме, которое я видел, но и далеко не худшее; я бы сказал, примерно среднее. Примерно настолько хорош, чтобы пригласить его на собеседование, если какой-нибудь производитель бумаги заинтересуется наймом сотрудника уровня менеджера с большим опытом работы в производстве и продаже специализированных изделий из полимерной бумаги. Я бы сказал, достаточно хорош, чтобы протащить его в дверь. Вот почему он должен умереть.

Смысл всего этого в том, чтобы быть абсолютно анонимным. Ни на секунду не вызывать подозрений. Вот почему я так осторожен, вот почему на самом деле я еду добрых двадцать пять миль в сторону Олбани, фактически пересекая границу штата Нью-Йорк, прежде чем повернуть на юг, чтобы кружным путем вернуться в Коннектикут.

Почему? К чему такая крайняя осторожность? Мой серый Plymouth Voyager, в конце концов, не особенно заметен. Я бы сказал, что в наши дни это выглядит как каждое пятое транспортное средство на дороге. Но что, если по какой-то отдаленной случайности какой-нибудь наш друг, какой-нибудь сосед, кто-нибудь из родителей школьного товарища Бетси или Билла случайно увидит меня сегодня утром направляющимся на восток в Коннектикуте, когда Марджори сказали, что я уже направляюсь на запад в Нью-Йорк или даже в воздухе, в сторону Пенсильвании? Как бы я это объяснил?

Марджори сначала подумала бы, что у меня интрижка. Хотя — за исключением того единственного раза одиннадцать лет назад, о котором она знает, — я всегда был верным мужем, и она это тоже знает. Но если бы она думала, что я встречаюсь с другой женщиной, если бы у нее были какие-либо причины сомневаться в моих передвижениях и моих объяснениях, разве мне в конечном итоге не пришлось бы сказать ей правду? Хотя бы для того, чтобы облегчить ее душу?

«Я был на частном задании, — наконец должен был сказать я, — убить человека по имени Герберт Коулман Эверли. Для нас, милая».

Но общий секрет больше не секрет. И в любом случае, зачем обременять Марджори этими проблемами? Она ничего не может сделать, кроме того, что делает, маленькой экономии в домашнем хозяйстве, которую она начала, как только стало известно, что меня уволят.

Да, она это сделала. Она даже не стала дожидаться моего последнего рабочего дня и уж точно не стала бы ждать, пока закончится мое выходное пособие. В тот самый момент, когда я вернулся домой с уведомлением (квитанция была желтой, а не розовой) о том, что я должен участвовать в следующем сокращении штата, Марджори начала затягивать ремень. Она видела, как это случалось с нашими друзьями, соседями, и знала, чего ожидать и как — в пределах своих возможностей — с этим справиться.

Урок физкультуры был отменен, как и семинар по садоводству. Она отключила HBO и Showtime, оставив только базовый кабель; прием телевизионных передач антенной практически невозможен в нашем холмистом уголке Коннектикута. Баранина и рыба ушли с нашего стола, сменившись курицей и макаронами. Подписка на журналы не возобновлялась. Походы по магазинам прекратились, как и те неспешные путешествия с тележкой за продуктами через Stew Leonard's.

Нет, Марджори делает свою работу, я не мог просить о большем. Так зачем просить ее стать частью этого? Особенно когда я все еще не уверен, после всего планирования, всей подготовки, что смогу это сделать. Застрелить этого человека. Этого другого человека.

Я должен, вот и все.

Вернувшись в Коннектикут, расположенный значительно южнее нашего района, я останавливаюсь у круглосуточного магазина / заправочной станции, чтобы заправить бак и достать «Люгер» из чемодана, положив его под плащ, искусно сложенный на пассажирском сиденье рядом со мной. На станции никого нет, кроме пакистанки, устроившейся за прилавком внутри, в окружении девчачьих журналов и конфет, и на одну головокружительную секунду я вижу в этом решение моей проблемы: бандитизм. Просто войду в здание с «Люгером» в руке и заставлю пакистанца отдать мне наличные в его кассе, а затем уйду.

Почему бы и нет? Я мог бы заниматься этим раз или два в неделю до конца своих дней — или, по крайней мере, до тех пор, пока не заработает Социальное обеспечение, — и продолжать выплачивать ипотеку, продолжать оплачивать образование Бетси и Билла и даже снова подавать бараньи отбивные на обеденный стол. Просто время от времени выходите из дома, езжайте в какой-нибудь другой район и грабьте круглосуточный магазин. Теперь это удобно.

Я посмеиваюсь про себя, когда захожу на станцию с двадцатидолларовой купюрой в руке и обмениваю ее у угрюмого небритого парня на однодолларовую купюру. Абсурдность идеи. Я, вооруженный грабитель. Убийцу представить проще.

Я продолжаю ехать на восток и немного на юг, Фолл-Сити находится на реке Коннектикут, недалеко к северу от того места, где эта второстепенная водная артерия впадает в пролив Лонг-Айленд. Мой дорожный атлас штата показал мне, что Черчуорден-лейн — это извилистая черная линия, которая уходит на запад от города, прочь от реки. Согласно карте, я могу подъехать к нему с севера, по проселочной дороге под названием Уильям-Уэй, таким образом, минуя сам город.

Дома на холмах к северо-западу от Фолл-Сити в основном большие и приглушенные, светлые с темными ставнями, в стиле Новой Англии, на больших участках земли с ухоженными деревьями. Я предполагаю зонирование на четыре акра. Я медленно еду по узкой дороге, видя богатые дома, в данный момент не видно ни богатых людей, ни их богатых детей, но их вывески повсюду. Баскетбольные кольца. Две или три машины на широких подъездных дорожках. Плавательные бассейны, еще не открытые на лето. Беседки, лесные прогулки, любовно реконструированные каменные стены. Обширные сады. Тут и там теннисный корт.

Пока я веду машину, я задаюсь вопросом, сколько из этих людей проходят через то, через что я прохожу в эти дни. Интересно, многие ли из них теперь осознают, насколько на самом деле тонка почва под этими коротко подстриженными газонами. Пропустите день выплаты жалованья, и вы почувствуете приступ паники. Пропускай каждый день выплаты жалованья и посмотри, как это ощущается.

Я понимаю, что концентрируюсь на всем этом, на этих домах, на этих знаках безопасности и довольства, не только для того, чтобы отвлечься от того, что я планирую, но и для того, чтобы укрепиться в своем намерении. У меня предполагается, что у меня есть такая жизнь, такая же, как у любого из этих чертовых людей на этой чертовой извилистой дороге, с их именами на дизайнерских почтовых ящиках и простоватыми деревянными табличками.

Уильям Уэй сворачивает на Черчуорден-лейн, как показано на карте. Я поворачиваю налево. Все почтовые ящики находятся по левой стороне дороги, и первый, который я вижу, пронумерован 1117. Следующие три имеют имена вместо цифр, и затем идет 1112, так что я знаю, что двигаюсь в правильном направлении.

Я также приближаюсь к городу. Дорога сейчас в основном идет под уклон, дома становятся менее величественными, показатели теперь больше среднего класса, чем upper middle. В конце концов, это больше подходит для нас с Гербертом. То, что ни один из нас не хочет терять, потому что это все, что у нас есть.

Девять сотен, и, наконец, восемь сотен, и вот 835-й, идентифицируемый только по номеру, ОН, по-видимому, из тех скромников, которые не выставляют свое имя напоказ на границе своей собственности. Все почтовые ящики по-прежнему находятся слева, но дом Эверли, несомненно, тот, что справа, с живой изгородью arbor vitae вдоль обочины дороги, асфальтированной подъездной дорожкой, аккуратной лужайкой с двумя изящными деревьями на ней и скромным белым домиком из вагонки, окруженным низкими вечнозелеными насаждениями и стоящим далеко позади; вероятно, конца девятнадцатого века, с пристроенным гаражом на две машины и огороженной верандой, пристроенной позже.

Красный джип стоит позади меня. Я продолжаю движение, не слишком быстро, но и не слишком медленно, и примерно через четверть мили дальше по дороге вижу приближающегося почтальона. На самом деле, почтальонша в маленьком белом универсале, обклеенном почтовыми наклейками США. Она сидит посередине переднего сиденья, так что может управлять автомобилем левой рукой и ногой и при этом наклоняться, чтобы дотянуться через правое боковое окно до почтовых ящиков вдоль своего маршрута.

В наши дни я почти всегда бываю дома, когда доставляют почту, потому что в эти дни у меня есть более чем случайный интерес к возможности получения хороших новостей. Если бы в прошлом месяце, или на прошлой неделе, или даже вчера в моем почтовом ящике были хорошие новости, я бы не был сейчас здесь, на Черчуорден-лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.

Разве он, скорее всего, тоже не дома, смотрит в окно, ожидая почту? Боюсь, сегодня не очень хорошие новости. Плохие новости сегодня.

Причина, по которой я посвятил всю ночь проекту Everly, заключается в том, что я понятия не имел, сколько времени мне потребуется, чтобы найти и идентифицировать его, какие возможности у меня могут быть, чтобы добраться до него, сколько времени будет потрачено на его выслеживание, ожидание его, преследование, прежде чем представится возможность действовать. Но теперь, как мне кажется, очень высока вероятность того, что я смогу разобраться с Эверли почти сразу.

Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения; я не ожидал всего этого с нетерпением.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем выезжаю обратно на дорогу и снова поднимаюсь в гору, тем же путем, которым приехал. Я прохожу мимо почтальона и продолжаю путь. Я проезжаю 835 и продолжаю движение. Я выезжаю на перекресток и поворачиваю направо, а затем делаю разворот и возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден. Там я открываю свой дорожный атлас, прислоняю его к рулю и сверяюсь с ним, наблюдая за появлением белого универсала почтальона. На Черчварден почти нет движения, как и на этой боковой дороге.

Грязно-белая машина; едет сюда, останавливается и трогается с места. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади себя, затем поворачиваю налево на Черчварден.

Мое сердце бешено колотится. Я чувствую себя разбитым, как будто все мои нервы натянуты. Простые движения, такие как ускорение, торможение, небольшие регулировки рулевого колеса, внезапно становятся очень трудными. Я продолжаю перекомпенсировать свои движения, я не могу точно настроить их.

Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.

Я тяжело дышу, как собака. Против других симптомов я не возражаю, я наполовину ожидаю их, но тяжело дышать? Я сам себе отвратителен. Поведение животного…

Мужчина подъезжает к почтовому ящику с пометкой 835. Я нажимаю на тормоза. Ни впереди, ни сзади не видно движения. Я нажимаю на кнопку, и окно со стороны водителя бесшумно опускается. Я иду по пустой дороге, слыша хруст шин по проезжей части теперь, когда окно открыто, ощущая прохладный весенний воздух на щеке и виске и пустоту в ухе.

Мужчина забрал письма, счета, каталоги, журналы; обычную горсть. Когда он закрывает переднюю крышку почтового ящика, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно подняв брови.

Я знаю, что ему сорок девять лет, но для меня он выглядит старше. Возможно, последние два года безработицы сказались. Его усы, слишком густые, на мой вкус, цвета перца с солью и слишком большого количества соли. Его кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб, который должен отражать небо. Его волосы черные, редеющие, тонкие, прямые, вялые, с проседью по бокам. Он носит очки в темной оправе — черепаховой? — которые кажутся слишком большими для его лица. Или, может быть, его лицо слишком маленькое для очков. Он носит одну из своих офисных рубашек в бело-голубую полоску под серым кардиганом с расстегнутыми пуговицами. Его брюки цвета хаки мешковаты, в пятнах от травы, так что он, возможно, садовник или помогает своей жене по хозяйству, теперь, когда у него так много свободного времени. Руки, держащие его кольчугу, на удивление толстые, с большими суставами, как будто он фермер, а не белый воротничок. Это не тот человек?

Я останавливаюсь рядом с ним, улыбаясь в открытое окно. Я говорю: «Мистер Эверли?»

«Да?»

Я хочу быть уверен; это мог быть брат, двоюродный брат: «Герберт Эверли?»

«Да? Прости, я…»

… ты меня не знаешь, думаю я, мысленно заканчивая фразу за него. Нет, ты меня не знаешь и никогда не узнаешь. И я тоже никогда не узнаю тебя, потому что, если бы я знал тебя, я, возможно, не смог бы убить тебя, и мне жаль, но мне действительно нужно тебя убить. Я имею в виду, что кто-то из нас должен умереть, и я тот, кто подумал об этом первым, так что остаешься ты.

Я вытаскиваю «Люгер» из-под плаща и высовываю его наполовину в открытое окно, говоря: «Ты видишь это?»

Он смотрит на него, без сомнения, ожидая, что я захочу продать его ему или скажу, что только что нашел его, и спрошу, принадлежит ли он ему, или что-то в этом роде — последняя мысль, которая приходит ему в голову. Он смотрит на это, и я нажимаю на спусковой крючок, и «Люгер» подскакивает в пространстве окна, и левая линза его очков разлетается вдребезги, а левый глаз превращается в шахту, уходящую глубоко в центр земли.

Он падает назад. Просто вниз и назад, без суеты, без выпадов, просто вниз и назад. Его кольчуга развевается на ветру.

Я издаю какой-то горловой звук, как будто кто-то пытается произнести это вьетнамское имя. Вы знаете его: Нг. Я кладу «Люгер» поверх плаща и еду дальше по Черчварден, держа дрожащий палец на кнопке окна, пока окно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, потом еще раз налево и через две мили наконец решаю спрятать «Люгер» под плащ.

Теперь мой маршрут распланирован. Через несколько миль я найду межштатную автомагистраль 91, по которой поеду на север через Хартфорд и далее в Массачусетс в Спрингфилде. Немного севернее этого я поверну на запад по магистрали Массачусетс, снова направляясь в штат Нью-Йорк. Сегодня вечером я остановлюсь в недорогом мотеле недалеко от Олбани, заплачу наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, штат Пенсильвания.

Что ж. Кажется, я могу это сделать.

Я делал это по-их методу в течение одиннадцати месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять месяцев на заводе, после того как я получил желтую карточку, но до того, как моя работа, как они сказали, прекратилась, период времени, когда были проведены консультации, а также обучение составлению резюме и «рассмотрению» «вариантов». Вся эта шарада, как будто мы все — компания, ее представители, специалисты, консультанты и ваш покорный слуга, как будто мы все вместе работаем над какой-то сложной, но достойной задачей, конечным результатом которой должно было стать мое личное удовлетворение. Чувство самореализации. Счастье.

Не сходи с ума, просто уходи.

Ранее, в течение года или двух, ходили слухи о грядущем сокращении персонала, и фактически было проведено два небольших отбора персонала, но они были лишь предварительными, и все это знали. Итак, когда в октябре 1995 года мне вместе с моей зарплатой вручили желтую квитанцию, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не был так уж несчастен. Все казалось таким деловым, так хорошо продуманным, так профессионально, что это было больше похоже на воспитание, чем на отлучение от груди. Но меня отлучали от груди.

И у меня было много компании, видит Бог. Две тысячи сто человек на мельнице Велиала в Halcyon Mills сократились до полутора тысяч семидесяти пяти; сокращение примерно на четверть. Моя продуктовая линейка была полностью прекращена, старый добрый станок № 11 продан на металлолом, работу взял на себя канадский филиал компании. И долгий срок выполнения заказа — по крайней мере, так казалось тогда — в пять месяцев не только дал мне достаточно времени для поиска другой работы, но и означал, что я все еще буду получать зарплату до Рождества; мило с их стороны.

Выходное пособие, безусловно, было достаточно щедрым, я полагаю, в пределах того, что на данный момент считается щедрым и рациональным. Уволенные нами сотрудники получали единовременную выплату, равную месячной заработной плате за каждые два года работы, при текущей заработной плате за эту работу. В моем случае, поскольку я проработал в компании двадцать лет, четыре года директором по продажам и шестнадцать — менеджером по продуктам, я получал зарплату за десять месяцев, два из них по несколько более низкой ставке. Кроме того, компания предложила сохранить нашу медицинскую страховку — мы оплачиваем двадцать процентов наших медицинских расходов, но без страховых взносов — в течение одного года за каждые пять лет работы, что в моем случае означает четыре года. Полная страховка для Марджори и меня, плюс страховка для Билли на два с половиной года, пока ему не исполнится девятнадцать; Бетси уже девятнадцать, и она тоже незастрахована, еще одно беспокойство. Затем, через пять месяцев, когда Билли исполнится девятнадцать лет, он тоже останется без страховки.

Но это не все, что мы получили, когда нас разрубили. Также была единовременная выплата, чтобы покрыть отпуск, больничный и бог знает что еще; она была рассчитана с использованием безумно сложной формулы, которая, я уверен, была скрупулезно честной, и мой чек составил четыре тысячи семьсот шестнадцать долларов и двадцать два цента. По правде говоря, если бы это было за девятнадцать центов, я сомневаюсь, что заметил бы разницу.

Я думаю, что большинство из нас, когда мы попадаем в беду, рассматривают грядущую безработицу просто как неожиданный отпуск и предполагают, что почти сразу же вернемся к работе в какой-нибудь другой компании. Но сейчас все происходит по-другому. Увольнения слишком масштабны и происходят во всех отраслях по всем направлениям, а количество увольняемых компаний намного больше, чем количество компаний, принимающих на работу. Сейчас нас здесь все больше и больше, примерно тысяча человек каждый день, и мы ищем все меньше и меньше работы.

Вы размещаете свое резюме, свое образование и историю работы, свою жизнь на странице. Вы покупаете папки из манильской бумаги и рулон первоклассных почтовых марок. Вы относите свое резюме в аптеку с копировальной машиной и делаете тридцать копий по пятицентовику за каждую. Вы начинаете обводить красными чернилами наиболее вероятные объявления о поиске помощи в New York Times.

Вы также самостоятельно подписываетесь на свои профессиональные журналы, на которые раньше подписывался за вас ваш работодатель. Но подписка на журналы не входит в пакет выходного пособия. Pulp и The Paperman; это журналы моей профессии, оба выходят ежемесячно, оба довольно дорогие. Когда они были бесплатными, я редко их читал, но сейчас я изучаю их от корки до корки. В конце концов, я должен идти в ногу со временем. Я не могу позволить индустрии двигаться дальше без меня.

В обоих этих журналах есть объявления «Требуется помощь», и в обоих есть объявления «Требуется позиция». В обоих из них требуется больше позиций, чем «помощь».

По крайней мере, я никогда не был настолько глуп, чтобы тратить деньги на объявление о вакансии.

За годы моей работы я стал специализироваться на одном виде бумаги и одном способе изготовления. Это была тема, о которой я действительно знал — и до сих пор знаю — все. Но в самом начале, двадцать пять лет назад, когда я начинал продавцом в Green Valley, прежде чем перейти в Halcyon, я продавал все виды промышленной бумаги и изучил их все. Я изучал бумагу, весь этот дикий сложный предмет.

Я знаю, что многие люди считают бумагу скучной, поэтому я не буду распространяться об этом, но на самом деле бумага далеко не скучная. Способ ее изготовления, миллион применений…

Мы даже едим бумагу, вы знали об этом? Особый вид картона на основе бумаги используется во многих коммерческих мороженых в качестве связующего.

Дело в том, что я действительно разбираюсь в бумаге и мог бы занять практически любую руководящую должность в бумажной промышленности, имея лишь минимальную подготовку по определенной специальности. Но нас здесь так много, что компании не чувствуют необходимости проводить даже малейшее обучение. Им не нужно нанимать кого-то, кто просто хорош, а затем подстраивать его под свои требования. Они могут найти кого-то, кто уже точно знает свою функцию, был обучен этому у какого-нибудь другого работодателя и горит желанием работать у вас с более низкой оплатой и меньшим количеством льгот, просто чтобы это была работа.

Я изучал объявления, рассылал свои резюме, и большую часть времени вообще ничего не происходило. Никакого ответа. Нет ответа на все вопросы, которые вы, естественно, задаете: не слишком ли высока моя зарплата? Я неправильно сформулировал что-то в резюме? Я опустил что-то, о чем должен был упомянуть?

Вот мое собственное резюме. Я решил стремиться к абсолютной простоте, правде и ясности. Никакого преувеличения моего возраста и ненужного хвастовства по поводу моих навыков и подготовки. Но я включил свои интересы в колледже, потому что считаю правильным предположить, что вы всесторонне развиты. Я так думаю. Кто знает?

Иногда это резюме вызывает отклик, и у меня на мгновение поднимается настроение. Мне звонят по телефону или присылают письмо, обычно телефонный звонок, и назначается встреча. Обычно это происходит где-то на северо-востоке, хотя когда-то это был Висконсин, а когда-то Кентукки. Где бы это ни было, вы сами оплачиваете транспортные расходы. Вы хотите попасть на эту встречу.

Вы тщательно принимаете душ, тщательно одеваетесь, пытаетесь найти баланс между уверенностью в себе и легкой сердечностью. Вы не хотите быть самодовольным, но и подхалимом быть тоже не хотите. Вы встречаетесь, общаетесь и обсуждаете. Вы можете даже совершить экскурсию по заводу с интервьюером, демонстрируя свое знакомство с машиной, линией, работой. Затем вы идете домой и больше никогда не слышите ни слова.

Время от времени в Pulp или The Paperman появлялась небольшая заметка, когда завод объявлял о приеме такого-то на такую-то руководящую должность; с обычным ухмыляющимся снимком в голову удачливого ублюдка. И я прочитал это и понял, что это была должность, на которую я проходил собеседование, и я ничего не мог с собой поделать, мне пришлось бы изучать лицо этого парня, его глаза, его улыбку, галстук, который он носил. Почему он? Почему не я?

Иногда там была фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что настало время квотирования, они нанимали политически, а не коммерчески, и странным образом от этого мне становилось легче. Потому что тогда это была не моя неудача. Если бы им нужна была женщина или чернокожий мужчина, и они просто выполняли бы все действия с такими людьми, как я, я ничего не мог бы с этим поделать, не так ли? Тогда никто не виноват.

Но в других случаях я действительно чувствовал вину. Почему он, почему тот парень с небрежной ухмылкой, огромными ушами или отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме такого, чего не было в моем?

Это было то, с чего я начал, это был первый вопрос. Что у них есть в этих резюме? Какие преимущества у них есть? Это то, что побудило меня разместить свое объявление.

Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня я возвращаюсь домой со своего собеседования в Гаррисберге, штат Пенсильвания, и когда я вхожу в свой дом в четыре часа дня, Марджори ждет меня в гостиной. Она притворяется, что читает роман — она берет романы в библиотеке, теперь, когда у нас меньше журналов и меньше телевидения, — но на самом деле она ждет меня. Это правда, что она не знает всего масштаба нашей проблемы, но она знает, что проблема есть, и она понимает, что я волнуюсь.

Прежде чем она успевает спросить, я качаю головой. «Ни за что», — говорю я.

«Берк?» Она встает, роняя роман на стул позади себя. «Ты не можешь быть уверен», — говорит она, чтобы подбодрить меня.

«О, да, я могу», — говорю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но другого выбора нет. «Я уже начинаю узнавать интервьюеров», — говорю я ей. «Я просто не понравился этому».

«О, Берк». Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую определенное возбуждение, но оно длится недолго, это как подводное эхо. Не подводная лодка, а преломление подводной лодки.

Я спросил: «Есть почта?» Думая об Эверли.

«Ничего… ничего, что имело бы значение», — говорит она.

«Хорошо».

Сейчас на моем месте много мужчин, которые вымещают свое разочарование на своих семьях, особенно на своих женах. В наши дни среди безработных среднего класса происходит много случаев избиения жен. Я признаю, что и сам испытывал это отвратительное желание, желание разрушать, выплеснуть разочарование, просто набросившись на ближайшую цель.

Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так почему я должен позволять этим внешним обстоятельствам разделять нас? Если я собираюсь наброситься, если я собираюсь разрушать, я должен сделать свое насилие более продуктивным. И я это сделаю.

Делая то, что я сделал вчера, помимо любых других выгод, которые можно извлечь (надеюсь, со временем), я еще больше убедился в том, что никогда не нападу на свою девушку. Никогда.

«Ну что ж», — повторяю я, и мы обмениваемся дружеской и печальной улыбкой, и я уношу свой чемодан в спальню, в то время как Марджори возвращается к своему роману.

Зная, что она останется в гостиной со своей книгой, я несу резюме Люгера и Эверли в свой кабинет и убираю их в картотечный шкаф. Затем я возвращаюсь в спальню, распаковываю вещи, раздеваюсь и принимаю долгий душ, второй за день. В душе я наконец позволяю себе подумать о Герберте Эверли.

Мужчина, порядочный мужчина, приятный мужчина, скорее похожий на меня. За исключением того, что он вряд ли кого-то убил. Я ужасно отношусь к нему и к его семье. Прошлой ночью у меня были проблемы со сном, большую часть дня меня мучило чувство вины, я всерьез подумывал о том, чтобы бросить все это дело, отказаться от всего проекта, который едва начался.

Но какой у меня есть выбор? Я стою в горячей воде, все более чистая, и снова прокручиваю все это в уме. Уравнение жесткое, реальное и безжалостное. У нас заканчиваются деньги, у Марджори, меня и детей, и у нас заканчивается время. Мне нужно найти работу, вот и все. Я не начинающий предприниматель, я не собираюсь изобретать новый виджет, я не собираюсь основывать собственную бумажную фабрику на мизерные деньги. Мне нужна работа.

Нас здесь слишком много, и я должен признать тот факт, что я никогда не буду чьим-то первым выбором. Если бы это была просто работа, просто знания и опыт, просто способности и экспертиза, просто желание и квалификация, никаких проблем. Но слишком многие из нас ищут слишком мало работы, и есть другие ребята, такие же опытные, желающие и способные, как я, и тогда все сводится к нюансам, к невыразимому.

Дружелюбие. Звук голоса. Улыбка. Являетесь ли вы и ваш интервьюер поклонниками одного и того же вида спорта. Что он думает о вашем выборе галстука.

Всегда найдется кто-то, кто хоть чуточку ближе к идеалу, чем я. На этом рынке труда не обязательно занимать второе место, и я должен либо принять этот факт, либо я буду очень несчастлив в течение очень долгого времени и потяну за собой свою семью. Поэтому я должен принять это и научиться работать в рамках этого.

Я заканчиваю принимать душ, одеваюсь и иду в свой офис. Я смотрю на свой список и думаю, что, вероятно, было бы лучше не убивать двух человек в одном и том же штате с разницей всего в несколько дней. Я не хочу, чтобы власти начали искать закономерности.

С другой стороны, у меня не так много времени. Я уже начал операцию, и мне нужно быстро довести ее до конца, пока что-нибудь не случилось и все не испортило.

Вот один, в Массачусетсе. В следующий понедельник я поеду на север.

Технически компьютер принадлежит всей семье, но на самом деле он принадлежит Билли, и год назад он переехал в его комнату в знак признания этой истины. Я подарил его семье на Рождество 1994 года, за год до того, как меня сократили, когда у нас все еще было в порядке с финансами. Деньги уходили — на ипотеку, налоги, обучение, еду, бензин и одежду, плюс на все те вещи, о которых мы почти не думали, но на которые больше не тратили деньги, вроде проката кассет с фильмами, но деньги также поступали, в достаточном объеме, чтобы покрыть расходы, приливы и отливы были гармоничными, как вдох и выдох здорового тела. Итак, покупка компьютера для семьи была экстравагантной, но не настолько экстравагантной.

Чарльз Диккенс сказал это в «Дэвиде Копперфильде»: «Годовой доход двадцать фунтов, годовые расходы тысяча девятьсот девятнадцать шесть, результат — счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовые расходы двадцать фунтов должно и шесть, результат нищета». Он не сказал, каков результат, когда годовой доход падает до нуля, но ему и не нужно было этого делать.

Дело в том, что компьютер вошел в нашу жизнь, когда мы думали, что можем себе это позволить, и до сих пор находится с нами, в комнате Билли, на металлическом столике на колесиках, купленном для него в то же время. Его комната маленькая и забита под завязку, какими обычно бывают комнаты мальчиков-подростков, но, как ни странно, теперь, когда туда поставили компьютер и его стол, в ней стало опрятнее. Или, может быть, он просто не мог купить так много вещей в последнее время, не мог пополнить кучу своего имущества.

Хорошо. Когда все это началось, в феврале, почти три месяца назад, моим вторым шагом, еще до того, как у меня появилось какое-либо представление о плане или о том, что план будет, было пойти в комнату Билли, сесть перед семейным компьютером и, используя множество доступных шрифтов и размеров, создать фирменный бланк. (Моим первым шагом было взять почтовый ящик в городке, расположенном в двадцати с лишним милях от дома.)

На самом деле в почтовом ящике было 29, но я добавил нули, чтобы местное почтовое отделение и, соответственно, B. D. Industrial Papers выглядели более внушительно. Я пошутил над этим с клерком почтового отделения, которая нашла эту идею забавной и сказала, что у нее не возникнет проблем с отправлением почты за 2900 долларов в ящик 29, поскольку на самом деле во всем отделении всего шестьдесят восемь ящиков.

Моим следующим шагом было написать свое объявление, основываясь на объявлениях, которые я обводил в разделах «Требуется помощь» больше года:

Затем я позвонил в отдел секретной рекламы The Paperman, который, как мне показалось, обычно размещал больше подобной рекламы, чем Pulp, и договорился с ними о размещении моей рекламы, которая обойдется в сорок пять долларов за три последовательных ежемесячных выпуска. Женщина, с которой я разговаривал, сказала, что не будет никаких проблем, если я оплачу денежным переводом, а не чеком компании, после того как я объяснил, что мы небольшая фирма с небольшим опытом найма за пределами нашего географического региона и будем платить за это объявление мелкими деньгами.

Затем я вернулся в почтовое отделение Уайлдбери, купил денежный перевод и подписал его Бендж Докери III, очень небрежным почерком, непохожим на мой собственный. Копировальный аппарат в аптеке выдал мне отличный фирменный бланк с оригинала, который я собрал на компьютере, и я использовал его, чтобы отправить текст объявления плюс денежный перевод Газетчику. Бендж Докери III тоже подписал это письмо.

Объявление появилось первым в мартовском номере, вышло в последнюю неделю февраля, и к первому понедельнику марта, когда я подъехал проверить, на ящик 2900 поступило девяносто семь ответов. «Эти нули определенно привлекают много почты!» — сказал почтовый служащий, и мы вместе посмеялись над этим, и я объяснил, что пытаюсь создать отраслевой журнал о отраслевых журналах. Это был ответ на объявление, которое я разместил в избранных журналах.

(Я не хотел, чтобы кто-нибудь заподозрил, что я замешан в каком-то почтовом мошенничестве, и натравил на меня инспектора. То, что я делал, вероятно, не было незаконным, но это могло бы привести к крайнему смущению и нанести ущерб моим шансам на трудоустройство, если бы это стало известно.)

«Что ж, я желаю тебе удачи с этим», — сказала она, и я поблагодарил ее, а она сказала: «В наши дни все больше и больше людей становятся самими себе хозяевами, ты заметил?» и я согласился.

Этот первый поток почты вскоре превратился в ровную струйку, которая возобновлялась через несколько дней после выхода каждого номера The Paperman. Майский выпуск, последний с моим объявлением, все еще актуален, и на данный момент я получил двести тридцать один ответ. Я предполагаю, что будет еще десять-пятнадцать, и на этом все закончится.

Было увлекательно изучать эти резюме, видеть, сколько в них страха, сколько галантности и сколько мрачной решимости. А также сколько самоуверенного, раздутого самовлюбленного невежества; эти люди не соперники, ни для кого, пока жизнь не огрубит их еще немного.

Еще в переходный период в Halcyon, когда часть моего рабочего дня была посвящена постоянному обучению тому, как быть безработным, один из наших консультантов, суровая, но сердечная женщина, в чьи обязанности входило проводить для нас ободряющие беседы, приправленные суровой реальностью, рассказала нам историю, которая, как она поклялась, была правдой. «Несколько лет назад, — сказала она, — в аэрокосмической промышленности произошел спад, и многие талантливые инженеры оказались без работы. Группа из пяти человек в Сиэтле решила придумать какое-нибудь собственное новшество, что-нибудь востребованное на рынке, и после долгих мозговых штурмов и заметок у них получилось создать новый вариант игры, что-то, что имело бы реальный потенциал. Но для идеи требовались начальные деньги, а у них их не было. Уже в Сиэтле они поняли, что, когда все пытаются продать вторую машину, никто не хочет ее покупать. Они перепробовали все возможные контакты, о которых могли подумать: родственников, друзей, бывших коллег, и, наконец, их свели с группой венчурных капиталистов, базирующихся в Германии. Этим финансистам понравилась идея инженеров, и они были очень близки к соглашению о финансировании. Все, что осталось, — это личная встреча., что сделают финансисты, трое из них, из Мюнхена в Нью-Йорк, а инженеры прилетели из Сиэтла в Нью-Йорк, и они встретились там в гостиничном номере, где все очень хорошо поладили. Все выглядело так, как будто инженеры собирались получить деньги, основать свою компанию и быть спасенными. И тогда один из финансистов сказал: «Позвольте мне просто уточнить график. Когда мы дадим вам эти деньги, что вы собираетесь делать для начала?» И один из инженеров сказал: «Ну, первое что мы собираемся сделать, это выплатить нам зарплату. На этом все и закончилось. Инженеры вернулись в Сиэтл с пустыми руками и с пустой головой. Потому что, — сказал нам этот консультант, — они не знали одной вещи, которую вы должны знать, если собираетесь выжить и процветать. И эта единственная вещь такова: вас никто не приглашал. Никто вам ничего не должен. Работа, зарплата и приятная жизнь среднего класса — это не право, это приз, и за него нужно бороться. Ты должен постоянно напоминать себе: «Я не нужен им, они нужны мне». У тебя нет никаких требований. У тебя есть твои навыки, и у тебя есть желание работать, и у тебя есть мозги, и таланты, и личность, данные тебе Богом, и от тебя зависит, чтобы это произошло».

Я принял это сообщение близко к сердцу, возможно, больше, чем она намеревалась. И я видел резюме, написанные людьми, которые не воспользовались ее советами, людьми, которые все еще думают, как тот невежественный инженер: мир должен мне зарплату.

Может быть, от четверти резюме разит этим чувством собственной важности, этим обиженным чувством, что все должно получиться как надо. Но проблема с большинством резюме гораздо проще; их цель неверна.

Я написал объявление, на которое я мог откликнуться, которое полностью соответствовало моему опыту, не было чрезмерно конкретным и узким. Однако в мире царит такое отчаяние, что люди не ограничиваются вакансиями, где у них может быть хоть какой-то шанс. Очевидно, что они рассылают резюме оптом в надежде, что ударит молния. И, возможно, иногда это так и делает.

Но не в бумажном бизнесе. Не в том специализированном виде промышленного использования бумаги, в котором я эксперт. Эти люди — любители, когда дело доходит до моей области, и они меня не беспокоят.

Но некоторые другие так и делают. Люди, чья квалификация очень похожа на мою, возможно, даже чуть лучше моей. Люди с таким же опытом, как у меня, но образованием, которое выглядит в резюме чуть более выдающимся. Люди, после которых я был бы на втором месте, если бы мое объявление было реальным и я отправил бы свое собственное резюме в ответ.

Людям нравится Эдвард Джордж Рикс.

Я бы нанял его до того, как нанял себя. Эта степень в области химической инженерии — настоящая кость у меня в горле.

И уверенность в себе мужчины. И он проработал двадцать пять лет у одного и того же работодателя, так что он, должно быть, хороший и преданный работник (точно так же, как они, конечно, плохие и неверные работодатели, что не имеет значения).

Форма его резюме — единственное, что говорит против него, и этого недостаточно. Этот бизнес «для всех, кого это может касаться» слишком искусственен, как и сдержанная болтовня. Помпезность раздражает, он «может свободно себя преподносить» и у него три дочери «в университете», как будто все они в Оксфорде, а не в каком-то местном колледже. Этот человек, несомненно, педант и зануда, но он идеально подходит для любой работы, для которой я был бы очень хорош, и из-за этого я его ненавижу.

Понедельник, 12 мая. За завтраком я говорю Марджори, что сегодня буду заниматься библиотечным исследованием, на что я действительно иногда трачу время, просматривая свежие журналы и газеты в поисках зацепок за вакансии, которые могли бы открыться, но которые еще не указаны в колонках «Требуется помощь».

По понедельникам и средам Марджори работает на одной из двух своих подработок с частичной занятостью. В прошлом году мы продали Honda Civic, так что мне придется отвезти ее в офис доктора Карни, а затем снова забрать в конце дня. Теперь она работает секретаршей у нашего дантиста два дня в неделю, и ей платят сто долларов в неделю неофициально. По субботам днем она работает кассиром в «Нью Варьете», нашем местном кинотеатре, это ее другая работа на полставки, где ей платят минимальную зарплату по бухгалтерским книгам, вычитаются налоги, и она ничего не приносит домой. Но она чувствует себя лучше, когда выходит из дома, чем-то занимается, и преимущество в том, что мы можем ходить в кино бесплатно.

Однако сегодня доктор Карни. Я отвозлю Марджори в торговый центр, где находится его офис, и оставляю ее там в десять. Теперь у меня есть восемь часов, чтобы доехать до Массачусетса, посмотреть, как обстоят дела с EGR, и вернуться в торговый центр, чтобы забрать Марджори в шесть.

Но сначала я должен вернуться в дом, так как я не осмелился взять с собой «Люгер», пока Марджори была в машине. Дома я кладу пистолет в пластиковый пакет из аптеки, несу его к машине и кладу на пассажирское сиденье рядом с собой. Затем еду на север.

Ехать сорок пять минут на север, в Массачусетс, затем повернуть направо на Грейт-Баррингтон и еще тридцать минут езды до Лонгхолма. Попутно я продолжаю вспоминать мероприятие с Everly на прошлой неделе, которое теперь кажется мне настолько чистым и совершенным, насколько вообще может быть подобный опыт. Повезет ли мне сегодня снова? Могу ли я просто еще раз последовать за почтальоном и заказать доставку EGR прямо мне на колени?

(Конечно, я понятия не имею, что произошло после того, как я покинул «Эверли» на прошлой неделе, и я думаю, было бы опасно пытаться это выяснить. Стрельба была недостаточно важной, чтобы о ней писали в New York Times, а единственная другая газета, которую я обычно читаю, Journal, наш местный еженедельник, не распространяется так далеко, как Фолл-Сити. Наша кабельная служба не транслирует местные каналы, но я сомневаюсь, что «Эверли» попала в телевизионные новости.)

Мой дорожный атлас Массачусетса показывает Лонгхолм примерно в двадцати милях к западу от Спрингфилда и к северу от магистрали Массачусетс Тернпайк. Беркширская дорога — еще одна извилистая черная линия, снова напоминающая холмы, простирающаяся за пределы собственно города, на этот раз на север. Мне приходится долго объезжать город и держаться проселочных дорог, но я думаю, что это стоит потраченного времени и хлопот. Тем не менее, уже почти двенадцать часов, когда я наконец сворачиваю на Беркшир-уэй.

Это определенно более сельская местность, с несколькими настоящими фермами по пути. Частные дома в основном большие, но непритязательные, как будто жители не чувствуют, что им нужно что-то доказывать своим соседям. Сельская местность более открытая, с расчищенными полями и широкими долинами, а не с поваленными лесами Коннектикута. Здесь нет ощущения пригорода, возможно, потому, что это слишком далеко от Нью-Йорка, Бостона, Олбани и любого другого городского центра на северо-востоке.

7911 Berkshire Way оказывается современным домом традиционной планировки, расположенным по правую сторону дороги, по которой я проезжаю. Вероятно, построен после Второй мировой войны, когда мальчики вернулись домой, чтобы создать из нас бэби-бумеров, чтобы пятьдесят лет спустя нас всех можно было исключить из общественного строя.

Я немного удивлен домом и разочарован ЭГРОМ, его дочерьми «в университете», что не подразумевает желтый алюминиевый сайдинг, зеленые фальшивые ставни и телевизионную спутниковую тарелку, такую заметную, как сооружение прямо рядом с домом. Вокруг основания здания есть низкорослые насаждения и несколько небольших образцов фруктовых деревьев, разбросанных как попало, но вдоль линии между чахлым газоном и обочиной дороги ничего не посажено.

Широкая дверь гаража на две машины распахивается, когда я проезжаю мимо, и там нет машин. Никого дома. Черт.

Я еду дальше. Через четверть мили у монастырской школы есть удобная парковка, где можно развернуться. Я еду обратно, ища неприметное место для парковки. В отличие от прошлого раза, почтовый ящик находится на той же стороне дороги, что и дом, так что я буду меньше предупрежден, когда ЭГР выйдет за своей почтой. Если он дома. Если он выйдет за своей почтой. Если почта еще не доставлена.

Дальше за домом Рикса, в той стороне, куда я сейчас иду, находится пустое поле, поросшее кустарником и низкими соснами, с вывеской «Продается» — белые буквы на красном, номер телефона добавлен черным маркером — на столбе у дороги. Рядом с ним находится еще один дом, похожий на дом EGR, построенный примерно в то же время, вероятно, тем же застройщиком, к которому за эти годы пристроили несколько дополнительных комнат. В какой-то момент вместо алюминия была нанесена штукатурка и выкрашена в цвет тыквы. Большая металлическая вывеска местного агента по недвижимости «Продается» стоит на нескошенной лужайке, и от этого места веет заброшенностью, как будто семья уехала жить куда-нибудь поменьше, подешевле, поближе к Управлению социального обеспечения.

Я поворачиваю у этого заброшенного дома, въезжаю на подъездную дорожку, останавливаюсь и выезжаю с нее задним ходом, так что я припарковываюсь в стороне от дороги перед домом, откуда открывается прекрасный вид за пределы поля перед домом EGR. Я был осторожен и не загораживал своим «Вояджером» вид на вывеску «Продается», потому что хотел, чтобы случайный прохожий подумал, что я жду агента.

Я проголодался, но я не хочу прекращать свое бдение, терять возможность закончить дневную работу. Перед моим мысленным взором заезжает машина вон там, из нее выходит мужчина, идет к почтовому ящику, я проезжаю вперед, и все кончено.

Получает ли он свою почту, все еще находясь в машине? А потом заезжает ли в гараж, прежде чем выйти из машины? И сразу ли он закрывает дверь гаража? И мне следовать за ним с «Люгером» в руке или под курткой?

Я могу только догадываться обо всем этом. Я могу только ждать, чтобы увидеть, что произойдет, и посмотреть, что я сделаю в ответ.

Проходит три часа, ничего не происходит, и я действительно начинаю сильно проголодаться. Возможно, я безработный и в отчаянии, но я все еще не привык пропускать приемы пищи. Тем не менее, остается мысль, что если я покину свой пост, ЭГР появится немедленно и будет в безопасности в своем доме до моего возвращения.

Двадцать минут четвертого. Серый минивэн Windstar, очень похожий на мой Voyager, медленно проезжает мимо меня, и что привлекает мое внимание, так это то, что грузная женщина средних лет за рулем пристально смотрит на меня. Пристально смотрит. Я моргаю, глядя на нее, не понимая ее враждебности. Она проезжает мимо, а потом останавливается у почтового ящика прямо впереди, перед заведением ЭГР. Это миссис Рикс?

Очевидно. Я вижу, как она подходит к правой стороне Windstar, открывает почтовый ящик, достает почту. Затем она въезжает в гараж, и дверь опускается.

Итак. В конце концов, возможно, она не совсем демонстрировала враждебность, а просто внимательно наблюдала. Если она действительно сделала предположение, на которое я надеюсь, что я потенциальный покупатель, ожидающий риэлтора, возможно, она просто хмурилась, изучая меня, как потенциального соседа.

Но вопрос в том, где ее муж? Она закрыла дверь гаража, поэтому не ожидает, что он приедет в ближайшее время. Был ли он все это время дома? Может быть, он сегодня заболел, простудился весной.

Или, может быть, он ушел на собеседование и вернется только через пару дней.

Становится поздно. Я очень голоден, и еще мне нужно вернуться в торговый центр, чтобы забрать Марджори в шесть. Теперь я вижу, что сегодня здесь ничего не произойдет. Потраченный впустую день.

У меня не может быть слишком много потерянных дней. Вся эта операция должна быть выполнена как можно быстрее и чисто, без неряшливости или ненужного риска, чтобы покончить с ней до того, как изменятся уравнения. Тем не менее, сегодня здесь ничего не произойдет.

И что теперь? Завтра, как ни странно, у меня в Олбани собеседование с человеком из компании по производству упаковки и этикеток, которая специализируется на этикетках, которыми оборачивают жестяные банки. Я не очень надеюсь, поскольку лейблы действительно находятся на некотором расстоянии от моей сферы деятельности, и, конечно, есть эксперты лейбла, которых сократили за последние несколько лет, но никогда не знаешь наверняка. Может ударить молния.

Что ж, если это произойдет, я больше не вернусь сюда, на Berkshire Way, не так ли? И EGR никогда не узнает, какой он счастливчик.

Но если молния не ударит, что тогда? Я не могу вернуться сюда в среду, это другой день Марджори с доктором Карни, и в следующий раз, когда я приеду сюда, мне лучше уйти из дома намного раньше. Очевидно, что почта уже была доставлена, когда я впервые пришел сюда сегодня.

Тогда в четверг. Я вернусь сюда в четверг. Если, конечно, к четвергу я не стану экспертом по этикеткам для консервных банок.

Когда я впервые получил в свои руки эту огромную кипу резюме, а поступало все больше и больше, то, что я чувствовал, теперь я понимаю, оглядываясь назад, это была своего рода ликующая сила. Я кое-что передал этим людям, конкурентам, я узнал их секреты, а они даже не знали, что я был там, в темноте, в тени, в углу, в ложе номер один, наблюдая за ними. Я был как скряга со своим золотом, сгорбившийся над папками резюме в своем офисе, в секрете даже от Марджори, никто не знал, какой властью я обладал, никто не знал о перевороте, который я совершил.

Но эта первая эйфория должна была пройти, и она прошла, оставив после себя только вопросы. Что бы я сделал с этими вещами? Как, в конце концов, резюме могли бы мне помочь? Или они просто послужат для того, чтобы обескуражить меня, например, когда я смотрю на этот лист или ту ведомость и вижу кого-то, кто выглядит для этой работы чуть лучше, чем я. Посмотрите на всех этих людей здесь, все они достойны, все они состоявшиеся, все они хотят. Посмотрите, как их много, и посмотрите, как мало мест, к которым они все стремятся.

Итак, я перешел от тайного удовольствия от своей сообразительности в накоплении этой груды резюме к не менее тайной депрессии. Я мог бы сдаться тогда, бросить все — это, конечно, до моего нынешнего плана — я мог бы отказаться от всякой надежды найти новую работу и сохранить контроль над своей жизнью, этой жизнью, я мог бы полностью поддаться отчаянию, если бы только был какой-то другой выбор.

Но этого не было. Этого не было и нет. Тогда я продолжал идти, только потому, что больше нечего было делать. И кто знает, сколько из этих людей в этих резюме находятся в таком же состоянии? Идти вперед без надежды, но только потому, что больше нечего делать. В этом смысле мы подобны акулам: если мы не будем продолжать плыть, то просто утонем.

Самоубийство — это не вариант, я бы не рассматривал его ни на секунду, хотя я знаю, что некоторые из этих людей рассматривали это, и некоторые из них это сделают. (Этот мир, в котором мы живем, начался пятнадцать лет назад, когда всем авиадиспетчерам дали отбивную, и среди этой группы быстро пробежали самоубийцы, вероятно, потому, что они чувствовали себя более одинокими, чем мы сейчас.) Но я не хочу убивать себя, я не хочу останавливаться. Я хочу продолжать, даже когда нет возможности продолжать. В этом суть.

В любом случае, я чувствовал себя примерно так же низко, как никогда в жизни, мне было очень трудно просто собрать воедино достаточно энергии, чтобы разослать свои собственные резюме. Но именно тогда статьи в целлюлозно бросилось в глаза и взял мои мозги работали в несколько раз больше.

Это была одна из тех заметок о нашей увлекательной индустрии, от которой у меня застилало глаза, когда я работал в Halcyon, но сейчас я читаю медленно и внимательно, даже подчеркивая некоторые резкие фразы, потому что мне нужно идти в ногу с индустрией. Никогда не позволяй себе становиться вчерашним человеком, это одно из основных правил.

Ну, конкретно этот кусок в целлюлозно был о новом процессе на заводе в штате Нью-Йорк, в городке под названием Аркадия. Компания Arcadia Processing была дочерней компанией одной из крупнейших бумажных компаний Америки, одной из компаний, зарабатывающих миллионы на туалетной бумаге и салфетках. Но Arcadia сама по себе была историей успеха, поэтому владельцы оставили ее в покое.

Большую часть этого столетия компания Arcadia специализировалась на выпуске сигаретной бумаги, изготовленной из табачных опилок, лоскутков и стеблей, которые остаются после изготовления сигарет. В начале двадцатого века было разработано несколько различных способов изготовления бумаги из этого материала — это сложно сделать, потому что табачные волокна очень короткие — и эта табачная бумага первоначально использовалась для укрепления кончика сигар, чтобы сделать их пригодными для жевания. Позже вариант этой бумаги был отбелен и аэрирован, чтобы ее можно было использовать в качестве бумаги для обычных сигарет, и именно этот продукт произвела Arcadia.

Кажется, несколько лет назад руководство Arcadia пришло к выводу, что быть так тесно связанным с судьбами табачной промышленности больше не является хорошей идеей, и поэтому они искали другую область для диверсификации. К своему изумлению, я прочитал, что они нашли область, в которой специализировалась полимерная бумага, над которой я работал последние шестнадцать лет!

Автор статьи далее сказал, что вместо того, чтобы конкурировать с заводами, которые уже работали в этом бизнесе, и чувствуя, что у них есть превосходный продукт с новым методом производства (в этом мы ошибались; именно такую систему мы установили в Halcyon еще в 91-м), они ушли в офшор ради своих клиентов. С помощью NAFTA они нашли мексиканских производителей, которые были в восторге от своей продукции и могли позволить себе ее покупать. Имея мексиканских клиентов, они распространили свой отдел продаж дальше на юг, и теперь у них были клиенты по всей Южной Америке.

Это была настоящая история успеха, одна из немногих в наши дни, и было что-то очень горько-сладкое в ее чтении. Но одна часть статьи действительно привлекла мое внимание, и это было краткое описание и интервью с неким Аптоном Фэллоном, менеджером производственной линии. Фэллон, известный под вторым именем Ральф, ответил на вопросы автора о процессе производства и о своем собственном прошлом; он был там все это время, начав почти тридцать лет назад с машины для производства табака и бумаги, по-видимому, сразу после окончания средней школы.

У Аптона «Ральфа» Фэллона была моя работа. Я читал статью, и я перечитывал ее снова, и у меня не было никаких сомнений. У него была моя работа, и в честном соревновании ее получил бы я, а не он. Конечно, в статье было не так много информации о нем, как было бы в его резюме 233; — ему не нужно было резюме, ублюдку, у него уже была моя работа, — но было достаточно заявленного и подразумеваемого, чтобы я мог составить хорошее представление об этом парне, и я был лучше его. Я знал, что это так. Это было очевидно. И все же у него была моя работа.

Я ничего не мог с собой поделать, я не мог не мечтать об этом наяву. Если бы его уволили, скажем, за пьянство или измену с девушкой в цеху. Если бы он заболел какой-нибудь изнуряющей болезнью вроде рассеянного склероза и был вынужден уйти с работы. Если бы он умер…

Да, почему бы и нет? Люди умирают постоянно. Автомобильные аварии, сердечные приступы, возгорания керосиновых обогревателей, инсульты…

Что, если бы он тогда умер или просто заболел настолько, что не смог бы оставаться на работе? Разве они не были бы рады видеть меня, гораздо более квалифицированного на точно такой же должности?

Я мог бы убить его, если бы это потребовалось.

Я думал об этом, в основном как о гиперболе, в the daydream. Но потом я подумал об этом снова, и мне стало интересно, имел ли я это в виду. Я имею в виду, действительно имел это в виду. Я знал, насколько плоха была моя ситуация, я знал, насколько маловероятно, что ситуация улучшится, я знал, что ситуация наверняка станет еще более отчаянной, я знал, как дорого Бетси обходилась в колледже, а Билли будет учиться в этом году в средней школе. Я знал, каковы были мои расходы, мои издержки, и я знал, что мои доходы прекратились, и теперь я увидел единственного человека, который стоял между мной и безопасностью. Аптон «Ральф» Фэллон.

Разве я не мог убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, действительно, в защиту моей семьи, моей жизни, моей ипотеки, моего будущего, себя, своей жизни. Это самооборона. Я не знаю этого человека, он для меня никто. По правде говоря, в этом интервью он звучит как придурок. Если альтернатива — отчаяние, поражение, невыносимые страдания и растущий ужас за Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне не пристрелить его, сукина сына? Как я мог не убить его, учитывая, что поставлено на карту?

Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я посмотрел в дорожном атласе, и это было так близко. Это было как предзнаменование. Аркадия, вероятно, находилась не более чем в пятидесяти милях отсюда, сразу за границей штата, едва ли вообще в Нью-Йорке, может быть, милях в десяти. Если бы я ездил на работу, мне бы даже не пришлось переезжать.

Журнал «Pulp» и открытый дорожный атлас лежат у меня на столе. В доме тишина, дети в школе, и это в тот день, когда Марджори была в кабинете доктора Карни. Грезы наяву.

Именно тогда я впервые подумал о «Люгере», вспомнил о нем на дне багажника моего отца. Именно тогда я впервые представил, как направляю этот пистолет на человека, нажимаю на спусковой крючок.

Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди тоже делают это каждый день, за гораздо меньшие деньги. Почему я не могу, когда ставки так высоки? Моя жизнь; ставки выше этого не становятся.

Мечта наяву. Я бы поехал в Аркадию, Нью-Йорк, с Люгером рядом в машине. Найди мельницу, найди Фэллона — у нас нет его фотографии, она не напечатана в Pulp, но это можно как — то решить, мы здесь только мечтаем — найди его, и следуй за ним, и жди удобного случая, и убей его. И подай заявку на его работу.

Вот где мечта наяву рухнула к моим ногам. Вот где я снова перешел от удовольствия к страданию. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность зайдет так далеко в моих мечтах, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно уйдет с этой работы из-за своих или моих действий.

Конечно, я лучше, чем он, в любом соревновании между нами за эту работу это была бы, без сомнения, моя работа. Но соревнование не между нами, и никогда не может быть. Соревнование, как только Фэллон уберется с дороги, будет между мной и вон той стопкой резюме.

Кто-нибудь другой получил бы мою работу.

Я снова просмотрел стопку, отсеивая их, выбирая те, которых боялся, и в тот первый раз я был настолько пессимистичен, что отобрал более пятидесяти резюме как людей, имеющих лучшие шансы на эту работу, чем у меня. Конечно, было неправильно преувеличивать их и недооценивать меня, это было просто уныние, заставившее меня думать за меня. Но проблема все еще была непреодолимой. И реальной.

К тому времени мне стало так грустно, что я больше не мог находиться в офисе. Я вышел из комнаты и убил некоторое время на уборку старого хлама в гараже — как только мы продали Civic, место, которое он раньше занимал, сразу же начало заполняться хламом — и мои мысли продолжали возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, толстому и счастливому, самодовольному и надежному. В моей работе.

В ту ночь я не мог уснуть. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, разочарованный, несчастный, и только когда первые лучи солнца забрезжили в окнах спальни, я наконец погрузился в прерывистый сон, полный тревожных снов, кошмаров из Иеронима Босха. Я рад, что не помню своих снов; их отголоски достаточно неприятны.

Но я, наконец, провалился в тот беспокойный сон, и когда три часа спустя пришел в себя, я знал, что делать.

Четверг. В восемь пятнадцать утра я уже в дороге, говорю Марджори, что мне нужно еще кое-что сделать после собеседования на работу во вторник в Олбани и что я, возможно, задержусь сегодня вечером, возвращаясь домой.

Интервью. Ну, конечно, я не получил эту работу, в конце концов, я не буду изучать тонкости этикетирования консервных банок, так что я снова здесь, на пути в Лонгхольм.

Я не получил эту работу, и я не ожидал, что получу ее. Просто еще одно проваленное собеседование. Но на этот раз было нечто большее. Это было первое интервью, на которое я пошел с тех пор, как добавил к своему луку вторую струну — план (если я смогу заставить его сработать, заставить всю эту сложную штуку сработать и не потерять свою решимость), и в результате этого, я полагаю, я каким-то образом воспринял интервью во вторник иначе, чем те, что были до него. Я смотрел на это более беспристрастно, вот что это было. Я видел это со стороны.

И то, что я увидел, только усилило мое отчаяние. Я увидел, что Берк Девор, этот Берк Девор, человек, которым я стал за полвека жизни, недружелюбен.

Я не имею в виду, что я недружелюбный, я не имею в виду, что я какой-то огрызающийся мизантроп. Я просто имею в виду, что я недостаточно дружелюбен. В юности, в школе, а затем в армии, я всегда мог набраться достаточно энтузиазма, чтобы стать частью банды, частью коллектива, но для меня это никогда не было по-настоящему естественным. За те четыре года, что я проработал коммивояжером в «Грин Вэлли», продавая их промышленную продукцию, я научился быть коммивояжером: улыбаться, быть жизнерадостным, пожимать руки, хлопать по спине, давать людям почувствовать, что я рад их видеть, но это всегда было тяжело.

Тяжело. Я не прирожденный радетель, приветствую приятеля, которого хорошо встретили, и никогда им не был. В те времена я старательно собирал новые шутки, запоминал их и продавал своим контактам. Честно говоря, я бы выпил рюмочку-другую водки за обедом, чтобы расслабиться перед дневными звонками. В те дни я слишком много пил, и если бы я продолжал работать продавцом, то, вероятно, уже умер бы от цирроза печени.

Именно это сделало линию настолько идеальной для меня, продуктовую линейку, меня как менеджера. От меня ожидали, что я буду дружелюбным, но немного отчужденным, дружелюбным, но всегда командующим, и это меня полностью устраивало.

Что я должен сделать сейчас, я понял во вторник, так это снова стать продавцом. Резюме просто открывает мне дверь, если это вообще что-то значит. Вся моя история работы, вся моя жизнь до настоящего момента — это просто инструмент продаж, который помогает мне войти в дверь. А собеседование — это моя рекламная кампания, и то, что я здесь продаю, — это я сам.

Я недостаточно хорош в этом. Все навыки продавца, которые я с трудом развивал в старые времена, теперь исчезли, атрофировались. Плохо сидящий костюм, который давным-давно отдали.

Неужели я снова начну запоминать глупые шутки, рассказывать их интервьюерам? Шучу с секретаршами? Делаю людям сердечные комплименты по поводу их часов, рабочего стола, обуви? Я просто не знаю, как вернуться к этому человеку.

Эти резюме в картотеке в моем офисе; многие из этих людей — продавцы. Держу пари, что так оно и есть.

Я сделаю это один раз, когда придет время. Я сделаю это с интервьюером из Arcadia Processing после неудачной кончины Аптона «Ральфа» Фэллона. Я расскажу этому парню анекдоты, ты знаешь, что расскажу. Я похвалю его галстук, сделаю комплимент его секретарше и стану сентиментальным над семейными фотографиями на его столе. Я продам, ей-богу.

Но не сейчас. Это было тогда, а это сейчас, и сейчас дорога в Лонгхолм. Я знаю эту дорогу лучше, чем в понедельник, и движение на ней слабое, так что довольно рано, всего без четверти десять, я останавливаю «Вояджер» на том же месте перед выставленным на продажу оштукатуренным домом цвета тыквы.

И первое, что я вижу, это поднятый флажок на почтовом ящике EGR, что означает, что он положил туда письма, которые нужно забрать, а это значит, что почта еще не была доставлена сегодня. Я не потрудился проехать мимо дома, прежде чем остановиться здесь, и с этого ракурса я не могу разглядеть, открыта дверь гаража или закрыта, но я вижу поднятую почтовую табличку, и я знаю, это означает, что почту еще не доставили, так что есть шанс, надежда, что сегодня ЭГР сам выйдет за ней. «Люгер» лежит на сиденье рядом со мной, под сложенным плащом, и ждет. Мы оба ждем.

В течение двадцати минут ничего не происходит. На Беркшир-Уэй очень мало движения, в основном фургоны доставки и пикапы. Я вижу их впереди или в зеркале заднего вида, они проезжают мимо и исчезают.

И вдруг прямо позади меня тормозит машина, резко увеличивающаяся в моем зеркале, серая, знакомая. Я смотрю на это в страхе, с ужасающей мгновенной уверенностью, что меня поймали, произошла катастрофа, разоблачение, осуждение, Марджори и дети в шоке смотрят на меня — «Мы никогда тебя не знали!» — и женщина в расстегнутой серой куртке на молнии выскакивает из машины и бежит ко мне.

Женщина, которая смотрела на меня в понедельник: миссис Рикс! Что, черт возьми, она делает? Она умеет читать мысли?

День прохладный, облачный, и окна «Вояджера» закрыты. Женщина подбегает ко мне, крича, жестикулируя, очень злая и расстроенная чем-то. Но чем? Я слышу, как она кричит, но не могу разобрать слов. Я смотрю на нее через стекло, боюсь ее, боюсь всей ситуации, боюсь открыть окно.

Она грозит мне кулаком. Она кричит от ярости. Она внезапно вырывается, обегает фургон спереди, рывком открывает пассажирскую дверь и просовывает ко мне голову с красным лицом, залитым слезами, и она кричит: «Оставь ее в покое!»

Я изумленно смотрю на нее. «Что?»

«Ей всего восемнадцать! Как ты можешь принимать advan — у тебя что, совсем нет стыда?»

«Я не…» Она перепутала меня с кем-то, это просто неправильно, но я слишком взволнован, чтобы поправить ее: «Я не… У вас есть, это не…» Тогда что я здесь делаю, если не преследую ее дочь?

«Послушай меня!» — кричит она, заглушая меня. «Тебе не кажется, что я могла бы поговорить с твоей женой, что бы там ни говорила Джуни? У тебя что, совсем нет самоуважения? Ты не можешь, не можешь, не можешь просто оставить ее в покое?»

«Я не тот человек, которого ты…»

«Ты убиваешь ее отца!»

О, Боже. О, выпусти меня из этого, выпусти меня отсюда.

Мое молчание — ошибка. Сейчас она меня образумит, она убедит эту замужнюю свинью средних лет держаться подальше от ее восемнадцатилетней дочери. «Здесь есть врачи», — говорит она, стараясь быть спокойной, поддерживающей. «Ты мог бы поговорить с…» И теперь она собирается сесть рядом со мной в фургоне, и она сметает плащ с сиденья, убирая его со своего пути, и мы оба смотрим на пистолет.

Теперь мы оба испытываем настоящий ужас. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу весь сценарий таблоидов. Обезумевший от похоти пожилой любовник здесь, чтобы зарезать родителей своей нимфетки.

Я поднимаю руку. «Я…» Но что я могу сказать?

Она кричит. Звук разносится по машине, и кажется, что его сила толкает ее назад, из машины, прочь. Она поворачивается и с криком бежит по дороге к своему дому.

Нет, нет, нет, нет. Она видела меня, она знает мое лицо, она видела «Люгер», ничего из этого не происходит, ничего из этого не может случиться, все разрушится, если это произойдет. Я хватаю «Люгер» и выпрыгиваю из «Вояджера» (по крайней мере, в отличие от нее, я думаю захлопнуть дверь по пути), и бегу за ней.

Я человек сидячий, я был менеджером шестнадцать лет, сидел за своим столом, ходил вдоль конвейера, ездил на машине на работу и с работы. Я стал еще более сидячим с тех пор, как меня порубили. Я достаточно здоров, но я не спортсмен, и бег сразу истощает меня. Задолго до того, как я добираюсь до того желтого алюминиевого дома, я задыхаюсь.

Но и она тоже. Она тоже не в форме, и она пытается бежать и кричать одновременно. И размахивать руками. У нее было хорошее преимущество надо мной, но я догоняю, я догоняю, я не так уж сильно отстаю от нее, когда мы разворачиваемся и бежим под углом через ее неприглядную лужайку к входной двери ее дома, и она кричит: «Эд! Ред!» и прежде чем она добегает до дома, я догоняю ее и держу «Люгер» прямо у нее за головой, покачиваясь на бегу, и я стреляю один раз, и она падает прямо на газон, как сверток, как спортивная сумка, и по инерции ее куртка наполовину натягивается ей на голову, прикрывая дыру, проделанную пулей.

Измученный, измученный, я опускаюсь на одно колено рядом с ней и, подняв глаза, вижу, как открывается входная дверь, изумленное лицо того, кто, должно быть, ее муж, Эд, ЭГР, мой ЭГР, его изумленное лицо в дверном проеме, он смотрит наружу, и я поднимаю пистолет и стреляю, и пуля с приглушенным звоном ударяется в алюминий рядом с дверным косяком.

Он хлопает дверью, уже поворачиваясь, убегая в дом.

Шатаясь, почти теряя сознание, я заставляю себя подняться на ноги, бросаюсь к двери, дергаю за ручку, но она заперта.

Он сейчас будет там, набирает 911. О Боже, это ужасно, это беспорядок, это катастрофа, как я вообще мог подумать, что смогу делать такие вещи, эта бедная женщина, она не должна была...

Я не могу позволить этому случиться. Он не может позвонить, он не может, я этого не допущу, я должен добраться до него, я просто должен добраться до него.

Дверь гаража открыта. Обойди дом в ту сторону, найди его, найди его. Я, шатаясь, как пьяный, бегу вдоль фасада дома и через зияющий широкий дверной проем. Там, справа от меня, закрытая дверь в дом. Который не будет заблокирован. Я спешу к нему, «Люгер» болтается на конце моей правой руки, и как только я достигаю двери, она открывается, и он выбегает!

Что он делал? Что у него было на уме? Собирался ли он попытаться уехать отсюда, был ли он настолько взволнован, что даже не подумал о телефоне? Мы смотрим друг на друга, и я стреляю ему в лицо.

Этот был гораздо неряшливее: повсюду кровь, лицо изуродовано, тело беспорядочно валяется на полу гаража, одна рука откинута назад, через открытую дверь в дом.

Дома больше никого нет? Все дочери в университете? Или со своими неприемлемыми любовниками? Как я ненавижу их за то, что они устроили эту неразбериху, заставили эту женщину принять меня за кого-то другого, напасть на меня, разглагольствовать, обнаружить пистолет. Где на этот раз аккуратность, эффективность, безличность?

Я вся дрожу. Я вспотела, и мне холодно. Я едва могу удержать «Люгер», который сейчас убираю во внутренний карман ветровки, а затем бегу рысцой, придерживая его левым предплечьем.

Я не знаю, есть ли движение, я не знаю, наблюдают ли за мной тысячи людей или никто. Я знаю только, что есть лужайка с этим ужасным мертвым мешком на ней, и есть пустое поле, и есть «Плимут Вояджер».

Я уезжаю, крепко вцепившись в руль, потому что у меня дрожат руки. Все мое тело дрожит. Я заставляю себя ехать в течение десяти минут подальше оттуда, подальше от этого района, соблюдая ограничение скорости, соблюдая все правила дорожного движения. Затем, наконец, я позволяю себе съехать на грунтовую дорогу и там, вне поля зрения, позволить тряске завладеть мной. Тряска и страх.

Вид лица этой женщины. Воспоминание о том, как она бежала, и моя рука подняла пистолет, а потом она упала. Ее муж с выпученными глазами, отупевший от ужаса и горя.

Это ужасно. Ужасно. Но что я мог сделать? С того момента, как она сняла плащ, что я мог сделать по-другому?

Что я здесь начал? На каком пути я нахожусь?

Как только я понял, что мне нужно делать, после той бессонной и полной отчаяния ночи, я еще трижды просмотрел резюме, и с каждым разом я становился все более холодным, критичным и реалистичным. Этот человек? Конкуренция для меня? Образование отличное, послужной список выдающийся, но не в моей области. Настоящая находка для какого-нибудь работодателя, но не для Arcadia Processing. Не для моей работы.

И так постепенно я сократил количество сотрудников до шести. Шесть резюме от людей, которые из-за своей истории работы, образования и географического положения были моими настоящими конкурентами. Мне пришлось учитывать местоположение, потому что я знал, что это сделает большинство работодателей. Они не любят оплачивать расходы на переезд, если только они абсолютно не могут найти квалифицированного специалиста, который уже живет в пределах досягаемости. Поэтому я решил не беспокоиться о ярких звездах в Индиане и Теннесси. Их конкуренция была ближе к домашней.

Я с самого начала осознал иронию в том, что планировал сделать. Эти люди, эти шесть экспертов по менеджменту, Герберт Коулман Эверли, Эдвард Джордж Рикс и другие, не были моими врагами. Даже Аптон «Ральф» Фэллон не был моим врагом, я знал это. Враг — это корпоративные боссы. Враг — акционеры.

Все это публичные корпорации, и каждой из них движет стремление акционеров к возврату инвестиций. Не продукт, не опыт, и уж точно не репутация компании. Акционеры не заботятся ни о чем, кроме возврата инвестиций, и это приводит к тому, что они поддерживают руководителей, сформированных по их образу и подобию, мужчин (а в последнее время и женщин), которые управляют компаниями, о которых им наплевать, руководят рабочими, чья человеческая реальность никогда не приходит им в голову, принимают решения не на основе того, что хорошо для компании, персонала, продукта или (ха!) потребителю или даже высшему благу общества, но только на основе рентабельности инвестиций акционеров.

Демократия в самой своей основе, поддерживающая лидеров только в обмен на их утоление жадности. Вездесущая соска. Вот почему здоровые компании, прочно сидящие в плюсе, щедрые на дивиденды акционерам, тем не менее увольняют работников тысячами; чтобы выжать чуть больше, нужно выглядеть чуть получше перед этим тысячезубым чудовищем, которое удерживает руководителей у власти, с их компенсационным пакетом в миллион, десять, двадцать миллионов долларов.

О, я знал все это, когда начинал, я знал, кто мой враг. Но какой мне от этого прок? Если бы я убил тысячу акционеров и вышел сухим из воды, что бы я выиграл? Что мне это даст? Если бы мне пришлось убить семерых руководителей, каждый из которых приказал уволить по меньшей мере две тысячи хороших работников в здоровых отраслях промышленности, что бы я получил от этого?

Ничего.

Все сводится к тому, что генеральные директора и акционеры, которые их туда поставили, являются врагами, но не они являются проблемой. Это проблема общества, но не моя личная проблема.

Эти шесть итогов. Это моя личная проблема.

Конечно, убийства Риксов попадают в телевизионные новости, поскольку они гораздо более драматичны, чем смерть Герберта Эверли. Через девять часов после того, как я убил их, я сижу в своей гостиной с Марджори, и мы смотрим, как мои преступления описывает торжественно взволнованная блондинка в хорошем зеленом костюме. Бетси и Билли с нами нет. Они никогда не смотрят новости, не интересуясь ничем, кроме своей непосредственной жизни. В данный момент, перед ужином, я полагаю, Бетси разговаривает по телефону, как она это часто делает, а Билли сидит за компьютером, как он обычно такой, когда мы с Марджори смотрим мои убийства в новостях, и Марджори говорит: «О, Берк, это ужасно».

«Ужасно», я согласен.

Странно, но так или иначе, я не совсем понимаю свои действия по рассказу блондинки. Факты, по сути, верны; я действительно преследовал жену через лужайку и застрелил ее там, и я действительно перехватил мужа в гараже и застрелил его там, и я действительно ушел без следа, без свидетелей, без зацепок за свой след.

Но почему-то не тот тон, не тот смысл. Слова, которые она использует — «брутальный», «дикарь», «хладнокровный» — производят совершенно неправильное впечатление. Они не учитывают ошибку, которая стала причиной всего этого. Они не учитывают панику и замешательство. Они не упоминают дрожь, потливость, ледяной страх.

Но это еще не все, и сразу. У них есть подозреваемый! Полиция допрашивает его, даже сейчас, в эту самую минуту.

Видели, как его выводили из офисного здания в кампусе местного колледжа. Это одетый в твидовый костюм мужчина средних лет с покатыми плечами, седой вдовьей козырьком и большими бифокальными очками. На нем нет наручников, но он тесно окружен мускулистыми полицейскими штата, один из которых кладет руку на голову подозреваемого, когда его усаживают на заднее сиденье белой полицейской машины штата.

Его зовут Льюис Рингер, и он профессор литературы в местном колледже. Он также неприемлемый любовник Джун Рикс, восемнадцатилетней младшей дочери убитой пары. Он тот человек, за которого меня принимала ее мать, и я более внимательно смотрю на то, как он мельком мелькает от здания до полицейской машины, во второй и третий раз, когда они показывают это. Я тоже ношу большие бифокальные очки, и у меня тоже козырек серой вдовы, но в остальном я не вижу никакого сходства. Миссис Рикс была очень глупой женщиной. Я стараюсь не думать, что она получила по заслугам, но эта мысль действительно бродит у меня в голове.

Мы также видим дочь и то, какая она замечательная. Совсем не такая, как наша Бетси. Джун — или Джуни, как назвала ее мать, когда по ошибке накричала на меня, — хитрая, угрюмая, скрытная девушка, хорошенькая по-лисьи, часто бросающая косые взгляды и мимолетно улыбающаяся. Очевидно, она в восторге от того, что вызвала такой эмоциональный переворот в мужчине, что подтолкнула его к убийству ее родителей, хотя так же очевидно, что она не может признаться ни в восторге, ни в уверенности, что на самом деле это сделал Рингер. Камера покидает ее так быстро, как это пристойно.

И тут мы видим жену Лью Рингера, заплаканную и ошеломленную, на мгновение в дверях скромного дома на скромной городской улице. Она смотрит на ЖУРНАЛИСТОВ на своей лужайке и хлопает дверью, и на этом статья заканчивается. Мы переходим к Северной Ирландии, где убийства происходят гораздо чаще и с гораздо меньшими причинами.

После новостей и перед ужином, пока Марджори уходит на кухню, я, как обычно, удаляюсь в свой кабинет. Пришло время решить, какое из моих резюме будет следующим. У меня осталось четверо, а потом мистер Фэллон.

Но почему-то я не могу думать ни о чем из этого. Я даже не могу открыть ящик с файлами и достать папку с этими резюме. Меня охватывает сильное уныние.

Я пытаюсь отговорить себя от этой инертности. Я говорю себе, что до сих пор мне все сходило с рук, никто меня не подозревает и даже не думает обо мне. Я говорю себе, что это хорошее начало, даже если вторая экспедиция была намного более неряшливой и эмоционально изматывающей, чем первая. Но почему в конце не могло оказаться, что тот был худшим из них, и что с тех пор им всем было легко, так же легко, как Эверли?

Но это не работает. Я обескуражен, и ничто меня из этого не выведет. Я не могу остановиться сейчас, я это знаю, иначе все, что было до этого момента, будет напрасным. Теперь, когда я зашел так далеко, я должен идти дальше. И я должен сделать все это как можно скорее, и я напоминаю себе, почему я должен сделать все это как можно скорее.

Дело в том, что эти огромные волны увольнений проходят по отраслям одна за другой. В автомобильной промышленности прорезается полоса, и затем там на некоторое время все затихает. За кровопролитием среди телефонных компаний следует мир. Компьютерная индустрия пожертвует тысячами своих сотрудников, а затем успокоится.

Ну, последнее сокращение в бумажной промышленности произошло два года назад, когда я получил эту должность. Все эти резюме в моих файлах исходят от людей, уволенных примерно в одно и то же время, в период от шести или семи месяцев до меня до периода через шесть или семь месяцев после меня. Это группа, это кадровый резерв, это люди, о которых я должен заботиться.

Но сокращения носят циклический характер и в конечном итоге возвращаются. Если я не буду быстро продвигаться вперед, не избавлюсь от конкурентов, не избавлюсь от Фэллон и не закреплюсь на этой работе, я могу внезапно обнаружить целую новую волну резюме, заваливающих почту. И они придут, целая новая группа людей после моей работы, и некоторые из них тоже будут настоящими конкурентами. Новые конкуренты.

Шесть — это много, но с шестью, думаю, я справлюсь. Семь, если считать Фэллона. Но дюжина? Две дюжины? Невозможно.

Нет, я должен сделать это сейчас, двигаться вперед, выбрать следующего, пойти туда, схватить его, сохранить инерцию.

И вот еще одна мысль. Что, если Фэллон умрет раньше времени, без моей помощи, до того, как я буду готов? Если это произойдет, и один из этих четверых, которые все еще в моем списке, получит эту работу, что тогда?

И все же я остаюсь неподвижным. Обескураженный. Я просто сижу здесь, за своим столом, даже не заглядывая в картотеку. Я продолжаю видеть мысленным взором ту женщину, которая с трудом бежит впереди меня через лужайку, мы вдвоем бредем, как пара коров, «Люгер» болтается в воздухе у нее за головой, на кончике моей руки.

Марджори зовет: «Обедать!»

Я выключаю свет, выхожу из кабинета и закрываю дверь.

Какое-то время, еще до начала, даже когда я абсолютно и положительно знал, что мне следует делать, я ничего не делал. Какое-то время, хотя я теоретически и интеллектуально понимал, что мой план — моя единственная возможная надежда, я ничего не предпринимал. Я думал об этом, я планировал это, я готовился к этому, но я еще не верил в это.

Вместо этого я сделал самоделку. Я изучил «Люгер». Я купил книгу, чтобы разобраться в нем, и прочитал ее от корки до корки. Я почистил и смазал пистолет. Я купил ему пули. Я взял его в поле и стрелял по деревьям.

Однажды я даже видел Ральфа Фэллона, хотя не думаю, что он обратил бы на меня внимание. Что я сделал, еще до того, как я действительно начал работать над этой штукой, как часть моей выдумки, моей подделки, моего затягивания времени, однажды я поехал в Аркадию, просто чтобы посмотреть на это. Вот как это произошло.

Между нашей частью Коннектикута и той частью Нью-Йорка нет крупных автомагистралей. Я не торопился, изучая дорожный атлас, желая найти наилучший маршрут, потому что предполагал, что когда-нибудь буду ездить по нему на работу. Дороги проходили через маленькие пригородные городки и еще более мелкие фермерские деревни, мимо пасущихся молочных стад и кукурузных полей, вспаханных для сбора урожая этой весной, и я подумал, как было бы здорово совершать эту поездку, регулярно, туда и обратно, пять раз в неделю. Небольшое движение, красивая сельская местность. И, в конце концов, работа, которую я мог бы полюбить.

Сама Аркадия оказалась милым старым городком, очень маленьким, скоплением примерно из двадцати обшитых вагонкой домов на склонах, обрамляющих небольшой, но оживленный ручей Джандроу, приток Гудзона. Мельницы строят вдоль ручьев, потому что им нужно много воды, а шумный Джандроу явно обеспечивал эту мельницу водой в количестве, которое могло понадобиться. Чуть выше по реке от зданий мельницы была плотина. Главная дорога, проходящая через город с востока на запад, спускаясь по одному склону на своем пути, пересекает эту дамбу, а затем взбирается вверх по дальнему склону и уходит прочь.

Кроме мельницы, в Аркадии было мало коммерческой деятельности. Выше по западному склону, с видом на мельницу, находилась закусочная, где также можно было купить газеты, сигареты и несколько мелочей из бакалеи. Дальше по склону, на окраине города, находилась заправочная станция Getty. Это было все.

Я добрался до Аркадии около полудня и решил перекусить в закусочной Betty's. Только после того, как я сел за стойку, единственный человек там, не сидящий за столом с другими, и после того, как я заказал BLT и кофе, я понял из разговоров позади меня, что все двадцать или около того человек за столами были из the mill.

Совершил ли я глупую ошибку, придя сюда? Вспомнят ли эти люди меня намного позже, когда все будет закончено и я получу работу Аптона «Ральфа» Фэллона? Заподозрят ли они, что я натворил? Неужели я упустил свой шанс привести план в действие еще до того, как начал?

(Я думаю, что в течение этого периода времени я, вероятно, бессознательно пытался найти какой-нибудь предлог, чтобы не выполнять этот план, хотя другого плана не было. Другого плана не было и до сих пор нет.)

Но вот я здесь, я уже сделал заказ, и единственный верный способ привлечь к себе внимание — это выбежать сейчас, пока не принесли мою еду. Итак, я сидел, сгорбившись, не глядя ни на что, кроме множества товаров на прилавке вдоль стены передо мной, и время от времени слышал обрывки разговоров за столиками позади меня. Shoptalk, кое-что из этого, shoptalk я узнал. К Shoptalk я мог бы легко и с радостью присоединиться. До этого момента я не осознавал, насколько сильно скучал по тому миру. О, как бы мне хотелось сесть за один из этих столиков и просто позволить разговору о работе захлестнуть меня.

Ну, я не мог. Я сел там, где был, за стойку, пышногрудая официантка принесла мой BLT, и я упрямо поел. В то время как позади меня, время от времени, люди насмешливо обращались к кому-то по имени Ральф, и Ральф отвечал тем деревенским голосом, который больше похож на деревенский, чем на местный. Не совсем акцент, но что-то дребезжащее во рту, из-за чего кажется, что у них вставные зубы, даже если это не так.

В какой-то момент я украдкой оглянулся через плечо и увидел, что этот Ральф сидит за столиком у окна, и он был костлявым поджарым парнем примерно моего возраста, но худее. Он был похож на певца и автора песен старых времен, Хоги Кармайкла. Его голос, хотя и с этим крекерским акцентом, был не таким музыкальным.

Их обеденный перерыв закончился. Внезапно всем им понадобились чеки, и официантка была очень занята в течение нескольких минут, выписывая чеки, прозванивая итоговые суммы на кассовом аппарате. Все группы ушли и небольшими группками спустились с холма, а я повернулся, чтобы понаблюдать за ними через окна, за тем, как они разговаривают друг с другом, выкуривая последнюю сигарету (на фабрике курить было запрещено).

Официантка встала между мной и окнами, убирая со столов, и я сказал ей: «Тот парень, который сидел вон там. Это был Ральф Фэллон?»

«О, конечно», — сказала она.

«Я так и думал», — сказал я. «Я встретил его много лет назад, но я просто не был уверен. Не имеет значения. Я заберу свой чек, когда у тебя будет такая возможность».

В тот день, когда я ехал домой по живописной сельской местности, воспоминания о тех разговорах за обедом крутились в моей голове, я знал, что должен это сделать. Я должен был идти вперед. Я больше не мог жить без своей жизни.

В тот день, вернувшись домой, я достал резюме Герберта Эверли, посмотрел его адрес и обратился к своему дорожному атласу.

Лью Рингер покончил с собой! Кто бы мог подумать?

Сегодня понедельник, прошло четыре дня после моего ужасного происшествия в доме Риксов, и мы с Марджори смотрим шестичасовые новости, и об этом только что объявили. Лью Рингер повесился в своем гараже прошлой ночью. Лью Рингер мертв.

Полиция говорит, что это довольно удачное завершение дела. Они с самого начала были почти уверены, что Лью Рингер — их человек, но у них не было достаточно веских вещественных доказательств, чтобы повесить это на него, а без этих веских вещественных доказательств у них не было другого выбора, кроме как отпустить Рингера в субботу днем, когда этого потребовал его адвокат.

Главным вещественным доказательством, которого у них все еще не было, был пистолет, которым пользовался Убийца. Это был девятимиллиметровый пистолет, это они знали наверняка, но они еще не нашли ни пистолет, ни дилера, у которого Рингер, должно быть, его купил. Власти предполагают, что он подобрал его некоторое время назад, вероятно, в каком-нибудь южном штате, используя фальшивые документы, и выбросил после совершения двойного убийства в ближайшую реку или озеро.

В любом случае, без оружия или каких-либо других улик, связывающих Рингера с преступлением, и из-за того, что адвокат Рингера поднял такой шум, в конце концов, в субботу полиции пришлось его отпустить, хотя они очень пристально следили за ним, включая полицейскую машину, припаркованную двадцать четыре часа в сутки перед его домом. (Отчасти это было сделано также для того, чтобы держать на расстоянии толпы любопытных.)

Его пустой дом, как оказалось. Когда Рингер приехал туда в субботу днем, его жена уже уехала тем утром, объявив средствам массовой информации на наполненной слезами пресс-конференции в пятницу вечером, что возвращается к своим родителям в Огайо, где начнет бракоразводный процесс.

Полицейская теория заключалась в том, что с уходом его жены, когда Джун Рикс так явно настроилась против него (она сказала нескольким репортерам, что, по ее мнению, Рингер убил ее родителей из любви к ней, и что она верила, что он действительно любил ее, но зашел слишком далеко), когда полиция так настойчиво преследовала его и с ужасным осознанием совершенных им преступлений, он просто не мог больше смотреть миру в лицо, и именно поэтому он повесился в своем гараже, на месте, где раньше стояла машина его жены, прошлой ночью.

Просматривая этот выпуск новостей, глядя на лица, вслушиваясь в слова, мне кажется, никто не сожалеет о смерти Лью Рингера. Я думаю, все довольны, что все закончилось именно так, потому что так у всех меньше работы и меньше сомнений в чьих-либо умах. Его обвинили в убийстве мистера и миссис Рикс, родителей его возлюбленной, а затем он покончил с собой. КЭД.

Последние четыре дня я продолжал ничего не делать, даже ни о чем не думал. Мое уныние и обескураженность держали меня в крепких и удушающих тисках. Я зашел так далеко, и все же я просто не смог сделать ни единого шага дальше. Из меня вышибло дух.

Но в самоубийстве Рингера есть что-то такое, что меняет меня, я это чувствую. Что-то о ликовании и облегчении всех, кто был связан с этим делом, от представителя полиции до светловолосой женщины-репортера, от скрытной и хитрой Джуни до ведущего за его столом. Дело Рикса закрыто, и все довольны. Больше никакого расследования, никаких поисков оружия, никакой охоты на свидетелей, никакого рассмотрения каких-либо других мотивов. Оказывается, я их не убивал!

После новостей, пока Марджори идет на кухню готовить ужин, я возвращаюсь в свой офис впервые с четверга. Я сажусь за свой стол, открываю ящик с файлами, достаю папку с оставшимися резюме. Я изучаю их, и мне кажется, что лучшее, что я могу сейчас сделать, — это физически отодвинуть свою деятельность как можно дальше от первых двух инцидентов.

Вот он, в северо-центральной части штата Нью-Йорк. Отлично, снова другой штат, хотя я не смогу делать это каждый раз.

Личгейт, штат Нью-Йорк, согласно моему дорожному атласу, находится к северу от Утики, вероятно, в трехстах милях отсюда. Это отбросило бы его на двести пятьдесят миль от Аркадии, слишком далеко, чтобы ездить на работу, но переезд в пределах штата Нью-Йорк не был бы сложным. Он по-прежнему представляет угрозу.

Я мог бы съездить туда в этот четверг утром. Пять или шесть часов, чтобы добраться туда. Останься на ночь. Посмотрим, что получится.

Когда я был мальчиком, я какое-то время был фанатом научной фантастики. Многие из нас были фанатами до «Спутника». Мне было двенадцать, когда «Спутник» полетел. Все научно-фантастические журналы, которые я читал до этого, а также фильмы и телешоу, которые я видел, предполагали, что космическое пространство по естественному праву принадлежит американцам. Все исследователи, поселенцы и космические сорвиголовы были американцами, история за историей. А затем, откуда ни возьмись, русские запустили Спутник, первый космический аппарат. Русские!

Тогда мы все перестали читать научную фантастику и отвернулись от научно-фантастических фильмов и телешоу. Не знаю, как кто-то другой, но, насколько я помню, после этого я переключил свой интерес на вестерн. В вестерне никогда не было никаких сомнений в том, кто победит.

Но до того, как «Спутник» отвратил все мое поколение от научной фантастики, мы прочитали много историй, в которых говорилось о чем-то под названием «автоматизация». Автоматизация должна была заменить неразумный труд, хотя я не думаю, что это когда-либо формулировалось именно так. Но они имели в виду простые конвейерные работы, своего рода скучный, омертвляющий повторяющийся труд, который, по общему мнению, вреден для человеческого мозга и парализует человеческий дух. Всю эту работу возьмут на себя машины.

Это автоматизированное будущее всегда представлялось как благо для человечества, но я помню, как еще ребенком задавался вопросом, что должно было случиться с людьми, которые больше не работали на скучной, отупляющей работе. Они должны были бы где-то работать, не так ли? Или как бы они питались? Если бы машины забрали всю их работу, что бы они делали, чтобы прокормить себя?

Я помню, как впервые увидел новостные кадры о конвейере сборки роботов на японском автомобильном заводе, машине, похожей на рентгеновский аппарат в кабинете дантиста, которая дергалась сама по себе, то туда, то сюда, сваривая детали автомобиля вместе. Это была автоматизация. Это было быстро, и хотя это выглядело неуклюже, ведущий сказал, что это было намного точнее и эффективнее, чем у любого человека.

Итак, автоматизация действительно пришла, и она оказала тяжелое влияние на рабочих. В пятидесятые и шестидесятые годы «синие воротнички» были уволены тысячами, и все из-за автоматизации. Но большинство этих рабочих состояли в профсоюзах, и большинство профсоюзов окрепли за предыдущие тридцать лет, и поэтому были большие длительные забастовки на сталелитейных заводах, в шахтах и на автомобильных заводах, и в конце концов вся боль переходного периода была несколько облегчена.

Что ж, это было давно, и потери, которые автоматизация должна была нанести американскому рабочему, уже давно преодолены. В наши дни заводские рабочие страдают лишь от случая к случаю, когда компания переезжает в Азию или еще куда-нибудь в поисках более дешевой рабочей силы и более легких законов об охране окружающей среды. В наши дни среди нас появилось дитя автоматизации, и дитя автоматизации занимает более высокие позиции в рабочей силе.

Детище автоматизации — компьютер, и компьютер занимает место белого воротничка, менеджера, супервайзера, точно так же, как роботы с конвейера заняли место толпы, собирающей ланч. Менеджмент среднего звена — вот кого сейчас отсеивают. И никто из нас не состоит в профсоюзе.

В любой крупной компании существует три уровня персонала. Наверху находятся боссы, исполнительные директора, представители акционеров, которые подсчитывают цифры, отдают приказы и принимают решения. В самом низу находятся рабочие на конвейере, люди, которые на самом деле делают все, что производится. А между ними, до сих пор, находился менеджмент среднего звена.

Работа руководства среднего звена заключается в том, чтобы интерпретировать боссов для рабочих, а рабочих для боссов. Менеджер среднего звена передает информацию: вниз он передает приказы и требования, в то время как вверх он передает отчет о выполнении, о том, что на самом деле произошло. Поставщикам он передает информацию о том, какое сырье необходимо, а дистрибьюторам — информацию о том, какой готовый продукт имеется в наличии. Он — проводник, и до сих пор он был абсолютно необходимой частью процесса.

Как только вы приобретете компьютер, вам больше не понадобится руководство среднего звена. Конечно, вам все еще нужны несколько человек такого уровня, чтобы обслуживать компьютер, выполнять конкретные задачи, но вам больше не нужны сотни и тысячи менеджеров, которые были нужны еще вчера.

Я нравлюсь людям.

Поскольку компьютер отнимает у нас работу, большинство людей, похоже, даже не осознают, почему это происходит. Они хотят знать, почему меня уволили, когда компания в плюсе и дела у нее идут лучше, чем когда-либо? И ответ таков: нас уволили, потому что компьютер сделал нас ненужными и сделал возможными слияния, а наше отсутствие делает компанию еще сильнее, дивиденды — еще больше, отдачу от инвестиций — еще более щедрой.

Они все еще нуждаются в некоторых из нас. Мы сейчас переживаем переходный период, когда менеджмент среднего звена съежится, как слизняк, которого посыпают солью, но полностью не исчезнет. Просто будет меньше рабочих мест, вот и все, гораздо меньше рабочих мест.

Но моя работа, которую для меня держит Аптон «Ральф» Фэллон, все еще существует. Для управления производственной линией по-прежнему необходим человек или два, которые были бы выше рабочих, но могли общаться с ними, чтобы боссам не приходилось иметь дело напрямую с людьми, которые слушают музыку кантри по своим автомобильным радиоприемникам.

Фэллон — мой конкурент, это верно. И шесть резюме, которые я вытащил из стопки, — это мои конкуренты. Но прямо сейчас в нашей цивилизации происходят кардинальные перемены, и все менеджеры среднего звена — мои конкуренты. Скоро миллион голодных лиц будет стоять у окна и заглядывать внутрь. Хорошо образованный, средних лет, представитель среднего класса.

Я должен твердо стоять на месте, прежде чем наводнение станет непреодолимым. Поэтому я должен быть сильным, и я должен быть решительным, и я должен быть быстрым. В четверг я должен съездить в штат Нью-Йорк и найти Эверетта Бойда Дайнса.

Магистраль штата Нью-Йорк — дорогая платная дорога. Она идет на север от Нью-Йорка до Олбани, затем поворачивает на запад в сторону Буффало. В этой западной части он проходит чуть южнее реки Мохок и канала Эри. К северу от реки и канала проходит государственная дорога, маршрут 5, которая меньше и извилистее, но ничего не стоит. Я нахожусь на маршруте 5.

Я никогда не был во Вьетнаме. Пока я не застрелил Герберта Эверли, я никогда не видел человека, погибшего из-за насилия. Меня раздражает, что Дайнс, старый ЕБД, должен прямо здесь, в своем резюме, указывать, что он был во Вьетнаме. Ну и что? Предполагается, что четверть века спустя мир обязан ему жизнью? Это особая просьба?

Я служил в Германии, в армии, после того, как закончил учебный лагерь. Мы служили во взводе связи на небольшой базе к востоку от Мюнхена, на вершине высокого холма, поросшего соснами. Я полагаю, это должно было быть предгорье Альп. Нам особо нечего было делать, кроме как поддерживать наше радиооборудование в рабочем состоянии, на случай, если русские когда-нибудь нападут, чего, по мнению большинства из нас, не произойдет. Итак, мои восемнадцать месяцев в армии в Германии прошли в основном в пивной мгле, в Мутауне, который некоторые из нас называли Мюнхеном, понятия не имею почему.

Спорный вопрос. И в то время как ребята во Вьетнаме называли километр кликом — «Мы в десяти кликах от границы», — мы в Германии все еще называли их Ks — «Мы в десяти кликах от того милого гастхауса», — хотя вьетнамское влияние добиралось и до нас, и Ks становились кликами и в Европе. Никто не хотел быть во Вьетнаме, но все хотели, чтобы о них думали как о тех, кто был во Вьетнаме.

Как этот сукин сын, ЕБД. Двадцать пять лет спустя, а он все еще играет на той скрипке.

Ранним утром в четверг в мае на 5-м маршруте не так уж много машин, и я довольно хорошо провожу время. Не совсем так хорош, как большие грузовики, которые я время от времени вижу за рекой на автостраде, но достаточно хорош. Маленькие городки по пути — Форт Джонсон, Фонда, Палатинский мост — несколько замедляют меня, но ненадолго. И пейзаж прекрасен, река, петляющая по холмам, сверкает на весеннем солнце. Сегодня хороший день.

В основном это просто река, вон там, слева от меня, но часть ее явно создана человеком или изменена человеком, и это, должно быть, остатки старого канала Эри. Штат Нью-Йорк больше, чем думает большинство людей, он занимает добрых триста миль в поперечнике от Олбани до Буффало, и на заре существования нашей страны этот водоем слева от меня был основным доступом в глубь страны. Раньше здесь было много дорог.

В те дни большие корабли из Европы могли заходить в гавань Нью-Йорка, подниматься по Гудзону до Олбани и там разгружаться. Затем на смену им придут речные суда и баржи, перевозящие товары и людей по реке Мохок и каналу Эри в Буффало, где они смогут войти в озеро Эри, а затем пересечь Великие озера вплоть до Чикаго или Мичигана, и даже повернуть по рекам на юг и впасть в Миссисипи.

Несколько лет назад я смотрел какой-то специальный выпуск по телевизору, и ведущий описал что-то как «переходную технологию». Я думаю, он говорил о железных дорогах. Что-то. И идея, казалось, заключалась в том, что переходная технология была громоздким старым способом, которым люди привыкли что-то делать, прежде чем они перешли к простому разумному способу, которым они делают что-то сейчас. И еще одна идея заключалась в том, посмотрите, сколько времени, усилий и затрат было вложено в то, что было всего лишь временной остановкой: железнодорожные мосты, каналы.

Но все это переходная технология, вот что я начинаю понимать. Возможно, именно это иногда делает это невозможным. Двести лет назад люди точно знали, что умрут в том же мире, в котором родились, и так было всегда. Но не сейчас. В наши дни мир не просто меняется, он постоянно переворачивается. Мы как блохи, живущие на докторе Джекиле, который все время пытается стать мистером Хайдом.

Я не могу изменить обстоятельства мира, в котором живу. Мне выпала такая рука, и я ничего не могу с этим поделать. Все, на что я могу надеяться, это разыграть эту комбинацию лучше, чем кто-либо другой. Чего бы это ни стоило.

В Ютике я выезжаю на шоссе 8 на север. Оно ведет до самого Уотертауна и канадской границы, но я этого не делаю. Я останавливаюсь в Личгейте.

Город-фабрика на Черной реке. Процветание и фабрика покинули этот город давным-давно; больше переходных технологий. Кто знает, что раньше производилось в этой огромной кирпичной груде здания, которое сейчас гниет на берегу реки. Сама река узкая, но глубокая и очень черная, ее пересекает дюжина небольших мостов, всем им по меньшей мере шестьдесят лет.

Фрагменты первого этажа старой фабрики были более или менее сохранены, переоборудованы под магазины антиквариата, кофейни, открытки — и окружной музей. Люди притворяются, что они на работе, теперь, когда работы нет.

В моем дорожном атласе нет карты города Личгейт. Когда я добираюсь до города, уже за час, поэтому сначала я обедаю в кафе из красного кирпича, спрятавшемся за углом старого фабричного здания, а затем покупаю карту местности в карточном магазине дальше по кварталу.

(Я знаю, было бы проще просто спросить дорогу на Нижнюю улицу, но какова вероятность, что меня запомнят как незнакомца, который спросил дорогу на Нижнюю улицу незадолго до убийства на Нижней улице? Думаю, очень велика вероятность. Идея увидеть себя по телевизору в исполнении артиста по рассказам очевидцев не привлекательна.)

Судя по названию, я бы предположил, что Нижняя улица будет проходить вдоль реки, поскольку это самая низкая часть города, но на карте я вижу, что это улица, которая граничит с южной чертой города к востоку от реки. Когда я проезжаю туда, я вижу, что холм, на склонах которого построен город, спускается к югу, вот сюда, а Нижняя улица получила свое название потому, что проходит вдоль подножия этого холма.

Этот район не является ни пригородом, ни сельской местностью, а настоящим городом, и это жилой район, старый и солидный, домам в основном столетней давности, построенным еще тогда, когда фабрика все еще выпускала что бы то ни было. Это широкие двухэтажные дома на небольших участках, построенные в основном из местного камня, с просторными верандами и крутыми крышами из-за очень снежных зим.

Когда эти дома были построены, здесь должны были жить менеджеры, менеджеры среднего звена с завода, хотя я не думаю, что тогда это называлось менеджментом среднего звена. Но именно такими они были бы, наряду с владельцами магазинов и дантистами. Солидная комфортная жизнь в стабильном районе. Никто из этих людей ни на секунду не поверил бы, что мир, в котором они жили, был переходным.

264 такой же, как и его соседи, широкий, прочный, каменный. Здесь нет почтовых ящиков на обочинах дорог, но есть почтовые отделения в парадных дверях или маленькие железные почтовые ящики, висящие рядом с дверью. Почтальон пойдет пешком. А обочина — это не обочина, а бордюр.

Там тоже есть тротуар, и когда я впервые проезжаю через квартал, отец пользуется этим тротуаром, чтобы научить свою испуганную, но игривую дочь ездить на двухколесном велосипеде. Я вижу их и думаю, пусть это не будет EBD. Но в резюме он описал себя как имеющего «троих почти взрослых детей».

В большинстве этих домов есть гаражи, которые были пристроены спустя десятилетия после постройки домов, и большинство из них стоят отдельно, рядом с домом или позади него и не пристроены к нему, хотя кое-где из-за тех суровых зим люди построили закрытые проходы, соединяющие дом с гаражом.

264 есть отдельный гараж, старомодный, с двумя большими дверями, которые открываются наружу, хотя сейчас они закрыты. Он находится с правой стороны дома и сразу за ним, с асфальтированной подъездной дорожкой, которая кое-где осыпается и которую давно пора подкрасить. На подъездной дорожке стоит оранжевая Toyota Camry, которой несколько лет. Вокруг дома никого не видно.

Тремя кварталами дальше, ближе к реке, Нетер-стрит пересекает главную дорогу с севера на юг, и там есть заправочная станция. Я останавливаюсь там, заправляю бак и пользуюсь телефоном-автоматом, чтобы позвонить в EBD.

После третьего гудка отвечает мужской голос: «Алло?»

Стараясь казаться очень веселым и дружелюбным, я говорю: «Привет, Эверетт?»

«Да, привет», — говорит он.

«Это Чак», — говорю я. «Ей-богу, Эверетт, я не думал, что когда-нибудь найду тебя».

«Прости», — говорит он. «Кто?»

«Чак», — говорю я. «Эверетт? Это Эверетт Джексон».

«Нет, извините», — говорит он. «Вы ошиблись номером».

«О, черт», говорю я. «Прости, я прошу у тебя прощения».

«Все в порядке. Удачи», — говорит он.

Я вешаю трубку и возвращаюсь к «Вояджеру».

В этом районе нет проблем с парковкой. Припаркованные машины занимают примерно половину тротуара на западной стороне, обращенной в сторону от реки, как у меня сейчас. На другой стороне, где находится дом ЭБДА, вообще нет парковки, улица не такая широкая. Ее проложили до того, как здесь появились машины.

Лошадь: переходная технология.

Я паркуюсь почти в квартале от дома 264, перед домом с табличкой «Продается» на лужайке и без занавесок на окнах. Сегодня я не пытаюсь притворяться потенциальным покупателем, я просто не хочу, чтобы домохозяйка смотрела на меня из-за жалюзи, гадая, кто это такой, просто сидя в его машине перед ее домом.

ЭБД дома. Рано или поздно он выйдет. «Люгер» под плащом на пассажирском сиденье. Если он уедет на «Камри», я остановлюсь рядом с ним на красный свет и застрелю его из машины. Если он выйдет подстричь газон, я перейду улицу и застрелю его там. Так или иначе, когда он выйдет, я пристрелю его.

Во время поездки, в течение всего долгого времени, я никогда не думал об EBD или о том, что мне пришлось здесь делать. Я просто думал об исторических силах и обо всем таком. Но сейчас, сидя в «Вояджере» и наблюдая за фасадом того дома, я думаю только о EBD. Быстро и чисто, и покончим с этим. Избавь меня от неприятного привкуса опыта the Ricks. Сделай это простым, как в Everly.

Без четверти четыре. Отец, дочь и велосипед уже давно уехали. Почтальон прошел через квартал, толкая свою трехколесную тележку с длинной ручкой. С запада надвигаются облака, и внутри «Вояджера» становится прохладно.

Я терпелив. Я леопард в тени валуна. Я могу оставаться здесь, не двигаясь, пока не наступит ночь. А потом, когда стемнеет, если он все еще не выйдет из своего дома, я войду за ним.

То есть я обойду дом пешком, загляну в окна, найду его и застрелю. На самом деле я не буду заходить в дом без крайней необходимости, да и то с особой осторожностью. У меня нет никакого желания встречаться с женой или тремя почти взрослыми детьми.

Я буду приспосабливаться к обстоятельствам, но я полон решимости…

Движение, на 264. Открывается дверь, скрытая тенью от широкой крыши крыльца. Выходит мужчина, останавливается, чтобы позвать кого-то внутри, закрывает дверь, спускается с крыльца. Он останавливается там, на вымощенной плиткой дорожке, которая является частью его лужайки, и смотрит вверх. Будет ли дождь? Он поправляет воротник ветровки, плотнее натягивает на голову матерчатую кепку. Он продолжает идти по улице, поворачивает и идет в эту сторону.

Это мой мужчина, ЭБД. Нужного возраста, из нужного дома. Он идет ко мне по дальней стороне улицы. Я могу поднять «Люгер», прижать его к ноге, перейти улицу, спросить дорогу. Он отвернется, указывая пальцем, подняв голову. Я выстрелю ему в ближний глаз.

Моя левая рука на ручке двери, правая тянется под плащ за «Люгером». За полквартала до нас ЭБД останавливается и машет какому-то дому. Он останавливается. Он говорит.

Я хмурюсь и вглядываюсь, и теперь вижу парочку, сидящую вон там, на крыльце. Я никогда не замечал их раньше. Они были там все это время? Из-за того, что зашло солнце, здесь трудно освещать.

Я не могу этого сделать, только не при свидетелях. Моя левая рука оставляет рукоять, правая высовывается пустой из-под плаща.

Через дорогу ЭБД прикасается к своей кепке и идет дальше. Он проходит мимо меня, на другую сторону улицы, там нет припаркованных машин, которые загораживали бы мне обзор. Он высокий мужчина, худощавый, с округлыми плечами. Его голова наклонена вперед и опущена, так что, когда он идет, он смотрит на тротуар прямо перед собой. Его руки в карманах ветровки.

Те люди на крыльце; кажется, пара. Все еще там. Когда я заведу машину, они меня заметят. Я должен ждать здесь как можно дольше, я должен попытаться свести к минимуму любую связь между прохождением EBD и отъездом этой машины.

Я вижу EBD в наружном зеркале, он уверенно удаляется. Он уже больше чем в квартале отсюда и все еще уверенно движется вперед. Я рискую потерять его из виду на минуту или две.

Я завожу «Вояджер». Не глядя на людей на крыльце, я еду вперед, прочь от EBD. Я быстро, но не безумно доезжаю до угла, где поворачиваю направо. Я быстро проезжаю этот квартал и снова поворачиваю направо, а затем в третий раз направо, что возвращает меня на Нижнюю улицу.

Здесь проходит всего несколько крупных улиц с севера на юг; остальные, включая улицу, на которой я сейчас нахожусь, заканчиваются в Пустоте. Я останавливаюсь там у знака «Стоп», затем поворачиваю налево на Пустоту, и EBD совершенно ясен, все еще иду вперед.

Там, где я купил бензин и позвонил по телефону, впереди справа, находится перекресток с шоссе 8, моей дорогой вверх. По диагонали через шоссе 8 от заправочной станции находится закусочная. Я могу припарковаться на его стоянке и оттуда следить за EBD. Как далеко он может уйти пешком?

Я медленно проезжаю мимо него, а он просто методично идет вперед, человек, у которого есть цель, но он не спешит туда добраться. Я продолжаю.

Закусочная под названием SnowBird выходит окнами на шоссе 8, перед ней находится асфальтированная автостоянка, которая огибает его с левой стороны, удаляясь от Нетер-стрит. На перекрестке есть светофор, и он горит красным против меня, когда я подъезжаю. Я останавливаюсь и жду.

В моем зеркале видно, как ЭБД идет по диагонали через Нижнюю улицу позади меня и продолжает приближаться.

Загорается зеленый. Я поворачиваю налево на шоссе 8, а затем направо на парковку закусочной. Я объезжаю ее сбоку и занимаю место у переднего угла, откуда могу наблюдать за перекрестком. Парковка почти пуста.

Я выключаю зажигание и поднимаю глаза, когда снова загорается красный свет на шоссе 8, и ЭБД переходит дорогу. Кажется, что он почти направляется ко мне.

Нет. Он идет в закусочную. Он пересекает парковку, поднимается по трем кирпичным ступенькам ко входу, входит в застекленный вестибюль — из — за суровых зим здесь, наверху, его наверняка построили — и я вижу его, когда он открывает внутреннюю дверь и заходит внутрь.

Ладно, это просто. Он пришел на поздний обед или полдник. Когда он закончит, я увижу его, когда он выйдет в вестибюль. У меня будет время завести двигатель, опустить стекло, поднять «Люгер». Когда он будет спускаться по кирпичным ступенькам, я проеду мимо и остановлюсь перед ним. Я назову его имя, и когда он посмотрит на меня, я пристрелю его.

С парковки есть съезды как на Нижнюю улицу, так и на маршрут 8. В зависимости от того, в какую сторону горит зеленый сигнал светофора, после того, как я застрелю EBD, я сверну на один или другой из этих съездов и направлюсь прямо по шоссе 8. Ни один свидетель не будет иметь ни малейшего представления о том, что происходило.

Я буду дома к одиннадцатичасовым новостям.

Четыре пятьдесят. Он там почти час. У него там есть девушка? Сколько еще мне ждать? Сколько времени вы можете провести в закусочной в середине дня? У него не было с собой газеты, но я полагаю, что в кармане его ветровки могла быть книга в мягкой обложке. Возможно, его жена делает уборку в доме, и он согласился побыть вдали от дома несколько часов.

Я должен выяснить, что происходит. Я удостоверяюсь, что «Люгер» полностью скрыт плащом, а затем выхожу из «Вояджера» и обнаруживаю, что день выдался сырым, с запада по Нижер-стрит дует резкий ветер. Я запираю машину и захожу в закусочную, а его там нет.

У меня безумный приступ растерянности, что-то из мелодрамы. Он проскользнул через черный ход, сел в поджидающую машину и уехал…

Чем занимается? Свидание с той девушкой, которую я ему назначил ранее? Он грабит банки, ожидая новой работы? (Я думал об этом.)

Он охотится за мной?

Все это просто смешно. Он, несомненно, в туалете, и я вижу вывеску слева, поэтому иду направо, нахожу место у стойки, беру меню с металлической стойки, которая там торчит.

В заведении всего пять человек, трое одиночек пьют кофе у стойки и пожилая пара ужинает в кабинке. Я думаю, когда он выйдет из туалета, почему бы просто не пристрелить его здесь? Кто смог бы опознать меня в таком шоке и внезапности? Мне придется вернуться в «Вояджер», взять «Люгер», надеть плащ — в любом случае, для этого достаточно холодно, — а потом вернуться и дождаться, пока он выйдет из мужского туалета, и сделать это прямо тогда.

Нет. Подождите. Подождите, пока он снова не сядет, где бы он ни сидел, это было бы лучше всего.

Он выходит из вращающейся двери за прилавком. На нем зеленый фартук, и он несет тарелку с рыбой и жареной картошкой, которую ставит перед покупателем слева от меня.

Он здесь работает.

Я так ошеломлен, что все еще сижу там, когда он подходит ко мне. «Добрый день», — говорит он. У него приятная улыбка. Он выглядит как приятный парень, с честным взглядом и добродушными манерами.

Менеджер среднего звена, и он работает за прилавком в закусочной. Это не оплатит его ипотеку на дом в трех кварталах отсюда. Я уверен, что это помогает, как помогают дни Марджори в кабинете доктора Карни, но недостаточно. И это не то же самое, что вернуться к твоей собственной реальной жизни.

Я все еще ошеломлен. Я не знаю, что делать, что думать, что сказать, куда смотреть. Он продолжает улыбаться мне: «Знаешь, чего ты хочешь?»

«Пока нет», — говорю я. Я запинаюсь. «Дай мне минуту».

«Конечно», — говорит он и идет к стойке, чтобы спросить кого-нибудь еще, не хочет ли он еще чего-нибудь. Ответ «да», и он тянется за стеклянным кофейником.

Не узнай их получше. Это то, что я сказал себе, когда начинал это. До того, как я начал это. Не знакомься с ними поближе, будет намного сложнее делать то, что ты должен делать. Будет невозможно делать то, что ты должен делать.

Он продавец в закусочной. Это все, что он собой представляет. Я его не знаю, мне не обязательно его знать, я не собираюсь его знать.

Он вернулся. «Решил?»

«Я буду, э-э, я буду БЛТ. И картофель фри».

Он ухмыляется. «Подается с картошкой фри», — говорит он. «У нас здесь лучшие блюда. Подается с картошкой фри и капустным соусом, небольшим кусочком маринованного огурца. Хорошо?»

«Звучит заманчиво», — говорю я.

«А кофе?»

«Да. Забыл об этом. Верно. Кофе».

Он уходит на кухню, а я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки. Он пока ничего не заметил, или, по крайней мере, ничего такого, что он не мог бы списать на дорожное оцепенение, результат многочасовой поездки в машине в одиночестве.

Но что мне теперь делать? Сколько он здесь работает? Мне что, придется сидеть в «Вояджере» на этой стоянке восемь часов? Шесть часов? Двенадцать часов?

Он выходит через вращающуюся дверь, идет за чашкой, блюдцем, ложкой и стеклянным кофейником, приносит все это мне, наливает чашку кофе. «Молоко и сахар вон там, на прилавке».

«Спасибо».

Он ставит кофейник обратно на электрическую конфорку, пока я добавляю молоко в свой кофе. Затем он возвращается, прислоняется к рабочему столу позади себя, складывает руки на груди, дружелюбно улыбается мне и говорит: «Проходите?»

Я ненавижу смотреть на него, разговаривать с ним, но что еще я могу сделать? «Да», — говорю я. «В значительной степени». И затем, поскольку я начинаю понимать, что это произойдет не так быстро, как я надеялся, я спрашиваю: «Есть ли здесь где-нибудь поблизости мотель?»

«Ни одной цепи», — говорит он. «По крайней мере, не близко».

«Мне не нужна цепь. Я не очень люблю цепи».

«Я тоже», — говорит он. «У тебя такое чувство, что в этом нет ничего человеческого».

Клянусь Богом, я не хочу, чтобы между нами были человеческие отношения, но что я могу сделать? «Это верно», — говорю я, просто надеясь прервать разговор.

Он разводит руки, указывает направо от меня, поднимая голову. Я смотрю на его близорукий глаз. Жаль, что у меня сейчас нет с собой «Люгера», жаль, что я не могу покончить с этим сейчас. «Примерно в миле с четвертью к югу, — говорит он, — на шоссе 8 есть заведение под названием Dawson's. Я сам там никогда не останавливался, конечно, вы знаете, я местный, но мне сказали, что там неплохо.»

«У Доусона», — говорю я. «Спасибо».

Я отворачиваюсь, но чувствую, что он рассматривает меня, обдумывает. Он говорит: «Ты ищешь работу?»

Удивленный, я оглядываюсь на него, и он так естественно сочувствует мне, что я говорю ему правду: «Да, это так. Откуда ты знаешь?»

«Я был там», — говорит он и пожимает плечами. «На самом деле я такой и остаюсь. Я вижу это по парню».

«Это нелегко», — говорю я.

«Во всяком случае, не здесь», — говорит он. «Мне жаль, что приходится тебе это говорить, но здесь просто ничего особенного не происходит». Он указывает на свою территорию, на свою сторону прилавка. «Мне повезло, что я получил это».

Это возможность получить ответ на мой вопрос. Я спрашиваю: «Вы работаете полную смену?»

«Почти», — говорит он. «Восемь часов в день, четыре дня в неделю. С четырех до полуночи».

Восемь часов. С четырех до полуночи. Он выйдет в полночь. В темноте я не увижу его лица, он может быть кем угодно. В темноте я пристрелю его. «Ну, в любом случае, это уже что-то», — говорю я, имея в виду работу.

Он ухмыляется, но качает головой. «Это не моя обычная работа», — говорит он. «Я двадцать пять лет проработал в бумажном бизнесе».

Будучи невежественным, я спрашиваю: «Газета?»

«Нет, нет», — говорит он, забавляясь, качая головой. «Производство бумаги».

«О».

«Я был продавцом, а затем менеджером», — говорит он. «Много лет носил белую рубашку и галстук. И вот однажды я получил пинка».

«Это случается», — говорю я, и с кухни доносится звон. «Со мной тоже это случалось», — ловлю себя на том, что говорю, хотя мне не следует продолжать этот разговор, мне действительно не следует этого делать.

«Это будет твое», — говорит он, имея в виду доносящийся с кухни звон, и уходит, а я пользуюсь минутой передышки, чтобы сказать себе, что я не могу расслабиться в этом деле, я не могу позволить нам быть просто парой обычных парней, обсуждающих новости мира вместе. Я должен сохранять эту дистанцию, ради собственного здравомыслия я должен сохранять эту дистанцию. Ради моего будущего. Ради всего.

И помимо всех прочих соображений, я уже солгал ему, притворившись, что ничего не знаю о бумажной промышленности, потому что не хотел, чтобы он думал о совпадении моего присутствия здесь, парня с такой же историей работы, как у него. Но это означает, что я не могу позволить разговору продолжаться. Что я собираюсь делать, придумать какую-нибудь совершенно новую историю из жизни в совершенно новой отрасли?

Он возвращается с моим BLT и всеми добавками на толстой белой овальной фарфоровой тарелке и ставит ее передо мной. «Налить еще?»

Моя чашка с кофе наполовину пуста. «Еще нет», — говорю я. «Спасибо».

«В любое время».

Он уходит разбираться с другими клиентами, а я вгрызаюсь в свой BLT. Я не голоден, отчасти потому, что поел всего четыре часа назад, но в основном из-за ситуации. Я хочу убраться отсюда и отправиться домой. Но мне нужно, чтобы это закончилось, а потом я уйду отсюда и отправлюсь домой.

Он вернулся, снова принимая ту же позу, скрестив руки на груди, прислонившись спиной к рабочему столу. «В какой очереди ты был?» он спрашивает.

На секунду я впадаю в панику, но потом говорю: «Канцелярские принадлежности», потому что я действительно кое-что помню об этой отрасли из моих первых лет работы продавцом в Green Valley Paper & Pulp. «Блокноты для заметок, листы заказов, бухгалтерские формы и тому подобное. Я был менеджером среднего звена, руководил производственной линией». Затем я выдавливаю смешок и говорю: «Насколько я знаю, мы купили у вас, ребята».

«Не от нас», — говорит он. «Мы делали специализированные документы для промышленного использования». Еще одна усмешка, еще одно покачивание головой. «Очень скучно для любого, кто не связан с бизнесом».

«Ты, наверное, скучаешь по этому», — говорю я, потому что знаю, что он скучает, и я не могу не сказать этого.

«Да», — соглашается он, но затем пожимает плечами. «То, что происходит в наши дни, — это преступление, — говорит он.»

«Ты имеешь в виду увольнения?»

«Сокращение штатов. Все эти гнилые эвфемизмы, которые они используют».

«Они сказали мне, — говорю я, — что моя работа не продвигается».

«Это хорошая идея», — соглашается он.

«Заставил меня почувствовать себя лучше», — говорю я. Я держу сэндвич, одну треугольную четвертинку сэндвича, но не ем.

«Знаешь, я думал об этом», — говорит он. «Последние пару лет мне особо нечего было делать, кроме как думать об этом, и я думаю, что это общество сошло с ума».

«Все общество?» Я пожимаю плечами и говорю: «Я думал, это только начальство».

«Позволить боссам делать это», — говорит он. «Вы знаете, были общества, подобные первобытным народам в Азии, и вот так они выставляли новорожденных младенцев на склонах холмов, чтобы убить их, чтобы им не нужно было кормить их и заботиться о них. И были общества, подобные ранним эскимосам, которые отправляли своих настоящих стариков на айсберги, чтобы они уплыли и умерли, потому что они больше не могли заботиться о них. Но это первое в истории общество, которое берет своих самых продуктивных людей в расцвете сил и выбрасывает их прочь. Я называю это безумием».

«Я думаю, ты прав», — говорю я.

«Я все время думаю об этом», — говорит он. «Но что ты с этим делаешь? У меня в голове не укладывается».

«Наверное, тоже сойти с ума», — говорю я.

На это он широко улыбается мне. «Ты покажешь мне, как, — говорит он, — и я это сделаю».

Мы дружно хихикаем, и он уходит, чтобы проверить чек пожилой пары на кассовом аппарате.

Пока его нет, я заставляю себя съесть большую часть еды и допить оставшийся кофе. Я больше не могу продолжать этот разговор, просто не могу.

Когда я вижу, что он возвращается вдоль стойки, направляясь ко мне, я рисую в воздухе закорючку, означающую, что я хочу получить свой чек, поэтому он разворачивается, идет туда, где держит книгу, и складывает сумму.

У него есть еще пара вещей, которые он хочет сказать, просто поболтать, но я едва отвечаю ему. Пусть он думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю чек и оставляю ему слишком большие чаевые, хотя делать это глупо, я имею в виду, действительно глупо, с какой стороны ни посмотри.

Когда я выхожу из первой двери, он зовет: «Увидимся». Я улыбаюсь и машу рукой.

По крайней мере, он не предложил приютить меня.

Играет «Good Vibrations» — старая песня Beach Boys. «Good Vibrations», и я плыву в стеклянной лодке по светящемуся желто-зеленому морю, она похожа на средство для мытья посуды, это ужасно грустно, мне все время очень грустно, а потом я просыпаюсь и нахожусь в мотеле Доусона, и радио включилось в 11:30 вечера, именно так, как я его запрограммировал. Я встаю, выключаю радио и иду в ванную, чтобы пописать, почистить зубы, умыться и подготовиться к убийству ЭБД.

Мотель Dawson's — приятное старомодное заведение с узловатыми сосновыми стенами, гофрированными янтарными абажурами на лампах и полом из темного дерева, который скрипит, когда я передвигаюсь. Вместо двери в шкафу зеленая занавеска с узорами пейсли, а внутри на трубном стержне много металлических вешалок. Сантехника старомодная и производит много шума.

Когда я зашел туда сегодня днем, в офисе стояла полка с брошюрами по лыжному спорту, но в это время года они мало чем занимаются. Старик в офисе обрадовался при виде клиента, и еще больше обрадовался при виде наличных. «Мне не очень нравятся эти кредитные карточки, — сказал он мне, — но, полагаю, они здесь надолго».

Наличные деньги: переходная технология.

Я понимаю, что слышу стук дождя по крыше мотеля. Когда я выхожу из ванной, я подхожу, чтобы открыть дверь, а снаружи идет постоянный дождь, без особого ветра, в основном прямолинейный, смывающий дорожную грязь в узоры на «Вояджере».

Я закрываю дверь и одеваюсь, но не собираю вещи, потому что рассчитываю вернуться сюда после того, как сделаю это. 11:47 произнесите красные цифры на радиочасах. Я надеваю свой плащ и матерчатую кепку, очень похожую на кепку EBD. Я достаю «Люгер» из своей дорожной сумки и кладу его в карман плаща.

Дверь мотеля настолько старомодна, что мне приходится запирать ее на ключ, когда я выхожу на улицу. К счастью, здесь есть выступ крыши, так что я не промокаю, пока делаю это. Я оставил свет в комнате включенным, и отблеск на оконных занавесках придает ей теплый и домашний вид. Я буду рад вернуться сюда.

У входа в мотель припаркованы только два других автомобиля, оба обращены в сторону комнат, где спят их владельцы. Один из них — пикап с пенсильванскими номерами; я предполагаю, что он рабочий, плотник или что-то в этом роде, ищет строительные работы. Я не знаю, почему я так думаю; Я думаю, это просто утешает — сочинять историю о людях вокруг тебя. Придумай племя.

Другой автомобиль — большой фургон, переделанный в маленький автофургон. Номерной знак — Флоридский, и я предполагаю, что это пара пенсионеров. Больше никаких потрясений для системы; зимой во Флориде, езжайте на север, когда погода во Флориде становится душной и отвратительной. Неплохо.

Но не для меня, пока нет, даже если бы я мог себе это позволить. Чего я не могу. Бог знает, смогу ли я когда-нибудь позволить себе такую жизнь на пенсии.

Я еду на север, обратно в Личгейт. Машин совсем нет, и видно очень мало огней. Дождь не прекращается и довольно сильный, если ехать под ним. Это замедляет меня, но все еще только без пяти минут двенадцать, когда я подъезжаю к светофору на Нетер-стрит. Он загорается красным как раз перед тем, как я туда добираюсь, конечно.

Заправочная станция слева от меня закрыта, но закусочная справа от меня открыта. И переходит улицу передо мной, на дальней стороне перекрестка, ссутулив плечи от дождя, неадекватно одетый в свою ветровку и матерчатую кепку, — это EBD!

Черт! Черт побери, он рано уходит! Я пришел вовремя, черт возьми!

Это должно было быть так просто. Я выключал фары, когда заезжал на парковку. Я ждал у входа, я видел, как он выходит в вестибюль, я проезжал вперед, и когда он спускался по кирпичным ступенькам, я доставал «Люгер» из окна и стрелял в него. И это все.

Но теперь он идет, он достаточно далеко от закусочной, он уже пересек перекресток и идет по Нетер-стрит прочь от меня, руки в карманах ветровок, идет быстрым шагом из-за дождя, движется по правой стороне улицы мимо припаркованных машин, три квартала до своего дома слева.

И этот проклятый свет все еще светит мне в лицо красным. Сейчас это изменится; я вижу, как загорается желтый свет, обращенный на Нижнюю улицу. По-прежнему нигде нет движения, никого не видно, вообще никого нет на улице под таким дождем.

Я выключаю фары. Теперь я черный, как ночь, и когда передо мной загорается зеленый свет, я поворачиваю налево.

Он двигается быстро. Это будет сложный снимок, справа с левой стороны машины, я за рулем, мимо припаркованных машин, человека в темноте, идущего под дождем. Было бы ужасно промахнуться, предупредить его, заставить его бежать, заставить его сбежать и сразу же позвонить в местную полицию. (ЭБД запомнил бы телефон, не стал бы дергаться, как Рикс, это я могу сказать о нем наверняка.)

Впереди, бросив мимолетный взгляд через плечо, ЭБД выходит из-за припаркованных машин и идет под углом, пересекая улицу. И теперь я знаю, что я должен делать.

Я сильно нажимаю на акселератор. «Вояджер» прыгает вперед. ЭБД — темная масса на фоне темных масс ночи, все смутно блестит от дождя, все, кроме его мокрой ветровки и мокрой матерчатой кепки. Путешественник бросается на него, как лиса на крота.

Он чувствует меня. Он оглядывается через плечо. Слишком темно, чтобы разглядеть его лицо, но я могу представить выражение его лица, а затем он подпрыгивает, пытаясь перелететь на левый бордюр, и «Вояджер» врезается в него. Но он прыгал, его вес был направлен вверх, так что его тело не ушло под машину, а прижалось к ней прямо передо мной, почти ударившись о лобовое стекло, распластавшись там, как мертвый олень, которого спортсмен-триумфатор приносит домой.

Я нажимаю на тормоза, и он съезжает с передней части машины. Я вижу, как его руки сжимаются, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но их нет. Машина все еще движется, хотя и медленнее, и он проезжает под ней, и я чувствую тяжелые удары, когда мы проезжаем по нему.

Теперь я торможу до упора. Теперь я включаю фары и переключаюсь на передачу заднего хода, чтобы включились резервные фары, и я вижу его три раза, во всех трех зеркалах, внутреннем зеркале, том, что снаружи слева от меня, том, что вон там, снаружи справа от меня, я вижу его три раза, и во всех трех зеркалах он движется.

О Боже, нет. Он должен остановиться. Так больше не может продолжаться. Он переворачивается, пытается подняться.

Я уже двигаюсь в обратном направлении. Теперь я ускоряюсь, закрываю глаза и чувствую удар, глухой удар, и я жму на тормоза и заносюсь, и думаю, нет, пожалуйста, я врежусь в припаркованную машину, но я этого не делаю.

Я открываю глаза. Я смотрю на улицу, и он там, в свете моих фар, под дождем, одна рука движется по тротуару, пальцы скребут по тротуару. Его шляпы нет. Он скрючен, в основном лицом вниз, его лоб прижат к асфальту, голова медленно дергается взад-вперед.

Это должно прекратиться сейчас же. Я переключаюсь на драйв, медленно еду вперед, целясь в эту голову. Глухой удар, по передней левой шине, да. Глухой удар, по задней левой шине, да.

Я останавливаюсь. Включаю задний ход, и загораются резервные огни. В трех зеркалах он не двигается.

Я плачу, когда возвращаюсь в мотель, все еще плачу. Я чувствую такую слабость, что едва могу управлять рулем, с трудом нажимаю ногой на акселератор и, наконец, на тормоз.

«Люгер» все еще у меня в кармане. Он давит на меня с правой стороны, давит так, что я спотыкаюсь, когда иду от «Вояджера» к двери в свою комнату. Затем «Люгер» ударяется о мою руку, мешая мне, пока я пытаюсь залезть в карман брюк за ключом, ключом от комнаты.

Наконец-то. У меня есть ключ, я вставляю его в замок, открываю дверь. Все это в основном на ощупь, потому что я рыдаю, мои глаза полны слез, все плывет. Я открываю дверь, и комната, которая должна была стать теплой и домашней, оказывается под водой, на плаву, холодной и мокрой из-за моих слез. Я вытаскиваю ключ из двери, закрываю дверь, шатаясь пересекаю комнату. Я снимаю с себя одежду, просто оставляю ее где-нибудь на полу.

Рыдания не покидают меня с тех пор, как я развернулся на Нетер-стрит и осторожно объехал тело посреди тротуара. От рыданий у меня болит горло, они сдавливают грудь. Слезы щиплют мне глаза. Мой нос забит, я едва могу дышать. Мои руки и ноги отяжелели, они болят, как будто меня долго били мягкими дубинками.

Душ, разве это не поможет? Душ всегда помогает. Здесь, в мотеле Dawson's, в ванной комнате установлена старомодная ванна на ножках-когтях. Некоторое время спустя над ним была добавлена насадка для душа, выступающая из стены, и маленькое кольцо для подвешивания занавески для душа. Когда вы заходите туда и включаете воду, если вы продвинетесь на дюйм в любом направлении, вы коснетесь холодной влажной занавески для душа.

Но я не двигаюсь. Я стою в потоке горячей воды, глаза закрыты, слезы все еще текут, горло и грудь все еще болят, но горячая вода медленно делает свое дело. Это очищает и успокаивает меня, и, наконец, я выключаю воду, отодвигаю слишком тесную занавеску для душа, выхожу и вытираюсь всеми тонкими полотенцами.

Теперь я перестала плакать. Теперь я просто измучена. Прикроватные часы-радио показывают 12:47. Ровно час назад я покинул эту комнату, чтобы пойти убить Эверетта Дайнса, и теперь я вернулся, и я сделал это. И я вымотан, я мог бы спать тысячу лет.

Я ложусь в постель, выключаю свет, но не сплю. Я так устала, что могла бы снова разрыдаться, но я не сплю. Сцена на Нижней улице, в темноте, под дождем, в свете фар моего «Вояджера» продолжает прокручиваться у меня в голове.

Я пытаюсь вспомнить, когда я плакала в последний раз, и не могу; наверное, когда я была ребенком. У меня это плохо получается, горло и грудь все еще болят, голова будто забита.

Я стараюсь не ворочаться в постели, я пытаюсь делать то, что поможет мне заснуть. Я считаю до ста, затем снова до одного. Я пытаюсь вызвать приятные воспоминания. Я стараюсь полностью отключиться.

Но я не могу уснуть. И я продолжаю видеть событие на Нетер-стрит. И каждый раз, когда я поворачиваю голову, часы-радио показывают более позднее время, красными цифрами, прямо там, справа от меня.

Я, должно быть, сошел с ума. Как я мог такое сотворить? Герберт Эверли. Эдвард Рикс и его бедная жена. А теперь еще и Эверетт Дайнс. Он был похож на меня, он должен был быть моим другом, моим союзником, мы должны были работать вместе против наших общих врагов. Мы не должны царапать друг друга, здесь, в яме, драться друг с другом за объедки, пока они смеются наверху. Или, что еще хуже, пока они даже не потрудились заметить нас, наверху.

Когда часы показывают 5:19, я принимаю решение. Это должно закончиться сейчас. Я должен во всем сознаться, искупить то, что я сделал, и больше ничего не делать.

Я встаю с постели. Усталость оставила меня, я бодрствую. Я спокоен. Я включаю свет и оглядываюсь в поисках писчей бумаги, но мотель Dawson's не снабжает свои номера канцелярскими принадлежностями, а я не взял с собой бумаги.

Ящики комода застелены бумагой, белыми полосками бумаги в старомодном комоде из темного дерева. Я достаю бумагу из нижнего ящика и нахожу ее жесткой, довольно толстой, более гладкой с одной стороны, чем с другой. Эта бумага очень простого уровня изготовления. (Я готова расплакаться снова, всего на секунду, когда замечаю, что замечаю эту деталь.)

Для письма лучше использовать более грубую сторону. Я сажусь за стол, разглаживаю бумагу перед собой, беру ручку и пишу:

Меня зовут Берк Девор. Мне 51 год, и я живу по адресу 62 Pennery Woods Rd., Фэрборн, Коннектикут. Я был безработным почти 2 года, не по своей вине. Со времени службы в армии я всегда был занят, до настоящего времени.

Этот период безработицы оказал на меня очень плохое влияние и заставил меня делать то, что я никогда бы не счел возможным. Разместив ложное объявление в профессиональном журнале, я получил резюме многих других людей, которые, как и я, являются безработными в своей области знаний. Затем я решил выставить счета тем людям, которые, как я опасался, были более квалифицированы, чем я, для одной определенной работы. Я хотел эту работу, я хотел снова устроиться на работу, и это желание заставляло меня совершать безумные поступки.

Сейчас я хочу признаться в четырех убийствах. Первое произошло две недели назад, в четверг, 8 мая. Моей жертвой был человек по имени Герберт К. Эверли. Я застрелил его перед его домом на Черчуорден-лейн, в Фолл-Сити, штат Коннектикут.

Моей второй жертвой был Эдвард Г. Рикс. Я всего лишь хотел убить его, но его жена приняла меня за пожилого мужчину, у которого был роман с ее маленькой дочерью, и в суматохе мне пришлось убить и ее тоже. Я застрелил их обоих в прошлый четверг в их доме в Лонгхолме, штат Массачусетс.

Моя последняя жертва была прошлой ночью в Личгейте, штат Нью-Йорк. Его звали Эверетт Дайнс, и я намеренно сбил его своим автомобилем.

Я искренне сожалею об этих преступлениях. Я не знаю, как я мог их совершить. Мне так жаль семьи. Мне так жаль людей, которых я убил. Я ненавижу себя. Я не знаю, как я могу жить дальше. Это моя исповедь.

Мое последнее резюмеé.

Когда я заканчиваю, я подписываю его, но не ставлю дату. В этом нет необходимости.

Я пока не уверен, что буду делать завтра. Либо я застрелюсь из того «Люгера», который лежит в кармане моего плаща, висящего на трубке в шкафу вон там, либо я вернусь в Личгейт, найду полицейский участок и покажу свое признание тамошнему полицейскому.

Я просто не думаю, что смогу покончить с собой. Я думаю, что должен искупить вину. Я думаю, что должен заплатить за свои преступления. И я думаю, что я просто не из тех, кто совершает самоубийство. Итак, я думаю, что сдамся полиции завтра утром.

Я оставляю признание на столе, выключаю свет, возвращаюсь в постель. Я чувствую себя очень спокойно. Я знаю, что теперь усну.

Я сплю как убитый. Я просыпаюсь отдохнувшим, довольным, голодным как медведь. Я не оставил утреннего звонка, поэтому я спал до тех пор, пока не закончил спать, и часы-радио не показали 9:27. Обычно я встаю с постели в половине восьмого, так что это действительно балует меня. Мне всегда приходилось вставать в семь тридцать, чтобы добраться до своей работы, когда у меня была работа, и я делал это столько лет, что привычка осталась со мной.

Я принимаю душ с наполовину задернутой занавеской, что гораздо удобнее для меня, но оставляет пол очень мокрым. Я уверен, что это происходит не в первый раз.

На улице все еще идет дождь, постоянный дождь с низкого серовато-белого неба. Сегодня он не прекратится. Я кладу свою дорожную сумку с «Люгером» на дно в машину, затем присаживаюсь на корточки под навесом крыши, чтобы посмотреть на переднюю часть «Вояджера».

Стекла над левым габаритным фонарем нет, как и хромированного ободка вокруг фары, но фара, похоже, цела. На кузове спереди слева есть вмятины. Если на машине и была когда-либо кровь, то ее смыл дождь.

Я возвращаюсь в комнату в последний раз, чтобы посмотреть, не оставил ли я чего-нибудь, и именно тогда я вижу лист бумаги на столе. Я совершенно забыл об этом, сделанном в ночной истерике. Ух ты, и я чуть не забыл об этом.

Я сижу за столом и читаю то, что написал прошлой ночью, и этот ужасный ужас снова начинает охватывать меня. Как ужасно я себя чувствовал прошлой ночью. Напряженный, встревоженный, напуганный, неспособный уснуть. Я рад, что написание этих строк позволило мне, наконец, ненадолго потерять сознание.

Я имел в виду все это прошлой ночью, я знаю, что имел. Все казалось таким безнадежным. Первая, Everly, прошла так гладко, но с тех пор они обе стали абсолютными катастрофами. Я не привык к такого рода вещам, это было бы достаточно сложно сделать, даже если бы все прошло гладко и чисто, но два шоу ужасов подряд действительно выбили меня из колеи.

С этого момента я должен быть более осторожным и терпеливым. Я должен быть уверен в правильности обстоятельств, прежде чем сделаю свой ход.

Я сочувствую себе со вчерашнего вечера, который чувствовал такое отчаяние, и написал эти слова, и извинился перед своими жертвами. Я бы тоже извинился перед ними, если бы мог. Я бы оставил их в покое, если бы мог.

Я беру признание с собой, сложенное в кармане. Я сожгу его позже, в другом месте.

Мне не нужно возвращаться через Личгейт, и это хорошо. Я направляюсь на юг, в сторону Утики, по шоссе 8, и по дороге думаю о повреждении машины. Мне нужно ее отремонтировать. Я должен заполнить отчет для страховой компании, хотя я не уверен, что ущерб превысит сумму франшизы. Я должен дать Марджори объяснение.

И в то же время, конечно, я должен помнить, что полиция будет искать эту машину. Даже если они там не назовут это убийством — и я понятия не имею, смогут ли они сказать, что тело переезжали более одного раза, — но даже если они не назовут это убийством, даже если это просто наезд и побег, это все равно непредумышленное убийство, и они будут искать машину.

Что у них есть? Вероятно, следы протектора. Стекло от габаритного огня. Ободок от фары. Одна или все эти детали укажут им марку и модель автомобиля. Они будут знать, что ищут Plymouth Voyager с этими специфическими повреждениями левой передней части. Я не видел, чтобы краска откололась, так что, вероятно, у них не тот цвет.

На дорогах много таких машин, но с такими особыми шрамами их будет немного. К счастью, фары все еще работают, и они включены из-за дождя. При таком дожде и ярко включенном свете любому проезжающему полицейскому будет очень трудно разглядеть небольшие вмятины на передней части машины. Я должен быть в безопасности, пока не починю его, и я думаю, что знаю, как это сделать.

Я сказал Марджори, что еду на собеседование на работу в Бингемтон, так что мне нужно подождать, пока я не заберусь достаточно далеко на юг, чтобы выбрать маршрут, который имеет смысл для того, чтобы оказаться там, откуда я еду. Затем, с помощью дождя, я позабочусь об этой проблеме.

Мой шанс представится не раньше полудня, недалеко от Кингстона, штат Нью-Йорк, где я пересеку реку Гудзон. Что касается моего обратного маршрута, я продолжаю движение на юг после Утики, и хотя я умираю с голоду, я жду довольно долго, почти до полудня, прежде чем заскочить в закусочную, чтобы съесть то, что они назвали бы обедом, но я бы назвал завтраком. Пока я там, я обязательно ставлю «Вояджер» так, чтобы никто не мог случайно увидеть его переднюю часть.

Прервав свой пост обедом, я еду дальше через Онеонту, где поворачиваю на юго-запад по Государственной трассе 28, проходящей через горы Катскилл, извилистой холмистой дороге шириной в основном всего в две полосы. Именно в маленьком городке неподалеку от нас мне представился удобный случай.

Впереди, по левую сторону дороги, находится склад лесоматериалов, вдоль которого припарковано несколько автомобилей. Пикап внезапно выезжает оттуда задним ходом, слишком быстро и слишком далеко, без должного внимания водителя. Я мог бы увернуться от него, если бы нажал на тормоз или ненадолго выехал на обочину, чтобы объехать его, но я не делаю ни того, ни другого. Я нажимаю на акселератор и врезаюсь в него левой передней частью в его левый бок задним колесом.

Пикап заносит вбок на мокрой дороге, увлекая за собой мой зацепленный бампер, и он съезжает с дороги перед лесным складом. Я борюсь с рулем, перекатываюсь на правую обочину и останавливаюсь. Я выключаю зажигание и выхожу из машины.

Трое мужчин в макино выходят со склада лесоматериалов, глядя на разрушения. Водитель пикапа, худощавый парень лет двадцати с небольшим, одетый в теплую куртку New York Giants и бейсболку, надетую задом наперед, сидит в грузовике, оцепенев от шока. Его двигатель заглох, и его правая рука все еще высоко на руле, крепко держась за него, а из радиоприемника громко звучит музыка кантри. Дюжина досок и большая банка компаунда для швов находятся в задней части пикапа.

Я перехожу дорогу и встречаю троих мужчин в макино. Я говорю таким же ошеломленным голосом, каким выглядит вон тот парень: «Ты это видел?»

«Я это слышал», — говорит один из них. «Для меня этого было достаточно».

«Он пришел», — говорю я и качаю головой, показываю то в одну, то в другую сторону и начинаю снова. «Он появился совершенно неожиданно, прямо через дорогу. Я шел тем путем, я был далеко вон там».

Один из мужчин в макино подходит сказать парню, чтобы он выключил зажигание, и он выключает, и музыка прекращается. Другой из них говорит мне: «Нам лучше вызвать полицию».

«Он сразу вышел», — говорю я.

Все согласны с тем, что я не виноват. Даже ребенок знает, что он виноват, когда вот так выскакивает на дорогу, не смотрит по сторонам, слишком громко включает радио.

Полиция штата обращается со мной со спокойной вежливостью, присущей невинной жертве, а с ребенком они обращаются с холодной деловитостью, присущей придуркам. Они записывают данные обо всех, узнают имена и номера телефонов у троих мужчин в Макино на случай, если когда-нибудь понадобятся свидетели, и заверяют меня, что вышлют мне копию отчета о несчастном случае, чтобы я передал его своей страховой компании.

Я благодарю их всех за помощь и, наконец, сажусь обратно в машину, которая все еще работает, хотя у нее появились новые погремушки, и еду дальше, а когда добираюсь до Кингстона, останавливаюсь в маленьком баре по соседству, почти пустом в это время дня, чтобы выпить пива и успокоить нервы.

Когда я выхожу обратно, полицейский из Кингстона рассматривает повреждения передней части моей машины, припаркованной у бордюра у двери в бар. Теперь эти повреждения значительно серьезнее, чем были. Он спрашивает меня, моя ли это машина, и я отвечаю «да». Он просит показать водительские права, и я показываю их ему. Все еще держа в руках мои права, он говорит: «Ты не мог бы сказать мне, когда ты их получишь?»

«Примерно полчаса назад, — говорю я ему, — примерно в десяти милях назад по шоссе 28. Я просто успокаивал себя там пивом».

Он расспрашивает меня о подробностях аварии, а затем спрашивает, не возражаю ли я подождать, пока он позвонит, и я говорю ему, что в таком случае, пожалуй, выпью еще пива.

«Не пей слишком много», — говорит он, но улыбается, и я заверяю его, что не буду. Он уходит к своей машине, держа в руках мои права.

Я все еще нахожусь в баре, теплом, темном и уютном месте, пять минут спустя, на полпути ко второму бокалу разливного пива, когда заходит коп и говорит: «Просто хотел, чтобы вы знали, все прошло». Он вручает мне мою лицензию. «Спасибо за сотрудничество».

«Конечно», — говорю я.

Мы по-прежнему относимся к воскресенью как к чему-то другому, Марджори и я, хотя для этого больше нет причин. Я не имею в виду, что мы ходим в церковь. Мы этого не делаем, хотя делали много лет назад, когда дети были маленькими и мы пытались оказывать хорошее влияние. С тех пор, как меня зарубили, Марджори раз или два упоминала об идее сходить в церковь как-нибудь в воскресенье, но она не придавала этому особого значения, а у нас здесь, в Фэрборне, нет конкретной церкви, мы толком не знаем ни одного прихожанина, так что этого пока не произошло. Я не думаю, что это сработает.

Нет, я имею в виду, что мы относимся к воскресенью как к чему-то другому, я имею в виду, что мы по-прежнему ведем себя так, как будто в этот день я не хожу на работу. (Другой день. По субботам я встаю рано и занимаюсь домашними делами, продолжая придерживаться этой фантастики.) Через час мы ложимся спать, вставая не раньше половины девятого или девяти, и долго завтракаем, и не одеваемся до обеда, и большую часть дневного времени читаем воскресную «Нью-Йорк таймс». Конечно, в эти воскресенья я первым делом обращаюсь к разделу «Требуется помощь», так что это изменение.

Итак, сегодня, в это воскресенье, настоящий тайм-аут. После того, что я пережил в прошлый четверг и пятницу в Личгейте, я готов к некоторому тайм-ауту. Завтра я отвезу «Вояджер» в автомастерскую для оценки повреждений, о которых, я надеюсь, мне смогут позаботиться очень скоро. Я имею в виду, срочно.

Изначально я думал, что проведу часть этого дня в офисе, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме мне следует разобраться следующим и как справиться с ним с наименьшими шансами на катастрофу, с которой я столкнулся. Но потом мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» гораздо более узнаваем, чем раньше. Вероятно, мне не стоит использовать его для преследования других, пока он снова не станет анонимным.

Что мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу покончить с этим, я действительно хочу покончить со всем этим. Вчера, когда я сжигал это признание на заднем дворе, пока Марджори была в отъезде на своей работе в кинотеатре, я понял, что напряженность этой ситуации может снова овладеть мной, что у меня могут быть еще моменты слабости, и что когда-нибудь, в страхе и отчаянии, я могу даже позвонить властям, выболтать все это, уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.

«Берк! Берк!»

Мы в гостиной, Марджори и я, в халатах, с газетами Sunday Times и остывающим кофе. Я сижу в своем обычном кресле, повернутом немного влево к телевизору, установленному на дальней стене, и немного вправо через панорамное окно на переднюю часть нашего двора и насаждения, которые частично закрывают нас от дороги и наших соседей. Марджори, как обычно, лежит на диване слева от меня, поджав под себя ноги, на диване перед ней расстелена газета.

И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, бумага шуршит, и смотрю на нее. «Что? Что-то не так?» Я имею в виду что-то в бумаге.

«Ты не слышал ни слова из того, что я сказал».

Она выглядит на удивление напряженной, взволнованной. Я не замечал этого раньше. Это из-за чего-то, чего нет в газете?

Я довольно крупный парень, сейчас собираюсь немного пополнеть, а Марджори, что называется, миниатюрная, с очень вьющимися каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и искренним смехом, который мне нравится, как будто она вот-вот взорвется. Хотя, на самом деле, я давно не слышал этого смеха.

Когда мы впервые начали собираться вместе в 71-м, еще в Хартфорде, нам приходилось мириться с множеством не очень остроумных шуток от наших друзей, потому что я был таким большим и высоким, а она такой худенькой и низенькой. Тогда я все еще был водителем городского автобуса, и на самом деле я впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в мой автобус. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я — армейским ветеринаром и водителем автобуса, двадцати пяти лет, и у нее не было намерения связываться с кем-то вроде меня, и все же именно это и произошло. И хотя я сам был выпускником колледжа, ее школьные друзья часто подшучивали над ней, когда она начала встречаться с водителем автобуса, и я полагаю, что именно это, как и все остальное, побудило меня подать заявление в Грин Вэлли, получить работу продавца газет и найти дело своей жизни, которое сейчас временно утрачено.

И теперь она говорит мне, что я не слышал ни слова из того, что она сказала, и это правда. «Прости, милая», — говорю я. «Я отвлекся, я был за миллион миль отсюда».

«Ты был за миллион миль отсюда, Берк», — говорит она. У нее маленькие белые пятна под глазами, высоко на скулах. Она выглядит так, словно вот-вот заплачет. Что это?

Я говорю: «Это работа, милая, я просто не могу…»

«Я знаю, что это моя работа», — говорит она. «Берк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это давит на твой разум, сводит тебя с ума, но…»

«Ну, надеюсь, не совсем сумасшедший».

«… но я не могу этого вынести», настаивает она, не позволяя мне перебивать или шутить. «Берк, это сводит меня с ума».

«Милая, я не знаю, что я могу…»

«Я хочу, чтобы мы обратились к психологу», — говорит она с той резкой деловитостью, которую люди используют, когда наконец говорят то, о чем они думали долгое время.

Я автоматически отвергаю это по тысяче причин. Я начинаю с наиболее объяснимой из этих причин, говоря: «Марджори, мы не можем позволить себе…»

«Мы можем, — говорит она, — если это важно. И это важно».

«Милая, это не может продолжаться вечно», — говорю я ей. «Я найду другую работу, прежде чем ты успеешь оглянуться, хорошую работу, и…»

«Будет слишком поздно, Берк». Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезно относится к этому и так волнуется. «Сейчас нас разрывает на части», говорит она. «Прошло слишком много времени, ущерб уже нанесен. Берк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак сохранился».

«Это выживет. Мы любим друг друга, мы сильны в…»

«Мы недостаточно сильны», — настаивает она. «Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, это размалывает меня, это делает меня несчастным, это приводит меня в отчаяние, я чувствую себя как… Я чувствую себя сурком в ловушке для хищников!»

Что за образ. Она, должно быть, думала обо всем этом довольно долго, а я даже не заметил. Она была несчастна и держала это при себе, пытаясь быть храброй, молчаливой и переждать, а я этого не замечал. Я должен был заметить, но я был отвлечен другим, сосредоточившись на этом другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем этом, рассказать ей, что я делаю, как я слежу за тем, чтобы все было в порядке. Но я не могу, я не смею. Она не поняла бы, она просто не могла понять. И если бы она знала, что я делаю, что я уже сделал и что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так, как раньше. Я понимаю это внезапно, прямо сейчас, сидя здесь, в гостиной, глядя на нее, в наших халатах, мы оба прикрыты, как бродяги в парке, вырезками из New York Times. Я никогда не смогу рассказать ей, что я сделал, что я делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю: «Милая, я знаю, что ты чувствуешь, правда знаю. И ты знаешь, что я испытываю такое же разочарование, мне приходится сталкиваться с этим каждую секунду каждого…»

«Я не могу этого сделать», — говорит она. «Я не такая сильная, как ты, Берк, и никогда не была такой. Я не могу справиться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто присесть на корточки и ждать.»

«Но мне больше нечего делать», — говорю я. «В том-то и загвоздка, милая, что больше нечего делать. Мы оба должны просто присесть на корточки и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня такое чувство, у меня просто такое чувство, что это ненадолго. Этим летом, когда-нибудь этим летом, мы…

«Берк, нам нужна консультация!»

Как она смотрит на меня, почти в ужасе. Ради Бога, она знает? Это то, что она пытается сказать?

Нет, этого не может быть. Это невозможно. Я говорю: «Марджори, нам не нужна никакая третья сторона, мы можем обсудить все вместе, мы всегда могли это делать, даже в те тяжелые времена, когда я был… Ты знаешь».

«Когда ты собирался бросить меня», — говорит она.

«Нет! Я никогда не собирался оставлять тебя, ты это знаешь. Я ни на секунду не думал, не говорил и не планировал, что когда-нибудь смогу оставить тебя, только не тебя, милый, Боже мой. Мы все это обсуждали…»

«Ты жил с ней».

Я откидываюсь на спинку стула. Я прикрываю глаза рукой. Учитывая все, что происходит, иметь дело сейчас с чем-то подобным. Но это важно, я знаю, что это так, я должен обратить на это внимание. Марджори — моя вторая половинка, я понял это одиннадцать лет назад, в то время, о котором мы сейчас говорим. Все, что я делаю, в такой же степени для нее, как и для себя, потому что я не могу жить без нее.

Все еще прикрывая глаза рукой, я говорю: «Мы тогда это обсудили, и это было худшее, что когда-либо случалось. Мы это обсудили…»

«Это было не самое худшее».

Я опускаю руку и смотрю на нее, и я хочу, чтобы она увидела в моих глазах, как сильно я ее люблю. «О, но это было», — говорю я. «Этот бизнес с работой ужасен, но он не так плох, как раньше. И мы это обсудили».

«Нам помогли».

«Да, это правда».

Подруга Марджори со времен ее учебы в колледже была тогда ее наперсницей, и эта подруга ходила в церковь, и она взяла Марджори с собой на встречу с епископальным священником, отцом Сустеном, а потом Марджори привела меня с собой, и он действительно помог, он дал нам кого-то, с кем мы могли притворяться, что разговариваем, когда говорили то, что не могли сказать друг другу напрямую. Церковь отца Сустена находилась в Бриджпорте, возможно, его там даже больше нет, одиннадцать лет назад он не был молодым человеком.

Кроме того, это были семейные трудности, это была моя неверность, глупая ошибка мужчины, который должен был пойти на последнее «ура», как бы больно это ни было. Наша проблема сейчас — это работа и доход; что он мог сказать по этому поводу? Что он мог сделать, чтобы помочь? Дай нам что-нибудь из ящика для подаяний?

И что я должен был бы сказать ему об этой проблеме? Обсудить, что я делаю с резюме? Я говорю: «Марджори, отец Сустен не мог…»

«Его там больше нет. Я звонил».

Так что она очень серьезно относится к этому. Но я хочу отвлечь ее, я не хочу, чтобы запутать мой разум с консультациями, когда у меня есть этот жесткий, напряженный, пугающий работы. Я говорю: «Марджори, мы можем обсудить это вместе, все эти вещи о работе».

«Я не могу с тобой разговаривать», — говорит она. Она смотрит на панорамное окно. Теперь она спокойнее. «В том-то и проблема, что я действительно не могу с тобой разговаривать».

«Я знаю, что был невнимателен, — говорю я, — но я могу быть внимательным, и я буду быть внимательным».

«Я не это имела в виду». Она продолжает смотреть на витрину. Теперь, когда она знает, что я слушаю, она становится очень тихой, убирая всю страсть из того, что говорит. «Я имею в виду, что не могу говорить с тобой о текущей ситуации».

Я просто не понимаю. «Почему нет?» Я спрашиваю ее. «Мы оба знаем, что ситуация не…»

«Нет, мы оба не знаем», — говорит она, поворачивает голову и снова смотрит на меня. «Вы совсем не знаете ситуацию, — говорит она, — и именно поэтому нам нужна консультация».

Я не хочу знать, что она мне говорит. Слишком поздно не знать, но я и не хочу знать. Я чувствую, что дрожу. Я говорю: «Марджори, ты не… сделала ничего… не сделала того, о чем… ты беспокоишься… ты думаешь, что могла бы…»

Она смотрит на меня. Она ждет, когда я остановлюсь. Но когда я остановлюсь, я должен буду знать. Я делаю долгий болезненный вдох, глубокий вдох, и когда этот вдох выходит, я спрашиваю: «Кто он?»

Она качает головой. Думаю, я убью его. Я знаю как, раньше я не знала как, но теперь знаю, и я знаю, что могу это сделать, и я знаю, что это легко. Это просто. С этим топором одно удовольствие.

«Просто скажи мне, кто он», — говорю я. Я стараюсь говорить очень мягко, как человек, который не убивает людей.

Она говорит: «Берк, я позвонила в несколько государственных социальных служб. Там есть консультация, к которой мы можем обратиться, это не так уж дорого, мы можем…»

«Кто он, Марджори?»

Сколько человек это могло быть? В скольких местах она бывает? Немного, с тех пор как мы продали Civic. Может ли это быть дантист, доктор Карни, этот слабак в белом халате и в очках из-под кока-колы, бесконечно моющий руки? Или тот парень из New Variety, кинотеатра, как там его зовут, лысеющий, измученный, неряшливый, Фонтейн, вот и все. Может быть, это Фонтейн? Кто-нибудь в одном из этих заведений.

Я последую за ней, я выслежу ее, теперь я знаю, как это делать, она не будет знать, что я там, я найду его, а потом убью.

Она все еще говорит, в то время как мой разум мечется, как собака, потерявшая след, и вот что она говорит: «Берк, или мы вместе идем на консультацию, или мне придется съехать».

Это останавливает ищейку на полпути. Я уделяю ей все свое внимание. Я говорю: «Марджори, нет, ты не можешь уйти — Как ты могла? Где ты могла бы жить? У тебя совсем нет денег!»

«У меня есть немного», — говорит она, и я понимаю, что это у меня совсем нет денег с тех пор, как несколько месяцев назад закончилась страховка по безработице. (Это было так унизительно — получать страховку по безработице, идти туда, подписывать бланки, стоять в очередях с этими людьми. Это было позорно и унизительно, но не так плохо, как когда все прекратилось.)

А если Марджори уедет? Мы не можем позволить себе одно домашнее хозяйство, как мы можем позволить себе два?

Она говорит: «У меня есть работа на неполный рабочий день, и я могу найти другую, на неполный рабочий день, у Херли».

Hurley's — винный магазин, расположенный в том же торговом центре, что и офис доктора Карни. Может быть, это Херли, с которым она живет, провонявший несвежими сигаретами?

Я чувствую отчаяние, страх, загнанность в ловушку. Я говорю: «Марджори, ничего бы этого не случилось, если бы я не потерял работу».

«Я знаю это, Берк», — говорит она, такая же отчаявшаяся и загнанная в ловушку, как и я. «Ты думаешь, я этого не знаю? Вот что я хочу сказать, напряжение всего этого, это не справедливо, это несправедливо по отношению к любому из нас, но это действует на нас, это делает тебя молчаливым и скрытным, я понятия не имею, чем ты все время занимаешься в этом офисе, все эти бумаги, которые ты постоянно просматриваешь и делаешь пометки своими карандашами, все эти поездки, которые ты совершаешь…

«Собеседования», — быстро говорю я. «Собеседования при приеме на работу. Я пытаюсь найти работу».

«Я знаю, что это так, милый», — говорит она. «Я знаю, ты делаешь все, что в твоих силах, но это отдаляет нас друг от друга, это заставляет меня чувствовать, что иногда мне снова хочется смеяться, я хочу перестать быть таким несчастным, постоянно чувствовать себя таким подавленным».

«Хорошо», — говорю я. Я должен ускорить операцию, я должен закончить все это очень скоро. Ее… человек… кем бы он ни был, я доберусь до него позже. Сначала я должен закончить с другим. «Хорошо», — говорю я.

Она наклоняет голову, наблюдая за мной. «Все в порядке?»

«Я пойду с тобой на… консультацию», — говорю я, и даже когда я говорю это, я чувствую себя легче, счастливее. Это будет нелегко, я знаю. Мне придется так много скрывать от этого человека, а это человек, с которым ты должен встречаться, чтобы у тебя был кто-то, с кем ты мог быть открытым. Но я не могу быть откровенен, ни с кем, ни до тех пор, пока это не закончится, и даже тогда никогда не буду говорить об этом. Я никогда не смогу рассказать никому в мире об этом, об этом ужасном периоде в моей жизни, ни одному человеческому существу никогда. Ни Марджори, ни советник, ни тысяча советников, поклявшихся хранить тайну.

Но все же, мы сможем поговорить о чем-то из этого, об отчаянии, негодовании, чувстве неадекватности, стыде, чувстве, что каким-то образом во всем виноват я, даже когда я знаю, что это не так.

«Хорошо», — говорю я снова. «Консультация. Я уверен, что это хорошая идея в любом случае».

«Спасибо тебе, Берк», — говорит она.

Я говорю: «Марджори…»

«Нет», — говорит она. Она очень тверда. «Ничего не говори об этом».

Я собиралась сказать ей, чтобы она больше с ним не встречалась. Но я знаю, что она права, я не могу этого сказать, у меня нет права так говорить. «Хорошо», — говорю я.

Три часа спустя я сижу в своем офисе. На этот раз я отправлюсь за ближайшим, чтобы сделать его простым и непринужденным, и чтобы я мог совершить не одно путешествие, разведать обстановку, быть уверенным, что я знаю, что я собираюсь делать и как я собираюсь это делать, и как я собираюсь сохранить это простым и непринужденным. Тогда я сделаю это.

Дорожный атлас. Вот он, в Дайерс-Эдди, маленькой точке городка прямо здесь, в Коннектикуте, менее чем в тридцати милях от этого места.

Марджори читает роман в гостиной. Я говорю ей: «Я собираюсь прокатиться, мне нужно подумать», и она кивает, не отрывая взгляда от книги. Нам очень неловко вместе.

Я не ношу «Люгер», это просто разведка. Я ношу «ресумè».

Все еще моложе 50. Ублюдок. Он этого не знает, но ему всегда будет меньше 50.

Это все проселочные дороги между Фэрборном и Дайерс-Эдди. Ливень, прошедший на прошлой неделе, наконец-то ушел в море, оставив позади чисто вымытый мир, сверкающий под бледным весенним солнцем. Многие воскресные водители выходят погулять, любуясь свежей весенней зеленью, цветами тюльпанов, которые люди сажают у своих веранд и вокруг кормушек для птиц. Я никуда не спешу, я еду вслед за ними и думаю о Кейне Бэгли Аше.

(В ходе моего исследования, в тот период застоя, когда я знал, что мне нужно делать, но еще не собрался с духом, я использовал наш семейный компьютер и его модем — мы подключены к сети, хотя на самом деле не можем себе этого позволить, и мне приходится постоянно предупреждать Билли, чтобы он не тратил на это слишком много времени, — чтобы получить доступ к общедоступным записям моих шести резюме. Свидетельства о рождении, свидетельства о браке, права собственности на недвижимость. Вы можете многое узнать о других людях, хотя мне это не принесло особой пользы. На самом деле ничего хорошего, за исключением того, что когда ты кое-что знаешь о других людях, а они не подозревают, что тебе это известно, ты испытываешь чувство власти над ними. Это подспорье, если вы когда-нибудь собираетесь с ними как-то справиться. И еще одним дополнительным результатом всего этого стало то, что я теперь знаю второе имя каждого, и это странным образом приятно. Я знаю их секретное имя, которое они обычно не говорят людям. Вероятно, это то же самое чувство власти, которое испытывает полиция, потому что, как вы заметили, они всегда используют второе имя, когда объявляют об обыске или аресте.)

Водоворот, названный в честь Дайера, представляет собой небольшой сезонный водоворот в небольшом ручье под названием Покочауг, притоке реки Хаусатоник. В этой части страны много индейских названий, некоторые из них хуже, чем Покочауг.

Сейчас сезон водоворотов, весна, с таянием снега и весенними дождями. Нью-Хейвен-роуд, главная улица города, почти его единственная улица, проходит вдоль западного берега реки Покочауг, затем поворачивает направо там, где ручей поворачивает налево, и там находится город. Чуть выше, на северной окраине города, прямо в черте города, находится эдди, который считается настолько местной достопримечательностью, что там даже есть небольшая парковка, между дорогой и ручьем. На данный момент, после полудня майского воскресенья, там около семи машин. Я думаю, восемь.

Здесь есть пешеходный мостик через ручей, через водоворот, который представляет собой просто воду, которая ведет себя несколько более масштабным образом, так же, как она ведет себя, когда вы опорожняете раковину. Полдюжины человек опираются там на бревенчатые перила с ободранной корой, глядя вниз на водоворот, понятия не имею почему. За ними пешеходный мост, представляющий собой деревянные доски, перекинутые через прочную железную конструкцию, спускается к дальней стороне реки Покочауг, где есть небольшой парк, несколько валунов, торчащих из земли, несколько скамеек для пикника и сезонная закусочная (как в eddy).

Он открыт. Я ничего не покупаю, но гуляю по маленькому деревенскому зданию и общей территории парка. Здесь так приятно, как будто в мире нет никаких проблем, как будто мне не нужно было делать ничего сложного, как будто Марджори не сообщила сегодня ранее свои ужасные новости. Гуляя здесь, среди деревьев, в аккуратном парке, я чувствую себя расслабленным. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз чувствовал себя расслабленным?

Я стою посреди парка и оборачиваюсь в сторону ручья, где люди все еще опираются на перила, наблюдая за водоворотами. Мне кажется, что некоторые из них — те же люди, что и тогда, когда я впервые попал сюда. За ними — посыпанная гравием автостоянка, за ней — слегка заезженная дорога, а за ней — пара белых домов и дорога, петляющая в гору.

Пешеходный мост. Адрес KBA — Футбридж-роуд. Это, должно быть, Футбридж-роуд прямо там.

Выше по склону, сквозь сосны, видны несколько домов. Могу я отсюда увидеть дом КБА? Я забыл номер.

Напрягаясь, чувствуя нарастающее возбуждение, я иду обратно по пешеходному мосту. Дом КБА. Он дома? Может ли он быть одним из этих людей здесь, внизу, смотрящих на водоворот? Маловероятно; вихрь будет для него старой новостью.

Почему бы мне не подняться туда пешком? Это не может быть далеко, и люди сегодня гуляют, день хороший. И было бы неплохо не проезжать на машине мимо дома KBA в его нынешнем состоянии.

Я захожу в «Вояджер» и смотрю на резюме, чтобы напомнить себе номер дома, и вижу, что сейчас одиннадцать. Я оставляю кепку на сиденье машины, открываю ветровку и отправляюсь в путь.

Это немного дальше, чем я ожидал, и, конечно, не видно вон из того парка, но дорога ведет под уклон, легко взбираться, мимо ухоженных домов Новой Англии, все они искусно вписаны в склон холма. Множество подпорных стен, старые из камня, новые из железнодорожных шпал.

Номер одиннадцать использует железнодорожные шпалы и много насаждений. Когда я подхожу, дом находится слева, на приличном расстоянии от дороги, асфальтированная подъездная дорожка огорожена с одной стороны железнодорожными шпалами, почтовый ящик встроен в деревянный столб, установленный на конце шпал у дороги.

Я прохожу мимо, по другой стороне дороги, и, поднявшись немного выше, вижу их. Муж и жена. Копаются в саду.

Сезон посадки. У них есть несколько садов по всему периметру дома, включая этот тщательно продуманный сад на склоне холма, окруженный высоким проволочным забором. Я присматриваюсь повнимательнее и вижу, что там растут маленькие зеленые комочки, и понимаю, что это разные виды салата. Огород. Они выращивают свои собственные овощи.

Они оба в синих джинсах. На его футболке пыльно-розового цвета надпись, которую я отсюда не могу прочесть, в то время как на ней бессловесная бледно-голубая. Они оба носят спортивные повязки на лбах, у него белые, у нее такие же синие, как ее футболка. Она в перчатках, он — нет.

Они поглощены своей работой, копают лопатками, вставляют маленькие пластиковые маркеры, чтобы показать, что они посадили. Я смотрю на него, проходя мимо. Возможно, это всего лишь полосы грязи на его лице, но, по-моему, ему больше 50. Если они подумают, что он лжет на собеседованиях…

Нет. Это мощное резюме. Если бы в нашей общей отрасли можно было найти работу, у него была бы одна. До меня у него была бы одна. Он совсем недавно прибыл в нашу группу безработных, и даже без моего заступничества он не пробыл бы с нами долго.

Теперь я знаю его, знаю, как он выглядит. Я поднимаюсь по склону, и через некоторое время он начинает становиться круче, поэтому я останавливаюсь, чтобы присесть на обломок каменной стены, оглянуться назад на пройденный путь и все обдумать.

Хорошо, что я не захватил сегодня «Люгер». Я не собираюсь ничего делать, пока жена рядом, и точка.

Отдохнув, я спускаюсь обратно по склону. Интересно, по пути вниз стоит ли мне завести разговор? Спросить дорогу, что-нибудь в этом роде? Но какой в этом смысл? На самом деле, мне будет намного лучше, если я не буду с ним разговаривать. С Эвереттом Дайнсом было вдвойне ужасно поговорить с ним, узнать его получше, понравиться ему. Я не позволю этому случиться снова.

Они все еще на работе, борются за самообеспечение овощами. У них на подъездной дорожке стоит черная Honda Accord; я запоминаю номер машины.

Я продолжаю движение по Нью-Хейвен-роуд, пересекаю ее и направляюсь к парковке, а машина полицейского штата припаркована позади моей. Когда я подхожу ближе, молодой солдат с холодными глазами отрывается от осмотра повреждений передней части «Вояджера» и смотрит на меня. «Сэр? Это ваша машина?»

На таком расстоянии сигнал тревоги отключен. Я удивлен, но, конечно, не показываю этого. «Да, это так».

«Не могли бы вы рассказать мне, как вас сюда занесло?»

«Мне задали этот вопрос только на прошлой неделе», — говорю я. «В Кингстоне, Нью-Йорк. Что, черт возьми, происходит?»

«Сэр, — говорит он, — я хотел бы знать, что здесь произошло».

«Хорошо», — говорю я, пожимаю плечами и рассказываю ему историю: пикап задним ходом выезжает со склада лесоматериалов под дождем, неизбежное столкновение.

Он слушает, наблюдая за различными частями моего лица, затем говорит: «Сэр, могу я взглянуть на ваши права и техпаспорт?»

«Конечно», — говорю я. Доставая их, я говорю: «Хотел бы я знать, что происходит».

Он благодарит меня за документы и уходит к своей машине, которая загораживает мою. Я снимаю ветровку, чувствуя тепло после прогулки, и бросаю ее поверх резюме на пассажирском сиденье вместе с кепкой. Затем я сажусь за руль, опускаю стекло и слушаю журчание воды в водовороте. Это успокаивает, воздух сладкий и не слишком теплый, и я уже почти засыпаю прямо здесь, когда возвращается солдат, стараясь быть менее холодным и официальным, что скорее похоже на наблюдение за двутавровой балкой, пытающейся сделать реверанс.

«Спасибо, сэр», — говорит он и возвращает мне права и техпаспорт.

Он собирается уйти, не сказав больше ни слова, но я говорю: «Офицер, оставьте меня в покое, ладно? Что происходит? Это уже второй раз».

Он рассматривает меня. Это парень, которого нужно знать, если такой когда-либо жил. Но он решает смягчиться. «Несколько дней назад произошел наезд, — рассказывает он мне, — на севере штата Нью-Йорк. Этот тип автомобиля. Мы ожидаем, что у него есть некоторые повреждения спереди слева».

«На севере штата», — говорю я. «Нет, я был в Бингемтоне. Но спасибо, что рассказали мне».

Кивая на переднюю часть «Вояджера», он говорит: «Тебе следует это починить».

«Я заберу его завтра», — обещаю я. «Спасибо, офицер».

По какой-то причине я, кажется, делаю все это по четвергам. Я не планировал все таким образом, но поскольку Марджори работает по понедельникам и средам, а в семье только одна машина, так оно и происходит. Я разобрался с первыми тремя резюме по четвергам, и вот снова четверг, и я возвращаюсь в Dyer's Eddy.

Буду ли я иметь дело с KBA сегодня? Я надеюсь на это. Покончим с этим. Теперь, когда машина снова анонимна.

До этого это было невозможно. В понедельник, после того как я отвез Марджори в офис доктора Карни (я оставил радио в машине включенным, настроенным на WQXR, радиостанцию классической музыки New York Times, чтобы скрыть царившую там тишину), я отправился к дилеру, у которого купил «Вояджер» пять лет назад, когда я менял свои машины каждые три года, и поговорил с Джерри из отдела технического обслуживания. Я обслуживал там машину каждый раз с тех пор, как купил ее, потому что мне приходится содержать ее в исправности бог знает сколько времени, так что мы с Джерри знаем друг друга, и он имеет некоторое представление о моем финансовом положении. Он посмотрел на машину, потом на меня и сказал: «Ваша страховка покрывает это?» Это первый раз, когда мы имеем дело с ущербом.

У меня был с собой страховой полис, который я вручил ему со словами: «Франшиза в размере двухсот пятидесяти долларов».

Он нахмурился, глядя на полис. Возвращая его, он сказал: «Угу». Ничем себя не выдав.

«Джерри, — сказал я, — ты знаешь мою ситуацию. Я не могу позволить себе двести пятьдесят долларов».

«Это тяжелые времена, мистер Девор», — сказал он, и в его голосе прозвучало сочувствие. «Они просто отпустили мою жену в больницу».

Я не понял. Я спросил: «Что? Она была в больнице?»

«Она работала в больнице. Техник-рентгенолог. Она проработала там одиннадцать лет».

«О».

«Их купила какая-то крупная медицинская компания из Огайо, — сказал он, — и они сокращают расходы. Все проблемы, связанные с расходами на здравоохранение, вы знаете?»

Забавно; я не думаю о больницах как о коммерческих учреждениях, которые покупаются и продаются, принадлежащих корпорациям. Но, конечно, так оно и есть. Я думаю о них как о церквях или пожарных депо, но, в конце концов, это всего лишь магазины. Я сказал: «Так они ее отпустили? Спустя одиннадцать лет?»

«Бум, вот так», — сказал он и потеребил костяшками пальцев свои густые усы. «У них было девять рентгенологов, теперь они обойдутся шестью. Чтобы выполнить работу, которую девятый делал раньше.»

«И все же, — сказал я, — это навык, не так ли? Техник-рентгенолог?»

Он покачал головой. «Они все рубят назад», — сказал он. «Она думала, что это будет легко — найти другую работу, но специалисты по подбору персонала сказали ей, что у них больше людей с ее подготовкой, чем они знают, что с ними делать».

«Господи, Джерри», — сказал я. «Мне жаль. Поверь мне, я знаю, как тяжело это может быть».

«Я знаю, что вы это делаете, мистер Девор», — сказал он и огляделся. «Насколько я знаю, — сказал он, — где-то в каком-то офисе прямо в эту минуту решают, что этому месту нужны только два менеджера по обслуживанию, а не три».

«Они не отпустят тебя, Джерри», — сказал я, хотя, конечно, могли бы. Они могут сделать что угодно.

Он тоже это знал. «Никто не в безопасности, мистер Деворе», — сказал он. Затем он понизил голос и сказал: «Мы знаем друг друга, я могу рискнуть с тобой, немного помочь тебе. Вероятно, будут две разные оценки, понимаешь? Один для вас, другой для страховой компании.»

«Боже, это было бы очень кстати, Джерри», — сказал я.

«Присаживайся в комнате ожидания, — сказал он мне, — я посмотрю, что можно здесь сделать».

Я поблагодарил его, и сорок пять минут спустя он дал мне две оценки, ухмыльнулся и сказал: «Убедитесь, что прислали правильную».

«О, я так и сделаю», — пообещал я и по дороге домой подумал, что мог бы отплатить Джерри тем же, сказав, как сохранить свою работу, если когда-нибудь наступит критический момент. Просто убей одного из менеджеров другой службы. И если бы его жена зарубила трех рентгенологов до того, как ее зарубили, она бы все еще работала в этой больнице. Но это не то, что ты мог бы сказать кому бы то ни было.

Через час после того, как я вернулся домой, пришла почта. В эти дни я не могу избавиться от ощущения легкой тошноты каждый раз, когда подхожу к почтовому ящику. Я не могу не оглядываться в поисках припаркованных машин. Я знаю, что это глупо.

К письму прилагался отчет о несчастном случае из полиции штата; очень хорошо. Я позвонил Биллу Мартину, моему страховщику, и он сказал принести мои документы прямо сюда, что я и сделал, и мы встретились в офисе, который раньше был частью встроенного гаража в его доме. Я дал ему полицейский отчет и смету, ту, что для страховой компании, а он присвистнул и сказал: «Парень, ты действительно облажался, да?»

«Это было не весело», — сказал я ему.

«Я уверен, что это не так». Он пристально посмотрел на меня. «Как ты, Берк? Ты в порядке? Ты не пострадал?»

Я рассмеялся и сказал: «Должен ли я заявить о хлыстовой травме, Билл?»

«Нет, ради бога», — сказал он с притворным ужасом. «В наши дни они борются с мошенничеством, — сказал он мне, — и ищут его еще усерднее. Все выжимают по доллару.»

«Я это знаю».

«Где машина? В магазине?»

«Это единственная машина, которая у меня есть, Билл», — сказал я. «Она прямо снаружи».

«Давайте посмотрим на это».

«Хорошо».

Мы вышли, и он посмотрел на это, и снова посмотрел на смету, а потом посмотрел на меня и небрежно спросил: «Ты уже получил новую должность?»

«Пока нет», — сказал я.

Он кивнул, и мы вернулись внутрь, и он сказал: «Я отправлю эти материалы по факсу в компанию сегодня же. Никаких проблем возникнуть не должно».

«Отлично», — сказал я. «Когда можно будет его починить? Сейчас он выглядит довольно уродливо».

«Надеюсь, завтра», — сказал он. «Я позвоню тебе, когда они пришлют по факсу одобрение».

«Спасибо, Билл».

Мы пожали друг другу руки, я вышел и поехал домой.

Это широкомасштабный заговор.

Во вторник состоялась наша первая встреча с консультантом. Марджори организовала ее, в конце концов, не через какие-либо государственные учреждения, а через ту церковь, где мы познакомились с отцом Сустеном одиннадцать лет назад. «Его зовут Лонгус Квинлан», — сказала она мне, когда мы ехали на юг, в сторону Маршала, где находился офис.

Я был удивлен, услышав, что это мужчина, к которому мы направлялись, ожидал, что Марджори предпочтет женщину, но я скрыл удивление, которое мог бы выказать, сказав: «Лонгус. Это странное название.»

«Может быть, это семейное имя», — сказала она.

Наша встреча была назначена в новеньком четырехэтажном здании из красного кирпича на окраине Маршала, называемом Комплексом медицинских услуг Мидуэй, на полпути между двумя точками, я не знаю. Жизнь и смерть? Здравомыслие и безумие? Вчера и завтра? Надежда и отчаяние?

Columbia Family Services находилась на верхнем этаже. Мы вместе поднялись в лифте, чувствуя себя неловко, и нашли администратора наверху, который записал наши имена и попросил подождать в зоне регистрации, простом помещении пастельных тонов с простой мебелью пастельных тонов, явно предназначенном для того, чтобы все были спокойны, пока мы не разберемся с этой проблемой.

Мы подождали всего минуту или две в этом благонамеренном, но очень скучном заведении, прежде чем секретарша сказала: «Мистер и миссис Девор?»

Мы были единственными, кто ждал. Мы встали, и она указала на коридор справа от нас и сказала: «Четвертая комната».

Мы поблагодарили ее и спустились в четвертую комнату, дверь в которую была открыта. Мы вошли, и плотный чернокожий мужчина лет сорока, в белой рубашке и темном галстуке, поднялся из-за своего стола, улыбнулся нам и сказал: «Мистер и миссис Девор. Заходи. Почему бы тебе не закрыть вон ту дверь.»

Знала ли Марджори, что он черный? Я бросил на нее быстрый взгляд, закрывая дверь, но ее профиль был пустым, нечитаемым. Она вообще не смотрела в мою сторону, а сразу подошла и села на стул, на который указал Лонгус Квинлан. Затем я подошел и занял оставшийся стул, и теперь мы образовали треугольник.

Это был небольшой офис с венецианскими жалюзи на широком окне в задней части. Письменный стол был обращен к двери из-под этого окна, а два других стула стояли под углом к нему у боковых стен, ближе к двери, так что люди на этих стульях были обращены прямо к человеку за столом, но при этом имели хороший обзор друг друга.

Как только мы все расселись, он дружелюбно улыбнулся нам и сказал: «Я Лонгус Квинлан, как вы, наверное, догадались. Отец Энвер сказал мне, что на самом деле он мало что знал о вас двоих, ваша связь с церковью была до него. Отец Сустен, не так ли?»

Мы согласились, что это так, и он кивнул и сказал: «Тоже до меня, но я слышал о нем много хорошего». Придвинув к себе печатный бланк и взяв ручку, он сказал: «Давай для начала уберем шаблон, хорошо?»

Ну, шаблонная работа, как он это называл, заняла весь первый час. Я сидел там и ждал, чтобы услышать, как Марджори опишет свой роман этому консультанту, — ждал также, появятся ли какие-нибудь зацепки к личности парня, — но мы так и не добрались до этого. Мы добрались до всей обычной личной информации и дошли до того, что затронули тот факт, что наши трудности — пока еще не озвученные трудности — по-видимому, были вызваны тем, что я почти два года был без работы.

Затем время истекло, этот пятидесятиминутный час, и он сложил руки поверх формы на своем столе, улыбнулся нам и сказал: «Я рад, что вы пришли ко мне, не потому, что это означает, что у вас есть проблема, а потому, что это означает, что у вас есть желание решить эту проблему. И то, для чего я здесь, как, я думаю, вы уже знаете, это не для того, чтобы решить проблему за вас, потому что я не могу этого сделать. Это может прийти только изнутри вас самих. Пластырь от меня не поможет. Моя работа — помочь вам заглянуть внутрь себя и увидеть, какие у вас есть сильные стороны, увидеть, чего вы действительно хотите друг от друга и от жизни, и помочь вам найти способ, который уже есть внутри вас, подняться над своими проблемами и все исправить. Но есть одна вещь.»

Он поднял руку, поднял палец и улыбнулся нам. «Мы пока не знаем, чего вы хотите», — сказал он. «Ты думаешь, что знаешь, чего хочешь. Ты, вероятно, думаешь, что хочешь то, что у тебя было раньше. Но, в конце концов, может оказаться, что это не то, чего вы хотите. Это одна из вещей, которые нам придется выяснить по пути».

Я поняла, что он хочет сказать, это то, что мы можем расторгнуть брак, когда все это закончится, и тогда окажется, что это было то, чего мы все это время хотели, и он, как оказалось, выполнил свою работу. Довольно неплохо. Как мне приступить к этой работе?

Мы договорились, что будем навещать его каждый вторник в это же время, и он выставит страховой компании счет — мы все еще застрахованы, еще какое — то время, — и после того, как они заплатят ему, мы компенсируем разницу, двадцатипроцентную франшизу, которая была нашей ответственностью.

Затем мы ушли, пожав ему руку и поблагодарив его, и в лифте, спускающемся вниз, я сказал: «У меня было много собеседований на работу, которые проходили именно так».

«О, Берк», — сказала Марджори и обняла меня, и мы очень тепло поцеловались. Но это было все, только одно мгновение. Я отстранился, и она тоже.

Мы снова послушали WQXR в машине, возвращаясь домой. Попутно я решил, что невысокого мнения о Лонгусе Квинлане, но я соглашусь с программой, потому что, возможно, это все-таки могло бы помочь кому-то на этом пути. И в конце концов я бы узнал, кто этот человек.

И если эти сеансы — цена за то, чтобы Марджори осталась в браке, я более чем готов заплатить. После того, как я убью ее парня, и после того, как я получу новую работу, все снова будет хорошо.

Затем, в среду, Билл Мартин позвонил утром, чтобы сказать, что я могу приступить к ремонту машины, и когда я позвонил Джерри к дилеру, он сказал, что ожидал звонка и у него есть необходимые запчасти, поэтому, после того как я отвез Марджори в офис доктора Карни, я поехал в дилерский центр, и они сделали «Вояджеру» пластическую операцию, чтобы он выглядел как все остальные.

И вот снова четверг, и я направляюсь в KBA.

Именно там я сидел на днях, когда впервые пришел сюда, и шел по Футбридж-роуд. Сейчас я сижу в «Вояджере», припаркованном на обочине дороги, рядом с тем обломком каменной стены, где я перевел дыхание в прошлое воскресенье после восхождения. Я сижу здесь, никем не замеченный, и смотрю, как КБА и его жена вбивают колья в землю, вытаскивают ровики с саженцами, выкапывают, сажают и наполняют. Как они занимаются садом.

На самом деле, как они верят в единство. С этой выгодной позиции, с высоты «Вояджера», я вижу вниз по склону неубранную землю над их домом, и я вижу, как они вместе передвигаются, работают вместе, передают друг другу вещи, разговаривают, а иногда и смеются вместе. Они чертовски раздражают.

Я приехал сюда незадолго до девяти утра, и они еще не выехали, но «Хонда Аккорд» стояла на подъездной дорожке, как и в прошлое воскресенье. Я ждал, сидя здесь, и примерно в половине десятого они вышли, снова одетые для работы в саду, и с тех пор они были там, внизу, так как утро медленно проходило.

Это как смотреть японский художественный фильм, видеть этих двоих вдалеке, убирающих урожай, не зная, что бандит находится на холме над ними и наблюдает. На этот раз он не ждет урожая, чтобы украсть его. На этот раз он ждет, пока они расстанутся, всего на несколько минут. Это все, что мне нужно.

Но этого не происходит. Они взяли с собой беспроводной телефон, и сегодня утром я дважды видел, как жена отвечает на звонки. Когда-то он предназначался ей, и однажды она передала его ему, но ни один из звонков не заставил ни одного из них пойти в дом одного.

Это то, что мне нужно, чтобы она вошла внутрь. Если она это сделает, и если будет похоже, что она какое-то время побудет дома, я выйду из «Вояджера», достану «Люгер» из-под плаща на пассажирском сиденье, спущусь туда и застрелю его.

Или почему бы одному из них не взять машину и не отправиться по своим делам? Если он уедет, я последую за ним и пристрелю. Если она уйдет, я спущусь к нему в сад и пристрелю.

Но ни того, ни другого не происходит. Они продолжают работать, и я полагаю, что они пользуются прохладным и пасмурным днем, чтобы выполнить весь этот тяжелый ослиный труд.

Без двадцати двенадцать прибывает доставщик почты, моложавый мужчина в маленьком зеленом универсале с плакатами US MAIL в окнах. Я полагаю, что в наши дни это вторая или третья работа для многих из этих людей. Большую часть времени бодрствования они проводят на работе и лишь немного отстают с каждым днем.

Разве в Алисе в Стране чудес нет чего-то по этому поводу?

Они откладывают инструменты и вместе идут к почтовому ящику. Они что, сиамские близнецы?

Я почти мог это сделать, пристрелить их обоих, но память о мистере и миссис Рикс удерживает меня. Как это было ужасно. Достаточно того, что я собираюсь забрать мужа этой женщины, я не могу забрать и ее жизнь. Я должен переждать.

Я хорошо заметен, припаркованный чуть дальше по дороге, когда они выходят к почтовому ящику, но ни один из них вообще не смотрит в мою сторону. Они очень увлечены друг другом. Он открывает почтовый ящик, достает маленькую беспорядочную стопку, раздает что-то ей, а что-то оставляет себе. Я вижу, как она задает вопрос, я вижу, как он качает головой в ответ; сегодня работы нет. Затем они вместе поднимаются в дом, кладут почту на столик на боковой веранде и возвращаются в свой сад.

Двенадцать тридцать. Они сверяют часы и заходят внутрь, рука об руку. Время обеда, конечно.

Я тоже проголодался. Сегодня утром я заметил, что к северу от города есть небольшой торговый центр с обширным питомником и итальянским рестораном. Я жду две минуты после того, как они исчезают в доме, на случай, если ему нужно будет за чем-нибудь сходить в магазин, но когда он не появляется, я еду дальше по Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево и ем не очень вкусные спагетти карбонара в итальянском ресторане с кофе.

Когда я возвращаюсь по Футбридж-роуд, они снова в саду, все еще вместе. Я неохотно паркуюсь на том же месте, что и сегодня утром, потому что рано или поздно они обязательно заметят меня, или соседи дальше по холму заметят меня. Я проезжаю еще четверть мили и съезжаю с дороги, чтобы свериться с моим дорожным атласом, и вижу, что в этом направлении эта дорога мне совершенно не нужна. Она просто поворачивает и ведет на юг, прочь от дома. Итак, я разворачиваюсь и медленно еду обратно по Футбридж-роуд.

Да, вот они. Сегодня больше нет смысла наблюдать за ними. Они просто продолжат делать то, что делают, а потом вместе уйдут в дом, и на этом все закончится.

Значит, на этот раз не четверг. Может быть, пятница.

Я выезжаю на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево и проезжаю мимо места, где у меня был не очень вкусный ланч — завтра, если я все еще буду на вахте, мне придется поискать другое место, где можно поесть, — и направляюсь домой.

Одно странное преимущество в этом несчастном опыте с Марджори заключается в том, что мне больше не нужно говорить ей, куда я иду. Мы больше не так много разговариваем друг с другом. Сегодня утром, после завтрака, я просто сел в «Вояджер» и уехал.

Избавление от необходимости придумывать места назначения, собеседований при приеме на работу и библиотечных исследований — это большое облегчение. Не самое большое бремя, конечно.

Возвращаясь домой, я не могу удержаться от сравнения КБА и его жены со мной и Марджори. Это правда, что он не был без работы так долго, как я, и у него могла бы быть гораздо более солидная финансовая подушка. В его резюме не упоминались дети, и я не видела никаких признаков присутствия детей в доме, и, если подумать, их сплоченность ассоциируется у меня с бездетными парами.

Дети — это большие расходы в жизни, или одна из самых больших трат. Если у КБА и его жены нет детей, и если у них есть сбережения побольше, и я знаю, что он не был безработным так долго, как я (и ему все еще нет пятидесяти, сукин сын, как он любит нам говорить), то, естественно, он отнесется к своей ситуации спокойнее, чем я, он будет более терпеливым, менее обеспокоенным. Это не повлияет так сильно на его брак, пока нет. Но подождите, пока он не останется без работы на два или три года, тогда увидите, насколько они близки.

Что ж. Мы не будем это тестировать, не так ли?

Сегодня ночью я сначала не могу уснуть. Мы с Марджори теперь вежливы друг с другом, даже беспокоимся друг о друге, но ни одному из нас нечего сказать. Этим вечером мы вместе смотрели телевизор, и в десять часов шел какой-то специальный выпуск «говорящих голов» о тысячелетии, который мы посмотрели по негласному взаимному согласию, но ни один из нас не сделал никаких комментариев во время программы, как мы обычно делали.

Я пропустил это, маленькие неуважительные замечания о телешоу перед нами, и я уверен, что Марджори тоже пропустила это, но не было никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться.

Находиться вместе в постели — это мрачно. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не замечаем присутствия друг друга. Свет выключен, и из-за того, что сегодня продолжалась облачность, ночь очень темная, и мы лежим здесь рядом друг с другом, как посылки, которые нужно доставить, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, уснула Марджори или нет, я знаю только, что я не сплю, и мои мысли вертятся то в одну, то в другую сторону.

Я думаю о многих вещах. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве парня, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, в это тернистое место. И я думаю о тысячелетии.

Странно, что. Я никогда раньше не думал об этом, что простая произвольная нумерация лет может оказать на нас влияние, но оказывается, это так. Изменение номера года с 1 на 2, которое произойдет всего через два с половиной года, по-видимому, оказывает огромное влияние на умы и действия людей, а также на само общество.

Это смешно, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем число года. Тот, который мы используем, датирован рождением кого-то, кто, возможно, существовал, и если он действительно существовал, то его день рождения был либо на четыре, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при расчете года. Итак, даже если вы согласитесь с Иисусом Христом — да, он Бог, да, он родился, да, мы отсчитываем наши годы от его рождения, — даже тогда это не может быть 1997 год, как мы думаем. Нет, это должен быть либо 2001, либо 2003 год, и тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.

Китайцы считают, что год — это другое число, чем у нас, а евреи пользуются еще одним числом. Но все это не имеет значения. Общепринятая идея в нашем обществе заключается в том, что мир очень скоро достигнет магического числа две тысячи, и поэтому люди немного сходят с ума.

В прошлый раз это случилось тысячу лет назад, как объяснила программа. Появились странные религии, массовые самоубийства, странные миграции, всевозможные толчеи, толчки и пихания, и все потому, что приближался 1000 год.

Даже столетние юбилеи оказывают влияние, так же, как и полнолуние. Но отметка в тысячу лет — большая.

Одна из причин, говорилось в программе, заключается в том, что, похоже, многие люди, даже умные, образованные, искушенные, глубоко внутри себя, на каком-то инстинктивном уровне, верят, что тысячелетие — это конец света. Они верят, что каким-то образом мир взорвется, или исчезнет, или расплавится, или вылетит за пределы Солнечной системы, или произойдет что-то, катастрофическое. Вот почему в настоящее время становится все больше и больше религиозного фанатизма, все больше и больше странных культов и все больше и больше групповых самоубийств. Миллениум встряхивает нас, как высокий звук встряхивает собаку.

Лежа здесь, не в силах уснуть, в темноте, я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, не из-за этого ли я остался без работы. Они не предлагали этого в программе, это моя собственная идея, о которой я никогда раньше не думал, но что, если именно это и произошло? Все эти упрямые руководители, все эти жесткие бизнесмены, принимающие свои жестокие решения, увольняющие людей из здоровых компаний, разрушающие все, игнорирующие человеческие жертвы, игнорирующие свою собственную человечность, что, если, сами того не зная, даже не будучи в состоянии принять идею, что, если они делают это, потому что верят, что миру приходит конец?

2000 и все это прекращается.

Возможно, именно это они и делают. Это такое же хорошее объяснение, как и все, что они предлагали. Они пытаются сделать все аккуратно и идеально для конца света. Когда молоток с грохотом опускается вниз, когда все останавливается, они хотят занять как можно более выгодную позицию.

Такого рода управление бизнесом, которого раньше никогда не было в мире, которое лишает продуктивных людей продуктивной карьеры в продуктивных компаниях, происходит из-за тысячелетия. Из-за 2000 года. Я остался без работы, потому что человечество сошло с ума.

С этой мыслью я засыпаю. Только позже я просыпаюсь в ужасе.

Я выхожу поздно, так как сегодня утром мне было трудно встать после вчерашнего вечера. Но в конце концов я выезжаю на дорогу чуть позже девяти и сворачиваю на Футбридж-роуд без четверти десять.

Прошлой ночью. После того, как я с трудом заснул, со всеми этими крутящимися мыслями, внезапно я проснулся посреди ночи, в кромешной тьме из — за этого облачного покрова — который все еще здесь сегодня, но не похоже, что собирается дождь, — и я проснулся в этой черноте с внезапным чувством ужаса.

Сначала я не мог понять, что же меня так напугало, и я лежал неподвижно на спине, уставившись в черную пустоту, прислушиваясь к крошечной жилой тишине дома, в то время как мой мозг пытался избавиться от паники, пытался разобраться, в чем проблема. И когда, наконец, это произошло, и я понял, что же меня так напугало, что вырвало из сна, я испугался самого себя.

Парень. Как-то, в мой спящий разум, парень появился, или я имею в виду идею для парня; я до сих пор не знаем, кто он. Но эта мысль, идея о бойфренде, крутилась в моем спящем мозгу вместе с идеей о том, что я собираюсь убить его, когда узнаю, кто он такой, и насколько простой была эта идея, насколько непохожей на то, как сердито люди говорят: «Я мог бы убить его!» или «Я убью этого парня!»

У меня все было не так. То, что я мысленно спокойно сказал, было: «О, ладно, он проблема, так что я убью его», и я абсолютно искренне это имел в виду. Абсолютно.

И вот почему я проснулся в ужасе, думая: во что я превращаюсь? Во что я превратился?

Я не убийца. Я не убийца, я никогда им не был, я не хочу быть таким существом, бездушным, безжалостным и пустым. Это не я. К тому, что я делаю сейчас, меня вынудила логика событий; логика акционеров, логика руководителей, логика рынка, логика рабочей силы, логика тысячелетия и, наконец, моя собственная логика.

Покажите мне альтернативу, и я приму ее. То, что я делаю сейчас, ужасно, сложно, пугающе, но я должен это сделать, чтобы спасти свою собственную жизнь.

Если я убью парня, это будет что-то другое. Не совсем случайное, но нормальное. Как будто убийство стало для меня нормальной реакцией, одним из способов решения проблемы. Все просто: я убиваю человека.

Безмятежная легкость, с которой я додумался до этой мысли — убей его, почему бы и нет — вот что пугает, вот что пугает меня. Я укрываю вооруженного и опасного человека, безжалостного убийцу, монстра, и он внутри меня.

Это еще одна причина, по которой я должен завершить этот процесс очень скоро, я не могу позволить ему затягиваться. Это меняет меня, и мне не нравятся перемены. Чем скорее это дело будет сделано и чем скорее я займусь той работой в Аркадии, тем скорее это новое изменение начнет исчезать, как тает последний жир, когда вы впервые садитесь на диету.

Вот почему я просто не могу смириться с вечным единством Ашей. В противном случае им скоро придется разойтись друг от друга. Я испытываю ужас от убийства жены, очень похожий на ужас от того решения убить бойфренда, но еще больший ужас для меня заключается в том, что я слишком долго остаюсь в этом болоте, оно постоянно меня меняет, я навсегда становлюсь кем-то, рядом с кем я не смог бы находиться.

Итак, я пришел к этому решению сегодня утром, когда ехал в сторону Дайерс Эдди. Это было нелегкое решение, беспечное, как решение убить бойфренда, но оно твердое и непоколебимое. Если эти двое будут настаивать на том, чтобы жить вместе каждую секунду каждого дня, им просто придется умереть вместе.

Пешеходная дорога. Я поворачиваю направо и медленно еду вверх по пологому склону, и первое, что я замечаю, когда подъезжаю к их собственности, это то, что Accord исчез с подъездной дорожки. Они уехали куда-то вместе? Их не будет весь день? Черт возьми, мне следовало выехать пораньше.

Я продолжаю медленно ехать вверх, и вот она, жена, в саду, в бледно-желтой футболке и белой повязке на голове. У нее в руках планшет, и кажется, что она рисует. Схема сада, я полагаю, чтобы показать, где что находится.

Она там. Аккорд пропал. Он в нем. Черт, черт и вдвойне черт, если бы только я был здесь раньше, когда он уходил.

Питомник. Это приходит ко мне внезапным скачком, мгновенным пониманием. Садовый питомник там, в торговом центре, через парковку от итальянского ресторана, где я ел вчера. Он там, я знаю, что он есть.

Я разворачиваюсь в том же месте, что и вчера. Я быстрее еду вниз по склону. Мне не принесет никакой пользы встреча с ним, возвращающимся. Если я когда-нибудь и встречу его на дороге, то только тогда, когда мы оба будем двигаться в одном направлении, чтобы я мог подъехать к нему и застрелить. Не встречаться с ним лицом к лицу.

Я, конечно, не могу сделать то, что я сделал с Эвереттом Дайнсом в Личгейте, с машиной, если KBA в машине.

Движение задерживает меня на повороте на Нью-Хейвен-роуд. Почему это должно быть налево? Машины едут с одной стороны, затем с другой, затем обратно в первом направлении. Между ними никогда не бывает достаточно места, чтобы я мог выехать, и я ожидаю, что в любую секунду одной из машин, выезжающих на главную дорогу слева, окажется черная Honda Accord.

Наконец-то есть пробел, и я пользуюсь им, выезжаю на Нью-Хейвен-роуд, сворачиваю налево, затем мчусь в колонне со всеми этими другими машинами. Что такого особенного в здешней пятнице?

Еще один поворот налево, к торговому центру с детским садом, и снова мне приходится ждать. Я бью по рулю правым кулаком. Я знаю, что он там, я знаю это так же точно, как если бы видел, как он въезжает. И теперь, мысленным взором, я вижу, как он расплачивается за покупки, подходит к машине, садится, выезжает, делает тот легкий поворот направо, пока я сижу здесь, застряв.

Еще одна пауза; я прорываюсь сквозь нее, делаю поворот, въезжаю в торговый центр.

Кажется, что большая часть этого торгового центра — автостоянка, окаймленная кольцом невысоких зданий. Питомник находится спереди слева, поэтому я езжу туда, медленно объезжая проходы. Я знаю номер его лицензии.

И вот он. Черная Honda Accord, стоит там, ждет, недалеко от входа в детскую. Я знал, что был прав, я знал это.

Рядом с ним нет другого парковочного места, но я вижу, как грузная женщина запихивает пакеты в зеленый Ford Taurus, стоящий в одном ряду от KBA и примерно в трех местах справа. Я езжу туда-сюда, и теперь она ведет себя как добропорядочная гражданка, медленно ковыляет со своей тележкой обратно к одному из пунктов сбора покупок. Большинство людей так не поступают, леди. Большинство людей оставляют чертову тележку там, где она есть, садятся в свой чертов автомобиль и уезжают.

Я вижу Аккорд вон там, только его вершину. Все еще там. KBA к нему не приближается. Пока его там нет.

Она возвращается к своей машине, и на секунду наши взгляды встречаются. Я киваю и улыбаюсь, давая ей понять, что жду, когда она освободит мне место, и она тяжело продолжает, никак не реагируя, никуда не спеша. Я жду, пока она найдет ключи от машины в той огромной сумке для корма лошадей, которая болтается у нее на плече. Я жду, пока она устроится за рулем вот так, и пакет с кормом на сиденье рядом с ней вот так, и зеркало заднего вида вот так, и к этому моменту я готов пристрелить ее и вернуться за KBA завтра.

У меня достаточно времени, чтобы подумать об этом, пока я жду, когда она уберется отсюда к чертовой матери. Что, если бы я поступил так же, убил нескольких самых несносных людей, с которыми сталкиваюсь? Потом, когда я убью KBA, это будет выглядеть примерно так же. И если они проведут какую-то связь между KBA и моим первым резюме, Гербертом Эверли, то это просто работа случайного убийцы. Знаменитый серийный убийца.

В наши дни люди верят в серийных убийц. Вышли фильмы и романы, почти полностью населенные серийными убийцами, как будто это племя или братская организация, вроде Лосей. Я думаю, что самое замечательное в серийных убийцах для людей, которые придумывают эти истории, это то, что им никогда не приходится беспокоиться о мотивации. Почему этот человек убил того человека? Несправедливо спрашивать об этом в такой истории, потому что ответ всегда таков: он сделал это, потому что это то, что он делает.

У меня есть мотив. У меня есть мотив и очень специфическая категория людей, от которых я должен избавиться. А это значит, что, если я не буду очень осторожен, я могу стать уязвимым. Умный детектив мог бы взять меня на прицел. Но если бы Эверли и КБА, мои единственные жертвы огнестрельных ранений в Коннектикуте, были просто частью модели серийного убийцы, разве это не обеспечило бы мне безопасность?

И заслуживает ли эта женщина в зеленом Ford Taurus того, чтобы жить еще?

Она выезжает с парковки задним ходом. Она не удосуживается посмотреть на меня или признать мое присутствие. Она уезжает и никогда не узнает, насколько близок был к разгадке.

Я опускаю «Вояджер» в пространство и останавливаюсь. Все еще находясь в машине, я надеваю плащ, затем перекладываю «Люгер» в правый карман. Это тот вид плаща, который в колледже мы называли the shoplifter's special, потому что карманы открыты сверху изнутри, чтобы обеспечить доступ как изнутри, так и снаружи плаща, что означает, что вы можете засунуть руку в карман и просунуть через в нем руку. Именно это я и делаю, держа «Люгер» на коленях, пока не спускаю глаз с «Хонды Аккорд».

Серийный убийца. Это была странная мысль. Хотя это никогда не было серьезно.

Я жду десять минут, а потом вижу его. Он толкает тележку для покупок, нагруженную маленькими коробками и белыми пластиковыми пакетами для покупок, поверх всего остального лежит большой мешок с торфяным мхом. Accord припаркован лицом внутрь, поэтому он останавливается сзади и открывает багажник, в то время как я вылезаю из «Вояджера», прижимая «Люгер» к правой ноге, и иду вперед между машинами, пока не оказываюсь в том же ряду, что и он, всего через три машины слева от меня.

Он запихнул мешок с торфяным мхом в багажник и теперь окружает его остальными своими покупками. Он наклонился вперед, частично просунув голову под открытую крышку багажника, когда передвигает свои новые коробки и пакеты.

Я останавливаюсь позади него. Я говорю: «Вы мистер Кейн Аше?»

Он поворачивается с вопросительной улыбкой. «Да?»

«Я знаю, что это ты», — говорю я и заношу «Люгер» за правый отворот моего плаща, плащ сбивается вокруг моего правого запястья, и я стреляю в него.

Пуля не попала ему в глаз, она попала в правую щеку и оставила там месиво. Плащ оттянул мою руку вниз, совсем чуть-чуть. Его глаза вытаращены, когда он падает навзничь, наполовину в багажнике, наполовину привалившись к заднему бамперу.

Это никуда не годится. Это грязно, кроваво, ужасно. И он жив. Я наклоняюсь ближе, приставляю дуло «Люгера» почти к этому вытаращенному от ужаса правому глазу и стреляю снова, его голова откидывается назад, и теперь он лежит там, в основном на спине, распластавшись, с широко открытым ртом, один глаз широко открыт.

Я иду, не очень быстро, обратно к «Вояджеру». Я сажусь, оставляя «Люгер» на коленях, прикрытый отворотом плаща. Я завожу «Вояджер», переключаюсь на задний ход, выезжаю оттуда и уезжаю.

На всем пути домой очень мало машин.

Что ж, это было не так уж плохо.

И я хорошо выспался ночью, без сновидений — по крайней мере, ничего из того, что я помню или что меня как — либо беспокоило, — и сегодня утром проснулся отдохнувшим, впервые за долгое время чувствуя себя позитивно.

Я думаю, что это такое, в дополнение к тому, что бизнес с Asche проще и чище, чем два предыдущих, почти такой же четкий, как самый первый, я думаю, есть понимание того, что, наконец, я прошел более половины пути. Вначале я должен был подготовить шесть резюме, и я должен был сделать Аптона «Ральфа» Фэллона, но потом все, это конец всему, навсегда.

(Я буду знать, как справиться с ситуацией заранее, если что-то подобное когда-нибудь повторится.)

Но теперь я пробежал четыре из них, так что осталось пройти только три, и это значительно поднимает мне настроение. Это все равно что осознать, что ты наконец преодолел отметку в полмили в долгой и изнурительной гонке.

Кроме того, есть какие-то ранние признаки того, что между мной и Марджори может наступить оттепель. На самом деле ничего ощутимого, никаких слов на эту тему, просто разница в качестве воздуха в доме. Небольшой разговор между нами, случайный, о незначительных вещах. Не совсем как в обычной жизни, но ближе.

Возможно, эта перемена произошла потому, что она наконец призналась во всем, рассказала правду или, по крайней мере, частично, и ей больше не нужно хранить свой обременительный секрет. (Если бы только это могло быть так просто для меня.) А также, вероятно, потому, что я согласился с идеей консультирования, и потому, что первый сеанс состоялся, как бы мало ни было достигнуто на данный момент, и потому, что, похоже, консультирование может продолжаться.

И может быть, только может быть, даже больше, чем все это, может быть, что во мне тоже произошли изменения. Может быть, когда я был полон решимости убить парня, когда я даже не прокручивал это в уме, а просто принимал это как нечто определенное, что должно быть сделано, может быть, в то время я был сжат и напряжен рядом с Марджори, преследовал ее, наблюдал за ней, выискивая след, ведущий к моей добыче. И теперь, когда я взял себя в руки, остановил себя, теперь, когда я осознал, насколько ужасной была эта идея, и полностью отказался от нее, может быть, она почувствует во мне новую легкость, и мое расслабление поможет ей расслабиться.

Долгосрочная безработица, это вредит всему. Не только уволенному работнику, но и всему. Может быть, это неправильно с моей стороны, снобизм или что-то в этом роде, думать, что это бьет по среднему классу больше, чем по другим людям, потому что я принадлежу к среднему классу (и пытаюсь оставаться средним классом), но я действительно думаю, что это так, это ранит нас больше. Люди, находящиеся на крайностях, бедные и очень богатые, привыкли к мысли, что в жизни бывают большие перепады, то у тебя все хорошо, то у тебя все плохо. Но средний класс привык к плавному продвижению по жизни. Мы отказываемся от взлетов, а взамен предполагается, что мы защищены от падений. Мы отдаем свою лояльность компании, а взамен они должны обеспечивать нам спокойную жизнь. А теперь этого не происходит, и мы чувствуем себя преданными.

Мы должны были быть защищены и в безопасности здесь, в центре, и что-то пошло не так. Когда бедный человек теряет какую-нибудь паршивую работенку, у которой все равно не было будущего, и вынужден вернуться к пособию, это ожидаемая часть жизни. Когда миллионер запускает новое предприятие, которое терпит крах, и внезапно оказывается на мели, он с самого начала знал, что это возможно. Но когда мы отступаем, совсем чуть-чуть, и это продолжается месяц за месяцем, и это продолжается год за годом, и, возможно, мы никогда не вернемся к тому особому уровню платежеспособности, защищенности и самоуважения, которым мы привыкли наслаждаться, это сбивает нас с толку. Он бросает нас.

И то, что происходит, так это то, что из-за того, что мы семейные люди, это разрушает и семьи. Дети становятся плохими во многих отношениях. (Слава Богу, у нас нет этой проблемы.) Браки распадаются.

Хочу ли я, чтобы мой брак распался? Нет. Поэтому я должна осознать, что то, что происходит с нами сейчас, происходит только потому, что я так долго была без работы. Если бы я все еще был в Halcyon Mills, Марджори не бегала бы с кем-то другим. Она бы не работала на двух дурацких работах. Я бы не убивал людей.

Я не включал радио в «Вояджере», когда сразу после обеда отвозил Марджори в «Нью Варьете» на ее дневную работу кассира, и это потому, что мы разговаривали, у нас был настоящий разговор. Это было приятно. Мы говорили о том, не хотели бы мы пойти посмотреть фильм, который сейчас идет в New Variety, и что она попытается понять, хорош фильм или нет, пока будет там сегодня днем. И мы поговорили об ужине, о том, что приготовить, должен ли я заехать в магазин после того, как отвезу ее, или нам следует пройтись по магазинам вместе позже, когда я снова заеду за ней. Мы не говорили ни о чем, что имеет значение — деньги, работа, дети, брак, консультации — но только говорить было достаточно.

И вот я вернулся домой, сижу в своем офисе и планирую следующий шаг. Осталось всего два резюме. Какое удивление. Какое облегчение.

Три недели назад я даже не был уверен, что смогу это сделать. Я боялся, что не справлюсь. Три недели назад. Такое ощущение, что прошла тысяча лет.

Я изучаю их, два моих оставшихся резюме, пытаясь решить, к какому из них подойти в первую очередь, к какому во вторую. Я начну с этого завтра, съезжу по адресу, указанному в резюме, ознакомлюсь с ним, посмотрю, как все пойдет.

Одно из оставшихся резюме находится здесь, в Коннектикуте, другое — в штате Нью-Йорк. И, конечно, Аптон «Ральф» Фэллон тоже в штате Нью-Йорк.

Самые простые случаи были в Коннектикуте. Именно в Массачусетсе миссис Рикс усложнила ситуацию и сделала все намного хуже, и именно в Нью-Йорке мне пришлось сбить того беднягу машиной.

Может быть, это просто суеверие, но я думаю, что мой путь — сначала закончить Коннектикут. Сделайте это следующим, затем последние два будут в Нью-Йорке. И тогда все закончится.

Телефон редко звонит, когда мы спим, может быть, раз или два в год, и обычно это какой-нибудь пьяница, который ошибся номером. Но в нас, в Марджори и во мне, и в нашем отношении к ночному телефонному звонку произошли перемены, и я никогда раньше этого не осознавал.

Я медленно просыпаюсь посреди темной ночи, очень затуманенный сном. Я слышу, как Марджори что-то бормочет в телефон, а потом она включает свет, и я щурюсь, не желая просыпаться, а часы показывают 1:46. (Мы намеренно поставили будильник-радио в спальню без подсветки цифр часов, потому что нам нравится спать в темноте. Я всегда помню об этих плавающих цифрах на уровне моей спящей головы, когда провожу ночь в мотеле.)

Постепенно я сосредотачиваюсь на Марджори и ее разговоре, и ее что-то беспокоит, из-за чего она реагирует очень сдержанно. «Да, я понимаю», — говорит она, и «Мы приедем туда, как только сможем», и «Я ценю это, спасибо».

Где-то там, в ходе разговора, когда я не могу понять, с кем она может разговаривать и о какой возможной теме это может быть, ко мне внезапно приходит осознание о нас и ночных телефонных звонках, и оно заключается в следующем: я не слышал, как звонил телефон.

У нас есть телефоны по обе стороны кровати, но тихо звонит только телефон с моей стороны. Раньше, когда ночью звонил телефон, я немедленно просыпался и разбирался с этим — пьяный, неправильный номер, — а Марджори все это время спала. Я думаю, что в каждом браке это один из подсознательных элементов, который вырабатывается на ранней стадии: кто проснется, когда зазвонит телефон. В нашем браке это всегда был я, а теперь это больше не я.

С тех пор, как я потерял работу, Марджори — единственная, кто просыпается, когда звонит телефон. Она больше не может на меня рассчитывать; она должна быть начеку сама.

Я сижу там, в то время как Марджори продолжает говорить по телефону и слушать телефон, и я снова и снова прокручиваю это новое понимание в своей голове, чтобы изучить его. Я не знаю, что меня больше всего злит, или печалит, или стыдно. Наверное, все три.

Марджори вешает трубку и смотрит на меня. Она очень серьезна. «Это Билли», — говорит она.

Я думаю, несчастный случай! В то же мгновение я думаю, но он в постели в этом доме, в своей комнате, спит. Глупый, все еще расчищающий паутину, я говорю: «Билли?»

«Его арестовали», — изумленно говорит она. «Он и еще один мальчик».

«Арестован? Арестован?» Я сажусь, чуть не падая. Я тот, кого должны арестовать! «Зачем ему? Зачем им? Ради Бога, ради чего?»

«Они вломились в магазин», — говорит она. «Полиция нашла их, и они попытались убежать. Они в казармах полиции штата в Раскилле».

Я уже выбираюсь из-под одеяла. Простыня и одеяло прилипают к моим ногам, не желая отпускать меня в эту ужасную неизвестность. — Бедный Билли, — говорю я. Магазин? Какой магазин? «Это все моя вина», — говорю я и иду в ванную чистить зубы.

Детектив уголовного розыска казарм полиции штата, симпатичный мужчина с мягким голосом в мятом коричневом костюме, заговаривает с нами первым в маленьком квадратном кабинете, выкрашенном в бледно-желтый цвет. Три стены из гладкого блестящего пластика, четвертая, внешняя стена, представляет собой голый грубый бетонный блок. Пол из другого вида гладкого блестящего пластика черного цвета, а потолок из пластиковых звукоизолирующих панелей грязно-белого цвета. Поскольку канареечно-желтая краска на бетонном блоке, несомненно, была нанесена как очень хорошее герметизирующее средство, мне пришло в голову, что, если в этой комнате случится что-нибудь действительно ужасное, они смогут смыть ее из шланга за две-три минуты. С моей позиции, на этом зеленом пластиковом стуле лицом к серому металлическому столу, я не вижу стока в полу, но я не удивлюсь, если он там есть.

Архитектор планировал помещение таким образом? Думают ли архитекторы в таких терминах, когда проектируют полицейские участки? Их это беспокоит? Или они довольны своим профессиональным мастерством?

Я доволен своим профессиональным мастерством? Я имею в виду мое новое умение. Я никогда не думал об этом раньше и не хочу думать об этом сейчас.

Мне очень трудно сосредоточиться на детективе здесь, в этой комнате, где все отрицают. Я даже не могу запомнить его имя. Я хочу видеть Билли, это все, что я знаю.

Марджори гораздо лучше справляется с этим, чем я. Она задает вопросы. Она делает заметки. Она такая же тихая, спокойная и сочувствующая, как и сам детектив. И благодаря их разговору, на который я настраиваюсь снова и снова, я, наконец, понимаю, что произошло.

Это произошло в том же торговом центре, где Марджори работает у доктора Карни. Там есть небольшой компьютерный магазин, который продает программное обеспечение для бизнеса, компьютерные игры и тому подобное. Очевидно, Билли и его школьный друг отправились туда сегодня днем — думаю, уже вчера днем — и нашли момент, чтобы незаметно пробраться на задний двор и подстроить заднюю дверь, которая выходит на широкую аллею за домом и используется для доставки товаров и вывоза мусора. Они подстроили эту дверь так, чтобы она казалась запертой, но на самом деле это было не так. Затем, сегодня вечером, спустя много времени после того, как мы думали, что Билли спит в своей постели, он выскользнул из дома, его подобрал его друг — у друга есть машина — и они поехали в торговый центр и проскользнули в магазин с черного хода.

Чего они не знали, так это того, что магазин уже был ограблен точно таким же образом три раза до этого, и в результате они добавили новую охранную сигнализацию, бесшумную, которая оповестила здешние казармы полиции штата, так что, когда Билли и его друг вошли, полиция штата сразу об этом узнала, и к месту съехались четыре полицейские машины, по две из казарм полиции штата и местной городской полиции.

Мальчики уходили с брезентовыми сумками, полными программного обеспечения, когда прибыла полиция. Они бросили сумки и убежали, и были немедленно, как продолжал говорить детектив, задержаны.

У полиции есть все, или почти все. У них есть признание от друга. У них есть абсолютные доказательства того, что ограбление было спланировано, а дверь подстроена, поэтому они могут доказать, что это было спланированное преступление, а не спонтанное. У них есть свидетели из полиции, которые видели, как мальчики несли украденные товары. У них есть попытка побега.

Чего у них пока нет, и чего они хотят, так это доказательств того, что эти двое парней совершили три предыдущих кражи со взломом.

Я слышу детектива, и я слышу, с каким сочувствием он говорит, и я слышу, как он говорит, что они просто пытаются покончить со всем этим, избавиться от всей этой бумажной волокиты, оставить все это позади, и я вижу, как Марджори кивает и сочувствует в ответ, готовая помочь этому честному, непритязательному государственному служащему, и, наконец, я заставляю себя заговорить и говорю: «Это в первый раз».

Детектив одаривает меня своей медленной грустной улыбкой, радуясь, что я присоединился к группе, сожалея, что нам приходится встречаться таким образом. «Боюсь, мы пока не можем быть в этом уверены, мистер Девор», — говорит он.

«Мы можем быть уверены», — говорю я. «Для Билли это в первый раз. Я не знаю о другом мальчике или о том, что он может сказать о Билли, но для Билли это в первый раз».

Марджори говорит: «Берк, мы все просто пытаемся…»

«Я знаю, что мы пытаемся сделать», — говорю я. Я спокойно смотрю на детектива. Я говорю: «Если это первый раз с Билли, судья даст ему условный срок. Если это будет четвертый раз для Билли, судья посадит его в тюрьму, а моему сыну не место в тюрьме. Это первый раз для Билли».

Он слегка кивает головой, но говорит: «Мистер Девор, мы не можем быть уверены в том, что сделает судья».

«Мы можем догадаться», — говорю я. «У Билли это в первый раз. Я хотел бы поговорить с ним сейчас».

«Мистер Девор, — говорит он, — это было шоком для вас, я знаю, но, пожалуйста, поверьте мне, я часто сталкивался с подобными вещами, и никто не хочет преследовать вашего сына или усложнять жизнь еще больше, чем она уже есть у кого-либо. Мы просто хотим во всем этом разобраться, вот и все».

«Я хотел бы поговорить со своим сыном», — говорю я.

«Очень скоро», — обещает он и поворачивается обратно к Марджори. «Более благодатная почва, чем я», — думает он и говорит: «Я надеюсь, ты убедишь Билли во всем признаться. Просто сними это с его груди, оставь все это позади, и тогда вся семья сможет вернуться к нормальной жизни».

Я наблюдаю за ним, и я слушаю его, и теперь я знаю его. Он мой враг. Билли для него не человек, никто из нас не человек для таких, как он, мы все просто бумажная волокита, раздражающая бумажная волокита, и им абсолютно все равно, что случится с вовлеченными в это людьми, пока их бумажная волокита аккуратная. Он мой враг, и он враг Билли, и теперь мы знаем, что делать с врагами. Мы не потакаем нашим врагам.

Я всегда верил, что я, моя семья, мой дом, мое имущество, мой район и мой мир — это именно то, что должна защищать полиция. Все, кого я знаю, верят в это, это еще одна часть жизни посередине. Но теперь я понимаю, что они здесь вовсе не ради нас, они здесь ради самих себя. Это их повестка дня. Они такие же, как и все мы, они здесь сами за себя, и им нельзя доверять.

Марджори поняла, о чем я говорил, и она вызывает у детектива меньше сочувствия, чем раньше, и он быстро понимает, что потерял ее, поэтому достает бланки. Неизбежные бланки. Однако, прежде чем он приступает к их заполнению, Марджори спрашивает: «Можем мы забрать Билли с собой домой?»

«Боюсь, не сегодня вечером», — говорит он, и этот сукин сын великолепно имитирует искренность. «Утром, — говорит он, — Билли предстанет перед судьей, и ваш адвокат может попросить освободить его под вашу опеку, и я уверен, что судья согласится с этим».

«Но не сегодня вечером», — говорит Марджори.

Взглянув на часы, детектив пытается улыбнуться и говорит: «Миссис Девор, вечер все равно почти закончился».

«Он никогда раньше не был в тюрьме», — говорит Марджори.

О, пожалуйста, какое дело этому существу? Он все время в тюрьме. Я говорю: «У вас там есть какие-то бланки? Прежде чем я увижу своего сына?»

«Это не займет и минуты», — говорит он.

Все те же вопросы, обычная чушь. Конечно, в нем есть один острый вопрос: «А где вы работаете, мистер Девор?»

«Я безработный», — говорю я.

Он поднимает глаза от анкеты. «Надолго ли, мистер Девор?»

«Примерно два года».

«А где ты работал до этого?»

«Я был менеджером по производству в Halcyon Mills, что в Риде».

«О, это та компания, которая обанкротилась?»

«Они не разорились», — говорю я. «Они объединились, объединились две компании. Наше подразделение было перенесено в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США».

«Как долго ты там был?» Теперь его сочувствие кажется почти настоящим.

«В фирме двадцать лет».

«Тебя сократили, да?»

«Это верно».

«Много чего происходит вокруг», — предполагает он.

Я говорю: «Думаю, это не твое дело».

Он смеется, немного застенчиво. «О, ну, преступность», — говорит он. «Растущая индустрия».

«Интересно, почему», — говорю я.

«Не думаю, что я когда-либо видела их раньше», — шепчет мне Марджори, когда мы следуем за детективом по коридору из бетонных блоков к тому месту, где сейчас находится Билли.

Я раздражителен, сдерживаю себя. Я сердито хмурюсь на Марджори, не желая путаницы в этом вопросе, желая ясности, и спрашиваю: «Ты никогда не видела кого раньше?»

«Родители», — говорит она и бросает на меня свой собственный удивленный взгляд. «Берк, они сидели там, в большой комнате, когда мы вошли. Разве ты их не видел? Они, должно быть, родители другого мальчика.»

«Я их не заметил», — говорю я. Я сосредоточен, Билли — моя забота.

«Они выглядели испуганными», — говорит она.

«Они должны», — говорю я.

В холле за столом сидит полицейский в форме. Он видит, что мы приближаемся, и встает, чтобы отпереть желтую металлическую дверь. Все желтое, бледно-желтое. Я полагаю, сейчас должна быть весна.

Детектив говорит: «Если бы вы могли подождать пять-десять минут, хорошо? Утром он будет дома, тогда вы сможете говорить по большей части».

«Спасибо», — говорит Марджори.

Полицейский придерживает дверь открытой. Мы заходим, Марджори первой, и, когда я прохожу мимо, полицейский говорит: «Постучи, когда захочешь выйти».

«Хорошо», — говорю я, думая, что это не так просто.

Это камера, Боже мой. Я думал, это будет комната для свиданий или что-то в этом роде, но, полагаю, в таких маленьких казармах для солдат штата, как эта, нельзя ожидать очень сложной обстановки. Тем не менее, это шок. Это камера, и мы в ней с Билли.

Он сидел на раскладушке, но теперь он стоит. Есть только раскладушка, прикрепленная к стене, и стул, прикрепленный к полу, и унитаз без сиденья. Это все, что здесь есть.

Билли в носках, ремня на нем нет. Судя по отечности его лица, я бы сказал, что он плакал, но сейчас он не плачет. У него замкнутый, избитый, оборонительный, угрюмый вид. Он замкнулся в себе, и я не могу сказать, что виню его.

Я позволяю Марджори зайти первой, спрашиваю, как у него дела, уверяю, что она его любит, что все будет в порядке. Слава Богу, она не говорит об ограблении.

Я позволяю ей немного помолчать, а потом говорю: «Билли».

Он смотрит на меня, опустив голову, трогательно смущенный и вызывающий, почти противостоящий мне. Марджори отступает назад, с побелевшим лицом, наблюдая за мной, не зная, что я собираюсь делать.

Я говорю: «Билли, мы не одни». Я показываю на свое ухо, а затем указываю на стены. Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

Он моргает, ожидая от меня почти чего угодно другого: взаимных обвинений, брани, слез, возможно, жалости к себе. Он оглядывает стены, и затем я вижу, как он пытается собраться с силами, пытается быть восприимчивым и бдительным, а не замкнутым и упрямым, и он кивает мне и ждет.

Я говорю: «Билли, это первый раз, когда ты сделал что-то подобное. Это первый раз, когда ты вообще пошел с кем-либо на то, чтобы вломиться в тот магазин».

Я поднимаю бровь и показываю на него, давая понять, что теперь его очередь говорить. «Да», — говорит он, глядя на мой палец.

«Это верно», — говорю я. «Я не знаю этого твоего друга, я не знаю, что он, вероятно, скажет, насколько сильно он, вероятно, захочет переложить вину на других, но, что бы он ни сказал, Билли, никогда не отступай от правды, а правда в том, что это был первый раз, когда ты вломился в тот магазин, или в любой другой магазин, или в любое другое место вообще».

«Да», — говорит он. Сейчас он похож на утопающего, увидевшего человека с веревкой.

«Это все, что тебе нужно запомнить», — говорю я, а затем разводю руки и говорю: «Билли, иди сюда».

Он подходит, и я крепко обнимаю его, чувствуя, как мое сердце подскакивает к горлу. «Мы пройдем через это, Билли», — шепчу я ему на ухо. Он такого же роста, как я, но не такой крепкий. Я говорю: «Мы пройдем через это, выйдем с другой стороны, и с нами все будет в порядке. У нас все будет хорошо, моя дорогая. Все будет хорошо, любовь моя. Все будет хорошо, моя милая.»

Потом он плачет. Ну, мы все плачем.

Мы едем домой, скоро три часа ночи, но я еще не закончил сегодня. Рядом со мной Марджори говорит, каким я был хорошим, каким сильным, и я отвечаю: «Это еще не конец. Это только начало. Многое еще предстоит сделать».

«Утром мы должны позвонить адвокату».

«До утра», — говорю я. «Сегодня вечером нужно сделать еще кое-что. Но утром есть и это. Юрист. Кто был адвокатом, когда мы покупали дом? Ты помнишь его имя?»

«Амготт», — говорит она. «Я позвоню ему, если хочешь».

«Возможно, так было бы лучше», — соглашаюсь я. «Услышать от матери».

Я оставляю машину снаружи, не ставлю ее в гараж, потому что я еще не закончил сегодня. «В чем дело, Берк?» Спрашивает Марджори.

«Немного прибраться», — говорю я.

Она следует за мной через дом в комнату Билли, которая в последнее время стала намного опрятнее, и я подумала, что это потому, что он больше не мог позволить себе покупать вещи. Я открываю дверцу его шкафа и отодвигаю одежду в сторону, и вот она. Он соорудил там книжный шкаф или кейс для программного обеспечения, три полки с вещами. Там, должно быть, тысячи долларов, гораздо больше, чем им понадобилось бы, чтобы перевести обвинение с мелкого воровства на крупное.

«О, Билли», — говорит Марджори, как будто вот-вот упадет в обморок.

«Мы должны избавиться от всего этого», — говорю я. «Прямо сейчас, пока утром они не пришли с ордером на обыск». Я улыбаюсь ей, пытаясь поднять ей настроение. «Наконец-то, — говорю я, — найди применение всем этим пластиковым пакетам из супермаркета, которые ты постоянно откладываешь».

Мы приносим с кухни ее сумку с пакетами, загружаем их яркими коробочками и несем полные пакеты через дом к боковой двери. Ни одному из нас совсем не хочется спать.

У Билли должны быть эти вещи, он должен знать о них и иметь опыт работы с ними, если он собирается добиться успеха в наступающем новом мире. Я должен обеспечивать их, я должен дать ему возможность не отставать от того, чему он должен научиться. Это моя неудача. Билли не был неправ, сделав то, что он сделал, он был прав. Однако он был неправ, слишком часто ходя к колодцу.

Я, конечно, никогда не скажу ему ничего подобного. У отца есть обязанности. Вытащи его из этой передряги, но не оправдывай и уж точно не поощряй.

Шесть пакетов с покупками; они занимают заднее сиденье «Вояджера». Я думал, что поеду один, но Марджори хочет поехать со мной, и я рад компании.

Я проезжаю почти тридцать миль по темной и пустынной земле. За всю дорогу мы встречаем только две другие машины. Почти в каждом доме темно. Все предприятия плотно закрыты.

Моя цель — другой торговый центр, побольше, который я однажды заметил по дороге в Фолл-Сити, несколько недель назад, когда охотился за Гербертом Эверли. Это место также плотно закрыто, темно, безлюдно. Я объезжаю его с тыльной стороны, затем объезжаю весь комплекс, чтобы убедиться, что там нет полицейских машин или машин частной охраны, спрятанных в тени и ожидающих. Их нет.

По пути я заметил мусорные контейнеры, большие зеленые приемники для мусора размером с грузовик, позади различных магазинов, и я выбираю мусорный контейнер супермаркета, чтобы остановиться рядом с ним. От него исходит слабый неприятный аромат, поэтому я и выбрала его. Коробки, пакеты, головки старого салата-латука; там столько всего, что не соберешь субботним вечером.

Я бросаю пакеты один за другим. Они исчезают, анонимный мусор. Программное обеспечение не отображается.

Когда мы возвращаемся домой, одни во всем мире, Марджори держит меня за руку.

Полиция ждет нас, когда мы наконец доберемся до дома. Я так и думал, что они будут там.

Сейчас три часа дня, весь день занят. Сегодня утром, в воскресенье, было невозможно найти адвоката, поэтому, наконец, около десяти часов я позвонил в полицию штата, чтобы спросить их, где находится суд, и они дали мне адрес и номер телефона, и я позвонил в суд и поговорил с женщиной, которая была полна решимости быть исключительно эффективной, не допускать ни малейшего намека на индивидуальность. Я полагаю, это может быть хорошей стратегией, если вы зарабатываете на жизнь, отвечая на телефонные звонки в здании суда.

Я продолжал объяснять свою проблему этой женщине, а она по-прежнему не предлагала мне никакой помощи, никаких указаний, ничего, а потом вдруг спросила меня, могу ли я или обвиняемый по какой-либо случайности обратиться к государственному защитнику.

Это даже не приходило мне в голову. Такие вещи не приходят в голову таким людям, как я. Я сказал: «Я два года был без работы. Я израсходовал свою страховку по безработице. У меня нет дохода.»

«Тебе следовало сказать это раньше», — сказала она отрывисто.

Я не потрудился сказать ей, что не привык выставлять свою неудачу в качестве преимущества, и она дала мне другой номер, по которому я мог бы позвонить.

Что я и сделал, и на это мне ответил кто-то, кто звучал как девочка-подросток, а возможно, и был ею. Я рассказал ей о ситуации и о том, что суд дал мне этот номер для звонка, и она записала много информации — или, по крайней мере, попросила у меня много информации — и сказала, что кто-нибудь скоро мне позвонит.

Затем прошел час, в течение которого ничего не происходило. Билли должен был предстать перед судом этим утром, это странное слово. Предстал перед судом. Это звучит как пытка. Это и есть пытка. Но они не стали бы применять пытки, пока Билли не будет представлен адвокатом, поэтому, пока я не найду адвоката, он останется в этой бледно-желтой камере или, возможно, в камере похуже где-нибудь еще.

Итак, через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно заметила, что в воскресенье трудно найти адвоката, и я сказал, что знаю это, и она сказала, что кто-нибудь позвонит. Наказанный, я повесил трубку.

В двенадцать пятнадцать зазвонил телефон. К тому времени мы с Марджори оба были в таком состоянии, что не знали, что еще делать, кому еще позвонить, как получить помощь, как запустить этот процесс. Мы оба расхаживали по дому, как изголодавшиеся львы. Но потом в двенадцать пятнадцать зазвонил телефон, и это был пожилой мужчина, который что-то невнятно говорил. Я подумал, что он, вероятно, пьян.

«Я разговаривал с судьей», — сказал он. «У вас есть что-нибудь в качестве залога за освобождение под залог?»

«Дом», — сказал я ему.

«Принесите документ, — сказал он, — закладную, любые бумаги, которые попадутся вам под руку. Я понимаю, что это трудно в воскресенье».

«Я что-нибудь найду», — пообещал я.

«Встретимся в здании суда», — сказал он. «Меня зовут Покьюли. Я буду в темно-бордовом костюме».

Темно-бордовый костюм? Он говорит невнятно, как пьяный, и он будет в темно-бордовом костюме, а это будет адвокат моего сына.

С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из того, что он сказал, было ясно, что залог будет установлен, так что это было хорошо.

В моем картотечном шкафу есть папка с пометкой «ХАУС», и я просто взял все это с собой, вместе со свидетельством о рождении Билли, моим паспортом и Марджори для идентификации личности. Я не хотел стесняться ни одного листка бумаги.

Когда это наконец произошло, то произошло с огромной скоростью. Сначала мы встретились с Покьюли, который оказался гораздо старше, чем показалось по телефону, по меньшей мере семидесяти, и который, судя по опущенному веку и отвисшей щеке, я заподозрил, что перенес один или несколько инсультов, вот почему он казался пьяным. Это правда, что он был в бордовом костюме, ужасной вещи в тонкую полоску, но, тем не менее, хотя это и было крушение, это было крушение некогда хорошего юриста. И того, что осталось, было достаточно для текущей работы: вытащить Билли оттуда, из их лап, вернуться домой к его матери и отцу, где ему самое место.

В основном это было похоже на поход в церковь, в чью-то другую церковь. Ты наблюдаешь за другими прихожанами, делаешь то, что они делают, выполняешь ритуал как можно лучше, ничего в нем не понимая, но всегда помня, что они относятся к нему серьезно. Они верят в это.

Как ни странно, Билли выглядел лучше, чем прошлой ночью, когда мы наконец увидели его в солнечном зале суда со скамьями из светлого клена и алтарем. Я знаю, они не называют это алтарем, где судья и его служители совершают свои таинства, но так оно и есть.

Сначала Билли там не было. Покьюли подвел нас к скамье у входа, чтобы мы подождали, а потом он вышел через боковую дверь со всеми нашими бумагами, чтобы делать что угодно. Через некоторое время он вернулся в зал суда, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвоката впереди вместе с несколькими другими людьми, такими же невзрачными, как и он.

Затем привели Билли, небритого, помятого, измученного, но выглядевшего менее разрушенным, менее обезумевшим. Я наблюдал за ним, пока его вели к его месту впереди, видел, как он пытался оглядеть комнату, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас, и я ободряюще улыбнулся, а он быстро испуганно улыбнулся мне в ответ.

Ритуал был в основном на английском, но, похоже, не имел особого буквального значения. Все это было в кодексе этой церкви. Покьюли и Билли ненадолго встали рядом перед судьей, как будто они были там для того, чтобы пожениться друг с другом. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, просматривал бумаги и передавал их служителю за маленьким столом справа от него.

Затем нас с Марджори вывели вперед, и Марджори немного поплакала, и Билли тоже, что порадовало судью, который передал нашего сына нам на попечение и действительно стукнул молотком по деревянному бруску. Религиозен до глубины души.

Конечно, мы еще не закончили. За боковой стойкой мне пришлось подписать множество бланков, и в какой-то момент мне пришлось поднять руку и принести клятву, сам не знаю почему.

В тот момент Билли уже не было с нами, но Покьюли остался рядом с нами. Похоже, он знал большинство сотрудников суда, включая судью. Я бы сказал, что он всем им нравился и они были рады его видеть, но не воспринимали его всерьез. И я бы сказал, что он знал это и ему было все равно, просто чтобы он мог продолжать играть в игру.

Я полагаю, на самом деле он живет ради воскресенья, когда адвокатов трудно найти.

Когда они, наконец, закончили с нами, Покьюли пожал руку Марджори, а затем мне и сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать нашего сына — «Вам придется показать им эту бумагу» — и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новенький коричневый портфель, который, как я мог представить, какой-нибудь гордый внук подарил ему на Рождество в прошлом году, и мы прошли по коридору к хладнокровному мужчине в коричневой униформе, который с презрением посмотрел на наш листок бумаги, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с презрением отдать нам нашего сына.

Всю дорогу Билли молчал, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы прошли примерно половину пути до дома, все молчали, а потом я сказал: «Билли, я не удивлюсь, если очень скоро сюда нагрянет полиция с ордером на обыск».

Он ехал на заднем сиденье, Марджори рядом со мной впереди. Его испуганные глаза сфокусировались на моем отражении в зеркале заднего вида. «Ордер? Почему?»

«Они хотели бы иметь возможность закрыть все те другие кражи со взломом», — сказал я. «Они хотели бы найти что-нибудь, что доказывало бы, что вы вломились в этот магазин раньше».

Теперь он выглядел по-настоящему испуганным. Он схватился за голову и сказал: «Папа. Папа, я — послушай…»

«Все в порядке», — сказал я ему. Я не хочу оправдывать и не хочу поощрять, но он должен был знать это. «Все в порядке», — сказал я ему.

«Папа, нет, послушай…»

Он все еще не понимал, поэтому Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала: «Билли, об этом позаботились. Твой отец обо всем позаботился».

Потом до него дошло, и взгляд, который он бросил на меня, был униженным и пристыженным, и он сказал: «Мне жаль, мне действительно жаль. Это было так глупо, я никогда больше не сделаю ничего подобного, клянусь, что не буду».

Марджори сказала: «Конечно, ты этого не сделаешь. Каждый может совершить ошибку, Билли, все в порядке. Это больше не повторится».

«Я знаю, что ты не можешь себе этого позволить», — сказал он, остановился и отвернулся, выходя из машины. Он снова начал плакать.

Что ж, это правда. Я не могу позволить себе ничего из этого. Адвокат будет нам кое-что стоить. Все это дело будет стоить денег, которых у нас нет. И времени. Времени у меня тоже нет. Но ты делай то, что должен.

«Мы просто пройдем через это, Билли, — сказал я, — и тогда все будет кончено и забыто».

Он кивнул, но не пытался заговорить и продолжал смотреть в боковое окно на проплывающие мимо кварталы, а чуть позже мы свернули на нашу подъездную дорожку, и перед домом стоял полицейский фургон. Когда они увидели нас, из него вышли пятеро полицейских в форме. Местные копы в синем.

Что ж, им нечего искать. Прошлой ночью я много прибрался, даже больше, чем знает Марджори. Когда мы вернулись из того далекого торгового центра, она помогла мне вытащить книжный шкаф из шкафа Билли — там было пусто, это слишком наводило на размышления — и мы перетащили его в гараж, где я сложил его вместе с несколькими банками из-под краски и старыми тряпками, так что он выглядит так, как будто стоит там уже много лет. Затем, пока Марджори была в ванной, прежде чем вернуться в постель, я достал «Люгер» из нижнего ящика моего картотечного шкафа и положил его под заднее сиденье «Вояджера», то есть внутри сиденья. Под Билли, когда мы ехали домой.

И теперь мы ждем в нашей гостиной, пока неразговорчивые полицейские обыскивают наш дом. Им нечего искать. Они могут даже порыться в папке с резюме в моем офисе, если захотят. Что это может им сказать? Ничего.

Сидя здесь и ожидая, я снова начинаю думать об этом сокращении штатов, о том, как это влияет на семьи, и каким самодовольным и слепым я был, предполагая, что это никогда не повлияет на мою семью. Сначала Марджори, а теперь Билли; это искажает нашу жизнь.

Бетси нет с нами, и теперь я впервые тоже должен подумать о ней. Она кажется таким хорошим ребенком, таким нормальным, так принимающим перемены в нашей жизни, таким неизменным от них; но так ли это?

Мы, конечно, рассказали ей сегодня утром, что случилось с Билли, и она хотела остаться с нами, пойти с нами на корт, но я не хотел, чтобы она была с нами. Я не хотел, чтобы у нее на всю оставшуюся жизнь остались такие воспоминания о Билли.

Бетси учится в местном колледже примерно в сорока милях отсюда. Она должна ездить туда на машине, но мы не можем позволить себе вторую машину, поэтому другая студентка, которую она знает с начальной школы, подвозит ее каждый день. Сегодня днем она должна была пойти с той девушкой на собрание Театрального общества. Она хотела отказаться, но мы с Марджори настояли, чтобы она пошла, и я рад, что мы пошли. Она не должна быть здесь и видеть, как полиция роется в ее вещах в поисках краденого.

Внезапно я вспоминаю Эдварда Рикса, мое резюме из Массачусетса. Я помню, как его дочь Джуни связалась с мужчиной гораздо старше ее, профессором ее колледжа, и как это вызвало замешательство, которое привело к тому, что мне пришлось убить и ее мать. В то время я чувствовал такое превосходство над этими людьми, ведь их дочь так отличалась от моей дочери. Я просто принял Джуни за обычную бродяжку, хитрую и злобную.

Но теперь я задаюсь вопросом. Джуни тоже была жертвой? Если бы папа не потерял работу, связалась бы Джуни с тем другим парнем, с этой неприемлемой заменой отца? Как его звали… Рингер.

Рингер тоже стал жертвой сокращения штатов?

Как это распространяется. И теперь полиция, не говоря ни слова, уходит. Пусть они гниют в аду.

Это после ужина, воскресный вечер, самого первого июня. Билли определенно дома, в гостиной, смотрит телевизор с Марджори и Бетси, в то время как я здесь, в своем кабинете. Пора возвращаться к работе, не теряйте больше дней. Но вместо этого я сижу здесь, на минутку, чтобы взглянуть на маленькую карточку размером 3x5, которую я прикрепил к стене над столом несколько месяцев назад, когда впервые начал понимать, что, поступая по-их, я ничего не добьюсь.

Карта отсылает к истории Шотландского нагорья. До конца восемнадцатого века Высокогорье было населено в основном фермерами-арендаторами, бедными семьями в маленьких каменных хижинах, добывавшими небольшое пропитание с земли и платившими небольшую арендную плату землевладельцу. Затем землевладелец — или тот, кто в те дни исполнял обязанности землевладельческого бухгалтера, — обнаружил, что можно было бы заработать больше денег, если бы людей на всей этой земле заменили овцами.

Итак, в течение следующих семидесяти лет, более или менее, в Высокогорье существовало то, что стало называться Расчистками, в ходе которых семьи, кланы, деревни — все очищалось от земли, которая затем отдавалась овцам. Фермеры-арендаторы жили там на протяжении многих поколений, строили дома, амбары и загоны для скота, обрабатывали землю; но это было не их. Никто, кроме них, на нем не жил, но он принадлежал не им, так что же им было делать?

Они ушли, не по своей воле. Кто-то отправился в Ирландию, кто-то в Северную Америку, кто-то попал в ад. Некоторые умерли от холода или голода. Некоторые сопротивлялись, и их отрубили прямо там, на их собственной земле. Ну, нет; не на их собственной земле.

Я узнал о допусках в колледже. Мне всегда нравились курсы истории, потому что это были просто истории, поэтому я хорошо учился на них, повысив свой средний балл.

Однажды мы с другим парнем писали курсовую работу о Допусках, и в ходе нее мой напарник нашел это слово в Оксфордском словаре английского языка, the big one. Мне так понравилось это определение, что я никогда его не забывал, и после того, как я получил отбивную, во время одного из моих дней законных библиотечных исследований, я просмотрел его еще раз, чтобы убедиться, что у меня совершенно правильная формулировка. Я написал это на этой карточке размером 3x5 и повесил ее на стену здесь, передо мной.

Расчистка 2. спец. Расчистка (земли) путем удаления древесины, старых домов, жителей и т. д.

Вы никогда не увидите более ясного доказательства того, что историю пишут победители. Только подумайте; на одну запятую меньше, и жители попали бы в etc.

Это потомки тех арендодателей, которые сейчас проводят процедуры, называемые сокращением штатов. Буквальные потомки, иногда, и духовные потомки всегда.

Вам нравится этот стол, за которым вы сидите? Вы говорите, что отдали компании свою жизнь, свою преданность, свои лучшие усилия, и считаете, что компания обязана вам чем-то взамен? Вы говорите, все, чего вы действительно хотите, — это оставаться за своим рабочим столом?

Ну, это не твой стол. Убери его. Владелец понял, что сможет заработать больше денег, если заменит тебя другой овцой.

Вот резюме, которое мне нужно. Адрес. Я навещу мистера Гаррета Роджера Блэкстоуна завтра, после того, как отвезу Марджори в офис доктора Карни.

В торговом центре я останавливаюсь перед входом в кабинет доктора Карни. Прежде чем выйти из «Вояджера», Марджори наклоняется и легко целует меня в щеку. Я удивленно смотрю на нее, и ее глаза сияют. «Все кончено», — шепчет она. Затем, выглядя смущенной, она выскальзывает из машины, машет себе рукой, не оглядываясь, и спешит в здание.

Я, конечно, понимаю, что она имеет в виду. Другой мужчина, парень, бойфренд, с этим покончено. Она больше не будет мне изменять.

Пока я еду на восток через северный Коннектикут в сторону Эребуса, я думаю о том, что она сказала, и что это значит, и почему она это сказала. Я верил, что роман произошел в первую очередь из-за общего уныния в нашем доме, поскольку моя безработица растянулась из месяцев в годы, и я верил, что она наконец рассказала мне об этом, потому, что хотела, чтобы это закончилось, но она также хотела, чтобы я знал, через что ей пришлось пройти, что сделало это необходимым. И она хотела, чтобы рядом был кто-то нейтральный, советник, наш Лонгус Квинлан, чтобы помочь нам найти выход из этой трясины. Если есть способ.

Итак, интрижка была тараном, вот и все. И теперь дверь открыта, и таран ей больше не нужен. И она хочет, чтобы я тоже это знал.

Но сейчас, проезжая по этим узким дорогам из маленького городка в маленький городок, я задаюсь вопросом, нет ли и второй причины. Может быть, я просто пытаюсь заставить себя чувствовать себя лучше, заставить себя поверить, что я тоже имею к этому какое-то отношение, но я не могу не задаться вопросом, не является ли еще одним фактором ее перемены ко мне то, как я справился с чрезвычайной ситуацией с Билли.

Я справился с этим хорошо, я знаю, что справился. Но я также относился к этому иначе, чем пару лет назад, когда я был обычным работающим человеком в том, что я считал нормальной и неизменной жизнью. В то время, когда я был тем человеком, которым был до того, как получил пощечину, я был бы гораздо более пассивен в этой ситуации. Я бы доверил закону, или обществу, или еще кому-нибудь, поступить правильно по отношению к Билли. И в результате они бы привлекли его к ответственности за четыре кражи со взломом вместо одной, и ему грозило бы тюремное заключение. Они могли бы даже не вносить залог.

Я правильно сделал, что с Билли, а почему я поступил правильно, и мог даже думать об этой проблеме правильно, потому что я не доверяю им больше. Никто из них. Теперь я это знаю; никто не позаботится обо мне и моих близких, кроме меня.

Эребус — деревня на холмах северо-центральной части Коннектикута, между Лысой горой и Рэттлснейк-Хилл, прямо через границу штата от Спрингфилда, штат Массачусетс. Дорога Сканитик-Ривер-роуд не проходит через саму деревню, а огибает близлежащие холмы к югу от границы штата. На самом деле я ненадолго заезжаю в Массачусетс, чтобы свернуть на Скэнтик-Ривер-роуд в ее северной части, а затем медленно еду на юг, разыскивая почтовый ящик 217.

Это пригород, расположенный здесь насквозь, но более спокойный пригород, чем районы ближе к Нью-Йорку. Здешняя местность — это спальня для Хартфорда и Спрингфилда, поэтому здесь меньше разбрасываются деньгами и меньше усилий, направленных на высокий стиль. Баскетбольные кольца над гаражными воротами выглядят так, как будто ими действительно время от времени пользуются. Бассейнов над землей больше, чем в гараже. Машины менее эффектны, как и сады.

217 — это небольшая проблема, поскольку находится в середине слепого поворота, со знаками в обоих направлениях, предупреждающими о скрытой подъездной дорожке. Это на западной стороне дороги, справа, когда я еду на юг, и хотя сама дорога здесь в основном ровная, местность круто поднимается вправо и обрывается к быстрому узкому ручью слева. Вокруг этого поворота земля GRB ограждена каменной стеной с вырубленной в ней узкой подъездной дорожкой, ведущей вверх к дому, который я едва могу разглядеть.

Наблюдать за этим местом будет очень сложно. Могу ли я снова заняться почтовым ящиком? Он находится на той же стороне дороги, что и дом, и встроен в каменную подпорную стену рядом с подъездной дорожкой. За все время моих сегодняшних путешествий я не встретил ни одного разносчика почты, поэтому решаю отправиться на юг, просто чтобы посмотреть, будет ли удача на моей стороне.

Это не так. Я езжу по Скэнти-Ривер-роуд на юг до Уилбур-Кросс-Паркуэй, после чего наверняка оказываюсь на каком-нибудь другом маршруте доставки почты, поэтому я разворачиваюсь на Паркуэй и снова еду на север, и когда я оказываюсь рядом с Эребусом, приходит доставка почты в южном направлении.

Черт! Дом ГРБ все еще к северу от меня, почту уже доставили. Он сейчас там, забирает свою почту?

«Люгер» все еще лежит на заднем сиденье. Я продолжаю ехать, не слишком быстро, протягиваю руку назад, пытаясь нащупать ту щель в нижней части передней части чехла сиденья, пытаюсь вытянуть руку далеко назад и засунуть внутрь, чтобы дотянуться до «Люгера» на ощупь.

Металл, металл… Понял. Я вытаскиваю его за ствол, кладу поверх плаща, затем поворачиваю так, чтобы он не был направлен на меня.

Изгиб. СКРЫТАЯ ПОДЪЕЗДНАЯ ДОРОЖКА. И вот она, слева, с человеком у почтового ящика, склонившим голову и изучающим почту. Всего секунду я очень взволнован, смотрю на ГРБ, не отводя от него взгляда, в то время как моя правая рука тянется к «Люгеру», но потом я понимаю, что это не он. Это женщина. Без сомнения, это жена, одетая в вельветовые брюки, темно-зеленый кардиган и темно-синюю кепку с надписью спереди.

Я медленно проезжаю мимо, пытаясь разглядеть дорогу. Он там, наверху, ждет почту? Неужели ему наплевать на почту? Он должен. Или он болен? Среди нас много психосоматических заболеваний, мы, кому досталось по зубам. Может быть, он в постели и не встанет, пока его жена наконец не принесет ему хорошие новости. Это сделало бы его очень труднодоступным.

Примерно в двух милях к северу есть парковочная площадка, откуда открывается живописный вид на поросшие соснами горы с долиной между ними, простирающейся далеко на запад, полной мирных деревень. Там я съезжаю с дороги, наконец кладу «Люгер» под плащ и изучаю свой дорожный атлас, но это не приносит мне никакой пользы. Здесь не показаны какие-либо дороги, которые могли бы проходить над собственностью GRB и позади нее. Дорога, по которой он едет, просто изгибается в этом конкретном месте из-за холма, и их дом построен на склоне над дорогой, а над ними, как кажется, нет ничего, кроме незастроенного склона холма. И я уже знаю, глядя на него, что внизу перед домом нет ничего, кроме неряшливого леса, из-за этого ручья.

Должен быть способ. Я чувствую себя кошкой, кружащей вокруг мышиной норки. Я знаю, что он там, и я знаю, что должен быть способ добраться до него. Но какой?

В конце концов я решаю просто проехать мимо этого места еще раз, посмотреть, можно ли что-нибудь сделать. Итак, я выезжаю с поворота, снова направляюсь на юг и еду дальше, дорожный атлас теперь лежит поверх плаща, а давление других машин не позволяет мне ехать так медленно, как хотелось бы, когда я объезжаю этот поворот.

Дом едва виден. Никаких признаков машин или людей.

Примерно через милю есть правый поворот со Скэнтич-Ривер-роуд. Я езжу по нему и сейчас нахожусь на очень маленькой жилой дороге с надписью «ТУПИК».

Сейчас рядом со мной нет другого транспорта. Я подъезжаю, когда эта узкая дорога петляет, по пути видно очень мало домов, а между ними широкие лесные пространства. Затем я подхожу к тупику, который четко обозначен деревянным ограждением из жердей, выкрашенным в белый цвет, с желтым знаком «ТУПИК» на нем.

Я останавливаю «Вояджер» и выхожу, чтобы осмотреться. Согласно дорожному атласу, место, где дорога заканчивается, находится не так уж далеко от поворота на Скэнтич-Ривер-роуд, где находится дом ГРБ. Он должен быть вон там, направо, через лес.

Я не лесоруб и никогда им не был. Было бы глупо и опасно бродить там и заблудиться, и в конце концов быть найденным полицией, или бойскаутами, или кем угодно еще, и не иметь объяснения, почему я здесь, с «Люгером» в кармане плаща. Тем не менее, я должен найти какой-то способ добраться до GRB.

Я обхожу белый забор с дальней стороны. В лесу впереди прохладно и приятно. Второе июня; налетают комары, чтобы изучить мое лицо. Я отмахиваюсь от них, но они не уходят. В любом случае, им просто любопытно. Они не хотят меня кусать, они просто хотят запомнить меня. Пока я дышу с закрытым ртом, они меня по-настоящему не беспокоят. Они просто раздражают, эти крошечные быстрые точки перед моим лицом.

Глядя мимо них, постепенно учась не обращать на них внимания, я, наконец, вижу что-то вроде тропинки, уходящей вправо сквозь деревья. Разве олени иногда не прокладывают тропинки в лесу? Но и люди тоже; У нас с Марджори есть друзья, которых мы давно не видели, которые совершают лесные прогулки по земле за своими домами. (Раньше мы видели больше людей. Раньше мы знали больше людей. Когда ты не можешь позволить себе развлекаться, определенное смущение мешает тебе поддерживать старую дружбу.)

Итак, я прихожу к решению. Я надену плащ, с пистолетом «Люгер» в кармане. Я пойду по этой кажущейся тропинке, которая, похоже, по крайней мере, ведет в правильном направлении. Я посмотрю, куда это приведет и как далеко зайдет, и в тот момент, когда это начнет разветвляться, или исчезать, или делать что-нибудь еще, что может затруднить мне возвращение по моим следам, я развернусь и вернусь прямо сюда.

Сегодня приятный день для прогулок, воздушные деревья достаточно защищают меня от лучей солнца. Воздух немного прохладный, освежающий, как воздух возле кубика льда. Я иду по этому очень четкому коричневому следу в зеленом лесу, и когда я в первый раз оглядываюсь, «Вояджер» уже скрывается из виду.

Тогда я останавливаюсь. Это хорошая идея? Я действительно не хочу здесь заблудиться.

Но пока этот путь очень очевиден. Кроме того, местность здесь очень плавно спускается вниз, и тропинка следует этой нисходящей тенденции, так что, если я в какой-то момент запутаюсь, мне следует просто развернуться и направиться вверх по склону. Во всяком случае, это теория.

Я иду около пятнадцати минут, и большую часть этого времени я даже не думаю о том, почему я здесь, какова цель всего этого, какова функция этого веса, оттягивающего мой плащ справа. Я просто иду прогуляться по лесу, ведомый этой четкой тропинкой и силой тяжести. Это приятно. Никаких забот, никаких проблем. Никаких трудных решений.

Шум. Впереди резкий треск. Что-то приближается.

Что это? Я смотрю по сторонам, и справа от меня из земли торчит обвалившаяся глыба камня. Здесь и там сплошные заросли кустарника и сорняков, но это единственное укрытие, которое я вижу, поэтому я сразу же направился к нему, стараясь ступать бесшумно. Позади себя я снова слышу этот трескучий звук.

Если это олень, прекрасно, никаких проблем. Но если это человек, я не хочу, чтобы меня видели. Я не хочу быть таинственным человеком, бродящим по лесу как раз в то время, когда с GRB покончено.

Валуны. Я карабкаюсь вокруг них, и снова раздается треск. Я низко пригибаюсь, оглядываясь на тропинку, и вот она идет.

Жена, это жена. Та же женщина, которую я видел собирающей почту, все в той же кепке, кардигане и вельветовых брюках. Она идет одна, быстро, и в руках у нее красивая толстая трость, похожая на шиллелаг, и, пока я смотрю, она ударяет ею по проходящему мимо дереву: треск.

О, конечно. Змеи. Она боится змей, и кто-то сказал ей, что, если она будет шуметь по дороге, они будут держаться от нее подальше. Крэк. Она продолжает шагать.

Боже милостивый, что, если бы с ней была собака? Какой бы это был беспорядок. Собака наверняка узнала бы, что я здесь, и, вероятно, подошла бы, чтобы разобраться. И тогда я действительно был бы в нем. Не просто странный человек, бродящий по лесу, а странный человек, прячущийся в лесу.

Она ушла; Я слышу отдаленный треск. Я выпрямляюсь за своим валуном. Он дома один? Кто-нибудь из четырех сыновей все еще живет с этими людьми? Если я пойду по этой тропинке, найду ли я дом?

Одно хорошо. Она объявляет о своем присутствии, ударяя этой палкой по деревьям, так что я всегда буду знать, когда пора убираться с ее пути.

Я решаю рискнуть. Я спешу обратно от валунов к тропинке, полы моего плаща цепляются за колючие ветви диких роз, и теперь я задаю гораздо более быстрый темп, направляясь, я надеюсь, к дому ГРБ.

Проходит еще четверть часа, и вот оно. Или там что-то есть, какой-то дом, виднеющийся сквозь лес, где тропинка поменьше ответвляется влево от главной. Это то место?

Я иду туда посмотреть и нахожу поперек своего маршрута двухпроводную электрическую изгородь, чтобы не подпускать оленей. По другую сторону от него раскинулась обширная лужайка, окаймленная посадками рододендронов и других растений, которыми любят питаться олени. Впереди и слева находится небольшой подземный бассейн, все еще крытый, хотя сейчас июнь. Но вы не можете позволить себе содержать бассейн в этом году, не так ли? Не без работы.

За бассейном и лужайкой стоит дом, довольно большой, первый этаж каменный, сверху обшит белой вагонкой, по верху несколько мансардных окон. Да, это тот самый дом, который я мельком видел с дороги. В поле зрения никого нет.

Калитка в электрическом заборе находится как раз здесь, на краю лужайки. Но если я пройду внутрь, там не будет укрытия, и GRB сможет увидеть меня, если выглянет в любое из вон тех окон. А что, если я все еще буду на территории, когда вернется жена?

Нет, остается только ждать. Сначала я должен точно выяснить, где находится GRB. Там, между домом и бассейном, есть каменный внутренний дворик со столом, накрытым большим зонтом, и несколькими белыми металлическими стульями. Может быть, они пообедают вместе, прямо там. Могу ли я нанести удар на такую длину? Или я могу надеяться на то, что что-то приблизит его к забору?

Треск. На некотором расстоянии позади меня. Но это значит, что она возвращается. Я отойти вдоль забора, стараясь не задеть ее, благодарен, что они держат у кустов очищается вдоль забора линию на ремонт, я полагаю, — и в те редкие трещины подойди поближе, я достигаю, наконец, в конце забора, где он присоединяется к небольшой бассейн в доме. Отсюда я могу быть очень хорошо спрятан. И я несколько ближе к тому внутреннему дворику, который находится сразу за бассейном, который находится сразу за домиком у бассейна. Все еще более длинный бросок, чем я когда-либо пробовала раньше, но что, если ему придется прийти в домик у бассейна за льдом или еще куда-нибудь? Тогда он мой.

Я вижу ее справа от себя, когда она перелезает через забор, осторожно закрывая его за собой. Пока она шагает к дому, с каждой секундой твердо упирая трость в газон, я смотрю на часы: двенадцать сорок пять. Время обеда. Но я ничего не захватил.

Что ж, я начинаю привыкать не есть в полдень. Примерно в пяти футах от забора есть большой пень. Когда-то здесь было какое-то большое дерево, и, вероятно, его срубили, когда строили домик у бассейна. Я возвращаюсь туда, запахиваю плащ, сажусь. «Люгер» у меня на коленях.

Четыре часа. Становится прохладнее, солнце скрылось за более высокими холмами на западе. Я затек и у меня болит спина, и я жалуюсь на то, что так долго, более трех часов, сижу здесь, на этом пне, без опоры.

Он так и не вышел. Она тоже больше не появлялась после той прогулки. Отсюда я могу мельком увидеть их подъездную дорожку, и ни один из них сегодня не пользовался машиной. Я не знаю, как выглядит GRB, и я не знаю, как выглядит его машина.

Этот день не был потрачен впустую, не совсем впустую. Я научился добираться до дома. Но, тем не менее, это расстраивает. Я хочу покончить с этим снова, снова и навсегда.

Завтра я не смогу прийти сюда из-за консультанта, Лонгуса Квинлана. Итак, сегодня среда, Марджори снова работает в кабинете доктора Карни, и именно тогда я вернусь.

Когда я встаю, кости трещат по всему телу, этого достаточно, чтобы напугать любую змею в округе. Я шатаюсь, мне трудно двигать ногами. Но пора идти, возвращаться в «Вояджер», ехать домой, успеть в торговый центр к шести часам, чтобы забрать Марджори.

Шатаясь, как чудовище Франкенштейна, я пробираюсь по тропинке обратно к «Вояджеру». В этом направлении дорога идет в гору.

Вчера на консультационном сеансе Марджори сказала: «Когда Берк впервые потерял работу, я подумала, что это своего рода возможность. Я думал, что у нас все было слишком хорошо, у нас всегда было все, что мы хотели, и поэтому нам никогда не приходилось бороться вместе за что-либо, нам никогда не приходилось доказывать друг другу свою состоятельность. Я думала, что это будет какое-то короткое время, и в долгосрочной перспективе это ничего не будет значить, но я могла бы доказать Берку, и, думаю, самой себе тоже, если честно, просто доказать, что я идеальная жена, идеальный партнер. Мы в этом деле вместе, и это мой шанс доказать это. Итак, я сразу же начала все эти маленькие экономии и показала, как мы могли бы экономить деньги здесь и экономить деньги там, как будто я была миссис Ной на Ковчеге, которая искала небольшие протечки, заделывала их, не допуская попадания воды. Я никогда не думал, что это будет продолжаться так долго.

Я тоже не думаю, что Берк так думал. Я думаю, сначала он отнесся к этому немного серьезнее, чем я, потому что он знал немного больше о реальной ситуации, но я не думаю, что он воспринял это по-настоящему серьезно тогда, поначалу… Думаю, через некоторое время он так и сделал, и вместо того, чтобы повернуться ко мне и сказать: «Марджори, мы в затруднительном положении, ситуация сложнее, чем я думал», он просто замыкался в себе, все больше и больше. Какое-то время я думал, что он обвиняет меня за то, что происходило, за то, что он думал, что это моя вина, что у него до сих пор нет работы, у нас не было денег, но я подумала об этом еще немного, у меня было достаточно времени подумать об этом, и теперь я думаю, что Берк делал то же самое, что и я, пытаясь доказать, какой он идеальный муж, идеальный добытчик, обеспечить безопасность и счастье маленькой женщины, не дать ей увидеть, как все плохо.

Я имею в виду, я вижу, насколько все плохо, но мы не можем говорить о том, насколько все плохо, или о том, что мы собираемся с этим делать, или о том, что произойдет дальше, поэтому я никогда на самом деле знаю, что будет дальше. Берк стала все более и более скрытным, более и более молчаливым, все более и более холодным, и иногда, когда он смотрит на меня, как будто он ненавидит меня просто за то, что они видят ситуацию, он, она выглядит в его глазах как будто он мог меня убить за то, что есть, только потому, что он чувствует, что не сможет защитить меня так, как ему положено, и я не хочу быть защищенным, как это, но как я могу сказать что-нибудь? Он поддерживает эту стену. Я думаю, стена должна быть его силой, но я никогда не думал, что именно поэтому он такой сильный. Когда я встретила его, я все еще училась в колледже, у меня была совершенно бесполезная специализация по гуманитарным наукам, но я также изучала машинопись и стенографию, а на летние каникулы я подрабатывала на временных работах, чтобы помочь, заработать немного денег для себя, и я всегда думала, что буду работать где-нибудь в промышленности, секретарем, что-то в этом роде. Я действительно проработал в страховой компании около шести месяцев после окончания учебы, и получил одно повышение по службе, и я мог бы остаться, но Берк захотел жениться немедленно, а потом и семью, поэтому я ушел с рынка труда.

Журналы, которые я раньше читала, всегда были полны статей о женщинах, уходящих с рынка труда, и о том, что происходит, когда вы разводитесь или овдовеваете, и я никогда этого не боялась. Об этом они об этом не говорили. Это хуже, чем разведенная или овдовевшая, потому что я все еще с Берком, но он ранен. Я с раненым мужчиной, и мы оба должны притворяться, что ничего не случилось. Примерно у половины жен, которых я знаю, есть работа или карьера, одна — логопед, другая — библиотекарь, я знаю многих из них, но в любом случае это кажется нормальным, работает жена или не работает, и я всегда думал, что это решение женщины, за исключением того, что у нас это в основном решение Берка, и он по-разному объясняет это. Следует сказать, что несколько лет назад, на Рождество, он купил компьютер, персональный компьютер для дома, он сказал, что это для всей семьи. На самом деле это было для Билли, нашего сына, но я знал, почему он сказал, что это для всей семьи, и почему он дразнил меня за то, что я выучил это, вложил в это чековую книжку и все такое. Дети подрастали, тогда они почти закончили среднюю школу, и я говорил о том, чтобы снова искать работу после стольких лет, желая чем-то себя занять, а Берк этого не хотел. Это было до того, как его уволили, до того, как кто-то подумал, что его мог уволят. Итак, он хотел быть добытчиком, защитником, таким же, как всегда, и он принес этот компьютер в дом, просто чтобы дать мне понять, что у меня больше нет необходимых навыков. Когда я закончил колледж, он печатал, но компьютер не печатает, это что-то другое, и он хотел, чтобы я знал, что я безнадежно отстал. Но на самом деле, он этого не знает, но я разбираюсь в компьютере дальше, чем он, потому что я выставлял счета одному нашему знакомому дантисту, доктору Карни, я пользовался его компьютером, и его постоянная медсестра показала мне то, что я должен был знать, и я научился еще кое-чему самостоятельно, так что, в конце концов, я не так безнадежен.

Но я не мог сказать Берку, как я счастлив, что осваиваю компьютер, потому что ему бы это не понравилось. Мне пришлось держать это при себе и притворяться, что я не ничему радуюсь, или вообще ничему, чему я мог бы радоваться, пока он не получит новую работу, и, конечно, снова точно такую же, хотя мы каждый день читаем в газетах, что люди этого не делают позови такая же работа и у них, особенно если им за пятьдесят. Мы знаем человека, нашего соседа, он всегда был значительно богаче нас, он был управляющим банком, ему приходилось ездить в офис в Нью-Йорке всего три дня в неделю, он был настолько важен, и произошло слияние, и они его уволили, это было, должно быть, три года назад, и он почти два года был без работы, желая снова стать управляющим банком. И теперь он работает в дилерском центре Mercedes в Хартфорде, он продает машины, и он работает шесть дней в неделю, и он и близко не зарабатывает столько денег, и Берк, ты заметил? Их дом выставлен на продажу. Но продается много домов, вы, наверное, заметили это, мистер Квинлан, так что я не знаю, как долго им придется ждать. И я не знаю, придется ли нам еще и пытаться продать наш дом, или что может случиться. Сейчас я не могу найти работу на полный рабочий день, потому что меня слишком долго не было на рынке труда, я слишком стар, я не это опытный, и никто не знает, когда Берк найдет другую работу, или что это будет за работа, или когда он согласится довольствоваться ею. Это несправедливо по отношению к детям, но Берк в этом не виноват, даже если он берет всю вину на себя, но им приходится жить с этим так же, как и нам, и обычно, я думаю, они это понимают, хотя Билли и сам попал в беду. Но это не главное. Суть в том, что это так трудно быть счастливым дома, и вы должны иметь какое-то место в вашей жизни, где вы счастливы. И тебе нужен человек, с которым ты можешь поговорить, открыться, посмеяться. Или даже поплакать, мне все равно, просто что-нибудь.

Но Берк был таким — Он как криогеник, он заморозил себя, он не оттает, пока не найдет работу, а тем временем я живу с этим замороженным существом, и, наконец, четыре месяца назад один мой знакомый мужчина проявил ко мне нежность, и я ответила, и между нами что-то началось. Берк все время на своей секретной миссии, какое-то время я думал, что у него была интрижка, но я больше в это не верю, я считаю, что он ведет себя странно, как волшебные вещи, вроде того, что он уходит и читает внутренности или что-то в этом роде, я не знаю, у него какой-то таинственный проект с бумагами в офисе и таинственными поездками, и он лжет мне о том, куда он направляется, и я бы не мечтал спросить его, что происходит. Потому что он хочет взвалить все это на себя, взвалить ношу, взвалить на себя все, семью, ответственность, а я осталась здесь, и я обратилась к этому другому мужчине, потому что, по крайней мере, он поговорил со мной, и он позволил мне поговорить с ним. И у него тоже есть проблемы, но он не боится говорить о них или говорить, что чувствует слабость, когда встает утром, что не знает, что делать дальше. Я мог утешить его, он был тем, кого я мог обнять, я мог найти какой-нибудь способ рассмешить его. Я ничего не могу сделать с Берком, он как скала или мертвец, он как камень, камень нельзя обнять.

От камня ничего не добьешься. Итак, когда я поняла, что мне нужен не этот другой мужчина, а Берк, но это был Берк, когда он живой, когда он еще не совсем замкнулся, не замерз и не ждет чуда, и я подумал, что мне придется использовать динамит. Итак, я сказал ему, что нам нужно увидеть кого-то вроде тебя, и он боролся с этой идеей, и я знал, что он будет бороться с этим, конечно, он будет бороться с этим. Разговор за что-то брался! Когда он боролся с этим, я рассказал ему об этом человеке, потому что думал, что это будет тонуть или плыть, убивать или лечить, и я подумал, что так дальше продолжаться не может. Я либо хочу вернуть Берка, либо хочу покончить с этим. И слава Богу, что он сказал, что все в порядке, давай приедем сюда, потому что я не мог сказать ему этого без тебя в комнате. И он знает, что я больше не встречаюсь с этим человеком, но правда в том, что я тоже не встречаюсь с Берком, а я хочу увидеть Берка, я хочу вернуть своего мужа, и я не знаю, что делать».

Квинлан посмотрел на меня с нежной улыбкой. Он отличный амортизатор, Квинлан. Он сказал: «Ты бы хотел оттаять, Берк, не так ли? Снести стену?»

«Я не знал, что делаю это», — сказал я. «Я думал, что просто пытаюсь держать себя в руках». Но это правда; я уловил проблески себя, тут и там в ее описании.

Он продолжал улыбаться и сказал: «Ты купил компьютер не для того, чтобы оскорблять Марджори, не так ли?»

«Нет, конечно, нет», — сказал я. «Мне это даже в голову не приходило». Это была часть описания, в которой я себя не заметил, и я был благодарен Квинлану за то, что он обратил на это внимание.

Теперь его улыбка распространилась на Марджори, которая сидела там и выглядела измученной. Нет, не измученной, не как у человека, который просто долго бегал, а опустошенной, как у человека, который только что перенес операцию. Он сказал ей: «Знаешь, Марджори, мы все параноики», — и пожал плечами. «Прямо сейчас, — сказал он, — мне интересно, как ты относишься к тому, чтобы прислушаться к совету чернокожего мужчины. Ты просто потакаешь мне? Ты смеешься за моей спиной, сидя вместе в вашей машине?»

«Мы ни над чем не смеемся», — сказала Марджори, что я счел преувеличением, но промолчал.

Квинлан улыбнулся шире; у него очень широкая улыбка, когда он хочет. «Паранойя — плохой ориентир», — предположил он, затем снова посмотрел на меня и сказал: «Но Марджори была права насчет криогеники, не так ли? Ты заморожен и ждешь, когда тебя разморозят, когда найдется лекарство.»

«Звучит заманчиво», — признал я, — «хотя я не уверен, что с этим делать. Я имею в виду, мне будет трудно переучиваться». Переучивать; переквалификация. Дурацкая шутка с сокращением персонала, и теперь я вызвался попробовать ее у себя дома.

«Мы никуда не спешим», — сказал мне Квинлан и снова посмотрел на Марджори, чтобы сказать: «Разве это не так? Пока мы знаем, что проблема витает в воздухе, и наблюдается прогресс, мы никуда не спешим, не так ли?»

«Я чувствую себя намного лучше», — сказала Марджори. «Просто нахожусь здесь, просто говорю об этом».

Я, конечно, не мог сказать им, что ситуация изменится к лучшему, намного лучше, и уже довольно скоро, независимо от того, что мы будем делать во время консультирования. Два резюме и Аптон «Ральф» Фэллон, вот и все, что осталось. Сейчас я на короткой ноге в cyrogenics.

Но я рад, что Марджори все это сказала, и я очень рад, что мне удалось это услышать. Я не хочу терять ее, так же как не хочу, чтобы Билли оказался в тюрьме. Я не хочу никаких дополнительных плохих вещей, которые случаются с людьми в нашей ситуации, я не хочу дополнительных запретов.

Мы в море, это мой образ, а не криогеника. Мы заблудились в море на плоту, и от меня зависит сохранить плот, распределить припасы, удержать нас на плаву, пока мы не найдем берег. Это моя задача, моя позиция. Если из-за этого я охладел к Марджори, то я ошибаюсь, я слишком стараюсь. Причинение ей боли не поможет ни мне, ни чему-либо еще. Я был слишком сосредоточен, вот в чем дело. Я должен попытаться расслабиться, хотя все, чего я действительно хочу, — это быть настороже двадцать четыре часа в сутки.

В любом случае, теперь мы знаем, кто этот парень. Джеймс Холстед; всегда Джеймс, никогда Джим. Банкир, ставший продавцом Mercedes. Теперь мы знаем, и нам все равно.

Это было вчера, а сегодня среда. Я только что поцеловал Марджори на прощание у доктора Карни, тепло, с любовью. Теперь я направляюсь убивать ГРБ.

Сегодня, когда я иду по лесу с пистолетом «Люгер» в правом кармане и двумя яблоками в левом, вес моего плаща более сбалансирован. Сегодня я готов к долгому ожиданию.

Еще нет десяти утра, когда я добираюсь до дома ГРБ и занимаю свою позицию, усаживаясь на пень на опушке леса, за домиком у бассейна. Дом вон там, за лужайкой, кажется наглухо запертым, как будто хозяева уехали навсегда. Но она, по крайней мере, была здесь позавчера, когда я видел, как она шла по лесу, ударяя деревья своим шиллелагом.

Я устраиваюсь, пытаясь найти положение, более удобное для моей спины, на этом пне, и жду. И через некоторое время я ловлю себя на том, что думаю о той или иной части вчерашнего сеанса с Лонгусом Квинланом, и о том, как вся эта история просто выплеснулась из уст Марджори. Я, должно быть, совсем не тот человек, каким я всегда себя считал, если ей пришлось так долго хранить молчание рядом со мной, если ей пришлось создать весь этот сценарий, интрижку, консультацию, прежде чем она смогла внезапно выпалить все это вот так, словно прорвало плотину.

Я помню, что я сказал вчера о переподготовке, это слово из тех времен, когда я получил отбивную, сразу всплывшее на поверхность, и я думаю, что отношусь к этому серьезно. Я просто шел вперед, делая все возможное, чтобы позаботиться о своей семье, но игнорировал тот эффект, который я оказывал на Марджори, считая само собой разумеющимся, что она была счастлива со мной.

Переподготовка. То, что они называли переподготовкой, было частью пакета мер по разделению на заводе, а то, что они назвали переподготовкой, было настолько жалким и фальшивым, что мне действительно следовало бы найти какое-нибудь другое слово для переоценки, которую я хочу произвести в отношении себя. То, что они называли переподготовкой, было…

Я не думаю, что они на самом деле хотели, чтобы это было оскорбительно. Я думаю, что они пытались сохранить в нас спокойствие и надежду до тех пор, пока мы не окажемся за дверью, и именно поэтому у нас были выходные пособия, вдохновляющие встречи и предложения о переподготовке, вся эта чушь.

Поначалу я даже надеялся на идею переквалификации. Я прочитал все об этом, то же самое, что читали все мы, о том, как в дивном новом мире завтрашнего дня людям будет необходимо переходить с работы на работу, попутно осваивая новые навыки, и о том, что мужчинам старше пятидесяти труднее всего отказаться от старых навыков в обмен на новые, и я был абсолютно готов доказать ложность этого конкретного обобщения, вот один парень, который может адаптироваться, просто попробуй меня.

И вот они попробовали меня, все в порядке. Они предложили мне починить кондиционер.

Где я нахожусь, в профессионально-техническом училище или в тюрьме строгого режима, в какой именно? Ремонт кондиционеров? Как это совершенно новое умение переносит кого-либо в дивный новый мир завтрашнего дня? И какое вообще отношение имеет ремонт кондиционеров ко всей моей трудовой биографии? Я управляю сборочными линиями, вот что я делаю.

Ладно, забудьте о специализированных бумажных процессах, просто говорите о сборочных линиях, управлении ими, и это то, чем я занимаюсь. Переучите меня управлять сборочными линиями другого типа, хорошо? Я умею приспосабливаться. Продуктовые линейки все еще существуют, продукция по-прежнему выходит за пределы фабрики. Я с удовольствием пройду переподготовку, если это хоть как-то связано со мной, если в этом есть какой-то смысл.

Допустим, вы владелец компании, которая обслуживает кондиционеры в крупных офисных зданиях, и у вас есть вакансия ремонтника, и тридцать парней подают заявки (и тридцать парней подадут заявки), которые имеют многолетний опыт ремонта кондиционеров, а я прихожу с сертификатом о двухмесячном обучении ремонту кондиционеров и четвертьвековым опытом в производстве специализированных бумажных изделий. Ты собираешься нанять меня? Или ты не настолько сумасшедший?

Возьмем Джеймса Холстеда, банкира, ставшего продавцом автомобилей. Это что, переподготовка? Он похож на банкира, что означает, что он похож на продавца Mercedes. У него уже есть костюм. Он там, где он есть, потому что активно приветствовал переобучение, или он там, где он есть, потому что потерпел неудачу? Искал ли он утешения в объятиях Марджори потому, что успешно перешел в дивный новый мир завтрашнего дня, или потому, что его выбросили, как прошлогодний компьютер? Может быть, он несчастлив из-за того, что только что узнал, что банк в конце концов в нем не нуждался? Эти благодушные дни изобилия, поездки на пригородном поезде три дня в неделю к тому, что оказалось не его настоящей жизнью, а просто игрой, в которую они позволили ему поиграть, на некоторое время.

Когда один из его бывших боссов приходит, чтобы купить Mercedes на деньги, сэкономленные на его зарплате, узнают ли они его? Нет. Но он узнает их. И никогда не подает виду. И улыбается, и улыбается, и продает машину.

Это переобучение.

Одиннадцать-пятнадцать; она появляется в той же шляпе, кардигане и вельветовых брюках, но в другой блузке. В прошлый раз блузка была светло-голубой, на этот раз светло-зеленой. Она снова берет шиллелаг и марширует по лужайке, как начальник лагеря военнопленных на инспекцию. Она проходит через калитку в электрическом заборе и удаляется по тропинке: крэк… крэк… крэк…

Он там? Осмелюсь ли я попробовать? У меня есть по крайней мере полчаса, возможно, больше, прежде чем она вернется, судя по прошлому разу. Я не могу вечно сидеть здесь, день за днем, на этом пне, как лепрекон.

Я встаю — уже окоченевший — и подхожу к воротам, прохожу внутрь, осторожно запирая их за собой. Сначала я думал прокрасться направо, вдоль забора, мимо клумб с рододендронами и купальни для птиц, туда, где проволока забора прикреплена к правому заднему углу дома, но теперь я понимаю, что прятаться нет смысла. Что, если он действительно увидит меня? Ну и что? Я респектабельного вида мужчина в плаще, идущий по своей лужайке, вероятно, заблудился там, в лесу, ища дорогу. Он подходит к двери, спрашивает, может ли он помочь, и я стреляю в него.

Итак, я пересекаю лужайку, не то чтобы смело, но небрежно, оглядываясь по сторонам, как будто с обычным любопытством рассматриваю чужой дом. Никто не появляется в дверях, никто не появляется в окне. Я поворачиваю налево, пересекаю внутренний дворик и дергаю одну из раздвижных дверей во внутренний дворик. Она открывается, и я вхожу внутрь.

Центральный кондиционер включен, незаметно, но очевидно. Если с ним что-нибудь случится, я не буду знать, как это исправить.

Это столовая, из которой через стеклянные двери открывается вид на внутренний дворик и бассейн. Я пересекаю ее, и теперь я определенно нарушитель границы, а не невинный человек, заблудившийся в лесу.

Я быстро и бесшумно иду по дому, сначала вниз, потом наверх, и он пуст. GRB здесь нет. В самом конце я открываю дверь из кухни в пристроенный гараж, а там нет машины.

Он на свободе. Где он? Работает ли он продавцом, как Эверетт Дайнс? Он продает автомобили? Как мне его найти? Как мне добраться до него?

Я иду обратно через кухню, когда выглядываю в окно и вижу, как она приближается, все еще твердо шагая вперед, направляясь сюда через лужайку, разминая ее палкой на каждом втором шаге. Сегодня прогулка короче; черт.

Я не хочу, чтобы она нашла меня, потому что я не хочу убивать ее. По многим причинам я не хочу убивать ее, но главная причина прямо сейчас в том, что ее мужа нет дома, и если я оставлю ее мертвой, а его живым, он будет предупрежден, его окружит полиция, я никогда не доберусь до него. Если я убью ее, а затем подожду, пока GRB вернется домой, что произойдет, если он не вернется домой? Что, если он ушел на ночное собеседование о приеме на работу и вернется только завтра поздно вечером?

Я не могу оставаться здесь, ждать его. Я не могу убить эту женщину, поэтому не могу позволить ей узнать, что я здесь.

Она пользуется дверью во внутренний дворик, или у нее была в прошлом та же дверь, через которую я только что вошел. Когда она войдет, в какую сторону она пойдет?

Я думаю, либо на кухню, либо в ванную комнату на первом этаже, то есть через столовую, гостиную поменьше и холл, не через большую гостиную, выходящую окнами в переднюю часть дома. Итак, я перехожу в гостиную и приседаю за диваном, который стоит посреди этого большого пространства. Он обращен к каменному камину, а его спинка обращена к большому эркерному окну, из которого видны лужайка перед домом и подъездная дорожка, уходящая вниз к невидимой главной дороге. Притаившись здесь, за диваном, в восьми футах от окна, я полностью открыт для любого, кто находится снаружи, но зачем кому-то быть снаружи?

Я слышу, как она войти, как двери плавно открыть, а затем закрыть. Я слышу окончательной кликните как она опускает дубинку вниз, его верхушка ярким натертому паркету.

Я приседаю за диваном. Моя правая рука сжимает «Люгер» в кармане плаща. Я стараюсь не забывать держать палец подальше от спускового крючка, боясь, что буду спонтанно стрелять, когда не захочу, возможно, ранив себя, наверняка предупредив ее, наверняка уничтожив все, что я сделал до сих пор.

Я слышу более глухой стук ее туфель, когда она пересекает столовую. В эту сторону или в другую?

Другой. Через гостиную поменьше, в холл и в ванную. Да, быстрая прогулка по лесу действительно тренирует мочевой пузырь, не так ли, и именно поэтому прогулка была короткой. И она закрывает дверь ванной, хотя она одна в доме, как учила ее мать.

Я встаю из-за дивана и вытаскиваю правую руку из кармана, подальше от «Люгера». Мои пальцы затекли, как при артрите. Быстрым шагом я пересекаю гостиную и столовую. Как можно тише я открываю дверь, выхожу и снова закрываю ее. Я бегу через лужайку, желая оказаться подальше от ее собственности до того, как она закончит в ванной, потому что затем она наверняка отправится на кухню, а из кухонных окон над раковиной ей будет хорошо виден весь этот газон.

Калитка. Я отцепляю ее, переступаю через порог, запираю на крючок. Не оглядываясь, я шагаю вверх по тропинке, почти так же целеустремленно, как и она.

На обратном пути я съедаю оба яблока.

Примерно за три мили до поворота на Сканитик-Ривер-роуд, все еще в пределах Коннектикута, есть заправочная станция с внешним телефоном-автоматом на палочке. На этом я останавливаюсь, чтобы позвонить, рад видеть, что у этого телефона тот же обмен данными, что и у GRB. Местные звонки исчезают с большей готовностью.

Я звоню домой GRB, потому что прошлой ночью на меня снизошло внезапное откровение. Так много браков распадаются из-за сокращений; не только мой и Марджори. Что, если ГРБ и его жена расстались? Что, если он живет где-то в другом месте, а я все это время сижу на корточках в лесу за его домом и жду его?

Или другая возможность. Что, если он устроился на одну из этих временных работ, скажем, помощником менеджера в местном супермаркете, тогда его никогда не будет дома в течение дня. По какой-то причине, а она должна быть, его не было дома в те два дня, что я наблюдал за этим местом. Так что пришло время выяснить, какова ситуация.

Девять сорок. Она еще не ушла на прогулку. Я набираю номер из резюме GRB, и она отвечает после второго звонка: «Резиденция Блэкстоун». Она звучит деловито, но безлично, как будто она там глава администрации, а не хозяйка дома.

Я говорю: «Гаррет Блэкстоун, пожалуйста».

«В данный момент его нет на месте, могу я сказать, кто звонит?»

«Это мой старый друг со времен бумажной фабрики», — говорю я. «Могу ли я как-нибудь связаться с ним?»

«Ну, он сейчас на работе», — говорит она. В ее голосе звучит некоторое сомнение.

Я говорю: «Могу я позвонить ему туда?» Мне нужно знать, где этот человек, черт возьми.

«Я не уверена», — говорит она, не желая обидеть старого друга своего мужа, но чем-то обеспокоенная. «Он только начал там работать, — объясняет она, — и, возможно, ему сейчас не нужны звонки извне».

«О, это работа, которая ему нравится?»

«Это замечательная работа», — говорит она, и внезапно сдержанность покидает ее, и она выпаливает: «Это как раз та работа, которую он хотел!»

Аркадия! Сукин сын получил мою работу, я убью его сегодня, я убью его через час! Сжимаю телефон так крепко, что у меня сводит руку, но не в силах расслабиться, я говорю: «О? Снова на бумажной фабрике?»

«Да! Уиллис и Кендалл, ты их знаешь?»

Пять сотен фунтов уходит из моего тела. Я мог танцевать. Я говорю, «консервная банка этикетки!»

«Правильно! В этом вся работа, ты тоже там работаешь?»

«О, это здорово», — говорю я, и я действительно это имею в виду. «Это замечательно. Миссис… миссис Блэкстоун, пожалуйста, передайте вашему мужу мои, мои самые сильные поздравления. Скажи ему, что я рад за него. О, скажи ему, что я в восторге.»

«Кому я должен сказать…»

Я вешаю трубку и плыву обратно к «Вояджеру». Я не мог бы быть счастливее, если бы у меня самого была работа. Это правда; ну, почти правда. Но он на работе, у него есть положение, он там, где хочет быть!

Клянусь Богом, мне не нужно его убивать.

О, это здорово, это великолепно. Запускаю «Вояджер», разворачиваюсь, я улыбаюсь от уха до уха.

По мере того, как проходят мили, а я подъезжаю все ближе и ближе к дому, тяжесть медленно опускается на меня. Осталось двое.

Субботнее утро. Я в своем офисе, и я только что достал из ящика для папок последнее резюме, я как раз тянусь за дорожным атласом, когда Марджори стучит в дверь. Я кладу дорожный атлас поверх резюме и говорю: «Да?»

Она открывает дверь. Она выглядит взволнованной и немного смущенной. Она говорит: «Берк, здесь полицейский. Он хочет поговорить с тобой. Детектив».

Ужас закрывает мой пищевод. Я пойман, я знаю это, и все было напрасно. И я был так близок. Стоя, пытаясь найти реакцию, которой я мог бы поделиться с Марджори, я спрашиваю: «Билли? Это что-то из-за Билли?»

«Я так не думаю», — говорит она. «Я не знаю, что это, Берк. Он в гостиной».

«Все в порядке».

Я выхожу в коридор. «Вояджер» с другой стороны ближе, чем гостиная с этой. Но в этом нет смысла. Я иду по коридору, в то время как Марджори возвращается к тому, чем она занималась.

Он в гостиной, стройный молодой парень в сером костюме, стоит на ногах, лицом к дивану и улыбается гравюре в рамке, которая висит над ним. Это морской пейзаж Уинслоу Гомера, очень неспокойный, и я не знаю, почему он у нас есть. Марджори увидела его на продаже много лет назад в магазине рам и купила с некоторым смущением. «Мне он просто нравится», — сказала она мне. «Я не очень люблю гравюры, но у нас никогда не будет настоящего Уинслоу Гомера. Все в порядке, Берк?»

Конечно, я сказал ей, что все в порядке, вбил гвоздь в стену и повесил гравюру в рамке, и это напоминает мне, что другие люди загадочны, независимо от того, как хорошо мы их узнаем. Я никогда не пойму, почему эта фотография говорила с Марджори, эта фотография говорила больше, чем любая другая, но все в порядке; это урок. Поверхность гравюры плоская, она не может скрыть того, что это такое, гравюра, а не картина, но предметом является это бурлящее море на огромных непостижимых глубинах. Вот кем мы все являемся друг для друга: плоскими поверхностями, на которых можно увидеть некоторую турбулентность, но непостижимыми глубинами. Не имеет значения, что я никогда не узнаю Марджори очень глубоко; я знаю ее достаточно, чтобы понимать, что люблю ее, и этого достаточно.

И хотел бы я, чтобы она узнала всю глубину моих чувств?

Детектив оборачивается, почувствовав меня, и улыбается, кивая в сторону фотографии. «Я вырос на лодках», — говорит он. «Мой отец — отличный моряк. Мистер Девор?»

«Да?»

Он протягивает руку, и мы обмениваемся рукопожатием, когда он говорит: «Детектив Бертон, уголовный розыск штата. Надеюсь, я ничему не помешал?»

«Вовсе нет. Садись».

Он так и делает, сидя на диване, поворачиваясь, чтобы снова взглянуть на Гомера, в то время как я сижу в кресле напротив него, пытаясь скрыть свое беспокойство, немного успокоенный его дружелюбными манерами.

Наконец он отворачивается от картины и говорит: «Вы моряк, мистер Девор?»

«Нет», — говорю я с сожалением. Хотел бы я сказать «да», тогда у нас было бы родство. Я говорю: «Моей жене понравилась эта картина».

«Я вырос в проливе Лонг-Айленд», — говорит он, доставая блокнот из внутреннего кармана пиджака. Посмеиваясь, он говорит: «А иногда и в нем». Открывая блокнот, он изучает что-то написанное там, затем серьезно смотрит на меня и говорит: «Ты знаешь некоего Герберта Эверли?»

Он преследует меня! Как я мог подумать, что мне это сойдет с рук? Но что я могу сделать, кроме как притворяться невинным, невежественным, отстраненным? «Эверли?» Спрашиваю я. «Я так не думаю».

«Как насчет кого-нибудь по имени Кейн Аше?»

«Kane Asche. Нет, что-то мне это не припоминается.»

Он говорит: «Ты долгое время работал на Halcyon Mills, не так ли?»

«Были ли они там?»

«Нет, нет», — говорит он, ухмыляясь непониманию. «Но они действительно работали на бумажных фабриках. Не такие, как вы».

Я развожу руками. Я говорю: «Прости, я не знаю, чего ты хочешь».

«Мы тоже, мистер Девор, если быть до конца откровенными», — говорит он со своей простодушной улыбкой. Могу ли я доверять ему? Он все еще держит ту тетрадь. Он говорит: «На днях мы получили очень странный звонок от сотрудника отдела кадров бумажной компании под названием Willis and Kendall».

«Я подал заявление на работу там несколько недель назад».

«Это верно», — говорит он. «И вы были одним из тех, у кого они брали интервью».

«Однако мне не перезвонили, так что, думаю, я не получил эту работу».

«Было четыре человека, которых они вызвали на повторное собеседование, — рассказывает мне Бертон, — и оказалось, что двое из них только что были убиты. Они оба были застрелены насмерть».

«Боже милостивый!»

«Это эти двое, Эверли и Аше». Бертон постукивает по своему блокноту. «И теперь, — говорит он, — баллистическая экспертиза говорит нам, что они оба были убиты из одного и того же оружия».

Я спрашиваю: «Это был кто-то, с кем они работали?»

«Они не знали друг друга, — говорит Бертон, — насколько мы можем судить. Мы не можем найти никакой связи между этими двумя мужчинами, за исключением того, что они оба подали заявки на одну и ту же работу».

Я говорю: «Ты имеешь в виду, ты думаешь, что кто-то придет и пристрелит меня?»

«Вероятно, это простое совпадение, — говорит Бертон, — эти двое получают обратные вызовы для одной и той же работы. Несколько человек подали заявки, и пока все остальные в полном порядке, как и вы. Теперь они кого — то наняли…

«Я так и думал, что они должны были это сделать».

Он сочувственно улыбается и говорит: «Извините, что принес плохие новости».

«Нет, ты к этому привыкаешь», — говорю я.

«Я знаю, это может быть непросто», — говорит он. «Моего брата уволили из Electric Boat, а его жену неделю спустя уволили из страховой компании. Они сходят с ума».

«Я уверен, что это так».

«Что мы думаем, — говорит Бертон, — так это то, что Эверли и Аше должны были где-то и когда-то встречаться. Может быть, на торговой конференции или по рекомендации работы, кто знает. Они встретились друг с другом, и они встретили кого-то еще, и что-то пошло не так. Так что связь Уиллиса и Кендалл — просто совпадение».

«Человек, которого наняла компания», — говорю я. «С ним все в порядке?»

«С ним все в порядке. Никаких угроз в его адрес, никаких таинственных незнакомцев, шныряющих поблизости».

«Так что, вероятно, это не имеет никакого отношения к той компании», — говорю я.

«Все верно. Если и есть связь, то она где-то в прошлом. Вот почему я здесь, мы опрашиваем всех, кто хоть как-то связан с любой из жертв».

«У меня не так уж много связей», — говорю я. «Мы все подавали заявки на одну и ту же работу».

«Но именно телефонный звонок от того работодателя подтолкнул нас к этому», — указывает он. «Мы не знаем, что ищем, поэтому нам приходится искать везде, о чем только можно подумать. Например, если бы мы могли найти какое-нибудь место, какое-нибудь время, когда собрались бы такие люди, как вы, в вашей отрасли, где вы все могли бы быть, на торговой выставке…

«Я управлял линией по производству продуктов», — говорю я. «Я почти никогда не ходил на конференции по продажам и тому подобное».

«Не могли бы вы, — говорит он, — взглянуть на пару фотографий, может быть, они освежат вашу память? Посмотрите, не встречали ли вы где-нибудь кого-нибудь из этих людей».

Я говорю: «Это не — это ведь не фотографии их мертвых, не так ли?»

Он смеется: «Мы бы так с вами не поступили, мистер Девор. Это совершенно обычные фотографии. Все в порядке?»

«Конечно», — говорю я.

Фотографии у него в блокноте, и теперь он вытряхивает их и протягивает мне.

Вот они, мои резюме номер один и четыре, с неповрежденными лицами до того, как я всадил в них пули. Я смотрю на фотографии и чувствую, как внутри меня поднимается огромная печаль, так что щиплет глаза. Мне так жаль этих двух мужчин. Они кажутся приличными парнями. Я качаю головой, и когда я смотрю на Бертона, я осознаю, что над его головой бушует море Уинслоу Гомера. «Они просто кажутся хорошими парнями», — говорю я. «Извините, у меня от этого текут слезы или что-то в этом роде. Они выглядят такими обычными».

«Конечно», — говорит он. «Ты идентифицируешь себя, я это понимаю. Подобные вещи не должны случаться с такими людьми, как мы. К сожалению, они случаются».

Возвращая фотографии, я говорю: «Я действительно не думаю, что я когда-либо встречался с ними. Ни с кем из них».

«Хорошо», — говорит он и засовывает фотографии в блокнот, а сам блокнот убирает во внутренний карман пиджака.

Это все? Все? Я все еще свободен, не пойман, ни о чем не подозревал? Я говорю: «Прости, что не смог помочь».

«О, ты помогла», — говорит он и поднимается на ноги, и я тоже. Он говорит: «Мы никогда не любили совпадений, но иногда это случается. Если бы этого никогда не случилось, у нас не было бы для этого слова».

«Думаю, это правда», — говорю я.

Из бокового кармана брюк он достает бумажник, а из бумажника визитку, которую вручает мне со словами: «Если тебе что-нибудь придет в голову или если здесь произойдет что-нибудь странное на следующей неделе или около того, позвони мне, хорошо?»

С неуверенной улыбкой я говорю: «Странно, как будто в меня стреляли?»

«Что бы это ни было, — говорит он, — похоже, что двое. Я действительно не думаю, что мы наткнемся на третьего. Я думаю, вы в безопасности, мистер Девор».

«Это хорошие новости», — говорю я.

Я снова в своем кабинете. Бертон ушел, я описал причину его визита к Марджори, у меня было больше разговоров с Марджори на тему двух убийств, чем я хотел, но я чувствовал, что не должен прерывать разговор, и теперь я вернулся в свой офис, и меня трясет от осознания того, что я был на волосок от смерти.

Эти двое убитых мужчин и их связь с поиском работы могут быть совпадением, это правда. Два варианта могут быть совпадением или не совпадением, и довольно скоро они придут к выводу, что совпадение — единственный ответ, который подходит этим двум.

Но не три.

Если бы я нашел Гаррета Блэкстоуна. Если бы ему не поручили работу с этикеткой консервных банок. Если бы я застрелил его в любое время на этой неделе, когда был у него дома, у детектива Бертона и других детективов теперь были бы на руках три работника бумажной фабрики, застреленные в одном штате из одного и того же оружия, и это не было бы совпадением, и они начали бы думать о возможных мотивах и не успокоились бы, пока не нашли меня.

Тот же пистолет. Я был невероятно глуп и невероятно удачлив. Мне никогда не приходило в голову, что они могут — или додумались бы — связать эти отдельные убийства, показав, что они были совершены из одного и того же оружия. (Если бы сотрудник «Уиллис энд Кендалл» не воткнул свое весло, они вполне могли этого и не сделать.)

Но я не знаю, почему я об этом не подумал. Я видел так много полицейских шоу по телевизору, и так много фильмов тоже, где говорят о баллистике и поиске оружия, из которого была выпущена именно эта пуля, и все такое, но я ни разу не уловил связи. Все, о чем я подумал, это то, что из этого пистолета никто не стрелял более пятидесяти лет, из него никогда не стреляли нигде на североамериканском континенте, нет никаких записей о его существовании, так что он анонимный.

Похоже, даже анонимное оружие может оставить след.

Теперь у них могло быть четыре жертвы из этого пистолета вместо двух, за исключением того, что дело о стрельбе в Массачусетсе уже раскрыто, так что никто не собирается сравнивать ту пулю с некоторыми пулями в Коннектикуте. И, конечно, я не использовал пистолет против Эверетта Дайнса.

И я тоже не смогу использовать его с последним резюме.

Что я собираюсь делать? Я больше не могу пользоваться «Люгером», никогда больше. У меня нет другого оружия, и я не знаю, как я мог бы достать его, не оставив следов владельца. Я знаю, что у преступников есть способы сделать это, но я не живу в их мире, и если бы я попытался войти в их мир, со мной случилось бы что-то плохое, я это точно знаю.

Оружие такое чистое, такое безличное. Оно совсем немного отделяет вас от события.

Могу ли я ударить кого-нибудь? Задушить? Я не понимаю, как я мог бы делать такие вещи.

И я больше не могу пользоваться машиной. Даже если не учитывать сложность подстроить еще один несчастный случай с покрытием и подозрения, которые я мог бы вызвать, попав во второй подобный несчастный случай, даже помимо всего этого, я знаю, что не смог бы сделать это снова. Одного раза было достаточно. Более чем достаточно.

И я, конечно, не могу подойти к совершенно незнакомому человеку со стаканом в руке и сказать: «Вот, выпей это».

Что я собираюсь делать? Я зашел так далеко, что теперь не могу остановиться. Эти смерти не могли быть напрасными. Мне было дано предупреждение, и я прислушаюсь к нему. Мне осталось просмотреть одно резюме, а потом Фэллон, и все закончится. Так или иначе, я это сделаю, потому что я должен это сделать.

Но не сегодня. Сегодня днем я должен отвезти Марджори в New Variety, где она работает кассиром, а вечером забрать ее. Теперь, когда мы снова разговариваем друг с другом, было бы слишком сложно и слишком заметно изменить наш воскресный распорядок, проведя целый день вдали от дома; это наверняка всплыло бы на встрече с Лонгусом Квинланом во вторник, и что бы я сказал?

Понедельник. После того, как я отвезу Марджори к доктору Карни, в понедельник, я поеду в штат Нью-Йорк, изучу свое последнее резюме и посмотрю, как все выглядит. Понедельник, девятое июня; Я отмечаю дату в своем настольном календаре. Не для того, чтобы напомнить себе, я, конечно, не нуждаюсь в напоминаниях, но чтобы выразить себе свою решимость довести дело до конца.

Я должен что-то придумать.

«Я и нынешняя жена». Под этим «течением» скрывается множество подводных течений. Упрямый бывший морской пехотинец, интересно, скольких жен он измотал.

Этот простодушный сукин сын был верен своему работодателю больше, чем какой-либо другой женщине. Ушел из морской пехоты прямиком в Оук-Крест и оставался там, пока его не бросили. Насколько он был близок к пенсии; полтора года?

Хоук Кертис Эксман; Боже мой, это мой второй HCE. Я начал с HCE и, за исключением Фэллон, заканчиваю HCE. А вот и все. Да, и вот идет свеча, чтобы зажечь тебе свет перед сном.

Пристань Сейбл находится к югу от Кингстона, где я попал в аварию с пикапом. Это прямо на реке Гудзон, маленький старинный речной городок из дерева и кирпича, построенный на крутом склоне, вероятно, двести лет назад, что превысило всякое экономическое обоснование его существования. Эти места стали домами отдыха на выходные для городских богачей, потому что они такие необычные, а необычны они потому, что люди были слишком бедны, чтобы идти в ногу с последними тенденциями. Именно такие городские кинокомпании используют, когда снимают фильм, действие которого происходит в двадцатых или тридцатых годах. Теперь, когда горожане теряют работу, возможно, эти города и дальше будут выглядеть необычно.

Пристань Сейбл берет начало в небольшой бухте на западном берегу Гудзона, где в реку вдается холмистая местность, образующая естественную спокойную впадину вдоль берега чуть южнее, ниже по течению. Давным-давно индейцы спускали на воду свои каноэ, и первые европейские исследователи высаживались там, потому что это было в стороне от течения реки. Было построено поселение, а затем была пущена паромная переправа, и город процветал, и все это в конце концов исчезло. Сегодня старая паромная контора — это окружной исторический музей, старого паромного причала давно нет, а старые кирпичные или деревянные дома, построенные на шатком холме к западу от берега реки, все больше и больше напоминают двухмерные плоские жанровые картины и все меньше и меньше похожи на места, где живут настоящие люди.

Ривер-роуд тянется от площади перед паромным причалом на север, сразу же покидая город, огибая длинный пологий склон холма. Она проходит не прямо у воды, а на полпути вверх по склону, с более солидными домами на склоне, изначально предназначенными для того, чтобы предоставлять врачам, олдерменам и владельцам скобяных магазинов хороший вид на реку, и менее солидными домами, похожими на лачуги, между дорогой и водой, изначально предназначенными для того, чтобы дать рабочему классу крышу над головой, где они могли бы пополнять свои скудные доходы рыбой.

27 находится на склоне холма, это большой кирпичный дом с широким изогнутым крыльцом, протянувшимся по фасаду и окруженным толстыми деревянными колоннами, выкрашенными в кремово-желтый цвет. Должно быть, когда-то вокруг дома и вдоль обочины дороги были насаждения, но сейчас они исчезли, их заменила длинная узкая лента газона, спускающаяся по гладкому и пологому склону от передней стены дома к низкому белому штакетнику — пластиковому, а не деревянному, — который определяет край дороги. С обеих сторон к этой лужайке ведут очень черные подъездные дорожки с асфальтовым покрытием, одна слева принадлежит дому 27, а другая справа — соседнему дому. Новые дома поменьше слишком тесно примыкают к дому 27 с обеих сторон, так что, должно быть, когда-то это было более изящное и просторное поместье, пока боковые участки не были распроданы в пятидесятых годах.

Утро понедельника, 11:30. Я приехал сюда сразу после того, как отвез Марджори к доктору Карни, перейдя Гудзон по тому же мосту, по которому возвращался от Эверетта Дайнса. Я еду по 27 Ривер-роуд в южном направлении, глядя на дом справа от меня. Рыжеволосая женщина в коричневой толстовке и синих джинсах сидит на газонокосилке, медленно подстригая газон овалами. Отдельно стоящий гараж в верхней части подъездной дорожки закрыт, и ни одна машина не припаркована на асфальте. Почтовый ящик, большой и серебристый, с адресом, нанесенным по трафарету строгим черным цветом, стоит на побеленном деревянном столбе между концом штакетника и концом подъездной дорожки. Его флажок поднят; идеально подходит для стрельбы, если бы я мог воспользоваться пистолетом.

У меня даже «Люгера» с собой нет; какой в этом смысл?

Я еду дальше в город, где половина маленьких пыльных магазинчиков вокруг площади безнадежно сдается в аренду. Я паркуюсь перед одним из пустых магазинов, чтобы изучить свой дорожный атлас, и там нет никакого комфорта. Ривер-роуд выходит из города на север вокруг выступающего холма, по другую сторону которого поворачивает на запад к тупику на шоссе штата 9, главной дороге штата север-юг по эту сторону реки. Маршрут 9 продолжается на юг, минуя центр Сэйбл-Джетти, но других поворотов до города нет. Никакая другая дорога не входит в район холма и не пересекает его, что делает его похожим на тыкву, воткнутую в берег реки. Частная дорога, закрытая электрическими воротами, ведет от городской оконечности Ривер-роуд к особняку, возвышающемуся на вершине холма; когда-то это была усадьба лесозаготовителя или железнодорожника, а теперь это буддийское убежище, непроницаемо огороженное от соседей.

Я не могу подобраться к дому Эйч Си сзади. Сама Ривер-роуд довольно открытая, длинный изгиб, на котором всегда видны несколько домов, и нет общественных парковочных мест. Я не заметил никаких пустующих домов или вывесок «Продается» рядом с заведением Эйч СИ. Несколько домиков поменьше на берегу реки показались мне сезонными, летними домиками для современных «синих воротничков», но сейчас июнь, и сезон начался; несколько лодок покачиваются у шатких деревянных доков вдоль дороги, и любой или все эти дома могут быть заняты прямо сейчас, даже в понедельник.

До ХСЕ, моего бывшего морского пехотинца, добраться труднее, чем до любого другого.

Дорожный атлас мне не поможет. Я убираю его, завожу «Вояджер» и объезжаю площадь, чтобы снова направиться на север по Ривер-роуд.

Дом ХСЕ теперь слева от меня. Женщина на газонокосилке делает овалы поменьше, ее работа почти закончена. Дверь гаража открыта, внутри гаража пусто.

Черт! Он вышел! Пока я был в городе, он вышел и пошел… куда угодно. Насколько я знаю, он проехал прямо мимо меня, когда я припарковался там, нахмурившись, изучая свой дорожный атлас.

Я не знаю, как он выглядит. Я не знаю, как выглядит машина.

Я подъезжаю к перекрестку Т с шоссе 9, где к югу от меня есть закусочная, а к северу — большой крытый торговый центр. В любом случае, сейчас почти обеденное время, поэтому я заезжаю в закусочную, и поскольку у меня есть свой обычный BLT, я задаюсь вопросом, работает ли он здесь. Хоук Кертис Эксман. HCE. Это туда он поехал, из своего дома? Его машина где-то там, может быть, рядом с моей? У входа видны только сотрудницы, но не может ли он быть сзади? Повар быстрого приготовления?

Или он просто вышел за газетой и сейчас уже дома?

Заканчивая обед, я еду обратно по Ривер-роуд. Флажок на почтовом ящике опущен, значит, почта доставлена. Дверь гаража по-прежнему открыта, гараж по-прежнему пуст. Женщина и газонокосилка исчезли. Газонокосилки, похоже, нет в гараже, так что, вероятно, у них есть сарай для нее на заднем дворе.

Я въезжаю в город, проезжаю через него и несколькими милями дальше на юг останавливаюсь на парковке, откуда открывается живописный вид на реку. Я сижу там и пытаюсь придумать, как добраться до HCE. Как найти его, а затем как убить, не используя оружие.

Но сначала найди его. Опознай его, чтобы я мог последовать за ним, воспользоваться своим шансом.

Как долго он будет отсутствовать из дома? Он делает работу куда-нибудь? У него есть реальная работа, целлюлозно-бумажного комбината работу, которая отнимает у него шансы? Неужели мне так повезет дважды подряд?

Но какая реальная работа заставила бы его выходить из дома между 11:30 утра и полуднем?

Когда часы в «Вояджере» показывают 1:30, я уезжаю подальше от живописного вида, на который я едва взглянул. Я возвращаюсь через Сейбл-Джетти и поднимаюсь по Ривер-роуд, а в доме Эйча ничего не изменилось. Гараж открыт и пуст. Его все еще нет.

Сегодня я больше ничего не могу сделать. Я чувствую беспокойство, нетерпение, это дело так близко к завершению, но я знаю, что больше ничего нельзя сделать, по крайней мере сегодня. Я не хочу быть беспечным, слишком торопиться. Я не хочу устраивать еще одну заварушку, как у меня была пара, и уж точно не хочу быть пойманным полицией, по крайней мере, на данном этапе.

Добравшись до шоссе 9, я поворачиваю на север, мимо большого торгового центра, к мосту, а за ним — к дому.

Я снова пересекаю мост, залитый ярким солнцем, высоко над рекой Гудзон, вижу города, леса, фабрики и бывшие особняки вдоль обоих берегов, а впереди — шумный, но неряшливый городок Кингстон. Утро среды; мой второй визит во второй HCE.

Вчера на нашей консультационной сессии на некоторое время воцарилось неловкое молчание, казалось, никому из нас нечего было сказать, как будто, какова бы ни была цель консультации, теперь она достигнута, но затем Квинлан сказал мне: «Когда тебя уволили с завода, это не было неожиданностью, не так ли? Это не полная неожиданность.»

«Не полный сюрприз», — согласился я. «Ходили слухи, и вся индустрия была взбудоражена. Но я не ожидал этого так скоро, и, наверное, я никогда не был уверен, что я буду частью этого. Я всегда был хорош в своей работе, поверь мне…»

«Я уверен, что так и было», — сказал он с легкой улыбкой и ободряющим кивком.

«Я не знал, что они собираются перенести все это в Канаду», — сказал я. «Мы обучили их, канадцев, и теперь они дешевле нас».

Он спросил: «Что ты чувствовала, когда это случилось?»

«Что я чувствовал?»

«Ну, я имею в виду, — сказал он, — ты был зол? Напуган? Обижен? Испытал облегчение?»

«Не испытал облегчения», — сказал я и рассмеялся. «Думаю, все остальные».

«Почему?»

Я посмотрел на него. «Почему? Что почему?»

«Зачем испытывать гнев, или страх, или обиду?»

Я не мог поверить, что мы опустились до уровня детского сада. Я сказал: «Потому что я терял работу. Это совершенно естественно…»

«Почему?»

Он начинал меня раздражать. Он начинал становиться одним из тех вдохновителей, которых они натравливали на нас на мельнице в последние месяцы перед отбивной. Я сказал: «Что я должен чувствовать, когда потеряю работу?»

«От тебя ничего не требуется чувствовать», — сказал он. «Нет даже ничего, что было бы совершенно естественно чувствовать. То, что ты почувствовал, было гневом, испугом, горечью и, вероятно, недоумением, и ты все еще испытываешь. Так что мне интересно, почему ты так это воспринял?»

«Все так делали!»

«О, я так не думаю», — сказал он и откинулся на спинку стула, подальше от своего стола, еще дальше от меня. «Ты помнишь своих коллег? Те, кого отпустили одновременно с тобой? Все ли они чувствовали то же, что и ты?»

«Была довольно общая депрессия», — сказал я ему. «Некоторые люди старались выглядеть лучше, вот и все».

«Вы имеете в виду, что некоторые из них придерживались более позитивного взгляда», — предположил он. «Увидели, что здесь может быть возможность…»

«Мистер Квинлан, — сказал я, — они прислали специалистов вокруг нас, в последние пять месяцев по работе, людей, чтобы помочь нам узнать, как написать резюме и одеваться на собеседование и все такое прочее, людей, сообщите нам о наших финансах сейчас, что мы не будем иметь хоть какие-то средства, а чтобы люди вдохновляют нас, дают нам все эти лозунги и ободрительными речами и чувствовать-хороший материал. Ты начинаешь говорить очень похоже на них.»

Он засмеялся и сказал: «Полагаю, что да. Что ж, полагаю, у меня то же самое послание, вот почему».

«Сообщение — полная чушь», — сказал я ему.

Я не говорил этого никому из вдохновителей the mill. Тогда я был вежливым, восприимчивым и послушным, именно таким, каким ты и должен быть, но я не думал, что мне придется проходить через все это снова, поэтому я просто сказал Квинлану то, что я думал, — избавиться от этой истории с Поллианной навсегда. С каждым днем во всех отношениях мы не становимся все лучше и лучше.

Марджори удивленно посмотрела на меня, когда я сказал это, когда я сказал Квинлану, что он несет чушь, потому что до сих пор мы все были нежны и вежливы друг с другом, но Квинлан не возражал. Я уверен, что в этом офисе он слышал гораздо худшее. Он ухмыльнулся мне, покачал головой и сказал: «Мистер Девор, то, что вы воспринимаете как сообщение, является дерьмом, я соглашусь с этим. Но то, что вы улавливаете, — это не то, что я отправляю, и это не то, что отправляли те люди с завода. Настоящее послание заключается в том, что вы не для этой работы».

Я посмотрел на него. Это должно было что-то значить?

Он увидел, что я все еще не получаю то, что он пытался передать, поэтому сказал: «Многие люди, мистер Девор, отождествляют себя со своей работой, как будто человек и работа — это одно и то же. Когда они теряют работу, они теряют ощущение самих себя, они теряют чувство ценности, того, что они ценные люди. Они думают, что они больше ничто».

«Это не я», — сказал я. «Я не так на это смотрю».

«Но ты чувствовала себя подавленной и злой», — напомнил он мне. «Разве ты не чувствовала, что они забрали часть твоего «я»?»

«Они забрали мою жизнь, а не меня самого», — сказал я ему. «Они забрали мою способность выплачивать ипотеку, заботиться о моих детях, хорошо проводить время с моей женой. Работа есть работа, это не я, но это необходимо. И я скажу вам то, что мы все знали, мистер Квинлан, за те последние пять месяцев сотни из нас там были лучшими друзьями, работали вместе, рассчитывали друг на друга, даже не думая об этом, мы всегда знали, что можем положиться друг на друга в любой момент. Но это был конец пути, и теперь мы были врагами, потому что теперь мы были конкурентами, и мы все это знали. Это то, чего мы не говорили друг другу, и вожатые не говорили, и никто не говорил. То, что племя распалось, это больше не племя. Мы бы больше не прикрывали спины друг друга».

Он снова наклонился вперед, внимательно наблюдая за мной. «Враги, мистер Девор? Они были вашими врагами?»

«Мы все были врагами, врагами друг друга, и мы все это знали. Это было видно по лицам. Люди, которые раньше всегда обедали вместе, перестали обедать вместе. Когда кто-то спросил: «У тебя есть какие-нибудь зацепки?» — ты ответил «нет», даже если это была ложь. Мы начали лгать друг другу. Дружба прекратилась. Отношения прекратились».

«Вы больше не могли доверять друг другу».

«Мы не были командой, мы были соперниками друг друга. Все изменилось».

Квинлан кивнул. Он не улыбался, он был серьезен. «Каждый сам за себя», — сказал он.

«Вот что это такое. Прежде чем ты получишь отбивную, тебе не обязательно это знать, ты можешь притвориться, что мы все здесь приятели. Это послание, которое вдохновители пытались внедрить в нас, идея о том, что мы все еще все вместе в этом, это все еще общество, и оно функционирует, и мы все его часть. Но после того, как вы получите отбивную, вы больше не сможете позволить себе эту сказку. Здесь каждый сам за себя. Крупные руководители знают это. Акционеры знают это. И теперь мы это знаем.»

«И что это значит для вас, мистер Девор?»

«Это значит, что мне не на кого рассчитывать, кроме себя». Повернувшись к Марджори, я сказал: «Вот почему я был таким отстраненным и таким сосредоточенным, потому что я — это все, что у меня есть, и я веду борьбу всей своей жизни. Мне жаль, что я так охладел к тебе, прости, я желаю… добра. Ты знаешь, чего я желаю.»

«Ты не один, Берк», — сказала Марджори. «У тебя есть я, ты это знаешь».

Я покачал головой, но выдавил из себя улыбку и спросил: «У тебя есть для меня работа?»

Она восприняла это как отказ, конечно, я мог видеть это в ее реакции обиды, но это было не так, это не то, что должно было быть. Это была просто часть ясного видения. Сейчас мы не можем позволить себе роскошь сантиментов, Hallmark cards. В данный момент, в этом состоянии, в этой ситуации мы должны ясно видеть, что другого выбора нет.

Я снова повернулся к Квинлану. Я сказал: «Там нет ничего, кроме меня и конкурентов, и я должен победить конкурентов. Я должен это сделать. Чего бы это ни стоило.»

Но здесь мы были слишком близки к реальности, к новой реальности, к моему личному способу борьбы с конкурентами. Я следовал новой логике рассуждений до самого конца и действовал в соответствии с ней, но я не хотел, чтобы кто-то другой делал это, только не рядом со мной. Конечно, не эти двое, не Марджори или Квинлан. Поэтому я добавил: «Пусть теперь победит сильнейший, и все, что я могу сделать, это надеяться, что я лучший».

На этом сессия закончилась. Квинлан позволил ей продлиться, как мне показалось, лишних пять минут. И когда мы уходили, мне показалось, что он очень внимательно посмотрел на меня, пытаясь понять.

Лучше не понимать, мистер Кью.

Спускаюсь с моста; Кингстон. Поворачиваю на юг, к Сейбл-Джетти.

Сегодня она не стрижет газон. Дверь гаража закрыта, и никого не видно. Значит, он дома, и, вероятно, она тоже.

Как мне добраться до этого человека? Ты не можешь подойти к этому дому незамеченным, просто не можешь. Как будто он все еще морской пехотинец и расположился там, где у него есть преимущество местности: склон, ведущий к его месту, четкая линия огня, неприступность отовсюду, кроме фронта.

Я езжу по окрестностям, и в следующий раз, когда проезжаю мимо дома, в 11:50, дверь гаража открыта, гараж пуст. Он снова ушел, и я снова по нему скучаю.

Это никуда не годится, я ничего не добиваюсь. Я уезжаю на юг, возвращаясь к тому живописному виду, который был в понедельник, и сижу там, размышляя, невидяще глядя на реку, которая бесконечно течет мимо, как усталые солдаты с тяжелыми рюкзаками, серо-голубые солдаты в серо-голубой форме, низко согнувшиеся под тяжестью серо-голубых рюкзаков, марширующие плотной массой вниз по течению.

Резюме. Само резюме; могу ли я им воспользоваться? Я поместил свое объявление в The Paperman, я получил ответы, я провел отсев, я использовал адреса из резюме, но это все. Есть ли способ использовать само объявление, сам факт объявления? Если я не могу добраться до него, когда он дома, или найти его, или следовать за ним из дома, могу ли я отправить его куда-нибудь, а затем последовать за ним?

Я начинаю понимать, как это можно было бы сделать. Я должен пойти домой, вернуться в офис, все хорошенько обдумать.

Но сначала мне нужен ресторан.

Это очень опасное письмо для отправки. Впервые я оставляю след — я имею в виду не пули из «Люгера», — и впервые я делаю что-то, что может предупредить моего резюме о том, что он в опасности.

Номер телефона, вот в чем проблема. Хотя контакт с потенциальными сотрудниками часто осуществляется с помощью такого рода писем, на фирменном бланке всегда указан номер телефона, и почти всегда работодатель просит вас ответить по телефону. Объяснение того, что неудовлетворительный прокат все еще существует, и телефонный звонок может вызвать проблемы в магазине, должно — я надеюсь — успокоить подозрения HCE до того, как они возникнут. Но что, если он заметит, что на фирменном бланке нет номера телефона?

Я думал написать на нем поддельный номер, вообще любой номер, но что, если он ослушается письма и позвонит? Это маловероятно, поскольку охотники за работой не ослушаются потенциальных работодателей, но что, если бы он это сделал? Он не достиг бы B. D. Industrial Papers. И, независимо от того, что произошло во время этого звонка, я мог быть уверен, что его следующий звонок будет в полицию.

Он и они, вероятно, заподозрили бы какую-то аферу и проследили бы за письмом до моего почтового ящика, где почтальонша наверняка дала бы им мое описание. Она видела меня несколько раз, так что описание, вероятно, будет подходящим.

Кроме того, поскольку фирменный бланк приведет их в Коннектикут, сколько времени пройдет, прежде чем он свяжет их с детективом Бертоном, человеком, расследующим случайные убийства двух безработных менеджеров среднего звена бумажной фабрики? Если подумать, каковы шансы, что HCE обратился к Willis & Kendall за этой работой с лейблом can? Это означало бы, что детектив Бертон уже допросил его.

Но номер телефона — единственная проблема. Встреча, о которой я договорился, не является чем-то неслыханным и не должна вызывать подозрений. Директора по персоналу иногда отправляются в дорогу, чтобы встретиться с несколькими кандидатами в одном географическом регионе, и одна из ежедневных встреч будет включать обед, или в противном случае обед — пустая трата времени.

Я назначил директором по персоналу женщину с именем, которое наводит на мысль о ее молодости, и я надеюсь, что перспектива вкусно поужинать (у Coach House первоклассная репутация) с привлекательной молодой женщиной (он, естественно, сочтет ее привлекательной), которая может привести к первоклассной работе, бросит ему достаточно пыли в глаза, чтобы отвлечь его от мыслей о телефонах.

И все же это пугает. На данный момент так много всего может пойти не так. Например, я сказал ему подписать письмо и отправить его обратно, чтобы его не нашли среди его вещей после того, как я убью его, но что, если он сделает копию, что, если он такой законченный человек? (Я успокаиваю себя тем, что, если он такой законченный человек, среди его вещей будет храниться столько бумажного хлама, что никто никогда не просмотрит все это.)

Я также сделал все, что мог, с обоими конвертами, с тем, который я отправляю ему, и с тем, который прилагается к его ответу. Я скопировал несколько листов моего поддельного фирменного бланка на сверхпрочную бумагу, а затем аккуратно, с помощью прямой кромки и лезвия бритвы, вырезал фирменные бланки из трех листов и приклеил их в качестве обратного адреса на оба конверта и адреса назначения на внутренний конверт. Они действительно выглядят как напечатанные этикетки.

Весь этот переезд пугает меня. До сих пор я был очень осторожен, я делал все возможное, чтобы контролировать ситуации, сохранять анонимность и обособленность. Теперь я, по крайней мере потенциально, оставляю след. Но что я могу поделать? Я так близок к финишу, так близок. Это все, что стоит между мной и Аптоном «Ральфом» Фэллоном, с которым будет легко, легко, легко.

Теперь я в отчаянии. Я не могу воспользоваться пистолетом, и я не могу добраться до него или даже найти его. Я должен попробовать что-нибудь, что угодно, и это все, о чем я могу думать. Итак, я еду в Уайлдбери, к почтовому ящику возле почтового отделения, отправляю письмо и прихожу в ужас.

В ближайшие несколько дней я буду время от времени приезжать на Сэйбл-Джетти и проезжать мимо дома Эйч СИ. И если я увижу полицейскую машину, припаркованную снаружи, я не знаю, что я сделаю.

Я сижу перед почтовым отделением Уайлдбери, вторник, 17 июня, за штурвалом «Вояджера» и держу в руках письмо. Оно вернулось ко мне по орбите. Я смотрю на то, что он написал там, внизу, и буква кажется теплой, нагретой его голодом.

Он отправил его обратно немедленно, как только получил. Очевидно, он не беспокоился о телефонных номерах или о чем-то еще.

Другая возможная загвоздка, которую я осознал после того, как отправил письмо, заключалась в том, что он мог отрезать нижнюю часть письма, ту, которую ему нужно заполнить, и просто отправить ее обратно, сохранив основную часть письма для себя — и полиции. Но он хочет эту работу; он клюнул на наживку, как форель.

Теперь, когда моя авантюра, кажется, приносит свои плоды, я могу признать другой аспект этого хода, который мне не нравится. Я убивал людей. Я ненавидел это делать, но я должен был это сделать, и я это сделал. Но я не был с ними жесток, я не играл с ними. В некотором смысле, я играю с HCE, я дразню его несуществующим собеседованием о приеме на работу с несуществующей привлекательной женщиной. Мне жаль, что я так поступаю, я хотел бы, чтобы был какой-то другой способ.

Письмо вернулось в Уайлдбери вчера, но я не мог проверить почтовый ящик до сегодняшнего полудня, потому что вчера был день выступления Билли в суде. Мы должны были там быть, Марджори и я, конечно. У нас было назначено на десять, и мы пришли с Билли на несколько минут раньше, чтобы застать адвоката Покьюли ожидающим нас. На этот раз его костюм был не темно-бордовым, слава Богу, а нейтрально-серым. У него был темно-бордовый галстук с маленькими белыми коровками, прыгающими по маленьким белым лунам. Он пожал нам руки, Марджори и мне, и сказал: «Мы думаем, что здесь все получится», — и увел Билли на беседу с судьей.

Многое произошло за две недели, прошедшие с момента ареста Билли. Оказалось, что напарник Билли по преступлению, некто по имени Джим Баклин, был менее сообразителен, чем мы, как и его родители. В полицейской машине после ареста он наговорил вещей, которые могли быть истолкованы как признания в том, что он уже несколько раз грабил этот же магазин, и, по-видимому, он говорил подобные вещи другим детективам в полицейском участке и продолжал болтать, пока, наконец, на следующий день не встретился с адвокатом, которого наняли его родители (в отличие от бедных предков Билли, Баклины не имели права на юридическую помощь). Этот адвокат наконец-то заставил Джима Баклина заткнуться.

Общее мнение было таково, что вся предыдущая болтовня Баклина не будет приемлема в суде, и после прибытия адвоката Баклин тоже начал утверждать, что эта кража со взломом была его самой первой, так что они с Билли наконец-то рассказали одну и ту же историю.

Который сломался, когда полиция обыскала дом Баклинов (в то же время, когда они обыскивали наш) и нашла все это компьютерное программное обеспечение.

Конечно, они не нашли никакого незаконного программного обеспечения в нашем доме. Итак, если обнаружение краденых вещей в доме Баклина означало, что Баклин лгал, то отсутствие их в доме Девора должно означать, что Девор говорил правду, или, по крайней мере, это то, чего придерживался Поркули, и почему он делал все возможное, чтобы разорвать эти два дела. Пусть Баклин, опытный преступник с многолетним стажем, сам о себе позаботится, в то время как Билли, невинный юноша, которого Баклин втянул в преступную жизнь, предстанет перед судьей один на один.

В палатах. Нас там не было, пришлось отсиживаться в коридоре, но, видимо, все прошло хорошо. Несмотря на яростные возражения помощника окружного прокурора — я видел ее издалека, похожую на ястреба женщину лет тридцати, худую, с острым лицом и безжалостную, — судья согласился разделить два дела и продолжить рассмотрение дела Билли в закрытом режиме.

К тому времени вопрос о тюремном сроке уже не стоял. На самом деле, как позже объяснил нам Покьюли за чашечкой кофе в закусочной, вопрос заключался в том, будет ли в послужном списке Билли судимость за уголовное преступление. Раньше у него никогда не было неприятностей, он был хорошим учеником в школе, у него было блестящее будущее, и он вырос в бедности. (А, ладно.) В «Чемберс» Покьюли предположил возможность предъявления обвинительного заключения за печатью, и судья сказал, что подумает над этим.

За кофе, когда он остывал, а мы все были слишком взвинчены, чтобы добавлять кофеин в свой организм, он объяснил, что такое закрытый обвинительный акт, и это неожиданная милость судебной системы. Если подсудимый признает себя виновным и если обстоятельства требуют предоставления ему второго шанса, судья может запечатать обвинительный акт, оставить его неопубликованным и не вступившим в законную силу в своем суде на любой срок, который он назначит; обычно на год. Если за это время обвиняемый будет арестован за еще одно преступление, обвинительный акт не опубликован, и ему грозит судебное преследование как за старое преступление, так и за новое. Если, однако, он останется невредимым до истечения срока, обвинительный акт аннулируется, как будто его никогда и не было. В полиции нет протокола; обвиняемый выходит чистым.

Что ж, это то, на что мы, конечно, надеялись, и Покьюли ожидал, что мы узнаем об этом до конца дня, но сначала нужно было разобраться с делом Джима Баклина. Все это время мы держались подальше от суда, но, по-видимому, адвокат Баклина присоединился к помощнику окружного прокурора в борьбе за объединение двух дел, и спор был долгим. Он, конечно, хотел, чтобы его клиент воспользовался более чистыми фалдами пальто Билли.

Но в конце концов судья вынес решение не в пользу как адвоката защиты, так и помощника окружного прокурора, и дело Баклина было передано на рассмотрение в одиночку — или, что более вероятно, позже, для заключения сделки о признании вины, — и в три часа дня нас снова доставили в суд. Марджори, Билли и я стояли перед судьей, который отличался от того первоначального слушания по освобождению под залог, в другом, но похожем зале суда. И снова это было в точности похоже на какой-то религиозный ритуал, полный тайных выражений, и мы были кающимися перед первосвященником.

Покьюли посоветовал нам не разговаривать с родителями Баклина, поэтому мы избегали их, хотя они отчаянно хотели поговорить с нами; без сомнения, чтобы убедить нас снова привязать нашего мальчика к их обреченному сыну. Я заметил их в конце зала суда, когда началось наше заседание, полных раскаяния, обиды и упрека. Я не оглядывался на них.

Судья скрепил печатью обвинительный акт. Я подумал, что Марджори упадет, когда поймет, что он только что сказал, и крепко схватил ее за руку. Судья строго выговорил Билли за его легкомыслие — прекрасное слово, — а Билли держал голову опущенной, а его ответы короткими и уважительными, и вскоре все закончилось.

Вчера без двадцати четыре пополудни с проблемами Билли с законом было покончено. То есть при условии, что с этого момента он останется честным. И в этом нет особых сомнений. Этот опыт напугал его, и он осознает, насколько ему повезло. Прямо перед ним стоит образ Джима Баклина, который показывает ему, насколько все могло быть серьезно. И он благодарен нам и не хочет нас подводить.

Мы пожали руку Поркьюли и попытались выразить нашу благодарность и осознание того, что мы вполне могли нанять гораздо худшего адвоката, а затем я отвез Марджори и Билли домой. Какое это было облегчение, почти такое же большое, как если бы я закончил все эти дела и вернулся к своей настоящей работе. И это показало мне, что если ты просто продолжаешь идти вперед, сохраняешь решимость, не позволяешь системе сломить тебя, ты можешь победить.

Я одержу победу.

Что ж, на этот опыт ушел весь вчерашний день, и сегодня был еще один сеанс консультирования. Сегодня я держал рот на замке, так как беспокоюсь, что, возможно, на прошлой неделе слишком сильно выставил себя напоказ, и я не хочу рисковать, делая это снова. Квинлан пытался прощупать меня два или три раза, я чувствовал его любопытство по поводу того, в каком направлении мы двигались на прошлой неделе, но я давал ему плоские ответы, поздравительные открытки, с которыми он ничего не мог поделать. И Марджори хотели направить разговор на наши роли в браке, для чего мы и должны были присутствовать в любом случае, так что я думаю, что не причинил себе никакого вреда.

Когда мы вернулись домой, я сделал кое-что, что давно планировал, и теперь, я думаю, время пришло. Я подготовил семнадцать своих резюме, мои собственные резюме, адресовал семнадцать конвертов бумажным фабрикам, к которым я уже обращался в прошлом, плюс Arcadia Processing, и написал каждому сопроводительное письмо, в котором говорилось, что я все еще здесь, я все еще доступен, на случай, если с тех пор, как вы в последний раз слышали обо мне, открылась какая-нибудь вакансия. Если время подойдет, мое резюме будет самым свежим в файлах Arcadia и, возможно, все еще свежим в памяти директора по персоналу Arcadia, когда там неожиданно появится вакансия. И поскольку я отправляю всю эту партию, и это за неделю или две до смерти УРФА, не должно возникнуть никаких подозрений.

Отправив эти резюме в местное почтовое отделение, я поехал сюда, в Уайлдбери, чтобы найти ответ от HCE, ожидающий меня в почтовом ящике. И вот я сижу здесь минутку, на солнышке, возле почтового отделения, и улыбаюсь тому, как хорошо идут дела.

Пятница. Через три дня я, наконец, найду ЭЙСА. Смогу ли я разобраться с ним немедленно? Найди его и просто сделай это? Затем на следующей неделе УРФ, и все кончено.

Я вижу работу, труд, поездки на работу. Я чувствую, что нахожусь на этой работе, как в теплой ванне.

Пятница.

Я припарковался в квартале от каретного сарая. Без пяти час, пятница, пополудни; почти время ленча HCE с мисс Лори Килпатрик.

Девять дней назад, когда я понял, что не могу попасть в HCE напрямую, и начал думать о другом способе сделать это, я объехал всю эту часть штата, заглядывая в рестораны, и решил, что для моих целей идеально подойдет Каретный сарай в Регнери. Это довольно высококлассное место, куда ходит местная знать, и оно находится прямо на главной улице города, так что нет проблем с парковкой или сохранением анонимности. На улицу выходят большие окна в колониальном стиле, через которые прохожий может легко увидеть переднюю часть ресторана, где метрдотель приветствует посетителей и где есть небольшая зона отдыха с двумя скамейками, где люди могут подождать своих спутников за обедом.

Он придет пораньше? Я уверен в этом. Без пяти час он, вероятно, уже там; подходит время для моей первой прогулки.

Я выхожу из «Вояджера», который припарковал за полквартала от ресторана, и иду по тротуару.

Вчера днем я позвонил сюда, чтобы забронировать столик на двоих на имя Килпатрика, так что ему скажут, что столик забронирован, но другая сторона еще не прибыла, и, естественно, он займет место в зоне ожидания.

И это он? Я прохожу мимо, и там на скамейке сидит один мужчина, откинувшись назад, выглядит уверенным, одна нога закинута на другую. Очень хороший темный костюм и темный узорчатый галстук, коротко подстриженные седые волосы, квадратное лицо; это все, что я вижу при первом взгляде.

Я иду дальше, останавливаюсь у магазина бытовой техники, несколько минут изучаю видеомагнитофоны и факсимильные аппараты в витрине, затем поворачиваюсь и иду обратно тем же путем, каким пришел. Теперь я приглядываюсь к нему повнимательнее, и я уверен, что это мой мужчина. У него тупая манера сидеть, квадратная челюсть, командирское выражение лица и лишь намек на возбужденное предвкушение. Наконец-то.

Я возвращаюсь в «Вояджер», сажусь за руль, сижу, наблюдая за входом в ресторан. Он довольно популярен; туда постоянно заходят хорошо одетые люди, обычно парами, обычно мужчины вместе или женщины вместе, иногда смешанные пары, но все среднего возраста или старше. Я не вижу другого синглтона, который соответствовал бы моему представлению о HCE.

Время подтвердить мою догадку о том, что мужчина в костюме военного вида — это HCE. (Костюм, который, на мой взгляд, очень хороший и очень дорогой, является здесь единственной небольшой причиной для сомнений.) Он все еще ждет? Или на его месте есть кто-то другой, настоящий HCE?

Нет. Все еще он. Он все еще мой мужчина. Бывший морской инструктор, который всю свою трудовую жизнь проработал в одной компании. Теперь он выглядит менее уверенным, слегка расстроенным, и когда я возвращаюсь к «Вояджеру», я вижу, что он смотрит на часы.

Я снова сажусь за руль. Вопрос только в том, сколько времени ему потребуется, чтобы сдаться.

Он все еще там. Должно быть, он уже знает, что мисс Килпатрик не придет, что-то пошло не так. Но он все еще ждет, надежда против надежды, верный солдат.

Я ненавижу поступать так с ним, испытывать восторг, а затем унижение, ужасное чувство ничтожества и невозможности ответить на несправедливость. Если бы был какой-то другой способ…

Что ж. В этой ситуации есть свои мрачные моменты.

Неужели он никогда не сдастся? Он не может спать в этом ресторане, ему когда-нибудь придется уйти. Он все равно решил пообедать там, заплатив за это сам?

Маловероятно. Мы с HCE больше не можем позволить себе такие места, как Каретный сарай.

Должен ли я выйти из машины, пойти посмотреть, сидит ли он все еще там? Если каким-то образом он вышел каким-то задним ходом, покинул ресторан, я должен это знать. Но что, если я все-таки выберусь, и буду на полпути к цели, а он...

Вот. Наконец, он выходит на солнечный свет. Стоя, он ниже, чем я ожидал, но плотный, коренастый мужчина в хорошей физической форме. Он останавливается на тротуаре, в растерянности оглядывая квартал, а затем качает головой и поворачивается, чтобы идти в моем направлении.

Мое лицо отвернуто, я смотрю на банк прямо через дорогу, когда он проходит мимо меня. Затем я оборачиваюсь и наблюдаю в правое боковое зеркало, как он удаляется, напрягшись как шомпол. Когда он проходит немного дальше, я смотрю на него во внутреннее зеркало и вспоминаю беднягу Эверетта Дайнса и ненадолго закрываю глаза. Сейчас мне не нужны эти воспоминания.

Он поворачивается, он шагает между машинами, он снова поворачивается, он открывает дверцу машины. Когда он открывает ее, я вижу, что машина черная; я ожидал этого от него. Я завожу мотор «Вояджера» и сижу, пока он работает на холостом ходу.

Теперь ничего не происходит. Что он там делает? Возможно, если подумать, в относительном уединении салона его собственной машины, возможно, он позволяет себе на минуту расклеиться, разозлиться, быть несчастным, разочарованным и напуганным. Но, если я знаю своего мужчину, ему не понадобится много времени.

Нет. Вот и он. Это Ford Taurus; я бы купил американский.

Я включаю левый поворотник. Его Taurus проезжает мимо меня, затем мимо меня проезжает серый Chrysler Cirrus, и тогда я выезжаю.

Мы выезжаем из города, я держу по крайней мере еще одну машину между нами, его черный «Таурус» всегда хорошо виден впереди. За пределами Регнери эта второстепенная дорога выводит нас на шоссе штата 9, где оно, как и ожидалось, поворачивает на север к Сейбл-Джетти.

На этой дороге больше движения, но за ним по-прежнему легко следить. Я думал, что его гнев и фрустрация могут заставить его вести машину слишком быстро или слишком агрессивно, но он законопослушный человек, и мы соблюдаем приличия, чуть превышая разрешенную скорость, когда нас не тормозят грузовики.

Я ожидаю, что он повернет направо, к Сейбл-Джетти, но он этого не делает; вместо этого он продолжает движение по шоссе 9. Я следую за ним, держась на приличном расстоянии, гадая, куда он направляется. К северу от города он встретит другой конец Ривер-роуд, но это будет долгий путь в обход его дома.

Вот Ривер-роуд, рядом с ней закусочная, а сразу за ней, на другой стороне дороги, большой торговый центр, и туда он и направляется, в торговый центр. Он подает сигнал повернуть налево, выезжая на специальную полосу для движения в торговом центре, и три машины между нами едут прямо вперед, и я тоже подаю сигнал повернуть налево, останавливаясь позади него.

В этом месте нет светофора, но на некотором расстоянии впереди есть один, и вскоре после того, как на нем загорается красный, движение в южном направлении прекращается, и тогда мы оба можем повернуть, как и две машины, которые проехали за мной.

Труднее следовать за ним на парковке, оставаясь незамеченным. Я остаюсь далеко позади, делая вид, что колеблюсь, какую полосу мне выбрать, в то время как он уверенно направляется вперед, а затем направо и паркуется на некотором расстоянии от главного здания, в полудюжине свободных мест от ближайшей припаркованной машины. Он боится вмятин и повреждений от других людей, садящихся в свои машины рядом с его? Я думаю, это, вероятно, было бы на него похоже.

Я нахожу свободное место поближе к зданию, останавливаюсь и достаю блокнот и ручку, как будто специально выбрала этот момент, чтобы составить список покупок. Я осознаю, что он идет сюда, затем отчетливо вижу его сначала в правом зеркале, затем во внутреннем зеркале, затем в левом зеркале.

Пожалуйста. Пусть этот не будет таким ужасным, как Эверетт Дайнс.

Когда он почти доезжает до конца ряда припаркованных машин, я наконец выхожу из «Вояджера», запираю его и следую за ним. Он пересекает дорожку между парковкой и зданием торгового центра, и я не сильно отстаю от него. Другие люди тоже выходят из своих машин. Мы все входим в здание.

Это закрытый торговый центр с длинным широким коридором от этих дверей, по бокам которого расположены сетевые магазины всех видов, а в дальнем конце — трехэтажный дольмен. «Дольмен» — это линейка пригородных универмагов, расположенных в основном или, может быть, полностью в торговых центрах. Перед «Дольменом» коридор тянется влево и вправо, с большим количеством магазинов, обращенных к модным витринам универмага. Только часть здания, в которой находится «Дольмен», имеет высоту более одного этажа.

ОН быстро идет по длинному коридору. Кажется, он определенно знает, куда идет. Может быть, он планирует что-то купить себе, какую-нибудь маленькую роскошь, чтобы успокоить свои чувства? Он не похож на этот тип людей.

Дольмен — вот куда он направляется. Раздвижные двери открываются для него, затем закрываются, затем открываются для меня, и я вижу, как он так же быстро, как всегда, направляется к эскалаторам в центре магазина.

Я держусь подальше. Здесь много покупателей, но на самом деле народу немного, и я бы не хотела, чтобы он осознавал, что видит меня каждый раз, когда оглядывается.

На самом деле он не смотрит по сторонам. Он явно сосредоточен на своей цели. Он поднимается по эскалатору, и я могу сказать, что он бы бодро зашагал вверх, если бы не то, что большая семья перед ним, все, кроме папы, стоят неподвижно.

Я все медлю и медлю, и не сажусь на эскалатор, пока он не добирается почти до верха. Затем, когда я поднимаюсь вверх, я лишь мельком вижу, как он разворачивается и идет обратно ко второму пролету.

ДА. Когда я спускаюсь с первого эскалатора и поворачиваю ко второму, я просто замечаю, как его рука и часть его темного костюма поднимаются вверх. Я следую за ним.

Он наверху, когда я достигаю низа, и я вижу, как он поворачивает влево. Я поднимаюсь по движущимся ступенькам, быстро скользя вверх, и когда я вижу третий этаж, его нигде не видно.

Все в порядке. Я видел, как он пошел налево, к левой задней части магазина, а здесь не так уж много секций. Я замечу его в любую секунду.

Но я этого не делаю. Я иду по левому проходу, глядя по пути в обе стороны, как будто ищу что-то купить, а не человека, которого можно убить, и его нигде нет. Последний отдел наверху — мужская одежда, вешалки с пиджаками и спортивными куртками вдоль двух прямоугольных стен, и его здесь тоже нет.

Куда, черт возьми, он подевался? Я пока не волнуюсь, потому что то, за чем он сюда пришел, займет у него как минимум несколько минут, чтобы выбрать и купить. Он в этом секторе, на этом уровне магазина; я найду его.

Я все еще стою посреди витрины с мужской одеждой, хмурясь то в одну, то в другую сторону, решая, каким путем пойти в первую очередь, когда он сам выходит из дверного проема в самом углу, между вешалками с костюмами и пальто. Он видит меня, улыбается и направляется ко мне, а я сбита с толку, напугана и готова убежать. Потом я понимаю, что теперь на нем овальная сине-белая табличка с именем. В верхней половине написано, что ДОЛЬМЕН, а под ним написано «Мистер Эксман».

Он работает здесь. Он продавец костюмов, вот почему его собственный костюм такой хороший. Он продавец костюмов, а я клиент.

«Да, сэр?» — говорит он, сложив руки вместе, и лучезарно улыбается мне, что, как я знаю, противоречит его натуре и, вероятно, отвратительно для его души.

Я не могу просто стоять и пялиться. Я должен быть сообразительным, я должен все делать гладко, я не должен казаться удивленным, или виноватым, или испуганным. Я должен быть вообще никем, пустым покупателем перед продавцом. «Просто смотрю», — говорю я. «Спасибо».

«Если я смогу чем-то помочь, — говорит он со своей улыбкой, — ты найдешь меня поблизости».

В данный момент в этом разделе нет других покупателей, и других продавцов не видно. Мы здесь одни, но пользы от этого мало. «Да, да, спасибо», — говорю я. Я не хочу, чтобы он помнил меня.

Или, подождите. Да, я понимаю. Сейчас я думаю, я вижу все возможности сразу. Я улыбаюсь в ответ, не отворачиваюсь и говорю: «Мне нужна спортивная куртка на лето, но я не могу выбрать ее сам, со мной должна быть моя жена. Так что сейчас я просто осматриваюсь.»

«Да, конечно», — говорит он, кивая, делясь моим мужским опытом. «Мы всегда должны прислушиваться к жене».

«Она учительница, — объясняю я, — так что сегодня она работает, но я мог бы вернуться с ней завтра».

«Хорошая идея», — говорит он и засовывает два пальца во внутренний карман пиджака и достает визитную карточку. «Я буду здесь», — говорит он мне, протягивая карточку. «Если ты меня не видишь, спроси».

Конечно, такого рода работа в основном оплачивается комиссионными. Я беру его карточку и смотрю на нее, и это похоже на его бейджик с названием магазина вверху и его собственным именем внизу. На карточке, в правом нижнем углу, также написано «Торговый представитель». Я киваю на карточку и на HCE. «Я вернусь», — обещаю я. Затем я перекладываю карточку в левую руку, протягиваю правую и говорю: «Хатчесон».

«Мистер Хатчесон», — говорит он, довольный.

Мы пожимаем друг другу руки.

Я ухожу от него, внезапно моя голова полна идей. Я кладу его визитку в карман, говоря себе, что не забуду поскорее выбросить ее. Тем временем у меня есть дела, начиная с телефонного звонка.

Прямо у главного входа в магазин есть несколько телефонных будок, рядом с большой вывеской, указывающей часы работы «Дольмена»; в пятницу с «12 до 9». Я выбрасываю карточку HCE в корзину для мусора, проверяю карманы, чтобы убедиться, что у меня достаточно мелочи, и захожу в будку, откуда звоню Марджори домой. Мы оба здороваемся, и я спрашиваю: «Не могли бы мы поужинать сегодня пораньше?» Обычно мы ужинаем около семи-семи тридцати.

«Полагаю, да», — говорит она. «Насколько рано?»

«Ну, я встретил парня, с которым раньше работал в Halcyon. У него есть какая-то идея, какое-то дело, которым, по его мнению, мы могли бы заняться».

Звучит сомнительно — вполне обоснованно — и она говорит: «Ты думаешь, это что-нибудь хорошее?»

«Пока не знаю. Он хочет показать это мне сегодня вечером у себя дома, спецификации, которые он сделал, и все такое».

«Он хочет, чтобы ты что-то вложил?»

«Этого я тоже пока не знаю», — говорю я, смеюсь и добавляю: «Если и знает, то лает не на то сухое дерево».

«Он, конечно, такой», — говорит она. «Во сколько бы ты хотел уйти?»

С 12 до 9. Он начал поздно, почти в половине третьего, так что он наверняка останется до закрытия магазина. «В семь», — говорю я.

«Мы будем ужинать в шесть».

«Спасибо, милая», — говорю я и вешаю трубку.

А теперь мне нужно пройтись по магазинам. Если вы хотите кого-нибудь убить, вы можете найти все необходимое для этой работы в торговом центре.

Без пяти минут девять. Я открываю водительскую дверь рядом со мной, и в салоне загорается свет.

Я снова в торговом центре, и на этот раз я припарковался всего в четырех местах от Taurus HCE, где ему придется пройти мимо меня. Левая сторона «Вояджера» обращена к зданию торгового центра, а длинная раздвижная дверь с правой стороны, выходящая из здания, открыта. Короткий капот тоже открыт, прямо передо мной, обнажая массивный маленький двигатель. Новый молоток опирается на углубление между лобовым стеклом и капотом, где находится стеклоочиститель, когда он не используется; рабочий конец молотка направлен вниз, а его рукоятка направлена в сторону автомобиля.

Все остальные мои покупки со мной в машине. Вон там, у главного входа, выходят последние покупатели. Парковка заполнена менее чем на четверть, и ни одной из оставшихся машин рядом со мной и Эйсом нет.

То, что я планирую, сопряжено с определенным риском, но без оружия все, что я делаю, должно включать некоторый риск, а в этом плане, я думаю, его как можно меньше. Долгие июньские сумерки подходят к концу, поэтому, хотя темнота еще толком не сгустилась, наступает то сложное время вечернего освещения, когда ты никогда не уверен, что именно видишь. Кроме того, никто, кроме HCE, не собирается уходить так далеко через парковку, потому что наши две машины — единственные, кто находится так далеко от здания. Я рассчитываю, что на моей стороне будет элемент неожиданности, и у меня есть покупки в различных магазинах торгового центра.

Без четырех минут девять. Без трех минут девять. Все еще без трех минут девять.

Я все время смотрю на часы, ничего не могу с собой поделать. Мои руки все сильнее сжимают руль, не важно, как сильно я пытаюсь расслабиться, не важно, сколько я говорю себе, что не должен истощать эти руки, они мне скоро понадобятся.

Кто-то приближается. Силуэт мужчины на фоне огней торгового центра позади него. По-моему, в темном костюме, и плетется так, словно устал или обескуражен. Или и то, и другое вместе.

Он уже обогнал все остальные припаркованные машины и все еще приближается. Неужели он будет настолько погружен в свои мрачные мысли, что даже не заметит меня здесь?

Нет. Он человек, который замечает разные вещи, и он видит открытую дверцу моей машины, мягкий желтый свет салона, падающий на меня, открытый капот. «Проблемы?» — зовет он.

Я театрально вздыхаю. «Не заводится», — говорю я, а затем наполовину высовываюсь из машины, как будто только что узнала его: «О, привет!»

Он все еще шел к своей машине, но теперь поворачивается в мою сторону, прищурившись, наконец понимает: «Мистер Хатчесон?»

Да, ты помнишь это имя, горячая перспектива приобрести спортивную куртку, собираюсь вернуться завтра с женой. Я говорю: «Да, привет. Не ожидал увидеть тебя раньше завтрашнего дня».

«Что случилось?» Он хмуро смотрит на открытый капот. Я читал, что он умеет брать ответственность на себя, гордится тем, что находится рядом в чрезвычайной ситуации, и он, безусловно, играет свою роль.

Я говорю: «Мне неприятно это признавать, но я ни черта не смыслю в автомобильных двигателях. Я позвонил своей жене, она собирается попросить гараж прислать кого-нибудь. Бог знает когда».

«Это тебе дорого обойдется», — говорит он.

«Не напоминай мне», — говорю я. «И я действительно не могу себе этого позволить, не сейчас». Я выхожу из машины, держа правую руку опущенной вдоль тела, а другой рукой указываю на двигатель. «Вот и моя новая спортивная куртка».

Теперь это личное. «Нет, нет, мистер Хатчесон», — упрекает он меня. «Никогда не говори «умри», это мой девиз».

«Хотел бы я, чтобы это было девизом автомобиля», — говорю я.

Он смеется и подходит к передней части «Вояджера», говоря: «Давай просто посмотрим. Ты не возражаешь?»

«Вовсе нет», — говорю я. «Если ты сможешь сэкономить мне на буксировке и ремонте…»

«Ничего не обещаю». Он берет молоток и поднимает бровь, глядя на меня. «Собираешься починить его этим?»

Я двигаю руками, демонстрируя беспомощность. «Я подумал, что, возможно, мне придется ослабить барашковую гайку».

Качая головой, он кладет молоток туда, куда я его положил, и наклоняется над двигателем, его голова близко к открытому капоту. «Попробуй перевернуть его», — говорит он мне.

«Конечно. Тебе нужен фонарик?»

«У тебя есть такой? Идеально», — говорит он и поворачивает голову ко мне, правая рука тянется за фонариком, и я бью его булавой по лицу. Он вскрикивает и прижимает обе ладони к глазам, в то время как я бросаю баллончик с булавой на землю и тянусь за молотком. Я бью его в висок так сильно, как только могу, чувствуя, как трескается его череп. Я быстро ударил его второй раз, в то же место.

Он падает. Я прыгаю вперед, роняя молоток, и обхватываю его руками, поддерживая. Мы, должно быть, выглядим как танцующие пьяницы, но никто не находится достаточно близко, с достаточно четким обзором, чтобы увидеть, что здесь вообще происходит.

Я крадучись иду вперед, неся его, пошатываясь под тяжестью, его вялые ноги волочатся по земле между моими. Двигаясь таким образом, я толкаю его к правой стороне машины и бросаю внутрь на прозрачный пластиковый брезент, который я расстелил на сиденье и полу. Я сгибаю его, сгибаю, и он полностью в деле.

Теперь я накрываю тело лишним брезентом, беру с пола за сиденьем темно-зеленое новое одеяло, вытряхиваю его из заводских складок и набрасываю на него. Затем я отступаю назад и закрываю дверь.

Теперь быстро, но не слишком. Я обхожу «Вояджер» спереди, закрываю капот, беру булаву и молот. Я бросаю их на пассажирское сиденье, сажусь за руль и закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Сюрприз: двигатель работает просто отлично.

Я присоединяюсь к другому отстающему потоку машин, движущемуся к съезду, поворачиваю налево, направляюсь по шоссе 9 в сторону Кингстона, моста и дома.

В моем доме горит только одна настольная лампа в гостиной, лампа для чтения в спальне Билли и лампочка на верхней площадке лестницы. Сейчас чуть больше одиннадцати, и Марджори, как я и надеялся, легла спать. В противном случае мне пришлось бы разъезжать по округе, пока она не уйдет спать, что заставило бы меня очень нервничать. Билли проснулся, но он не выйдет из своей комнаты.

Мне не нравится, что это тело все еще со мной, но я боялся останавливаться где-либо по пути, чтобы сделать необходимую подготовку. Вы можете найти место, которое выглядит совершенно безопасным, темным и безлюдным, и оказаться прямо в центре того, что нужно сделать, когда появятся другие люди, или включится свет, или мимо проедет полиция. Я в большей безопасности дома, в моем собственном гараже, когда семья надежно укрыта на ночь.

Я нажимаю на пульт дистанционного управления на козырьке, и дверь гаража открывается, внутри загорается свет. Я въезжаю, снова нажимаю на пульт дистанционного управления и жду, пока закроется дверь, прежде чем вылезти и подойти, чтобы включить главный свет в гараже. (Этот первый автоматически выключается снова через три минуты после закрытия гаражной двери.)

Теперь нужно позаботиться о теле, по крайней мере, на сегодняшний вечер. Я открываю коробку с пластиковыми пакетами, которые купила в торговом центре, очень большие, называются lawn-n-leaf, темно-зеленые, с завязкой наверху. Затем я надеваю белые хлопчатобумажные перчатки, которые тоже купил в торговом центре, открываю раздвижную боковую дверь «Вояджера» и смотрю на гору зеленого одеяла.

Сначала я снимаю одеяло и запихиваю его в пластиковый пакет. Молоток и Булаву я тоже бросаю туда, а затем откладываю этот пакет в сторону и достаю другой из коробки.

Это сложная часть. Я откидываю прозрачный брезент с тела и с облегчением вижу, что крови почти нет, только немного вокруг разбитого лба и течет из носа и ушей. Очень небольшое кровотечение означает, что он умер в тот момент, когда я ударил его, что лучше для нас обоих.

Тело все еще гибкое, но это ненадолго. Я опускаю его руки вдоль тела, локти почти прямые, так что его кисти с частично согнутыми пальцами лежат чуть выше промежности. Затем я беру моток толстой проволоки для картин — еще одна покупка в торговом центре — и обвязываю его конец вокруг его пояса, закручивая проволоку вокруг себя, чтобы она надежно держалась.

Ноги вялые, они не хотят двигаться, но я давлю и давлю, заставляя колени согнуться, а ноги подтянуться к телу, пока его колени не окажутся у груди, а ноги не надавят на предплечья. Я перекрещиваю проволоку для рисования через его ноги, отрезаю эту длину, быстро сгибая ее взад и вперед, а затем прикрепляю этот конец также к его поясу.

Теперь он представляет собой компактную упаковку, ноги, руки и туловище сложены вместе. Но я хочу быть уверенным, что ничего не случится, поэтому я упираюсь плечом в его ботинки и толкаю вверх, чтобы можно было подсунуть следующую секцию проволоки под него, протягивая ее до пояса. Затем я позволяю телу снова успокоиться, когда я разламываю этот отрезок проволоки, сгибая его, и скручиваю ее концы вместе над его голенями, пока она не обхватывает его очень туго, вдавливаясь в него и становясь невозможной для скручивания еще туже.

Запихнуть это связанное тело в другой мешок из газонных листьев оказалось и близко не так сложно, как я ожидал. Конечно, возможно, я просто бегу на адреналине, я не знаю. В любом случае, кажется, что совсем некстати у меня оказывается вторая сумка, стоящая на цементном полу.

Теперь я снова открываю первый пакет и засовываю в него пластиковый брезент. Идея в том, что кузов никогда не прикасался к какой — либо части моей машины, поэтому, если они его найдут — на что я надеюсь, что они этого не сделают, — не останется ни волокон, ни краски, ни чего-либо еще, что могло бы связать кузов с этим автомобилем. А также детали, которые прикасались к машине, такие как брезент и одеяло, положите в отдельный пакет.

Также в этот пакет кладется остаток рулона проволоки для рисования, коробка пластиковых пакетов и, наконец, перчатки. Когда я завязываю этот пакет, я размазываю пластик ладонями. Никаких отпечатков пальцев.

Это мои собственные рабочие перчатки с верстака, которые я использую, когда складываю два полных пластиковых мешка для мусора в угол гаража, в окружении остального мусора, который, кажется, растет там естественным образом, особенно с тех пор, как мы продали Civic. Обе сумки громоздкие, но одна намного тяжелее другой.

Я осматриваю гараж. Все нормально. Ничего не случилось. Я выключаю свет и ложусь спать.

Направляясь к центру утилизации, я ловлю себя на том, что размышляю о концепции кривой обучения и о том, как далеко я продвинулся по ней. И о том, как мне повезло в тот первый раз, с оригинальным HCE. Как его звали? Мне трудно это вспомнить.

Герберт Эверли, вот и все.

Насколько простым это было, простым, плавным, быстрым и чистым. Это воодушевило меня, это сделало возможным все остальное, потому что заставило меня поверить, что все это может быть настолько безупречно. Если бы мне пришлось сначала заняться вторым HCE, ничего бы этого никогда не случилось. Я просто был бы не в состоянии.

Идея кривой обучения заключается в том, что когда вы делаете что-то в первый раз, у вас это получается не очень хорошо, но вы узнаете кое-что о том, как выполняется работа. Затем, во второй раз, ты лучше, но все еще с изъянами, и ты учишься немного большему. И так далее, пока не достигнешь совершенства. Кривая обучения представляет собой дугу, начинающуюся с крутого подъема, потому что в первые дни вы каждый раз многому учитесь, а затем постепенно она выравнивается до определенного уровня, по мере того как вы учитесь все меньшими шагами, приближаясь к идеалу.

Что ж, я еще не совершенен в этом, видит Бог, я не достиг идеала, но я прошел долгий путь обучения со времен Герберта Эверли. Конечно, ирония в этом заключается в том, что по мере того, как дуга моей кривой обучения сглаживается в направлении полной компетентности, я овладеваю навыком, который больше никогда не буду использовать.

Я, конечно, надеюсь, что мне никогда больше не придется им пользоваться. Но я признаю, что это полезный навык.

Ранее сегодня я отвез Марджори на ее субботнюю работу в New Variety, и когда я вывел «Вояджер» из гаража, даже я не сразу заметил там ничего необычного. Темные объемистые сумки были плотно прижаты друг к другу сзади, подальше от дневного света, среди пакетов с птичьим кормом, банок с краской, зимних ботинок и всего остального, что разводят в гаражах, когда никто не смотрит.

По дороге в кинотеатр я рассказал Марджори историю, которую придумал прошлой ночью в постели, перед тем как заснуть, о схеме зарабатывания денег моим другом, которая вынудила меня уйти на несколько часов после ужина. История, которую я ей рассказал, заключалась в том, что мой друг напомнил мне, что правительство Соединенных Штатов измельчает свои старые бумажные деньги, чтобы уничтожить их, и это была его идея — уговорить правительство разрешить нам производить свежую бумагу из измельченной целлюлозы. Мы бы изготовили бумажные пакеты зеленого цвета со знаками доллара на них и продавали бы их под названием Money Bags; они были бы одновременно полезными и отличным новшеством.

Я сказал Марджори, что мне показалось это умной идеей — она казалась менее уверенной, — но что я спросил своего друга, что мы должны были с этим делать? Мы оба хорошо разбираемся в превращении целлюлозы в бумагу, но это все. Его плану нужен был политик, чтобы уговорить правительство позволить нам иметь бумагу, и маркетолог, чтобы вывести денежные мешки наружу. «Я сказал ему, — объяснил я Марджори, — что если он сможет найти пару таких людей, и они серьезно отнесутся к этому, я был бы рад присоединиться».

«Ни за что на свете», — сказала она, и мне пришлось согласиться.

Когда я вернулся домой, отвезя Марджори в кинотеатр, Бетси и Билли не было дома: она была на репетиции пьесы, которую ставит в колледже, — «Мышьяк и старые кружева»; она — одна из тетушек, сильно загримированная, — а он был дома у друга, поглощенный новой компьютерной программой друга (он будет заниматься этим до тех пор, пока жизнь здесь не наладится).

Я открыл дверь гаража, загнал «Вояджер» внутрь, закрыл дверь гаража, отодвинул заднее сиденье машины в сторону и загрузил два пластиковых пакета. А теперь я направляюсь в центр переработки отходов.

Центр переработки отходов, конечно, — это то, что раньше называлось свалкой, и отчасти оно таковым и остается. В нашем районе есть частная система сбора мусора, но значительно дешевле сортировать мусор самостоятельно и сдавать его в центр переработки. Стекло, жесть, бумагу и картон они берут бесплатно, а мусор — по пятьдесят центов за большой пластиковый пакет. Мешки выбрасываются в мусоропровод, оттуда они отправляются в мусоровоз для уплотнения мусора, а оттуда их вывозят на свалку в проливе Лонг-Айленд.

Морское путешествие для Хоука Эксмана. Он морской пехотинец, ему это понравится.

Оказалось, что моего друга с идеей «Денежных мешков» зовут Ральф Аптон, в честь Аптона «Ральфа» Фэллона, последнего препятствия между мной и моей новой работой. Я понял, что для этого друга стало необходимым дальнейшее существование, как только Хоук Эксман убрался с дороги и пришло время подумать о том, как разобраться с УРФОМ.

Дело вот в чем: УРФ нанят. У него моя работа, а это значит, что он работает на фабрике пять дней в неделю, а это значит, что я смогу дозвониться до него только по вечерам. Выходные осложняются работой Марджори в New Variety и нашими собственными фиксированными ритуалами выходного дня, the Sunday Times и всем прочим. Итак, это рабочая ночь или ничего, и это не будет ничем.

И это означало, что создатель «Денежных мешков» должен был продолжать присутствовать в моей жизни. «У него есть еще идеи», — сказал я Марджори, когда забирал ее из офиса доктора Карни в шесть часов в понедельник, вчера, через три дня после того, как я разобрался с Эксманом. «У него миллион идей, и кто знает, может, из одной из них что-нибудь получится. В любом случае, ему нравится делиться со мной своими идеями и показывать презентации, которые он провел, и все такое, и, по правде говоря, милая, я бы предпочел делать что-то, чем ничего».

«Я знаю, что ты бы так и сделал», — сказала она и одарила меня нежной улыбкой, и все.

Этим утром мы поехали в Marshal, чтобы провести час с Лонгусом Квинланом, и, к моему удивлению, сейчас я получаю удовольствие от этих занятий, находя их более ценными, чем я мог предположить. Я думаю, что любой брак через некоторое время превращается в рутину и автоматические реакции. Время идет, и вы больше не видите друг друга отчетливо, вы просто ведете себя так, как будто другой человек — робот с отработанными и хорошо известными реакциями на все, а затем вы ведете себя как робот, и вся жизнь уходит из ваших отношений.

Теперь, когда с ужасным романом Марджори покончено, и теперь, когда Квинлан отказался от попыток проникнуть в мой личный взгляд на мир, мы имеем дело с тем, ради чего пришли туда, — с браком, и я думаю, это помогает. Мы снова начинаем удивляться друг другу, мы вспоминаем, почему мы понравились друг другу в первую очередь.

Если бы я только мог рассказать ей об этом другом деле… но, конечно, я никогда не смогу. Я знаю лучше. Есть некоторые трудности, которые нельзя испытывать к человеку, несмотря ни на что.

Во всяком случае, это было сегодня утром, а вечером мы поужинали в половине седьмого, и сейчас, в четверть восьмого, я в дороге, направляюсь на запад, в Аркадию, штат Нью-Йорк.

Долгие июньские дни, долгие ясные вечера. Я еду, пересекая границу штата Нью-Йорк, и все еще солнечно и приятно. Пока я веду машину, мне приходит в голову: я начинаю свой путь на работу. Моя новая поездка на работу.

На вершине склона все еще светит дневной свет, но дорога в Аркадию спускается в темноту ночи, украшенная неоновыми огнями двух городских баров (но не из закрытого закусочного), более ярким бело-красным светом со станции Гетти на вершине дальнего склона и яркими желтоватыми фонарями вокруг мельницы. Внутри зданий мельницы не видно света; это история успеха, но они работают всего в одну смену.

Пока я спускаюсь по склону в сторону города, плотины и бегущего через нее быстрого черного ручья, мне приходит в голову случайная мысль. Что, если история успеха Arcadia не такая блестящая, как это изображено в журнале? Что, если, хотя они, возможно, и не пошли до конца на сокращение, они сокращают персонал за счет выбытия, не принимая новых сотрудников, когда люди уходят? Что, если я прошел через все это, и я также имею дело с УРФОМ, и они не заменят его? Шутка, безусловно, была бы со мной, не так ли?

Но нет. Им понадобится опытный человек, чтобы управлять этой линией. Если бы у них была ночная смена, то, возможно, человек, работающий в ночную смену, мог бы перейти на дневную, пока он обучает помощника, которому уже платят зарплату, дежурить ночью. Но таким образом, они наймут только одну смену.

Я знаю, как выглядит УРФ, поскольку видел его однажды в закусочной, так что теперь моя первая задача — выяснить, где он живет. Я не ожидаю многого от этого визита, просто небольшой рекогносцировки, чтобы получить представление о ситуации.

Указатель уровня топлива в «Вояджере» показывает чуть меньше половины бака, поэтому я спускаюсь к подножию склона, пересекаю мост на дамбе, поднимаюсь по другому склону и останавливаюсь на станции Гетти. Я наполняю бак, расплачиваюсь с коренастой женщиной за стойкой внутри и спрашиваю, есть ли у нее телефонная книга.

Да, она знает, хотя и не говорит об этом. Не говоря ни слова, она достает из-под прилавка тонкую телефонную книгу, и я немного отхожу от нее, как будто для того, чтобы освободить прилавок для других покупателей — их нет, — пока листаю и нахожу FALLON U R Cty Rte 92 Slt.

Меня не волнует номер телефона, по крайней мере, сейчас. Я смотрю на карту на задней обложке телефонной книги, чтобы посмотреть, что это за город «Slt», и, вероятно, это место под названием Slate, которое, похоже, находится не очень далеко отсюда.

Я благодарю женщину, возвращая телефонную книгу, и спрашиваю ее, где находится окружное шоссе 92, и теперь ей приходится говорить, хотя и минимально. Указывая на дорогу за городом, она говорит: «Шесть миль. Куда ты идешь?»

«Грифельная доска».

«Поверни налево».

Я благодарю ее, возвращаюсь к своей полной машине и проезжаю на ней шесть миль с небольшим до окружной дороги, где зеленые знаки с кремовыми буквами на перекрестке направляют меня в разные деревни. Грифельная доска стоит третьей внизу на указателе, указывающем налево.

Это извилистая холмистая дорога. Трудно разглядеть, что находится вдоль нее, за исключением редких освещенных окон домов и однажды, далеко в стороне от дороги, ярко освещенного сарая.

Возможно, я вообще не найду дом УРФА сегодня вечером, если только его имя не будет указано на почтовом ящике. Проезжая сквозь эту тьму, я пытаюсь придумать какой-нибудь способ добраться сюда в выходные, днем, либо пока Марджори работает кассиром в New Variety в субботу днем, либо пока мы обычно валяемся с газетой в воскресенье. Мой новый друг Ральф Аптон может здесь пригодиться.

Это было так неожиданно, что я чуть не пропустил это. Я один на дороге, так что не имеет значения, что я жму на тормоза. Я некоторое время не видел света в доме, так что ничего не ожидал и не искал почтовый ящик. И вдруг он появился справа от дороги в форме поддельной бревенчатой хижины с красной металлической полосой, проходящей над крышей, на которой белыми буквами было написано название.

Я отступаю, чтобы взглянуть еще раз, и вот оно, все в порядке, рядом с ним асфальтированная подъездная дорожка, ведущая в темноту. Я прищуриваюсь и наклоняюсь к правому окну, и теперь я действительно вижу там тусклый свет.

Сколько у меня дел сегодня вечером? Это тот самый Фэллон? Я еду дальше, ищу место, где можно остановиться, и чуть дальше вижу широкие металлические ворота для скота, ведущие в поле слева, с асфальтовым покрытием от ворот до дороги. Я разворачиваюсь, оставляю «Вояджер» там и иду обратно.

Если меня будут допрашивать? Я заблудился. Я ищу Аркадию.

Поначалу вечер кажется почти непроглядно черным, но когда мои глаза привыкают к жизни без фар, я понимаю, что небо полно звезд, дающих прохладный, но мягкий серый свет, словно покрывающий все вокруг пудрой. Луны нет, по крайней мере пока. Я иду совершенно один, никакого движения, ничего не видно, а вот и почтовый ящик. Я поворачиваюсь и иду по асфальтовой подъездной дорожке, и впереди я смутно вижу дом, виднеющийся сквозь густое ожерелье деревьев.

Должно быть, когда-то это была часть действующей фермы. Все леса, которые здесь были, давным-давно вырублены, за исключением тех, что находятся непосредственно вокруг дома, которому, похоже, пару сотен лет, небольшого, но раскидистого. Один огонек мерцает глубоко внутри, не очень ярко.

Дома никого нет. Вы можете сказать что-то в этом роде. Люди оставляют включенным свет, чтобы предотвратить взломы, но они оставляют слишком тусклый свет, слишком незначительный.

С другой стороны, у многих деревенских жителей есть собаки. У УРФА есть собака? Я осторожно подхожу к дому. Я все еще, если понадобится, заблудившийся путник, ищущий дорогу.

На протяжении многих лет дом пристраивался, в основном за счет комнат, пристроенных с той же стороны, что и подъездная дорожка, что делало дом все более широким. Первые комнаты, мимо которых я прохожу, темные, и не предполагают, что кто-то когда-либо входил через них. Подъездная дорожка продолжается и расширяется перед домом, где припаркованы две машины: высокий большой пикап с капотом высотой мне по грудь и старый «Шевроле» или «Понтиак», очень широкий и длинный, который просел так, что можно предположить, что его не трогали несколько лет.

А вот то, что, вероятно, является главным входом, у застекленной двери закрытого крыльца, через которую видна еще одна застекленная дверь и, смутно, кухня с источником света где-то за ней.

Если бы в помещении была собака, разве она бы уже не сообщила о своем присутствии? Да; собаки не стесняются заявлять о себе. В качестве дополнительной проверки я дергаю входную дверь, которая заперта, но очень шатается в раме. Изнутри никакой реакции.

Я уверен, что профессиональный взломщик справился бы с этой запертой дверью примерно за десять секунд. Я бы предпочел найти какой-нибудь другой вход, поэтому я оставляю этот вход и продолжаю идти вдоль передней стены, и когда я в конце заворачиваю за угол, я обнаруживаю, что первоначально это была передняя часть дома. Со всеми пристройками, подъездной дорожкой и двадцатым веком, он стал задней частью, но это оригинальная секция, обращенная в другую сторону.

Это стандартный дизайн центрального зала в колониальном стиле, официальная входная дверь с двумя большими окнами с каждой стороны и второй этаж выше с пятью окнами, прямо над окнами и дверью внизу. Внутри, когда его только построили, за этой дверью должны были быть холл и лестница, а также четыре большие комнаты; слева и справа внизу и столько же наверху. С появлением электричества, внутренней сантехники и центрального отопления все эти старые помещения менялись, менялись и снова менялись, так что теперь вы никогда не знаете, что обнаружите, открыв одну из этих дверей в колониальном стиле.

Даже если ты приглашенный гость.

Однако в большинстве этих старых фермерских домов этим оригинальным главным входом больше не пользуются, и я вижу, что на каменной площадке перед этой дверью все еще остались горки прошлогодних листьев. Я подхожу к нему, поворачиваю ручку и толкаю, и мне кажется, что он не заперт, а просто застрял. Я не хочу ничего ломать, предупреди УРФА, что здесь что-то происходит, но я хочу войти, если смогу. Полностью повернув рукоятку и упершись ногами в опавшие листья, я наваливаюсь всем весом на дверь, не ударяясь о нее, а просто оказывая постоянное давление.

Я чувствую, что он поддается, и ослабляю хватку, но он все еще застрял. Я наклоняюсь снова, и вдруг он издает быстрый звук, как будто рвется лист бумаги, и раскрывается.

Темнота. Затхлый запах, как от белья. Воздух внутри немного прохладнее и немного влажнее, чем снаружи. Не слышно ни звука. Я вхожу.

Я толкаю дверь, закрываясь за собой. Она поддается на последний дюйм или около того, с тихим звуком сжатия, на этот раз похожим на скомканную бумагу, но я наваливаюсь на нее плечом и, наконец, слышу, как она со щелчком закрывается.

А теперь дом. Слабейший свет мерцает где-то справа от меня, более чем в одной комнате от меня. По его намекам я вижу большой дверной проем прямо здесь, а затем то, что может быть мебелью, а затем еще один, чуть более четкий дверной проем футах в двадцати или около того от меня.

Я осторожно двигаюсь к свету, не желая ни о что споткнуться или потревожить, и мое колено натыкается на подлокотник дивана. Я огибаю его, больше ни к чему не прикасаюсь и добираюсь до следующего дверного проема.

Который ведет в коридор. Источник света — комната слева, и когда я продвигаюсь вперед и заглядываю внутрь, это спальня. На двуспальную кровать несколько небрежно наброшено стеганое одеяло. Горит маленькая лампа на левом прикроватном столике. Там стоит широкий зеркальный комод, стул, заваленный одеждой, куча обуви, разбросанной по полу.

Я начинаю думать, что УРФ не женат. Мне было интересно, где его семья, возможно, они все ушли в кино или еще куда-нибудь, но эта спальня выглядит так, как будто мужчина живет один.

Когда я подхожу к следующей двери с той стороны, то, судя по тому немногому, что я могу разглядеть, это детская спальня для двоих детей. Двухъярусные кровати, низкие комоды, плакаты на стенах, игрушки на полу. Он вдовец?

Чуть дальше, на противоположной стороне, находится кухня, которую я видел снаружи. Я вхожу в нее и пересекаю улицу, чтобы посмотреть за закрытое крыльцо на дорогу. Когда он вернется домой, я увижу его фары. Если он со своей семьей, у меня будет время незаметно выйти через дверь, через которую я вошел, подальше от маршрута, которым они пойдут. Если он один, посмотрим, что произойдет.

Я проверяю холодильник, и в нем есть молоко, мясное ассорти, безалкогольные напитки, пиво и очень мало чего еще. Он просто не похож на семейный холодильник.

Я открываю и закрываю кухонные ящики, потому что знаю, что где-то здесь должен быть фонарик. Фонарик есть на каждой деревенской кухне, потому что электричество в деревнях отключается довольно часто. Да, вот он.

Теперь я могу исследовать остальную часть дома, что я и делаю, и нахожу несколько пустых комнат и комнат без мебели, и мне кажется, УРФ живет в четырех комнатах из десяти, все на втором этаже. Он живет в спальне с примыкающей ванной, и он живет на кухне, и он живет в первой комнате, через которую я прошел, с диваном, о который я толкался коленями, и телевизором, и журнальным столиком, и приставным столиком, и торшером, и телефоном, и больше ничем, и он живет в комнате за кухней, первоначально гостевой комнате, которую он превратил в кабинет, такой же, как у меня дома. В этом офисе он хранит свои налоговые отчеты, трудовые книжки и всю бумажную волокиту обычной жизни.

Я провожу некоторое время в этом офисе, используя только фонарик, потому что хочу узнать как можно больше об УРФЕ, а в его случае у меня не было преимущества в виде резюме, и я никогда не утруждал себя проверкой открытых записей. Окна здесь выходят на подъездную дорожку и проезжую часть, так что я буду знать, когда он вернется домой.

Мне требуется полчаса, чтобы просмотреть все, что здесь есть, или, по крайней мере, изучить это настолько, чтобы составить представление об этом человеке. Во-первых, он разведен, и мне кажется, что он разводился трижды. У него трое взрослых детей, которые живут в Калифорнии и время от времени пишут ему не очень личные письма, и двое младших детей, которые приезжают к нему в гости летом и на Рождество. Он неплохо зарабатывает в Arcadia — хотя, как я заметил, не так хорошо, как я раньше зарабатывал в Halcyon, — но он постоянно в долгах, и у него целая папка писем даннинга. Обычно он не выплачивает алименты на содержание ребенка, но изо всех сил старается восполнить их дважды в год, как раз перед их приездом в гости.

Еще одна вещь в нем, которая меня немного удивляет, это то, что он очень серьезно относится к своей работе. Из той статьи, где я впервые прочитал о нем, я подумал, что он скорее легковес, но я вижу, что у него есть папка со статьями, вырванными из газет и наших отраслевых журналов, имеющими отношение к нашей работе, и что он подчеркивает разделы и делает в основном разумные замечания на полях, и, похоже, очень стремится идти в ногу со временем в отрасли.

Что ж, это прекрасно. Я тоже хорош в своей работе, и мне бы хотелось, чтобы у моего нового работодателя был кто-то первоклассный, с кем он мог бы меня сравнивать, чтобы он знал, какого ценного человека он получает.

Другой важный факт заключается в том, что эти двое младших детей, кажется, всегда начинают свои летние визиты примерно первого июля, то есть через неделю. Итак, это крайний срок; гораздо лучше позаботиться обо всем этом до того, как они прибудут.

Мне больше нечего искать в офисе, и мне больше нечему учиться. Когда я ухожу оттуда и убираю фонарик в ящик, я вижу по подсвеченным стрелкам кухонных часов, что еще нет и десяти. Где бы ни был УРФ, завтра рабочий день, так что он, вероятно, довольно скоро будет дома.

И с ним не будет его семьи.

Я предполагаю, что УРФ в одном из этих двух баров в Аркадии. Именно там он проводит вечера после работы, съедая гамбургер или пиццу на ужин. Когда он вернется домой, я не думаю, что он будет полностью трезв.

Мне нет смысла ехать в Аркадию искать его. Я была бы на полпути туда, когда он проезжал бы мимо меня, возвращаясь домой, и я бы этого не знала.

Я возвращаюсь в офис, откуда мне открывается лучший вид на подъездную дорожку и дорогу. Я сижу за его столом, там темно, и через некоторое время откидываюсь на спинку его вращающегося кресла, кладу ноги на стол и не спускаю глаз с окон.

Время от времени по дороге там проезжает транспортное средство, но не часто. Я сижу здесь, за столом УРФА, и мне нечего делать, кроме как ждать, наблюдать и думать, и я не могу не перебирать снова и снова все, что мне пришлось сделать за последние два месяца. Некоторые из них были намного тверже других. Некоторые были действительно очень твердыми.

С другой стороны, некоторые из них были легкими. И я действительно думаю, что в последнее время я обрел больше уверенности, и это еще больше облегчает задачу.

О! Я засыпаю. Нехорошо, нехорошо.

Я поднимаюсь на ноги, топоча по кругу в этой темной комнате. Я не могу спать, когда он приходит сюда.

Я выхожу из офиса и иду по коридору в его спальню, просто чтобы побыть поближе к свету, прогнать эту сонливость. И теперь, впервые за все время, пока я здесь, и чтобы чем-то заняться, я быстро обыскиваю спальню, и единственное, что меня интересует, — это пистолет в ящике его кровати, рядом с фонариком и поворотами. Конечно, я не разбираюсь в оружии, кроме «Люгера» моего отца, но я могу сказать, что это какой-то пистолет с таким круглым цилиндром, который придает ему солидный вид. Он черный, а рукоять немного потерта, как будто он старый. Он похож на стартовый пистолет, используемый в гонках.

Я не прикасаюсь к нему. Я закрываю ящик и просто вспоминаю, что он там.

Вернувшись в холл, я заглядываю в кухню и через нее, выглядываю из окон веранды и вижу свет фар как раз в тот момент, когда они сворачивают на подъездную дорожку. Плетущийся, медлительный, нерешительный.

УРФ возвращается домой.

Он пьян. Я могу сказать это еще до того, как увижу его, по тому, как он ведет свою машину, по той чрезмерной осторожности, с которой он направляет свой темный универсал Subaru по изгибу подъездной дорожки к своему дому.

Прямо в этом доме есть полдюжины способов, с помощью которых я могу прикончить его без проблем и даже обставить это как смерть от несчастного случая. Это было бы намного лучше, чем очередное убийство менеджера бумажной фабрики.

Subaru резко останавливается у входа. Я смотрю не из кухни, а в его гостиную, его комнату с телевизором, как бы он это ни называл. Там, в одном из окон, я могу стоять без света позади себя и смотреть. Я боялась, что если бы я встала в дверях кухни, он мог бы увидеть силуэт.

Все, что он делает, происходит в замедленной съемке. Через некоторое время после того, как он останавливается, гаснут фары, так что, я полагаю, двигатель тогда тоже заглох; я не уверен, что слышу это из-за стекла. А потом, через некоторое время после этого, он открывает свою дверцу и устало вылезает наружу. В салоне загорается свет, но я сосредотачиваюсь на УРФЕ — сейчас я думаю о нем как о собаке по кличке «Урф», — когда он захлопывает дверцу машины и обходит ее спереди.

Заходи, заходи. Возвращайся домой, ложись в постель, отдыхай, спи. Я подожду здесь. Или дальше, в неиспользуемой комнате по другую сторону неиспользуемого входа, на случай, если вы решите зайти сюда и заснуть перед телевизором.

Он обходит машину спереди, опираясь на капот, а затем снова поворачивает направо, открывает пассажирскую дверь, и из нее выходит женщина.

Черт! Я смотрю на нее, и она примерно так же пьяна, как и он. Крупная женщина в свитере и широких брюках, ткущая. Я вижу, как она стоит возле машины, держась за открытую дверцу, и слышу ее голос, довольно громкий: «Где это, черт возьми?»

— Ко мне домой, Синди! Черт! Ты знаешь мое место!»

Она что-то ворчит и движется вперед. Он захлопывает пассажирскую дверь «Су-бару» и следует за ней, и через минуту я слышу, как он возится с ключами.

Не сегодня. Он подцепил ее в баре, и он делал это раньше. Так что не сегодня.

Но он не снимает женщину каждую ночь, только не Урф. Бывают ночи, когда он спит один.

Пока их спотыкающиеся звуки разносятся по кухне, я возвращаюсь через комнату с телевизором в коридор и направляюсь к двери, через которую вошла сегодня вечером. Я дергаю за него, и на этот раз он открывается легче, тише. Не то чтобы они что-то услышали. Я выскальзываю наружу.

Теперь горит больше света, на кухне и в спальне. Я огибаю все три припаркованные здесь машины, стараясь держаться подальше от светового пятна. Я ухожу по подъездной дорожке. Я нисколько не обескуражен.

Я паркуюсь на том же месте, что и во вторник, и иду обратно по темной проселочной дороге к дому Урфа. Сейчас половина десятого вечера четверга, 26 июня, и я здесь, чтобы убить его. Сегодня вечером с ним мог бы быть целый гарем, мне все равно. Сегодня вечером он умрет.

Сейчас я испытываю такой цейтнот. Дело не только в том, что я занимаюсь этим почти два месяца, хотя и это часть всего. Необходимость постоянно думать об этих смертельно опасных вещах, совершать эти смертельно опасные поступки изматывает меня. Я получаю меньше удовольствия от жизни, и за это я не виню сокращение штатов, рубку, перестройку, называйте как хотите; Я виню этот мрачный ад, в котором я живу. Еда уже не такая вкусная, как раньше, простые удовольствия, такие как музыка, телевизор, вождение автомобиля или просто ощущение солнца на лице, расплющились и стали тусклыми, а что касается секса, ну…

Хотя эта проблема действительно началась с сокращения штата.

Как только я выберусь из этого. Как только все закончится. Как только я выберусь из этого и окажусь в безопасности на дальнем берегу, с новой работой, с возвращением к своей жизни. Тогда краски снова станут яркими.

Итак, это причина, по которой хочется покончить с этим, но теперь есть еще более веская, и это дети Урфа. Если они будут следовать своему обычному образцу, а почему бы и нет, то на следующей неделе они приедут на лето со своим отцом. В этом году 4 июля приходится на пятницу, так что они наверняка захотят завершить свое путешествие задолго до выходных, а это значит, что у меня осталось меньше недели до их появления, чтобы невообразимо усложнить мне жизнь.

Совсем нет времени. Выходные невозможны. Понедельник и среда тоже невозможны из-за работы Марджори с доктором Карни. К тому времени, как я забираю ее в шесть вечера и отвозлю домой, поскольку ужин еще не готов, уже слишком поздно отправляться в Слейт, штат Нью-Йорк. Так что, если я не доберусь до него сегодня вечером, у меня не будет другой попытки связаться с ним в течение пяти дней, по крайней мере, до следующего вторника, а к тому времени его дети уже могут быть здесь.

Я пришел сегодня вечером немного позже, намеренно, предполагая, что у него привычка никогда не возвращаться домой сразу с работы. И, похоже, я прав; в его доме так же темно, как и когда я приехал во вторник. Ночник в его спальне, ничего больше.

В этом доме тоже есть чему поучиться. Сегодня вечером я прохожу мимо двух припаркованных машин и входа на закрытое крыльцо, иду прямо до конца и заворачиваю за угол, затем прямо через оригинальную входную дверь. Я прохожу через комнату с телевизором, не наступая коленями на диван, заглядываю в освещенную спальню и полутемную кухню и направляюсь в темный кабинет, где снова сажусь за его стол.

Еще не дома. Ушел пить свой ужин. Обезболивает себя, только для меня.

Здесь немного тепло, но я не снимаю ветровку. В карманах лежат вещи, которые я захватил с собой на всякий случай. Моток проволоки для фотографий. Небольшой рулон клейкой ленты. Четырехдюймовая тяжелая железная труба, один конец которой обмотан изолентой для лучшего захвата. Хлопчатобумажные перчатки.

У меня пока нет определенного плана. Все зависит от обстоятельств, когда Урф приедет сюда.

Я кладу ноги на стол и скрещиваю лодыжки. Мимо проезжает машина, направляясь на юг, там, на дороге. Потом ничего. Я сижу и жду, когда Урф вернется домой.

Свет. Я моргаю.

«Проснись, ты!»

«О, боже мой!» Я дергаюсь, и мои ноги падают со стола и с глухим стуком падают на пол, заставляя меня податься вперед во вращающемся кресле. Я смотрю в резком верхнем свете. Мои глаза слипаются, во рту липко.

Я заснул.

Он в дверях. Его левая рука все еще лежит поперек тела, пальцы касаются выключателя света. В правой руке он держит револьвер, который я в последний раз видела в его прикроватной тумбочке. Он пристально смотрит на меня. Он виляет направо и налево в дверном проеме. Даже когда я осознаю весь ужас ситуации, я вижу, что он изрядно пьян. «Мистер…» Говорю я, пытаясь вспомнить его имя. Урф, а не Урф. Фэллон.

«Не двигаться!»

Моя рука потянулась вверх, чтобы вытереть липкий рот, но теперь я замираю с рукой в воздухе. «Фэллон», — говорю я. «Мистер Фэллон».

«Что ты здесь делаешь?» Он агрессивен, потому что боится, а боится он потому, что сбит с толку.

Что я здесь делаю? У меня должна быть причина, что-то, что я могу ему сказать. — Мистер Фэллон, — повторяю я, застряв на этой части.

«Ты вломился в мой дом!»

«Нет! Нет, я этого не делал». Я протестую против этого со всей честностью.

«Дверь была заперта!»

«Нет, это не так». Хотя он сказал мне не двигаться, я двигаюсь, указывая направо от себя, когда говорю: «Большая дверь рядом с гостиной. Я постучал, и… дверь оказалась не заперта.»

Он сильно хмурится, и я вижу, как он пытается подумать о той двери, которой никогда не пользовались. Она заперта? Он не знает. Он говорит: «Это незаконное проникновение».

Достаточно справедливо. Вломиться или войти, это незаконное проникновение, в этом он прав. Я говорю: «Я хотела подождать тебя. Прости, я заснула».

«Я тебя не знаю», — говорит он. Я не пытаюсь особо угрожать или запугивать, поэтому его агрессия и страх становятся меньше, но он по-прежнему так же, как и я, сбит с толку тем, какую причину я собираюсь назвать для своего пребывания здесь.

Это потому, что мы оба менеджеры бумажного направления? Полимерная бумага? Я просто зашел поговорить о работе в магазине, немного поболтать о нашей интересной работе? В такое позднее время? Без предупреждения заявиться в его пустой дом?

И тут я вижу это, все сразу, и я поворачиваю к нему свое честное лицо, и я говорю: «Мистер Фэллон, мне нужна ваша помощь».

Он косится на меня. Револьвер по-прежнему направлен в мою сторону, но он больше не прикасается к выключателю света. Теперь другая рука прижата к дверному косяку, чтобы помочь ему не пошатнуться. Он говорит: «Тебя послала Эдна, так вот что это такое?»

Из его налоговых деклараций я помню, что Эдна — его бывшая жена. Я говорю: «Я не знаю никого по имени Эдна, мистер Фэллон. Меня зовут Берк Девор, я менеджер производственной линии по производству полимерной бумаги на фабрике Halcyon Mills в Коннектикуте, в Велиале.»

Он снова прищуривается. «Halcyon», — говорит он. Он следит за отраслевыми журналами, но насколько внимательно? Узнает ли он, что в Halcyon все кончено? Он говорит: «Разве они не слились?»

«Да», — говорю я. «В том-то и проблема, что, похоже, они собираются перенести всю эту чертову штуку в Канаду…»

«Хуесосы», — говорит он.

«Я просто не хочу потерять свою работу», — говорю я.

«Много чего происходит», — говорит он.

«Слишком много. Мистер Фэллон, — говорю я, — я читал о вас в Pulp, помните ту статью несколько месяцев назад?»

«Они там кое-что напутали, — жалуется он, — выставили меня чертовым дураком, не знающим своей работы».

«Я думал, благодаря этому ты выглядишь потрясающе на своей работе», — лгу я ему. «Вот почему я здесь».

Он качает головой, озадаченный. «Я не знаю, какого хрена ты думаешь, что ты мелешь», — говорит он.

«Я хорош в своей работе, мистер Фэллон, поверьте мне, — говорю я ему с большой искренностью, — но в наши дни вы не можете просто хорошо выполнять свою работу, вы должны быть в ней совершенны. У меня не так много времени. Этим летом они собираются довольно скоро решить, остаюсь ли я, остается ли линия здесь или ее переводят в Канаду...»

«Гребаные ублюдки».

«Я подумал, — говорю я ему, — если бы я мог поговорить с мистером Фэллоном, если бы мы могли просто поговорить об этой работе, я, возможно, смог бы уловить некоторые подсказки, добраться туда, куда я мог — я могу выполнять эту работу, мистер Фэллон, но я не настолько хорош, говоря об этом, я не могу выразить себя. В этой статье из Pulp ты смог выразить себя. Я надеялся, моя идея заключалась в том, что мы могли бы просто поговорить, и тогда, возможно, у меня бы лучше получалось на работе. Будет интервью, я точно не уверен, когда.»

Он изучает меня. Револьвер теперь болтается у него на боку, направленный в пол. Он говорит: «Похоже, ты в отчаянии».

«Я в отчаянии. Я не хочу терять эту работу. Я все думаю и думаю об этом, и сегодня я, наконец, принял решение приехать сюда и попросить вас о помощи, и после обеда я приехал сюда из Коннектикута».

«Почему ты не пользуешься телефоном?»

Я криво усмехаюсь и слегка пожимаю плечами. «Ведешь себя как псих по телефону? Я подумал, что если я приду сюда, то смогу все объяснить. Но тогда тебя не было дома».

«Итак, ты вломился».

«Дверь не заперта, мистер Фэллон», — говорю я. «Честно, это не так».

Он обдумывает это, медленно кивает, а затем говорит: «Пойдем посмотрим».

«Все в порядке».

Он отступает от дверного проема и машет револьвером. Он больше не направлен в пол, но и не совсем направлен на меня. «Ты первая», — говорит он.

Я иду первым, через дом, в каждой комнате которого теперь горит свет, до самой двери за телевизионной комнатой, которую я открываю в черную ночь снаружи. Я поворачиваюсь к нему и говорю: «Видишь?»

Он сердито смотрит на дверь. «Эта чертова штуковина не должна была открываться вот так». Он подходит, перекладывая револьвер в левую руку, чтобы захлопнуть дверь, открыть ее, снова захлопнуть, а затем внимательно вглядеться в замок, вмонтированный в нее изнутри. Он пытается повернуть маленькую ручку замка, но она не поддается. «Чертова штука, нарисованная, застряла», — говорит он. «Застряла открытой. Будь сукиным сыном».

За это время я мог бы ударить его примерно семь раз железной трубой, которая лежит в кармане моей ветровки, но я этого не делаю. Я думаю, что все сложится лучше, чем сейчас.

Он снова захлопывает дверь, поворачивается ко мне, качает головой. «Я должен это починить», — говорит он мне. «В общем, ты видишь, как это выглядело: я прихожу домой, а ты прямо там, спишь в моей берлоге».

«Прости, что я заснул».

«Ну, у тебя была долгая поездка. Как, ты сказал, тебя зовут?»

«Берк», — говорю я ему. «Берк Девор».

«Берк, — говорит он, — я знаю, ты не будешь возражать, если я взгляну на твой бумажник».

Я говорю: «Ты все еще думаешь, что со мной что-то не так? Хорошо». Я достаю свой бумажник и протягиваю ему.

Он берет его у меня левой рукой, снова указывая револьвером в правой. «Почему бы тебе не присесть вон там на диван?» предлагает он.

Я так и делаю, и он, слегка покачиваясь, переходит на другую сторону комнаты, чтобы положить револьвер на телевизор, пока рассматривает все карточки и бумаги в моем бумажнике, уставившись на них с совиным видом, ему трудно сосредоточиться, я полагаю, потому, что он слишком много выпил.

Что ж, это может только помочь. Он не только увидит, что я сказал ему правду о своем имени, но и теперь я понимаю, что мое старое удостоверение сотрудника Halcyon все еще там, я так и не нашел момента выбросить его. (Наверное, я не хотел его выбрасывать.)

Я вижу, как в тот момент, когда он находит удостоверение личности, его лоб сразу разглаживается, и он улыбается гораздо более дружелюбно, когда в следующий раз смотрит на меня. «Что ж, мистер Девор, — говорит он, — похоже, я должен перед вами извиниться».

«Вовсе нет», — говорю я. «Это я должен извиниться за то, что зашел сюда, заснул…»

«Покончено», — говорит он и пересекает комнату, чтобы передать мне мой бумажник. «Хочешь пива?»

«Очень даже», — говорю я, и это не ложь.

«Хочешь, чтобы в него что-нибудь добавилось?»

«Только если это так».

«Пойдем на кухню», — говорит он, затем смотрит на револьвер на телевизоре, как будто удивлен и не рад видеть, что он все еще здесь. Поднимая его, указывая в сторону от меня, в сторону холла, он говорит: «Позволь мне избавиться от этого».

«Меня это устраивает», — говорю я ему с неуверенной улыбкой.

Он смеется и начинает, говоря: «Кстати, я Ральф. Ты Берк?»

«Это верно».

Я стою в коридоре, пока он убирает револьвер в ящик прикроватного столика. Возвращаясь, он говорит: «Будь я проклят, если знаю, чем могу помочь, но я попытаюсь. Таких владельцев много — присоединяйтесь.»

Мы идем на кухню, и он продолжает: «Я бы назвал многих из этих владельцев придурками. Я слышал о них. У них преданности не больше, чем у хорька».

«Примерно так», — говорю я.

«К счастью, — говорит он, невнятно произнося это слово, — у нас в Аркадии хорошие владельцы».

«Приятно это слышать».

На кухне он достает из холодильника две банки пива и протягивает одну мне, затем открывает верхнюю дверцу шкафа и достает бутылку ржаного. «Подсластите по вкусу», — предлагает он, ставя бутылку на стойку.

Я следую его примеру. Он открывает пиво, делает большой глоток, затем наполняет банку из бутылки rye. Я открываю и пью, и когда он протягивает мне бутылку, я показываю трюк, который бармен показал мне на корпоративной вечеринке много лет назад. Один из моих собеседников напился водки с грейпфрутовым соком, и когда я перекинулся парой слов с барменом, он сказал мне: «Я уже уволил его». «Но ты все еще льешь», — возразил я, и он ухмыльнулся и сказал: «В следующий раз смотри». Так я и сделал, и если бы ты этого не искал, ты бы этого не увидел. Он положил кубики льда, а затем наклонил бутылку с водкой над стаканом, проведя большим пальцем по открытой крышке как раз перед тем, как налить, и снова оттянул большой палец назад, когда бутылка встала вертикально, и все это одним легким скользящим движением налил. Затем он наполнил стакан грейпфрутовым соком и протянул его пьянице, который больше не напивался на той вечеринке.

Вот чем я сейчас занимаюсь. Я отпиваю немного пива, а затем, полуотвернувшись от Фэллон, наклоняю бутылку из-под ржаного над отверстием в крышке банки, удерживая ржаное пиво в бутылке большим пальцем, затем ставлю бутылку на стойку.

Фэллон хочет щелкать пивными банками, что мы и делаем, и он говорит: «За боссов, прогнивших. Пусть мы помочемся на их могилы», и мы пьем. «Проходи и садись», — говорит он и, слегка пошатываясь, выдвигает стул из-за кухонного стола.

Мы сидим друг напротив друга за столом, и он говорит: «Расскажи мне о твоей линии. Что у тебя за экструдер? Нет, подожди секунду». Он встает и, шатаясь, подходит к стойке, чтобы взять бутылку ржаного пива, принести ее обратно и поставить на стол между нами. Затем он подходит к холодильнику, достает еще две банки пива и со стуком ставит их перед нашими местами. «На потом», — говорит он, садится и говорит: «Итак? Расскажи мне, что у тебя есть».

Мне жаль, когда, наконец, он засыпает. Мне не следует сожалеть, потому что по его кухонным часам уже очень поздно, за полночь, но, по правде говоря, мне понравился наш разговор. С ним все в порядке, Ральф Фэллон. Более грубый, чем большинство людей, которых я знаю, потому что он вырос в рядах чернорабочих, а не окончил колледж, как большинство из нас, но умный парень и очень хорошо разбирается в работе. На самом деле, он рассказал мне о паре очень интересных вещей, которые он сделал на линии в Arcadia, и о методах, которые я, безусловно, сохраню, когда приду к власти.

И он определенно умеет пить. Он уже был пьян, когда пришел домой, и с тех пор, как мы сели вместе здесь, за его кухонным столом, он выпил еще восемь кружек пива, каждое из которых было хорошо сдобрено ржаным. Я совсем не поспеваю за ним (не думаю, что он ожидает, что люди будут отставать от него), выпиваю всего пять банок пива и не добавляю виски — хотя каждый раз подделывал его, — но я это чувствую. На самом деле я чувствую много чего: пиво, поздний час, осознание того, что я почти подошел к концу этой серии испытаний, и глупую сентиментальную привязанность к Ральфу Фэллону.

В моем головокружении, в моей слабости я даже пытаюсь представить сценарии, в которых живет Фэллон, и все же я получаю то, что хочу. Я уговариваю его уйти на пенсию, или я объясняю свою ситуацию, и он предлагает мне работу второго менеджера на линии, или он внезапно просыпается и говорит мне, что Аркадия работает в две смены и ей нужен ночной менеджер на линии.

Но ничего из этого не происходит и не собирается происходить. Моя долгая приятная беседа в пивной с Ральфом Фэллоном закончилась; пришло время быть серьезным.

Усталый, чувствуя, что вешу тысячу фунтов, я поднимаюсь на ноги и тянусь за своей ветровкой, висящей на спинке стула справа от меня. В правом кармане маленький рулон клейкой ленты. Я достаю его и смотрю на него, а затем перевожу взгляд на Фэллона, развалившегося в кресле через стол от меня, подбородок на груди, левая рука на столе, правая на коленях.

Я не хочу этого делать. Но всегда есть вещи, которые мы не хотим делать, и мы их делаем.

Я обхожу стол, опускаюсь на колени рядом с Фэллоном и очень осторожно привязываю его правую лодыжку к ножке стула. Затем я ползаю вокруг него на четвереньках — стоять, ходить и снова опускаться на колени — это слишком большое усилие — и привязываю его левую лодыжку к другой ножке стула. Затем, с тихим стоном, я все-таки встаю.

Было бы безопаснее, надежнее, если бы я мог связать ему запястья, но я боюсь, что если я попытаюсь пошевелить его руками, он проснется, поэтому вместо этого я обматываю скотчем спинку стула и его торс, чуть выше локтей. Сложно сделать это так, чтобы лента не производила слишком большого шума, когда я вытаскиваю ее из рулона, но в конце концов я дважды обматываю ее вокруг него, плотно и надежно. Он сможет двигать руками и предплечьями, но, я думаю, не очень эффективно.

После того, что я сделаю дальше, он наверняка проснется, так что мне лучше сделать это быстро и чисто. Я отрываю два небольших куска скотча, стою над ним с куском клейкой ленты в каждой руке, затем резким движением прикладываю первый кусок к его рту, прижимая его к мякоти.

Он действительно просыпается, пораженный, глаза его распахиваются, все конечности дергаются. Он все еще пытается понять, что происходит и почему он не может пошевелиться, когда я прижимаю второй кусок клейкой ленты к его носу, закрывая ноздри. Затем я отступаю от него и отворачиваюсь, чтобы обыскать кухонные ящики, пока он умирает.

Что мне нужно, так это свеча. Как и фонарик, и по той же причине ненадежного электроснабжения, в каждой деревенской кухне где-нибудь хранится огарок свечи.

Да, вот он, в ящике стола вместе с мотками бечевки, запасными твистами и запасными ключами, короткая толстая свеча из тех, что люди зажигают в церкви, когда хотят, чтобы их молитвы были услышаны. Я достаю блюдце из верхнего шкафчика, ставлю его на столешницу возле плиты, на блюдце ставлю свечу.

Тем временем Фэллон издает ужасные звуки. Теперь, когда я нашла свечу, теперь, когда меня ничто не отвлекает, я ненавижу эти звуки и поэтому выхожу из комнаты, прихватив с собой ветровку.

Я надеваю ветровку, когда иду по дому. Перчатки и железная трубка находятся в другом наружном кармане. Трубка мне не понадобится, но я заберу ее с собой; тем временем я надеваю перчатки. Начиная с дальнего конца дома, у входной двери, я руками в перчатках протираю все, к чему, как мне кажется, прикасалась, и по пути выключаю свет, за исключением того, что оставляю зажженной прикроватную лампу в его спальне.

Фэллон затих, снова ссутулился. Я снимаю клейкую ленту с его лодыжек, а затем с туловища, и он падает вперед, так что его голова ударяется о стол. Мне приходится приподнять его голову, стараясь не видеть этих вытаращенных глаз, и когда я отрываю последние два куска клейкой ленты, я обнаруживаю, что его вырвало — в рот, а затем в нос и легкие, потому что через ленту это не могло выйти. Так что он не задохнулся, а утонул. Жалкий конец, в любом случае.

Я использую один из его маленьких пластиковых пакетов для мусора вместо кусочков клейкой ленты, затем кладу пакет в карман ветровки. Я использую одну из его деревянных кухонных спичек, чтобы зажечь свечу.

В штате Нью-Йорк на газовых плитах нет контрольных ламп, у них электрические воспламенители. Я включаю две передние конфорки его плиты, оставляю их включенными и задуваю пламя. Затем я выхожу из кухни, закрывая за собой внутреннюю дверь, так что теперь из кухни нет выходов.

При свете из спальни я пробираюсь обратно через дом и выхожу через дверь, о том, что Фэллон не знал, что она не заперта. Я быстро прохожу мимо фасада дома, замечая слабый мерцающий свет пламени свечи и четыре высокие узкие металлические бутылки с пропаном, спрятанные в углу внешней стены, где заканчивается закрытое крыльцо. Я выхожу с подъездной дорожки и иду по дороге к «Вояджеру».

Я понятия не имею, сколько времени это займет. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет, но я хочу быть достаточно близко, чтобы знать, что это произошло. И я предполагаю, что когда взорвется плита, взорвутся и баллоны с пропаном. От Фэллона или кухни не должно остаться слишком много, но должно быть ровно столько, чтобы стало ясно, что произошло. Пьяный уснул, не подозревая, что просчитался, включив плиту. Я не думаю, что кто-то, кто знает Ральфа Фэллона, будет удивлен.

Я сажусь в «Вояджер» и медленно проезжаю мимо дома несколько миль до перекрестка, где мне следует повернуть направо на Аркадию. Я останавливаюсь там и смотрю в зеркало заднего вида, а затем разворачиваюсь посреди перекрестка. Другого движения вообще нет.

Я нахожусь примерно в полумиле от перекрестка, на обратном пути к дому Фэллон, когда на некотором расстоянии впереди меня внезапно загорается желтый свет, вырисовывая силуэты лесов и домов. Звук начинает затихать, как будто кто-то включил яркий свет, а затем плавно повернул регулятор яркости, но затем он вспыхивает ярче, чем раньше, с красным и белым, смешанным с желтым, и снова гаснет, и двойной взрыв прокатывается по машине, как волна, как нечто физическое.

Я останавливаю машину. Я делаю еще один разворот. Я еду домой.

Каждая эпоха и каждая нация имеют свою собственную характерную мораль, свой собственный этический кодекс, в зависимости от того, что люди считают важным. Были времена и места, когда честь считалась самым священным качеством, и времена и места, которые уделяли все внимание грейс. Эпоха Разума провозгласила разум высшей ценностью, и некоторые народы — итальянцы, ирландцы — всегда считали, что чувства, эмоция, сентиментальность были самыми важными. На заре существования Америки трудовая этика была нашим величайшим выражением морали, а затем какое-то время ценность собственности ценилась превыше всего остального, но совсем недавно произошло еще одно изменение. Сегодня наш моральный кодекс основан на идее, что цель оправдывает средства.

Было время, когда это считалось неподобающим, цель оправдывала средства, но это время прошло. Мы не только верим в это, мы говорим это. Руководители нашего правительства всегда защищают свои действия, исходя из своих целей. И каждый генеральный директор, который публично комментировал ураган сокращений, охвативший Америку, объяснял себя тем или иным вариантом той же идеи: цель оправдывает средства.

Конец того, что я делаю, цель, гол, хорош, явно хорош. Я хочу заботиться о своей семье; я хочу быть продуктивной частью общества; я хочу применять свои навыки; я хочу работать и платить по-своему, а не быть обузой для налогоплательщиков. Средства для достижения этой цели были трудными, но я не упускал из виду цель. Цель оправдывает средства. Как и руководителям компаний, мне не о чем жалеть.

Выходные, последовавшие за смертью Ральфа Фэллона, я провожу в каком-то удовлетворенном оцепенении, не думая, не беспокоясь, не строя планов. Звонок раздастся, я знаю, что он раздастся. Позиция открыта, и поступит вызов.

Но в понедельник звонка не поступает, и к середине дня, один в доме, Марджори у доктора Карни, я расхаживаю взад-вперед, прислушиваясь, не звонит ли телефон, и начинаю представлять себе тревожные альтернативы. Было ли какое-то другое резюме, на которое я не обратил достаточно пристального внимания, и ему позвонили вместо меня? Они продвигают своих сотрудников, вон там, в Arcadia?

Мне придется вернуться туда и убить какого-нибудь другого сукина сына? Сколько мне еще нужно сделать, прежде чем я получу свой шанс?

Я не собираюсь останавливаться, я знаю, что это не так. Я бы хотел остановиться, я отчаянно хочу остановиться, но я не собираюсь останавливаться, пока не получу эту работу.

Теперь я знаю, как защитить себя. Я не хочу, чтобы из меня делали жертву, никогда больше. Отныне любого, кто попытается создать мне проблемы с помощью того, что я теперь знаю, любого вообще, корпоративного или личного, ждет сюрприз.

Было бы лучше для всех, если бы этот гребаный телефон зазвонил.

Во вторник я очень рассеян во время сеанса консультирования. Пока Квинлан или Марджори не заговорят со мной напрямую, я не слушаю, что они говорят, и ничего не добавляю. К счастью, они оба достаточно увлечены тем, что обсуждают, чтобы не заметить моего отсутствия.

О чем я думаю, так это об Аркадии. Думаю, мне нужно будет съездить туда завтра, выяснить, что происходит. Мне кажется, лучший способ — это прийти в закусочную, когда рабочие приходят в полдень, и послушать, что они хотят сказать.

Конечно, есть опасность, что меня могут узнать позже. Мне интересно, есть ли поблизости какое-нибудь театральное заведение, где я мог бы купить усы, которые не выглядели бы фальшивыми. Или мне следует начать отращивать усы и быть чисто выбритым завтра, когда я наконец получу работу?

Я еще не решил, насчет усов или чего-то еще, к тому времени, как консультация закончится. Мы с Марджори возвращаемся домой в тишине, я продолжаю размышлять, лишь смутно осознавая, что она смотрит на меня, интересуясь мной.

На автоответчике на кухне есть сообщение. Марджори нажимает кнопку, и я равнодушно останавливаюсь в дверях, и женский голос говорит:

«Это офис мистера Джона Карвера в Arcadia Processing, звонит мистер Берк Девор. Я звоню во вторник, первого июля. Не мог бы мистер Девор, пожалуйста, перезвонить мистеру Карверу не позднее среды, второго июля? Его номер здесь пять один восемь три девять восемь четыре один четыре два. Спасибо.»

Марджори смотрит на меня, и я знаю, что улыбаюсь так широко, что мои щеки должны лопнуть. Она спрашивает: «Берк? В чем дело?»

«Моя новая работа», — говорю я.

Он был очень хорош по телефону, мистер Джон Карвер, дружелюбный и заинтересованный. Он сказал мне, что им неожиданно понадобился менеджер по продуктовой линейке с моей историей и опытом. Он сказал мне, что произошел трагический несчастный случай: «Похороны были вчера». Именно поэтому в понедельник не позвонили.

Он сказал больше. Он сказал, что я был их первым выбором, что из-за моего резюме все выглядело так, будто я просто менеджер, которого они искали, но что они нуждаются в этом немедленно, и когда меня не было дома во время их звонка — к сожалению, очень к сожалению, — они не могли быть уверены, что я все еще свободен, и поэтому, конечно, они сделали еще несколько звонков, что означало, что он уже встречался с тремя кандидатами в среду, на следующий день после нашего разговора. Но он пообещал, что они не будут принимать решения до разговора со мной, и мы назначили встречу на четверг в одиннадцать утра, а сегодня четверг, и я очень хорошо провожу время, решая, какой галстук надеть.

Марджори входит, пока я завязываю галстук, темно-бордовый в честь доброго адвоката Поркули, но без коров, прыгающих через луны. Последние два дня Марджори так же улыбалась и ликовала, как и я, веря, что я действительно получу эту работу, веря в это только потому, что она видит, что я так искренне в это верю, но теперь улыбка сменилась растерянным и вопросительным взглядом: «Берк, — говорит она, — этот детектив здесь».

Я беспечен, я едва слышу ее: «Кто?»

«Детектив, который был здесь раньше. Бертон».

Детектив. Тот, кто расследует убийство двух менеджеров фабрики, застреленных из одного и того же пистолета.

Нет. Не сейчас. После всего этого, после всего, через что я прошел? Быть остановленным сейчас, как будто все это никогда не имело значения?

Пройди через весь процесс. Это может быть что-то другое, или у него не может быть ничего, кроме подозрений. Все, что мне нужно делать, это оставаться твердым и постоянным. Все, что мне нужно сделать, это вспомнить мой собственный совет Билли; выбери лучшую из доступных историй и придерживайся ее, несмотря ни на что.

«Хорошо», — говорю я Марджори, улыбаясь ей в зеркало. Затем я заканчиваю завязывать галстук и, надев галстук, рубашку, брюки и тапочки, выхожу в гостиную.

Он снова изучает «Уинслоу Гомер». Мы собираемся еще раз обсудить парусный спорт, прежде чем перейдем к теме? Он поворачивается, когда я вхожу, кивает и улыбается, протягивая руку. «Мистер Девор. Рад снова вас видеть».

Это дружелюбие настоящее или ложь? Я улыбаюсь в ответ, лгу и пожимаю ему руку. «Мистер Бертон. Или мне сказать детектив Бертон?»

«В любом случае», — говорит он. «Я вижу, ты куда-то направляешься, я не отниму у тебя много времени. У меня есть другое имя и другая фотография, чтобы примерить их на тебя».

Какое из моих резюме будет это? Одно из них, это точно. Я говорю: «Если я могу помочь».

«Конечно». Он достает блокнот из внутреннего кармана пиджака, открывает его, находит нужную цветную фотографию. «Меня зовут Хоук Эксман».

Мой морской пехотинец отправился в морское путешествие. С ним, детективом Бертоном, вы могли бы поговорить о плавании. Я качаю головой. «Что-то не припоминаю».

Он протягивает мне фотографию, и я смотрю на нее, и это официальный снимок, он где-то в смокинге, больше похож на телохранителя президента. «Нет», — говорю я. «Крутой на вид парень. Кто он?»

«На данный момент, — говорит он, когда я возвращаю ему фотографию, — он наш главный подозреваемый».

Я поражен, и я не против показать это. «Подозреваемый! Как это произошло?»

Он доволен своей детективной работой, это очевидно, и он ничего так не хотел бы, как поделиться ею. «Потребовалось немного покопаться, — говорит он, — но мы…»

Я говорю: «О, извините меня. Вы не присядете?»

Он готов, но сомневается. «У тебя есть время?»

«Много», — говорю я ему.

«Тогда ладно».

Мы оба сидим в тех же позах, что и в первый раз, и он говорит: «Мы наконец-то соединили двух других, Эверли и Аше. Четыре-пять лет назад был государственный контракт на какую-то специальную бумагу, прошу прощения, я не совсем разбираюсь во всем этом…

«Все в порядке, — говорю я ему, — большинство людей так не делают».

«Это было Министерство финансов, — говорит он, — но дело было не в деньгах, а в чем-то другом. Все компании, принимавшие участие в торгах, послали представителей в Вашингтон, чтобы поговорить с людьми из Казначейства…»

«Я помню это», — говорю я. «Или я думаю, что это тот самый. Это было связано с формами импорта, и мы не делали ставок. Я имею в виду компанию, в которой я тогда работал. Это было не совсем наше направление — борьба с контрафактом, и в любом случае мы не искали дополнительного бизнеса».

«Ну, так поступили и другие компании», — говорит мне Бертон. «И среди представителей компании там, внизу, в одно и то же время были Everly, Asche и Exman».

«Аааа», — говорю я. «И они встретились».

«Мы не смогли это доказать, — говорит он, — но я не думаю, что нам нужно это делать. Я разговаривал с Эксманом пару недель назад, точно так же, как и с вами, и должен вам сказать, мне не понравилось, как он себя вел».

Я вижу это. Надменный Эксман, так поглощенный собственными проблемами, так остро ощущающий унижение роли продавца костюмов, и как легко было расправиться с этим серьезным детективом. Нет, они бы не поладили. Я спрашиваю: «Вы его арестовали?»

«У него не было доказательств», — говорит Бертон и пожимает плечами. «Но теперь, похоже, мой визит напугал его. Он убежал».

«Убежал!»

«Бесследно исчез», — говорит мне Бертон с явным удовлетворением. «Оставил свою машину на парковке, где работал, никому ни слова не сказал, просто уехал».

«Я не могу себе этого представить», — говорю я. «Разве у него не было семьи? Вы говорите, он работал?»

«Большинству людей нелегко это сделать, — соглашается он, — внезапно встать и оставить всю свою жизнь позади. Но теперь мы разбираемся в этом, и что мы выясняем? У Эксмана проблемы дома. Его жена уже обращалась к адвокату по поводу развода, он дурачился, она его поймала, все как обычно. И она не первая жена, она четвертая.»

«Создает проблемы в своей собственной жизни», — предлагаю я.

«И всех остальных». Бертон убирает свой блокнот с фотографией внутри. «Когда мы обыскивали дом, там было полно оружия. Полно оружия. Возможно, дюжина видов оружия всех видов. Сейчас мы проверяем их все на наличие пуль, но такое ощущение, что он, вероятно, избавился от оружия, из которого было совершено убийство».

«Как ты думаешь, где он?»

«Мы разговаривали с его подружками, — рассказывает мне Бертон, — с обеими, и местом, о котором он, казалось, всегда говорил больше всего, был Сингапур».

«Ты думаешь, он в Сингапуре?»

«Ну, он не взял свой паспорт. С другой стороны, у него просто мог быть другой». Бертон поднимается на ноги. «Я не должен вас больше задерживать. Рано или поздно мы его выследим.»

Вставая, я говорю: «Еще раз, я не очень-то помог».

«Ну, ваша компания не участвовала в торгах по этому контракту. В противном случае вы могли бы встретиться со всеми тремя там, в Вашингтоне».

«И был застрелен Эксманом в прошлом месяце», — подсказываю я с кривой улыбкой.

Он посмеивается. «Считай, что тебе повезло», — говорит он.

«О, я знаю».

Он указывает на мой галстук. «Ты куда-то уходишь этим утром».

«Собеседование при приеме на работу», — говорю я ему. «На этот раз, я думаю, все получится».

«Очень хорошо», — говорит он. «Надеюсь, ты прав».

«Пожелай мне удачи», — говорю я.

«Удачи», — говорит он.

Думаю, мне лучше воспринимать это как допрос, в ходе которого я не уверен в намерениях или отношении допрашивающего.

Я родился 12 июля 1933 года в Бруклине, Нью-Йорк, под именем Дональд Эдвин Уэстлейк. Моя мать, Лилиан, в девичестве Баундс, а в девичестве Фицджеральд, была чистокровной ирландкой. Мой отец, Альберт, в девичестве Тиррелл, был наполовину ирландцем. (Англичане, как всегда, пробрались незаметно.) Все они были зелёными, а я родился в День оранжистов, что привело к моему первому знакомству с комедией как с продуктом потребления. Я смирился с неудачным стечением обстоятельств, связанных с моим рождением, задолго до того, как это сделали мои дяди.

Моя мама верила во все суеверия, а некоторые даже придумывала. Одно из её убеждений заключалось в том, что люди, чьи инициалы образуют какое-то слово, будут успешными в жизни. Поэтому в начальной школе меня звали Дьюдрип. Однако мама забыла о конфирмации, когда послушного католика нарекают ещё одним именем. Поэтому она добавила Эдмонда и сказала мне, что буква E стоит после буквы E в имени Эдвин, так что я был не ДЮИ, а ДЮ. Возможно, это помогло.

Я учился в трёх колледжах, все они находились в штате Нью-Йорк, но ни один из них не оказал на меня особого влияния. Между этими учёбами я два с половиной года служил в Военно-воздушных силах США, за это время я тоже мало чему научился, разве что нескольким словам на немецком. Я был второкурсником в трёх колледжах, а на третьем курсе поступил в Харпурский колледж в Бингемтоне, штат Нью-Йорк, и навсегда покинул академическую среду. Однако в конце концов со мной связались из Бингемтонского государственного университета, крупного учебного заведения, в которое превратился Харпурский колледж. Согласно их теории, их бывшие студенты, не получившие диплом, порой были интересными личностями и заслуживали того, чтобы считаться выпускниками. Среди тех, кого она упомянула, были карикатурист Арт Шпигельман и танцор Билл Т. Джонс, к которым я был очень рад присоединиться, что я и сделал, когда в июне 1996 года Бингемтонский университет штата Нью-Йорк присвоил мне степень доктора литературы. Как доктор, я не требую доплаты.

У меня есть сестра, жена и две бывшие жены. (Бывших сестёр не бывает, но это нормально, я доволен той, что у меня есть.) Мать назвала сестру Вирджинией, но к тому времени она уже не задавалась вопросом о конфирмации — Вирджиния всё же на два с половиной года младше меня — и не дала ей второе имя. При крещении ей дали имя Ольга — единственное, которое смогла найти моя мать, чтобы получилось VOW. Поскольку между матерью и дочерью обычно складываются особые отношения, моя сестра сразу же вышла замуж за мужчину, чья фамилия начиналась на букву Б.

Моя жена, которую по-разному называют Эбигейл Уэстлейк, Эбби Адамс Уэстлейк и Эбби Адамс, то есть тремя разными именами, — писательница, автор научно-популярных книг, часто о садоводстве, иногда о семейной истории. Две её опубликованные книги — «Необычная брань» и «Книга жалоб садовода».

Семь детей претендуют на наши родительские права. Все они достигли возраста, когда можно употреблять алкоголь, так что они сами по себе.

Я родился в Бруклине, вырос сначала в Йонкерсе, а затем в Олбани, учился в Платтсбурге, Трое и Бингемтоне и наконец обосновался на Манхэттене. (По крайней мере, я искал в правильном штате.) Эбби родилась на Манхэттене, так что нам проще. Мы по-прежнему привязаны к этому месту, но последние десять лет проводим большую часть времени на бывшей ферме в северной части штата. Там почти ничего нет, и в этом вся суть. С двух сторон от нас находится ферма «Коуч», где производят прекрасный козий сыр, который я пробовал даже в Сан-Франциско. На их стороне холма пасётся 750 коз. Что ещё важнее, они передали 770 акров земли, примыкающей к нашей, в ведение Государственного земельного управления, так что там нельзя ничего строить. Я рекомендую всем сделать Майлза и Лилиан Канн, а также ферму «Коуч» своими соседями.

Я понял, что я писатель, когда мне было одиннадцать; остальному миру потребовалось ещё лет десять, чтобы согласиться с этим. До тех пор моей аудиторией был в основном мой отец, который поддерживал меня, помогал мне и в конечном счёте оказал на меня значительное влияние.

Начинающим писателям всегда говорят: «Пишите о том, что знаете», но дело в том, что дети ничего не знают. Начинающий писатель пишет не о том, что знает, а о том, что прочитал в книгах или увидел в фильмах. Так было и со мной. Я писал рассказы о гангстерах, я писал рассказы о ковбоях, я писал стихи о старателях на Аляске, чтобы рифмовать со словом «холод». Я писал первые главы для самых разных романов. Рассказы я отправлял в журналы по почте, и они возвращали их мне в конвертах с моим адресом и маркой. И в разгар всего этого мой отец задал мне вопрос, который, вероятно, больше, чем что-либо другое, повлиял на то, каким писателем я стану.

Мне было около четырнадцати. Я написал научно-фантастический рассказ об инопланетянах с другой планеты, которые прилетают на Землю и нанимают супружескую пару охотников на крупную дичь, чтобы те помогли им собрать образцы всех животных на Земле для их зоопарка на Альфе Центавра или где-то ещё. В конце рассказа они похищают героя и героиню и увозят их на космическом корабле, потому что им нужны образцы всех животных на Земле.

Итак, это была вполне пригодная для использования история. Она была написана и опубликована десятки раз, часто с упоминанием «Ноева ковчега» в названии, и моя версия была просто этой историей, изложенной моими предложениями. Наверное, я даже думал, что сам её придумал.

Поэтому я показал его отцу. Он прочитал его и сказал пару приятных слов о диалоге или о чём-то ещё, а потом спросил: «Зачем ты написал этот рассказ?»

Я не понял, что он имел в виду. На самом деле научно-фантастические журналы публиковали эту историю с завидной регулярностью, и я хотел, чтобы мою историю где-нибудь опубликовали. Эта истина была настолько очевидной, что у меня даже не было слов, чтобы её описать, и поэтому я не мог понять, о чём идёт речь.

Тогда он спросил по-другому: «О чём эта история?» Ну, она о людях, которых отправляют в зоопарк на Альфе Центавра. «Нет, о чём она?» — сказал он. «В старых сказках, которые ты читал в детстве, в конце всегда была мораль. Если бы ты добавил мораль в конец этой истории, какой бы она была?»

Я не знал. Я не знал, в чём мораль. Я не знал, о чём эта история.

Правда, конечно, заключалась в том, что эта история ни о чём. Это был очень скромный трюк, вроде игры «соедини точки» на коврике в ресторане. В игре «соедини точки» нет ничего особенного, как и в этом конструктивистском подходе к написанию коротких рассказов или больших толстых романов, в которых нет ничего и никого, кроме машины, которая работает, и в конце концов из неё появляется этот «Джек в коробке». В этом нет ничего плохого.

Но это не то, чем я хотел бы заниматься. Так что вопрос моего отца, словно червь, пробрался мне в мозг и на какое-то время лишил меня удовольствия от работы. Я сидел и писал рассказ о том, как бандиты устроили перестрелку в офисе ночного клуба — прямо как в каком-нибудь недавнем фильме, — а червь нашептывал: «Зачем ты пишешь этот рассказ?»

Естественно, я не хотел этого слушать, но у меня не было выбора. Вопрос повторялся, и мне нужно было придумать, как на него ответить. Так, медленно и постепенно, я начал понимать, что делаю. В конце концов я сформулировал вопрос так: что для меня значит эта история, если я трачу своё драгоценное время на её создание?