Ольга Устинова — псевдоним. Уроженка Ленинграда. Закончила питерский Университет. Участвовала в движении нонконформистов в семидесятые годы. Она — автор романа «Наваждение», романа «Атлантида зелено-белая» и сборника рассказов и повестей «Не обижайте привидение», опубликованных отдельными изданиями. Ее рассказы печатались в «Голубой лагуне», «Новом русском слове», «Бостонском времени» и других русскоязычных изданиях США. Живет в Нью-Йорке с 1981 года.
1.0 — создание
Я — сын неизвестных мне родителей.
Подкидыш — на совести слабонервных.
С самого начала судьба держала меня вдали от близких.
Любая привязанность становилась для меня проклятием.
Пища любви оборачивалась для меня отравой и вызывала новый голод.
В спокойном опыте моей семьи я был вулканом, мечтающим об извержении.
Бог подарил сироте родственников. В семье бесплодных я получил жизнь.
Война, морившая меня голодом, спасла меня, приведя в наш город скрывающихся от нее беженцев.
Я требовал любви в ее легендарно-рыцарском варианте.
Я был мучителем преданных и был предан воображаемому.
Моим движущим стремлением было избавление от самого себя. Мое самоуничтожение вело меня по жизни.
Я любил своих приемных стариков. Наше взаимное раздражение друг другом связывало нас теснее, чем четыре стены нашего тесного сосуществования.
— Можно вообразить, что ребенка не было, — выкрикнул отец. Я получил оплеуху. Взрыв вулкана произошел.
— Он же больной человек, — сказала мать.
Я понял, что вместе с ними заболеваю сам.
В семье меня питали книжками, радио, телевизором.
Я заглатывал пищу голодным зверем, не насыщаясь. Я любил голодное существование. Я обожал учиться и ненавидел школу.
Хаотическое чтение вырабатывало логику моих зигзагов по жизни.
Злые силы цеплялись за меня как могли, и я старался найти для них нужный канал. Они создавали из меня что-то.
Я был красивым для всех, кроме самого себя. Влюбленный в себя, я себе не нравился.
Моя первая запредельная любовь неумолимо опустила меня на землю.
Я был храбрым рыцарем в латах, стесняющимся посмотреть ей вслед.
Она была признанной красой в школьном обиталище недавно вылупившихся ценителей.
О моей тайне оповещал мой напряженный лик, когда я проходил мимо нее, не замечая. Страсть, полыхавшая во мне, семнадцатилетнем, выражала себя недоброжелательством. Я глаголил о ней, моей красе, пренебрежительно.
В девятом классе ее увезли родители в Германию. Весь девятый ее не было. Говорили, что командировка жестокосердного отца продлится год.
Никогда не было у нее безвестного рыцаря вернее ненужного меня.
В многолюдной школе я год мучился одиночеством. Я был рыцарем, изничтожавшим себя счастьем ожидания.
Год жизни посвятил я надежде проигнорировать ее появление.
Я дежурил при ее забывающемся лике с упрямством маньяка.
Изобретение собственного механизма существования (через боль) давало мне свободу одиночества.
Я любил любить ее и страдать из-за нее. Страдание от ее отсутствия заполняло мою жизнь. Отобрать его у меня никто не имел права.
Я черпал из колодца отчаяния живую воду.
Она вернулась, любовь моя, чтобы я мог игнорировать ее весь десятый.
Затмение кончилось. Жизнь засветилась больным солнцем смысла. На моем необитаемом острове вновь появилась королева в школьной форме. Моя фантазия украшала ее достоинствами и пышными одеяниями.
Мне в голову не приходило, что я о ней ничего не знаю.
Пьедестал мученичества под ее ногами я складывал из драгоценных камней своих эмоций.
Я дорожил ими. Никто не мог прикоснуться к святыне в храме моего воображения.
В великолепии своего отчаяния я чувствовал себя изысканно возвышенно.
Я любил королеву. Как гусино-подобно проплывала она мимо меня, неопознанного раба, даря мне мое наслаждение страданием.
Я жил восторгом и болью днями и ночами.
Я хотел жить только этой болью. Боль заполняла пустоту во мне. Я был переполнен пустотой.
Особый соблазняющий вкус мученичества почуял я в те дни.
И вот пришел роковой момент — она на меня взглянула.
Случайность сменилась вниманием.
Надо быть подготовленным, чтобы выдержать с достоинством счастье первого взгляда прекрасной дамы. Надо иметь нервы.
Можно бежать взглядом? Я ретировался, удрал в панике. Панику я заэкранировал холодностью.
Момент ушел, чтобы остаться со мной на долгие лета.
Я отсутствовал на уроках, присутствуя там, чтобы мысленно сочинять к ней письма.
В ненаписанных письмах я открывал ей тайну моего существования: боль от жизни родилась со мной и теперь со мной росла и мужала. Когда боль стала больше меня, я написал ей стихи.
Произведя над моими эмоциями эту хирургическую операцию, я почуял облегчение.
Накал страстей во мне снизил температуру до хронического жара. Во мне организовалось пространство для новой боли, и я ринулся на поиски ее с новым вдохновением.
Испытав на своем первом стихе счастье и облегчение творения, я постиг чудо созидания. Я ощутил себя на пороге тайны.
Я причастился. Моя Венера родилась из пены боли.
Я уловил, что в страдании есть кайф. Я изучал его. Детально и тщательно я вытачивал собственную погибель.
Какая болезненная окрыленность пришла после второй встречи глазами.
Шок окрыляет. Шок открывает шлюзы одаренности.
Хронически я видел ее сквозь краски павлиньего хвоста моего воображения. Я загораживался этим веером, ставя его между собой и происходящим с любой стороны горизонта.
Медленно, медленно стал прорисовываться из себя Я.
Она травила меня наслаждением своего присутствия во мне.
Она нанесла мне ранение открытием ее присутствия на земле, и теперь я жил, восхищенно теребя рану.
Я расходовал ресурсы фантазии на ваяние ее двойника во мне, чтобы быть навсегда вместе.
Мое внутреннее ваяние ее образа становилось тем интенсивнее, чем реже я ее видел.
Возможность несоответствия не навещала мой разум пробуждающим лучом безжалостной реальности.
Медленное сгорание в печи собственной страсти дарило мне грусть созерцания плодородного пепла.
Когда мне становилось слишком пусто во внутренней камере-одиночке изолированности, я звал на помощь моего мучителя.
Боль приходила немедленно и служила мне компанией.
Как-то во сне краса моя сказала мне в упрек: «Не используй меня для своего изничтожения».
Из череды происходящего я отфильтровывал жемчужины образов и сюжетов.
Они откладывались несобранной мозаикой в потайном месте моего сознания.
Я родился на кресте и не знал эмоций кроме боли.
Жизнь моя защищена положением хронического смертника.
Суть моего визита на землю, как я это тогда понимал, заключалась в пожизненной дыбе.
Остальные вокруг меня еще только зарабатывали на крест. Я уже был там и наше понимание друг друга сводилось к коммуникации палача с жертвой, где каждый старательно соблюдал свои обязанности.
Был школьный бал. Убогое зрелище с танцем конькобежцев.
Был я, тоскующий от страха, что покажу свое унижение быть одному в массе.
Я ощущал унижение радостной жизнью.
Объявили танец, где можно было разбивать пары. Я сказал бодро тому, с кем обычно сидел за одной партой и больше этого знать о нем не хотел: «Пойдем, разобьем».
Мы разбили ее с тем, о ком ходили сплетни об интимнейшей с ней близости.
В толпе она не сразу поняла кому досталась.
Я сказал так ухарски и покровительственно: «Ну, иди сюда», что сам перетрусил от храбрости.
Краса моя пожала плечами и хмыкнула на меня.
Я лавировал с ней на сковородке своего ужаса. Я был акробатом, удерживающим себя от коллапса собственным напряжением.
Мягкая ее скорлупка двигалась сейчас со мной в ритм, удивленно поглядывая на мое отсутствующее вызывающее выражение.
За холодностью моей физиономии все вибрировало и сходило с ума во мне от ужаса и восхищения моментом. И хотелось бежать, чтобы в одиночестве переживать его, этот момент, еще тысячу раз, собирая случившееся по кусочкам, каждый из которых я мог дегустировать до бесконечности.
Музыка кончилась, я повернулся и хамски уполз к тому, с кем обычно делил монолитную парту.
И он сказал голосом Иуды, и все слышали: «Говорят, она от него беременна».
Шок от услышанного, от свалившегося на мою голову валуна известия, не парализовал стоика, но вытолкнул меня из здания школы прежде чем вызвал слабосильные слезы.
Я бежал. Покрасневший глаз солнца разделило пополам облаком и оно взирало на меня биофокусом запотевших линз.
На пятом километре моего пробега по городу я понял зачем дал измучить себя вдохновляющему страданию.
Во все времена мученичество вело к просветлению, это я знал из книг, фиксируя боль с вмерзшими в лед момента героями. Я начал записывать в уме уже созданную мной ситуацию. Я забыл о моей инквизиторше, когда дошел до последней странички, ибо пришел к логическому концу собственного расписания на дыбе.
Боже мой, я творил.
Мне больше не нужна была моя прекрасная леди, чтобы мучить меня для вдохновения. Я создал ее портрет. Я был от нее свободен.
Так я написал свой первый рассказ.
Любить самого себя — это ли не прекрасно? А я себя не люблю, Almighty.
«За что?» — Ты так сочувственно спрашиваешь меня.
За мои вечные эксперименты над самим собой. Можно назвать эти выходки издевательством над самим собой. — Проверка насколько выдержит моя психика, мое тело и мое сердце.
В университете меня били. Били морально. Я их (своих сокурсников) изничтожал молчащим презрением отстающего по баллам гения, которому недосуг копаться в чепухе навязываемых как обязательные предметов — идеологический факультет, будут работать с иностранцами. Почему-то филолог обязан знать назубок историю партии, политэкономию социализма и капитализма, знать как оказывать медпомощь на случай атомной войны (военная кафедра) и прочее, что должен знать идеологически надежный гражданин.
Много лет назад до этого, в детском доме, меня тоже били, но физически, за кусочек хлеба. И с тех пор я понял каким грозным, уничтожающим орудием против человечества может быть то, что возникает в тебе, накапливаемое, когда тебя бьют.
На втором курсе, на картошке, я полюбил Козьмину.
К моим привязанностям мой внутренний голос призывал: «Ударь меня, ну, ударь меня».
Я ждал удара. Я звал удар. Я паниковал в предчувствии и страхе. Сколько еще ждать? Сколько еще мне жить с этим ожиданием? И мой способ общения был — идущего на казнь, ведомого, и жадно поглощающего клетками последние ощущения жизни.
Покорность, с какой я ждал, была им, моим учителям школы мученичества, непонятной. Они расшифровывали это — мою бессловесность и внешнюю задавленность и безропотность — как человеческую второсортность, по сравнению с их блестящими перспективами (международных переводчиков, с их гордыней людей первого класса) на жизнь.
И только Козьмина, отвергающая меня, как отвергали все, сказала как-то, когда мы попали с ней в одну «вторую английскую» группу: «Он сильный, он сильнее нас всех. Мы пешки в его игре. Он нас изучает, как инопланетчик: как низко мы можем пасть от его позволения над собой измываться. Осторожно с ним. Он подведет нас к краю пропасти греха и безжалостно столкнет вниз. Он будет чистеньким, божья жертва, а нам расхлебывать. Это страшный человек. Берегитесь его».
Я любил презревшую меня Козьмину. И прозвище у нее было «гениальная Козьмин». Потому что она всегда все знала по программе.
Теперь я в Нью-Йорке. Эмигрант из России в пуэрториканском гетто.
Я — трус. Я всегда чего-нибудь боюсь. Например, я трушу перед соседями. Меня, как всегда, не любят. Я, как всегда, аутсайдер. Моя громкоголосая пуэрториканская округа нижнего Ист-сайда, где я живу уже больше двадцати лет, терпеть меня не может.
Мне негде покурить. Я не курю в своей квартирке, на пятом этаже хаузинга, — не выветривается, а свой собственный дым я не выношу. Дышать нечем.
Они помнят те времена, когда я, только что получив эту квартирку в Нью-Йорке, в отчаянии от одиночества и обиды на человечество за свою изолированность, путешествовал по барам, возвращался домой с кровавым носом, даже и не помня лиц тех, кто это со мной сотворил и почему. Или я пытался что-то сотворить с кем-то? А иногда не добирался до дому, а падал на асфальт в забытьи. Я сворачивался калачиком где меня заставало, забаррикадировавшись от мира своим опьянением, и мир отступал от меня на почтительное расстояние, уважая мое желание побыть одному в созданном мной уединении во чреве шумного Нью-Йорка. Я был электрическим проводом, с шумящим сердцем и громким пульсом, и алкоголь — моей изоляцией.
Устроившись на асфальте, я был на необитаемом острове, а толпа, собиравшаяся вокруг меня, разговаривающая между собой, предполагающая что со мной делать, была так далеко, как на другой планете. Я полностью отсутствовал, соображая, что я у всех на виду.
Я приходил в себя в больницах, спрашивая у врачей с кровати в отделении скорой помощи, как я там оказался. Они отвечали коротко, без недоумения, как профессионалы больному, которых интересует только мое выскакивающее из груди сердце: «Вас нашли на улице», или: «в церкви». (Как меня туда занесло? Страх умереть без покаяния в последнюю минуту перед обмороком?) И еще: «Вы должны бросить алкоголь. Сердце не выдержит». И еще что-то в этом роде.
Я вставал с кровати, несмотря на их советы остаться, и упрямо пробирался к дому. Без денег, пешком, среди ночи, не ведая в каком районе нахожусь и где он может быть, мой дом. Расспрашивая бамов, ибо кто еще ночью на улицах.
Так я заработал репутацию бама у соседей. Одни сторонились, другие кричали что-то в спину. И из-за этих выкриков я стесняюсь выйти из дома покурить.
Бездельничать вообще-то утомительно.
Пока я лежу на диване, а ля Олеша, в поисках метафоры или сюжета, у меня, представьте себе, напряжен лоб. В моей расслабленной неподвижности изощряется мозг (щелкает, как в тиши компьютер, ищет-ищет-ищет, из множества одну единственно верную). Вот появилась идея. Точка. Она обозревает мой разум, как самолет над тайгой, и вынимает из него соответствие слов. Складывается фраза (иногда в тумане моей неуверенности, или вдруг точно в цель. Тогда — счастливый день. Уф).
Цена метафоры? Метафора — это озарение. Цены ей нет. Приходит она внезапно как молния в мозгу. И оставляет тебя пустым и счастливым.
Я в заточении у свободы фантазировать. Моя одиночка-квартирка переполнена вымышленными героями, которые никогда не существовали. Я леплю их в ладонях. Я дарю им жизнь и выпускаю на свободу бродить невидимками по незрячему миру, как мысле-формы. Они — моя большая семья, частички меня — их создателя. Мы едины, как человек един с Богом. Со временем я про них забываю, увлеченный своими новыми детьми-идеями. Изредка один из них постучит в окошко — наверно, заблудился, бедолага.
Неточность метафоры — это незаконченный акт сочинения. Оставляет мыльный привкус во рту и неудовлетворенность голодавшего нещедрым худым обедом. Я брожу по квартире и сталкиваюсь с собственными метафорами. Некоторые заставляют меня чувствовать себя счастливо, другие — настоящий абортарий — не созрели и были брошены. При столкновении с ними я вздрагиваю. Метафора должна быть как стрела из лука — точно в середину. Благословен будь Олеша. Точная метафора будит воображение, которое создает картинку, которую не забыть. «На зеленом поле свежими ранами алели маки», — это на века, а ведь не помню кто сказал. (Какой-то турецкий романист, «Чалыкушу»?)
Это интересно. Вырабатывается чувство нормы в курении и питии.
После моего визита к Юлии (три недели назад), я не выпил ни грамма и курил от двух до четырех сигарет в день — минимум и максимум. Две недели из этих я болел. Неделю как в себе, и забываю как было плохо. Наконец сегодня стало даже скучно, невмоготу, от хорошего и скучного состояния.
Чтобы выжить ментально я становлюсь нехорошим. Не даю грабить у себя энергию. Если звонит Игорь, которому нужна телефонная терапия с сочувствующими, чтобы ему не сойти с ума, а я так не чувствую, я спокойно говорю (а где-то на задворках психики — чувство вины), что я либо собираюсь спать, либо захвачен телевизионными сериалами, либо еще какую-нибудь ерунду придумываю и вешаю трубку.
Если звонит Юлия, которой хочется пообщаться и выпить в компании (супруг от нее прячет алкоголь в их доме), я тоже что-нибудь придумываю, чтобы отказаться к ним ехать с заветной, меня и ее отравляющей. В прошлый раз, когда Юлия вырубилась после привезенного мной чери-бренди, ее муж сказал: «Ты что, не видишь? Она же сходит с ума. Ей нельзя ничего, кроме пива». Потому что мы с Юлией завалились на их семейную двуспальную кровать, и Юлька, всматриваясь в меня с тревогой перепившего, спрашивала: «А ты кто?»
Лежу. Ничего не хочу делать. Ни о чем важном думать. Ничто вроде не тревожит. Голос во мне (мой судия и советчик): «А что еще надо? Хорошо — и ладно».
Кайф. Но где-то мысль, как капающая вода: «Надо что-то делать. Пиши. Сочиняй. Зарабатывай известность. Ты же никому не известен».
Ничего не хочу. И известности тоже. Только кайф от допинга: кофе, сигареты, пиво. Но это быстро срабатывающий допинг. Литературная известность — это тоже допинг, но они, которые его получили, зарабатывают его десятками лет труда. И не все. Я пишу десятками лет, но по издательствам не хожу. Умру как Севка — корешок мой — оставил груду рукописей, никому и дела нет. Я пробовал пристроить кое-что к Ольге — редакторше, издательства, где иногда подрабатываю корректурой. Так у нее и лежит пару лет. «А что вы волнуетесь? — вопрошает. — В издательствах рукописи лежат по многу лет. Вам еще повезло, что вы здесь работаете. Все происходящее — у вас на глазах». Так и не знаю, какую еще весть послать его сестре и дочери. Одна в России (сестра). А дочь в Англии. Юрист. Хоть бы опубликовала за деньги. Но я ей это стесняюсь сказать. Между прочим, Севка все со мной спорил: «Рукописи не горят». И: «Мое меня переживет». Вот уже двенадцать лет прошло со дня его смерти от пьяного инсульта. И ничегошеньки не происходит.
Я тоже всю жизнь пишу, и ничего больше не умею. Это моя дхарма. Подписался я на это дело где-то на небесах, перед тем как спуститься на землю, и теперь: шаг вправо, шаг влево — считается побег.
С тоски по севкиной компании, с отчаяния и одиночества маханул в Штаты и в этом пуэрториканском гетто начал спиваться. Теперь задача бросить. Севка бы не одобрил такого разгильдяйства.
В прошлую субботу на митинге АА (Анонимные алкоголики — в Штатах модно бросать пить через АА), была тема для обсуждения: «Доверие».
Я опоздал. Спикер, женщина, уже говорила, как тяжело алкоголику в sobriety (трезвости) начать ДОВЕРЯТЬ людям, Богу. Один из говоривших, из тех, что отзываются, найдя в рассказе спикера общее с пережитым самим, после ее речи сказал: «I also suffered from so called “psychopathic ignorance”», что означает, как мне ответили Гарри и Барбара, «self-centeredness» (ты — в центре мира), но то, что ты действительно центр вселенной, требует подтверждения, и в этом ты зависишь от людей. И тогда ты понимаешь как ты чувствителен и зависим.
Один из откликнувшихся сказал: «И сегодня я лучше себя чувствую с людьми, насчет которых у меня вопрос: доверять — не доверять, потому что я более независим. Чем больше я доверяю самому себе (кто я такой), тем больше я доверяю людям, потому что они не могут (больше) оказывать на меня негативного влияния и ранить меня своими мнениями обо мне или своим свинством. Я больше не центр вселенной. Для меня у людей равные права. Теперь, когда я знаю, кто я есть, я могу примириться с ними такими, какие они есть, потому что больше они меня ранить не могут. Я силен знанием о самом себе и свободен от зависимости. Чем больше я доверяю себе, тем больше я доверяю вам, что вы больше не причините мне боль».
Я практически хожу на митинги АА только в субботу и восресенье. Но я потратил всю неделю, чтобы переварить тему «доверие» после митинга в «Субботу вечером». Это сидело у меня в голове, пока я не записал это в тетрадь и не попытался применить написанное в моих набросках новой повести. Вернее, в первую очередь, я попытался применить это к новой рукописи повести, а потом, когда ничего не выходило и я не мог сконцентрироваться, и первую страничку вчера утром написал, как выяснилось, о другом, и сегодня утром был в панике и бродил с сигаретой по комнатам, пытаясь рассказать вслух Богу (обратился за помощью, для верности, что я — искренен) то, что я слышал на митинге, и мой внутренний голос сказал мне (я решаю почти всегда, что это голос Бога как я понимаю его сегодня): сядь и запиши сначала в тетрадь, как свой дневник программы. Это избавит тебя от ответственности и добровольно взятой на себя обязанности быть гениальным. Потом, когда ты уяснишь себе мысль, ты можешь сесть за машинку и одеть эту мысль в одежды героя своей рукописи.
Так и сделал. Стало легче.
Во-первых, что не напрасно прошел мой час утренних упражнений в писании (новая повесть), что дает мне силы и независимость вынести длинный день на работе. As long as I know who I am — I am independent from their attitudes. And giggling in the corners (is it about me? — my permanent thought). До тех пор пока я знаю, кто я есть, я свободен от их отношения и похохатывания в уголках. Сандра — зав. отделением пруф-департмента, что-то сказала Пет — которая работает, как и я, одним из компьютерных операторов — и засмеялась. Это потому, что я все еще не затренировал процедуру ночного балансирования на главном компьютере (проверка баланса за весь день за все банковские операции, во всех банковских департментах) и делаю это медленнее, чем они, даже если они помогают мне сделать медленно, с ляпами, чтобы я не был лучше их, и это раздражает. (Опять моя подозрительность. Опять глухое раздражение).
Accomplishing — достижение — вот к чему я стремлюсь, вставая по утрам рано, выбегая на улицу. Чтобы проснуться. И возвращаюсь с улицы, проснувшийся, и час печатаю те желтые, четырехлетнего накопления страницы, из чего делаю повесть, или новые страницы привожу в систему по топикам: Италия, Сан-Франциско, Нью-Йорк (мои перевалочные пункты на пути в Нью-Йорк). Фол-дер разделен на эти топики и, в зависимости на какую тему я сделал страничку сегодня, я вставляю ее в фолдер с соответствующим разделителем. И, счастливый, что что-то МОЕ сделал, для своего теперешнего жизненного направления (написать роман), иду пешком на работу, в банк, на Уолл-стрит, уже заранее свободный от внутренней зависимости: ах, что они обо мне думают? Говорят? Как обижают? как хихикают над моим акцентом? Неуклюжестью новичка в новом большом банке? — завидуют моей скорости на компьютере. Этого я им не уступлю, пусть знают свое место и используют киборд (где мы набираем шифры всех банков Америки, чтобы послать информацию и чеки, и деловые бумаги, и проверяем баланс всех департментов нашего банка — на предмет ошибок и просчетов) одним пальчиком как начинающие. Кроме Пэгги — она расправляется с компьютерной информацией за полчаса, настоящий оператор там, но пьяница, пьет в ланч-тайм, и утром всегда больная.
Факт, что я с утра утвердил себя (для самого же себя) как маньяк писаний и идеи сделать хороший роман, и, конечно же, разбогатеть немного, делает меня спокойным и независимым (до степени меня) в течение рабочего дня. Это также дает надежду вырваться из рутины тяжелого ежедневного труда на предельной компьютерной скорости за гроши. Это также дает мне sample дня и жизни. Порядок. Это также дает мне свободу, без угнетающей, раздражающей мысли: Боже, я — ничтожество, я ничего не делаю, чтобы изменить свою жизнь и привести к жизни мечты, которые могут оказаться иллюзиями, а в этом случае их все равно надо выработать, чтобы понять, что они были иллюзиями, и от них избавиться, отказаться, чтобы они не занимали как наваждение мой мозг, мою жизнь, мое время и дали мне чистое пространство в себе и время заняться новыми идеями о себе и жизни и попробовать привести к исполнению эти новые идеи. В этом — мое движение. Как оно, насколько я сегодня понимаю, должно быть. На ошибках двигаться вперед. Для этого каждый день я должен работать над чем-то своим индивидуальным. Так вот, это дает мне свободу вечером спокойно лежать на кровати, вкушая чай с куском торта. Утренние ежедневные писания дают мне полноту жизни.
Уже сколько дней молчания. Ни строчки.
Я знаю почему я не могу писать. Мне надо написать гениально и немедленно до конца. И немедленно до конца и славы. А в моем случае все наоборот. Для меня процесс этот — долгий и кровавый, он отрывает меня от конца и славы. Он — между мной и ней, славой.
И страх, что этот кровавый процесс — вся жизнь, не меньше — может не привести ни к чему. И отсюда — окаменение, мучительное бездействие. Вот что такое мое писание.
Через несколько лет одинокого существования в Нью-Йорке я влюбился в Роберту. Вспыхнуло бенгальским огнем и погасло.
Боль моя жива. Я всегда с ней. Я ее не предаю, неразлучен и предан. Я ей лучший друг. Я товарищ ей одинокий. Я — единственное что у нее есть.
Безнадежно звонить своей боли, чье бы обличье она не принимала. Она и так со мной. Она слышит меня и так. Она рядом. Она любит меня. Неразлучны мы. Мы взаимны в нашей любви друг к другу.
Мне нужен постоянный раздражитель, чтобы писать. Интуитивно, неосознанно я его всегда искал. Навлекая на себя все несчастья мира.
С момента, когда я начал понимать движущую силу писательского таланта, (для меня) родился замысел «Губки». Давно. Я понял это о себе. И понял о других пишущих.
Провокаторы. Гениальные провокаторы. Люди, зовущие к себе несчастье, беду, чтобы извлечь сюжет из своих страданий.
«Она была прекрасна для меня тем, что мучила меня». Эпиграф.
Она никогда не оставляла меня в балансе.
Мой драгоценный душевный баланс. Я так редко извлекал его из пучины моей души. Как крупинки золота из песка и ила. И она отбирала их от меня, с безжалостностью и правом таланта по этой части. Это поражало меня, что она не понимает уникальности своего убийственного таланта для меня. Драгоценности этого мучительного убийства.
Убивая мои счастливые минуты — их создатель и уничтожитель, — она активизировала мое хроническое отчаяние, рождала во мне мысли злобной чистоты и точности, хранимые во мне кладом на дне холодного и пассивного океана сопротивления ее необузданности. Она не понимала какой подарок делает мне несчастьем любить ее. Она не понимала, что она — единственный на моем страшном пути человек, равный мне по инстинкту убивать счастье. Она умрет с нулем информации о себе, уверенная, что ненавидит меня, и унесет в могилу неузнанную тайну разрушенного Вавилона счастья со мной — счастья найти равного. Равного самоубийцу. Ибо она была мне ровня в красоте, в разрушительной силе ее таланта.
Она мне гадала, и я запомнил слова: «В один прекрасный день ты, парень, проснешься знаменитым, и я стану знаменитой вместе с тобой».
Вы все стремитесь и не скрываетесь взять advantages from me, иными словами, загнать меня в несчастье для вашей выгоды, такого тихого, растерянного, бессловесного перед лицом клоаки, в которой оказался. А того вы, господа, не понимаете, что я беру advantages с вас, а точнее, с несчастий, в которые вы меня загоняете. А я вас провоцирую, вас подстегиваю, вас подстрекаю (так что вы этого даже и не чувствуете), вам помогаю уничтожить меня.
Итак, начнем, господа присяжные заседатели.
Сделаем маленькое отступление: Когда на ленте мировой памяти появляется то, чего ты так боишься, что оно покажется, о чем какой-то там ценой, лишь бы избавиться, ты хочешь позабыть, а оно лезет, ищешь забытья.
Стоя не в моей церкви и морща из глаз слезы: «за что, за что ты меня, Господи?», я озарился догадкой как услышал: «Господь диктует тебе книгу жизни, ту самую, о которой ты молил так часто. Будь благодарен. Ступай и записывай. Слезы твои — твои чернила. Страдание твое — твое вдохновение. Не будет у скалы чувства, не скажет скала слово. Иди и записывай, ничего от тебя больше не требуется».
«Но я израсходовал себя. Я больше не могу. Я должен кое-что сделать, прежде чем они вернут меня к их пониманию нормальности. Я действительно могу писать только когда истекаю кровью. И это, действительно, мои чернила.
Знаете ли вы, господа присяжные заседатели, что такое three dimensions?
Ах вы осведомлены. А знаете ли вы, что такое мир позади миров? Нет? А знаете ли вы, что такое страдание позади страдания? Или после страдания?
Не понимаете, что я имею в виду? И даже глупо? Ах, даже глуу-по! Хорошо. — После ваших миров, которые как один. Позади вашего мира.
Не понимаете?
Хорошо, у вас, которые берут пять копеек с ближнего во имя своего грошового благополучия, во имя своей немощи перед другими спиралями!
Хорошо, господа присяжные заседатели. Я заканчиваю разговор. Вы — победители в этом измерении. Но мы еще встретимся, а может, нет».
Приговор: «Виновен перед самим собой».
Мы разрушали внутренний образ друг друга в друг друге, и получилось, что мы не можем жить с представлениями друг о друге, с образами нас обеих внутри себя. Я могу жить только с человеком, который предложит мне образ — его понимание меня, близкий к моему внутреннему о самом себе. Так же как и Роберта.
Я шел к пониманию этого, потому что мне это было необходимо — быть с этим, не быть. Не знаю я, что там было на самом деле. Для того, чтобы дать волю этой необходимости, нужны были безвыходные обстоятельства, и они же, чтобы освободить подсознание. Бог послал мне это освобождение, и мне не нужна больше Роберта, т. к. мой анализ самого себя приближается к полному пониманию себя. Это дает мир с собой и баланс в душе, который мне необходим, чтобы разорвать с Робертой. Она стремится к пониманию себя, но не целиком себя знает. Почему она может жить с другими мужчинами, о которых мне врет, потому что они «знают правила игры». А для нее уйти в самоанализ — все равно что «выйти из игры». Пугается.
Пусть будет правило игры: Показать себя слабее другого, глупее, зависимее — маленькая приятная ложь, подфартить внутреннему образу. Это делает несчастного в этом мире человека счастливым. Я пытался сделать Роберту счастливой.
В первый раз после четырехдневной болезни выполз на митинг этих ребят из АА. Спикер был отличный. Мой человек. Он сказал, что изолированность привела его к вымышленному фантастическому миру, и он делал то что делал, так, чтобы якобы делать, но существовал в ином мире.
Заговорили об изолированности. И вот тут я получил ответ на давнишний вопрос. Женщина, которую я всегда слушаю с интересом (интеллектуально звучит), сказала: «Изолированность привела меня к чистой обсессии». Она обычно сидела где-нибудь у себя на окне и считала окна противоположного здания до тысяч и сначала.
Это напомнило мне о моих крестиках и моих подсчетах окон. Я подошел к ней после митинга, что очень редко делаю, и сказал спасибо, ибо был действительно благодарен. Рассказал о крестиках. Она сказала: «В моем случае это было “lack of stimulation in environment” (Это мое). Я всегда искал учителей, и они меня отвергали. Почему? Очевидно я всегда интересовался только самим собой — мания самовыражения, приведшая меня к писательству. Крестики, которыми я самозабвенно заполнял серые листы бумаги на уроках в школе, до полной черноты бумаги, — это была одна из моих obsessions.
А может быть все потому, что мне всегда было невыносимо скучно.
Без курева, в состоянии полной принадлежности самому себе, я, кажется, просто учусь мыслить как ребенок, которому столько времени, сколько я не пью и не курю. Вот откуда эта мания записать любое новое в мыслях, в событиях, в переживаниях. Как будто вся прошедшая жизнь была сплошным эмоциональным кошмаром. Ад и месиво эмоций. И вот теперь слабое пробуждение мысли. Скажем так: на долго накапливаемом вариве эмоций вырастают ростки мысли. Вместо выливаемой на бумагу просто жалости к себе. Или просьбы: пожалейте, пожалуйста.
Понял наконец, что выгнать меня с работы никто не может. Этот эмигрантский страх прошел. Но, как сказал один мой знакомый, которому я жаловался: «И негра этого тоже никто не выгонит».
Я плюнул волноваться. Спокойно делаю весь «габидж» — ту работу, которую никто не хочет делать. Подбираю его из своей рабочей корзинки. Времени такая работа берет больше, количества для отчетности не дает. Получается, что я как бы делаю мало. Тот же знакомый (Максим) сказал: «Hard adjustment to another country. (мучительное приспособление к чужой стране). Они глупые здесь, они этого не понимают». Еще Максим сказал: «Это потому что вы пишете. It’s a nice talent, but it’s a hard adjustment. I wouldn’t be able to deal with this. I have to be concentrated only on reality». Прекрасный талант, но тяжелое приспособление. Я бы с этим не справился. Мне нужна концентрация только на реальности.
Опять ухожу на работу в панике, в ненависти. Помогает понимание самого себя: «Помни, не ты на них работаешь, они на тебя работают. Они думают, что это ты, кого можно уязвить, они не знают, что работают на твоей кухне, где их место — дробить тебе кости и пускать тебе иголки под кожу, дабы вырвать тот невидимый стон, который позднее уляжется в твою видимую строчку в твоей новой рукописи».
Иногда я им потакаю. Устанавливаю с ними мир. Тогда прихожу домой пустой. Не о чем было страдать. Они обокрали меня на страдание и я помогал им.
Зато сегодня был
Комплекс делания себе хуже, чтобы доказать всему миру свое моральное превосходство. Но мир почему-то от этого не становится лучше, а вот не любить тебя крепко не любит. Козьмин сказала когда-то: «За что ты над собой так издеваешься?»
За что — за что… Роман пишу своими алыми чернилами. Вампир наоборот.
И хорошо, что я ни с кем не связан (женщиной). Это был бы импульсивный прыжок в чувство, за которым стоит только одно — надежда на спасителя.
Опять видел Максима, опять жалился ему о работе, как они меня там все раздражают. И Максим сказал: «You can’t control what jumps into your head? But you can control for how long it stays there». Ты не можешь контролировать что тебе вскочет в голову, но ты можешь контролировать как долго оно там останется».
Это прекрасно. На работе запихнул все свои обиды на периферию сознания. И так продержался до конца рабочего дня. После работы сделал тысячу маленьких дел.
Но ведь еще и рукописи писать надо. Перфектность заедает. Закончил рассказ об одном поэте, как я его из запоя вытаскивал. Чтобы сделать эти три с половиной странички печатного текста, долго думал об этом и мучился, что все, что бы я ни начал, казалось слишком далеким от совершенства.
Кока, который мне этот рассказ заказал для нонконформистской антологии, сказал: «Не понимаю я людей. Всякие графоманы мучают себя и других комплексами гениальности, а люди, которые действительно знают, что делают, страдают от комплекса неполноценности» (это, значит, я?).
Так это не совсем комплекс неполноценности, здесь он, соревнующийся с комплексом перфектности. Я — совершенство, и все, что я делаю, должно быть совершенно или не увидеть свет. Одновременно мучает страх: а вдруг все это — глупость, и все, что ты сделал, яйца выеденного не стоит.
Жизнь по законам тех, кто пишет, начинается задолго до того, как они начинают писать свои выдумки. С этой мукой они рождаются. Так же как и алкоголики. Их мучения начинаются с первого вопля протеста в колыбели.
Интересно, где разница между одаренностью писать, болезненной манией (obsession), и кармическим долгом (подписался на небесах стать писателем и вернуться с парочкой романов в зубах).
Если мания, то могу сказать: если бы у меня не было этой, то была бы другая, иметь деньги, например, или иметь автомобиль, or any other crap. Why not this one? Another case, если умирает человек, как Севка, и после него остается архив неопубликованных рукописей, которые он писал всю жизнь, и после его смерти тоже не интересуются и не публикуют, то что это? — непризнанный гений, графоман? Или честно работавший со своим талантом, но так и не дотянувший, и осталась ему следующая инкарнация, где он будет гением? Или все это впустую.
Я пытаюсь собрать эти старые и последние мысли воедино и связать их (придуманным) сюжетом. Но они не хотят быть вместе.
Тогда вернемся к Козьминой (теперь ее фамилия писалась бы как Kozmin). Сюжетные любовь и ненависть еще никого из пишущих не подводили. А я любил Козьмин. Прошло сорок пять лет. Я до сих пор унижен и влюблен. Она на другом краю света. Я не видел ее сорок пять лет.
Сама она считала себя безобразной. Для меня она была безобразной красавицей. Длинный нос некстати нависал над крохотным ртом. И вдруг — обаятельное чудо. Своим крохотным розовым ротиком Козьмин произносила вещи, за которые ее прозвали «гениальная Козьмин». Перед сессией: «Иди к Козьмин, она все знает». В этом был юмор на полном серьезе. Козьмин — местный Сирано де Бержерак в юбке.
Свой второй в жизни рассказ, который я писал и переживал одновременно, был о Козьмин. Она создавала его во мне.
Я взял Козьмин в заложницы потому что, прилепившись к ней кусочком глины, я не спрашивал хочет ли она этого.
Я вписался в ее ауру и стал ее силуэтом. Получалось, что мы везде появляемся вместе: на лекциях рядом за столом, в кафе — друг за другом, после занятий — пешком (моя идея!) домой через мост, а потом по Невскому проспекту, мимо моего дома, ибо я непременно хотел проводить Козьмин и доболтать о себе, а жила она дальше по Невскому.
Потом, когда она, наконец, взорвалась лопнувшей пружиной, она сказала мне, что никогда всего этого не хотела, что ей все это в тягость. Она сказала: «Мне нечем поделиться с тобой. Ты заберешь все и сбежишь с награбленным. Тебе нужен только ты. Ты — эмоциональный вор. Ты паразитируешь на чужих эмоциях, ты ими питаешься, и пишешь. Яды и миазмы чужих душ пробуждают в тебе твои собственные, и тогда ты способен писать о себе! Я не люблю тебя. Я терпелива к людям, но с тобой я не могу. Ты — губка. Накопитель болезненных эмоций, чтобы потом, когда ты готов, выжать их на бумагу».
Это была интеллигентная форма просьбы оставить ее в покое. И я воспользовался ее интеллигентностью (мне не сказали прямо: пошел вон) и притворился, что ничего не понял. Хотя, честно сказать, я и не почувствовал удар сразу. Он еще не вызвал невыносимой боли. Еще оставался момент прежде чем я осознал крушение. И я сказал: «Ты чем-то расстроена сегодня. Давай перейдем пешком мост (мороз двадцать градусов), как обычно».
В глазах Козьмин я увидел потерянность. Она теряла надежду на освобождение. Она пыталась вырваться из плена и провалилась. Мы пошли через Дворцовый мост и я стал читать свои стихи, подымая в себе со дна всю муть и вопрошая: кто ты, что ты?
Я освободил Козьмин — королевский подарок моей скромной души.
Моя жизнь состоит из переживаний от обид. Я контактирую только с теми, к кому я испытываю привязанность, как к Козьмин. И в моей жизни было очень мало таких контактов. Все они порваны и остались в моей коллекции душевной боли. Память для меня — источник мучительства. Она властвует надо мной властью инквизитора. Каждый сегодняшний день для меня — продолжение средневековой пытки. Я боюсь дня приходящего. I am addicted to the fear. Я завишу и от тех, к кому ничего не испытываю. Вчера и позавчера Бренда, маленький, всего лишь на полголовы выше меня по положению чиновничек, раздражилась на меня на работе. После этого у меня дрожат руки, я набираю неверный код на компьютере, просматриваю тысячи транзэкшенов, чтобы найти ошибку, и теряю на этом требующуюся от меня скорость. После этого я прихожу домой, разбитый усталостью, жжением в глазах от тысяч просланных через компьютер бумаг, и страхом (выгонят!) И мне хочется пить.
Кофе, кофе, кофе. Я с утра еще ничего не ел, только кофе. Нужно вытащить себя из утренней депрессии. Уже второй день (или третий?) как я погружаюсь в нее глубже и глубже.
Мысленно поговорил со своим шринком. Не помню начало разговора, и потом… что-то вроде… на их линго: «Я хочу вырваться из ада insecurity and dependency. In other case life is hate. Hate to everything and everybody. And I want to start to enjoy life. To learn how to enjoy it. I don’t know how.
Two or three days ago I caught myself on a thought. In Nebraska, where I first lived in this country, once a woman voice called on my phone and started to talk about something excitingly. I did not understand a word, because at that time I could not catch and separate words of English, especially by phone. My church sponsors suggested that it might be lottery winning.
And now I think (listen to this, listen, don’t interrupt me, because I am coming to the point): “Oh, no, what if I missed my chance to become rich? Being rich I wouldn’t get all this hell, called survival”.
But deeply hidden in myself, I know that I need a hell, Mr. Shrink. That’s how I get rich. My treasure is my damn experience. I am a writer and my suffering is a source of my inspiration».
То есть, скажем на добром старом русском: «Я хочу выбраться из ада ненадежности и зависимости. В противном случае жизнь — это ненависть. Ненависть ко всему и ко всем. А я хочу начать испытывать удовольствие от жизни. Научиться как это делается. Я не знаю как».
Два или три дня назад я поймал себя на мысли. В Небраске, где я сначала жил по приезде в эту страну, однажды в телефоне я услышал женский голос, о чем-то возбужденно со мной разговаривающий. Я не понял ни слова, потому что в то время я не мог ловить и разделять слова на английском, особенно по телефону. Мои покровители от церкви предположили, что я мог что-нибудь выиграть в лотерею. И теперь я думаю: (послушайте меня, послушайте, потому что я подхожу к главному) «О, нет, что если я упустил шанс стать богатым? Ведь тогда я не оказался бы во всем этом аду, называемом выживанием. Но глубоко внутри себя я знаю, что мне нужен ад, господин шринк. Именно так я становлюсь богатым. Моё сокровище это мой проклятый опыт. Я писатель, мое страдание — источник моего вдохновения».
Сигарета за сигаретой. Я держу ее в зубах и проглатываю с дымом все свои несчастья. Я не мечтаю о счастье, я мечтаю о спокойствии. В этом отношении мы вполне схожи по устройству с моим банковским компьютером. Ему наплевать в плюсе он или в минусе. Дебит или кредит. Он в любом случае зажигает сигнал тревоги и требует баланса. Все, что ему и мне нужно, это находиться на одной прямой равновесия. Между резким вверх и резким вниз. Линия невидимка. Тогда где же мой ад? Нет сил от него отказаться, или нет сил в нем жить?
За что любил работать в своем банке — не выключайся из работы и не включайся в жизнь. Сладкая машина. Нельзя не любить компьютеры. Компьютер друг. Он не вовлекает меня в хаос эмоций, в безобразие слов. Скорость — скорость — скорость.
Сладко заныло в груди — красивая девушка. Надежда на избавление. И червячок — не про тебя писано.
На сей раз одиночество пришло ко мне в лице Роберты. Обрело имя. Теперь будет изводить меня этой Робертой. В чьем лице приходило оно пару лет назад? — В лице Сэми. А в промежутке между этими двумя проименованными одиночествами — никого. И это было страшно. Пустое одиночество. Убийство его алкоголем. И себя убийство в компании с одиночеством.
Череда лиц, потерянных мной — кого давно, кого поближе. Это было всего лишь одиночество в лицах. Оно умеет принимать лица. Любил ли меня человек на самом деле. Или только приходил ко мне с маской на лице, а за ней — пустота.
Началось так:
Из оплавленной темноты ночного Нью-Йорка, сверкая белками как двумя фарами, на меня выплыли глаза Роберты. И больше я ничего пока не видел, ибо Роберта была черная и целиком вписалась в эту темень ночи. Но не ее глаза. Этими своими фарами она меня высветила и выудила в пустом переулке, куда меня и ее занесла одна и та же проблема выпитого слишком много, и мы оба искали дорогу домой.
Боль моя жива. Я всегда с ней. Я ее не предаю. Неразлучен. Я ей лучший друг. Я товарищ ей, одинокий. Я — единственное, что у нее есть, чье бы обличье она ни принимала. Безнадежно звонить своей боли. Она и так со мной. Она слышит меня и так. Она любит меня. Мы взаимны в нашей любви друг к другу.
И все-таки я звоню:
— Роберта?
— Да.
— Ты не забрала случайно вторую пару ключей?
— Нет. Я положила их так, чтобы ты не мог не увидеть.
— Ты уверена? Я не могу их найти.
— Да, дорогой. Я уверена.
— Хорошо.
— Хорошо.
— Бай.
— Бай.
Любовь к моей мучительнице, зачарованной мной как жертва. Уверенной, что это не я ее мучаю: «Да кем бы ты был без меня, хани?» (И с кровожадностью Дракулы я набрасываюсь на карандаш — записывать этот новой мой перл). Мысленно, чтобы не вселять в нее страх моего безумия, я отвечал:
«Кто поднял бы тебя на высоту кумира, избранного мной для надругательства над своей священной особой — самим собой? Кто стимулировал бы тайком твой гений пошлости, кто превратил бы уродство заурядности в музу уникального поэта? Кто сотворил бы памятник твоей вульгарности из изысканных нитей моей души, капелек крови моего сердца и мажорных нот моих переживаний, вибрирующих на частоте боли?
Твое глубокое убеждение, что я — полнейший идиот, теряет для меня новизну выражения, ибо ты не удостаиваешь меня работой фантазии, даже разнообразием выражения, что начинает приедаться, как один и тот же звук бездарного насекомого.
Берегись своей наглости, ты теряешь бдительность. Ты перестаешь меня вдохновлять на мучения, а это — опасный знак.
Когда вместо мучений я окончательно перейду в пошлую аллергию — я стану опасен. Я могу забыть тебя. И это — твой конец. Ты навсегда погибнешь для вечности. Ты останешься там, где Бог избрал тебе место — в паровой ванне миазмов маленькой души. И никто не подымет тебя оттуда до Беатриче.
Нет, не говори мне, чтобы я закрыл свет и перестал демонстрировать тебе презрение к своей особе, и не заостряй свой бедный сарказм на моих ночных записках. Здесь ты меня достать не можешь. Не прыгай в небеса на тощих крылышках мухи.
И если я на тебя огрызаюсь, так это только для того, чтобы ты не заподозрила зловещей правды, которая страшит меня перспективой возврата к моему бесплодному одиночеству.
Я теряю уязвимость тобой, и вместе с ней возрождается хроническое безразличие ко всему, что не мое страдание.
Не торопись, я еще окончательно не решил, всю ли я исчерпал тебя. Продли мои мучения.
В тот день, Роберта, когда глаза твои прозреют, ибо я перестану загораживать от тебя мир иллюзией твоей мнимой значимости, а в моих побледнеет твой образ, тебе конец. Это смерть твоя, ибо ты никому не нужна больше. Продли свое дыхание, не надрывайся оборвать нашу общую ниточку. Твори, выдумывай, пытайся, но будь достойной меня, дорогая.
Я — твой Пигмалион. Не унижай мой гений отсутствием в тебе уникальности. Не повторяйся в своих изысканных для меня пытках. Не утомляй меня однообразием.
Спаси мучения мои, хани. В них жизнь моя и воздух».
Я тосковал. Моя душа тосковала. Я знал, моя душа знала, что эта великолепная женщина большего отдать мне не может. И душа замечтала о разрыве, как голодный глядит на бутерброд и получить его не может. Я еще не осознал, но душа знала, это начало конца.
Ушла любовь, любовь Роберты. Наши ночи, пьяные от вина и секса, ушли. Ушла морским отливом, осушив меня песком на берегу.
Это продолжалось два года. Под моей крышей. Она приходила когда хотела и уходила когда ей вздумается, даже если для этого ей надо было подняться среди ночи. От дверей она оборачивалась, освещала меня своими очами-фарами, говорила: «бай», и исчезала черное в черном.
Роберта ворвалась в меня смерчем, начиная с той ночи, когда мы, обнявшись и распевая пьяненькие песни, искали мой дом (в ночи), и ушла, оставив территорию разгромленной.
Была, была любовь. Странная, как должна быть любовь двух ненавидящих за схожесть и любящих за разность друг в друге редко красивых людей. Разных даже в цвете кожи. Одинаковых в ненасытности обладать целиком до последней капли ненависти к себе другого. Использующих любовь друг друга для взаимной пытки. Швыряющих любовь друг друга как топливо в пожар (любовной) (взаимной) вражды.
Еще можно было признаться. Объяснить ей, что она всего лишь (моя) модель. Героиня рассказа. Отказаться от самоистязания, завести с ней детей. На секунду у меня появилась надежда на избавление от (этого литературного мазохизма, как сказала бы гениальная Козьмин, ах как мне ее сейчас не хватало, моей умненькой уродины. Вот с кем, единственной, я мог обрести спокойствие). Телефон зазвонил. Я выдернул провод из джека. Достал с книжной полки пачку бумаги, вооружился авторучкой, уселся за письменный стол. И больше для меня ничего не существовало, кроме того, что вытворял мой разум на этой белоснежной невинности писчего листа с помощью злополучной авторучки. Я покорно следовал по тропинке судьбы, за мной грохотали там-тамы, пылали таежные пожары, я был в кинозале и видел на экране все, что пережил и на чем оставил след своего прикосновения. Я опять творил. Я был спокоен. Я выздоравливал, как если бы принял дозу обезболивающего.
На смену компании Роберты пришла компания пустоты. Я закончил рассказ. Спасибо, Роберта. Но что теперь?
Мне нужен постоянный раздражитель, чтобы писать. Интуитивно, неосознанно я его всегда искал, навлекая на себя несчастья мира.
С момента, когда я начал понимать движущую силу своего писательства, родился замысел «Губки». Я понял это о себе. Я не одинок в этом. Проклятое племя пишущих. Провокаторы. Гениальные безжалостные к себе провокаторы. Зовущие к себе беду, чтобы всего лишь извлечь сюжет из своих переживаний.
Я вспоминал Роберту. Она никогда не оставляла меня в балансе. Мой драгоценный баланс. Я так редко извлекал его из пучины мучений моей души. Как крупинки золота из песка и ила. И Роберта отбирала их от меня с безжалостностью и правом таланта по этой части. Она и сама питалась мной.
Что поражало меня, что она не понимала уникальности своего убийственного таланта для меня. Драгоценности этого мучительного убийства.
Убивая мои счастливые минуты, — их создатель и уничтожитель, она активизировала во мне мое хроническое отчаяние. Рожала во мне мысли злобной чистоты и точности, и я откладывал их в себе кладом на дне океана собственной скрытой необузданности.
Она не понимала, какой подарок делает мне несчастьем любить ее. Она не понимала, что она — единственный на моем страшном пути человек, равный мне по инстинкту уничтожать (счастье?)
Она умрет с нулем информации о себе, уверенная, что ненавидит меня, и унесет в могилу неузнанную тайну разрушенного Вавилона счастья со мной — найти равного самоубийцу и убийцу.
Она была мне ровня в красоте, молодости и разрушительной силе ее энергий творения.
Я скучал и страдал по поводу тихой, дождливой погоды. Вчера сделал много для работы в издательстве. Сегодня вчерашняя усталость отозвалась бездействием. И размышлениями. Некая защитительная речь в моей голове. Опять вошел в контакт с моими воображаемыми присяжными заседателями. Пусть слышат мои препирательства с теми, кто принял меня, ошибочно, за личность слабую и бесхарактерную.
Я зашел в церковь, которая оказалась у меня на пути. Я и не помнил толком, что за церковь и что меня к ней толкнуло.
Я понял, что должен что-то написать, прежде чем они вернут меня к их нормальности. Потому что писать я могу, только истекая кровью. Это, если хотите, мои чернила.
Три дня прошло в бездействии.
Я знаю почему я не могу писать. Мне надо написать гениально и немедленно, и немедленно до конца. И немедленно до конца и славы. — Процесс долгий и кровавый отрывает меня от конца и славы. Он — между мной и ней, славой. И страх, что этот кровавый процесс — вся жизнь не меньше — может не привести ни к чему. И окаменелое, мучительное бездействие. Вот что такое мое писание.
Гарри, выслушивая, как и Боб, мою работу над проблемой «my attitude at the job», дал глубокомысленный совет: «Улыбайся». И рассказал историю, как сидя в тюрьме, приговоренный к десяти годам заключения, в тюрьме, где не любят евреев, он стал улыбаться всем, и в том числе полицейским. Гарри сказал мне: «Ты можешь своей улыбчивостью трансформировать их негативное мышление и поведение на позитивное. И настанет момент, когда они начнут работать на тебя». (История, как полицейские написали письмо для Гарри в суд, что ему в тюрьме не место. И Гарри через короткое время, вместо десяти лет, выпустили на «probation»).
Последнее, что меня убедило, когда я сказал: «Я знаю, что надо вести себя по стандартам нормальности, но я всегда это ненавидел», т. к. ненавидел своих родителей и соседей, а они были для меня и для себя эталоном нормальности, Гарри сказал: «We behave not like normal, but like supernormal».
И это было последней каплей, убедившей меня изменить отношение к людям на работе. «Supernormal». Я всегда боялся быть нормальным. Супер — это другое дело. Я не иду по стопам родителей и соседей, улыбающихся друг другу на коммунальной кухне, и злопыхательствующих за спиной друг друга.
Я делаю то, что я сейчас делаю, «but for the sake of God». Ради Бога. Теперь я понял смысл одного из «инструментов» на стенке «But for the sake of God», — еще одно духовное приобретение из цикла «simple kit of spiritual life».
Я никогда не имел чувство здравого смысла (common sense). Все, что напоминало мне здравый смысл моих приемных родителей, немедленно делал меня парижским повстанцем типа Гавроша, готовым лезть на баррикады, отстаивая свои чувства о жизни. Какие? Я в точности не знал. — «Все что не…». Наверно все принципы звучали бы как один этот.
В Италии, в Ладисполи, мой первый в жизни пастор мне сказал: «God will help you to become normal», и я содрогнулся от страшного слова «нормальный». За ним стояла коммуналка, за ним стояли приемные родители. Я сказал в излучения очков пастора и в паутину ресниц великолепной мужской особи: «I would rather dye». Мне легче умереть.
Пастор сказал: «we are not just normal, we are super normal. This is the God’s sanity. I want you to come not to human normality, which you hate that much, but to the God’s one». Мы не просто нормальные. Мы супер-нормальные. Это трезвость Бога. Я хочу, чтобы вы пришли не к человеческой нормальности, которую вы так ненавидите, но к божественной.
Я не нашелся, что ему ответить, потому что тогда, в Ладисполи, я был еще закрыт для него негативными эмоциями, пережевывающими как кровавую жертву пожизненные будни коммуналовки и с несущими знамя ее моими стариками.
Сегодня не был на митинге. Воскресенье. Торжественная дата — 90 дней. А я устал от прачечной и не пошел никуда. Боюсь быть спикер’ом — теперь у меня право. Марша предложила это устроить. Я сказал: «Боюсь акцента». С моим дрожанием в голосе (от волнения) только и «говорить» — это называется у этих милых людей «квалификация». Отказался. Барбара сказала: «Это не обязательно». Важно не то, что девяносто дней (ninety-ninety сделал — ура!), важно не пить «сегодня».
Накануне рассказал Марше об истерике — пришел домой из банка, уставший не то слово, увидел груду грязной посуды и впал в истерику.
Марша сказала: «Next time when you see dirty dishes, say short serenity prayer: “Fuck it!”, take container and eat hot dinner». (В сдедующий раз, когда увидишь грязные тарелки, скажи сокращенную Молитву о Спокойствии — Мать твою, возьми контейнер и съешь горячий ужин.)
Это помогло дойти до дома мимо всех баров и магазинов безопасно. Все еще «compulsion» — приступ желания алкоголя. Три месяца прошло — my drinking period. Говорил всю дорогу бару направо и бару налево (вдруг стал их опять видеть), магазину направо и магазину налево: «Fuck it! Fuck it! Fuck it! Fuck it!» Спасло. Стал смеяться. И, себе не веря, пришел домой трезвый.
Итак 90 дней. Congratulations!
Позвонил пастор из Лос-Анжелеса. Я сказал на его приглашение последовать за ним на пути к Богу: «Пастор, я не нужен тебе. Я пью, я выхожу ночью на улицу в поисках собственного убийцы. Я ищу водки и смерти, пастор».
Пастор сказал: «All this is your seeking for a God. You are looking for a God, nothing else». Все это — твой поиск Бога. Ты ищешь Бога, ничего более.
Сегодня затеял разговор с самим собой: Два часа ночи? Прекрасно. Ходишь по комнатам? Прекрасно. Все повторяется вновь? Прекрасно. Ты знаешь в чем болезнь. Работа в голове? Твой глупый банк с его глупой конкуренцией? Война мышей и лягушек? Тяжкая работа за гроши? Интриги кто больше на копейку выиграет? Прекрасно. Ты знаешь, что это — не твоя болезнь.
Сядь, сядь, ну сядь же. Напиши, напиши, напиши. Что? Ты знаешь что. Ты знаешь, что ты — гений. Я из касты неприметных гениев. Я — гений мечты. Это — фантастично, это — увлекательно. И это, будь оно не ладно, на всю жизнь. Я ненавижу бумагу. Я не хочу ее марать. Мне страшно кощунствовать. Я боюсь. Потому что я также — гений страха. Мое совершенство бессомненно и не требует доказательств.
Сейчас. Это страшное слово «сейчас». Делай сейчас. Что делай? Ты знаешь. Ты двадцать четыре часа в сутки знаешь. Каждая клеточка твоего тела знает и вопит в осознанности. Чего? Она знает. Ты еще не допустил в мозг — она знает. И держит твой разум в догадках — что родится? Сядь. Пора. А вдруг не пора? Я также гений лени. Не пора, а время идет. Это бич. Я также гений сомнения. Двадцать четыре часа в сутки я занят мыслями по кругу.
Кто-то хочет украсть мои два пенни годовой надбавки за возможность быть занятым и получать свой кусок подачек за скоростную работу на этом гигантском гробе-компьютере. Отдать-не отдать — вот в чем вопрос. И если не отдать, то как они это делают? Думай. Я — гений обсессивного мышления. Obsessive thinking, как они здесь говорят. Они здесь все лечатся у шринков и говорят на их терминологии чуть ли не в сабвее. Кто они такие чтобы отбирать у гения копейку? Я также гений подозрения. Может их правда — правда? И в этой игре мышей я — лягушка? И не неприсутствую, присутствуя, а присутствую присутствуя? Я — объект соревнования за копейку? Гений миража, я — не мираж, а реальная лягушка? Лягушка — отдай копеечку? Может они правы, что я существую, а не притворяюсь, что существую?
Я гений ходьбы. Километры, а по-здешнему — мили — моя гениальность. Ходьба — моя мысль. Какая? Она знает какая. Она — чувство, которое знает, что оно — мысль.
Мои мыши — мои объекты. Я, лягушка, — их объект. Мы друг друга наблюдаем. Миражная лягушка миражных мышей. Я их пожираю, лягушка-кровосос. Перевариваю их в ходьбе-мысли. Они меня убивают. Оставляют без копеечки. Мы квиты. Я отмщен. Пора спать. Недопройденные мили моего дома оставить на завтра. Гений страха сегодня победил. Я не написал ни строчки. А также — гений сомнения. А также гений совершенства не был снят десять раз за ночь с пьедестала. Спите спокойно, мои гении.
Во мне живет образ самого себя. Борьба за этот образ мне тяжело дается. Мне его приходится отстаивать в конфликтах за его неизменность. В Роберте жил другой образ меня, который не походил на тот, что во мне. Ее, Роберты, отношение ко мне, в несоответствии с тем что во мне образом, не могло не раздражать и унижать меня, так высоко я себя чтил. Этим она заставляла меня страдать. Получился взрыв.
Во мне также жил образ Роберты, каким она не была. И я относился и апеллировал к этому образу. Мы были как два конверта с неверными адресами. В реальности Роберта была иной человек. Наши требования друг к другу относились к несуществующему. Мы оба были красивы и не понимали, что красота может навести на ложный след. Мы любили картинки пока нам не понадобилось больше.
Я получил свое страдание. То самое, которое любил с детства, ощущая его как необходимое топливо.
С тех пор, как услышал первую прочитанную или рассказанную сказку, я легко включился в сюжеты. И прежде всего меня захватил сюжет жизни. Я ждал каждой новой остановки на маршруте, но от каждой остановки я ждал удара. В пути между непредсказуемыми остановками меня бросало в отчаяние от того, что ничего не происходит, и когда свалившись на голову что-то прерывало мой одинокий маршрут, я готов был взойти на эшафот — лишь бы это происходящее не кончалось. Я отвергал жизнь вне ее событийности.
Позднее, когда измученный событийностью — не стихийной, а той, которую я, как заклинатель змей из кувшина, вызывал из собственной жизни, насилуя ее, стоя на мосту ночного устрашающего вонючего грязного города, не решаясь прыгнуть в смерть и тем выиграть последнее непревосходимое по совершенству событие в своей жизни, подводя итоги и вынося себе приговор, я, наконец, понял:
Я родился быть режиссером серийного фильма, поставленного мной самим, по написанному мной сценарию, с собственной режиссурой и самим собой в главной роли. Фильм этот не был комедией, ибо я испытывал тяготение к трагическому жанру. Фильмом этим было представление моей жизни, руководимое и подконтрольное мной сначала неосознанно, а позднее, как результат усталости художника, закончившего тысячу красивейших и страшных картин, и истощившего фантазию, со злобной обозленной настойчивостью того, кто осознал неизбежность гибели на этом пути и продолжает его как подтверждение выбора и вызов второстепенным героям сценария.
Отчаяние, как толчок, ведет меня на следующую ступень, только вот выше ли.
Опустею мыслями, так что-нибудь предприму. Например, пойду на митинг.
Пришлось бросить в габидж то, что написал. Самобичевание — болезнь садизма, примененного к самому себе, но никак не литература.
Ночь. Не сплю. Маюсь. И в голове проклятая работа после двенадцатичасовой напряженки.
Взялся за карандаш. Мозговое извлечение эссенции эмоции — мысль. Страдай и мысли. Все твои «рабочие» алкоголики, Пэгги, к примеру, — супер на компьютере и хамло с подчиненными, и рядовые соперники негры, озабоченные, как бы не потерять временную работу и как бы кого-нибудь выпихнуть и получить постоянную, — материал для эмоции, и фигурки на сцене сюжета. Прости им.
Они говорят в АА: «God has your way for you».
Вынашивать эмоцию как ребенка, по двадцать четыре мучительных часа в сутки, я думал это была принадлежащая мне идиотская затея.
Нет у меня позитивных эмоций. Моя бумага их редко терпит. Эмоции меня пожирают своей непозитивностью. Я от них не знаю куда сбежать и спрятаться. Я ору: вы — смерть моя. Но они надо мной продолжают свою разрушительную, а, может, созидательную работу, пока не прижмут меня в угол — к карандашу с бумагой. И это — не моя затея. Потому что я ее ненавижу, как ненавидят боль в любой части тела и души. А вдруг моя? Но чтобы вспомнить это, мне нужно проснуться.
Надо избавиться от разговора с Максимом. Он уже неделю сидит у меня в голове. И если я от него не избавлюсь — так и будет там сидеть и не даст места ничему новому. Потому что НЕ ЗАПИСАН. Такое впечатление, что я живу жизнь, чтобы ее ЗАПИСЫВАТЬ. Сначала в голове, потом, когда мозг не в состоянии этого вынести, — на бумаге. Мания-обсессия номер один.
Сразу после разговора получил облегчение. Как от лекарства. Как я обычно получаю облегчение от своей писанины. Лекарство или отдушина для обсессии?
Сегодня уже три куска нервным неровным почерком. Утром, днем в перерыв на работе и теперь ночью. По трем разным темам. Собираю их в фолд (папку) — записки по разным темам. Уже с души воротит. Но если я от этого разговора с Максимом не избавлюсь — нет мне покоя. Неделю живет во мне без прописки этот разговор. Говорят — «обсешнс» — мании. Их не надо иметь. Они тебя имеют. Живет во мне мания писать рукописи. Все что я могу с ней сделать — это ей следовать. Не я ей диктую — она мне. Владеет мной как собственностью.
Шесть часов прошло, и я вроде переварил то, что написал. Освободилось пространство для новой ИДЕИ.
Да и всего-то навсего, в коротком разговоре, между всем прочим, я рассказал Максиму, что никогда не умел работать в коллективе. И когда-то, еще в Петербурге, мой шеф по работе, после пяти лет работы на него переводчиком в большой лаборатории научно-исследовательского биохимического института, открыл мне глаза на этот мой дефект и посоветовал работать всегда с кем-нибудь одним, да и с тем научиться держать вежливое расстояние. Вот и все. Уф! Отделался. Теперь спать.
У меня такое впечатление, что я пытаюсь переболеть одну и ту же болезнь два раза. Один раз по неизбежности, второй — чтобы рассмотреть ее под микроскопом. Я прохожу через свои сухие дни как наблюдатель за самим собой. Не слишком ли я становлюсь здоровым. Есть ли с чего делать рукопись.
Где та грань, где теряется индивидуальность отчаянно пишущего о себе психа?
Труднейшая задача выздоровления для него — остаться достаточно больным, чтобы было о чем писать, и достаточно выздороветь, чтобы суметь написать.
Еще одно ощущение.
Роберта меня любила, но я не был уверен можно ли меня любить. И прогнал ее от боязни, что она меня бросит.
В пятницу, на новом месте, куда передвинулась моя группа «Just for today», только я пришел, и первый, кого увидел, был Гарри. Я был так возбужден после работы, что не воспринял ничего из того, что говорили на митинге, переваривая в себе рабочий день. Пошли в кафе, и я рассказал Гарри, кто я есть, как я это понимаю. Всю ту сторону жизни, которая — губка. Я сказал Гарри, что не испытываю ничего кроме внутреннего сопротивления, когда они говорят на митингах, что алкоголизм есть алкоголизм, и вы все равно бы к этому пришли вне зависимости как развивалась ваша жизнь. А я всегда знал, что алкоголизм для меня — эксперимент (над самим собой), не больше. Беда только, что в конце этого эксперимента я забыл, что это был лишь эксперимент, забыл зачем это мне понадобилось, забыл все о своей жизни, о себе, и почти забыл собственное имя. Эксперимент, вместо того чтобы создать меня, гениального, почти убил меня.
Гарри сказал, что эти формулировки на митингах только поверхностная идеология АА. Настоящий АА — глубоко подводно, где вулканическая сила группового спирита продуцирует себя за счет коллективной веры, как в церкви, чтобы поддерживать алкоголиков на штормовой поверхности реальности.
Я чувствую себя человеком, держащимся на поверхности штиля, пока карлики под водой не подымут бузу, и на волне этой возни (злополучных карликов) я несусь как на волне мучительного вдохновения к необитаемому острову минутного освобождения.
Замирают карлики, тает, как сахарный, остров, и снова я барахтаюсь в штиле.
Ненавидь их, ненавидь. Вся борьба идет за разрешение принадлежать там, где не принадлежишь. Энергия на преодоление невозможного. И невозможное это мизерно.
Избежательство это, избежательство, avoidance. Упрятывание себя за необходимостью работать на работе. Страх работы на себя. Мечта слишком велика.
Они меня избили. Ну не гениально ли это просто? Зачем мучиться сомнениями любить или ненавидеть. Можно просто избить. Подождали после работы у банка и избили. И были удовлетворены и счастливы. Трое. Черные мужики.
Счастливее всех был я. Избитый, униженный, хромающий и кашляющий, но свободный, ибо в ответ на звонок из отдела кадров банка с просьбой вернуться на работу, я отказался.
Ночные кошмары, как кто-то мне объяснил, символизируют приход вдохновения. Это знак. Знаки надо читать.
Сон. Я бью тех, кто бил меня. Я вспрыгиваю двумя ступнями на горло валяющемуся по полу телу. Ненавистному. Я готов вспрыгнуть двумя ступнями на лицо. Медлю. Просыпаюсь.
Кстати, это был дневной кошмар. У меня нет сил — я засыпаю днем.
Ночь. Сон: кто-то ломится в квартиру. Дверная цепочка все еще держит дверь, и в щели — ярящаяся человеческая натура, пытающаяся сбить дверь с цепочки. В руках у меня — дикая суковатая палка. Я сую палку в щель отбить человеческую натуру палкой. Просыпаюсь.
Два дня прошли в болезни на ногах. Ночные, как и дневные, кошмары забирают много энергии. Но сегодня я — за машинкой. Пусть это называется вдохновением. Во всем должен быть смысл, и коли нету — надо сделать.
Только что в моей государственной квартире провели трехнедельный ремонт ванной комнаты. Сменили все — от ванны до бачка. Три недели надо было встречать рабочих и прятать буйного пса в спальню под замок. И вот наконец я вздохнул. Интересно, а если бы я работал и дальше в банке?
Идет первая неделя свободной от ремонта жизни, и от туалетного бачка отвалилась ручка. Снова подсиживать рабочих. Расписания у них нет.
Вечерами я в АА. Как раз сегодня Барбара, после митинга в здании церкви, выразила что-то раздражительное по поводу того, что я бросил очередную школу программирования. Во-первых, из-за денег, во-вторых, из-за того, что «бердичевское» (Брайтон-бич) население этой школы стало действовать мне на нервы.
Пятидесятилетнюю Барбару бросил, после нескольких лет романа, ее бой-френд. Из наших. Из АА. И озленная Барбара заявила, что я «не работаю над проблемой». Мне стало ущербно и захотелось немедленно делать какую-нибудь сногсшибательную карьеру. Отчего я уселся в кресло зализывать рану — то бишь делать свои наброски в блокноте. Прошелся по всем заброшенным в результате усердных попыток одолеть программирование рукописям, дополнил их новой болью на новых страничках (гной на бумаге) — почти все получили по новой страничке — мой метод, выработанный метрами заполненных страниц, и пришел к брюзгливому заключению: «Так вот что я тебе скажу, дорогая Барбара. Я полагаю, что до тех пор, пока я не испытаю чувство освобождения, поставив точку хотя бы на одной из своих рукописей, все туалетные бачки мира будут ополчаться на меня потопами, а коллеги поджидать за углом, чтобы не водил судьбу за нос и не бросался в карьеристские настроения».
Ты счастливее меня. Ты избавилась от меня потому что я тебя прогнал. Прежде чем я это сделал, я мучился в нерешительности: послать тебя подальше, или оставить как источник мучения, а следовательно, и вдохновения на пару ярких фраз в нашей забитой рутиной жизни.
Стал произносить заклинания. Ярким зеленым светом заполнилась комната. В углу справа периферийным зрением увидел человека в ослепительной одежде, с бритым черепом, с пояском поперек белого балахона. Он приветствовал меня доброй, преданной улыбкой и легким поклоном, и сложенными у груди ладонями.
Мы стали говорить без слов о том, что было раньше, до моих первых публикаций. Я сказал, что двадцать четыре года пишу, и это, надо полагать, тонна бумаги. И все это были попытки выразить эмоции и астральные краски словом. Эмоционализм.
Я думаю, что это мастера Чанга я встречал раньше в снах и выходах на астрал.
Как-то был странный сон о молодом мужчине с бритой головой, в красивом помещении с деревянной декорационной обшивкой он показал мне таблички на стенах в форме похожей на сердце или неправильно круглые, и в них, строчками, вибрировала цветная энергия. Он что-то объяснял мне тогда, и я пытался утром вспомнить, и не смог. Табличек было пять. Не были ли это как бы страницы, заполненные линиями энергетических знаков? Какую тайну о творчестве он пытался мне открыть? Я видел эти таблички и потом, в медитациях. И может быть вобрал в себя их секрет на интуиции. Что это? Некое энергетическое письмо.
После визита белоснежного мастера Чанга я, вдохновленный, отнес рассказ в НРС[1]. Пошел пешком, денег не было. Рассказ с ходу опубликовали, а я его считал проходным, написал на едином дыхании за два-три дня, потому что надоело мучиться с «Губкой» — настоящий отдых такие рассказы. Повеселился. Опубликовали и денежкой помогли из фонда нуждающихся писателей, да еще прислали пламенное письмо с трогательными вопросами: где же вы раньше пропадали? Вынырнули как из-под воды. Профессионал. Почему о вас никто не слышал?
Я их быстро разочаровал. Принес свои мистические рассказы. Пока они разобрались, сгоряча опубликовали еще три рассказа. И заплатили. А потом пришлось уносить ноги.
Я собирался еще подсунуть им «Жил-был на Манхеттене маг», рассказ, для которого я построил специальную пирамиду. Заложил в нее мысле-форму: хороший маг, живущий в плохом районе бедной части Манхеттена, исцеляющий пациентов от бедности. И подкармливал эту мысле-форму энергией из ладоней три раза в день. Через несколько дней от пирамиды шло тепло, а в голове мелькали идеи, фразы, образ лысеющего, доброго, всегда бедного бородатого мага, милого, ухитрившегося рассердить местную банду. И откуда у меня, никогда не умевшего удачно пошутить в разговоре, появилось чувство юмора на бумаге. Рассказ получился смешным и грустным.
Газета отказалась меня впредь публиковать. И я похоронил мага в письменном ящике, в дружном семействе желтеющих там рукописей, которые я никуда не носил.
Афоризмы, пришедшие «оттуда», остались не оцененные.
Эмоции по поводу покинутой мной работы. Будь они неладны! Любви, или уже хотя бы симпатии, ты от них все равно не дождешься. А их ненависть кормит твое вдохновение. Пусть подбрасывают топливо в топку твоей ярости и одиночества, чтобы, перекипев вместе, и перебродив в затишьи тоски и тупикового отчаяния, взошли они хлебом твоим единым — строчкой на клочке бумаги.
Фантазии одолевают, складываются в рассказ о теперешнем любимом месте времяпрепровождения. Так и назвал: «Семнадцатый пирс».
Покупаю стакан кофе и сижу на Променаде сколько вздумается. Прямо напротив барка «Пекин». В компании Мастера. Он сказал — закрыть глаза и воспроизвести все до самой последней детали. Я закрываю глаза. Не тут-то было. Я ухожу в фантазию. Бог мой, это как галлюцинация (яркая и едкая). Картинка такая: парусник барк входит в бухту на фоне закатного солнца, через него, уместившись в нем как в гигантском апельсине, и полыхает световым пожаром, и у Старика, верного его поклонника и ведущего, появляется дурное предчувствие. В этой бухте, в порту, барк и сгорел ночью, пришвартовавшись, в настоящем пожаре.
Не вышло у меня с детализацией. Мастер улыбается.
Я не атлет. Скорее хрупок. Но инкарнационно я из породы гигантов. Когда-то гиганты были на Земле.
Вот он идет, рядом со мной. Как огромная проекция малого меня. В моей одежде. Те же джинсы и свитер, и кожаный пояс. Я-как-я, но ростом с легендарного снежного человека. Копия меня, увеличенного в сто раз.
Я опять иду в порт, опять на Семнадцатый пирс. К моему столику и чашке кофе на весь день. Усаживаюсь, как всегда теперь с видом на барк. Напротив, на берегу Ист-ривера, громоздится зеркальный «Континенталь». Он тоже гигант. Но и мы не лыком шиты.
Солнце сломало границу сизой тучи и вырвалось и ударило в стеклянную стену небоскреба. И я увидел себя в нем, свое (гигантское) отражение, и отражение Мастера рядом, и Старика — капитана из моего сфантазированного рассказа об этом волшебном месте. И за нами — барк, грандиозный трехмачтовый парусник, принявший нас в зеркало со своим отражением.
Так я теперь провожу время. В созерцании и фантазировании. Голоден, но свободен и счастлив. Пособие по безработице (отвоевал у банка) дает мне шесть месяцев на этот кайф.
Вчера появился в медитации Мастер, в таком ослепительно белом, что я мысленно зажмурился. Беседовали о невозможности с л у ж и т ь в белом цвете. — без пятен. Чтобы бить дорогу в скале, надо использовать кирку, наверное, зубило, молоток там. И будет лететь в разные стороны много всякого всего.
В нью-йоркском университете выступала женщина, собравшая группу пишущих, которые считают, что энергия творчества — это исцеляющая энергия. Она — публикующийся автор, ходит по госпиталям, убеждает больных писать хотя бы дневники, хотя бы письма. Они считают, что эта энергия исцеляет не только того, кто пишет, но передает вибрации хиллинга и тому, кто читает. Сама она пережила несколько операций на лице, рак кожи. У нее пластиковый нос, что незаметно. Врачи считали безнадежной. На последней операции она отказалась от наркоза и сочиняла стихи, чтобы не чувствовать боли. Сказала торжественно тем, кто ее слушал в небольшом зале: «I don’t know do you feel it or not, but something new is happening». Что-то новое в воздухе.
Мастер Чанг обладает способностью менять цвет балахона. По мере моего приближения к Большой Депрессии темнеет его одежда. Я накануне большого срыва в отчаяние и страх. Это приходит непредсказуемо. Я только чувствую как Это надвигается.
В памяти крики Роберты, жалящие не хуже гремучки: «Вся твоя жизнь была сплошным плачем об эмоциях и сплошным праздником разочарований. Я в этом не участвую. Играйся сам».
Сквозь отравление от ее яда я туманно осознавал правду: это было мое пожизненное садистское удовольствие — держать себя в постоянном стрессе разочарования. Роберта страдала от унижения по мере того как я ее изучал и выражал раздутое презрение к ее, открытым мною, слабостям. Я тоже страдал, потому что изучив ее, больше в ней не нуждался. И снова обрекал себя на одиночество со своими рукописями.
Такое впечатление, как будто что-то загоняет меня постоянно в стресс, или я бессознательно ищу стресса. Сказал же мой шринк, редко так бывает, что-то умное: «Есть люди, которые вообще могут работать только на стрессе».
Опять старая история с очередной рукописью — это бесконечное самоубийство (бедная Роберта, зачем я тебя прогнал, как мне тебя не хватает) ради той самой струйки крови, используемой в качестве чернил для упрямо помешанного на этих своих рукописях.
Я сижу и работаю дома. Мне заказали перевод двух статей по искусству. Закончилось дело с банком. Я уволился по собственному желанию, и мне перестали выплачивать пособие. Я, наконец от них избавился, от оскорбителей достоинства честных банковских рабов. Избавился и от целительницы Цыли (мой шринк), которая довела меня до отвратительно болезненного состояния. Я ждал срыва. И вот случилось — ярость и отчаяние маниакального состояния преследуемой жертвы. Отвращение к жизни, мольба о конце, мысли о самоубийстве как единственном спасении.
В этом припадке я ухитрялся делать хоть пару страниц перевода — инстинкт самосохранения — жрать ведь нечего. В голову как будто камень положили. Хочется выть и хочется веревки.
Я, кстати, в этот раз заметил, что состояние это можно перейти без самоубийства, если дать себе выть, смеяться, орать, и прочее, ровно так, и ровно столько, сколько душе угодно. Перейти страх тупика, и тогда, после вытья, вдруг приходит моя капелька крови, и как лекарство на выжатую от гноя рану, приходит заполнение листков для разных многолетне-накапливаемых рукописей. И тогда — передышка.
Жизнь неукоснительно пишет на мне впечатления, как на очень удобном для этого полотне особой чувствительности, и если я не переработаю это через себя на бумагу, мне придется ходить больным. До тех пор, пока я не найду способ и время от этого впечатления освободиться. Это, я так понимаю, особый механизм пишущего — ты можешь носить это впечатление, как раб свое клеймо, всю жизнь. Дело твое. Но избавиться от него ты можешь только через записанный текст, бумагу. Это пожизненная самотерапия пишущего, домашний дурдом. И ничего и никогда не забывается (некоторые удирают — кончают жизнь самоубийством).
Самое смешное, что, избавившись от этого наваждения один раз, можешь ощутить его упрямое преследование опять и опять, потому что, видите ли, ты меняешься и получаешь в дар новую точку обозрения, чтоб ей.
И вот уже, после того как пролистал популярный журнал, появился у меня на последних двух-трех страницах, этот нудный повествовательный стиль, нудного журнального активиста, умиленного своей способностью писать буквами слова. Как бацилла прилипучий.
После сияющего светом океанского барка, я окунул себя в болото. Еще одно оправдание держаться от этих, допущенных в популярные журналы с двумя-тремя вещами, в стороне. Наберешься словесных блох и скатишься к их потолкам из просторов полетов по энергетическим полям творения. Бог творил и нам велел.
Еще одно на эту тему. В Санкт- Петербурге, когда мне было двадцать пять, я год мучился над неудавшейся (со злости выкинул ее в окно с пятого этажа, перед побегом в Нью-Йорк) повестью о геологической партии в тайге (я там работал в студенчестве радиометристом, подрабатывал на студенческих каникулах). Сидел над ней в затворничестве год, а потом — заслуженно, как награда себе за это затворничество, после всех мучений, вылез с нею в зубах «в свет», т. е. отправился в мир с вопросом что теперь с ней делать.
Была знакомая Ларка. В тот занятый рукописью год она меня навещала, и искреннейшим образом понять не могла как я так живу, никуда не вылезая. Спрашивала, сердечно, что она для меня может сделать? И тут я сказал правду: не знаю в родном городе ни пишущих, чтоб интересно, ни рисующих, чтоб неординарно. Ага, сказала Ларка, — их называют нон-конформисты, их только что начали сажать по тюрьмам и психушкам. Так я к ним попал. Ларка позвонила от меня какому-то экспериментирующему режиссеру, он позвонил диссидентствующему Коке, а Кока — поэту из Союза писателей Вите. Ему-то я и отдал повесть на прочтение. А он отнес в «Юность», потому что «учуял живой пульс». А «Юность», надо полагать, с менее тонким нюхом. Не учуяла. В это время в Питере громили выставки художников нон-конформистов.
Мне с ними было хорошо. Меня опекали. Я, на волне этого энергетического подъема, написал еще одну повесть — об альпинистах и скалолазах. И выбросил в окно в двор-колодец, все тот же. Пусть будет двойной снежный покров.
Так я вылез в общение. Ларка, которая раньше не наблюдала, чтобы я куда-нибудь выползал из дому кроме как за кофе с булочкой, разахалась: «Ну ты даешь, сидел-сидел — и вдруг проснулся». И добавила: «И откуда ты таких людей-то знаешь. Мне и то не по зубам».
Тут и я, в свою очередь, начал тихонько про себя удивляться — а почему мне так легко и открыто объявляют, что за дерьмо меня считают?
Ларка считала себя человеком кастовым. Каста поклонниц. Наложниц известных актеров. Изнурительный труд ожидания конца спектакля, в любую непогоду, с шансом быть на сегодня отвергнутой, обойденной конкурентками. Глава маленькой банды охотниц за снисхождение красивых и таинственных мира сего, наделенных судьбой быть в центре внимания человечества.
На гастролях они путешествовали вслед за труппой, выкрикивая восторги во время спектакля и поднося цветы у служебного входа после. Ларке достался красавец на вторых ролях, и эта любовь была безумной. Она стоила Ларке пяти абортов, потому что красавец не считал нужным предохраняться ни с кем, кроме жены. Развести их Ларке не удалось. Но лучи его слабой славы согревали Ларку и давали ощущение какого-то суррогата ПРИНАДЛЕЖНОСТИ.
По мнению Ларки, я
А теперь вдруг опять Роберта. Ворвалась ночной бабочкой и, освещая меня в полутьме сверканием белков, заявила о своем презрении. Все то же самое: «На что ты надеешься?» — выкрик мне в лицо. — «Бездельник, который лжет самому себе, что он — писатель». «Ты не способен содержать собственную женщину».
В Италии, в Ладисполи — перевалочный пункт для эмигрантов на пути в Америку — меня, бездомного, пригрела женатая пара: немец и итальянка. Я не только жил в их шикарном кондоминиуме с террассой на море, но и раскатывал на их серебряном БМВ и учился водить небольшую яхту. Мы гоняли на водных лыжах на виду у набитого эмигрантами пляжа, и эмигранты меня дружно ненавидели. Прирожденный волк-одиночка, я этого даже и не замечал, пока не набрали звук вслед мне злобные реплики, и я понял, что опять из стаи был кем-то выделен.
Господи, может, это ты меня пожизненно выделил на одиночное выживание, чтобы я смог высказаться по-своему?
Ура, пришел этот священный момент, когда я «закончил» нечто на пятидесяти страницах и вылез из норы, щурясь на яркий свет, с манускриптом в зубах. И отправился в маленькое нью-йоркское русское издательство. Маленький, кругленький русский издатель, как выразился о нем Кока, «в прошлом одесский биндюжник», а ныне американский предприниматель, сказал мне, что печатает только профессионалов, т. е. людей с именем.
И я отправился «человек без имени» в Центральный парк посидеть на скамеечке, причаститься к миру сему, ибо оказался географически рядом.
Вернулся домой. Забрался в кровать.
Мне снилась злая цепочка снов, предрекающих мне гибель раннюю с жизнью неоправданной. Как пустая костяшка домино. Что такого особенного было мною сделано из выражения себя в мире, где надо в конце понять зачем пришел в начале, а в промежутке вслепую подчиняться внутреннему драйву, и без отлучек. За самоволку есть расплата. Для меня это — депрессия.
Реминисценция. Полет, наверное с десяток метров, выброшенных рукописей в Санкт-Петербурге, перед отъездом в Штаты. Вид с пятого этажа — внутренний двор, укрытый как снегом разнесенными ветром по асфальту листами бумаги из сваленных в огромную мусорную бочку многострадальных дневников и манускриптов. В ночь перед отлетом навсегда. А утром — взгляд в окно! — О Боже! Пусть ходят по моим дневникам ненавидимые мной соседи и соседки. Наплевать. Теперь на все наплевать. Закрыл занавеску и отвернулся от окна. «Пусто-пусто».
Мое санкт-петербургское плодородие увенчалось крохами в самиздате.
Последняя песнь на родине угодила в КГБ. Повесть о ленинградских отражениях. Я бродяжничал по мокрому от дождей венецианскому городу и коллекционировал их, и фантазировал о них. Я ими бредил.
Был друг. Славка. Погиб от водки. Не захотел со мной уехать. Я ему оставил фотопленку с «Отражением». Он попросил кого-то из заморских гостей прихватить на обратном пути мою пленочку. Самолет в Швецию задержали, заморского гостя допрашивали, просили назвать имя автора повести. Я уже был в Италии. Человек не назвал ни меня, ни Славку. Добрая ему память и счастливых лет жизни в благословенной Швеции. Написал мне письмо и рассказал как ему не удалось. Самолет задержали на тридцать минут, пока велся допрос шведа. Пригрозили не пустить больше в страну, отпустили. Без пленки. Пленка моя была обвинена в антисоветчине. Ничего такого не знаю и не понимаю. И какое мне дело до всяких «анти». Вся моя жизнь — антименя.
В Нью-Йорке я нашел и составил себе новую коллекцию отражений. И звезда в ней — антимир старого порта на Южной улице, с его речным калейдоскопом анти-яхт и анти-небоскребов, и о нем я сочинил «Семнадцатый пирс». Там, на Променаде, я купил на мелочь из кармана чашку кофе и помянул алкаша и поэта, никому не известного Славку.
Сидит занозой в голове вопрос ко мне участливой Козьмин: «Ну зачем ты издеваешься над самим собой?»
Энигма эта мучила меня много лет, прежде чем пришел ответ: «Да для того, чтобы выжать из своей ленивой, готовой поддаться на ласку натуры все, что можно».
Чего я так огорчаюсь, что жизнь для меня наслаждение мучением? Вернее, чего я так удивляюсь?
В лекциях по «Wicca» говорится о том, что эмоция — drive, на котором мы переправляем через себя энергию на «target» (цель).
Можно считать, что этот огромный драйв присутствовал во мне с того дня, как я на свет объявился с целью писать рассказы.
Четкое видение таргета — это тренировка на длительную концентрацию.
Само писание — ритуал, в котором вся жизнь — подготовка.
Язык — три круга священнодействия. Энергия идет в круг, поскольку ты в нем родился. Сохраниться. Не дать себя заблокировать рутине и служителям рутины. Держать их за третьей окружностью, отгонять как заклинанием от злых духов: «Не моги пересечь эту грань, а не то…»
Поднимать уровень твоей эмоции, вот для чего они существуют, эти жрецы рутины. Они свое дело знают и сделают. — Довести уровень эмоции через отчаяние до пика и вышвырнуть тебя как катапультой на хайвей энергетического потока («flow») c помощью мысли в цель.
Ритуал. Работай авторучкой, пока не выдохнешься, пока энергия не иссякнет. После этого — опустись без сил. Скажи Богу спасибо и — relax. Созревай до нового пика. Блокировка энергии приведет к болезни. С чем родился, для того, надо полагать, и родился.
Мне не надо, как современным ведьмам-целительницам, участвовать в групповом ритуале, чтобы поднять эмоцию и отправить ее на таргет через стрелу предводителя, стоящего в центре круга. За меня все подготовлено. Все что мне нужно, это настрадаться как следует, а потом — бам!
Отчего, однако, не чувствую я беспредельной силы в полете моей стрелы? Ведь если викари оплошают и не сконцентрируют достаточно целительной энергии в кругу и предводитель неточно выпустит стрелу, кто-то останется невылеченным.
Кажется я понял, что искал, какого секрета о творчестве в тайных знаниях. И как стать частью этого.
Надо бы найти этих ребят из NYU (группа при Нью-Йоркском университете, предполагающих, что creative energy is of healing type) которые говорят, что «spiritual writing» — не только принадлежит к «creative flow» и исцеляет пишущего, но и обладает потенцией излечивать того, кто прикасается к ней с другой стороны, — того, кто читает. Я перевожу для себя страшного, жуткого «Аркадио» — роман в их стиле (автор принадлежит к этой группе) и теряю страх перед своей жизнью.
Роберта запорхнула, по очередному капризу, в мою квартирку на пятом этаже, и объявила: «Что бы ты без меня делал? Я — твоя единственная связь с миром. Пусть ненавистным тебе, но он существует, как и ты в нем. Скажи мне спасибо, что я тебя терплю… (подумала и добавила)… когда пьяна».
Теперь она уселась на ручку кресла, как будто не было другого подходящего места в доме, чтобы продолжать хамить:
— Все бездельничаешь?
Я знаю, ей надо меня завести и исчезнуть с чувством удовлетворения искать новые приключения в ночи.
Я завелся и наговорил ей много интересного о том, что она такое, с м о е й точки зрения. Роберта пришла в восторг. Ей удалось меня достать.
Счастливая, она выпорхнула из моей берлоги, как из цветка, с пыльцой для следующего.
Любопытство загубило кошку. Кто-то сказал, что творчество — это в большой степени любопытство: что ты способен сделать из ничего, имея только авторучку и лист бумаги. Или холст и краски. Или смычок в руке.
Ощутить первый потолок, второй, третий. С каждой новой попыткой, новой сотворенной вещью, преодоление становится манией и теперь уже остается только бесконечное «вперед».
Ага!
You are wounded! Oh! How painful it is! And I want to cry. And tears almost broke through. And muscles on my face are in convulsion. Ты ранен! О! Как больно! И я хочу плакать. И слезы почти прорвались. И мускулы на лице в конвульсии.
Эта гримаса собравшихся воедино в напряжении мышц, чтобы либо превратиться в мускульное уродство плача, либо разойтись в пасмурное спокойствие отвращения к жизни. Однако, мысль, ибо освободившиеся от спазмы мускулы открыли дорогу вспышке мысли, проявилась: «Лук натянут. Don’t loose your drive. Shoot for the target». Стреляй по цели.
Наверно боль эмоциональная нам дана не для вреда и уродства. Боль эмоциональная нам — толчок. Используй. Нажми до ста двадцати. Скорость зависит от того насколько сильна боль? И как долго я смогу двигаться на этой эмоции боли вместо бензина?
Всю жизнь потратив на догадку, я открыл тайну как существовать при невозможности существования. Как сделать из душевной боли слугу покорного и ценного. И ведь надо же, неотказного.
Стрела поставлена. Цель прекратила вибрировать. Я написал на чистом листе бумаги большими буквами «Галати-2» — название моей боли, моей эмоции, превращенной в слово. Название своей новой повести.
Я заразил сам себя инфекцией-мыслью. Я заболел идеей. Она как отрава завоевывала мой мозг, и, чтобы получить облегчение, я вынужден был проводить по нескольку часов за компьютером каждый день до изнеможения. Так я зарабатывал себе передышку, чтобы новым утром встать опять больным и вновь использовать компьютер как мой антидот.
Напряжение этих дней стало моей молитвой, моим ритуалом. Я творил.
Ночью, во сне пришел Свет. Внезапно залило оглушающе белым вокруг меня. Я спал со Светом, и проснулся. И лежал утром, нежась в Свете, пока не открыл глаза.
Как будто все новое стало в комнате. И я видел ее в первый раз. И настроение поднялось на вершины скал в синем небе, когда я создавал себе чашку бескофеинового кофе. К тому же был очень ясный, очень солнечный, очень ранне- осенне-прекрасный день.
Натура моя не переносит тени. Тень приводит меня в ужас. Я впадаю в депрессию. При солнышке я живу и чирикаю.
Я сел за перевод (теперь я зарабатываю переводами и на русский, и на английский) и запорхал пальцами по клавишам компьютерной доски. Перевод казался мне не то чтобы легким (это нелегко когда кто-то пытается выразить себя, неповторимого, языком вычурным, с собственным изобретением слов на родном русском, на другой язык, как на другую планету переселить). Но работалось весело, и чужое индивидуализирование собственной личности не казалось непередаваемым на английском.
Свет надо мной. Надо было помнить и держать его там. Ибо пару раз какая-то тень, со всегдашних, крутящихся в голове пленок воспоминаний (чего? да всего, что может заставить вздрогнуть от отвращения и страха) попыталась настичь меня, и за ней другая. Еще немного и дошло бы до цепочки. И тогда, Светом разгоняя их, я, под звук щелчков клавиатуры, уловил скрытую идею рассказа, который переводил. Кто-то творил по-моему. Кто-то хотел, чтобы вещь создавала саму себя после первоначального толчка. Жила пульсировала с напряженными нервами, забрав у меня, как ребенок, ткань и кровь в необходимом ей количестве. Когда больше с меня взять нечего, все заканчивается.
Я вдруг осознал, что «Галати-2» в моей голове закончена.
Я также понял, что «Губка» не только не закончена, но будет прорастать сквозь меня с болью еще так же много лет, как прорастала до сегодня. Пока не отряхнет ладошки где-нибудь у могилы и скажет: «Из тебя больше ничего не выжать».
Идея. Приключенческий роман на английском — мечта о финансовой безопасности. И я не знаю куда он идет, сюжет сам из себя. И если бы у меня хватило выдержки держать себя в
Появилась ночная бабочка, моя белоокая, с точками черных зрачков Роберта. И минуты не прошло как началась перепалка. С ее обвинений, выложенных ею с важностью прокурора: опять один? И никто тебя знать не хочет?
Ах ты гадина. Да знаешь ли ты, что я настолько не имею тренировки разговоров с людьми… да имеешь ли ты, вся жизнь коей состоит из трепотни по телефону и без, с утра до вечера, в общении со всем миром без разбору… Имеешь ли ты хоть идею (о том) как трудно мне общаться, до какой степени я забит миром, какая пытка для меня сказать с миром слово, а тем более попросить. — Конечно я привожу тысячу и одно оправдание, чтобы попросить что-нибудь простенькое. Да, героиня нью-йоркской ночи, да, любимица рас и народов, мне кажется необходимым придумать оправдание, чтобы поклянчить у человечества маленькую услугу безвозмездно. Ты, героиня, не понимаешь, что к вашему товарообмену, на коем ваша так называемая дружба строится: ты мне, я — тебе, я не имею дара и у меня нет достоинств и товара на обмен. Я, Роберта, когда-то родился с предрассудком: делаешь добро — делай ради самого добра, а просишь взамен, тогда — торговля. Я, героиня, не рыночный человек. Я — ископаемое. Я раздражаю рынок своей бездарностью (неумением торговаться о цене за себя) и тем, что сбиваю цены на услуги, потому что не прошу расплаты. Я за это перед рынком извиняюсь и расшаркиваюсь.
И опять пришло это в голову, как однажды уже не раз. Я сказал вслух: «Пора начать выкобениваться».
Позвонил Коке: «Я пришлю тебе рукопись. Сохрани. Если можешь». Смиренная скромная просьба.
Сегодня мне показалось, что так и помереть можно, бесследно. Пусть хоть «Отражение» — моя любовь, сохранится. Все-таки девять лет восстанавливал. По кусочку, как мозаику.
Теперь пора, наверно, выйти из подполья, теперь можно, теперь хрен с вами, берите. Лепите, уничтожайте.
Еще есть какие-то годики до смерти? Еще не все здоровье сгорело в пожаре тайных стрессов. Вот теперь, бля, теперь можно, хрен с вами, когда удалось спасти «Отражение». Теперь я — человек. Остальное — ваше. Читайте, идентифицируйте. Smooth out. Заравнивайте.
Дайте рукописи выжить. Хотя бы ей. Оставшееся время до физического уничтожения жизнью. Громите уникальность, хрен с вами, нате. Наконец-то можно сдаться. С моим восторгом и удовольствием. Всегда мечтал. Только, по примеру Архимеда: рукопись пожалейте.
Иногда я писал письма Коке, но не отправлял их… Одно было таким:
«Знаешь, когда меня раньше, бездомного, всякие ведьмоподобные социальные работницы запихивали жить в шелтера, я шел. Я думал, что меня отправляют в тюрьму, и шел, чтобы не дать им стереть мое лицо в порошок. Я так считал нужным. Мое великолепное, неповторимое, индивидуальное лицо. Я даже им не объяснял почему я им разрешаю над собой творить такое. Ни в коем случае. Это могло нарушить всю игру. Рассекретить мой секрет — зачем мне нужно быть постоянно уничтожаемым, хотя на каком языке до них могло бы стать понятным такое. И кто воспринял бы всерьез мой лепечущий, бессвязно и прерывно пытающийся звучать для них понятно, из крохотного горла в спазме вылетающий, голос вопиющего в пустыне мудреца-недоучки. Что если бы тогда они, поняв, по злобе и зависти и из неожиданного прозрения, лишили бы меня шанса быть распятым?
Нет, им доверять нельзя. Они на все способны. Они бы и это учинили.
Лишить меня моих агоний! Такого им разрешать было нельзя. Пусть наслаждаются своей значимостью в моем уничтожении.
Мне понадобилось прописаться в этом наркотичном, пистолетном, бескислородном, клоачном и вонючем черном месте жительства. Был риск задохнуться, ужаснуться и забыть от отчаяния и отвращения к себе зачем туда пришел. Зачем разрешил макбетовским безмозглым ведьмам пихнуть себя в котел.
К ужасу своему, не нарочно, постепенно погружаясь в (эту) клоаку, я разрешил сознанию угаснуть, отупеть и умереть, забыв как меня зовут, и в каком городе и в каком году живу, чтобы от последней искры надежды воскреснуть, обратившись в последних, оставшихся на дне памяти словах из человеческого языка, к Богу, с просьбой воскресить и дать вспомнить зачем все это было. И Бог услышал, и сжалился, и дал вернуться из отупения и смерти сознания.
И много лет мне пришлось вспоминать, и выползать из ямы, полной вонючих живых трупов, чтобы отрыдаться и начать робко радоваться и луне ночью, и солнцу днем, и вернуть мозг к действию. Сегодня я не только помню, сегодня я восстановил то, что помню — отобранное у меня, потерянное мной в странствиях и переездах. А то, что уничтожил, выбросив, много страниц в разное время, то и ладно. Я воскресил что необходимо было. И на то ушло девять лет — по крупиночкам, в минуты способности к такой работе, а в моем случае, с моим синдромом, в минуты полнейшего отчаяния, когда я и творю. Я разгребал груду пепла, и подумать только, воскресил только то, что и стоило воскрешения, и прошло проверку этими страшными годами, включая свой собственный разум.
И вот она, моя любимица — повесть. Мое ранение. Моя петербургская свирель. Я столько лет ковал себя как инструмент в несчастьях, чтобы извлечь из горла мелодию по имени «Отражение».
Теперь — ладно, можете меня (добивать?). Теперь можно перестать сдавать себя во временное уничтожение. Теперь я сам, добровольно, сдам «позицию», то, на чем держался раньше — на непохожести на вас, на друговости. А теперь — Бог с вами. Буду у вас учиться. Из-за хлеба. Чтоб отдали причитающийся мне кусок. Чтоб не гнали от стаи. Чтобы дали умереть «как все». И в церкви отпели.
Не может быть! Это я-то? Не пустят. И после смерти не пустят. Мне в компании отказано и после гибели. Синдром такой. Я его не открывал, и он меня тоже. Я им болен. Мы сосуществуем давно и прочно».
Пришел еще в одну русскую редакцию. Притащил рукопись.
За компьютером сидит Вася корректор, расспрашивает меня обо мне. Редактор должен вот-вот откуда-то подойти. Вася задает сакраментальный вопрос: «А почему вы не хотите работать (пропустил, замявшись слово «честно») в офисе и получать получку?» Неандерталец позавидовал бы простоте мысли и прямоте выражения. Я потерялся.
А что если выдать такое: «Я никого не надуваю. Я развиваю свои высшие психические центры, чтобы провести через себя луч космического откровения. Работа безымянного солдата вселенной. Не сваливайтесь пожалуйста со стула, может оказаться больно».
Вернулся домой не солоно хлебавши. Редактор так и не появился. Я оставил рукопись корректору Васе — образцу для подражания и мерилу правильности.
Как хорошо, как естественно дать себе волю и рыдать и ругаться, под давлением изнутри, почти физическим. Давлением отчаяния.
Нет прежней голодной, наглой уверенности. Есть тоскливое озлобление, даже отчаяние мое — уже привычно-ленивое. Безысходность становится манерой жизни.
Как медленно скручивает меня, непреклонного, несгибаемого, в пружину.
По общему мнению, это был один из лучших родильных домов в городе. Многие женщины спорили — не был ли он самым лучшим. Те женщины, которые отказывали дому сему в преимуществах, отстаивали первенство другой знаменитой больницы, существующей, как и эта, в честь, во славу и во имя женского предназначения продолжать род людской.
Как всякая знающая себе цену больница, Снегиревский роддом, или Снегиревка — так фамильярно называли ее не раз побывавшие здесь женщины и, следом за ними, первый раз побывавшие — имела свой строгий устав.
Врачи, броненосцами вплывавшие по утрам в палаты дородового отделения для обхода, имели вид такой неприступный, что женщины более робкие и не осознающие всей серьезности момента, начинали чувствовать свою вину и сомнение в праве на свое пребывание здесь.
Устав предусматривал не входить в обсуждение с тяжело переносящими последние месяцы беременности женщинами подробностей их недомогания. Так что только немногие женщины решались тревожить докторов вопросами. Во всяком случае Марья Павловна была из тех, кто не решался.
Устав строжайше запрещал информировать больных, какие именно лекарства им прописаны. И когда старшая медсестра в назначенный час развозила по палатам столик с лекарствами, женщины старались догадаться, что именно они принимают: просто ли витамины, препарат ли, долженствующий облегчить дыхание и освободить беременных от сердечных приступов, или обезболивающие таблетки.
Строгий порядок диктовал старшей сестре раз в неделю отправляться в аптеку за лекарствами. И она отправлялась. И возвращалась менее чем с половиной выписанных на отделение лекарств. Более половины выписанного в аптеке не было.
Тимка и Марья Павловна собирались рожать. Но поскольку у обеих у них беременность была признана опасной для жизни как будущей матери, так и ребенка, их заперли в одной палате изолированного дородового отделения на последнем этаже, куда даже посетителей не пускали. Здесь Тимка и Марья Паловна, приписанные к койкам напротив, вполне нашли друг друга.
Знакомство, при самых противоположных характерах, доставляло им большое удовольствие.
Когда Тимка впервые вплыла в палату вперед животиком, в приспущенных ниже халата чулочках на самодельных круглых резиночках — никакой другой одежды женщинам не разрешалось — и, обнаружив новенькую, спросила, кивнув на точно такой же формы животик Марьи Павловны:
— Ну и как?
Марья Павловна сообщила в тон:
— А, нормально!
Они почуяли друг в друге эту редкую в больничных палатах возможность похихикать с ближним по свойственному каждой из них чувству юмора.
И они использовали свой шанс Они хихикали с утра до вечера над всем, что поддавалось в их жизни улыбке или насмешке: от романтической юности до разочарований семейной жизни, отводили душу в стенах изолированной от мира больничной палаты для «особо тяжелых», где никто из тех, с кем были связаны их рассказываемые друг другу юмористические или вызывающие смех сквозь слезы истории, не мог их настигнуть, поймать с поличным — на предательстве, на рассказе о своей персоне первому встречному, да и вправду они были едва знакомы, не имели общих друзей-компаний и могли не опасаться друг друга.
Итак, Марья Павловна и Тимка хохотали в одеяла и чувствовали себя друг с другом свободно, без границ и потому радостно. Тимке скоро предстояло кесарево сечение, и из больницы ее должны были выписать намного раньше Марьи Павловны, и, может быть, им не суждено было больше встретиться.
На второй день знакомства, открыв в натуре друг друга склонность к авантюризму, они предприняли вылазку в ближайшее открытое отделение, где разрешалось общаться с внешним миром.
Скользя животиками по стене, чтобы не быть замеченными встречной медсестрой, они пробрались в пустую в это время родилку на лестницу между двумя отделениями, спустились на этаж ниже и пристроились в нише возле батареи парового отопления, с восторгом больничной скуки наблюдая всегда оживленную здесь суету.
На лестнице шла бурная жизнь. Вдоль всего лестничного пролета до дверей хирургического кабинета расположилась очередь бледных от страха абортниц. Их впускали в роддом вечером накануне рокового дня, не допускали в палаты, а укладывали спать по коридорам. И утром, измученных бессонницей и нервной дрожью, сгоняли на подготовку к аборту и затем в очередь у хирургического кабинета. И здесь они теребили друг друга вопросами, на которые никто из них не знал ответа:
— С обезболиванием делают?
— Говорят, что только некоторым.
— Это у кого срок большой?
— Кто кричит больше.
Больница экономила анастезирующие препараты.
— Бросьте вы, кто по блату — того и обезболивают.
— По блату — не по блату, а все равно за плату.
— Интересно, сколько они берут за аборт со своих?
— В обиде не остаются.
— Ох, и грубые они здесь.
— Не грубее, чем где-нибудь. Вон, на Лермонтовском с женщинами как обращаются: орут, когда уже на столе, и по заду бьют — «Женщина, не вертитесь!», а обезболиванием и не пахнет.
— Да уж, Лермонтовский славится хамством.
Тимка вспомнила какую-то грустинку биографии и решила разделить ее с Марьей Павловной:
— Вот уж Бог спас от абортов. Зато первые роды у меня были такие, вспомнишь — и содрогнешься. После родов вся из себя выпадала. И ребенок маленький у меня на руках, и маму мою парализовало. Муж у меня — золото. Недаром я его своей первой и последней любви предпочла. Так и сказала всем вокруг себя потрясенным: тот, которого люблю, замучает. А этот будет хорошим мужем. Не ошиблась. Но мужик есть мужик. Все равно все тяготы дома на бабе. И пришлось после родов еще раз ложиться на операцию. Обеды, стирки, уборки, скорые помощи для свекрови, ее один раз подымешь — и ложись в больницу, все выпадающее подшивать. Кто только не стоял возле меня на операции. Знаешь — как в хорошей еврейской семейке — каких только знакомств не найдется. Сам Ходаков оперировал. Сказал: мол, теперь с любовью осторожней. Мужу скажи. А надо будет аборт делать — приходи ко мне. Просто так в больницу не ложись, угробят. А мне и не надо. У меня муж золото. Сказано — нельзя, значит — нельзя. Умница! Недаром я его своей первой любви предпочла. Все поразились. А я сказала: этот надежней. Этот будет хорошим мужем. И права оказалась.
Марья Павловна хмыкнула, ибо представляла собой отнюдь не такой практичный типаж «бабы», и все свои беды, вплоть до физических уродств, причиняемых женщинам в больницах, она завела от лирики и беззащитности своей бабской натуры, и пройдя через беды сии и прочие мирские, разрушила доставшуюся ей хрупкой и ненадежной нервную систему, отчего и лежала сейчас в Снегиревке с периодическими двумястами ударами сердца в минуту и завидовала Тимкиной трезвости натуры и Тимкиному спокойствию накануне грозной операции.
— Как же ты, после такой операции, отважилась на второго ребенка? — спросила Марья Павловна Тимку.
— А вот так. — Тимка как всегда была бодра. — С этими бабьими недомоганиями хвост вытащишь, голова завязнет. Прихожу к врачу, говорю, мол, вот такие-то у меня и такие-то нарушения. Жалуюсь. То и то. Он мне: у вас, говорит, гормональная недостаточность. С мужем живете — предохраняетесь? А как же, говорю, он у меня умница, как скажешь — так и сделает. А теперь, доктор говорит, живите с мужем без предохранения. Гормоны вам как воздух. Ладно, раз как воздух — живем. И нажили! Муж-то у меня умница, как скажешь — так и сделает.
Прихожу к врачу: что теперь? — спрашиваю. Выясняю: рожать мне можно только с кесаревым сечением, а аборт уж никак нельзя. Как я обрадовалась! Вместо родов — операция под наркозом, никакой работы, курорт!..
Марья Павловна позволила себе выразить некомпетентное сомнение:
— Сколько я об этом слышала — это страшная операция.
Тимка взбодрила и ее и себя:
— Не страшнее, чем я рожала.
У Марьи Павловны не было Тимкиного опыта, и Марья Павловна Тимке поверила.
Дни шли в больничной рутине. Тимка отсчитывала числа до назначенного врачами срока операции и лечилась от сильного кашля. Почему-то ей понадобилось перед самой отправкой в больницу вымыть двойные окна в квартире.
Марья Пвловна задыхалась по ночам от сердцебиений и спазмов сосудов, теряла сознание, и Тимка мчалась по холодному коридору, кашляя и чертыхаясь, разыскивая задремавшую где-то сестру, нянечку или хоть кого-нибудь из обязанных оказать первую помощь и требуя для Марьи Павловны врача, кислорода и манны небесной.
Прибегал врач, просматривал историю болезни. Удивлялся. Из множества выписанных в карте лекарств ничего, кроме поливитаминов, в аптеке не было, но больному об этом знать не полагалось. Истощенную Марью Павловну шесть раз в день кололи витаминами, и была Марья Павловна уверена, что подвергается активному лечению. Марья Павловна удивлялась, что лечение не действует, продолжала задыхаться и, как последнее средство, прижимала руку к бешено колотящемуся перед обмороком сердцу.
Тимка тоже безуспешно лечилась от катара дыхательных путей. Сильно действующих средств от кашля в аптеке не было. Раздраженные медсестры подвального отделения физиотерапии тащили на шестой этаж аппарат УВЧ, грели Тимке нос и сильно ругались, что из-за какого-то насморка нужно тащить тяжелую штуку на высоту опального отделения.
Тимка и Марья Павловна, одна из-за своих сердцебиений, другая из-за простуды, подлежали осмотру и лечению единственного на огромную больницу терапевта. По больничному плану врач-терапевт посещала их отделение раз в неделю, а именно во вторник. Слушала стетоскопом Тимку, потом Марью Павловну. Заглядывала в истории болезни, выписывала новые лекарства, удивлялась что старые не помогают. Тимка и Марья Павловна пожимали плечами. Старшая сестра не успевала делать пометки в папках историй болезни. И потому терапевт не знала, чего именно нет в аптеке. А что именно выписывалось — того не знали Марья Павловна и Тимка.
Марью Павловну терапевт уговаривала укоризненно:
— У вас не сердце, у вас нервы. Вам бы дома лежать. Что вам делать в больнице? Покой, голубушка, вам только покой нужен.
Марья Павловна знала, что покой после всего, что творилось у нее в доме, есть только в больнице, да и то, пока Тимка лежит на кровати, что напротив, и весь остальной контингент палаты как бы и не существует вовсе и не тревожит, а значит, не раздражает, вздыхала, молчала, не возражала и чувствовала себя симулянткой.
Тимка наблюдала с кровати, что напротив, улыбалась в наволочку, утверждала:
— А ты, Марья, откройся, бывает, что и понимают.
Иногда, с хитрецой в голосе и забавной мимикой, Тимка запевала песенку на чьи-то стихи:
К общительной Тимке терапевт относилась с большим вниманием. Она похлопывала Тимку по плечу, изрекала:
— Двадцать пятого вам на операцию. Давайте, давайте, кончайте с кашлем. Отложить операцию не можем. Роды не должны начаться сами.
Наклонялась к Тимке, шептала:
— Вы знаете, сколько именитых знакомств уже приглашены присутствовать на операции? Случай тяжелый. Сам Ходаков обещал прийти. Вы не подкачайте. Если не пройдет кашель, у вас швы разойдутся после операции.
Тимка честно обещала с кашлем покончить и старательно пила слабенькую микстурку из аптеки, в которой не было самого главного компонента — кодеина. Потому что его не было в аптеке.
Давно уже Марья Павловна улавливала «комментарии» соседок по душной и переполненной палате к их с Тимкой беседам «за жизнь». Казалось Марье Павловне, что говорят они только вдвоем с Тимкой и никто не слушает, но и остальным тринадцати делать было нечего. И раздраженная Марья Павловна на пике беременной нервозности услышала общественное мнение, отчего пришла в невысказанную ярость: «Ну, у той, что Тимка, муж есть, каждый день передачи приносит, снизу передают. А вторая нагуляла, видать, не приходит никто».
И потому, после ухода терапевта, Марья Павловна отреагировала на вопрошающую и сочувственную Тимкину улыбочку, которой та пыталась вывести Марью Павловну из молчания, и вдруг гордо ответила:
— Он мне действительно муж, — сказала Марья Павловна. — Но и не муж тоже. Потому что раньше хотел ребенка, а теперь не хочет. Я имею в виду, что мы расписаны, — унизительно пояснила Марья Павловна, боясь, что не разберутся в ситуации и Тимка, и слушающие от безделья остальные.
— Так, — сказала Тимка, и чуть руки в бока не уперла.
— Так, — сказала Марья Павловна, передразнивая Тимку. — Не у всех бывает так славно, как у тебя.
— Ладно, дорогая, — отмахнулась Тимка, — я, когда своего мужа своей первой любви предпочла, всем изумленным отрезала: «Этот будет хорошим мужем». И, ты знаешь, не ошиблась. Муж у меня — золото. Как скажешь, так и сделает.
— А я тебе вот что скажу, Тимка, — объявила Марья Павловна в запале и громко. — У нас женитьба как женитьба.
— Так что ж ты, рыжая, лежишь брюхом в потолок, и никто тебя на свидания не требует? — взвилась Тимка. По этому поводу остальные тринадцать кроватей дружно фыркнули, и Марья Павловна ощутила болезненный укол в сердце. Тимка ухитрялась находить уголки в больнице для тайных свиданий. Марья Павловна тоже не могла не засмеяться на Тимкину вулканическую вражду к ее замкнутости.
Марья Павловна, придержав рукой живот — мешал смеяться (Вот-вот, — сказала Тимка, — держи его, держи) — сказала Тимке:
— Я сама в больницу попросилась. И так — чтоб не достал никто. Мне ребенка спасти надо. Вот сюда, в изолятор, и определили. И хорошо. А будут доставать — и не будет у меня ребенка. Не приспособленная я к доставаниям.
— Не приспособленная! — возмутилась Тимка, спуская ноги с кровати в чулках на круглых резиночках. — А к чему ты приспособленная?
Марья Пвловна сказала угрожающе:
— Если ты будешь меня доводить — ты знаешь, что со мной будет.
Тимка хватанула воздуху в разгоне, хватанула еще, и улеглась обратно в постель, сверкнув на Марью Павловну голыми ногами промеж халата и круглых резиночек.
Марья Павловна сказала, радуясь как выходу:
— Лучше спим.
После того, как свет в палате был погашен сестрой просунутой рукой в дверь, без предупреждения, они обе ворочались, воюя с духотой, возбуждением и бессонницей. Тимка вздыхала полной грудью, как перед началом тирады. Но Марья Павловна так вздыхала в ответ, что Тимка злобно и укорительно молчала.
По правилам к ним не допускали посетителей. Но в исключительных случаях, для настойчивых мужей, мам и пап, вроде Тимкиных родственников, вызывали вниз, в кабинет заведующей отделением. Родственницы же ненастойчивых, или не желавшие никого видеть, не покидали шестого этажа.
В узком крохотном коридорчике отгороженного от остальной больницы отделения чинными парами кружили беременные женщины. Тимка, захватив место для себя и для Марьи Павловны на единственном в коридоре диванчике, считала круги пар и при этом картинно крутила головой — так быстро в крохотном пространстве пара делала круг и начинала новый.
— Голову закружишь, — сказала Марья Павловна. — Пошли путешествовать.
Тимка и Марья Павловна продолжали свои вылазки в те часы, когда родилка пустела. Они пробирались темнотой через родилку туда, где кипела нервная жизнь абортниц, и Марья Павловна шипела на Тимку, чтобы та не кашляла:
— Заметят нас, поймают, кричать будут.
— Что же я могу сделать? — огрызалась Тимка.
— Не понимаю, как ты с такой дыхалкой собираешься идти на операцию?
— Повезут, — утверждала Тимка.
— Не очень-то полагайся, — сомневалась Марья Павловна. — Они повезут, им не трудно. Только с таким волчьим кашлем, как у тебя, швы не то что новые, старые разойдутся.
— Не боись! Все предусмотрено. Во-первых, завтра мать передаст кодеин. Семейство не дремлет. Все раздобыли. Во-вторых, все светила к моим услугам. Ходаков оповещен. Приедет. Будет и еще кое-кто. Я ведь не то что ты, беспризорная. За меня, лапушку, болеют.
Марья Павловна молча согласилась и не согласилась, снова ощутив укол в сердце. Строго настрого запретила Марья Павловна свекрови своей, вызвавшей скорую, сообщать мужу, пребывавшему в долгой разгульной отлучке, и даже кому-либо из знакомых, в какую больницу ее, Марью Павловну, определят. Марья Павловна знала — не родить ей ребенка, если не окажется она чудом на необитаемом острове. Неожиданно повезло Марье Павловне — отправили ее в «тяжелый» изолятор. Никого сюда не допускали без особого разрешения заведующей отделением, с вызовом вниз, на второй этаж, в ее кабинет. Свекровь не домогалась, оскорбленная неудавшейся женитьбой сына, и свято соблюдала, не без удовольствия, завет Марьи Павловны не давать ему адреса больницы. Никто не приходил к Марье Павловне: раз в неделю свекровь присылала передачи и мягкие, на кошачьих лапах, письма. Больничный рацион был скуден, и Марья Павловна, не страдавшая Тимкиным аппетитом, считала, что зато и веса лишнего уж никак не накопишь. Рожать будет легче.
Марья Павловна и Тимка, между тем, благополучно пробрались на лестницу и вторглись в запретную для них территорию. Лестница бурлила событиями. Эта лестница соединяла обширное и шумное отделение с двором больницы. По ней приносили обеды из дворовой кухни, выносили больничные отходы. Вечером дверь во двор не запиралась, персонал ходил редко, и сюда, через лазы во дворе, пробирались мужья лечимых женщин. На лестнице состоялись тайные, запретные свидания.
Марья Павловна и Тимка, усевшись на теплую зимнюю батарею парового отопления, наблюдали запретную жизнь.
По ступенькам вверх нетвердо карабкался чей-то пьяный муж и решительно требовал: «Позовите Люду из десятой».
Те, кто не был занят на лестнице запретными свиданиями, а лишь «болел» за других, пошли в десятую палату, вызывать Люду и вернулись возмущенные.
— Люда эта только вчера с хирургического стола. Ночью был жар. Лежит — себя не помнит. А он свое — позовите, мол.
А он действительно твердил свое. В пьяной лирике бил себя в грудь, утверждал интеллигентно морщившим носы женщинам: «Я без Людки, падлы, жить не могу!».
Пошли звать Люду из десятой новые сочувствующие. И появилась сама горячо обожаемая Люда — идя по стеночке, спотыкаясь и пошатываясь, с яркими от жара худыми щеками. Муж ее обрадовался несказанно: «Это моя Людка!». Но она, добравшись до него, повалилась ему под ноги, без сознания. И в суматохе всполошившихся на лестнице женщин его голос выделялся надрывно и слезно: «Ты что же это, а? Что это ты?».
Появилась старшая сестра, в праведном на всех гневе. Большинство женщин бросилось вон с лестницы, боясь возмездия. Остались жертвующие собой ради благополучия повалившейся на каменный пол Люды из десятой. Супруг ее бестолково протягивал им поношенное пальто, упрашивая: «Подстелите вы ей, как можно? Простудится ведь», — пока не встретил гневом горящие очи, и гренадерской бранью разверзлись уста главнокомандующей отделением.
Тимка зашептала Марье Павловне:
— Пойдем быстрее. Нас, брюхатых, увидят, влетит больше, чем им всем.
Крадясь позади толчеи вокруг Люды, Тимка и Марья Павловна переживали страх быть опознанными. Последнее, что ухватила Марья Павловна краешком глаза, обернувшись, — уносимую на потрепанном пальто мужа четырьмя сочувствующими женщинами Люду из десятой. И плетущегося вниз по лестнице в пьяной обиде и удивлении верного ее супруга.
Еще шли дни, сменяя однообразие однообразием.
Тимке передали кодеин. На радостях Тимка, воинственно настроенная против своего кашля, глотнула огромную таблетку с супердозой. Вышла в коридор, ободренная надеждой. И через пяток минут, что называется, вползла обратно, бледнее полотна, и улеглась наискосок койки, не в силах подобрать ноги на кровать.
Марья Павловна бросилась искать дежурную сестру.
— Не надо, — остановила ее у двери Тимка. — Кричать будет, что сами лекарства принимаем.
— Тебе необходимо, — огрызнулась Марья Павловна и рванулась в коридор к столику дежурной медсестры.
Сестра попалась мягкая. Встретила Марью Павловну наредкость несурово. Взглянула, что с Тимкой, выяснила тайну кодеина, вернулась с историей болезни. Впервые за много дней там были внесены пометки старшей сестрой — каких лекарств нет в аптеке. Так Тимка и Марья Павловна окончательно раскусили, отчего не слабеют их недуги. Дежурная сестра, в нарушение устава, выдала Марье Павловне и Тимке полную информацию. Еще и возмутилась: «Да ну их. Разве можно не говорить больному, что прописано». Тимке дала совет: «Не принимайте кодеин большими дозами. Наркотик. Разделите таблетку на части и пейте постепенно». Марье Павловне посоветовала: «Напишите домой. Может быть, кому-то из ваших родных удастся достать эти препараты».
Марья Павловна, осознав, что все это время только воображала себя лечимой, задыхалась в эту ночь особенно сильно. Тимка, глядя на нее, прослезилась:
— Позвонила бы ты мужу. Телефон в коридоре. Помрешь ведь от переживаний.
Марья Павловна призналась:
— Он у бабы живет. Я бы позвонила, да телефона не знаю.
Марья Павловна написала письмо свекрови и поискать препараты попросила.
Через пару дней после инцидента с кодеином, в свой всегдашний вторник, появилась терапевт. Она не пошла к окну, с двух сторон которого стояли койки Тимки и Марьи Павловны. Она присела на стул у койки вновь прибывшей в многолюдную палату женщины, что, по правилу обычного обращения с новенькими, помещалась у двери. Устав гласил, что каждая новенькая должна подвергнуться осмотру терапевта. Пока эта новенькая «подвергалась», Тимка и Марья Павловна притаились у окна. Тимка старалась не кашлять. Терапевт осматривала женщину, слушала ее стетоскопом. Между делом терапевт сказала от двери:
— Тима, вам пора на операцию. У вас прошел кашель?
Тимка прижала простыню к губам и сказала сквозь материю:
— Прошел.
Терапевт сказала, продолжая заниматься новенькой и так и не подойдя к Тимке:
— Я подписываю разрешение на операцию.
Тимка ответила напряженно, все так же через простыню:
— Да, доктор.
Марье Павловне терапевт сказала, очевидно прочтя заметки в истории болезни об отсутствии лекарств:
— Значит, этих препаратов нет. Нет, что ж, назначим другие.
Марья Павловна сказала:
— Спасибо, доктор.
Терапевт что-то долго записывала, продолжая сидеть у койки новенькой. Марья Павловна так поняла, что и в ее, и в Тимкиной карте последовали длинные ответственные записи.
Тимку начали готовить к операции. Приходил анестезиолог. Выяснял с Тимкой данные для назначения соответствующего наркоза. Приходила заведующая отделением. Она взяла на себя эту опасную операцию. Подбадривала Тимку подбадривающими словами.
Каждый день Тимке приносили передачи с фруктами, и Тимка делилась с Марьей Павловной «витаминами».
У Тимки уже несколько дней хранилась дыня, и Тимка говорила Марье Павловне: «Пойду на операцию, на самом кануне мы ее съедим». Но вечером накануне операции Тимка, собирая вещи в пакет, чтобы нянечка отнесла их в послеоперационное отделение, сунула в пакет за спиной Марьи Павловны и дыню. И Марья Павловна, застеснявшись, что заметила это, подумала: «Плохая примета. По правилам больничного суеверия: не хочешь вернуться в больницу — не забирай вещи. Впрочем, Тимку же не выписывают, а только переведут в послеоперационную. И дыня ей пригодится, чтобы нянечек угощать и для подъема сил. Практичный человек Тимка, предусмотрительный».
Все было собрано, все готово. Марья Павловна заскулила:
— Оставляешь меня одну-у!..
Тимка великодушно предложила:
— Надо забрать тебя с собой. Ты права.
И возмутилась:
— Что ты здесь одна, без меня, будешь делать? Пропадешь ведь, непутевая. Пошли рожать вместе. У тебя ж все сроки прошли.
— Не знаю, — говорила Марья Павловна. — Действительно прошли, а он не рожается.
— Какова мать, таков и отпрыск, — константировала Тимка. — Все у вас не как у людей. Во всяком случае, давай адрес и пиши мой. И хоть и двое у меня теперь детей будет, а я к тебе первая в гости нагряну, увидишь. Ты сто лет не выберешься, клуша.
— Ложись спать, — сказала Марья Павловна, — тебе силы нужны.
— Не лягу. — Тимку «забирало» от возбуждения. — Я еще побегать хочу.
На лестнице Марья Павловна сказала:
— Ты простудишься еще хуже. Бегаешь каждый день по лестницам.
Тимка всегда говорила громко, а сейчас, с резонансом лестницы, получилось еще громче:
— Что я могу сделать, если меня каждый день навещают. Я же не то, что ты — я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, от всех спряталась. — Она погладила Марью Павловну по животику: — Колобок, колобок, куда катишься? В Америку?
Проходившие мимо по лестнице фыркнули. Марья Павловна застеснялась и обиделась:
— Сама такая.
В темном повороте коридора второго этажа Тимка разнюхала нелегальное свидание. Двое шептались нежными словами в необъятной глубине кожаного кресла.
— Ага, — сказала Тимка с роковыми нотками сыщика, вышедшего на верный след, — это наша актриса.
В пятнадцатой палате, где нашли себе больничное пристанище Тимка и Марья Павловна, была актриса Пушкинского театра Сокольская, яркая и мелодраматичная, с очами-прожекторами, как их называла Тимка, сверкавшими, надо полагать, до последнего ряда партера, и голосом низким и властным, рассказывавшая женщинам закулисные истории. «Магнит, — говорила в этом случае Тимка, — попробуй не слушать!»
Когда актриса Сокольская мылась у раковины, сняв неразрешенную рубашечку изящного небольничного происхождения, Тимка и Марья Павловна восхищенно переглядывались. Тимка строила рожицу, означавшую: вот это да-а! Или, может быть: ну и формы! Марья Павловна строила физиономию, означавшую негласное, абсолютное согласие с Тимкиной высшей оценкой. Беременность совсем не портила актрисину фигуру. И сидела на ней удобно и декоративно, как театральный костюм.
Все рассказываемые театральные истории заканчивались эмоциональным и сердечным: девочки, честное слово, придите посмотреть. Не пожалеете! Бабы вздыхали животами в сомнении насчет быстрой возможности придти поаплодировать. «Выступает», — шептала Тимка Марье Павловне. «Завлекает», — шептала Марья Павловна в тон Тимке. И обе радостно хихикали от одной только возможности похихикать.
Актриса пользовалась привилегиями в больнице. То ли из любви персонала к драматическому искусству, то ли из уважения к звучному титулу академического театра, актрисе Сокольской молчаливо разрешалось то, что не разрешалось простым смертным. Например, нелегальное проникновение супруга по узким боковым лестницам больницы, в обход суровых сторожей в белом. Неразрешенные, а потому долгие тайные свидания по укромным углам нижних коридоров больницы.
Больные знали, видели, и кто-то ворчал о подарках, получаемых медсестрами за проявленное сочувствие.
Тимка резонерствовала:
— Талант в преимуществе даже на больничной койке. Это не то что мы — серые смертные. Но я тебе скажу — я не знаю никого, кто бы видел ее на сцене. А если видели, то не заметили. А если заметили, то позабыли.
Услышав страстный шепот из глубины кожаного кресла, Марья Павловна дернула Тимку за рукав халатика:
— Пошли, неудобно.
Тимка бешено запротестовала:
— Подожди. Дай поприсутствовать на сцене. Никогда не видела, как актрисы целуются в жизни.
Но в кожаном кресле услышали их и замерли, испуганные возможным присутствием больничных стражей порядка. И Тимка, со вздохом, говорившем о досаде разочарования и неудовлетворенном любопытстве, увлекла Марью Павловну обратно на лестницу. Больше в тот вечер они не разыскали ничего волнующего и вернулись на свою заунывную территорию кружащегося, как под гипнозом, крохотного круга пар.
Тимка спала, усыпленная кодеином и сердечной слабостью от большой дозы. Марья Павловна, спасаясь от духоты пятнадцатиместной палаты, вышла в крошечный коридор. В это время вечера только одна упорная пара кружила по кругу.
Стояла у окна другая пара женщин. Ловила крики со двора.
Снегиревка окружала палисадник буквой «П». Через ворота железной ограды, с улицы, внутрь буквы «П» с утра до вечера стремились мужья и кричали многоголосо, в надежде быть услышанными, если перекричат друг друга:
— Галя-а-а-а!
— Ивано-ва-а!
— Валя-а-а!
— Смирнова-а-а!
— Женя из девятой!
Редко подходила Марья Павловна к окну. Марья Павловна не хотела себя травить. Марья Павловна берегла себя для ребенка. Марья Павловна не верила, по развившейся у нее склонности не доверять миру за окном, что кто-нибудь ее покричит: «Ма-а-рья!».
Иногда Марья Павловна, делая вместе со всеми круги по коридору, прислушивалась, вопреки приказанию самой себе не прислушиваться. Нет, не раздавалось ее имени ни в дне, ни в ночи.
Однако в совсем позднее время, когда оставалось мало времени для сна и меньше шансов на длинные переживания, что всех, казалось — целую больницу, зовут, а ее нет, Марья Павловна рисковала подойти к окну, чтобы полюбоваться и наслушаться, как зовут других.
Было на что порадоваться. Вопреки всем больничным правилам раздавались крики даже ночью:
— Лариса-а-а! Руденко-о!
— Лида! Алексеева из седьмой! — это на случай, если Лиды из седьмой в палате в этот момент нет, то кто-нибудь из скучающих у окна услышит и сбегает в коридор за Лидой, бросится звать того, кого зовут, чтобы в седующий раз бросились искать ее.
Марья Павловна подошла поболеть. И те две женщины, стоявшие у окна, сказали:
— О, только что кричали «Марья»!
Марья Павловна стукнулась лбом в окно. Темнота майского вечера встретила глаза Марьи Павловны и отгородила от мира за окном бархатным занавесом. Марья Павловна видела только свой собственный лоб в затушеванном стекле. Марья Павловна рвалась сквозь стекло увидеть, разобрать, что происходит в палисаднике. Но ни звука не доносилось со двора. На редкость, как вымерло.
Марья Павловна сказала тем, кто ее взбудоражил:
— Вам показалось. Да и мало ли Машек.
Как много раз, и десять, и пятнадцать лет спустя, слышала Марья Павловна за окном судьбы желаемое до косточек и действительно тогда прозвучавшее, как потом от коварной свекрови выяснилось, и к ней обращенное:
— Ма-а-рья!
Марья Павловна отошла от окна и приняла решение после родов в квартиру свекрови не возвращаться, а ехать к себе домой.
Утром Тимку увезли. Тимка карабкалась на больничную каталку и хохотала. Подмигивала Марье Павловне — «Увидимся, клуша», «Я к тебе первая приду».
Марья Павловна улыбалась: «Осторожней, Тимка, тебе на операцию. Я тебе напишу в твое новое отделение».
Нянечка унесла вещи. Пакет с Тимкиными тряпками и Тимкиной дыней.
Уехала Тимка. Не было Тимки. Была Марья Павловна. И была как одна. Палата дышала тяжелым духом, и это Марья Павловна ощущала теперь особенно болезненно.
В три часа дня появилась молодая палатная врачиха с запоздалым обходом. На ее белом колпаке было свежее кровавое пятнышко. Только что после операции.
Марья Паловна и другие заголосили: «Ну как?» Все любили веселую Тимку.
Молодая врачиха с пятнышком ответила:
— Родился очень красивый мальчик.
Марья Павловна спросила:
— Разве может маленький родиться красивым?
Она сказала:
— Такое случается.
У Марьи Павловна отлегло от сердца. Марья Павловна решила: все в порядке. Привет, Тимка, как живешь? А теперь выздоравливай.
Марья Павловна написала величественное поздравительное письмо. Почти одна держава поздравляла другую державу с рождением инфанта. Через три дня Марья Павловна в духоте и в томительном ожидании родов написала другое письмо, с описанием, в Тимкином веселом стиле, тех, кто уже ушел из палаты, и тех, кто еще только пришел.
Тимка не отвечала.
Марья Павловна решила: рано. Дай человеку прийти в себя.
Врачи говорили: «Марья, пора рожать!»
Марья Павловна ничего такого не чувствовала.
Врачи сказали: «Последний срок такого-то и будем делать стимуляцию».
Марья Павловна прислушивалась. Ребенок бушевал по ночам, бил в живот.
Тимка сказала перед уходом на операцию: «Рожаем только мальчиков».
Две недели еще кружила Марья Павловна по коридору в парах. И однажды, присев в изнеможении на крохотный диван, на только что освободившееся место, услышала:
— Не спасли. Завотделением не выходила ночами. Ничего не помогло. Три дополнительных операции сделали.
Марья Павловна вспотела холодным потом. Марья Павловна спросила:
— Это о ком?
— Да помнишь, лежала тут, все бегала в коротких чулочках?
Марья Павловна еще не верила. Три операции — значит, у Тимки усилился кашель после наркоза. Марья Павловна представила себе этот ужас — Тимка надрывается от кашля и, корчась от боли, зажимает руками операционный шов.
Марья Павловна дошла до своей палаты, держась за стенку. Легла на постель, сказала:
— Сволочи.
Бабы на Марью Павловну зашикали. Все уже знали про Тимку, но говорилось об этом шепотом и на ухо друг другу. Таков был этикет смерти в больнице.
Ночью Марью Павловну увезли рожать. Ее и актрису Сокольскую.
Никто ни в какие истории болезни не заглядывал. Время не позволяло. Бригаде, принимавшей роды у женщин, хотелось на отдых, а Марья Павловна и актриса Сокольская были последними, которые «еще никак».
Проходили мимо Марьи Павловны два молодых врача, и один сказал другому:
— Сокольская орет хорошо поставленным актерским голосом.
Звуки расплылись в ушах Марьи Павловны. Решетка лампы дневного света на потолке вдруг из прямых и неподвижных линий зашевелилась волнистыми. Марья Павловна потеряла сознание. Страшное случилось с Марьей Павловной: потеряв сознание, она осталась лежать с открытыми глазами. И когда звон в ушах стал замолкать и куда-то удаляться, а решетка лампы над головой возвращаться в прямые линии и неподвижность, Марья Павловна зафиксировала над собой лицо молодого врача, и лицо это кричало:
— Рожать надо, рожать, а не прохлаждаться!
Внезапный этот крик испугал Марью Павловну, и она сказала тихо:
— Доктор, вы меня только не убейте.
Он отошел и не было доброжелательства в его резко повернувшейся к ней спине.
Марья Павловна слышала, как он сказал сестре:
— Сделайте обезболивание.
Сестра ответила раздраженно:
— У меня много уколов в палате, вот закончу там и вернусь.
Больше Марья Павловна ее не видела.
Каким-то образом Марья Павловна угадала, что актрисы Сокольской больше нет в родилке. Марья Павловна угадала, что она теперь одна. Врачей тоже не было. Бригада исчезла.
Вошли няньки и стали вытирать мокрыми швабрами цементный пол. Одна сказала другой:
— Все пьют шампанское и торт едят. Актерский муж принес. Обещал всем по бутылке на брата, если все хорошо с ребеночком получится.
Марья Павловна между схватками старалась повернуться на бок, чтобы не терять сознание, так посоветовала терапевт, ибо ведущая к сердцу артерия прижималась тяжестью ребенка, и Марья Павловна отключалась в небытие. А потом схватки прекратились. И тогда вошла бригада. Марью Павловну весело уложили на спину и сказали:
— Теперь будем рожать.
Марья Павловна, пытаясь удержать себя в сознании, успела подумать: «Бог с ней, с терапевтом, вот так они Тимку зарезали», и снова выключилась.
Был момент, когда Марья Павловна пришла в себя и слышала:
— Это синдром… — мудрого названия синдрома не разобрала.
Подумала: «Догадались заглянуть в историю болезни?».
Был момент, когда Марья Павловна слышала сказанное молодому врачу со скрученным полотенцем в руках:
— Отойди, ты ее так убьешь.
Придя в очередной раз в себя, Марья Павловна услышала, как издалека, голос кого-то из бригады:
— Еще немного, и она его задушит.
Женское лицо склонилось над лицом Марьи Павловны, сказало что-то уговаривающее, просящее, а потом сказало жестко что-то приказывающее. Марья Павловна почуяла свой последний шанс на ребенка, сделала усилие сверх уже несуществующих сил и отключилась в глубоком обмороке.
Когда Марья Павловна пришла в себя, уже никого вокруг нее не было. Ощущение легкости удивило Марью Павловну. Часы на стене напротив показывали восемь, и Марья Павловна не могла понять — утро ли наступило после ночи в родилке, или это уже следующий вечер, и она провела здесь почти сутки?
Лампа дневного света над головой имела прямые линии решетки и как будто бы в них окончательно утвердилась.
Вошла врач, одна из дежурившей при Марье Павловне бригады, уже второпях, уже на пути к дому, спросила:
— Очнулись?
Марья Павловна спросила:
— Долго еще?
Врач сказала:
— Унесли уже вашего ребенка, давно унесли. Еще пару минут, и попрощались бы вы с ним, с ребенком вашим. Скажите нам спасибо.
Марья Павловна сказала тихо:
— Спасибо.
Я не считаю годы. Я ищу другие причины для отчаяния.
Мне трудно себя выносить какой я есть. Никак не могу с собой примириться.
Утро для меня тяжелое время тем, что я не могу раскачаться и включиться в какой-нибудь вид активности. И это ничего-не-делание в нерешительности, меня депрессирует.
Я даю себе план: ты можешь делать то-то, то-то, или то-то. Оказывается, я очень занятой человек. И ни на что из списка что делать у меня нет энергии начать.
Кислород может помочь. Я иду в парк.
Я — человек с дыркой в ауре. Утечка энергии держит меня в состоянии хронической апатии, с приступами раздражения как реакции на мир вокруг меня.
В парке я чувствую себя согласным, что утренний мир прекрасен, и солнечные заплатки на старых скамейках приводят меня к образу необходимых заплаток на моей ауре — прикрыть утечку.
Я возвращаюсь домой в роли заряженного аккумулятора, зная, что это ненадолго. Как в песочных часах, убегает моя энергия струйкой, все ближе к критическому уровню, к ощущению хронического отвращения к жизни.
Мысленно проглядываю список дел. И, вместо того чтобы сделать выбор в пользу наиважнейшего, укладываюсь на диван с книгой. Я не готов к деятельности. Я созрею, когда придет чувство страха. Например, если я сегодня не выпишу чек за квартиру, у меня будут неприятности. Или, если я не разгружу письменный стол от бумаг, то некуда будет поставить компьютер, который прибудет сегодня из ремонта.
Но у меня нет энергии. День еще не кончился, успею. Когда страх перед неприятностями возьмет за горло, я подымусь с дивана.
Книжка скучная. Страх еще не душит. Практически, я убиваю время.
Займусь упражнениями тайчи. Последняя мода в Нью-Йорке. Должно активизировать в тебе энергию жизни.
Меня хватает на полчаса занятий. После этого я беру книжку и снова укладываюсь на диван. Правда, в добродушном настроении. Что-то полезное для себя я сделал. Выпью очередную чашку кофе. Без этого стимулятора я не живу.
Итак, уже час дня. Все еще есть время заняться делами. Впрочем, время ланча. И душ я еще не принимал.
Я принял душ и восстановил свое рандеву с книгой на моем диване. Я продолжал ускользать во времени от вещей первой необходимости.
Ощущение надвигающейся неизбежности чистки компьютерного стола меня, наконец, достало. И я его расчистил от бумагбумажек-исписанных обрывочков, и вытер его черную сверкающую поверхность влажной тряпочкой. Изъятые бумажки нашли новый приют, разошлись по ящикам, где в свою очередь будут ждать наведения порядка.
Стало ли мне легче? Во всяком случае нет головной боли. Очередь за новой — написать чеки. А пока можно завалиться на диван и продолжать чтение очень скучного романа о влюбленности героини во французскую кухню.
Сегодня мне обещали привезти компьютер. Где же он, уже четыре часа. Надо съесть суп.
Я себе читаю. Внутри сигнал тревоги — написать чеки и послать почту. Я не найду покоя, пока этого не сделаю.
Покоя нет. Пришлось сделать. Хорошо ли мне теперь? Еще чашка кофе. Компьютер не везут. На мои телефонные звонки не отвечают. Жду. Злюсь. В семь часов вечера позвонили, что компьютер сегодня не привезут. Не успевают.
А раньше позвонить не могли? Чтобы я в свой выходной распоряжался своей судьбой, а не стерег их как избавителей от скуки. Вот ворвутся они в мою квартирку, шумные и деловые, поделятся излучаемой ими энергией бурной жизни.
Я — энергетический вампирчик. Вечно голодный и депрессивный. Но я же и Маша-растеряша. Я немедленно теряю то, чем со мной поделились — энергией.
Пришел вечер. Мой час энергетического голодания. Мне плохо. Скоро спать. А это — надежда на побег.
От соприкосновения с новым для меня в мире я всегда получал электрошок и долго не мог оправиться.
Прочитал застенографированные мной переживания дня и решил, что в конце-то концов я что-то творческое сделал. Помогает принцип: что пишу — то между мной и Богом. (То есть в ящик). Только так я могу раскрепоститься. Снять тормоза. Быть до отвратительности честным с собой и с Богом, без боязни быть распятым на кресте осуждения и критики.
Я обидчив и сверхчувствителен до прозрения. Таков мой приговор за грехи прошлых жизней.
У меня бывают большие перерывы, пробелы в сочинительстве. Это мое молчание — творческий эгоизм, поскольку я не пишу из страха, считая что не сбросил планку гениального при рывке вверх. И несказанное постепенно крутится в голове, затихая, поглощаемое как на берегу влажным песком забытья.
Нетерпение к жизни — вот что мучило меня всегда. Событийность ее была моим внутренним к ней требованием. Что-то должно было происходить постоянно. И даже не так. Я весь был ожиданием того «нечто», которое должно было случиться. Оно должно было меня вовлечь с потрохами.
Меня ничто не вовлекало. Мне было тоскливо и скучно. Я не желал принимать будни как длинные промежутки между событиями, заполненные рутинным трудом. Не было у меня терпения на этот рутинный труд. Я был мечтателем, скрежещущим зубами от скуки, и не выучился ничему. Я так навсегда и застыл в хроническом ожидании своего нечто, сделавшим из меня ничто.
Я использовал энергию жизни на мечтательство и ожидание вместо обычного муравьиного труда образования и выживания, хотя и прочитал бумажную массу книг как пищу во спасение от умственного голода.
Кто-то заявил мне однажды: «Ты всего лишь хорошо завуалированный лентяй».
Я рассорился с возлюбленной.
Я поглощен ею, мыслями о ней. Они бродят по кругу в моей голове. Память о разрыве. Слово за слово. Что я сказал — что она ответила. И наоборот. И грохот брошенной телефонной трубки в финале. А потом сначала. Я сказал — она сказала. Так день и ночь. Обсессия. Сегодня, любимая, ты — ее предмет.
Я превращаюсь в маньяка. Сегодня я зациклился на тебе. Но не будь это ты — было бы что-нибудь другое. Обсессии нужен предмет. Иначе разум вращается вхолостую. Пустая зацикленность. В ней свое мучение.
Я родился, чтобы воспеть себя. Каждое мое состояние было предметом для прозы, а мир — сцена. Единственный выход из состояния — писать и писать. Направить энергию обсессии на создание этой прозы.
Но я все реже и реже пишу. Я успокоился и иссяк. И интервалы между потрясениями, дающими мне толчок хвататься за авторучку, все удлиняются. За покой приходится платить (бесплодием).
Но сегодня я отдаю. Я отдаю с бешеной силой. Кровь шумит в голове от ненависти. Она кружит в моем мозгу адским потоком эмоционального яда и бессонной ночи моих страданий.
Так случилось, что мне не подфартили. Меня обидели.
Дело в том, что у меня есть сын. Нью-йоркское дитя. Весь в татуировках. Патлатая жертва хард-рока, подаренная мне Богом за ни за что. Впрочем, цена этого обладания — упрямая ненависть этого патлатого чуда ко мне и мои тайные слезы.
В сущности это мой единственный родственник по крови. Так получилось. На всей Земле он — единственный для меня объект слепой биологической тяги и преданности. Учитывая мою абсолютную холодность и отстраненность от людей, привязанность эта стала страстью, магнитным притяжением, вечным страданием от неразделенности своих чувств под грохот сатанинской музыки, которой он безжалостно наполнял всю квартиру. Соседи жаловались, да мне и самому спрятаться было негде. Я уходил в сабвей. И там читал книжку на маршруте от одной конечной станции до другой.
Я весь на эмоциях. Весь в обсессиях, весь в депрессиях. Вверх, вниз, качает. Каждый раз как в первый. Сколько ни говори себе — пора прмириться, натура такая, — не помогает. Жизнь как самосжигание. Как птица Феникс, и в один прекрасный день я не воскресну.
Идеями живу. Сегодня с утра проснулся вроде с чистой головой. Выпил чашку кефира. И вдруг поползло. Вчера решил бросить курить. В который раз. А с утра пораньше пришла идея — покурить, и ведь такая упорная. Все сильнее и сильнее одолевает. Подчиняет себе. Захватывает меня всего. Пойти вниз здания, на крыльцо, и прикурить у Димитриуса сигаретку, заплатив семьдесят пять центов. Он всегда выходит на крыльцо ровно в десять, покурить.
Двадцать минут я нервно ходил по комнате, поглощенный своей идеей. Она меня заполонила и пожирает. Спаси, Господи.
Бог послал мне контр-идею, написать об этой моей больной идее. Выложить ее на бумагу, отстраниться. Ослабить ее смертельную хватку. И не курить. Не курить сегодня. А завтра будет завтра.
Я воспринимаю жизнь как стресс. Как ужасную камнедробильную машину. Я полон страхов перед ней. Что еще может случиться при моем следующем шаге? А вдруг опять боль? Боль душевная, боль физическая. Больше всего я боюсь физической боли. Я много болел. Так получилось. Я проклинал все и всех. Я был бесконтролен. Теперь во мне развился страх умереть в бесконтрольном состоянии, проклиная Бога.
Я умру в одиночку. Таковы мои опасения и почти уверенность. Меня это пугает. Вроде ведь уже все равно будет. А вот не хочется провонять в запертой квартире трупом, и быть открытым только когда соседи учуют запах тления на лестничной площадке, да собачонки ихние завоют.
Как-то вечером я спросил себя: за счет чьей энергии я выжил сегодня? Кто меня питал?
Напряг память.
С утра мы стояли с Игорем на крылечке клиники и болтали. Сигаретку он мне опять не дал. Предполагается, что я бросил курить. Была солнечная осень. Золотое бордо. Мы жмурились на солнышко как довольные жизнью коты и подолгу молчали. Мне сообщалось спокойствие парка и спокойствие Игоря.
Тут меня вызвали на интервью с Джанин, моим шринком.
Ни на что болезненное ей расколоть меня не удалось на этот раз, и мы занялись английской корректурой моих рассказов. Джанин делает это для меня, я полагаю, чтобы вытащить меня из безысходности. Я написал новый синопсис и собираюсь снова послать его в одно из издательств Нью-Йорка. Я их разыскиваю по Желтым Страницам.
Каждый проверенный Джанин лист моих рукописей возрождает во мне волю к жизни.
Выйдя снова на крыльцо, я почувствовал себя, как подброшенный вверх резиновый мячик, и улыбнулся парку. Игорь уже ушел и я отправился домой через настоящий Ренессанс садово-паркового хозяйства, очнувшегося в дебрях осени под лучами похожего на спелую дыню теплого солнца.
Так время и я перевалили через утро. Дома я поел, почитал Серебряный век, нашел удачную метафору, возрадовался от удовольствия и уснул.
Я проснулся с чувством энергетического голода. Я резко пошел вниз. Я падаю в депрессию.
Но тут позвонила по телефону Аннет, моя хорошая знакомая, и я ухватился за соломинку. Ее бархатный голос вливал в меня энергию, вытаскивал меня со дна воронки, куда я ухнул с головой.
Мы проболтали час, пока я не почувствовал перенасыщение. Энергия Аннет в больших количествах становилась для меня опасной. Мне захотелось на свою несчастную печальную одинокую свободу, и я свернул разговор.
Пробил час телевизионных сериалов, и я погрузился в кресло у телеэкрана и позволил им себя развлекать (телекомпаниям).
Я радовался, что большая часть дня прошла. Во мне теплилась надежда дотянуть день до конца на оптимистической ноте. Я старался как мог сосредоточиться на происходящем по телевизору. В этих своих стараниях я провел пять часов, просмотрев четыре сериала и последние известия.
Оставалось два часа до сна, и я сел за компьютер. Надо было добить день. После чего можно нырнуть в забытье сна.
На сегодня я справился.
Аннет — просто моя знакомая. С ней хорошо пьется. И моя потребность в убиении времени с ней удовлетворяется без чувства вины. Аннет — гурман в жизни. Она уважает каждое мгновение и тихо улыбается новому часу. Ей не бывает скучно.
Сегодня я — рыба, выброшенная на песок взморья. Я задыхаюсь. Пришел момент. Я без энергии. Мой вооброжаемый энергетический показатель близок к нулю. Я еще двигаюсь по квартире в растерянности, но я — живой труп.
Медленно выползаю в осенний парк, на солнышко. Свежий воздух не помешает. И тут вспоминаю про йоговскую дыхалку, которая когда-то спасла мне жизнь. Однажды я в таком состоянии резанул себе по венам. Тогда еще я жил в коммуналке. Соседка сунула нос в ванную комнату, обнаружила кровь и позвонила в милицию. Я задыхался, и санитар сказал: «Ты можешь дышать на желудок?» Это меня спасло. Ко мне медленно вернулось сознание и желание жить.
Ну что же, будем дышать на желудок.
Парк красив поднебесной красотой. Вообще-то к моему плохому настрою еще и синдром уик-энда примешался. Не с кем пообщаться, не от кого зарядиться.
Я упрямо дышу желудком. Заодно затягиваю в себя красоту парковских роз в розарии. Мне не хватает сына. Вот кто мог бы сейчас вернуть меня к жизни. Одним своим присутствием. Вот чья энергия дарит мне вторую жизнь. Но я не могу никак до него дозвониться. Он знает, что я звоню, и не отвечает обратным звонком. Доводит меня до накала и энергетического голодания. Но сегодня воскресенье — день, когда я точно знаю, что он на работе.
Послонявшись по квартире до полного изнеможения, я схватил телефон и дрожащими пальцами (волнуюсь как мальчишка) начал набирать его рабочий номер. Ответил управляющий. Затем подошло мое возлюбленное чадо, чтобы сказать: «Я занят. Говори что тебе надо». И я сказал правду: «Я просто хочу знать, когда ты придешь». Ответ был: «Наверно, сегодня».
Это словцо «наверно» действует на меня убийственно. Это значит, что я могу прождать весь день, дойдя к вечеру до изнеможения, и, в конце концов, пасть, усталый, на диван и отключиться, не дождавшись, в ночь.
Я прошу, терпеливо до робости: «Все-таки позвони, если ты не сможешь прийти». Ответ: «Постараюсь».
«Хорошо», говорю, «I love you». Ответ: «I love you. Пока».
Я прыгнул из огня в полымя. Теперь на мне новая пытка — пытка ожиданием. И, вполне мозможно, бесплодным.
Я иду в магазин. Покупаю его любимую рыбу, помидоры царской величины и легкое вино «Сангрия». Ибо без «Сангрии» мне не выдержать этой пытки ожиданием.
Было двенадцать часов дня. Мне оставалось ждать весь день и весь вечер. «Сангрия», как ни странно, оказала на меня обратное ожидаемому действие. Я чувствовал, что падаю вниз, и прежде чем коснусь дна мне предстоит вынести этот полет.
Посмотрел «Герой нашего времени» по телевизору, но так и не отвлекся. Становилось все хуже и хуже. Под ложечкой сосала тревога: «за-чем-жить, за-чем-жить, за-чем-жить». Это означало, что мой энергозапас подходил к концу. Я чувствовал себя ныряльщиком, у которого в баллоне кончился кислород. Часы показывали четыре часа дня. Всего лишь. Чтение в меня не лезло. Перед глазами вспыхивали энергозаряды темных тонов. Негативная энергия плясала смертный танец.
Где-то в десять вечера я очнулся в кресле у телевизора. Меня теребил за рукав тишотки мой долгожданный сын. Оказывается, ему надо было поменять мой Интернет с компании «Cable» на компанию «Verizone», что было бы дешевле, и я был на пути у проводов, растянутых по комнате.
Изможденный ожиданием, я послушно поплелся в гостиную, улегся на свою софу и снова вырубился.
Где-то в двенадцать меня разбудил сынуля, не окончивший работу, желая попрощаться. В коридоре и офисе висели провода. Он не успел закончить дело.
Плохо помню — кажется мы поцеловались и расстались. И снова я в неизвестности, когда он придет заканчивать начатое. Рыба для ужина так и осталась лежать в холодильнике.
Наутро пришло возбуждение. Я пытался полежать на софе, но в конце концов вскакивал и снова начинал искать для себя место успокоения. Так я перевалил за полдень. И тут мой взгляд случайно коснулся книжной полки. Вернее, лежавшей на ней книги-справочника американских издательств. Как она туда попала? Почему я ни разу ее не прочитал? Кто мог мне ее подсунуть?
Мое возбуждение росло. Мне хотелось швырять предметы. Мне хотелось плакать. Мне хотелось выпрыгнуть в окошко. Я был во власти новой идеи.
Я врубился в этот справочник как в роман, отмечая карандашом на полях его, какие из издательств я мог бы попробовать для своих рукописей, переведенных на английский. Одно издательство просто поселилось во мне как наилучший выбор. Но со вчерашнего дня я оказался без всемогущего Интернета, отрезанный от связи с издательствами и от электронной почты.
Дитя, на мои попытки с ним связаться, отвечал холодными отрывочными фразами, означавшими одно: отстань, старый дурак, у меня не получилось.
Тогда я сам позвонил в «Verizone» с просьбой разобраться, что он там натворил с проводами. Их отдел Интернета назначил мне день прихода техников, но в назначенный срок никто не появился. Я повторил вызов. Никто не пришел опять. Компания оказалась дерьмовой.
Я тонул в негативизме моего потомка и пробудившемся моем собственном. Его бомбардировка меня изничтожала. Я снова заболевал.
Были праздники. Thanksgiving. Я не пошел никуда отпраздновать. У меня не было сил. Я добирался до ликерного магазина, покупал бутылку сухого белого и тянул ее весь день. Так я провел четыре дня праздничных.
И тут позвонило мое дите, отлично понимавшее, что мне не справиться с телефонными компаниями, и сообщило мне, что технари обещают прийти в пятницу на следующей неделе.
Это существо звучало доброжелательно. Похоже, что он дал мне время помучиться в наказание за то, что я вмешался в это дело налаживания проводов. Оказывается, это должно было быть для меня сюрпризом — дешевый интернет, и теперь решил бросить мне кость примирения.
Боже мой, что со мной было, когда мы распрощались так тепло. Я выздоровел, как по мановению волшебной палочки. Мне послали несколько грамм положительной энергии! Как если бы сделали инъекцию пеницилина больному воспалением легких. Я спасен! Я могу дышать! Мне дали шанс. Как переливание крови той же группы.
Мой сын — единственный в мире мой родственник, единственный, кто обладает моего класса энергией, единственный, кто может меня убить или воскресить, решил быть милостив. И я воскрес. Вот такой я вампирчик.
Идут тяжелые дни вперемежку с днями-отдохновениями. Американские горки. От общения с сыном меня то швыряет вниз, на дно отчаяния, то подымает вверх.
Мой сын управляет мной заправским кормчим. Но, случайно признался, что отправляя меня в депрессию, он и сам попадает туда же. А это уже признаки человечности в моем возлюбленном, блики надежды. Значит, моя энергозависимость от него имеет два конца. А раз так, я придумываю антидот. Я прошу извинить меня, не прав я или прав. Не важно. Я беру вину на себя. И прошу ласково о прощении.
Я наблюдаю его растерянный вид. Он безусловно тает. Но не желает расставаться с агрессией, боясь потерять контроль надо мной и привычность наших настороженных друг к другу отношений. Перемена его озадачивает. На всякий случай он соблюдает дистанцию. Ему трудно приспособиться к сосуществованию с моим вечным «я люблю тебя, сынок».
Огрызнувшись беззлобно, а то и вовсе промолчав, он запирается в своей комнате, которая всегда его ждет, хоть мы больше не живем вместе, и включает свой хард-рок heavy metal на полную мощность.
Но я упрям. Интуиция мне подсказывает, что ласка — мой единственный шанс. И я твержу свое «люблю тебя» при каждом случае.
Потому что однажды его броню пробило. Еще в те дни, когда он у меня жил.
Было так.
Поздно вечером он отправился в молодежный клуб, где обычно предъявлял подделанный с моей помощью документ о возрасте.
Как обычно я не спал, дожидаясь его возвращения. Двенадцать. Час. Два. Четыре. В пять — стук в дверь. Я открываю.
С двух сторон от моего сыночка, поддерживая его под белы рученьки, девчушки в мотоциклетных куртках, за тремя слоями косметики, в юбчонках, чуть ли не открывающих вид на трусики.
Они вежливо извиняются и с ходу направляются в его комнату, где мое дитя валится на кровать, бормоча напоследок: «Люблю тебя, папа».
Его бодигардеры объясняют мне виновато, что в клубе они следят друг за другом и пропасть в беде не дадут. И что «ваш сын всю дорогу твердил — я люблю своего отца. Я его люблю».
Я не знал смеяться мне или плакать. Но утром выяснилось, что дитя ничего не помнит. И смотрит на меня хмуро и угрюмо, как будто ничего не произошло. Значит, игра продолжается.
И я смирился. По крайней мере после той ночи мне стало легче. Мое «я люблю тебя» запало в него и в момент отключки включало в нем механизм ответной любви, так глубоко им скрываемой.
Глубоко внутрь себя я загнал ощущение вины. Я закрывал глаза на алкоголь и травку, употребляемые моим сыном, потому что покупался на излучаемые им ласку и нежность ко мне под их воздействием. Я знал, что мне их не одолеть.
Я знал, что существует два разных человека: один — мой сын под допом (милейшее существо), и второй — мой угрюмый волчонок, болезненно восстанавливающийся после допа. И не дай мне Бог попасть ему под руку.
Я даже и не пытался прочесть ему мораль. Это был бы выстрел в себя самого. Тяжелого калибра артиллерия, отброшенная им в негодовании рикошетом на мое уничтожение. Я решил молчать, надеясь, что с возрастом его врожденное благоразумие и практицизм возьмут верх. Я всегда ждал его как угодно поздно, и как бы ни было ему плохо от перебора, он всегда приползал домой, как на светильник в ночи. Черпая последние силы из того тайного резервуара любви и веры, которые я в нем создал и поддерживал все бурные годы нашего совместного житья-бытья.
Вообще-то мне надоело фиксировать стоны души на бумаге, черпая вдохновение из страданий, самим же мною порожденных. Ибо сдается мне, что можно жить от момента к моменту и не терзаясь. Но ко мне такой выбор жизни не прививается. Мои стенания мне родней и ближе тихой радости существования. Радость не питает меня вдохновением. Мы с нею не на «ты». Она быстро ускользает. И я — в родном болоте. Она — предательница. Она мне не верна. Я жду ее, но она уходит как пар от воды. Мне ее не удержать. И я машу рукой ей вслед, без претензий. Коль я такой, то что же делать. Мне бы не испортить радость другому. Я думаю, за это мой сын меня и не взлюбил. Я невольно сделал из него себе подобие, но он, к счастью для него, восстал и внутренне меня отверг. И я — один на один с тем, что я есть. Себе я верен. Я и не делаю больше попыток измениться. Так только, разобрался в себе худо-бедно, не без помощи тех, кому досадил, и — ладно. Даже легче стало.
Моя страсть к сочинительству и живописи отобрала у меня сына. Пока он был маленьким и я был ему нужен, я жил во власти и занятости своими идеями. Я не принадлежал ему. Я был занят мольбертом и рассказами.
Теперь, когда я понял, что одной только живописью и картинами жить не могу, он уже ушел от меня в свой мир, и дверь за собой запер, мне там не было места. Там есть на меня одна большая обида. Она выражает себя раздражением на меня, из-за чего я тихонько плачу по углам. Я остался один наедине со своим компьютером и мольбертом, больше не заполняющими мою жизнь целиком. Есть не занятое пространство. Пустота, которая меня мучает. Чем занять ее? Во что уйти от одиночества?
Скука. Не заполненная ничем тоскливая скука. Больная пустота внутри. Жалость к себе. Самооправдание. Мои рукописи и картины вдоль стен смотрят на меня сочувственно. Они не принесли мне удовлетворения. Мне не работается. Мне хандрится. Страдается. Плачется. Сынок засадил в меня пару негативных зарядов. Я ранен. Ничто не может мне помочь. Не завести ли мне кошку? Все-таки не один.
Жить не хочется. Умереть страшно. Что если я попаду Там в какое-нибудь адское болотце, где кричат от тоски и беспомощности? В наказание за мое пренебрежительное отношение к жизни. Или в какой-нибудь счетно-бухгалтерский адо-центр, где мне быстренько накалькулируют сколько раз я проклинал и отрекался жить. И приговорят меня вечно выть волком, или навсегда скулить битым щенком. Или десять раз повеситься, задыхаясь и конвульсируя в петле.
Что-нибудь придумают, выдадут по рецепту для депрессивных. Клин клином, так сказать.
Эдгар Толле сказал: «Я не говорю вам: будьте счастливы, наслаждайтесь. Я говорю вам: Примите».
Я принимаю. Только тем и занимаюсь. Приятие до бесконечности.
Чертик, который во мне, устроился и подзуживает против всего человечества, предпочитает мои негативные эмоции позитивным. И потому я всегда down, и мысли мои работают против кого-то, сегодняшнего обидчика, против которого я веду в данный момент внутреннюю борьбу. Я мечу в него мыслями-зарядами, а чертик мой их поглощает и рад радешенек — поглаживает сытое брюшко.
Я же остаюсь обессиленным и несчастным, совершенно одиноким, жаждущим конца мучений, ненавидящим тщету жизни. Мечтающим о чуде перевоплощения в счастливую личность. Но счастливые энергии мне непривычны, а чертик их и вовсе не переваривает, и всегда устраивает мне какую-нибудь пакость, чтобы я побыстрее отчаялся и переключился на свои обычные вибрации, из которых состоит его диета и от которых зависит его счастье и благополучие. Он машет мне мохнатой лапочкой и говорит устами моего сына: «Sorry, father, that’s life». Из чего я заключаю, что и с сыном моим не все чисто. Что и там есть свой чертик, который на нюх меня не выносит, ибо я — поставщик и побудитель энергии любви к своему сыну, что нашим чертикам ни к чему. Им подавай на десерт ненависть друг к другу, до которой, я надеюсь, не дойдет. Но искры ее уже иногда проблескивают в сыне моем в минуты наших словесных перепалок.
И все из-за этого несчастного компьютера. Ну не могут техники, приезжающие из компании Verizone, настроить Интернет. И дождаться их трудно. Обещают и не приезжают в обещанный день. Этот целый день я жду, и опять война по телефону: когда же вы, наконец, приедете?
Когда садится за компьютер мой сын, проверить в каком положении Интернет теперь, я не должен находиться рядом. Мое присутствие в комнате приводит его в ярость. Видимо, он тоже страдает от чувства беспомощности наладить эту чертову машину и выливает весь негатив эмоций на меня. Мы оба страдаем. Нам еще предстоит оплачивать визиты техников. И это тоже болезненно.
По уговору с сыном он оплачивал мой Интернет и кейбл. Теперь он решил поменять мой интернет на более дешевый и получился хаос. Дерьмовая компания пачкает нам мозги больше месяца. Я зашел в нашу компьютерную комнату посмотреть как мой сын воюет с интернетом, пытаясь что-то наладить самостоятельно, и получил яростную отповедь и хлопок дверью в нос.
А на следующий день — телефонный звонок от сына, что с компанией Verizone надо завязывать, и что я, если хочу, могу поставить любой другой интернет, но платить за это он больше не будет. Sorry, Father. That’s life.
Чертики с двух сторон в восторге.
Кому нужны нищие духом отцы? Полжизни я за него цепляюсь, как на буксире. Пользуясь клочками энергии, которые он мне иногда бросает.
Иногда на меня находит просветление: ведь он надо мной издевается. Знает, подлюка, что я рано или поздно умру от энергетического голодания, не швырни он мне пригоршню внимания.
Четыре раза он назначал визит ко мне наладить этот чертов интернет, и ни разу не пришел.
Я задыхаюсь как в скафандре, которому перекрыли кислород. Ну, Бог с ним — не прийти. Но и не позвонить с объяснением, когда я настроен на целительную встречу, и минуты для меня тянутся в инквизиторской пытке — я чувствую себя растоптанным и высосанным как лимон. Как наркоман в ломке. Последние комочки энергии тлеют во мне угольками как в костре, который мог бы снова вспыхнуть, пошли он мне спасительную искру. Я плачу и набираю телефон, но он не берет трубку.
Субботняя пустота. Нет принудительного что надо делать. Валяюсь на диване, размышляю от первого лица. Получается, что это сын тянет тебя как на буксире, к которому ты нелегально прицепился, а своей жизни нет. Как только оборвался канат, ты тонешь в ленивом отчаяньи от того, что ничего с тобой не происходит само по себе, и что именно предпринять, ты не знаешь. Как заполнить собственную пустоту и пустоту вокруг.
Кто-то мне сообщил истину, что жить — это наука. Не умею я жить. Не постиг.
Сын исчез с горизонта, и я пуст и бездеятелен.
Вчера врач мой пришел в ужас от моего давления, количества холестерина в анализе крови, и я еще поведал ему о шуме в левой части головы и ухе. Как жить с этим шумом? И я прибавил ему впечатлений своей фразой: «не пора ли умереть?»
Так прошло полсубботы. Я читал, я смотрел телевизор. Я сходил на прогулку. Я прилежно держал себя занятым.
Между сменой деятельности есть перерыв, когда ты должен решить что делать теперь. Эти перерывы очень опасны для меня. Я мучительно решаю, чем дальше заняться. Сначала нужно придумать что, потом заставить себя переключиться и сесть за новое дело. Может быть, это лень. А может быть, просто свойство характера — промедление. До минуты, когда становится невыносимым бездействие. Как только занялся этим новым делом — гора с плеч, и пошло, и пошло.
Вспыхнуло во мне решение заняться сейчас живописью. Задача — раскрасить карандашный скетч маски фараона Тутанхамона. Уф! Я при деле.
Ночь я провел в удушьи. Энфизема мучила. А с утра, проснувшись, зарыдал. Я ощутил себя брошенным. Вспомнился Джек Лондон. Племя оставляет старого индейца умирать у костра, пока огонь не погаснет и придут волки. Индеец чувствует себя благодарным сыну, который вместо одной положенной вязанки хвороста оставляет ему две. «Хороший у меня сын», думает индеец. «Хороший», думаю я. «Могло быть хуже».
Волки меня терзают, но пока не насмерть.
Спустился вниз, проверил почту. Вот для сына письмо. Хоть он и ушел жить к своей женщине, часть почты для него приходит на мой адрес.
Мной вдруг овладела такая злость. Ведь я совсем о нем ничего не знаю. Мне показалось, что это может быть счет от компании Verizone за проклятый неработающий интернет. И я вскрыл конверт. Я хотел знать сколько мне надо платить. В конце концов, я всегда вскрывал счета за интернет. Но это оказалось что-то другое. Не столь раздражающе опасное.
Иногда я бормочу себе: любая перемена — лишь бы перемена. Я так больше не могу. Но я столько раз ошибался, создавая сам себе перемены. Например, я трижды был женат, из желания перемены. И трижды в ужасе бегал от жен во все лопатки. Нет спасения от самого себя, и бежать некуда.
Сын — моя единственная постоянная величина. Но он взял от меня все что мог. И больше я не нужен. И я сам взял от него что мог, и теперь он для меня опасен — от него исходит яд перенасыщения.
Мы странно похожи друг на друга. Два комарика, высосавшие друг друга и свалившиеся замертво.
Мой милый малыш, возбудитель страдания. Что бы я без тебя делал. О чем бы я страдал без твоего качества энергии, ведущей меня по жизни, человека пустого и несамодостаточного. Спасибо тебе и прости, ибо на тебе лежит чувство вины за отца, которого ты заставляешь мучиться.
В чем прелесть мучения от любви, говорят, возвышает.
Жизнь вообще-то портит человека, я так понимаю. Кто-то дал нам срок. Его надо выдержать и не стать хуже.
Сегодня я решил посвятить день вранью.
С утра на Нью-Йорк ринулась лавина снега. Нас затопила жемчужная метель, прижало к земле атмосферное давление, и я начал задыхаться. Я — курильщик. Курил много лет и заработал эмфизему. Теперь я не курю. Но эта эмфизема — процесс необратимый.
Я вдруг на все на свете рассердился. Схватил телефон и позвонил сыну.
Сначала он не ответил. Но я оставил мессидж, расписав, как сильно я болен, и позвонил еще раз. Сработало. Он нажал кнопку соединения и спросил что случилось. Я начал, поскуливая, описывать свое недомогание, жалуясь на предполагаемый грипп. Он оказался неподалеку, в Чайна-тауне, спросил, что нужно принести, я попросил китайских креветок, и через обещанные полчаса он был в моей квартире.
Как божественным бальзамом загасила мою бурю в душе одна капля его внимания. Пришли тишь и благодать. Я снова жил чувством, что мне больше от этой жизни ничего не надо, лишь бы это мгновение заполненности душевной растянулось навсегда.
Мой внутренний вакуум исчез, вытесненный энергией нашей взаимной привязанности.
Мои опустошенные аккумуляторы медленно заряжались. Из издерганного мелкими заботами, нервного, испуганно стареющего дяденьки я превращался во всемогущего в своей великой любви папу, неотразимо привлекательного в своей нежности.
Прошло три недели пока я кайфовал, как щепка на легких волнах, от счастливого равновесия.
И вот я опять болен. Отцовской любовью.
Гнойник моей вечной ревности и страха потерять вскрылся и ноет внутри, отравляя меня с головы до пят, изводя болью до наступления скрываемого, едва котролируемого мной бешенства, когда хочется прыгать на стены или биться о них головой.
Обычный перерыв на рекламу по телевидению — и я ухожу мыслями в гости к овладевающему мной сумасшествию от любви.
Я схожу с ума от тоски по сыну.
Я держусь, как стойкий оловянный солдатик, не пытаясь ему позвонить. Я уговариваю себя вообще с ним порвать. И знаю, что это все бесполезно. Я не выиграю и на этот раз.
А на горизонте появилась наша мамочка. Как зловещая туча в предгрозовом небе.
На эту женщину у меня идеосинкразия. Если бы я был собакой, у меня бы шерсть вставала дыбом на загривке при звуке ее голоса в телефонной трубке. Долгие годы, прожитые с ней, долбали меня, как капли воды в японских застенках узнику на череп. Ее занудство и непрерывный поиск неприятностей в жизни выработали во мне раздражительность, а потом и просто отказ терпеть, и она объявила меня своей главной проблемой. Я стал для нее основной неприятностью. На мне сосредоточился ее обвинительный акт к жизни. А себя провозгласила моей жертвой. Я бы все это перенес, но она вовлекла сына во вражду ко мне. Накачивала своей ненавистью, и он винил меня в нашем с ней разрыве. Так их стало против меня двое. Мы разъехались, и я стал жить один, питаясь подачками его редких визитов. Между ними я успевал так изголодаться по нему, что терпел любое обвинение, боясь сказать слово поперек, чтобы не вызвать взрыв негодования против меня — погубителя его матери. Впрочем, он и от нее ушел, женившись.
Теперь расскажу о причине нашей последней с сыном неприятности, связанной с проявлением активности моей бывшей супруги.
В Нью-Йорк приехала моя знакомая из Санкт-Петербурга.
Мы знали друг друга много лет, и теперь Карина была уже профессором Санкт-Петербургского Университета, который я когда-то под ее началом заканчивал. Она приехала на научную конференцию, и времени у нее на личные дела было в обрез. Все ее свободные часы мы проводили в магазинах ортопедической обуви. Карина страдала ужасным поперечным плоскостопием и ходила вразвалку уточкой, преодолевая боль.
Сын мой напросился быть приглашенным на доклад Карины в одном из Нью-Йоркских университетов, и сам же не пришел. Не предупредив меня по телефону. Я прождал его напрасно у входа в университет. Началось с этого огорчения.
Моя бывшая обладает ценным талантом быть все знающим человеком в деле добычи всяких нужностей, включая людей. Есть такие «нужные» люди, которые знают все ходы и выходы, где что достать, как с кем познакомиться. Информация дорого ценится на эмигрантском рынке. И я, по глупости, ей позвонил до приезда Карины и попросил адрес хорошего магазина ортопедобуви в Бруклине, где она проживает. Я слышал от нее же об этом магазине уже давно.
С апломбом незаменимого человека она объявила, что взамен ей понадобится от Карины услуга. Привезти из Петербурга какую-то нового производства валериану с боярышником. Пришлось мне это по телефону с Кариной заранее обговаривать, стесняясь такой наглости.
Все всполошились от приезда Карины — женщины с магнетическим полем, покорявшим конференционные залы мировых университетов.
Сын попросил, чтобы я привез Карину, которую очень уважает, к себе на обед, а он подъедет и увидится с ней. И снова пропал без телефонной связи. Карине ехать ко мне на другой конец Манхеттена не хотелось. Она рвалась к себе в гостиницу дать покой больным ногам. Известий от сынули не было, и мы пошли на прощальный обед в кафе. В общей сложности мы добыли пять пар спецобуви и тряпки, в которых Карина, предположительно, будет вести свой спецкурс в Питере. И оба валились с ног.
Неожиданно позвонил сынуля и ошарашил меня вопросом устроил ли я вечер для встречи Карины с ним и его матерью! Оказывается, жена моя посчитала, что ей не следует упускать полезное знакомство с профессором, престижа ради. И к тому же всегда найдется что кому передать из Нью-Йорка в Питер и обратно. Она здорово распалилась и воодушевилась, ибо вознамерилась проделать длинный путь из Бруклина, который не было случая чтобы ради меня совершила. Вся-то она такая больная, такая бессильная.
Это меня внутренне взбесило. Моя аллергия начала работать. Несуществующая шерсть на загривке поднялась дыбом. Кто-то хочет использовать бедную Карину. Еще и ревность — мою Карину. И делается это все через сына, которому, тонкий расчет, я не откажу. А потом тонкими интригами ей удастся выдолбить трещину в моих взаимоотношениях с Кариной и с сыном.
Я мягко объяснил сынуле, что мы уже устроили прощальный обед в кафе, поскольку от него не было никаких известий. Он возмутился, как я мог такое себе позволить. И тут разъединился телефон. Может быть нечаянно я нажал на неверную кнопку. Я же нервничал. Он перезвонил и сказал: «Я не прощу тебе, что ты позволил себе грохнуть на меня трубкой», и разъединил на этот раз сам. Впрочем, тут же позвонил снова и сказал: «Папа, ты что-то не то делаешь. Она ведь только хочет передать деньги на похороны умершему в Питере родственнику. Двести долларов».
Так я и знал, что будет для Карины поручение. Откуда она высосала из пальца этого родственника? Повод для знакомства. Хитрая идея.
Шквал ревности и страха налетел на меня и стал душить нехваткой кислорода. Моя Карина. Единственный друг. Кто-то хочет завладеть ее вниманием. Дать понять коварно, что я ей не ровня. Приобрести полезное профессорское знакомство и наладить мост между Питером и Нью-Йорком для передачи дурацких посылок. Поколебать ее ко мне сипатию тонкой интригой и сплетнями.
Дать моей супруге шанс, и она от Карины не отстанет.
Этот снежный ком паранойи превращался в лавину в моей голове. Последней идеей моей супруги было вернуться в Питер, куда от нее сбежала за подлость характера ее дочь от второго брака, и там она возьмется за Карину. Использует свой проклятый светский шарм и тонкость интриг.
Я больше не владел собой. Я не мог дать использовать себя и сынулю для хитрого знакомства. Я заорал в трубку: «Ты что, не понимаешь, что ей нужно? Она за двадцать лет в Нью-Йорке после развода не удосужилась меня навестить, видите ли, по состоянию здоровья. А тут рванулась приехать. Да ей два часа добираться».
Сынуля заныл: «Она же одинокая старуха. Ее все бросили».
Я заорал: «Да она всех нас переживет. Вот увидишь. Ладно. Я передам Карине эти двести долларов. А тебе надо научиться пользоваться телефоном. Мы тебя ждали».
И Карина уехала к себе в отель. А назавтра в Питер. Сынуля игнорирует меня третий месяц за несостоявшееся свидание с Кариной. Я исстрадался после всех своих телефонных звонков, на которые ответить он не удосуживался.
И вот, наконец, на моей улице праздник. Пришел сынуля, одарил меня своей энергией, обнял и вовлек в свою теплую ауру.
Вливание состоялось. У меня кружилась голова от счастья, пока я жарил ему картошку и варил его любимые брокколи.
Мы выстрелили друг в друга парочкой приветственных фраз и смущенно замолчали. Наше общение шло на энергетическом уровне. Физически я погрузился в приготовление пищи, а сынуля уткнулся носом в компьютер.
Телефонная компания больше никого не присылала. Я остался без интернета. Сынуля отсоединил провода и коробочку и запаковал их, чтобы вернуть компании, столь лихой в рекламировании себя.
Поев, он попросил меня заглянуть в словари Даля и Ожегова, разыскать ему значения некоторых старо-русских слов, нужных ему для перевода на английский Чеховского «Дяди Вани». Он выполняет перевод для престижной американской фирмы.
Было уже поздно, когда он запросился домой. Я понял, что больше его ничем не занять, и мы распрощались с легким поцелуем в щечку.
Тишина и покой снизошли на душу мою. Я понял, что могу жить дальше, до новой встречи.
Я пронежился до своего дня рождения. А в день рождения просидел в ожидании у телефона. И напрасно. Вечером, устав ждать поздравления, в соплях, я сказал себе: «Поделом тебе. Всю свою жизнь ты сжигал дарованную тебе энергию в огне бесконечных эмоций. И сжегши ее, бросался на поиски нового источника, не всегда доброкачественного. Ибо ты был голоден. Ты сжег тонны энергии и ничего не сотворил, кроме страдальческих воспоминаний и болезней. Нет гарантии, что тебя будет кому похоронить. Таковы плоды твоих мучений».
Так я проводил свой день рождения. Я накачал себя до маниакального состояния. И тут телефон зазвонил, и голос сынули объявил, что он идет ко мне.
Теперь ад моего ожидания превратился для меня в ад волнения перед встречей. Мои руки дрожали. Лицо сынули расплывалось перед глазами, волнуемое сумасшедшими вибрациями моего вспугнутого энергополя. Таково было мое счастье.
А со следующего утра снова потекли дни одиночества, поначалу медленные и спокойные после этого прыжка в счастье, потом постепенно все ощутимее пустые и голодные по нему, моему сокровищу, моему сынуле. А вслед за ними и вовсе безумные от недостатка его близости, его сильной энергетики, его ко мне любви.
Со мной случилось несчастье — я влюбился. Между прочим, по совету сынули: «Заведи себе кого-нибудь и оставь меня в покое». Такую любовь называют с первого взгляда. Случилось, что я навещал Аннет, сидел в ее спальне, поскольку только там находился прохладный кондиционер и телевизор, и смотрел фильм на русском, записанный на DVD.
Пока я смотрел фильм, в гостиной появилась гостья, зашедшая без предупреждения с визитом. Аннет вошла в спальню, чтобы объявить мне об этом, и спросила — не хочу ли я выйти в гостиную и познакомиться.
Женщин я возненавидел после второго развода и выйти к незнакомке злобно отказался.
Создалась неловкость. Аннет путешествовала из гостиной и обратно, развлекая двух гостей.
Мне она нашептывала: «Не знаю, зачем она пришла вот так вот, без предупреждения, что ей надо?»
И уходила в гостиную, откуда доносился тихий напев: «…перепуганный старик… боится женщин… знаешь, ожегшись на жене, на воду дует». Это меня рассердило, и когда Аннет опять появилась в спальне, готовая нашептывать, я сказал: «Ладно, это невежливо. Идем знакомиться».
Аннет предупредила: «Не бойся, она одного с тобой возраста». Но женщина оказалась великолепно сохранившаяся и подошла ко мне как бы покровительственно.
«Ну что вы…. чего же тут стесняться… прекрасный вид…»
Представилась: «Эмма».
— Эрик.
Пожали друг другу ручки. Аннет защебетала о чае и тортике на сладкое. Уселись за стол.
Эмма уставилась на меня доброжелательно и объявила: «Вы хорошо выглядите».
Я ее поддел: «Спасибо, вы тоже хорошо сохранились».
Аннет поставила на стол чашки и чайник и сообщила:
— Эмма приехала в Нью-Йорк из Колорадо, Денвер. На траке «восемнадцать колес». Чтобы провести время.
— Знакомый подвез. Двое суток пути со всем комфортом: раковина, туалет, кухонька. Прокатилась я по красивой этой стране, ребята.
Я спросил: «А что Колорадо? Как там?»
— Прекрасно. Приезжайте, Эрик, на лыжах покататься, — и смотрит в упор и с вызовом.
Мне стало неловко, что меня приглашают, а Аннет вроде нет, и тогда я заявил, тоже нагло: «Аннет, поехали в Колорадо, на лыжах погонять».
По выражению лица Аннет я понял, что идея ей сильно понравилась.
Эмма посмотрела на меня ласково и сказала тихо: «Эрик, вам это ничего не будет стоить. Все на мне. Приглашаю».
Аннет мгновенно сконцентрировалась: «А дорога?».
— Ну что же, — произнесла Эмма медленно и разочарованно, — я подумаю. — И снова направила свое внимание на меня. — Эрик, пригласите меня в гости. Я хочу вас навестить.
Я опешил от так быстро разворачивающихся событий и ляпнул с перепугу: «Я никого в свою холостяцкую берлогу не приглашаю». И тут же спохватился, что слишком резко ее осадил. «Но я дам вам мой телефон. Звоните, если будет одиноко».
У нее покраснели кончики крохотных ушек. Значит, обиделась. Я написал ей телефон на клочке бумаги, она протянула мне свою визитку, сопроводив репликой: «В любую минуту, когда вам захочется пообщаться как двум одиноким людям». И веселенько сообщила о себе: «Я вообще-то актриса. Пою, играю на всем, что играет, подрабатываю выступлениями в ресторанах и получаю шестьсот сорок долларов дотации от государства».
Аннет — москвичка. Выяснилось, что и Эмма оттуда. Поговорили о Москве.
Ушки ее все еще продолжали пылать от гнева на меня, но она спокойно поднялась и стала прощаться: «К сожалению мне надо идти».
Время начало стучать по-новому, как взволнованный пульс. Отныне я ждал звонка. Сынуля отошел на второй план. Меня это устраивало: надо дать ему свободу от себя.
Прошло два дня. Потом три. Я начал изнывать, ожидая.
В какой-то момент я вдруг сломался. Не думая ни о какой логике и последствиях, я схватил телефон и набрал ее номер. Никто не отвечал, пока не раздался сигнал: оставьте мессидж. Голос у меня задрожал, когда я бормотал что-то вроде: «мне вас не хватает. Позвоните».
Прошло еще два дня. Три. Никому я не был нужен.
Проклятый телефон, его надо сжечь и обрести покой. Времяпровождение «позвонит-не позвонит» нервирует. А с другой стороны, сказал я себе, чего же ты хотел? Ведь именно того, чтобы что-нибудь (кто-нибудь) тебя отвлек от твоей обсессии о сынуле. Занял собой твои мысли, направил на себя твои эмоции. Высосал их из тебя, абсорбировал. Оставил тебя налегке. Тебя, который жить не может без призраков в голове. Надо поменять объект помешательства. Освободить сынулю. Пусть эта чертова кукла Эмма считает, что держит меня на поводке. Для этого я еще не докатился, но пусть так. Надо освободить сынулю. И я с дрожью в пальцах набираю ее телефонный номер. И опять ее нет. Или не хочет брать трубку. И я оставляю ласковый мессидж, чтобы она не подумала, что я про нее забыл, и предлагаю звонить мне в минуту грусти или одиночества.
Поющий, мелодичный голосок сынули давно не приходил, ибо мысли мои оккупированы этой женщиной.
Что же получается? Я вроде получил то, что хотел — вместо обсессии о сыне я погрузился в обсессию другого рода. Мой сын свободен. Я не добиваюсь его внимания. Моя энергия страдания ушла в другое русло. Но женщина по имени Эмма мне не звонит.
Иногда звонит Аннет и мы треплемся, но только не об Эмме. Я не задаю вопроса. Аннет не выдает информацию. Во мне зреет подозрение. Что-то не ладно. Подожду еще. Рано или поздно Аннет проговорится. На этом горизонте слабо маячит чье-то новое присутствие. Я уже не нужен Эмме. Да и нужен-то был на один заездный момент. Появился кто-то другой. Так мне и надо. Затянул время. Прошло еще два дня. Три. Никому я не был нужен.
Объявилась Аннет. Заявила сходу: «Ни о чем меня не спрашивай. Я тебе свахой быть не собираюсь».
Я спросил невинно: «Ты это о чем?»
«Ни о чем, — говорит. — Просто так. Мы тут с супругом ездили в Апстейт. Неплохая поездка, но утомительно. Хотели тебя взять, но все произошло так внезапно. Тут еще один парень появился, Людвиг, его супруг мой привел, так компанией и поехали».
Прошло еще два дня. И вдруг я обнаружил на своем телефоне пропущенный мною мессидж. Мессидж от Эммы: «Дорогой Эрик. Люди ко мне отнеслись очень хорошо в Нью-Йорке. Недавно пригласили съездить в Апстейт на прогулку. Возят, показывают. Один человек дал ключи от квартиры. Так что вопрос о моем возвращении в Колорадо пока не стоит. Звоните. Буду рада».
Я бросился звонить ей, но куда пригласить — не знал. В рестораны я не хожу — у меня больной желудок, и я сказал как идиот, что приглашаю ее на прогулку в Центральный парк. Я не пригласил ее к себе в гости — мне не нужна была любовница, мне нужен был друг.
Время шло. Она больше не звонила. Я задумался: о ком она сказала, что ей дали ключи, в этом своем месседже? Кто-то, с кем она ездила в Апстейт. После той поездки она и оставила этот свой радостный мессидж и исчезла навсегда.
Звонил Сынуля. Собственной персоной. Я отнесся к этому спокойно. Я был целиком вовлечен в другое.
Но вот позвонила коварная моя подружка Аннет и держала меня в разговоре о том о сем два с половиной часа. Все чего-то ждала. Но я себя не выдал. Честно поддерживал болтовню о погоде и телевизионных последних известиях, и еще что-то, и еще что-то. Не помню.
И наконец, прорезалось. Через два часа болтовни Аннет заявила: «Ты знаешь, только что вошел супруг. Усталый как черт. Это они с утра ездили на Фарроковей пляж. Звали меня с собой, но я им заявила: без Эрика никуда не поеду. У них подобралась компания — Эммка, Людвиг, и мой супруг. Ничего особенного этот Людвиг собой не представляет. Только что машину хорошо водит».
Та-а-к! Значит, неизвестно откуда появившаяся фигура с ключами от квартиры и поездкой в Апстейт, это — Людвиг. И причина последовавшего Эмминого молчания — тоже он. И разъезды туда-сюда — это они катают Эмму и познакомили ее с Людвигом, в расчете на обещанный бесплатный прием в Денвер, Колорадо.
Интересно только зачем поонадобилось Аннет приглашать меня сегодня на пляж. Она явно недовольна Людвигом. Подкоп теперь, после того, как она отвадила меня, идет под Людвига.
Еще не совсем все осознав, я отказался ехать на Фарроковей. Сказал — живот болит. И обещают дождь.
Теперь сижу дома, сосу лапу. Зализываю раны. Аннет забрала у меня Эмму. Но интриги Аннет дали моему мозгу активную работу. Сынуля может счастливо отдыхать.
Еще два дня я провел в черном бездействии. Но постепенно все начинало возвращаться на круги своя. Ныло сердце от пустоты внутри меня. В эту пустоту медленно пробирался сынуля, занимая привычное ему место. Мой побег не удался.
Ну что же, встретились на мгновение и расстались навсегда. Всемогущая лапа сынули медленно захватывала мой мозг. С возвращением тебя, дорогой. Женщина по имени Эмма сдавала свои позиции. Я вновь для тебя свободен. Пытай меня, режь на кусочки. Не давай спать по ночам. Я весь твой. Кончился твой отпуск.
Как человек, не изведавший хорошей пищи, я питаюсь негативными эмоциями, своими и чужими. Я — шикарное растение, выросшее на габидже российской бедности.
Я ощутил эмоциональный голод. Я был опустошен Эммой. Пришел час сынули. Медленно, как взбираясь на эшафот, я набрал его телефонный номер. Трубку взял сынуля и сонно спросил: «Ну чего тебе надобно, старче?»
Я заплакал от бессилия.
По высотным тропинкам горы Олимпа в день, раскаленный добела солнцем, спускался мрачный, легендарно злобный бог Рок.
Злости ему было никогда не занимать, и сегодня он был полным оправданием своей легенды. Камни летели из-под ног его, грозя превратиться в лавину, а цветы сгибались от страха, прикасаясь головками к земле в последнем поклоне.
— Эй, сынок, тебе не подсобить? — ехидно прошипел олимпийский питон, соскальзывая, однако, поскорее с тропинки, ибо не было на Олимпе никого, не боящегося всемогущего Рока.
— Мотай, мотай с дороги, пока не получил свое, — огрызнулся Рок и забыл про змея, потому как слово «мотай» навело его на очень важную догадку. «Вот где ее сейчас можно найти, — подумал он, разозлясь еще сильнее. — У неподкупных Мойр».
Хмурый Рок был влюблен в богиню счастья и удачи Фортуну и теперь искал ее после очередной ссоры.
Подслеповатые от старости Мойры жили в сырой полутемной пещере, и первым их посетителем с утра была как раз Фортуна.
Фортуна впорхнула в пещеру нарядным мотыльком и расцеловала старух в морщинистые щеки.
— Как мила сегодня наша девочка, — прокряхтела старшая из Мойр, скручивая очередную нить жизни.
— Ну и как долго будет жить наш сегодняшний новорожденный? — спросила шаловливо Фортуна вторую Мойру, возле которой лежали священные ножницы. — Дай, я тебе помогу. — И Фортуна, схватив ножницы, щелкнула поперек нити в пальцах второй Мойры.
— О-о, — простонала старуха. — Не балуйся, детка. Ты сделала эту судьбу слишком короткой. Кто-то не успеет выполнить предназначение.
— Предназначение? — Фортуна прижала розовый пальчик к губкам, что служило у нее символом задумчивости. — Сейчас взглянем на его предназначение.
Она подбежала к корзинке с белыми ярлычками, закрыла глаза и вытащила чью-то судьбу.
— Запиши в свою бухгалтерию, — крикнула она, веселясь, третьей Мойре. — Он будет сочинителем. Ха-ха! Пусть поторопится. Пусть пишет дни и ночи, чтобы умереть знаменитым.
— Так-так, — раздался голос у входа в пещеру, где давно стоял сердитый Рок и наблюдал с возмущением. — Значит, ты успела кому-то напакостить, — сказал он Фортуне.
— Дети, дети, — выли в ужасе Мойры. — Вы совсем расшалились. Прекратите портить смертным жизнь.
— Ах так? — таинственно улыбнулся Рок. — А я еще ничего и не сделал.
И он взял из пальцев первой Мойры за кончик следующую нить, обрезал ее по длине первой и стал скатывать из них радужную веревочку, крутя между ладонями.
— А вот теперь пусть сами разбираются кто из них кто. Ха, фортунины двойники. — Сказал и ушел в горы.
Как всегда дождливый Питер вонзил в низкое небо все свои шпили, колонны, купола соборов с крестами и мраморными фигурами на крышах. И острия эти, войдя в туманное покрытие острова, уже сами обозначили другой остров в небе, с мачтами затонувших кораблей.
Я бродил по ночному городу, клетками тела и разума абсорбируя его студенистый туман. Прохожий робко поднял на меня глаза и шарахнулся, как будто я привидение. Я сделал шаг к нему, спросив: «Ты что, спятил?»
А он, заикаясь, лепечет: «Ты кто? Ты кто?»
Я ему: «Да не бойся ты. Я просто-напросто бумагомаратель, писателем называют, денежку платят. Не сплю по ночам, рукописи сочиняю».
Он мне облегченно: «Я тоже. Ты знаешь, у меня так много написанного. В голове и на бумаге. А покажи мне, что ты пишешь».
Я подумал: «Немножко испуга ты на меня тоже нагнал. Да ладно. Белая ночь — кто в нее спит? Пойдем».
Осмотревшись в моей квартире, он взял в руки машинопись, нашедшую приют на стуле, и прочел заглавие: «Я — жрец Эллады».
Он так и замер, как будто я подверг его гипнозу, и спросил меня: «Откуда ты знал?»
Я спросил: «Ты про что?»
Он перевел взгляд с рукописи на меня: «Про Элладу».
Я: «Что именно?»
Он: «Я тоже имею отношение к Элладе. Видишь ли, она и меня терзает по ночам».
Я: «Почему?»
Он: «Ты не представляешь, что они там творят, на своем Олимпе. Они перепутали нити судьбы, вот что».
Я: «Чьи?»
Он: «Одна была моя, уж это точно».
Я: «Откуда ты знаешь?»
Он: «Я их проделки во сне вижу. Фортуна и Рок сейчас в паре. Между собой не ладят и играют судьбами, как в кости. Об одном только и стараются — как бы насолить друг другу. А насолить они могут, если помешают один другому выполнять свое предназначение. Забавы богов. Все, что Фортуна приносит человеку как небесные дары, злобный Рок оборачивает в проклятие. Понял?»
Я спросил его: «Значит, ты пишешь?»
Он: «Также как и ты». И добавил почему-то шепотом, как страшную тайну: «Только я — графоман».
Я спросил ошеломленно: «Как это?»
Он: «Ни шагу без строчки, если перефразировать Олешу».
Я: «Много ты написал?»
Он: «Много, сколько и ты. Только это все без смысла».
Я: «Что это значит — без смысла?»
Он: «Нагромождение слов и все тут. В нем нет четкости мысли, если она вообще присутствует. Лишь эмоции. Нет даже четкой идеи, она размыта, как лужа под метлой дворника. Первоначальная потребность вместо идеи, потребность писать. И вроде бы голова занята, и жизнь не пуста, на самом деле подчиненная мучительной тяге чернить бумагу предложениями».
Ему было больно. И кадык ходил вниз-вверх, потому что он часто дышал и при этом делал глотательные движения, схватывая воздух. Но он продолжал: «Это я был жрецом Эллады, а ты подхватил мою идею сделать об этом рассказ. Потому что ты чувствуешь мое присутствие в твоей жизни как двойника. Мы поменялись ролями. Я должен был стать писателем, а превратился в графомана. А ты, как я догадываюсь и вижу по этим гранкам, публикуешь себя в журналах».
Я сказал, чтобы его уязвить еще больше: «И книги делаю».
Он: «И книги делаешь. Но делаешь плохо. Ах, мне бы делать эти сюжеты на твоем месте».
Я спросил: «Почему ты думаешь, что это плохо?»
Он: «Потому что мы оба — ошибки судьбы. Как выражаются, «капризы Фортуны». Ты должен был быть графоманом, но получил судьбу писателя. А вообще-то ты прирожденный кочегар».
Я чувствовал себя уязвленно. Пришел тут с критикой незнакомец, а говорит — как будто знает меня сто лет. Я спросил его: «Когда ты родился?» И выяснилось, что мы родились в один день, и он работает посменно в котельной.
Мы на секунду замерли. Неужели непогрешимые боги дали свершиться такой несправедлиости. А кто над богами? Кому жаловаться?
Шли дни. Он не появлялся в моей квартире, хотя мы договорились, что бедняга будет навещать меня в любое время. По привычке я расхаживал белыми ночами по городу.
Я шел по улице, приложив руку ко лбу так, что пальцы прикрывали глаза, но я мог смотреть вниз на свои ноги, движущиеся по убегающему назад асфальту. Я подумал: «Вот так ты и живешь, старина, глаза долу, и видя только дорогу, завороженный вынужденным по ней движением».
Наконец он явился в одну из белых ночей, через балкон легкого для подъема по углу кирпичной кладки третьего этажа.
И мы решили написать письмо самому Року.
Неумолимость твоя и кровавость твоя — такова твоя репутация. Однако же преклоняем колени перед троном твоим, всемогущий Рок, и всё ж таки умоляем тебя, твердокаменного, сжалиться и пересмотреть судьбы наши, нас двоих, бедолаг от пера. Двух ошибок судьбы, ибо идем мы вопреки высшему предназначению, каждый не своей жизнью как опечатка где-то в инстанциях на небесах, или каприз чей-то, кто обладает властью вершить судьбы людские.
Отдай талант тому, кому он был предназначен. Разъедини нас, живущих чужой судьбой, и пусть мы будем каждый на своем месте.
Я добавил от себя: «Я не писатель, дай мне быть собой, кочегаром и то лучше. Отдай ему мое место. Может, ты получишь гения».
Смилуйся, великий Рок, и дай знать нам о воле твоей.
Мы сожгли письмо на ароматизированной свече, чувствуя себя обнадеженно.
Рок бушевал в своем маленьком дворце, где хозяйничала сейчас Фортуна и потому не было никакого порядка. Разбросанная одежда на креслах, свитки деловой корреспонденции на полу. Пепел от сжигаемых на алтаре благовоний разнес ветер по мраморному полу с мозаиками из жизни богов. Все говорило о характере хозяев капризном и непредсказуемом.
Рок, уловив послание с земли, был рассержен:
— Кто посмел уличать меня, бога, в халатности? Они что думают — я могу предвидеть все безумства Фортуны? Еще одна ночь как сегодня, и весь мой офис станет похож на игральный карточный дом. Кто может предположить как ляжет следующая карта? Богиня удачи Фортуна? Она умеет только капризничать. Надует губки, и вы пропали. Улыбнется — и вас вознесет. Только она сама не знает, когда и какое у нее будет настроение.
Фортуна, с налета обнимая его за плечи:
— Но дорогой, не все так плохо и мрачно. Недаром считают тебя злыднем. Что за бедолага прислал тебе жалобу? Ах, эти двое. Помню. Ну не забавно ли? Они встретились. Кто бы мог подумать. Чем можно им помочь? И надо ли? Всему есть место в этом мире, и ошибкам тоже.
Вперед, мой обожаемый злюка. Сделай их жизнь еще несчастнее. Они заслужили своим недоверием к высшему порядку.
Мой двойник повадился навещать меня все чаще, используя балкон и удобные выступы на ребре дома. Он жадно разглядывал мои рукописи, вздыхая по временам. Похоже, он вознамерился прочесть все, что было в доме. Как-то я проснулся из-за его возни и сказал: «А, это ты, графоман». Он обиделся: «Я не графоман. Я — человек, у которого отобрали судьбу». И ушел, хлопнув дерью, не попрощавшись.
Во мне созревал рассказ, так и названный мной: «Ошибка». Я использовал ту первую встречу в белой питерской ночи как сюжет.
Впервые в жизни меня посетило наитие. Я писал о том, чего не знал, но чувствовал, что это было именно так. Меня посещали сны, странные озарения настигали меня в моих бродяжничествах по городу, и я записывал их обрывками, кусочками того, что потом где-то должно было стать целым.
Боги и бродяжки фигурировали в этих видениях одновременно. Одни вопили о несправедливости, другие гневались на нетерпеж и непослушание.
Дверь квартиры я больше не запирал, зная, что двойник придет сюда, притянутый неведомым магнитом ощущения судьбы, и решил ему не мешать копаться в моих рукописях и изданном, ибо ему это было нужно как лекарство, без которого его жизнь зашла бы в тупик.
Он сказал, что больше не может писать, и вся надежда только на меня. Я должен был сказать что-то, что спасло бы его и меня, и он искал это в моих бумагах. Похоже, его заинтересовала моя последняя рукопись об ошибке на небесах. Он перелистывал ее, кряхтел, вздыхал, сопереживал.
Я не воспринимал свою жизнь так трагически. Мне было легче — из нас двоих я принял судьбу как она есть. К тому же меня питали признанием такие же конформисты как я.
Я, не в пример ему, аутсайдеру, имел чувство принадлежности к ним, к признанному большинству. Он был один. Он рвался в стан себе подобных и уходил оттуда очень и очень быстро, не будучи никогда им подобным.
Я думал: что же ты ищешь, друг мой? Чем я тебе не угодил? Что я — не гений? Я забрал твое место, но чисто формально, не справившись с предназначением? Мои фразы убивают тебя банальностью, мои идеи избиты, слова затерлись от употребеления. Я — не индивидуальность. Я подвел тебя. Кем я должен был быть? Где искать на хлеб насущный? — Пекарем, продавцом залежалых продуктов, извозчиком. А занял место литератора. Однако меня печатают. Отчего же не продолжать? Чего ты хочешь от меня? Прости, я сделал что мог.
Он продолжал приходить и вести свой упорный поиск в моих рукописях. Он, видимо, вознамерился прочитать все. Ну и что потом? Его тяжелые вздохи меня раздражали. Как-то он с ужасом прошептал: «Ни единой стoящей метафоры! Фальшивка, все фальшивка».
Я все больше созревал в решении бросить писать. На первый случай я выдержал неделю. Сначала я почувствовал облегчение, потом счастье — я сбросил с себя ярмо. Пришло чувство свободы раба, могущего об этом только мечтать. Но чем дальше тем больше я ощущал создавшуюся пустоту жизни. Незанятость. Мне предстояло найти себе другое применение. Я всерьез подумывал о том, чтобы стать булочником, или кочегаром.
Занятость, нагрузка для рук и тела при полном отсутствии нагрузки мыслью — вот что мне сейчас было нужно. Я стал ходить по домоуправлениям, меня не хотели брать без опыта. Наконец, согласились в дальних новостройках взять поначалу в ученики. На следующую ночь я должен был выйти на работу в кочегарку. Я чувствовал легкую грусть и одновременно радость свободного человека.
Но вот что делать с двойником? Мы давно не беседовали. Он приходил как всегда ночью и уходил так, что я, заснув, не слышал.
Белые ночи кончились, и он, не спросясь, зажигал маленькую настольную лампочку в углу комнаты. Правда вешал на нее свой шарф, чтобы на меня свет не падал.
В ночь накануне моего выхода на работу все шло как обычно. Но через мое сердце проскочила маленькая иголка тревоги. Законченный рассказ «Ошибка» лежал на моем письменном столе. Пожалуй, это была последняя рукопись, которую он еще не исследовал до конца. И я подумал: «Что ты теперь будешь делать, несчастный?»
Я закрыл глаза, отвернулся к стене и вознамерился уснуть. Шорох страниц и его вздохи меня не беспокоили. Я уснул.
Я проснулся оттого, что ужас охватил меня. И тут же услышал крик с улицы: «Убился! Убился же!»
Я вскочил. Двойника в комнате не было. Свет остался не погашен. Я бросился на балкон и перегнулся через перила. Редкий ночной народ медленно собирался вокруг мертвого тела Двойника на асфальте.
В пещере на Олимпе громко охнула старая Мойра, выронив из рук пряжу и схватившись за сердце. «Ты что?» — спросила вторая Мойра с застывшими ножницами в руках — «Не заболела?» Третья сказала: «Где-то на земле умер человек и умер не вовремя». Первая глубоко вздохнула: «Это все проделки нашей парочки, Фортуны с Роком. Помните, как они здесь поссорились и создали двойников? А теперь пришел конец этой истории. Никто не выиграл, только зря загубили человека».
Этот банк грабили один раз при мне, два раза после меня и десять раз до меня. Только ленивый не грабил «Секьюрити пасифик». Банк был чрезвычайно удобен для ограбления. Он стоял на отшибе, поблизости от необъятного парка «Голден Гейт», тихий и спокойный. И вроде бы даже скучал, когда его не грабили.
Телохранители банка — полицейские, наблюдали банковский холл по телевизору из какой-то секретной центральной комнаты и никогда не появлялись раньше, чем через четверть часа после ограбления. Грабители работали в своем ритме, полицейские — в своем. Но вот появился любитель и замутил чистую воду полицейско-грабительской рутины. Гангстеры и филантропы открыли рты от возмущения и сказали: псих, таких стрелять надо. Непрофессионал, а с непрофессионалами дело иметь — намучаешься, поскольку непрофессионал сам не знает, куда его стихия грабежа понесет. Украдет мало, а шуму наделает много, а также работы. Телохранители после этого случая ворчали долго, пока все не улеглось и не перешло в обычную рутину, что означает — от грабежа до грабежа живи спокойно.
В тот день все, казалось бы, шло традиционно, все как означено в банковских хрестоматиях о грабежах, как звучало и двигалось в учебном фильме «Как вести себя при ограблении», который нам прокрутил Майрон, наш супервайзер, за два дня до налета сумасшедшего на банк.
В учебном фильме голос диктора учил, что деньги надо отдать и не сопротивляться. Ибо деньги — банковские, а жизнь — твоя. Деньги тебе не принадлежат, а жизнь — твоя собственность. С о б с т в е н н о с т ь — дело святое и неприкосновенное, поэтому никаких увольнений с работы и наказаний фильм не обещал; хотя филиппинку ограбленную с работы выгнали, но это — по другой причине.
В тот день я бежала в банк, боясь опоздать на проклятые две минуты, а навстречу мне бежал блондин с психоватыми глазами. Поскольку я сама почти летела по воздуху, то не усмотрела в его торопливости ничего особенного. Но было нечто общее в его и моей панике.
Как я выяснила ровно через десять минут, общее было в том, что я бежала в тот самый банк, из которого он только что выбежал. Повстречавшийся мне псих-непрофессионал за время моего ланча ограбил банк на две тысячи долларов. И все происходило так, как будто он вместе с нами смотрел учебный фильм и учился.
Майрон — супервайзер из легенды. Редко кто из банковских супервайзеров столько раз сумел побывать в ограблениях. Столько раз, что потерял чувствительность.
Майрон встретил меня любезно: «Опять на две минуты опаздываешь? Вот пришла бы вовремя…» Оказывается, я потеряла шанс столкнуться в дверях с грабителем. Все-таки несколько раз врожденный дефект характера — собираться в последнюю минуту и опаздывать на две, выручал меня, вместо того чтобы приносить неприятности.
Согласно правилам, у кассовых окошек на время ланча оставляли хотя бы одного теллера: кому-то надо встречать вкладчиков. Но в этот раз вкладчиков не было. И филиппинке, которую оставили, делать было нечего. По этому поводу филиппинка окончательно разленилась и не пошла в бронированное помещение (волт) прятать накопившиеся у нее в ящике деньги, а дремала от нечего делать над двумя тысячами долларов.
Грабителям в волт ходить тоже трудно. Ключа нет. Разыскивать его, бегая по банку с пистолетом, — опасная трата времени. А без ключа на эти волты надо, как Клинт Иствуд, с пушками ходить. Морока и ненужная пиротехника. Легче заставить работать кассира.
Грабитель, действуя как в учебном фильме, положил на окошко классическую записку, лапидарно объясняющую ситуацию: «Давай деньги».
Филиппинка, уверенно действуя по инструкции, выдвинула половину ящика и вынула мелкие купюры. В фильме, правда, акцентировалось, что делается это при наличии наведенного пистолета.
Пистолета не было. Но этого филиппинка не заметила. Пистолет безнадежно выпал из памяти. И раздумывать над тем, шутка это или настоящий грабеж, — у кого хватит времени и нервов? Грабитель и так разозлился и сделал вторую, запрещенную секретными грабительскими инструкциями и потому в учебный фильм не попавшую, выходку — открыл рот и подал голос, правда, тихо: «Все давай», чем создал у филиппинки впечатление информированности относительно секрета теллеровских ящиков. Филиппинка протянула руку под ящик и нажала заветный рычаг, делавший доступным второе отделение — с сотенными купюрами. По соседству находилась кнопка тревоги, ее можно нажать по ошибке. Дрожащей рукой филиппинка нажала то, что сулило быть кратчайшим путем к желанному избавлению («грабь уже поскорее и уходи») — рычаг второго отделения. Ящик выскочил до отказа, открыв сотенные и пятидесятки. Грабитель возбудился и просунул руку в окошко по плечо, помогая филиппинке очистить ящик от неположенного количества сотенных, их руки лихорадочно переплелись.
Менеджер Кэрол, ее ассистентки и хранительницы «лоунов» — банковских займов, находились по другую сторону банковского холла, углубленные в священные книги баланса.
Кэрол первая подняла голову, учуяв в воздухе что-то знакомое. Делая вид, что ничего не подозревает, она двинулась к отделению кассиров в тот момент, когда грабитель с награбленным за пазухой двинулся к входной двери.
Филиппинка нажала еще одну кнопку, открыв навстречу приближающейся Кэрол дверцу теллеровского отделения, и сказала, как в объятия упала, с облегчением: «Меня ограбили».
Кэрол, как молодой, но стреляный воробей, технично нажала еще одну кнопку — ту, что от фотоаппарата, вмонтированного в телекамеру, через которую полицейские наблюдают за банком.
Первая фотография зафиксировала ногу убегающего грабителя в почти закрывшейся за ним входной двери. Вторая, щелкнувшая автоматически с положенным промежутком, запечатлела процедуру, прославившуюся в банковском сленге как «покрытие тела» — Кэрол покрывала казенным, всегда имевшимся под рукой на этот сакраментальный случай пластиком, территорию, где могли остаться отпечатки пальцев. «Надо помнить, что грабитель напуган не меньше, чем ограбленный, и может вести себя неосторожно» — так говорилось в учебном фильме.
Грабитель не только неосторожно, не только не хрестоматийно, но в панике, без всякого грабительского класса и достоинства, несся по улицам великолепного Сан-Франциско с награбленным под мышкой. И вдруг исчез — как в воду канул. Чем абсолютно сбил с толку набежавшую в пустынный банк минут этак через пятнадцать окрестную полицию. Паломничество не прекращалось. Среди набежавших и постепенно к ним примыкавших были: шерифы со звездами, полицейские в формах и полицейские без форм, инвестигейторы полицейские и инвестигейторы банковские, а народу все прибывало. У всех неожиданно появилось здесь дело. Банк окружили, осадили сиреноголосистые машины. Банк попал в центр внимания.
Майрон слонялся по холлу примером невозмутимости и гостеприимства. Майрон был абсолютный негр, без примесей, все, что в нем было белого — это зубы, абсолютно белые. По этому поводу Майрон всегда улыбался, и еще потому, что был супервайзером.
Когда приходил в банк невыдержанный пьяный, к примеру, и требовал деньги, а денег у него на счету, как показывал дотошный компьютер, не было, кроме тех, что в минусе, Майрон его терпеливо и ласково уговаривал убраться подобру-поздорову. Терпению Майрона не было границ. Сколько бы пьяный ни требовал, Майрон непобедимо улыбался, и если пьяный пытался донять Майрона сарказмом: «И еще улыба-а-ется», Майрон опять-таки терпеливо объяснял непосвященному: «А это — часть моих обязанностей». Очень трудно было заставить Майрона не улыбаться.
Не зная, как быть полезной в занятом переживанием случившегося банке, я поднялась на второй этаж, в небольшую гостиную с круглым столом, креслами и кофеваркой в углу. Никакого уюта в нашем месте отдыха в тот день не наблюдалось. А сидела филиппинка, у которой кожа, и без того национально-желтого цвета, после пережитого стала еще желтее. Она отвечала на вопросы полиции и тех кассиров, что только что вернулись с ланча и были счастливы, что их тут вовсе даже и не было.
Никто, кроме филиппинки, не ожидал, что ей придется уйти с работы. Никто, включая полицию и банковское начальство, еще не знал, что въездная виза ее давно просрочена и работает она в прославленном банке нелегально.
Банк в тот день закрыли рано. У кого хватит нервов трудиться после ограбления? Кэрол до конца показала присутствие духа, свойственное молодому менеджеру, и сорганизовала всех «на попить и покушать» в хорошем кафе. Оказывается, банк «угощал».
В кафе за круглым столом выяснилось, что постоянный банковский персонал об ограблениях мог писать мемуары. С Кэрол начали по старшинству и по кругу — похихикать и разрядиться. И выяснилось, что в прошлый раз, когда грабили, полиция, контролировавшая телевизионные камеры, играла в карты и появилась только через полчаса — и то после телефонного звонка.
Майрон, следующий, потерял улыбку и сказал с лирической грустью о былых днях: «А вот когда поливали банк из автомата…» Тут круглый стол взорвался смехом — Майрон без улыбки выглядел очень смешно. «Тот, что поливал и командовал операцией, вскочил на стол заведующей лоунами и оставил незыбываемое впечатление видом несвежих сапог, кощунственно попирающих белоснежные лоуновские расписки».
Японочка, заведующая лоунами, служившая еще и примером аккуратности в банке, вставила строчку в летопись: «Один из троих автоматчиков после снятия маски оказался старым клиентом банка, у второго маскарадника был в банке «сейвинг», а третий приходил с ним в банк обычно за компанию. Все трое числились в друзьях банка».
А мне, чуть-чуть не получившей боевое крещение, сказать было нечего. Поэтому скажу сейчас, что сумасшедшего так и не поймали. Во всяком случае, не поймали до следующего ограбления. А потом уже никто им и не интересовался, потому что, когда банк грабили в следующий раз, то грабили профессионально.
На первый взгляд, в квартире, которую нам с дочерью дали, никто кроме нас не обитал.
Первым долгом мы разжились мебелью. Собирали долго и кропотливо — откуда пришлось. Я радовалась: квартира выглядит обитаемо. Потом мы разжились кошкой. Она родилась в прачечной во дворе и вселилась к нам слепым котенком. Котенок, вырастая, проявил снобизм и гордыню, не соответствующие происхождению, что потребовало от нас проявления особого подхода, чтобы не ходить с исцарапанными руками.
А пес у меня — простак. Где родился тот пес, что мне достался, никто не знает. Его моя дочь привела со двора погреться. Через три дня пес отогрелся и сидел в углу, ожидая приговора.
Пес покорил меня хронической признательностью в глазах — кормили его или забывали, били за воровство или прощали. Пришлось за признательность оставить.
Кошка две недели жила на холодильнике, рассчитывая, очевидно, на временность пса. Через две недели, поняв, что дело затягивается, среди белого дня решительно сошла на пол и вонзила псу когти в нос. Пес взвизгнул и посмотрел на меня с вопросом в признательных очах: «Растерзать можно?». Получив отрицательный ответ, пес втиснулся под кровать. Произошел раздел территории. Тогда он мне казался окончательным. Еще мне казалось, что в доме стало тесновато.
Еще мне казалось, что, включая кошку и собаку, нас в квартире по статистике четверо. Оказалось, что я ошибалась. В доме были еще обитатели.
Как-то, в новорожденных сумерках в гостиной, я сидела в кресле и размышляла о том, как хорошо иметь свою квартиру. Тихая квартира попалась, без шума от соседей за стенкой, угловая, с окнами в вершины кленов, тенисто и спокойно. И главное — своя.
В этот момент, как знак свыше не расслабляться, пока не поступит на то особое распоряжение, по диагонали гостиной прошествовало привидение.
— Привидение, — сказала я и самой себе не поверила.
Привидение пересекало гостиную, как молодой Гамлет, мечтательно и отсутствующе. По-моему, даже сборник поэзии держало в белых руках.
Кошка округлила глаза, не обещая ничего хорошего. Пес посмотрел на привидение признательно. Я традиционно пожелала привидению провалиться сквозь землю. А привидение вело себя так, будто никого из нас, законных обитателей, в гостиной не было.
Весь вечер ушел на рассуждения вслух и обдумывание, как очистить помещение от привидения.
Дочь сказала сочувствующе:
— Не обижай привидение. Им тоже где-то жить надо.
Тогда я заломила любимым маминым жестом руки и завопила любимым маминым воплем:
— Почему я? Ну почему всегда я?
На следующий день, в тот же сумеречный час, по моей гостиной прогуливалась парочка привидений и, судя по всему, вела мирную беседу.
— Теперь их двое, — сказала я вечером дочери, вернувшейся со школьной продленки.
— Это у тебя, наверно, глаза стали привыкать, — сказала дочь. — Может, их и больше.
И как в воду глядела. Дети теперь такие умные.
На следующий день, в тот же час, ясно различимо, по гостиной прогуливались парами привидения и были заинтересованы только исключительно мирной беседой друг с другом. Ни я, ни причины моей избранности на земле, их не волновали.
— У них тут, как прихожая важного начальника, — сказала я дочери. — Прохаживаются в ожидании приема.
— Оч-ч-чень может быть!
— А причем тут я? — заныла я, не мирясь с судьбой. — Ну почему всегда я?
— А чем ты лучше других? — застыдила меня дочь. — Здесь и до нас были люди.
— Да, — сказала я загробным голосом. — Хорошо, если это небесная канцелярия. А если — прихожая Кощея? Впрочем, где мы не жили.
Дочь посмотрела по телевизору «Верьте или не верьте», «Зона сумерек», проанализировала еще парочку фильмов из серии «Ночь кошмара» и выступила с научным заключением:
— Мы живем на пересечении двух измерений.
— Теперь это называется пересечением двух измерений, — сказала я без энтузиазма. — Привидения ходят как у себя дома, а мне квартплату повысили.
Потому что позвонила домовая контора, и официальное лицо сказало сурово:
— У вас кошка живет нелегально. У вас собака живет нелегально. Повышаем квартплату.
Я пробормотала что-то вроде:
— Вы еще не все знаете.
Но на этот раз с судьбой спорить не стала. Не до мелочей.
То, что по нашему дому прохаживались привидения и не обращали на нас ни малейшего внимания, показалось мне самым обидным.
— Ведь они сквозь нас, как сквозь стенку проходят, — критиковала я.
— А чего ты хочешь? — заступилась дочь. — В конце концов их столько лет игнорировали. Они привыкли.
И мы решили покончить с дискриминацией привидений.
В следующий раз, когда сквозь меня прошла парочка спокойно беседующих в ожидании приема в своем измерении, я вздрогнула, но вежливо поклонилась. Ответа не последовало, но атмосфера потеплела.
Ага, решила я, лед сломан. Есть контакт.
Контакт развивался. Как-то вечером дочь вошла в нашу крохотную спальню и спросила, почему я сижу в остолбенении у зеркала. Я попыталась промямлить парализованными губами:
— Представь себе, кто-то гладит меня по затылку.
— Ну и как ощущение? — поинтересовалась дочь.
— Волосы дыбом встают, — не нашла я ничего менее избитого, чтобы выразить классический приступ страха.
Дух обиделся и хотел выйти в окошко.
— Извинись перед невиновным, — порекомендовала дочь. — Объясни, что волосы на затылке в беспорядке — это от элементарной непривычки общаться с привидениями.
Я послушно извинилась и привела рекомендованное объяснение.
В следующий раз, сидя у зеркала, я вдруг получила сердечный «хаг» — дружеское объятие. «Ага, — решила я. — Главное, не проявлять невежливости». И пригладила волосы на затылке.
Такой знак лояльности понравился духу. Очевидно, с его легкой руки, я получила в «том» измерении репутацию лучшего друга привидений. Теперь важные и невозмутимые духи стали снисходительно кивать мне головами, отрываясь от степенной беседы. А что? Это было просто.
Мое суетливое семейство носилось сквозь духов. Каждый жил в своем измерении. Никто никому не мешал. Никто ни с кем не сталкивался. Так и по сей день живем.
Барк стоял на пирсе уже давно, лет семь. Его привезли сюда из Англии. Пригласили, как приглашают в гости звезд на главную роль — играть главный парусник в музее морского порта.
Барк вошел в роль звезды естественно, поскольку всегда был в парусном своем мире номером один по силе и по выносливости, и по красоте оперения. Барк доминировал на пирсе, высясь четырьмя мачтами над остальными кораблями, развесив покровительственно над ними реи, впечатав отражение свое, как рекламу звезды, во все стекла вокруг расположенных зданий, и обязательно распределив отражения среди витрин ресторанов и магазинов увеселительного соседа — семнадцатого пирса. Барк отражал себя в любом куске стекла вокруг корабельного заповедника, как придется, в засисимости от ракурса, часа и освещения; и соответственно вокруг заповедника из ресторанов, лавок, магазинов больших и маленьких, открытых галерей, из самой воды растущих зеркальных небоскребов, все глазели на барк и тихо, про себя или вслух, уж как получится, восхищались.
Бушпритом барк чуть не врезался в подвешенный на металлических столбах висячий скоростной драйв. И остальные парусники, за вожаком вослед, уткнулись бушпритами в летучее шоссе, в угрозе смешной игрушечной атаки на выстроившиеся за ним высотные банки и компании Уолл-Стрита.
Семнадцатый пирс — это здание, окруженное трехсторонним причалом, с катерами и яхтами на якорях и стареньким пароходиком «Амброзия» на вечном приколе.
Семнадцатый пирс был изобретен и сделан как искусная подделка, якобы принадлежащая к истории неактивного более порта у Южной улицы. Но на самом деле построен только вчера и только для увеселения публики, приезжающей сюда, особенно по уик-эндам и в праздники, купить что-нибудь и развлечься в красивом месте.
Зимой на Семнадцатом пирсе холодно. Террасы трех этажей пустуют на ветрах с океана. На семнадцатом пирсе интроверту, привыкшему бродить в одиночку, с одной стороны красиво, а с другой стороны неуютно. Когда витрины магазинов внутри трех этажей сверкают в глаза, тогда необеспеченному интроверту кажется, что его обделили и обидели, лишив обладания комфортом и материальной красотой мира сего.
Летом здесь многолюдно до толкотни. Летом здесь красиво и пышно. Летом здесь красота пространства и воздуха. С террас и из огромных окон приехавшие глазеют на выставленные как для обозрения на синем фоне бухты и неба парусники и загородившие им дорогу для игрушечного их набега в город небоскребы у воды.
Летом те, кто от рождения интроверты, заняв лучшие скамеечки террасы Променада, что на третьем этаже Семнадцатого пирса, кайфуют, обозревают и принадлежат той красоте, за обладание которой платить не надо, а потому принадлежат уверенно, без робости, подставив носы солнцу, встраиваясь в вибрации обаяния, роскоши и безделия вокруг.
Так проводят они время на скамеечках, долго и тихо, ни на кого рядом и вокруг не обращая внимания. Так проводил время на террасе Променада, или внизу, на деревяннных ступенях у воды, Старик.
Был он длинный и костистый, обычно в морском кепи, в морском черном бушлате, как прямое полупальто, темных штанах, засунутых в узкие, мягкие, с вывернутым рантом сапожки, с кожей лица, сохранившей следы пожара, с короткой бородой, как прилепленной вдоль подбородка.
Старик жил в заброшенном низеньком разваливающемся здании на одном из пирсов, превращающегося в музей, бывшего номер один, порта.
Семь лет назад Старик объявился в порту вместе с барком. Вернее, Старик никогда в своей жизни с барком не расставался: всю свою биографию он служил при барке. И когда барк на почетную пенсию отправили из Англии на главную роль в музей отмирающих памятников, Старик, как личный телохранитель и почетный капитан, вел барк в последнем плавании через океан.
Старик был из породы великих влюбленных. Влюбленный в барк с первого взгляда, с того момента, как много лет назад нанялся на барк матросом, Старик никогда с кораблем не расставался. Барк был домом, барк был работой, барк приносил на жизнь, питал красотой. Всем был барк. Служивый при красоте, вот кем был Старик на барке.
В начале ХХ века построили барк в Европе. Акр белых парусов, ни больше ни меньше, был заказан для четырех мачт барка. В этом своем фантастическом оперении объявился барк на океанской линии «летящие Пи» (где названия парусников начинались с одной и той же буквы «Пи») и затмил остальные парусники мощью оснастки и великолепием парусов. Да еще скоростью, да еще силой врезаться в шторм на мысе Горн и выйти живым, да еще слепящим белым сиянием, проникающим в клетки отзывчивой личности, услышавшей неслышимый зов прекрасного и зовом этим загипнотизированной, как всю жизнь был загипнотизирован им Старик.
Барк возил груз из Европы на берега Южной Америки и возвращался с дврагоценными нитратами, так необходимыми в те времена начала двадцатого века для плодородия европейских полей.
Барк обгонял меньших братьев из команды «Летящие Пи» на водных дорогах Атлантики, и в штормовую погоду огибал знаменитый морскими несчастьями мыс Горн, где служили проводниками дружественные духи с погибших кораблей.
Старик громоздился на барке, как пятая мачта, прямой и костистый, с хребтом сильным, как остов барка, с короткой и жесткой бородой, прилепленной вокруг челюсти. Никогда Старик не расставался с барком. Никогда барк не расставался со Стариком.
Через три первых года жизни на океанской линии барк поймала в ловушку семилетнего заключения в малом южно-американском порту Первая мировая война. Старик помнил и ненавидел тот день.
Они были на подходе к небольшому порту. Корабль летел прямо в пылающую арку закатного солнца, облитый красным световым пламенем, и плохими предчувствиями замутило Старика.
Ночью в порту расцвел на борту неказистой «Амброзии» первый цветок пожара. Старик, с остальными служителями при барке, нагружался пивом в баре и участвовал в прочих шумных и табачных радостях, как и полагалось по морскому ритуалу схождения на берег.
Когда зазвенел колокол пожара в порту, Старик очумело помчался к докам с пивной кружкой в руке. Воду и небо облило красным. С вершины холма, спуск с которого вел к кораблям, увидел Старик самый большой и самый яркий факел среди тонущего в пламени порта.
Старик сражался за жизнь каждой досточки на горящем барке. Старик обгорел и ослеп и был отправлен в госпиталь. Команду корабля вернули домой в Европу, убивать на войне себе подобных. Старик, непригодный к убийству и почти слепой, вышел из госпиталя на попечение портовых бачков с отходами и жил на обгорелом барке в дальнем доке. Оба они почернели, невзрачные и больные, у океана и без океана, и без надежды на жизнь.
Старик всегда был частью барка, служилым и охранником при его вибрации совершенства. Сидя на пирсе, Старик слушал больные звуки барка, его нарушенный унисон счастливого звучания, улавливал и поворачивал туда голову, в стоны воздушных воронок боли в особенно искалеченных местах корпуса и оснастки. Старик помнил и видел в себе, почти незрячем, каждую линию барка, каждую косточку.
Семь лет пленения в южноамериканском порту ухаживал Старик за пострадавшим. В тот дальний док, куда загнали барк, Старик таскал, что добывал, по бревнышку, по кусочку. Пилил и стучал украденным, латал почти наощупь, видя в себе, красил одолженным и невозвращенным, творил из мертвого живого, ковыляя на ощущение стона из воронок боли, возвращал в реальность воюющего где-то мира заплату красоты.
Старик творил барк.
Рано утром, точь-в-точь на восходе солнца, усаживался Старик на берегу бухты, чтобы появляющееся из океана целительное розовое чудо посылало лучи, обтекающие почернелый остов барка, в больные глаза Старика, уставившиеся в, как вобравшие в себя, его силуэт. В этом нежном лилово-розовом пульсирующем тумане, проникавшем в Старика вместе с силуэтом страдающего корабля, одевал Старик серый остов барка в белое оперение парусов, восхищался им, звал обратно к жизни и возвращал барку уничтоженный лик летающего божества.
Семь лет подряд нянчил Старик барк. Латал его раны, кроил ему заплаты, сверял, что узнавал, почти наощупь только, с утренним образом, слепяще белым, который жил внутри его видением или эскизом, по которому творил Старик свой барк, как создают по эскизу предмет искусства. Сравнивал, переделывал. Потихоньку возвращался к жизни барк, вздыхая и покачиваясь на ветрах с океана. В исцеляющих лучах восходного солнца, как дар целителю, забывшему о себе в заботе о пациенте, возвращалось зрение Старика.
Мир вернулся из ритма безумия к рутине восстановления долго уничтожаемого своего здоровья и плодородия. Страны вели переговоры о компенсациях друг другу разрушенного и украденного.
Так восстановленный и возвращенный к жизни барк забрали у бывших его европейских хозяев и отдали предметом компенсации другой европейской стране. Снаряженный как попало, с наспех набранной временной командой, барк снялся с якоря и вышел в океан, разминая костяк остова после долгого простоя и болезни.
Старик торчал у руля прямой как мачта, живой, зрячий и счастливый, адмиралом красоты, отобранной у стихии разрушения.
И снова барк вышел работать на океанскую линию, и не было Старику дороже дней. Теперь служил барк другой стране, другой компании, другим грузам, пока прежний его хозяин не ухитрился выкупить барк и вернуть на линию «летящих Пи», как не забытую, а теперь уже с легендарной биографией, звезду номер один.
«Из пены вновь рожденное чудо», — встретил хозяин компании барк, пришедший в родной порт.
Компания приветливо встретила Старика и с удовольствием рекламировала верного телохранителя барка, как еще одну реликвию на снова оживленной торговой линии. За верность кораблю Старику выдали пенсию. Старик же ворчал, что красоте все равно, кто ее гоняет по волнам и зачем.
Но барк в конце концов состарился. Время лишило барк применения. Не нужны стали полям нитраты, химические удобрения вытеснили их с рынка. Барку поставили экономический диагноз угрозой жизни его и свободе жить океанской вольницей — «не рентабелен».
Барк продали морской школе в Англии, где изучение парусных кораблей значилось в программе морской истории. Старика отрекомендовала фирма как незаменимого инструктора, знающего все секреты оснастки. Почетным капитаном повел Старик барк в другую страну, учить другое морское поколение, как обращаться с его парусами и с его красотой.
Ученики ползали по барку как клопы, и были шумливы и к барку невежливы. Барк терял оперение. Ненужным стало такое количество парусов барку, почти круглый год стоявшему на причале в качестве предмета изучаемой истории. Паруса приходили в негодность, и их выбрасывали. Барк общипывали, как дети и неразумные взрослые щиплют красавца и гордеца гуся.
Сорок лет отслужил барк жертвой замедленно развивающемуся чувству красоты в подрастающих морских поколениях, выйдя из испытаний ощипанной птицей, потерявшей свое великолепие. Ученики так разломали барк, что школа решила от него избавиться.
Теперь барк продали далекому, снова через океан, музею, которому нужен был живописный парусник и который решил: почему бы не приобрести совместно с одной реликвией, барком, вторую реликвию — неизменного при нем живописного Старика.
Старик, все такой же худой и костистый, не без труда, но все еще с осанкой мачты, суровый и настороженный, так впечатлил деловой Уолл Стрит, финансирующий заповедник красоты, сходством с тонущим во времени видом классического морского волка, что, как и барк, приобрел популярность звезды музея и хроники.
Снимающие кадры о парусниках в порту репортеры восхищались внешностью сурового стража, спасшего и восстановившего барк таким необычайным образом. Портовый театр проекций, всегда крутивший одну и ту же программу об истории порта, поставил в лобби восковую фигуру Старика, воспроизведя его обгорелое лицо, короткую жесткую бороду, прилепленную вдоль сильных челюстей, всегдашнюю темно-синюю куртку прямого классического покроя, как плотное полупальто, всегдашнее синее кепи, коричневый свитер итальянской шерсти и плотно облегающие полусапожки с загибами.
Он небрежно сидел на тумбе, спиной к старинной каменной мостовой, как символ выживших в башнях Нижнего Манхеттена низеньких семи блоков нью-йоркского коммерческого зародыша у причалов заброшенного старого порта. Напоминанием о тех временах, когда не родился еще на водном фасаде стеклянный небоскреб компании Континенталь, а вырастали вдоль беспокойной Уотер Стрит грибами после дождя низенькие викторианские домики новорожденных торговых и транспортных контор.
С просьбой послали к Старику гонцов финансовые покровители барка. И снова принялся Старик восстанавливать оснастку барка, его ощипанное оперение, как будто готовил барк завтра красоваться в солнце и в воздухе, и в сиянии океана воды и океана неба.
Как когда-то, когда выхаживал он барк в южноамериканском порту, сидел теперь Старик на соседнем к семнадцатому пирсе на восходе солнца и снова лепил барк из памяти.
Теперь уже Старик был очень стар. Как древний гуру, сидел он на пирсе на восходе солнца, с прямой спиной, уставившись сквозь остов барка прямо в выползающее из воды волшебство.
И снова в фиолетово-розовом тумане рисовалось Старику и возвращалось барку утраченное, отдавалось разворованное, исправлялось обезображенное. Как на картине, с которой рукой дилетанта и варвара выхвачено, уничтожено, стерто, замазано ценное из целого, и под рукой целителя-реставратора проявляется и возвращается неумирающая целостность, так видел Старик в утреннем восходном тумане, нежном, заботливом и деликатном до всего красивого нарождающемся солнце, барк, в том его силуэте и всех мельчайших подробнейших деталях, каким родился он когда-то на верфях Европы, и каким ходил по океанам в своих рабочих буднях, воюя со штормами мыса Горн.
Стараниями и видениями Старика удалось восстановить всю оснастку барка почти до первоначального его вида. Все стребовал Старик с попечителей барка, до троса, до реечки для теперешней звезды музея.
Одного не хватало дотошному Старику. Бескрылой огромной птицей стоял Барк на приколе, и в таком виде восхищая толпу элегантностью могучих линий. Но Старик тосковал. Барк без парусов казался Старику живым только наполовину. Тоска Старика помогла ему открыть для себя секрет отражения.
Каждый день в одно и то же время находился Старик на террасе третьего этажа семнадцатого пирса, на Променаде, выслеживая во времени свой момент.
Старик открыл и знал секрет скромной минуты солнечного дня в отражающем многочислии и многообразии стекол вокруг пирса. Секретным это отражение не было. Оно было мгновенным. Оно было как бы вспышкой, затянутой по чьей-то сверхволе. Ворота в иллюзии времени, окошко в блистающую светом вечность, брешь, в которую заглянул Старик вернуть себе глоток спасительного сияния, живой воды для умирающего стража прекрасного Барка.
Все что нужно было сделать — это проследить за путешествием солнечного луча по разграфленной окнами, как тысячеклеточная шахматная доска, зеркальной стене небоскреба, принадлежащего страховой компании Континенталь. Здесь нужно было знать и наблюдать точку, при встрече с которой солнечного луча могучая стена Континенталя вспыхивала одной светящейся отражающей поверхностью, по какому-то умопомрачительному договору, надо полагать, меж предметами-составляющими порта, меж уходящим крылатым поколением детей богини гармонии и новыми ее детищами, могучими телами своими создавшими великий каньон Нижнего города, откуда небо Старику казалось таким невыносимо далеким. По этому фантастическому договору блестящий Континенталь предоставлял себя в роли зеркала кораблю для обозрения себя целиком, и в полный рост, и в полном сиянии. На один, и только на один момент, которого и ждал Старик, и без которого и не было для него полноты дыхания возле превратившегося в реликт барка.
Старик ждал в одной-единственной геометрически правильной для его чуда точке порта, открытой ему его чутьем, его тоской, его рассветным священнодействием в фиолетовом тумане, где между ним и солнцем — лишь возрождающийся барк. Старик ждал на свидании.
На сей раз за спиной Старика рассуждала с кем-то склонная к рассуждениям дама:
— Некоторые люди просто глазеют вокруг, и это вас не раздражает…
Далее шло наблюдение о тех, кто просто глазеет, но это вас раздражает.
Старик ждал еще. Выслеживая, не мигая, передвижение солнца. В небе торчали профили небоскребов мачтами перегруженного манхеттеновского корабля. В блестящем, морской воды, стекле здания Континенталь меренгами сидели облака. Они излучали резкий свет в глаза. Старик смотрел на них и ждал.
В нижней половине гигантской зеркальной стены стали появляться золотые вертикальные линии. Каждое следующее деление времени проявляло их четче. Старик ждал в напряжении, когда солнце бросит лучом в Континенталь под единственно правильным углом. И только Старик знал на пирсе момент и место.
Глядя оттуда в зеркало Континенталя, дождавшись, когда солнце выпустило луч в ту единственно правильную клетку стеклянной шахматной доски, в уместившуюся там меренгу облака, вспыхнувшую ослепительной магниевой вспышкой, Старик ощутил себя в своем моменте.
Магнием подожгло зеркальные клетки Континенталя. Бросились расти вверх четыре золотые полосы мачт барка, вспыхнули оранжевым поперек реи, заволновались нити снастей, горящим белым залило костяк корабля, и, во всем своем королевском оперении, предстал перед Стариком барк, снова вызванный к жизни могучим заклинанием своего стража и повелителя.
В этот единственный момент прихотливой игры солнечных лучей Континенталь превращался в магическое зеркало барка, окрылял его вновь миражем призрачных парусов, чтобы вызвать, вернуть Старику из уходящего и исчезающего во времени сияющего оперением летящего бога.
Каждый солнечный день стеклянный небоскреб, растворившись в собственном непереносимом глазу блеске, превращался в сияющее месиво лучей, в храм момента, где разрушаемое временем прекрасное хранится как в музее реликвий материализованных вибраций красоты.
Он дарил Старику светящийся, живущий жизнью вспышки, образ белого божества, при котором жил, кормился и умирал Старик, числясь простым поклонником.
Чешуйчатая вода внизу держала на себе поплавки удящих. Солнце остудило накал и держало рябь и остальное содержимое бухты и порта в обычной летней световой краске золотой желтизны. Над музейным частоколом мачт торчал и доминировал реальный частокол небоскребов. Погасла магия стекол в зеркальной стене Континенталя.
Старик с террасы Променада, привычно жмурясь, смотрел на четырехмачтовую бабочку на приколе, следил, как проникает сквозь воздух идущий из океана через бухту и мачты к нему свет и воображал, что видел белый барк, выходящий из бухты в океан света.
С детства Марью Павловну манило прикосновение к телу. Уже пятилетнюю и шестилетнюю, сознание своей греховности унижало Марью Павловну, клеймило.
Марья Павловна не вспомнила бы с какого момента в ее жизни она осознала прикосновение к телу как запретное. Может быть, с того вечера, как отец ее вошел в комнату, где Марья Павловна, сидя на готовой к ночи постели, занималась исследованием самых потаенных и самых зовущих для пальцев Марьи Павловны мест ее неисследованной карты тела.
О Марье Павловне стали советоваться приглушенными голосами с родственниками. Вслушиваясь из своего угла в весомые и неторопливые рассуждения семейного совета по поводу «поведения» Марьи Павловны, Марья Павловна ощущала головокружительную бездну, зиявшую за осознаваемой ею постепенно запретностью своих желаний, страдала от стыда и унижения, ненавидела родителей, поставивших ее к позорному столу публичного осуждения и мучительно тянулась к тому моменту, когда можно будет с головой погрузиться в непристойность своего занятия.
Так Марье Павловне, открывшей себя как любопытнейшее изобретение природы, пришлось ознакомиться и с последствиями своего открытия. Марье Павловне было пять лет.
Взрослые повели Марью Павловну к врачу.
Как выследила Марья Павловна из их шепотливых переговоров, врач этот предназначался для взрослых же. Однако согласился посмотреть Марью Павловну в качестве услуги кому-то, кому был обязан другой весьма ценной услугой. И Марья Павловна, как расплата за услугу, отправилась в высоко-потолочный, сверкающий никелем кабинет. И там суровая решительная женщина в белом халате и резиновых перчатках потрясла Марью Павловну бесцеремонными и неестественными, по ее, Марьи Павловны, мнению, манипуляциями над ее, Марьи Павловны, телом.
Марья Павловна, имея стаж пребывания в мире неполных пять лет, относилась к его порядкам с сентиментальным уважением. В силу этого, Марья Павловна шла рядом с матерью из растоптавшего ее пятилетнее достоинство сверкающего кабинета и жалась к матери, лебезя нашкодившим ребенком, потерпевшим наказание.
Взрослые предложили Марье Павловне соломинку. Ее обвиняли в дурных наклонностях, и это оскорбленно чуяла Марья Павловна, но фальшиво предлагали Марье Павловне разговоры о нездоровьи. И Марья Павловна ухватилась за эту фальшь с радостью утопающего, породнившегося с соломинкой.
Холодящее прикосновение металлических инструментов сверкающего кабинета поселило панику и страх в душе Марьи Павловны. Она заискивающе заглядывала в глаза матери и лгала вдохновенно и искренно:
— Мама, ведь теперь, после доктора, со мной не будет больше этого?
Мать ее радовалась и кивала головой.
Однако, уже на следующий день, отец Марьи Павловны, войдя перед сном в их крохотную и душную общую комнату, застал Марью Павловну за вдохновенным изучением своих, столь интриговавших ее, интимных особенностей и, дрожа от негодования, накричал на нее, сообщив ей, что она неисправимо плохая девочка.
Марья Павловна, оторванная от интереснейшего занятия так, словно резкая пощечина вывела ее из сомнамбулического сна, с пылающими ушами и грохочущим от испуга сердцем отвернулась к стене на своем узком диванчике и приложила все усилия забыть духоту и отцовские обвинения и убежать в сон.
Марья Павловна имела счеты с миром еще с пеленок. Дело в том, что в этом возрасте Марью Павловну впервые бросили. Впервые отказали в любви. Война отказала Марье Павловне в родителях. Так, родная мать Марьи Павловны вышла из дому, чтобы не видеть орущую в смертельном голоде дочь и самой умереть невидимой где-то в переулках набитого эвакуированными города, свалившись в предсмертных голодных судорогах. Отец Марьи Павловны окончил короткую жизнь в горящем военном самолете, в последнем пути его к земле. Марья Павловна проорала двое суток в вонючих тряпках, заменяющих пеленки, требуя возвращения к жизни, и изможденные ее криком соседи отнесли Марью Павловну в больницу, прикрепив к тряпкам записку о фамилии ее, имени и отчестве.
Так зародилось у Марьи Павловны хроническое недоверие к искренности забот о ней и любви к ней, закрепленное опытом ее прибывания в больницах, детских приемниках и детских домах. К моменту усыновления Марьи Павловны ее новой семьей это уже сильно развилось в Марье Павловне вместе с робкой мечтой о спасении и избавлении.
Впоследствии, уже в эмиграции, пастор сказал Марье Павловне с укором: «Надо верить, Марья». И у Марьи Павловны возникла надежда. В стране неверующих никто не учил Марью Павловну верить в Бога. Марья Павловна поверила в пастора.
Так Марья Павловна познакомилась со смертью с первых дней жизни.
Никогда Марья Павловна не могла вспомнить ни одного лица с родственными чертами, опускавшегося над ней, или улыбающегося ей, или просто глядящего на нее.
Но помнила свой крик в пустоту и голодное изнеможение от этой работы крика и испарину мокрых тряпок и беленый стенами холод воздуха в комнате.
Дальше — провал и факты, почерпнутые из рассказов ее вторых родителей. Рассказы, в основном, сводились к одному, зазубренному Марьей Павловной до ненависти, утверждению: «Мы тебе жизнь спасли».
Марья Павловна безуспешно пыталась из семян этих, укором направленных в нее слов, вырастить в себе ростки благодарности, но не добилась успеха, махнув на себя рукой, и вновь ощутив себя в чем-то виновной.
Марья Павловна сохранила с той несознательной поры страх одиночества и привязанность к смерти, два дня и две ночи единственно верно продежурившей у ее осипшего крика и вонючих распашонок.
Марья Павловна уверовала в смерть, как в могучего освободителя, уверовала в ее дружественность и возвращалась к мыслям о ней как должник, получивший отсрочку. Марья Павловна ощущала голод к оставшейся ей жизни, сколько бы ее не оставалось, пыталась заглатывать ее, торопясь и не пережевывая, часто без работы инстинкта самосохранения.
С тех самых времен, как Марья Павловна приняла на веру сюжет первой прочитанной ей сказки, сны и дневные видения подчинили себе ее воображение, настигали везде, где удавалось Марье Павловне незаметно для взрослых выключить себя из окружения, затягивали ее топкой обволакивающей тиной миражей.
К ней являлись боги и принцы, рыцари и волшебники, отшельники и пираты. Марье Павловне не было важно добрые они или злые. Важно было чтобы они ее любили. Важной была их красота, их сила и сверхсила, которую они готовы были положить к ногам Марьи Павловны, ибо Марья Павловна, еще не способная читать, именно так воспринимала читаемое ей другими; в расцветавшем с ростом воображении Марьи Павловны герои прикасались к ней точеными и могучими руками, ласкали голову Марьи Павловны, целовали ее в губы, сжимали плечи. Они увозили ее в свое царство.
Видения Марьи Павловны были красивы и любовны, однако ни одному из героев Марьи Павловны не была позволена вольность прикосновения, которую позволяла себе с собой Марья Павловна. Сие кощунство обходилось воображением Марьи Павловны, как естественный запрет, воссоздаваемый ею автоматически, без обдумывания, кем-то когда-то задиктованный, без обсуждения с собой или ощущения его неправомочности.
Открытие сей тайны следовало заслужить. И надо сказать, что принцы и боги, рыцари и волшебники покорно несли службу поклонения Марье Павловне, пока не взбунтовались в повзрослевшей Марье Павловне, потребовав для себя материальной оболочки и награды за верную службу.
Тогда Марья Павловна предъявила одному, но безуспешно, потом другому рыцарю, принявшему материальную оболочку и навещавшему ее на глазах у возбужденных и подозрительных соседей и родителей, внушенное ей с детства этими родителями и потому по ее к ним доверию законное требование отвести ее поначалу к венцу. Все, что последовало потом, обидело Марью Павловну и ввергло в глубокую депрессию. Марья Павловна снова остро ощутила одиночество.
И опять о сказках. С тех пор, как Марья Павловна услышала первую прочитанную ей или рассказанную сказку и обнаружила себя в конфликте с родителями в никелевом кабинете, Марья Павловна включилась в сюжеты.
Но прежде всего Марью Павловну захватил сюжет жизни. Марья Павловна не знала законов его развития, но ухватилась за него с отчаянием безработного, почуявшего работу и с в о ю работу, с отчаянием от рождения отверженного, почуявшего признание и с в о е признание, с отчаянием невзлюбленного, почуявшего любовь и с в о ю любовь.
С тех пор, как Марья Павловна увидела первый фильм, Марья Павловна предъявила претензии к жизни на сюжетность. Марье Павловне не были интересны несобытия. Все, что Марья Павловна ощущала как события, не случалось с ней в жизни, но и вне того, что Марья Павловна ощущала как события, Марья Павловна больше и раз навсегда не жила. С тех пор Марья Павловна отвергла жизнь вне ее событийности.
Несобытия между событиями мучили Марью Павловну: часы, работавшие маятником на стене, отсчитывая пустые минуты вне событий, убивали Марью Павловну пустотой работы. Родители, оставившие Марью Павловну на пару часов одну в скромной комнате их огромной коммуналки, вернувшись, убивали Марью Павловну пустотой, с ее точки зрения, замечаний. Школа убивала Марью Павловну скукой стереотипа, Марья Павловна ненавидела стереотип. Стереотип никогда не был событием, пока не превращался в подонство мысли и поведения. — Когда учителя глаголили о гениальности и богоподобности вождей, а ученики запирали длиннокосых девочек в темных коридорах, впятером на одну, Марья Павловна реагировала страхом и отвращением, и это было событие, мучившее хуже скуки.
Позднее, когда Марья Павловна, измученная событийностью, не стихийной, а той, которую она, как заклинатель змей из кувшина, вызывала из собственной жизни, познакомилась с пастором, и это грандиозное событие, после которого, она знала, ничего столь же важного уже не могло случиться, толкнуло ее подводить итоги и вынести приговор самой себе, она пришла к выводу. Что родилась быть режиссером серийного фильма, поставленного ею самой, по написанному ею сценарию, с собственной режиссурой и собой в главной роли. Фильм этот не был комедией, ибо Марья Павловна испытывала тяготение к трагическому жанру. Фильмом этим была ее жизнь, руководимая и подконтрольная ею сначала неосознанно, а позднее — как результат усталости художника, закончившего тысячу красивейших и страшных картин и истощившего свои душевные силы, — со злобной настойчивостью того, кто осознал свой путь как поиск нереального сверхъестественного, должного непременно выйти из укрытия, и продолжает этот путь как подтверждение выбора и вызов второстепенным героям сценария.
Марья Паловна мучилась посвященностью. Знакомство с разновидностью чувств, и в первую очередь с любовью, ибо Марья Павловна любила всегда, от момента рождения до всех последующих и последних, привело к знакомству с ее противоположностью — ненавистью, через переходный момент — отчаяние.
Манера шептать, разговаривать сама с собой, вызывая на интервью любого понадобившегося духа или волшебную оболочку, может и существовавшую где-то телесно, для фантастических свиданий, сохранилась надолго. Даже когда Марья Павловна заработала отвращение к реальному сексу, во времена ее первого замужества, куда вскочила Марья Павловна невинно, в соответсвии со всеми идеалами родителей и соседей, фантастический секс всегда присутствовал в воображении, как существующее недостижимое или как несуществующее для нее недостижимое, ибо все в этом должно было быть совершенно.
Однажды в школе, от игнорирования учительского энтузиазма спровадить Марье Павловне информацию о чем-то, что ей, Марье Павловне, программой было предусмотрено знать, в общем, от полного отсутствия на уроке, присутствующая Марья Павловна обратилась за помощью к белому блокнотному листу бумаги, маниакально увлеченная идеей, с помощью скрупулезной техники заполнения крестиками, сделать лист из белого черным. Марья Павловна выбила из сил правую руку к концу урока и закончила, бездыханная, только к концу перемены, когда Галка Ефремова, соседка по парте, по району и по убиению внешкольного времени, отрезвила Марью Павловну, как она часто делала в течение пятнадцати лет их соседства по району и по жизни, чтобы потом, через пятнадцать лет, спокойно и трезво отказать Марье Павловне от дома по причине мер педосторожности в ее, галкином, замужестве, так отрезвила Марью Павловну простым вопросом: «А это зачем?». Марья Павловна не знала зачем и что может дать ей завершенность этой таинственной работы, и ответила также упрощенно: «Просто так».
И часто в своих последующих и слишком частых стремлениях достичь совершенного в минимальном, что практически не давало ей возможности довести до конца хоть что-нибудь, Марья Паловна вспоминала этот листик бумаги, зачерненный крестиками от верхнего среза до нижнего и от левого до правого. Он странным образом вставал перед глазами, и звучало в ушах галкино предупреждение, которое Галка выразила как практическое удивление: «Это зачем?».
Когда Марья Павловна впервые встретила пастора в маленькой церкви на берегу итальянского Средиземного моря, Марья Павловна знала о нем в абсолюте феноменальную, потрясающую вещь — пастор был совершенно красив.
То же самое было с книгами. Марья Павловна начинала книгу с определенной целью — закончить. Это было заданием, целью, вызовом. Гордостью пионер-лагерной: я это читала. Престижем — это и это я прочитала еще в таком-то классе. Нужна была законченность — нудная страница за другой нудной, «надо», «не пропускать», «ладно, на сегодня отмучилась», удовлетворение — «вернусь к этой нуде завтра», чтобы никогда не вернуться, потому что надо прочитать в совершенстве, не заглядывая в середину, не начиная с конца.
Так Марья Павловна не прочитала много книг — из-за нежелания пропускать страницы в взрослых книгах, за которые она бралась в детстве, в добавление к тому множеству, которое одолела, проведя в более солидном после детства возрасте в библиотеках большую часть своей жизни.
Таким же образом Марья Павловна не закончила много начинаний и рукописей — от страха сделать не в совершенстве.
Всю жизнь Марья Павловна безуспешно стремилась получить и сделать совершенное.
Еще Марье Павловне хотелось достижений. Каких-то невероятных достижений, неизвестно где и когда, и достижений абсолютных.
Впоследствии пастор сказал: «Разница между идеалистами и людьми трезвыми в том, что нормальные люди посещают воздушные замки иногда, а идеалист поселяется в них на постоянное место жительства».
Марья Павловна выдумала свой мир сразу, с самого начала. Но этот мир никогда не имел постоянства. Те самые замки в воздухе менялись в зависимости от того, что поразило воображение Марьи Павловны, голодное до новой идеи сегодня.
Марья Павловна также не имела постоянства самой себя в том мире, завися от идеи на сегодня. Чужая оплаченная фантазия в виде книг и кинопродукции держала Марью Павловну в хронической зависимости, диктуя Марье Павловне в каком виде сейчас она существует не здесь, но однако и без точного адреса. Что должно происходить, развивалось в мозгу спонтанно, на космической скорости, как и полагается фантазии.
С детства Марья Павловна страдала от праздников. Обстановка и настрой вокруг в прадничные дни убеждали Марью Павловну, что в них надо веселиться. Веселье, каким она видела и чувствовала его вокруг себя в эти, очевидно положенные для восприятия как особенные, дни, депрессировало Марью Павловну. Именно потому, что Марья Павловна ожидала чего-то особенного, чего-то не от мира сего, ей хотелось плакать. И хотелось умереть.
Марья Павловна помнила себя на большой кухне большой коммунальной квартиры, сидящую на столе в праздничном костюмчике в уединении тогда, когда гости, полагающиеся на праздник, собрались в их комнате, что была через три длинных коридора от кухни. Марью Павловну мучила тоска, хотелось чего-то, чего не существует, но желание этого чего-то следовало выстрадать, ибо страдание приближало к этому, а присутствие возле гостей и праздничной еды сообщало чувство непринадлежности и потому давало боль. Марья Павловна, сколько себя помнила, страдала непринадлежностью, и боль эта впоследствии стала хронической и обрекла Марью Павловну на одиночество, сообщив Марье Павловне манеры неуверенной в себе пожизненной студентки, контролирующей свои движения на людях до боли в костенеющих суставах. Но и этого мало — надо было потом, без людей, еще долго вспоминать и мысленно поправлять себя, и страдать от того, что исправить невозможно те, найденные ею по памяти неправильными и могущие, и очевидно, показавшиеся всем смешными движения, а уж тем более слова Марьи Павловны. Марья Павловна могла не спать ночью, повторяя себя и ужасаясь неправильности сказанного, осуждая себя за сказанную глупость, и, конечно же, невпопад сказанную.
Так Марья Павловна сидела на столе на кухне в праздничном костюмчике, не зная куда себя деть и как найти себе место в празднике, пока не подошла соседка и не спросила удивленно и сочувствующе, чего собственно и ждала, как милости от неба, Марья Павловна: почему она не там, где все. Отчего Марья Павловна с удовольствием разрыдалась.
С раннего начала своей жизни Марья Павловна стала ощущать себя в ловушке. Переполненная чужим народом квартира казалась устрашающей многокоридорной засадой, где проходы, как щупальцы, расходятся от кухни, и все дороги ведут в кухню, как в Рим.
Школа была еще одной пыткой, которой нельзя избежать, и, следовательно, насилием.
Марью Павловну поражало и терроризировало, что где бы она ни находилась, людей вокруг всегда было слишком много. Даже ночью, в тесной душной комнате с двумя стариками, храпящими на соседней к ее дивану кровати и распространяющими запах кислого старческого пота, Марья Павловна не могла избавиться от ощущения людской западни и ненависти к скученности этого города.
В семье Марья Павловна заработала острый комплекс вины и неблагодарности. Это было орудием воспитания ее для родителей. Марья Павловна предположительно должна была принять все во имя благодарности. Такова была база взаимоотношений между ней и приемными родителями. Все, что искалось Марьей Павловной человечески нормальным путем, ставилось под сомнение и несогласие, и называлось неблагодарностью. Марья Павловна долгое время не понимала, что несогласие это идет не только от несогласного характера Марьи Павловны, но и от генов, несущих в себе несогласный и независимый дух ее собственных родителей, ни по крови, ни по национальности, ни по наследственному кличу воителей с осторожным выживальческим приспособленческим духом ее второй семьи не совпадавшим.
Марья Павловна привыкла жить виноватой.
Впоследствии Марья Павловна, сама того не сознавая, перенесла прототип своей приемной семьи на свою собственную, ибо сие было единственное, к чему привыкла, что вошло в плоть и кровь до автоматизма, и что где-то считалось ею за должное. Требования и обвинения стали взаимоотношениями Марьи Павловны с ее собственной дочерью. Ибо приемная мать Марьи Павловны стала теперь, в лице Марьи Павловны, матерью Катюши, несмотря на всю ненависть Марьи Павловны к одному воспоминанию о считавшейся ею правильной и для всех неизбежной жизни в своей семье.
Позднее пастор сказал: «Ты должна забыть, Марья. Забыть и простить».
Забыть, как главное, что в жизни происходило, было сложно, но постепенно уходило из памяти само по себе, оставаясь только штампом поведения.
Простить — Марья Павловна размышляла над этим, но не знала как. Марья Павловна понимала, что нет злости — есть въевшееся в нее отрицание того факта, что сама вся эта жизнь в семье, целиком и полностью, могла случиться. Марья Павловна не жила в ней, когда жила в ней, и не жила ею после. Марья Павловна ее и до побега в эмиграцию, и после отрицала. Было ли это гордостью, не желавшей признать существовавшего унижения, или полной непринадлежностью, Марья Павловна не знала, и упиралась, как в тупик мысли и чувства, в пожелание: «Лучше бы я умерла».
Марья Павловна как-то сказала пастору: «Все манипуляторы занимаются вселением чувства вины в жертву. Прием осуществления контроля».
Пастор не любил Марью Павловну, когда она разглагольствовала таким образом. Пастор в этих случаях молился за Марью Павловну и плакал.
Еще от приемных родителей Марья Павловна унаследовала пристрастие к негативизму, которое развивала в себе и культивировала, как средство выплескивать раздражение и неприятие чего-либо, и перенесла в свою собственную семью как стереотип отношений с жизнью.
Родители Марьи Павловны, рожденные в конце девятнадцатого века, пережили несколько войн, погромов, революций, терроров и блокаду.
Марья Павловна легко переняла от вторых родителей печальный взгляд на череду житейских событий, легко, но не до конца, ибо была в Марье Павловне иная наследственность, прорывавшаяся в ней всегда неожиданно, как яркий свет сквозь плачущие облака, и исчезавшая без предупреждения, оставляя Марью Павловну ее развивавшейся депрессии, расцветавшей посреди родительских стонов, плача, жалоб и критицизма всего и всех.
Стыд самой себя — вот что преследовало Марью Павловну с детства. Стыд довольно раннего физического развития с забавными особенностями, на которые девочки в пионерских лагерях, куда мать таскала Марью Павловну каждое лето по той причине, что работала там бухгалтером, обращали внимание и шептались, хихикая, друг с дружкой. В этих пионерских лагерях Марье Павловне приходилось представать на обозрение девиц и суд шептаний за спиной при походах отрядом в баню. Марья Павловна ненавидела девиц, ненавидела лагерь, ненавидела баню, ненавидела себя и ненавидела мать за неотвратимость этого пионерлагерного унижения.
Стыд расти в семье еврейской, ибо Марья Павловна, из преданности своей приемной семье, считала себя еврейкой, не будучи ею, зная, что оказалась ребенком усыновленным и крест пионерлагерного и дворового среди детей презрения и травли несет незаслуженно.
Короче, Марья Павловна себя стыдилась.
Первый побег Марьи Павловны от жизни был в кино, второй — в книги, третий — в театр, последний — в эмиграцию. Было и остальное мелкое множество. И чем бы ни увлекалась Марья Павловна, все становилось страстной попыткой побега.
Марья Паловна мечтала об отдельной жизни. Изолированность была мечтой и болезнью Марьи Павловны. По ночам в их комнатушке, страдая от потного запаха и храпа двух стариков, Марья Павловна делала планы — как отделить для себя угол в большом, пыльном, темном коридоре, куда входили жильцы с лестницы, и где хранили в огромных старых комодах прабабушкины тряпки. Этот план занимал Марью Павловну много ночных лет, занимал не только сладостью представления себя изолированной в коридорном углу за воображаемой деревянной перегородкой, но также инженерностью проблемы — как эту перегородку в этот большой, но неудобный для перегораживания коридор поставить. Марья Павловна решила просто — отрезать угол не достающей до высоченных потолков старинного здания стенкой и запихнуть в этот треугольник кровать и лампочку. Была еще политическая проблема, которую, с дипломатической точки зрения, решала Марья Павловна по ночам, начиная с семилетнего до тридцатилетнего возраста — раздел, вернее, отрез куска территории, принадлежавшей двадцатиперсонному коммунальному обществу.
Мать сказала сакраментальную фразу: «Соседи не разрешат». Для Марьи Павловны, знавшей негативизм родителей и преклонение их перед мнением соседей, это означало: «Я не разрешаю». Мать Марьи Павловны любила не разрешать от имени кого-то, что всегда раздражало Марью Павловну лживой дипломатией. Однако зная ревностно-собственнические склонности коммунального общества, Марья Павловна допускала процент правды в утверждении. Коридор принадлежит всем, и потому кусок коридора не должен принадлежать одному.
Эта ли несостоявшаяся утопия о счастьи в коридоре, или природная изолированность Марьи Павловны, поставили ее раз и навсегда в оппозицию к любому обществу, где было больше двух. Позднее Марья Павловна выключила из счета вторую персону. Еще позднее Марья Павловна осознала, что с трудом выносит саму себя.
Марья Павловна никогда не могла понять секрета ее неэффективности в ответах либо на реплики, либо на ситуации. Плюс к этому Марья Павловна обладала неэффективностью убеждения кого-либо в чем-либо.
В пионерском лагере шла «игра на местности». В группе Марьи Павловны было шесть девочек, включая девочку Марью Павловну. Только Марья Павловна правильно прочитала по карте расположение искомого пункта. Все пять дружно с Марьей Павловной не согласились и вся группа ушла в совершенно противоположную сторону. Марья Павловна надрывалась до слез, убеждая в правильности своей догадки. В конце концов все устали искать в неправильном направлении, сели и стали просто так ничего не делать. Закончившие игру и бесцельно шатающиеся по лесу пионеры набрели на них и сообщили, что финиш совсем в противоположном углу карты. «Ага! — торжествовала Марья Павловна. — Я говорила!» «Все равно это не ты сказала, а они сказали», — было объявлено Марье Павловне, и Марья Павловна не могла понять за что такая немилость.
Из антипатии к себе Марья Павловна в течение большей части своей жизни себе не принадлежала. Марья Павловна в основном искала кому и чему принадлежать. Это сочеталось у нее с идеей о суровом своем предназначении. Туманном и тяжком, но высоком. В юношеских годах своей жизни Марья Павловна принадлежала влюбленностям, страстным и анонимным. Марья Павловна любила посылать букеты актерам театра без записок, восхищаясь ими на премьерах, куда в любую погоду «стреляла» у входа в театр билетики, и окружала сюжетами со своим участием героев книг.
Но поиск совершенства принадлежности, как безымянные цветы актерам, и совершенства предмета, как красота ее мужей, в этом абсолютном принадлежании кому-нибудь, в сочетании с полнейшим отсутствием какой-либо коммуникабельности и высокомерным отказом вести компромиссные переговоры с реальностью, сделали Марью Павловну плакучей ивой над памятным кладбищем своих принадлежностей.
Позднее пастор сказал: «Ну и что же, что ты не чаяла свою жизнь без любви к мужчине, а теперь ты будешь делать свою жизнь через Бога».
С детства Марья Павловна не слышала.
Слух у Марьи Павловны был в любом случае далек от совершенства после тяжелого, полного слез и стонов, и бессонных ночей, и гноя воспаления среднего уха в холодном и снежном родном климате.
Но была другая анемия слуха, которая удваивала первую.
Марья Павловна была сконцентрирована на себе. Концентрация на себе двигала Марью Павловну через процесс ее присутствия в этом мире.
Ее неслышное существование не хотело слышать существования других. Это существование других, за исключением избранных ею и, следовательно, обожаемых, беспокоило и раздражало шумом и претензиями. И это все, что Марья Павловна об этих других знала.
Марья Павловна могла часами слушать своего гениального, по мнению всех, дядьку, брата матери, который любил делить с ней замыслы великих инженерных идей, в упрощенном для Марьи Павловны-подростка изложении. Но Марья Павловна относилась холодно и настороженно к всегда насмешливому и ядовитому военному инженеру и шахматисту дядьке, который часто над ней подсмеивался и называл, как Марья Павловна однажды услышала, за глаза просто «дурой».
Марья Павловна не знала, почему ей надо, относительно дядькиных просветительных лекций, слушать то, что она попросту не слышит. Дядька считал ее великолепным слушателем, у которого не все потеряно, и Марья Павловна принуждала себя следовать такому о ней мнению, потому, по крайней мере это дядькино мнение, выглядело как комплимент, и слушание занимало время, когда тоскливо было выдумывать как его занять. А еще потому, что не знала как от этих лекций отказаться, в силу своей стеснительности и нерешительности, и неумения произнести твердое «нет». И часами Марья Павловна смотрела в большие очки крупного, с лысиной, красивого дядьки, ничего не слыша и не стараясь, и от этого уставали глаза, потому что Марья Павловна не переносила смотреть подолгу в чьи-нибудь очки, и людей с очками не любила. И тяжелели веки до того, что, в конце концов, ужасно хотелось спать.
Пастор как-то сказал, сердясь, после того, как вот уже три раза сказал Марье Павловне что-то одно и то же о Библии: «Я повторяю тебе в последний раз, и если ты не услышишь — я больше не повторю… Теперь перескажи что я сказал».
Марья Павловга с трудом повторила что-то, что было эхом в ушах от слов пастора. Марья Павловна еще не доверилась Библии и пастору.
Когда Марья Павловна впервые услышала обращение к ней пастора и посмотрела в его большие линзы, что-то от одностороннего процесса общения с дядькой напомнило о себе. И Марья Павловна повторила старый трюк, когда нужно было отвязаться от чего-то, навязываемого ей в уши, улыбнулась и приготовилась спать с открытыми глазами.
Это было в итальянской церкви, на берегу Средиземного моря, в городке, где сконцентрировались эмигранты, ожидая разрешения в виде визы на прыжок в Америку.
В основном безбожники, из страны с запрещенной религией, нашли себя объектом работы миссионеров-американцев, пытавшихся, с помощью переводчика, втолковать им Слово Божье.
Элегантный пастор, в мирском спортивном свитере, подошел к Марье Павловне со Словом, не зная того, что привычка Марьи Павловны — не слышать. На просьбу пастора выслушать его, Марья Павловна, по примеру множества эмигрантов, ответила просьбой помочь ей вырваться в Америку. Только за тем, как и другие, Марья Павловна и пришла в эту церковь.
Но Марья Павловна у в и д е л а, и очки пастора не внушили ей привычной антипатии к людям с очками, глаза пастора с огромными, увеличенными стеклом, паучьими, как она для себя охарактеризовала, ресницами. Голубые глаза ее не то что привлекали, а загипнотизировали своей лучащейся красотой.
Сломанный рефлекс антипатии к очкам обострил внимание слуха, и Марья Павловна осознала, или отметила без интереса, что Слово в руках пастора и то, что он произносил, было о Боге.
Марья Павловна вежливо, привычно улыбнулась, разрешая высказаться симпатичному пастору мимо ее ушей.
Так началось.
Когда Марья Павловна закончила девятый класс ненавистной школы, ненавистный ритуал лета был неожиданно изменен родителями. Вместо каждогоднего выезда в пионерские лагеря, где мать Марьи Павловны работала бухгалтером все непереносимые три смены, а Марья Павловна, будучи неколлективным и некоммуникабельным ребенком, мучилась проблемой адаптации к сколоченному на тридцать дней по признаку возраста коллективу, мать Марьи Павловны предприняла выезд с Марьей Павловной и ее отцом в Крым, в Феодосию.
Причиной такой финансовой решительности матери Марьи Павловны послужила летняя командировка дядьки Марьи Павловны, родного брата матери Марьи Павловны, в Крым, на испытания подводных ракет на секретной спецбазе под Коктеблем. Солидная инженерная величина — дядька, обещал матери Марьи Павловны денежную поддержку и сильно подбивал мать Марьи Павловны на ломку летнего устоявшегося и осточертевшего Марье Павловне ритуала.
Марья Павловна устала ждать, сколько матери Марьи Павловны удастся выторговать финансовой поддержки у дядьки, в результате длительных вечерних дискуссий с ним в их тесной комнате, проводившихся на высшем дипломатическом уровне, ибо мать Марьи Павловны считалась в семье искусным дипломатом, и отец Марьи Павловны часто вздыхал: какой тайный советник не состоялся. Марья Павловна перешла от возбуждения к потере надежды, поскольку была склонна и к быстрому самовозгоранию, и к быстрому разочарованию.
Но поездка в выжженные степи Феодосии состоялась. И после трехдневной дипломатической борьбы с курортным комитетом, контролирующим цены на комнаты и сдирающим процент с частников, сдающих эти комнаты, мать Марьи Павловны от комитета ускользнула и нашла-таки комнату, сдаваемую нелегально и довольно далеко от моря.
В этой маленькой сырой оштукатуренной с потеками комнате Марья Павловна увидела, в отсутствие взрослых, на полу бутылку кагора и заинтересовалась запретным напитком. Никогда, даже на Новый год, Марье Павловне не разрешалось отмечать праздник чем-либо, кроме лимонада, и Марья Павловна, которой было уже пятнадцать лет, решила, что в таком солидном возрасте должна знать, что именно в этом мире запрещено.
Бутылка была уже распечатана, и Марье Павловне не пришлось пугаться конфликтов из-за опробывания родительской бутылки для гостей. Марья Павловна опрокинула бутылку на язык и ощутила ожог, спиртовой запах ударил в ноздри, и Марья Павловна задохнулась. Вкус показался отвратительным. Пришлось сплюнуть на пол. К тому же красное вино волной из потревоженной бутылки ударило в лицо. Пришлось мыться и затирать пол с ощущением отвращения и удивления: и зачем делать истории — «ей это нельзя пить, дайте ей лимонад» — из-за этой вонючей красной пакости. Пейте себе на здоровье.
Марья Павловна оказалась легко внушаема, и сказанное когда-то отцом «плохая девочка» отпечаталось в ее натуре и руководило ею подспудно долгие годы, пока Марья Павловна не сбросила проклятие на пороге церкви, где о ней помолился пастор.
От чувства одиночества и изолированности Марья Павловна стала сердитым человеком.
Марья Павловна бродила по Петербургу, подглядывая в окна кафе, на высоком фундаменте, так что выставлялись на обозрение ноги сидящих за столиками, и шли эти окна от цоколя до второго этажа, и Марья Павловна проходила мимо, сердясь на ноги сидящих за столиками, в парадных туфлях на шпильках и лакированных мужских ботинках, потом на блаженные, интригующие друг друга лица, и умирала от зависти. Некому было пригласить Марью Павловну убить вот так время в кафе.
Марье Павловне было двадцать два года, когда она осознала себя сидящей в вагоне метро в важный момент своей жизни. Никого в этом вагоне, кроме нее, Марьи Павловны, не было. И вошла пара, и почему, кто их знает, в пустом вагоне они плюхнулись от счастья прямо рядом с Марьей Павловной. А девица эта счастливая уселась прямо на край марьи павловны шубки. И Марья Павловна взяла край своей шубы двумя руками и выдрала из-под девицы. Пара затихла, как будто ее водой облили посреди радости.
Марья Павловна испугалась и устыдилась собственной злости. Злость одолела Марью Павловну неожиданно. Пара сбежала из вагона, и Марья Павловна застрадала, от злости уже на себя, что так постыдно показала себе и им слабость одиночества.
Марья Павловна этих двоих ненавидела. Марья Павловна ненавидела всех кафешных проходимцев в их лакированных пошлых туфлях и маскированных интригующими улыбками лицах.
Секрет радости не открылся Марье Павловне.
Марья Павловна развивала талант прятаться.
Двоюродный брат из ее приемной семьи как-то сказал:
— Ты всю жизнь провела за телевизором.
Другим убежищем была публичная библиотека. Марья Павловна не всю молодость провела за телевизором. Оставалась добрая часть сидеть в библиотеке при зеленой лампе на столе в огромных, надо задрать голову, чтобы увидеть старинные потолки, залах. Здесь был дом, отсюда не выгоняли до закрытия, здесь не беспокоили.
Марья Павловна помнила о себе странную вещь.
Когда Марья Павловна стала переходить из детства в пятнадцатилетнюю возмужалость, на лице у Марьи Павловны появились прыщики. В обычные дни безобразие это на лице не причиняло гордости Марьи Павловны большого ущерба. Но бывало так, и весьма в жизни Марьи Павловны редко, что была она приглашена выйти куда-нибудь, с родителями или с сдвоюродным братом, что, как она понимала, требовало парадного вида. И вот тут Марья Павловна устраивала сборы. Почему-то всегда, и на всю жизнь это сохранилось за Марьей Павловной, волнение сборов начиналось с утра, но это только волнение: нервная дрожь и воображение — что будет, как случится, и как она вообще повернется на людях, чтобы не упасть и чтобы не показать, в какое полуобморочное состояние загоняет ее необычность ситуации, — сами же сборы начинались в последнюю минуту, точнее, в последний час, когда кульминация волнения и ожидания доходила до необходимости вылиться в действие, немедленное действие, с беготней, нервозностью, бешеными поисками нужных вещей, глажкой юбок в панике, чисткой туфель дрожащими руками. Но самое интересное, что, приводя в порядок лицо, Марья Павловна вдруг находила необходимым избавиться на сей парадный вечер от прыщиков, и приходила, обязательно опоздав, в весьма аккуратном виде и со свежими цветками удаленных ненавистных прыщиков на лице.
Та самая Галка, с которой Марья Павловна восторженно и удивленно считала годы до взрослости, а, следовательно, освобождения от родительского гнета, годы, проведенные в частом общении, следовательно, дружбе, и было этих годов пятнадцать, начиная с их общего семилетнего возраста с первого класса, продолжающиеся через институт (галкин) и университет (Марьи Павловны), и потом замужества (галкины) и потом замужества Марьи Павловны, и обрывающиеся после второго галкиного замужества, эта Галка Ефремова имела день рождения как раз через два дня после самого последнего окончания, когда больше уже никогда не возвращаются, их столь ненавистной Марье Павловне школы. Поэтому к Галке в дом были приглашены бывшие, два дня тому назад, школьники и, соответственно, Марья Павловна, и был алкоголь.
Так Марья Павловна познала расслабление через алкоголь, радостное и чудесное освобождение от нервозности, озлобленности, затравленности своей короткой жизни.
После первого прозрачного стаканчика Марья Павловна ощутила что такое противно на вкус. Но, странно, все, что было внутри и в абсолютном несогласии, абсолютно стало в полном мире и согласии с тем, что существовало снаружи.
В университете Марья Павловна из страха остаться одной перед запутанностью незнакомого здания, забитого безликой для нее массой личностей, именующихся студентами филфака, «прилипла» к Лене Копылиной, как она «прилипла» когда-то на пятнадцать лет к Галке из ужаса перед пребыванием в одиночку в казематах школы. Теперь уже Лене Копылиной принадлежит безвольная овечка, перепуганная Марья Павловна. В этом раскладе присутствовала огромная отдача вместе с огромным терроризмом. Понятие отдать, также как и взять, во всех влюбленностях Марьи Павловны присутствовали равноправно. С одной только решающей деталью. Отдавать Марья Павловна, кроме эмоции привязанности, ничего не умела. Марья Павловна была неосознанным потребителем чужой терпимости.
Марья Павловна вошла в новую эпоху своей жизни — эпоху Лены Копылиной.
Марья Павловна жила эмоциями, никем не обученная думать, на все отзывающаяся затравленным зверьком, и старалась с помощью логического ума Лены Копылиной найти ответы неосознанному, а осознать она стремилась. Марья Павловна была голодна до осознания.
Ранее чей-то материально направленный ум не вовлекал Марью Павловну в общение. Не было настоящего контакта, и Марья Павловна чувствовала себя потерянно, молчаливо и отрешенно. Единственной пятнадцатилетней попыткой была материалистка Галка, которая не обладала большим интеллектом, и потому не оставила эта дружба большого следа для обеих, кроме того что была возможность скоротать совместно время детства. Но рано или поздно только этого контакта им обеим стало недостаточно. Галка не принадлежала к миру эмоций Марьи Павловны, так же как Марья Павловна не принадлежала к миру ее вульгарной трезвости.
Лена Копылина разъясняла ей о ней самой, и Марья Павловна впитывала как губка, но и только. Марья Павловна не могла дать Лене Копылиной ответной логики, того хлеба Лены, который она искала в других. И как-то Лена Копылина сказала: «Я не могу с тобой. И больше я тебе ничего не скажу, потому что ты заберешь все и сбежишь с награбленным».
Марья Павловна внутри себя горько согласилась с Леной. Для нее стало угрожающе ясно, что она, Марья Павловна, любит брать людей заложниками.
Расслабленной Марье Павловне нужна была помошь к действию. Нерешительность толкала ее к ожиданию, что «другой» проведет ее за ручку, как бы локоть к локтю, или хоть оставит возможность прошмыгнуть за собой в его, ее, тени. Надежда проскочить мимо драки за себя влекла Марью Павловну к людям активным как Лена Копылина.
Впоследствии она говорила о своей первой любви, когда чуть не вылетела из-за переживаний и любви к нему из университета: «Не, он не такой. Он пойдет за моей спиной. Он будет меня выручать. Он в комитет позвонит (имелся в виду деканат), он так это не оставит». Наивное ожидание «ремонта обстоятельств» от кого-то другого не покидало Марью Павловну.
И когда Марья Павловна, оказавшись в эмиграции с малолетней дочерью, ровно на противоположной точке шара от послуживших ей местом рождения Уральских гор, нашла себя в незнакомом климате непонятных стран, она поймала себя на том, что срывает страх и отчаяние в крике и попреках на дочери, как это делали ее родители, от неотремонтированных за нее никем обстоятельств и, при попытках отремонтировать самой, никак не ремонитирующихся.
И еще одно всегда доводило Марью Павловну до предельного отчаяния. Ибо все у Марьи Павловны мгновенно разрасталось в предельное и даже беспредельное. Марья Павловна, с ее не внушающей ни страха, ни почтения хилой и хрупкой конструкцией, просто не выглядела и не звучала каким-то образом правильно и подобающе-степенно, или там угрожающе-агрессивно в подобающие моменты и, к тому же, впадала в отчаяние еще прежде, чем открывала рот, чтобы произнести свое защитное и требовательное слово.
Всю жизнь Марья Павловна искала своего учителя. На учителей не везло. Учителям также не везло на Марью Павловну. Лена Копыли-на не могла долго вынести Марью Павловну. Марья Павловна имела тысячу вопросов, и вопросы были о себе. Марья Павловна не слышала Лену, когда та говорила о себе, и Марье Павловне нечего было ей ответить. Марья Павловна воспринимала все и всех через саму себя и ничего о себе не понимала. Страсть говорить о себе в тех случаях, когда Марье Павловне удавалось найти слушателя, утомляла добровольных жертв Марьи Павловны.
Лена Копылина, в ответ на алчность Марьи Павловны до информации о себе, не получая ничего от Марьи Павловны, сказала: «Опасный ты человек, Марья, ты людей грабишь».
Марья Павловна убегала с награбленным в свой мир вопросов, чтобы, переварив, выбежать обратно с новым в зубах.
Информацию о себе Марья Павловна собирала с мира по крошке. Всех, кто не пожелал участвовать в дискуссии Марьи Павловны о самой себе, Марья Павловна отрицала как реально существующих, чувствовала себя глубоко голодной от разговора с ними, глубоко ими задетой, и платила ответной антипатией.
На третьем курсе Лена Копылина и Марья Павловна поехали на студенческие каникулы в Вильнюс. Лена поехала посмотреть Вильнюс и повидать вильнюсскую подругу. Марья Павловна поехала посмотреть Вильнюс и выяснить о себе. Запертая в ситуации Копылина должна была принадлежать Марье Павловне. Но не принадлежала, а принадлежала вильнюсской подруге.
Марья Павловна, будучи настолько же робкой, насколько заинтригованной загадкой собственной личности, попыталась вставить между их разговорами пару слов о себе, но, не встретив поощрения, погрузилась в одиночество втроем.
Дело было под Новый Год. Марья Павловна сказала Лене Копылиной, что хочет встретить Новый Год одна в их комнате в студенчесокм общежитии. Марья Павловна решила сделать одиночество раняще-реальным с помощью бутылки вина, возбужденных голосов где-нибудь в коридоре или за стенами, но не в ее мире, и боя часов — ровно в полночь — по радио.
Копылина не согласилась. Мудрая Лена Копылина сказала: «Хочешь заставить меня чувствовать себя виноватой? Я тебе этого не подарю. Любовь к страданию, Марья, разрушительна. Тебе, Марья, не удастся заставить меня страдать, не удастся сделать меня виноватой».
Марья Павловна, напившись с горя, на следующее утро ничего не помнила о доме вильнюсской подруги. Обделенная на страдание.
На обратном пути в Питер Марья Павловна лежала на полке в поезде, чувствуя себя несчастной и отверженной. Лена Копылина сказала: «Марья, тебе надо знать одну вещь. Люди чувствуют себя счастливыми с другими только тогда, когда говорят о себе. Дай им шанс, Марья».
Марья Павловна, наказывая Копылину игнорированием, однако задумалась и почти пришла к обычному чувству потерянности, но замерла внутри себя, благодаря вдруг мелькнувшей догадке как озарению, что ей нужен не просто слушатель, а высокий слушатель всех и всегда.
Война, которую Марья Павловна пережила и не могла помнить, жила в Марье Павловне своей жизнью, о существовании которой Марья Павловна не знала, но под влиянием которой вполне часто говорила и действовала. Марье Павловне было очень жалко саму себя.
Марья Павловна мечтала об утешителе. Она меняла знакомых, разыскивая кто и что поймет. Какого-то одного великого открытия не хватало Марье Павловне. Ею овладел неистовый поиск чуда.
Всю жизнь Марья Павловна против кого-то сражалась, то противопоставляя себя коллективу своей группы в университете, то группе старух коммунальной квартиры, то мужьям.
Впоследствии пастор сказал Марье Павловне: «Самая страшная война, Марья, это та, которую тебе предстоит вести с собой».
Одиночество заполняло комнату серой ватой, и в этой вате сидела или двигалась Марья Павловна, и дышать было нечем. Марья Павловна была хронически больна одиночеством. Болезнь шевелилась в серой вате пространства монстром.
Позднее, очень много позднее, пастор сказал: «Марья, этот монстр — ты. Это в тебе, Марья, это не вне тебя. Только ты можешь это убить и очиститься».
Марья Павловна жила в фантазиях разного цвета. Сексуальные фантазии пришли рано и были красного цвета. Фантазии замужества — розовый цвет, близкий к сексу, но не одинаковый. Это Марья Павловна заметила поздно. Романтические фантазии путешествий, положим, от верха вселенной до тайн подземелий — голубые. Фантазии головокружительных карьер — от внезапного овладения свободным от власти и притязаний королевством, до … Бог его знает — желтые.
Полжизни провела Марья Павловна в мечтах, игнорируя ту реальность, в которой у нее не было решимости и желания жить.
Марье Павловне нужна была особая реальность, особый секс, особое замужество, особая любовь, особая карьера, особые деньги.
Была еще одна беда: хотелось немедленного свершения.
Марья Павловна годами ждала чего-то немедленного, незначительные вещи ничего не значили. Незначительность разговоров раздражала. Приговоры погоде казались людской пустотой.
Впервые Марья Павловна выслушала и восприняла отношение к погоде так, что оно потрясло ее своей простой философией, когда на собрании в церкви в Италии вошел пастор в пальто и перчатках, только что с холодного дождя, и сказал: «Не прекрасно ли, что в такую-то погоду у нас есть отличные теплые пальто?»
Марья Павловна всю жизнь, что на этих страницах, провела в проекциях любви, не состоявшейся в реальности, на экран яркого воображения в любви состоявшейся. И так было, начиная от первой ее университетской привязанности и страдания, и закончившись пастором.
Марья Павловна жила так, во всяком случае пыталась, как будто только что спустилась в ад земной жизни из рая, что, кто его знает, может быть и имело место, и с трудом могла допустить очевидную и невероятную разницу.
Медлительность и неприязнь и даже боязнь и растерянность Марьи Павловны перед необходимостью действия давали время и шанс ситуациям Марьи Павловны развиться до, не в пользу Марьи Павловны, кульминаций, и тогда ничего не оставалось делать Марье Павловне как винить кого-нибудь, и если это принималось, то открыто, а если не принималось — тогда втихую, про себя, страдая болью от результатов развившейся стихийно этой ситуации.
Вообще, при невероятной чувствительности Марьи Павловны, боль от развившейся не в пользу ее ситуации, даже если это была всего лишь шахматная партия, или шашечная, при игре с двоюродным братом Марьи Павловны со стороны приемной матери, была непереносима для Марьи Павловны, как любая другая, что большая, что малая.
Кузен Марьи Павловны, Генька, как и дядька Марьи Павловны, были оба военными инженерами и прекрасными шахматистами. Дядька, имевший первый разряд по шахматам, ни за что не согласился бы играть с Марьей Павловной при ее самодеятельном уровне, нетерпении и обидчивости.
Двоюродный брат, сносивший фантастическую ранимость Марьи Павловны, играл, иногда давая возможность ей выиграть, во что Марья Павловна верила и встречала такой результат с буйным восторгом, а иногда выигрывал сам. И тогда Марья Павловна замыкалась как захлопнувшаяся ракушка, и игнорировала всех и себя тоже, погружаясь в какой-то вакуум внутри себя, невозможность преодолеть боль и разочарование в себе. Смысла этого упрятывания в вакуум Марья Павловна не понимала и, с трудом, с неловкостью и неудобством для себя и для других, пыталась бочком-бочком из этого вакуума выбраться. Сие приносило новую боль, если было кем-то извне ее, Марьи Павловны, не понято или не принято. Тогда Марья Павловна, если обстоятельства позволяли, атаковала обидчика обвинениями, выглядевшими, как она понимала, смешно и даже нелепо.
Странным образом Марье Павловне для любви всегда нужно было расстояние. Когда тот, кто стал для нее первой университетской любовью, уехал на год в Германию, Марья Павловна исстрадалась и испереживалась, живя ожиданием и воображением встречи. Но вблизи Марья Павловна терялась, стеснялась, тяготилась своим напряжением и жила только одним подспудным желанием: убежать, создать расставание, чтобы потом, повторяя и переживая каждое слово, сказанное невпопад, или свое неуклюжее движение, начать мечтать о новой встрече.
Первый университетский бал. Было так страшно, так неуютно оказаться «там где-то», втертой стоящими телами неприглашенных в колонну зала.
И этот мало знакомый сокурсник Юра, которого приходилось все время высматривать, как бы случайно появляться на его пути и улыбаться, удивляясь этой случайности, чтобы он немедленно откликался и пригласил Марью Павловну на танец. И все ради того, чтобы не быть в толпе игнорируемых.
Умер дядька Марьи Павловны. Эта тяжелая, трагическая смерть дала Марье Павловне шанс на новую жизнь. Освободилась его комната. И началась борьба за эту комнату в той же самой коммуналке. Мать Марьи Павловны, «несостоявшийся тайный советник», выиграла суд, как неравную борьбу с государством, претендовавшим отобрать комнату для подселения нового семейства в переполненную квартиру.
Почти сразу как Марья Павловна получила таким чудом комнату, пришла угроза в виде тетки Ани, которой не хотелось жить за городом, далеко, на трех автобусах, в комнатке небольшой, но густо, как и повсюду, населенной коммунальной квартиры.
Тетку Аню не очень любили в семье матери — среди трех сестер и одного только что умершего брата, за «предательство». Когда-то, когда все они, три сестры и брат, жили за чертой оседлости в Белоруссии, тетка, вопреки воле отца и в неслыханное нарушение традиций, вышла замуж за русского. Отец проклял младшую дочь и не разговаривал с ней до смерти. Муж тетки погиб на войне. Сыновья — военные — разъехались по всей стране. Тетке Ане осталась комната в военной части под Питером, но ей хотелось жить в городе, где для нее было больше общения.
Надолго запомнила Марья Павловна тот решительный вечер, когда ею было выиграно молчаливое сражение с теткой за комнату. Каждый раз как вспоминала Марья Павловна тот страшный, упрямый, постыдный момент сопротивления теткиному вторжению, ей становилось противно и неловко за себя, но поступить иначе и позволить тетке нарушить ее суверенитет, наезжать и жить на ее территории, разрушить крепостное укрытие от коммунальной квартиры и возможность наслаждаться свободой от раздражавшей и ужасавшей ее жизни, Марья Павловна знала, что не смогла бы.
В тот вечер Марья Павловна препятствовала тетке растянуться целиком на единственном в комнате диване, сидя на нем, в центре почти, занимаясь словарями у придвинутого стола, и не двигаясь на другой конец дивана, чтобы не дать тетке, пристроившейся с другого конца, всхрапнуть, растянуться всласть, сделать вид, что она, мол, уснула на этом диване и так остаться на ночь. А потом, как это было при дядьке, совершать набеги из своего военного поселка в любой вздумавшийся ей день и оставаться сколько вздумается, общаясь с матерью Марьи Павловны и соседями, с которыми у нее, к раздражению Марьи Павловны, были хорошие, болтливые отношения. О нет, не могла допустить Марья Павловна такого надругательства над привалившим ей счастьем иметь свой угол.
Марья Павловна упорно не двигалась из центра дивана, продолжая работать у стола и с ужасом ожидая, что тетка останется на ночь. Скрючившаяся на половине дивана тетка вздыхала и пыталась подпихнуть Марью Павловну пятками в штопанных чулках. Марью Павловну этим было не пронять. Это был момент, когда Марья Павловна была «плохая девочка». Марья Павловна отстаивала право единоличной собственности на свою крепость солдатом, решившим сражаться насмерть. И тетке пришлось вздохнуть, крякнуть, прокряхтеть чего-то, поднять тяжелое полное тело с дивана и удалиться в свой военный поселок.
С тех пор тетка Аня в комнате Марьи Павловны никогла не появлялась, почти не приезжала она и навестить сестру, квартиру, полную охочих поговорить соседей, покряхтеть с ними в жалобах на жизнь.
Марья Павловна жила как грешница, отказавшаяся раскаяться.
В той драгоценной комнате, которую Марья Павловна заполучила с таким трудом после смерти дядьки, Марья Павловна повесила огромный дядькин ковер, закрывая окончательно выем в толстой коридорной стене, на который со стороны коридора была навешена дверь. Так образовывался маленький пустой тамбур между ковром и дверью, оказавшийся в какой-то момент спасительным для Марьи Павловны.
Сделала это Марья Павловна в последней надежде заглушить звук терроризировавших ее шагов ближайшей соседки Евдокии. Марья Павловна боялась их слышать — звук евдокииных шагов, мягкой поступи с пришаркиванием, доводил Марью Павловну до иступленной ярости, которую некуда было выплеснуть, оставляя только давиться ею, ощущая как в голове накапливаются странные опасные пары, сдвигающие мозг куда-то вокруг самого себя. Марья Павловна ужасалась надвигающегося момента, когда предстояло услышать их опять, останавливающиеся у двери, нарочно? Евдокия опять подслушивала? Опять подглядывала в замочную скважину? Бессилие освободить себя от муки ожидания и раздражения доводило Марью Павловну до бессонницы.
К безвыходности добавилось открытие, что и толстенный ковер все равно пробивало шагами. Правда, Марья Павловна не всегда была уверена чьи именно эти шаги и испытывала от этого облегчение.
Однажды Марья Павловна в ярости выскочила в коридор, решив поймать ненавистную на месте преступления, замершую у ее, Марьи Павловны, двери. Но там никого не было. Марья Павловна, потрясенная, прислушивалась к потолку и полу, к их старым балкам — снизу или сверху пришли запутавшие ее звуки?
Марья Павловна взмолилась о приходе к ней знакомой, у которой была отдельная квартира. Небеса сжалились и знакомая навестила.
Марья Павловна плакалась ей: «Если мне нельзя будет сбежать отсюда на неделю, я сойду с ума».
Оказалось, что можно пожить у знакомой. Так Марья Павловна выиграла неделю отсрочки от грозного несчастья — помешательства.
Пастор сказал в Италии: «Ты в школе, Марья, Бог даровал тебе сверхчувствительность. Весь мир с тобой коммуникирует. Бог учит тебя. Чему он тебя учит?»
И еще пастор сказал ей: «Ты хочешь умереть, Марья? Ты просто хочешь домой к Богу. Мы все хотим домой, Марья. Учись. Теперь у тебя миллион возможностей».
Летом, на студенческие каникулы, безденежная Марья Павловна работала в тайге в геологических партиях. Марья Павловна выучилась охотиться на рябчиков, любя дикость этой жизни, ее вольницу.
По окончании работ, два дня ехали на лошадях и выехали из тайги.
И напились в деревянной гостинице у причалов пароходов на Красноярск.
Марье Павловне за два месяца в тайге давно хотелось выпить. Работягам хотелось выпить давно и сильно. Расслабиться мечталось Марье Павловне, убрать свой вечный контроль, как будто всегда и кто-то на тебя посягает.
Напились. Была драка. Марья Павловна взяла ружье и сказала пристававшему к ней рабочему Мишке: застрелю. Толик выпихнул Марью Павловну в коридор и дрался с разъяренным Мишкой. Работяга Толик дрался «за Марью Павловну», Мишка дрался «против». Стоя в коридоре, Марья Павловна начала трезветь от страха: могла убить.
Ночевала Марья Павловна в комнате у Толика с его невестой Наташкой. Наутро Толик сказал: «Тебе нельзя пить, Марья. Я кое-что заметил. Ох, нельзя тебе пить, Марья. Сопьешься. Опасно ты пьешь, я вижу. Обидят тебя. Тебе повезло, что я вчера рядом был. Я восемь лет в тюрьме провел за наркотики, мак разводил, и пил. Я знаю. Опасные у тебя симптомы. Я вышел из тюрьмы и сразу в экспедицию. Милиция мне так сказала: поезжай, Толик, в тайгу, охладись сначала. Ты хороший человек, Марья. Я рад был за тебя вчера драться, но я тебе скажу — не пей, будь осторожна. Не с твоим характером. Широкий ты человек, страстный».
Марья Павловна ходила с подбитым глазом.
Одиннадцать лет спустя, в Риме, Марья Павловна сказала полицейскому: застрелю. И не было рядом Толика защитить Марью Павловну.
Марья Павловна была человеком врожденного нетерпения о жизни. Так случилось, что Марья Павловна сделала предложение первому своему мужу, чтобы избавиться от родительского терроризма, а за красавцем-вторым ухаживала потому, что твердо решила иметь от него ребенка. И с обоими очень быстро разошлась, потому что не признавала над собой никакого контроля, кроме высшего. Но насмешки соседей и реплики родителей о том, что никто не смог бы надолго ужиться с ней, Марьей Павловной, гвоздями ковыряли самолюбие Марьи Павловны.
Марья Павловна была разочарована своими двумя замужествами, и потому, когда бы ее ни расспрашивали, создавала легенды мужей. Свой первый брак Марья Павловна обозначила студенческой глупостью и стыдилась рассказывать, что, в силу своей полной некомпетентности в сексе, заработала в первом браке отвращение к сексу с мужчиной на долгие годы.
Второй брак был страстью Марьи Павловны, созревшей для физических страстей. Все происходившее казалось Марье Павловне нереальным, принадлежностью сказки. Тем, что может случиться только во сне и немедленно исчезнет по пробуждении. Супруг Марьи Павловны был наделен красотой и сводил с ума женщин, в том числе и Марью Павловну. Она ревновала и мучилась, и молчала из страха потерять и от неумения устраивать сцены. Марья Павловна понимала, что теряет из одного только страха потерять. И не сомневалась, что так и случится. Ждала конца, приговорив саму себя. И чтобы не пришлось пройти через унижение быть брошенной, выставила возлюбленного, собственными руками упаковав чемодан. На самом деле муж Марьи Павловны больше проводил время за карточным столом, и об этом его пристрастии ничего не знала Марья Павловна. Когда объявилась женщина с более крепкими нервами, Марья Павловна приняла это как должное и сдалась, ожидая ребенка, как существо, материализовавшееся из грустной сказки.
Марья Павловна навсегда запомнила день принятого решения — иметь дочь. Решение, продиктованное одиночеством, страстью к потерянному мужу и страхом всю жизнь оставаться с самой собой в компании.
Марья Павловна шла по одному из своих любимых огромных парков в тоскливой панике от необходимости принять это решение. Марья Павловна делать решения ненавидела. Более свойственным для нее было впрыгнуть во что-нибудь на эмоции. Марья Павловна больше не открыла дверь для мужа глубокой ночью и теперь мучилась тоской по нему и одиночеством. Страх не справиться с ответственностью в зависимом от родительской поддержки и помощи положении матери-одиночки приводило Марью Павловну в холоднопотный ужас. Решение практически зависело не от одной Марьи Павловны. Теперь она жила на двухкомнатной территории матери, и законы там издавала мать. Марья Павловна работала в две смены в школе за городом и одна ребенка не подняла бы. Голос матери был также не последним в кухонном хоре голосов перенаселенной квартиры — Марью Павловну могли казнить, осудив всем коммунальным обществом в безморальности, а могли и помиловать как мизерную неудачницу.
Марья Павловна, с того времени как обрела возрастную возможность бродить одной по городу, бродила по садовому кольцу. От Михайловского сада, через Марсово поле, по Летнему саду и обратно в Михайловский. Огромные эти парки были еще одним приютом Марьи Павловны. Зимой и летом в Петербурге, а особенно осенью, когда парки одевали себя в желтое с темно-красным, и выстилали ей эти цветные полотна под ноги, Марья Павловна бродила, переживая жизнь в голове, другую, не ту, которая была на самом деле. Марья Павловна за долгие годы своего бродяжничества вполне адаптировалась жить жизнью в парках, на берегах каналов, рек, канальчиков и большой главной реки.
Но что-то неожиданное случилось с Марьей Павловной в тот день. Внезапно дошло до Марьи Павловны, что все это время ей хотелось бродить с кем-то за руку. Марья Павловна представила и ощутила (в своей руке маленькая теплая ладошка) что может бродить за ручку с существом родным, и притом единственно родным, ибо Марья Павловна никого из своих настоящих родных так и не узнала. Это была совсем особая новая жизнь.
Чтобы сохранить ребенка, Марье Павловне, не обладавшей сильным здоровьем, пришлось лечь в больницу. Эта больница стала для издерганной Марьи Павловны кошмаром наяву. Та ее природная чувствительность, которая и так создавала из жизни Марьи Павловны хождение по горящим угольям, обострилась во время беременности, и каждое слово, и каждая мимика чужих вокруг стрелами огненными вонзались в Марью Павловну и долго потом сводили с ума болью ран от невытолкнутых ею из себя наконечников с отравой недоброжелательства. Раны эти гнили и ныли по ночам, убивая всякую возможность сна. Шумело в ушах от ненависти к боли и ее создателям. Зарождался в горле звук «а-а-а», того отчаяния, для выражения которого хватаются руками за голову и орут, как придется, и которому нельзя дать выход ночью в многоместной душной зимней палате с беременными женщинами.
Марья Павловна совсем не могла больше спать, но выписываться домой казалось еще страшнее. Атмосфера родной ехидно настроенной коммуналки и обиженные на неудавшуюся дочь родители — это было больше, чем сейчас можно было выдержать. К тому же Марья Павловна боялась потерять сознание где-нибудь на улице или в транспорте и загубить ребенка.
Роды были тяжелые, но Марье Павловне повезло попасть в родилку, когда дежурила лучшая группа врачей, и ребенок остался жив.
Марья Павловна влюбилась в своего ребенка раз и навсегда и без оглядки. И первое время была совершенно счастлива. Но ребенок отгородил ее от мира за стенами комнаты окончательно. Марья Павловна испытывала энергетический голод и не знала где и как зарядить свои аккумуляторы. После родов Марья Павловна была на пределе физического и психического истощения.
Бродяжничество по паркам, любимое занятие Марьи Павловны, стало невозможным. Коляску трясло, и Марья Павловна сочла это ненужным для Катюши. С коляской вообще было много сложностей. Коляску эту — подарок свекрови, приходилось разбирать и таскать на руках на пятый этаж, ибо она не влезала в лифт. Сначала Марья Павловна отвозила на пятый этаж Катюшу — в лифте, если он работал. Потом подымала на руках первую половину коляски, потом вторую.
Первые два года Марья Павловна спала мало и пунктирно. Катюша перепутала день с ночью, Марью Павловну изматывала кормежка и бессонница.
В первый раз Катюша заболела пневмонией в два с половиной года и продолжала болеть ею с перерывами в шесть месяцев. Марья Павловна добиралась до поликлиники регулярно, с тяжелой Катюшей на руках, не влезая в автобус с коляской.
Мать Марьи Павловны дала согласие на появление Катюши и даже осаживала отца и соседей, неожиданно проявив сочувствие, но была уже стара. Чтобы иметь возможность вернуться на работу, Марье Павловне пришлось отдавать Катюшу в ясли, что учащало приступы пневмонии. Марью Павловну стремились уволить из-за частого отсутствия на работе.
В Марье Павловне развился хронический страх не вырастить Катюшу, который преследовал ее всегда и везде, пока Катюша не стала взрослой.
В эмиграцию Марья Павловна пустилась как в последний побег в своей жизни, когда Катюше исполнилось четыре года. К этому времени Марья Павловна вынесла из проживания своего в коммунальной квартире тяжелую болезнь обсессии.
Начиная с того момента, как Марья Павловна повесила толстый ковер на дверном проеме, спасаясь от звуков в коридоре, на нее стали находить моменты ненависти и ярости к звукам, издаваемым недружелюбным человечеством, будь то кашель за стеной, шаркающие шаги в коридоре, сказанное ей, Марье Павловне, слово, показавшееся ей, Марье Павловне, угрозой ее существованию.
Тонкая перегородка между общественной кухней и дядькиной комнатой, бывшей когда-то частью кухни, не спасала Марью Павловну от грохота кастрюль и чугунных утюгов, бросаемых на конфорку плит, дружно примыкавших к этой тонкой перегородке со стороны кухни.
Марья Павловна не могла понять, как это другие не так чувствительны и не видят, и не слышат, и, казалось бы, не замечают того, что ясно видно ей и явно слышно ей, скрываемое за словами и поступками. Марья Павловна обвинила человечество в толстокожести, не подозревая, что приобрела подозрительность и слуховые галлюцинации.
Уезжали из страны редкие знакомые, и Марья Павловна созрела для решения.
Старики, уставшие от жизни и от мучений Марьи Павловны, не возражали против отъезда ее и Катюши. Добрая к маленькой Катюше мать Марьи Павловны согласилась финансировать их побег.
Марья Павловна забрала Катюшу из легочного санатория, посадила в самолет и оказалась в самом дальнем из своих путешествий — на пути в страну Америку.
Американская миссия евангелистов приехала в Италию для Марьи Павловны. В этом Марья Павловна убедилась, когда услышала на службе в церкви слова пастора: «Мы здесь для вас. Потому что мы вас любим». Слова повисли в полупустом зале со скептическими эмигрантами из безбожной страны.
Марья Павловна приняла сторону зала и отнеслась к любви пастора без эмоций. Однако в местную церковь маленького приморского городка, где евангелистам раз в неделю давали зал для объяснений в любви эмигрантам, пришла еще через семь дней. Ходить, кроме как на море, больше было некуда. Марью Павловну интересовало: за что ее можно полюбить? И Марья Павловна пошла послушать.
Поначалу краски Италии, отдельность существования от толпы и прочая новизна впечатлений сделали Марью Павловну счастливой. И когда пастор читал одну из своих первых проповедей, произошло следующее:
— Подымите руки, — сказал пастор, — кто из вас, здесь присутствующих, может сказать, что он счастлив?
Марья Павловны подняла руку, не задумываясь, увидела периферийным зрением, что через три человека от нее поднял руку Володя-музыкант, оглянулась и увидела, что через два ряда назад поднял руку еще один бедолага из ее страны, которого она не знала.
Пастор сильно помедлил, и Марья Павловна, и все трое поднявших руки почуяли, что пастор озабочен, что пастор не ожидал добровольцев, что наверно в американской его аудитории вряд ли кто так решительно поднял бы руки в утверждении самосчастья.
Марья Павловна теперь ездила в Рим за продуктами не на поезде, а на автобусе; и чтобы Катюшу не рвало Марья Павловна уложила Катюшу на постель и попробовала впихнуть ей в попку свечку, чтобы ее не укачивало, но Катюша зажалась. Марья Павловна рассердилась, они опаздывали, и завопила на Катюшу: «Что ты делаешь?». Но Катюша ответила рассудительно: «Я зажмурила попку, потому что ты сделаешь мне больно».
Впервые этот старый страх пришел к Марье Павловне наяву, открыто, сдернув краски с Италии и обнажив черно-белый ужас риска, взятого на себя Марьей Павловной, в их очередном визите в Рим, когда она втиснулась с Катюшей в автобус, долженствующий отвезти их обратно в приморский городок. Они приезжали в Рим в свой эмигрантский фонд за пособием.
Марья Павловна усадила капюшонистую Катюшу на колени, сказала «спи», чтобы Катюшу не укачивало, упрятала себя в катюшин капюшон и отреагировала на страх слезами. Страх стал больше. Капюшона не хватало как следует укрыть лицо от переполненного автобуса. Страх разрастался внутри и казалось уперся в кожу и окутал вокруг, не оставив ничего в ней кроме него, страха.
Должна была приехать в Рим женщина Саша, обещавшая помогать Марье Павловне с ребенком, если Марья Павловна найдет в Риме сашиного мужа, усовестит его и уговорит все-таки прислать Саше обещанный вызов. Марья Павловна с трудом, но выполнила задачу. И вот теперь встретила Сашу в фонде, приехавшую в Рим, не оповестив Марью Павловну и вроде как бы не очень желающую Марью Павловну признавать. Саша неохотно рассказала, что муж уже ждет ее в Америке, а она пока живет у знакомой, мадам Н., которой помогает с ребенком. Марья Павловна видела и медленно воспринимала, что всякая надежда на помощь напрасна, рушится на глазах в лице Саши, внезапно перевоплотившейся из работницы, содержащей безработного никому не нужного подпольного философа, в жену политического деятеля в изгнании, и желающей нынче общаться с ей по положению равными женами политических деятелей в изгнании, как например мадам Н. Марья Павловна ощутила себя позорно использованной и открыто ненужной.
Страх душил Марью Павловну всю дорогу из Рима в их городок. Катюшу могло начать рвать в любую минуту, но она спала, не открывая глаз, что и было спасением от укачивания.
Марья Павловна терзала себя, что если четырехлетняя Катюша вдруг заболеет? Фонд, в который они попали, не предоставлял медицинскую карту. Помощи ждать больше было неоткуда.
Память озвучила то, что Марья Павловна хотела забыть с момента отъезда — страшное напутствие, которым, как проклятием, одарила ее приемная мама: «Ты никогда не была хорошей девочкой, а теперь ты везешь ребенка на верную гибель».
Марья Павловна полюбила ходить в американскую церковь евангелистов. Хитрые эмигранты осаждали пасторов, прося помочь им выехать в Америку. Решилась и застрявшая в Италии Марья Павловна. У Марьи Павловны не было спонсора в Штатах. Марье Павловне выплачивал эмигрантское пособие международный церковный фонд, и Марья Павловна сообразила, что пасторы могли бы найти для нее церковь в Америке, взявшуюся бы дать ей, Марье Павловне, спонсорство. С этой целью Марья Павловна коварно приблизилась к пастору Мэту.
Пастор не возражал выслушать Марью Павловну. Пастор принадлежал церкви в Калифорнии. Марья Павловна мечтала о Калифорнии, где в теплом климате Катюша могла покончить с пневмонией и дать Марье Павловне возможность работать.
Марья Павловна разволновалась, излагая пастору коротко свою проблему на чужом языке. От волнения Марья Павловна стала спотыкаться в английском. Близорукий пастор так близко наклонил к ее лицу свои огромные линзы, что Марья Павловна открыла как он красив и испугалась, а не грешно ли такое открытие.
Неожиданно, в ответ на тираду Марьи Павловны, пастор спросил, читает ли она Библию. Марья Павловна послушно доложила, что читала Библию в Петербурге как увлекательную литературу. Пастор обрадовался и высказал желание за Марью Павловну помолиться. Все это, к досаде Марьи Павловны, не имело отношения к Калифорнии и удивляло Марью Павловну, но в угоду пастору она согласилась.
Он метался по церкви, ища уединения для себя и для Марьи Павловны. Он говорил другому пастору, русскому, вопросительно его ожидавшему: «Я должен помолиться вместе с ней». На секунду Марья Павловна уловила в нем нотку смущения. От улавливаемой им насмешки в тоне Марьи Павловны? Насмешки над самой собой, желающей верить из того же принципа, из какого утопающий хватается за соломинку? Насмешки над ним, протягивающим ей эту соломинку, таким молодым, таким красивым, таким светским, не похожим на русский образ батюшки.
Он усадил ее на стул перед с собой. Сам сел на стул напротив. Как-то нервно неожиданно взял ее руки в свои, склонил голову. Она слушала довольно сложный английский, испытывая также неловкость и смущение. Слушала молитву о себе, улавливая с напряжением его просьбы о ней к Богу. Она разглядывала с удовольствием его склоненную перед ней голову, с мягкими каштановыми красиво постриженными волосами, его напрягшийся в сложной цели сосредоточения лоб, сосредоточения в этом большом церковном зале с ожидающими его в нетерпении коллегами по службе.
Марье Павловне было ясно — пастор обладал большим мужским магнетизмом, и его присутствие на таком близком расстоянии смущало ее. Все в нем было приятно Марье Павловне. И прорезанный неглубокими морщинами загорелый лоб, и шевелящиеся в молитве за нее, такие привлекательные для любви губы, удлиненный овал загорелого и гладкого лица с нежной кожей. Все в нем было магнитно-мужским и сбивало с толку Марью Павловну, честно пытающуюся проникнуться таинством момента.
Марья Павловна пыталась бороться с его притяжением, боясь, что его безусловное понимание и ощущение, в силу его безусловной мужественности, этих ее ощущений собьет его с сосредоточенности на молитве о ней, помешает тому, что он хотел сделать для нее искренно, примешает неловкость в слова, задуманные прозвучать просьбой к Богу о ее благополучии в этом мире.
Марья Павловна испытывала ощущение, которое, вздумай она выразить его в словах, прозвучало бы: «Я люблю вас, пастор».
Марья Павловна старалась не шевельнуть рукой в его руках, чтобы не быть неправильно понятой, и это создавало напряжение во всем ее теле, ибо Марья Павловна старалась не шелохнуться, не помешать ему. И мешала. И сбивала. И чувствовала это, как он. Его напряжение не поддаться ей передавалось ей. И ее напряжение не помешать ему нервировало его. Об этом говорили его усилившиеся морщинки на склоненном перед ней лбу.
Прежде чем он поднял голову, кончив молитву, смущение уже прорезалось на его лице растерянной улыбкой навстречу смущенной улыбке Марьи Павловны.
Марья Павловна всплыла из погруженности в слова его о ней молитвы с задумчивым «хм» и «сэнк’ю», и он воспринял эти робкие звуки благодарности и растерянности, как эффект достижения его цели и приободрился тем, что достиг этой намеченной им цели пробить чье-то безразличие к Богу и спросил Марью Павловну: «Не хотите ли вы теперь помолиться вместе со мной?»
Это было больше, чем собиралась выдержать Марья Павловна, радуясь, что можно выдернуть свою руку из его невозможно намагниченных рук. Марья Павловна отдаленно понимала молитву, как таинство, невозможное в присутствии кого-либо. А тут этот пастор, свалившийся в церковь как после раута. Марья Павловна представила его себе вдруг на американском бейсбольном поле, с клюшкой, питчером, так хороша и спортивна была его фигура.
Марья Павловна сказала честно: «Не умею». Он сказал: «Попробуйте». Марья Павловна оборвала его резким: нет, и с радостью поднялась со стула.
Но дома, в арендуемой ими крохотной квартирке, которую Марья Павловна возлюбила за то, что никто ее здесь не беспокоил, и наконец-то исполнилась ее мечта о собственном угле, Марья Павловна устыдилась своей невежливости. Уложив Катюшу и улегшись сама рядом на их общую двухместную кровать, Марья Павловна открыла маленькую книжечку — молитвенник, которую ей дал на прощанье пастор, и прочитала вслух молитву, впервые в жизни, потому что так просил этот странный пастор: прочтите перед сном вслух. Марья Павловна уснула и увидела сон.
На Марью Павловну лился свет. Сверху, с неразличимой линии впереди, и вниз, на нее, по диагонали. Все, что могла почувствовать Марья Павловна — впереди себя, вокруг, внутри, за собой — все было этим светом. Ничего не существовало, кроме света. Марья Павловна была невесома, как свет, была частью света. Присутствие его — вокруг, насвозь внутри Марьи Павловны, лишало ее весомости, сообщало ей легкость газа и полное освобождение не только от ощущения тяжести своего веса, но и от гнета всех проблем, всех радостей, всех желаний… Всего этого обычного содержимого не было в Марье Павловне.
Был яркий свет. Такой яркий, что должен был ослеплять и раздражать, но не ослеплял, а лишь сообщал блаженство. И кроме этого ощущения блаженства иных в Марье Павловне не было.
Марья Павловна не знала этого блаженства прежде. Она лишь безотчетно стремилась к нему всю жизнь, цеплялась за мираж его, хотела его, мечтала о нем, выцарапывала крохи, и не его, в сущности, а только его слабо похожего двойника, металась за ним по жизни, тосковала о нем, и вот теперь, в этом неожиданном сне, прикоснулась к нему, прикоснулась к его настоящей сути, вернее, стала его частью.
Впервые, и как потом долго и с горем вспоминала Марья Павловна, в единственный раз, ей удалось узнать и увидеть, и ощутить предмет своей погони и убедиться в цели ее.
Раствориться в его неземном дымчато-зеленом свечении, познать его освобождающее от терзаний и желаний действие, избавление через него от всего угнетающего и приобретение в нем всего обетованного, что, как поняла Марья Павловна, проснувшись, в том мире, из которого ушла она в этот сон, невозможно.
Пастор, занимаясь одновременно всеми, кто желал с ним пообщаться, сказал Марье Павловне на быстрый и сбивчивый рассказ о сне, сказал, как поставил диагноз: «Я думаю, вы вошли в прямой контакт с Богом». И тут же забыл о сказанном, занявшись «кто там следующий».
Марья Павловна ждала понедельника, дня церкви, как праздников, как ждут свидания. Марья Павловна волновалась о разговоре с пастором, как волнуются о разговоре с возлюбленным, когда ждут намека, хорошего ответа, улыбки, все это любит-не-любит.
Но Марья Павловна обиделась на пастора за поверхностное внимание к ее уникальному сну.
Марья Павловна была обидчива и не знала пределов в переживании своих эмоций, а иногда и в выражении их. Изменение настроений, от внезапного увлечения какой-нибудь мало знакомой личностью и немедленной установки пьедестала под ее незнакомые ноги, до такого же немедленного свержения, ненависти, слез разочарования и, время от времени, полученной вследствие грубых действий обожествленной личности боли, это изменение настроений было той скачущей вверх-вниз эмоциональной кривой, по которой путешествовала Марья Павловна давольно часто, и путешествие это было изнуряющим и изматывающим.
Пастор Мэт рассказывал на сборе в церкви: «У меня есть жена — красивая блондинка. Я люблю ее и она любит меня. Мы счастливы».
Марья Павловна любила препираться с пастором Мэтом.
— Вы, пастор, стоите перед полным залом настрадавшихся людей и говорите: «Еврейский народ страдает за постоянное свое неверие в избравшего его».
Но ведь Бог не явится и не поговорит с простым человеком. А нас не учили ходить в церковь. Наоборот, нам запрещали. Нам преподавали атеизм в школе. Мы из такой страны. Бедный человек не страдает сам по себе излишним количеством мозговых извилин. Бедный человек неинтеллектуален, не образован философски, бедный человек только безымянный борец с невзгодами, герой и стоик. И бедный человек, даже услышав об успокоении души после смерти, знает, что пять-шесть зависящих от него ртов будут безымянно бороться и выстаивать против невзгод и голода, и болезней. Бедный человек не может отказаться от желания для детей своих иной чем его доли на этом свете. Бедный человек, конечно, меркантилен и, конечно, предпочтет клад золота на этом свете, дабы избавить себя и детей своих от голода, чем блаженство, о котором он краем уха слышал, на том. Отчего же вы, пастор, так строги к неверию бедного человека?
Пастор сказал: «Вы, Марья, принадлежите к избранному народу. Тот, кто избран, с того больше спросится».
Марья Павловна, не принадлежавшая к избранному народу, настаивала на мнении, что избранность кажется ей большим несчастьем.
Пастор сказал:
«Ваше высокомерие, Марья, вызывает у меня сочувствие. Я буду за вас молиться и плакать». И глаза его, за невыносимо сильными линзами, покраснели и повлажнели. «Я прошу вас, молитесь тоже».
Марья Павловна вдруг обзавелась знакомыми: родившейся в этом маленьком городке итальянкой Лилианой и ее мужем немцем Гансом.
Марья Павловна прилепилась к Гансу и Лилиане, как когда-то прилепилась к Галке, прилепилась к Лене Копылиной. Марья Павловна, которую Ганс и Лилиана везде и всюду водили и возили за собой, куда бы сами ни шли и ни ехали — на своей машине или на своем катере — стала тенью Ганса и Лилианы, также как была когда-то тенью Галки, или пыталась сделаться тенью Лены Копылиной, тенью, которая считает, однако, обладателя этой тени своей собственностью. Такова, надо полагать, психология некоторых теней.
Ганс и Лилиана стали спасителями Марьи Павловны в городке.
Когда, во время курортного сезона, подскочили цены на квартиры, Марье Павловне отказала хозяйка в ее последней квартире, и Марье Павловне оставалось только вынести вещи на улицу и стать побирушкой. Тогда подъехали к ее дому на своем шикарном БМВ Ганс и Лилиана и сделали Марье Павловне обсужденное ими между собой великодушное предложение — жить с Катюшей у них.
Марья Павловна поселилась в особняке, как она называла жилище Лилианы и Ганса, в их палаццо, ибо Марье Павловне квартира, занимавшая половину шестого этажа, окруженная с трех сторон верандами с видом на море, казалась дворцом.
Марья Павловна и Катюша пробыли в ней четыре месяца тяжелого по ценам курортного сезона.
Марья Павловна чувствовала себя во дворце и вела себя как во дворце. С утра, когда Ганс и Лилиана уезжали на пленочный завод, где Ганс был главным менеджером, а Лилиана хозяйкой ответственного офиса, она располагалась на мягком полукруглом диване в душистой, выстиланной коврами гостиной, угощая себя диковинками из бара Ганса. Марья Павловна наслаждалась, ощущая себя королевой в сказочном царстве, и уменьшала количество содержимого в любимых хозяйских бутылках. Ганс замечал пропажу, но ничего не говорил.
Затем Марья Павловна отправлялась на пляж с Катюшей, где отбывала при Катюше, как часовой, каждый день по три часа, в любую погоду, считая, что это лучшее лечение для катюшиных легких. И Катюша не болела.
Марья Павловна не могла купить вина в возмещение убытков в баре, это было слишком дорого.
С пляжа Марья Павловна и Катюша неминуемо приносили песок, сколько ни старались отряхивать ноги у входа. Хруст песка на сияющем каменном полу, под паркет, раздражал аккуратиста немца Ганса.
Марья Павловна принимала душ после пляжа, для этого включая бойлер. Электричество в Италии стоило дорого. Марья Павловна считала Ганса и Лилиану богатыми людьми и наивно полагала, что коли ее приютили, значит не в тягость. Но Ганс был очень бережлив и считал каждую копейку.
Катюша резала бумажки на ковре в их с Марье Павловной комнате и не убирала по малолетству. Уборщица жаловалась Лилиане. За четыре месяца создалось напряжение, и Ганс взорвался.
Марья Павловна, всегда принимавшая решения в пользу вечности, после этого горячего разговора с Гансом, где Марья Павловна в каждом слове была права и обижена, права, потому что на все у Марьи Павловны были свои потаенные причины, о которых Марья Павловна никогда рта не открывала, обижена, потому что хоть и не разговаривала о причинах, считала само собой разумеющимся, что все это потаенное умным, избранным ею людям, понятно, а если непонятно, то она, Марья Павловна, сделала ошибку, избрав их, и теперь эта ошибка подлежит немедленному исправлению в виде разрыва раз и навсегда.
Как много раз в своей жизни Марья Павловна решала с
Но что же делать? Как покинуть Ганса и Лилиану, которым она, Марья Павловна, и это было для нее, Марьи Павловны, очевидно, стала в тягость.
Марья Павловна жила в городке у моря уже около шести месяцев и все еще никого почти не знала, ни с кем, кроме Ганса и Лилианы, не общалась. И это было вполне в характере Марьи Павловны. Во-первых, от застенчивости, во-вторых, потому что Марья Павловна мало кого вокруг себя замечала. В-третьих, всегда вопрос: а как подойти, а в какой форме спросить, а вдруг пошлют подальше. Вот это «пошлют подальше» еще больше пугало и к тому же уязвляло гордость Марьи Павловны. И Марья Павловна ни к кому у фонтана — всегдашнем месте сборища эмигрантов — не подходила. И вообще старалась туда не ходить, ибо всегда питала скуку к на нее не похожим и робость и панику перед на нее не похожими.
При такой жизни в изоляции в кругу народа найти квартиру казалось Марье Павловне немыслимым.
Ганс и Лилиана, однако, все чаще задавали этот вопрос Марье Павловне, и Марья Павловна чувствовала как подступает к горлу обычный страх и ненависть.
Пастор сказал:
— Тебе надо молиться и медитировать.
Марья Павловна сказала:
— Я не умею медитировать.
Пастор сказал:
— Мы всю жизнь молимся и всю жизнь медитируем, Марья. Твоя голова без конца работает с мыслью — Как? Что? Почему? — и это медитация. И человек как ты, Марья, занят этой работой с детства. И это — путь к Богу, Марья. Долгий, как жизнь. Беспроигрышный, как жизнь, если ты — на пути к Богу.
Марья Павловна сказала:
— Я не медитирую. Я без конца ссорюсь с Богом, и он задолжал мне парочку ответов. А жизнь — это только путь к смерти.
Пастор сказал:
— Физической. Что касается ответов — ты их не слушаешь. Ты швыряешь вопросами, чтобы судить, а не для того, чтобы ждать и слушать.
Марья Павловна упрямилась:
— Я швыряюсь вопросами, чтобы расти, пастор, — объявила она. — Моя оппозиция — мой рост. Я хочу выйти из страдания, пастор Мэт.
— Марья, мы все в школе, — сказал пастор. — Мы все растем через боль. В этой школе нет дипломов.
Обычно, если все было благополучно, эмигранты не задерживались в городке больше трех месяцев, после чего получали визы и уезжали в Штаты.
Марья Павловна сказала, считая себя в полном отчаяньи:
— Я схожу с ума, Мэт. Я вся — страх. Каждая клеточка меня — это страх. Я вся из страха. Я всегда боялась. Это понятие «завтра» нагоняло на меня тоску и желание плакать. Но я ждала этого завтра, потому что другой, следующий день — это перемена, а перемена несет надежду. Какую? На что? Я этого никогда не знала. Я хотела завтра и боялась его. Я ненавидела и спроваживала поскорей сегодня, как врага, как что-то недоброе и надоевшее, что, по очевидному для меня закону времени, должно исчезнуть и не вернуться. Мэт, что такое реальность?
Мэт сказал:
— Реальность — это вера.
Марья Павловна ответила:
— Реальность — это монстр. Не могу я подарить монстру святой веры, которую ты от меня требуешь. Я верю в надежду. Надежда всегда завтра.
Мэт сказал:
— Единственная надежда, которую я знаю, это Бог. Бог сегодня, Марья. Бог каждую минуту. Завтра принадлежит ему. Оставь ему то, что ему принадлежит. Живи сегодня с Богом и молитвой о знании его для тебя воли.
Марья Павловна пожала плечами.
Вообще, Марье Павловне очень хотелось поцеловать пастора, и пусть себе говорит свои непонятные речи. Сила притяжения от пастора на Марью Павловну исходила головокружительная. Манера придвигать близко к ее лицу, говоря, свои магические линзы, перевоплощавшие его глаза в отдельно живущие на лице два неправдоподобной величины и силы синих излучателя, заставляла Марью Павловну отступать на малый шаг назад в качестве бегства от такого странного соблазна. Протест против пастора вызывал у нее желание похулиганить, побыть «плохой девочкой».
Пастор чувствовал каверзы Марьи Павловны и тоже протестовал. Его прежнее смущение постепенно, по мере их встреч раз в неделю в церкви, исчезало. И чем больше оно исчезало, тем больше не оставляло Марью Павловну ощущение, что он дразнит ее, что она разговаривает с
И казалось Марье Павловне, что за плотным и пышным занавесом его любви к Богу и людям проглядывает насмешливое, задорное лицо красивого юнца-мужчины, улыбающееся над многочисленными поклонницами его выхоленных душистых усов.
Какое из лиц пастора было реальным, а какое ей только мерещилось, Марья Павловна гадала.
Марья Павловна уважала то, что казалось ей личностью в другом и, по привычке и по забитости своей, заранее готова была подчинить сильному и целому свои, вокруг самой себя разбросанные, вопиющие о помощи, живые фрагменты человеческие.
Марья Павловна, в ответ на изменение к ней пастора, решила не любить пастора Мэта.
Марья Павловна была готова просто не дыша слушать из темного угла церкви проповеди пастора, чтобы потом тихо и незаметно уйти, чтобы наедине с собой и дочерью благодарно переживать сказанное, не обеспокоив пастора неуклюжим выражением благодарности и своего интереса к сказанному, и своими потаенными желаниями.
Но одно было для Марьи Павловны несомненно и обидно до унижения. Ее собственное лицо и интонации были явны для пастора лишь как интерес влюбленной женщины — так робела и смущалась Марья Павловна, так нервно подрагивали ее руки и веки, когда, разговаривая с ней, он по близорукости слишком близко наклонял к ней лицо и, через его сильные очки, она видела неестественно большие глаза и ресницы. И тогда шальная мысль сердила Марью Павловну: здесь до поцелуя десять сантиметров.
И он, с его чувствительностью экстрасенса (это Марья Павловна поняла, когда получила через него тот невероятный сон о Боге), улавливал ее нежные вибрации, и насмешка над ней, такой земной, кажущаяся Марье Павловне превосходством, ощущалась также Марьей Павловной и обижала ее. Ибо были в Марье Павловне, помимо робкой любви, и преклонение, и благодарность пастору, насмешки, по ее мнению, не заслуживающие.
Марья Павловна решила не любить пастора.
Прошло две недели, и Марья Павловна не ходила больше в церковь.
Марья Павловна шла в Риме по Луннатевере, ласкаясь к длинным красным лучам светила, опускающегося на ночь где-то на том берегу Тибра, за Трастевере. Вода еще слепила глаза алмазными играми, и Марья Павловна, подняв от нее взгляд на возглас знакомого голоса — хелло, хау а ю? Сит даун виз ми. Куда же вы исчезли? — не сразу различила пастора за прыгающими перед ослепленнымии глазами черными пятнами.
Пастор вышел из машины, из кабинки водителя, и перешел на ту половину, где сидела, нахохлившись, Марья Павловна. Чтобы сесть рядом с ней, пастор потеснил Марью Павловну, нимало не стесняясь к ней прикоснуться, улыбаясь и делая из этого юмор. Они оказались прижатыми друг к другу теснотой кабины. Марья Павловна возмутилась его непониманием того, что он делает.
По своему близорукому обыкновению, пастор смотрел на Марью Павловну, слишком близко приблизив лицо. И Марья Павловна сказала предупреждающе:
— Мэт, ты заставляешь меня нервничать.
И, осмелившись встретить его сострадательный взгляд в упор так близко над собой, сказала:
— Поцелуйте меня, пастор, — совсем приблизившись к его губам, и шепнув это в его губы.
Он сказал:
— Если это сделает тебя счастливой. — И продолжал смотреть на нее своим сострадательным взглядом, каким смотрел на всех, кто приходил к нему в церковь. Еще более рассердило и сделало ее одновременно совершенно счастливой в данный момент, было то, что губы пастора встречно целовали и отвечали губам Марьи Павловны.
Оторвавшись от нее, он сказал:
— Тебе стало лучше? — и погладил ее руку, и сколько мог отодвинулся. — Мы не должны…
И Марья Павловна опять рассердилась на кажущуюся запоздалость этого сожаления и очень тихо прошептала:
— Раньше, раньше надо было.
Неожиданно Марья Павловна занервничала:
— Катюша у соседей. Мне пора возвращаться.
— Хорошо, — сказал он. — Едем.
Всю дорогу домой им было неловко. Пастор молчал. Марья Павловна молчала и, в сумбуре мыслей, решила, что если уж и сейчас ему нечего ей сказать, то это — конец.
Переживая свой неудачный опыт с любившими пообщаться с эмигрантами Гансом и Лилианой, Марья Павловна поняла, что изолированность ее в мире заключается не в необщительности, а в том, что и к дружбе она относилась как к любви. И как в любви ее захватывала стихия преданности чувства с безумием ревности, с требованием единоличного обладания. Ганс и Лилиана с удовольствием общались с другими эмигрантами и кажется уже пригласили кого-то пожить с ними, когда Марья Павловна переедет.
Марья Павловна оставила квартиру Ганса и Лилианы и перебралась на новую, отдельную. И опять, к восторгу своему, стала обладателем собственной квартиры. Сны и видения посещали Марью Павловну в благословенные утра ее отдельной жизни. К ней приходило все возможное и неполученное, все несбывшееся посещало ее в том виде, в каком, по пониманию Марьи Павловны, должно оно было бы сбыться.
Марья Павловна познакомилась с четой стариков, и с ними обрела спокойствие. И наконец тех, кто мог побыть с Катюшей во время ее частых и вынужденных поездок в Рим, в фонд и на рынок.
Старики были стары, спокойны и не вызывали у Марьи Павловны страстной привязанности, какую она испытывала к Гансу и Лилиане. Долгие периоды ее изолированности объяснялись тем, что в дружбе, как и в любви, Марья Павловна годами ждала от себя настоящей влюбленности, будучи такой же нетерпимой и претенциозной с друзьями, как и с любовниками.
Марье Павловне иногда говорили: вы очень красивы, у вас такое оригинальное лицо. И никогда не знала Марья Павловна что с этим делать.
В городке наступила осень и холод. Марья Павловна, как раненая птица провожает глазами перелетные стаи, так ощущала уходящие на аэродром к самолетам в Америку автобусы новых первооткрывателей. Марья Павловна снова была одна с поздоровевшей Катюшей. В дом к Лилиане и Гансу они больше не ходили, и Марья Павловна тому была рада, что можно оправдать это желтухой Ганса. Да и на самом деле надивиться не могла как избежали они с Катюшей этой страшной болезни. Что стало бы с одинокой малышкой, если бы Марью Павловну увезли в больницу или вдруг заболела бы сама Катюша. Один из постоянных страхов Марьи Павловны был страх болезней, из-за того что у них не было права на медицинское обслуживание.
Только старики были теперь единственными знакомыми Марьи Павловны. Надвигалась зима. Смена сезона застала их с Катюшей врасплох, без теплой одежды, в босоножках. Марья Павловна не ожидала пробыть столько времени в Италии. Пришлось нехозяйственной Марье Павловне отдавать бабушке Фире все полученные в фонде деньги, и та выдавала ей строго на продукты и контролировала каждое срочное приобретение Марьи Павловны. На сэкономленное они с бабушкой Фирой рыскали по дешевым римским барахолкам, тратили на туфли, пальто и прочие шерстяные сокровища, необходимые Катюше и Марье Павловне для защиты от холода.
Марья Павловна набрала учеников и целыми днями твердила с ними английские разговорники. После трехмесячного перерыва шикарного житья у Ганса и Лилианы Марья Павловна снова отправлялась в Рим раз в неделю за продуктами и, как последняя мешочница, тащила оттуда по семнадцать килограмм продуктов на всю неделю. После каждого такого набега на рынок Марья Павловна прихрамывала от боли в венах.
Марья Павловна даже начала ходить на столь презираемый ею раньше фонтан — место вечернего сбора всей городской эмиграции. При всей нелюбви Марьи Павловны к торгашескому духу еврейской эмиграции, она вдруг почувствовала себя в этой «до кучи» легче, после критически настроенного к евреям духа эмиграции русской, к которой раньше была ближе.
Еврейская эмиграция была более обеспеченная и менее тщеславна. В ней было больше мудрости и достоинства, и она ценила и умела использовать достоинства Марьи Павловны. Бабушка Фира сумела приручить Марью Павловну мелкими и большими услугами там, где Марья Павловна была более всего беспомощна, и использовать Марью Павловну как домашнего преподавателя английского языка. Марья Павловна не возражала.
Зимой, в каменной квартире, у них было только одно байковое одеяло на двоих, и Марья Павловна прижимала к печени катюшину попку, согреваясь и утихомиривая боль в печени катюшиным теплом. Как-то Катюше не захотелось поворачиваться и она сказала: «Я хочу предложить тебе свою коленку, она тоже теплая».
И снова повышение ренты, и снова Марья Павловна поменяла квартиру. Теперь хозяином был престарелый, с больной поясницей, синьор Энрико, с которым Марья Павловна объяснялась на своем примитивном итальянском, и за которым ей приходилось ухаживать, массажируя ему спину, за что рента была снижена до возможного.
Марья Павловна сидела за столом у себя в комнате, погрузившись в изучение американской статьи о природе почв Сибири. Чтение текстов, содержание которых было непонятно Марье Павловне даже на родном языке, лишало Марью Павловну приятной и ленивой возможности охватить общий смысл фразы, не залезая в словарь за каждым значением незнакомых терминов, но так надежнее увеличивался словарный запас. Проблемы классификации почв, глубоко безразличные Марье Павловне, заставляли ее вдумываться в каждое слово, обсасывать фразу со всех сторон в поисках той единственной адекватной, которая могла пролить свет на чуждые ей незнакомые науки.
Так Марья Павловна готовила себя к случайностям будущего в далекой Америке. Марья Павловна плохо представляла себе где ей придется работать и на всякий случай запрограммировала для себя чтение крайностей — от детективов до темнейших принципов классификации русских почв.
Чтобы приблизить себя к тексту и сконцентрироваться на статье, Марья Павловна оторвала ее от стола и держала журнал перед глазами. В первый день столкновения с почвами Сибири Марья Павловна добросовестно вникала в принципы их классификации.
Марья Павловна была пуста в себе, изгнав образ пастора в ответ на последнее свидание, когда он молчал два часа, и, как поняла это Марья Павловна, вроде бы игнорировал ее присутствие. («Может быть, он просто думал?» Но Марья Павловна отвергла этот спасительный для нее вариант, поскольку никогда не была оптимисткой).
Пастор не волновал Марью Павловну, так она считала. Обида, причиненная ее увлечению, освободила Марью Павловну от увлечения. К вечеру Марья Павловна совершенно устала от статьи и чувствовала возбужденное удовлетворение собой.
Катюша весь день играла во дворе с итальянскими детьми, непонятно как находя с ними пути к взаимопониманию, и не терроризировала Марью Павловну требованиями включить телевизор, почитать сказку, сшить тряпичной макаке курточку и прочими изощренными посягательствами на свободу Марьи Павловны.
Марья Павловна, закрыв журнал, размышляла как о прошлогоднем снеге, не пойти ли все-таки в церковь, ибо то был понедельник. Идея не взволновала Марью Павловну, отозвавшись в ней лишь приятцей далекого воспоминания. Марья Павловна не убоялась бы свидания с пастором, наполненная приятным, так трудно приобретенным ею безразличием.
Тут Катюша ворвалась со двора, потребовала есть и напомнила, что пора идти в церковь «смотреть кино». И Марья Павловна, решившись, оделась тщательно, удлиннила ресницы тремя тонкими покрытиями туши и загнула кончики, подвела карандашом контур глаз, и, чувствуя заслуженность отдыха после сложного труда, зашагала к церкви с Катюшей за ручку.
Было темно и душно, забито людьми в зале церкви. Прожектор трещал, срабатывая фильм на экране, громкоговоритель рассказывал о гибели цивилизаций, потерявших уважение к вере. Из боковых дверей торчали спины, и Марья Павловна вошла с центральных дверей, настолько далеких от экрана, что возле них не было толпы эмигрантов.
Мэт, со своего поста у проектора, обернулся на звук вошедших.
Марья Павловна легко и свободно подошла к пастору, не обремененная тяжестью ощущений или страха перед неловкостью. Марья Павловна все еще была свободна.
На обычное «хау а ю» ответила механически «квайт вел». Но, чтобы следующий его вопрос не заглушил стрекочущий аппарат, Мэт наклонился совсем близко к лицу Марья Павловны.
Марья Павловна замерла, потрясенная. Этот его наклон головы был на волос от поцелуя. Марья Павловна ощутила кожей лица теплоту его губ и воздух слов. Марья Павловна моргнула увеличенными втрое ресницами, отмахиваясь от наваждения. И чуть отступила назад. Марья Павловна еще долго потом ругала себя нещадно и немилосердно за этот испуг, переживая по ночам легкое движение вперед, вместо того движения назад, которое она совершила на самом деле.
«Марья, что ты сделала?» — ссорилась с собой Марья Павловна, критикуя и жалея себя. Если бы в тот момент Марья Павловна не была заморожена признанным самой и зафиксированным ею самой в себе отсутствием в ней пастора, момент не потряс бы ее своей неожиданностью.
Лишь отпрянув от пастора, Марья Павловна тут же произнесла себе и ему приговор ярким выразительным потоком не высказанных вслух эпитетов. Здесь встретилось и «паршивый провокатор», и «безнадежная дура» и ряд других по адресу продолжавших обмениваться мягким шепотом сторон.
Проектор бил лучом в экран, но часть света от его лампы попадала сбоку на лицо пастора, когда в движении разговора он приближал свое лицо к лицу Марьи Павловны. Марья Павловна заметила, однако, что он мог бы и не попадать в периферийный свет лампы. Марья Павловна тоже сохраняла движение разговора так, чтобы время от времени попадать лицом в боковой свет проектора, решив, что если они не будут прятаться в тени, то будут выглядеть естественно. Шальная мысль накрыла Марью Павловну. Возможно, что это была ее собственная ответная провокация? Даже если бы Марья Павловна, не дрогнув, подалась вперед, остановившись на реальный волосок от губ пастора, кто может усомниться в простом выражении внимательности к близорукому? Почему бы не шевельнуть трижды увеличенными ресницами у самого лица пастора? Нет. Ничто не возможно, кроме мысленно дожитой для обоих концовки их взаимного движения друг к другу. Но это было бы событием в бедной на события жизни Марьи Павловны.
Марья Павловна много раз возвращалась к переживанию неслучившейся концовки, мысленно, в фантазии, прижимаясь к губам пастора, изучая их вкус, теплоту, мягкость, как уже однажды, в Риме.
Весь следующий день Марья Павловна, сидя за столом, держала перед глазами статью о классификации почв Сибири, а видела губы пастора, так близко движущиеся от ее собственных. Марья Павловна фантазировала, развивая сюжет любви ее и пастора.
Выглядело так:
Марья Павловна лежала больная без движения в постели. Синьор Энрико раздражающе метался из коридора в комнату, вопрошая не сбегать ли в аптеку, не дать ли то, не дать ли сё. Марья Павловна закрывала глаза в отвращении ко всему. Забывалась в бездумии и бесчувствии.
Как оказался пастор у постели? Пришел вернуть пишущую машинку, которую одолжил у нее для каких-то своих церковных объявлений для эмигрантов, и действительно для этого навестил дом Марьи Павловны? Возможно. Впрочем, единственный возможный вариант. Почему никого больше не было в комнате? Куда ушли синьор Энрико с Катюшей? Вряд ли чтобы Катюша удалилась с кем-то без мамы. Нереальный вариант, впрочем, допустимый. Может быть, они смотрели телевизор в гостиной. Катюшу от телевизора не оторвешь. Но если кто-то приходит к матери, телевизор уйдет на второй план. Опять нереальный вариант. Но допустимый. Иногда бывают «такие мультики!» — Предположим. Надоедливого синьора Энрико тоже не выключишь. Этот будет охать рядом и рассказывать как бедной Марье Павловне плохо, взывая о поддержке. Ладно, все ж таки пусть сидит в гостиной, Марья Павловна хотела остаться наедине с пастором и осталась.
Почему он бесцеремонно сел к ней на постель? — В комнате не было стульев. В комнате их действительно не было. И пастор действительно одалживал машинку.
— Что случилось? — голос его звучит так мягко.
Марья Павловна улыбнулась с легкой иронией по своему адресу и пожала плечами: «Я не знаю». Откуда появились силы и желание реагировать? Пришли вместе с этим человеком.
Мэт сидел так близко. Бедром Марья Павловна ощущала тепло его бедра. Этот пастор всегда хотел быть поближе к душе, забывая, сколь волнительна его физическая оболочка, забывая, сколь рискованно приближаться к душе женщины.
Марья Павловна коснулась Бога, коснувшись пастора. Пастор больше не мог уйти из жизни Марьи Павловны, приговоренной на любовь к пастору.
С тех пор как пастор, держа ладонь Марьи Павловны в своей, вовлек Марью Павловну в молитву, с тех пор как Марья Павловна впервые в жизни молилась как ее научили, с тех пор как Марья Павловна испытала во сне то, что испытала, посланное ей откровение, ее вовлеченность в Бога, как вовлеченность ее в пастора, стала частью Марьи Павловны.
Марья Павловна чувствовала расслабляющую эйфорию от присутствия в ней образа пастора. Ее наполненность образом пастора дарила ей блаженство, не испытанное ею раньше. Пастор являлся ей и присутствовал в ней когда хотела того Марья Павловна. Его присутствие расслабляло и восхищало Марью Павловну. Марья Павловна не чувствовала скуку работы, которую приходилось ей выполнять за столом и с учениками, отсутствуя в работе мыслями.
Настоящее присутствие пастора в ее жизни дарило ей напряжение. Марья Павловна теряла свободу движения, спотыкалась в разговоре, забывая слова, и наслаждаясь обществом пастора лишь когда покидала зал церкви и переживала все пережитое внутри себя. Исчезало напряжение прошедшего и приходило блаженство воспоминания. Исчезало мучение реального состоявшегося свидания и приходило блаженство воображаемого.
В одну из ночей Марья Павловна летала над каналами родного города. Судя по скорости, с какой она там оказалась, Северная Венеция находилась в двух шагах от городка у моря. Марья Павловна, правда, уже перестала считать Петербург чем-то далеким и недосягаемым как непоправимое прошлое. Марья Павловна теперь считала, что нет ничего дальше, чем непонимание одного человека другим, а расстояние не имеет значения. Полет потряс Марью Павловну ощущением невесомости. Марья Павловна летала во снах и раньше и всегда поражалась ощущению легкости и беспрепятственности полета.
Через один из таких снов Марья Павловна почуяла свою связь с пастором. Ей уже удавалось нащупать к нему дорогу во сне. Но этот сон открыл Марье Павловне секрет родства между нею и пастором. Слишком часто они встречались в мире, ощущаемом вокруг себя и непонимаемом Марьей Павловной.
Что это был за мир? Был он огромен и чуден, непостижимее мира видимого и коварнее своей невидимостью. Каждый из обитателей этого мира выставлял свои маяки и опознавательные знаки. И Марья Павловна и пастор были одними из немногих зрячих, для кого знаки эти были видимыми.
Марья Павловна, в отличие от пастора, бродила в этом мире наощупь, от огня к огню, от сигнала к сигналу, не узнавая второзначности и заманчивой опасности одних перед другими. Так было до встречи с пастором. Пастор имел карту местности, преподанную ему с детства, и пытался приобщить к ней Марью Павловну и остальную свою аудиторию в маленьком городке, не признавая незнакомых огней, видя в них угрозу спокойствию своему миру, в котором жил, дышал и учил других бояться их.
Марья Павловна, лишенная таланта радоваться жизни, убежденная в своем появлении в этом мире, как в чьей-то злой воле, обрекшей ее на рождение и вынуждающей к дальнейшему существованию, жадно относилась, однако, к любому шансу, способному разрушить это ее убеждение.
Равновесие отчаяния нарушалось в Марье Павловне, она цеплялась в добычу миража и когтила ее когтями надежды. Марья Павловна мучила своих жертв, галлюцинируя страхами потерять пугающую радость любить и быть любимой. Рискнувшим полюбить Марью Павловну доставалось от ее нервной радости и жажды получить подтверждение их любви и радости с ней.
Жертвами такой лихорадочной жадности Марьи Павловны служили не только живые предметы ее ненормированной привязанности, жадность распространялась и на испитие впечатлений, например, от королевской квартиры Ганса и Лилианы, о которой, впервые увидев ее, наслушавшаяся сказок Катюша спросила: «Мама, это что — дворец?», и прочей яркости.
Пастор, как и обещал, написал письма в те девяносто девять церквей Америки, что знал лично, прося дать Марье Павловне спонсорство.
Церковный эмигрантский фонд, к которому принадлежала Марья Павловна, занимался в первую очередь вьетнамцами, выходившими в море на джонках «на авось», и считал, что русские беженцы находятся в лучших условиях. И так Марья Павловна провела в Италии год в страхе своих ожиданий и надежд.
И вот день настал, и пришло письмо из Рима, из фонда, что некая церковь евангелистов, по просьбе и рекомендации пастора Мэта, принимает Марью Павловну с дочерью и дает Марье Павловне необходимые поручительства.
— Марья, — сказал пастор, знавший о письме, — меня переводят в эту замечательную церковь фермеров Небраски на новую миссию. Я поручился за тебя, Марья. Мы снова встретимся. Кто-то сказал тебе, что ты плохая девочка, и ты поверила. Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь о себе. Ты не меня, Марья, ищешь, ты Бога добиваешься. Все твое бунтарство лишь богоискательство. Я это в тебе открыл, и я в тебя верю, Марья. Мы будем вместе, Марья, при маленькой провинциальной церкви, и община простых людей научит тебя верить. Я знаю тебя, Марья, ты научишься верить не через меня. Ты войдешь в контакт с Богом сама, страстно и красиво, как все, что ты делаешь. Ты красивый человек, Марья, и Бог красив. Ты принадлежишь ему. Не обманывай себя, Марья, не сопротивляйся. Есть только один путь для тебя, на котором я нужен тебе как проводник — стать лично известной Богу нашему, как лично известен ему я. По имени. Ибо я знаю Бога, и он знает меня по имени. Не интерпретируй Бога, не приказывай ему, не диктуй свои условия капитуляции. Ты давно уже сдалась и ждешь только, чтобы я привел тебя за ручку в веру, которая в тебе горит и жжет тебя нетерпением. Я приведу тебя к той точке, где ты пойдешь сама, и будешь преданна и послушна, как тебе того хочется. Такие натуры как ты сдаются со страстью и становятся одержимыми Богом, как одержим я. Ты это сделаешь, Марья. Ты так близка к этому, что и не представляешь, какой маленький шаг отделяет тебя от этой одержимости. Помни, Марья, ты не со мной в Небраску едешь, ты к вере идешь, как я, и со мной вместе. Я давно хотел тебе сказать это, сестра моя по вере. Я давно видел и думал, как прекрасна ты будешь в вере. Я ждал этого дня, Марья, чтобы обрести помощника и союзника. Ты будешь помогать мне в моей миссии подымать людей на веру. Я давно ждал этого дня, Марья, чтобы сказать тебе это и дать тебе руку, и поделиться с тобой Богом и верой. Я рад, Марья, что это свершилось. Я счастлив взять тебя с собой и обрести в тебе союзника и помощника. Ты это сделаешь, ты сильная. Ты поймешь что на самом деле между нами происходит, и кого на самом деле ты во мне любишь. Час пришел, Марья. Мы пойдем вместе.
Он опять держал ее руку в своей и молился. И Марье Павловне было легко, и Марья Павловна вдруг поверила пастору, и вдруг посмотрела на него иными глазами, и ей захотелось плакать и молиться вместе с ним в этот момент его откровения. И она увидела слезы за сильными линзами и сама заплакала, и начала потихоньку повторять за ним слова молитвы, и им по-настоящему хорошо было вместе, и их молитва соединялась в одну, и Марья Павловна, наконец, ощутила себя счастливой.
Афинская толпа привычно кипела в полдень, начиненная истошностью торговцев и менял, криками мулов и стонами пешеходов, маленькими суденышками врезающихся в ее плоть.
Носилки жрицы Александры проталкивались изученным путем через взбалмошный рынок к Храму Венеры на крохотной кривой улочке в двух кварталах от него.
Здесь было внезапно тихо. Сад вокруг кафедрала выдыхал запахи роз. Этот избранный цветок богини Венеры был великим путешественником. Со всего света, из дальних экзотических стран, жрицы Венеры, Изиды, Иштар преподносили, как дар и пожертвование Храму, семена самых редких его сортов.
Мамы-розы уже разукрашивали сад, пока розы-дети вклинивались в воздух цветными бутонами, отвоевывая себе пространство в мире.
Из сочных лепестков жрицы изготовляли чудодейственные масла. — Они пылали в лампах вдоль стен и на алтаре Венеры, в центре, наполняя Храм влекущимися, льнущими друг к другу страстными тенями, и пронизывая каждого входящего в Храм острым приступом любви и желания.
Храм был увит плющом от купола до основания и казался единым огромным растением, живым и дышащим, пораненным цветами.
Храм волновался на ветру и блистал отражением всех оттенков зеленого на грозном солнце.
Храм сиял так, как если бы стоящая в центре его полусферы, статуя богини Венеры излучала свой изумрудный свет сквозь него и вокруг.
Внутри Храма, в нишах, под мигающими лампами из розового масла, обитали статуи богов и богинь любви планеты Земля. Их пьедесталы были окружены вазами с различными видами афродизиаков: от розы и мирта, до жасмина.
Волшебная кухня любви произрастала в нишах Храма, ударяя в легкие посетителей волнами вожделения.
Лампы отбрасывали мечущиеся тени на мозаичный пол храма, стремясь в беге и волнении к центру его — красе красот, белоснежной мраморной статуе богини Венеры, работы бесподобного Праксителя. Вставленные в веки два аметиста обвораживали пристальным взглядом молящихся о чуде любви и плодоношении.
Простой белый пеплос спадал с плечей, открывая совершенные их линии и грудь, казалось, дышащую и взывающую к внутренним страстям, спрятанным за оробевшими лицами поклоняющихся и пришедших за счастьем.
Когда верховная жрица Александра вошла в Храм, младшие жрицы были уже готовы к утреннему ритуалу вокруг статуи несравненной богини любви. Затянутые в дамасский шелк — каждая как в коже змеи — они окружили статую и алтарь, готовые к священному танцу.
Александра присела к арфе и вызвала печальный звук струны.
Жрицы как будто вздрогнули и начали раскачиваться кобрами каждая на своем месте. Потом зазвучали слова заклинания, распеваемые ими хором под звуки арфы.
Афродита, Афродита,
Дай нам молодость
Дай нам красу
Дай любовь и поклонение Дай восторг
И наслаждение Все навечно
Навсегда.
Все навечно навсегда.
Так они пели, двигаясь вокруг могущественного божества и центрального алтаря. Они обвивали хороводом святилище богини, они забывались в танце, как забываются в оргазме. Об одной любви пели их тела. Вечной и первозданной.
Музыка их тел была изначальным зовом природы, несокрушимым как инстинкт. Они вибрировали на частоте богини, передаваемой им словно ожившей статуей, льющей на них свет любви из зеленых глаз. Гармония их со статуей была полной.
Экстаз, в котором они находились, самозабвение, продолжались пока они не упали, обессиленные, на мозаичный пол Храма в конечном изнеможении, каждая все еще шепча слова заклинания: «Афродайти, Афродайти, дай нам юность и красу….»
В то утро центурион преторианской гвардии Григорий Моранди, командир когорты римской армии в Афинах, получил через посыльного вызов к архонту (протектору) города Афин — Синцилию Саймаку.
Накануне Синцилию было доставлено письмо из Константинополя, из канцелярии императора Феодосия.
Великий Феодосий, на склоне лет, принял христианство. На последнем христианском соборе был подписан указ о закрытии языческих храмов.
Гроза расправы пронеслась над империей. Христианство алкало возмездия. Алыми кровавыми грибами в небо взвились пожары, и земля издавала вибрации стона от падения на нее растаскиваемых толпой колонн и статуй бывших великолепных олимпийцев.
Дым ел выкрашенные лазурные глаза богов, одевал их в плащи из гари и копоти. Их в ярости сдергивали с постаментов и хохотали над их разлетающимися в разные стороны мраморными головами, руками и ногами.
Григорий прошел возбужденными улицами Афин, где солнце, огненным крестом сквозь тучу, осеняло пепелища.
Архонт встретил Григория с выражением зубной боли на лице. Пожары и грабежи храмов ему не нравились. Архонт уважал олимпийцев и боялся нового бога. Грандиозность Его победы над Империей пугала архонта. Великая смута умов затопила Грецию, Константинополь и Рим.
Архонт многим был обязан жрице Александре. Его жена была на целых двадцать лет моложе его. Когда они поженились, юная Орфелия не испытывала к сексу с ним ничего кроме отвращения. Уязвленный архонт привел ее в храм богини Венеры, и там Александра, с помощью таинственных ритуалов, зажгла в Орфелии священный огонь желания. Кто будет теперь поддерживать его в Орфелии? Кто будет готовить для нее привораживающие зелья, натирать ее возбуждающими маслами, приготавливать курения для их спальни?
— Послушай, Григорий, — сказал Архонт с выражением театральной трагической маски. — Я даю тебе деликатное поручение. Возьми этот свиток с приказом о закрытии храма Венеры-Афродиты и вручи его верховной жрице храма, Александре. Через неделю храм должен быть очищен от присутствия жриц, статуй и афродизиаков. Отныне Храм будет перестроен в христианскую базилику. Возьми этот приказ, Григорий, верный солдат христианского императора, но не будь бессердечен. Твое поручение требует деликатности.
Григорий был солдатом и христианином. Он не удивился заданию. Его поразило лишь страдание Архонта.
Жрица Александра вышла к преторианцу Григорию и сопровождающему его со свитком ликтору, через портик храма на мраморную лестницу, где она застыла как статуя, а он оставался стоять перед ней на три ступеньки ниже, как поклоняющийся.
Первый же взгляд на нее вернулся к нему током высокого напряжения, парализовавший его. Перед ним стояло воплощение богини любви Афродиты-Венеры. Ее фигура, словно вырезанная из пирамидального тополя, туго затянутая в зеленый шелк, сверкающий на солнце, тянулась к небу, к родной планете.
Ее завернутая вкруг головы изящным образом шапочка увенчивалась изображением сердца, спускающегося уголком к середине высокого лба и носящее в своих желудочках по огромному изумруду, не превосходящих в своем сиянии только ее огромные бирюзовые очи газели, разместившиеся на ее фарфоровом с румянцем личике как два магнита, гипнотизирующие и притягивающие как песня сирены — на погибель не устоявшему.
Григорий был уничтожен. Герой-боец, кроваво защищавший мощь Римской Империи, не имел мощи дать приказание земному воплощению богини. Он ощутил себя ничтожным и бессильным. Онемевший ликтор никак не поддерживал его. Григорий не влюбился. Григорий был слишком потрясен явлением внеземного, чтобы отреагировать по-человечески. Шок и желание преклонить колени были его реакцией.
Ликтор, не смея приблизиться, в растерянности передал свиток Григорию. Григорий медленно преодолел пространство в несколько ступеней, как преодолевают во сне границу между земным планом и астральным. Он протянул свиток ей.
Она развернула свиток, сломав печать архонта, повернулась и удалилась в храм, не сказав ни слова. Потрясенный Григорий, не зная что делать, совершил для нее единственное что мог — предоставил ей время. Он только сказал ей, уплывающей, в спину: «Я вернусь, богоподобная. Я вернусь». Затем он бросил ликтору короткое: «Пошли», и они растворились в шуме и хаосе взбудораженных Афин..
После визита центуриона, Александра вернулась в Храм. Ее окружили юные жрицы трепещущей стайкой встревоженных зеленых птиц.
Александра рассказала им о случившемся и грозящем. Храм услышал рыдание молодости. Александра сказала мягко, обнимая то одну, то другую за плечи: «Мы будем бороться. Еще не все потеряно».
Ободрив рыдающих девушек в зеленых хитонах, Александра устроилась в носилках и отправилась домой.
Разговор с центурионом оставил кровавую рану в сердце жрицы. Ее очарованный богиней разум фиксировал в символах и картинках все, через что она шла, все что испытывала, все, о чем думала.
Поток темной крови лился из сердца ее на алтарь великой богини любви и искусства — Венеры-Афродиты. Таково было ее видение в этот раз.
Решение ехать в Константинополь просить о милости императора Феодосия пришло как с неба. Но прежде надо было задержать центуриона в его официальных действиях. И Александра решила прибегнуть к единственному что умела — колдовству в союзе со своей несравненной по любовной власти богиней Венерой-Афродитой.
Носилки пробирались шумными узкими улицами Афин, режущими слух многоголосием переклички торговцев всего на свете.
Жрица Александра жила над рекой, в маленьком домике, служившем ей и местом для жилья, и ее собственной мини-лабораториейхрамом для общения с потусторонними спиритами и богами Олимпа. С помощью этих ее мощных надежных друзей она любила заглядывать в будущее и читать своим посетителям, за небольшие деньги, их личную ближайшую и дальнюю судьбу. Боги даровали Александре дар предвидения и привилегию чтения будущего.
В центральном зале ее домика стоял постоянный запах сожженных волшебных мистических трав на треножнике посередине его. Узкое оконце концентрировало на этом треножнике интенсивный луч света, а ночью здесь кадили лампы с маслами роз, жасмина и мирта, в зависимости от того, кого заклинала жрица в ту ночь, кого вызывала в материальный мир для откровения.
Этой ночью Александра бросила щепотку душистых трав на тлеющие угли треножника и опустилась на колени у домашнего алтаря. Сердце ныло от боли о случившемся и руки ее дрожали.
— Нет, дорогой мой центурион, гордость преторианской гвардии, — шептала в ярости жрица, подбрасывая душистые травы на огонь алтаря. — Тебе не удастся так просто отобрать храм у могущественной богини. Я остановлю тебя чарами и силами, с какими никогда раньше ты не сражался, мой храбрец. Посмотрим, как поможет тебе взмах отточенного меча, как прикроет тебя щит из кованого металла, как закроет твою красивую голову прочный шлем от безумия страстей, подчиненных лишь одной великой богине чувств — моей Афродите.
Ты не придешь ко мне так запросто во второй раз, солдат императора. Ты приползешь ко мне на коленях, умоляя о любви простую жрицу великой Афродиты Александру.
Она снова подбросила по щепотке афродизиака на тлеющие угли треножника.
— О Афродита, властительница сердец человеческих, очаруй свой храм — пристанище влюбленных и ищущих любви. Да не пересечет нога завоевателя-римлянина порога твоей обители без мольбы о помощи. Околдуй ступени и колоннады, алтарь и статуи храма твоего олимпийской силой защиты. Да не посмеет и оробеет тот, кто придет с злым умыслом чужих богов, подняться по ступеням цветущего храма. Зажги в сердце его пламя любви к тебе и страх оскорбить обитель твою.
Зачаруй каждый шаг, ведущий в твой храм, чтобы не в своих позорных обязательствах шел он к тебе в твой дом, но в чаду и жару страсти полз к тебе на коленях, не помня о страшном поручении своих начальников.
Да опустится заклятие на круглый храм в зелени и ни один не пройдет без личной мольбы к тебе, произнесенной на коленях.
Величайшая, могущественная, нет сильней тебя для сердец человеческих. Гибнут боги, великие олимпийцы. Час пришел. Научи меня в эту страшную минуту что делать. Как спасти твой храм. Твой дом будет поруган и скоро отдан новому богу. Твои изумрудные глаза пойдут на украшение его одежд.
Восстань, богиня! Отрази стрелы их ненависти. Просвети разум мой, помешанный от горя. Докажи мощь свою врагам богов Олимпа.
Так плакала и молилась на коленях жрица Александра.
В ту ночь, когда жрица Александра вызывала Богиню, Григорий спал в казарме Преторианской гвардии сном честного солдата императора, без сновидений. Внезапно, как от толчка извне, он вскочил на своей жесткой койке, опустив ноги на каменный пол узкой с круглым окном комнаты.
Он ясно увидел жрицу Александру, протягивавшую к нему руки, проявившуюся в углу комнаты. Та, кого он называл и ощущал как богоподобную, о чем-то молила. Он не знал — молила ли она его, или свою богиню, но, если не его, то что она делала в его комнате?
Григорий не чувствовал себя окончательно проснувшимся. Ему казалось, что он еще спит. Или бредит. Григорий протянул ей навстречу руки — своей богоподобной по красоте, и его обдало электричеством ее существа. Среди всех ядов земной оболочки он увидел ее свет. На него от нее полыхало изумрудным излучением. И корона в виде сердца на ее голове призывала к страсти.
Потом она вдруг исчезла, как будто ее никогда и не было. Григорий же продолжал сидеть на своей койке с любовным зудом по всему телу.
— Зачем ты приходила, богоподобная? — спросил он, направляя свой вопрос в тот угол комнаты, где она только что проявилась.
Там оставалось только легкое свечение.
Григорий не был трусом. На его боевую тунику и доспехи не раз брызгала вражеская кровь. Но электрического видения он испугался. Видение нельзя поразить мечом. И латы от него не защитят. Сила и храбрость здесь бесполезны. К тому же он полюбил свою богоподобную. Никогда еще женщина не была для него столь мучимо хотимой. Григорий понял и почувствовал ее призыв покориться власти богини любви Афродиты, ее богини. Как если бы у него в груди зажегся зеленый светильник желания. Огонь поедал все тело Григория. Он пылал.
Как же мог он теперь взять десять солдат и ворваться в храм ставшей его богиней Афродиты?
Пытка жгучим ядом. Безумие.
Отравлен. Где моя воля?
Он подошел, босой и раздетый, к кувшину с вином и выпил из кружки, не разбавляя водой. Но расслабление не приходило. Казалось, комната хранит невидимое присутствие жрицы Александры. Григорий был христианином. Он начал призывать Иисуса и святых. Но их он никогда не видел. А образ жрицы Афродиты потряс его как икона богоматери в христианской церкви, но эта икона принадлежала реальности. Его реальности. Он ощущал ее могущество, шедшее через нее от ее богини. Она исчезла, но воздух в комнате не прекратил светиться, медленно бледнея. Григорий чувствовал себя растерянным. Храбрый солдат не знал как сражаться с призраками.
День пришел — страшный для Григория и его жрицы.
Десять сверкающих на солнце медными доспехами и красными плащами солдат преторианской гвардии во главе с Григорием остановились у ведущей в храм Афродиты мраморной лестницы. Их плащи алели потоками гвардейской крови, хлестнувшей на них в боях.
Внезапно храм запылал как эмалевый светильник с свечой внутри, и в арке входа появилась перед ними жрица в льющемся из храма свете прибрежного моря на рассвете.
«Боже, внеземная жрица», — подумал Григорий.
Волна бирюзового света атаковала их, волна любовных страстей. Извержение эмоций, неги и желания.
Они были побеждены, испуганы. Они пришли, чтобы арестовать и изгнать, исполнить приказ архонта, и не смогли и обратились в бегство, чтобы не пасть на колени перед запрещенной богиней.
Григорий не ушел. Он остался лицом к лицу со своей богоподобной, проводящей через себя свет Венеры-Афродиты, там, наверху, на площадке мраморной лестницы.
Она заговорила, но это был не ее, Александры, голос, а голос богини, обретшей через нее свой канал связи с низшеподобными. Голос Афродиты сказал устами Александры:
— Ты бессилен передо мной, Григорий. Уходи пока страсть не сожгла тебя до шлема и наплечников.
Ты навеки мой, Григорий. Ничто не спасет тебя от тяги ко мне. Ты — раб мой. Ты — сосуд, наполненный любовью, потрескивающий от внутреннего жара. Если ты взорвешься — ты сойдешь с ума. И не будет тебе покоя от желания жрицы. Прозрачный царский шелк и пурпур одевают ее. Лучатся аквамарины ее глаз. Она — часть моя.
Не будет тебе покоя, пока не встанешь на колени и не взмолишься о любви ее, ты — смертный, перед жрицей моего бессмертия. Вечную любовь носит она в себе. Непреклонная. Неподкупная. Одной страсти просит она взамен исполнения просьб несчастных. Огня богини Афродиты в их сердцах. Она — факел в моих руках. Что можешь ты дать ей взамен, Григорий, кроме как превратиться в пепел у ее колен, мечтая быть истоптанным ее сандалиями.
Никогда не посягни более на храм богини Афродиты. Храм неприступен. Ты погибнешь в его излучении как рыбак гибнет в бурю. Как гибнет пожарник, вздумавший вступить в поединок со стихией огня.
Иди, и скажи тебя пославшим, что богиня Афродита не отдает свой дом на разрушение.
Так говорила богиня устами жрицы.
Григорий попятился, повернулся, несколько раз взглянул обратно на ходу и растворился в шуме города, потрясенный, не верящий своему разуму, от виденного.
Безгласно и невозмутимо возвышалась посреди своего обреченного храма мраморная Афродита-Венера, в простом пеплосе, с розой в руке.
После ухода зловешего посланца, Александра бросилась на колени у пьедестала величественной богини.
— О, Афродайти. Велика твоя власть среди могучих богов Греции. Спаси, спаси свой храм от разрушения.
Неколебимая богиня молчала.
Стремительно, атаковали небо помпезные строения Великого Феодосия в христианском граде, столетие назад рожденном Константинополе.
Жрица прибыла сюда морем из дальнего древнего города Афины, где разрушаемая во имя нового Бога мощь и роскошь храмов великих двенадцати олимпийцев вопила о возмездии.
Ей пришлось оставить в спешке свой храм и юных жриц. Убежище красоты мира, убежище чуда света — вечной покровительнице любви мужчины и женщины — не имеющей себе равных даже на Олимпе — Венеры-Афродиты.
Корабль, нанятый жрицей Александрой, пересек Мраморное море, вошел в Босфор, а затем в залив-бухту, где старый греческий Византий превращался как зародыш в гигант-город с новой религией — христианство.
Полыхало море отраженным светом солнца в бухте Золотой Рог, полыхали в вечернем огне дворцы молодой знати. Как сотни блестящих плащей спускались колонны с капителей христианских храмов, эти колонны и другие останки разрушенных храмов языческих были привезены сюда со всего света на строительство новой грандиозной столицы Римской империи — Константинополя.
Сюда свозились со всей империи колонны, статуи, куски мрамора и новая столица росла на костях божественного язычества.
В открытых носилках медленно передвигалась жрица Александра по широким проспектам христианского оплота из гавани к гостинице. Вернее, не передвигалась, а являлась, ибо каждый прохожий, взглянув, воспринимал ее как явление существа неземного ему, существу низшему, земному. И многие шептали вслед: «Богоподобная».
Кого только ни было в столице и при дворе Великого Феодосия. Чернокожие нубийцы, стройные греки, гордые римляне, варвары в волчьих шкурах, персидские дервиши и евнухи. Они кружили возбужденными осами между дворцом василевска, зданиями министерств, стадионом, ипподромом, виадуками и виллами.
В Константинополе жрица поселилась в уединенной гостинице с видом из окна на бухту Золотой Рог.
Чтобы добиться аудиенции у императора, Александре надо было открыть немало дверей. Здания министерств были полны просителями и приходилось долго ждать, пока ее вызовут из душной очереди.
Клерки спрашивали:
— Жрица? Ходатайство о спасении храма Венеры-Афродиты? Вы прекрасны, как наверное она сама. Но разве вам не известно, что по Эдикту храмы олимпийских богов вне закона? Если бы вы не были так неправдоподобно красивы, вас бы вышвырнула стража.
— Я — гражданка Империи. Верная подданная императора. Я имею право на аудиенцию, — настаивала Александра.
Она знала власть своей богини, чья энергия лилась из ее глаз на потрясенного визави. Двери медленно, со скрипом, но должны были открыться.
Один из клерков в переведенных в Константинополь из Рима бесчисленных канцелярий покраснел и заерзал на стуле от неудобства подскочившего члена, когда Александра только появилась у входа. Он, заикаясь, предложил ей заполнить прошение об аудиенции у императора Феодосия.
Александра, величественно, как делают одолжение царственные особы, протянула руки, чтобы взять из его, дрожащих, бумагу и чернила, и удалилась за столик для просителей.
Тихо скрипнула дверь. Спиной Александра почуяла чье-то знакомое присутствие. И направленное на нее внимание. Не ей обмануться. И все-таки, не может быть. Блестящий преторианец — в этой дали от Афин? Он за ней следил? Он проделал такой путь, находясь в погоне слепца, гонимого беспокойством за нее и страстью?
Александру обволокло его желанием. Она повернула к нему голову, чтобы проверить себя. Он застыл от шока и напряжения, наступающего, когда внезапно оборачивается отчаявшийся преследуемый, решив вступить в схватку.
Мощный Григорий испытал мизерное чувство страха. Профессиональный боец испугался ее к нему поворота.
Она встала и стояла молча — крепкий стебель затянутой в шелк высокой фигуры, сочетаемый с хрупкостью и изяществом китайской статуэтки. Огромные зеленые глаза смотрели на Григория и тянули его к ней как магниты. Повинуясь их притяжению, Григорий медленно двинулся к ней, чуть ли не прошептав:
— Здравствуй, богоподобная.
Она ответила:
— Ну и что же делает в такой дали командир без своей когорты? Уж не собираешься ли ты меня арестовать за дерзость просить милости у императора?
Григорий осваивался с реальностью ее, так давно воображаемого им, физического присутствия в двух шагах от него. Успокаиваясь, он сказал:
— Арест наложен только на твой храм.
Александра, медленно, как плывя по воздуху, приближалась к нему, глядя не моргая:
— Тогда что ты здесь делаешь?
У Григория вырвались слова, которых он сам не ожидал, которые привели в ужас его гордость:
— Я хочу служить тебе, богоподобная. Я хочу помочь.
Александра не улыбнулась вдруг обретенному союзнику, его сломленной гордости. Ей надо было закончить писать прошение, и она сказала:
— Подожди меня у выхода из канцелярии.
— Нет, — сказал Григорий. — С этой минуты я охраняю каждое твое движение. Слух о явлении богини во плоти уже идет по Константинополю. Тебе нельзя без охраны. Новая столица полна воинственного народа. Рано или поздно кто-то потеряет голову от твоей красоты. И, видит Бог, он будет не виновен, атаковав тебя, богоподобная.
— Подожди меня у выхода, на улице, — повторила Александра.
Григорий сник:
— Как прикажешь. Не задерживайся, эти служки побросали перья и поедают тебя глазами. Ты не знаешь власть желания разъяренного мужчины. Мне лучше быть рядом.
Выходя из дверей канцелярии, после того как было принято ее прошение, Александра услышала за собой звук, похожий на задавленный стон. Служки освобождались от гипноза ее присутствия.
Жрица выплыла зеленым ручейком на улицу, на крыльцо канцелярии и застыла там.
Медленно, нерешительно приблизился к ней Григорий.
— Что надо тебе от меня, центурион, в этом новорожденном городе, построенном из обломков греческих храмов? Здесь стонут колонны, отнятые у ясновидящих оракулов Дельф, здесь, на костях олимпийской Греции, расцвели базилики Христа Вседержителя и его, якобы девственницы, матери Марии. Зеленый мрамор из храма Артемиды, порфир — из храма Солнца в Риме, город Христа изукрашен уворованными со всей Греции статуями наших богов. Наши боги плачут от дыма пожарищ. Вот почему я здесь. Что делаешь здесь ты, центурион? — спросила Александра.
Григорий наклонился к ней, высокой, и сказал:
— Ищу любви твоей, богоподобная.
Александра высветила его лучиками из глаз ужаснувшейся лани и он беспомощно заморгал. Потом расхохоталась:
— Я заколдовала тебя, Григорий, чтобы спасти храм моей несравненной богини Афродиты, объявленной вне закона императором Феодосием Великим, но я не могу любить тебя, ты мне — враг.
Она сделала властный жест. Подбежали чернокожие нубийцы с носилками и унесли ее, величественную.
Григорий почувствовал, что у него украли любовь великолепной женщины. Ее украла у него ее богиня Венера-Афродита. И Григорий осмелился послать беспомощное проклятие солдатских казарм могучей богине.
Григорий, ошарашенно, как привязанный пошел за носилками Александры. Значит, его околдовали? Сначала он почувствовал протест до ярости. Потом призыв к действию. Надо немедленно найти противоядие. Кто-нибудь должен знать. Какая-нибудь старая гадалка.
И вдруг он понял, что он не хочет никакого противоядия. Что это тихое, ласковое томление внизу живота, это головокружение от влечения к жрице — что-то, им, солдатом, никогда не испытанное. И он не хочет исцеления. И единственным исцелением для него может быть только обладание царственной жрицей.
Он понял, что волшебство, которое обнимало его сиреневой аурой, ему приятно и желанно. И освободиться от него — значит никогда в жизни больше такого не испытать. Он понял, что жизнь не была полной, какой он, не задумываясь, ощущал ее раньше. Что на свете существует что-то, наверное, многое, недоступное простым смертным. И если бы не эта гордая жрица, он, Григорий, был бы обделен на жизнь.
Неведомое поманило его магнитом, как привыкшего, и ничего больше не имеющего, к краюхе хлеба, потрясающей красоты и ароматов торт.
Был уже поздний вечер, когда они достигли гостиницы.
Александра выбралась из носилок и ушла, прямая и тонкая, в свою комнату, игнорируя оставшегося стоять у ворот изгороди Григория.
Григорий не знал что ему теперь делать. Ничего не задумав, он побрел вокруг госитиницы, заглядывая в окна. Одно из них было открыто, и Григорий увидел жрицу, любующуюся блеском воды под луной залива.
Суденышки рыбаков и паромщиков резали носами серебряную чешую воды. Перекличка шла на ломаном греческом.
Александра заметила Григория, но не отошла от окна, а продолжала стоять, наблюдая что он предпримет. В ее глазах словно плавали две луны, обдавая Григория золотым холодом.
Но Григорий решился, и перепрыгнув через подоконник, медленно, не пугая ее, приблизился.
Александра отошла от окна в глубь скромной комнаты, где еще не горел светильник. Григорий, не понимая что это значит, также шагнул в глубь.
Она сказала спокойно: «Я не спрашиваю что ты делаешь, Григорий. Я знаю — ты не властен над собой».
Она наплыла на него и, еще не прикоснувшись, вовлекла его в свое поле. Обволокла им. Ее электричество, тысячью гвоздиками заполнило его, воспламенило, и Григорий упал на колени и обнял ее ноги, и прижался к ним лицом, и понял, что у него нет своей воли, что он раб ее магнетизма, и не хочет вернуть свою волю обратно.
«Я буду служить тебе, — сказал он, — как я служил императору. Ты — моя единственная власть. Распоряжайся мной, внеземная».
Александра сама горела как в пожаре. Как в лесу, когда пламя одного дерева перекидывается на другое. Она сказала: «Я люблю тебя, Григорий. Я не могу преодолеть чары собственного колдовства. Я не могу сражаться с моей богиней, как ты не мог сражаться против своего императора, повинуясь клятве. Я повинуюсь связывающему меня обету. Мы с тобой два воина. Мы оба служим. Знаешь ли ты что такое дисциплина жрецов? Как изучается и достигается власть над неземными силами? Знаешь ли ты что такое отстоять свою силу от атаки чужеродных сил и не быть сожженной, сметенной, рассыпанной в прах? Сегодня я сдаюсь тебе, смертному, потому что я совершила ошибку. Я забыла, что я тоже смертная. И сковав себя с тобой, вернулась к своему беспомощному естеству. Я не буду служить тебе, Григорий, я буду расплачиваться с тобой за свою вину перед тобой и перед моей богиней. Я не выдержала данного мне могущества заставить силу изменить свой курс и захватить тебя в рабство. И сила обернулась против меня. Моя богиня наказывает меня, Григорий. Моя гордость не позволяет мне отслужить тебе. Но я готова испробовать смертную любовь. Ведь ты любишь меня, Григорий».
У Григория кружилась голова как перед обмороком. Контуры фигуры Александры расплылись и стали единым сияющим овальным пятном, и Григорий понял, что сама богиня Венера сошла с Олимпа, удостаивая его мгновением близости. Обволакиваемый этим сияющим пятном, Григорий почувствовал себя в другом мире и понял, что его туда вовлекли, оказали честь смертному. Ему захотелось вырваться, но все его естество вопило о наслаждении, никогда им не испытанном, пожирающим его, опаляющим до мгновенного безумия, до желания в нем умереть мгновенной смертью, чтобы никогда другого больше не чувствовать. Остаться в нем навсегда.
Александра сказала: «Все что ты можешь сейчас, это отдаться потоку».
Григорий распутал ее зеленые шелка, задыхаясь от нетерпения, и взял ее со знанием солдата, бравшего женщин как герой в побежденных странах. И тут же почувствовал себя виноватым.
Лежа с ней, растерзанной его солдатской страстью, на узкой гостиничной койке, Григорий сказал: «Я не знал, что такое существует».
Александра сказала: «На земле нет истины. Истиной обладают только боги. Сегодня ты коснулся Олимпа. Так любят только боги».
Он сказал: «Я думал — я сгорю».
Она сказала: «Ты даже не опален, ибо достоин любви богов».
«Колдовские чары», — подумал Григорий. — «Моя колдунья меня здорово приворожила».
Александра уловила его мысль и сказала: «Тебе никогда не удастся уйти от этого, центурион, разрушающий храмы богов».
Григорий сказал: «Христос сильнее».
Она сказала: «Мы будем всегда. И тот, кому мы будем нужны, до нас дозовется. Нельзя безнаказанно убить бога. На смену Христу придут другие боги, и люди будут платить за убийство Христа, как сегодня платят за убийство олимпийцев. И он уйдет. Но тот, кому он нужен, всегда до него дозовется. Потому что боги бессмертны».
Он спросил: «Значит, ты хочешь, чтобы я отказался от Христа во имя твоих богов?»
Она прикоснулась губами к его обнаженному плечу, отчего по его телу пошел волшебный ток, и спросила: «Не получил ли ты уже священный дар от богини Венеры? Или ты считаешь, что я была дана тебе твоим злоенравным Христом, стегавшим плетью торговцев в храме?. Ты принят великолепным Олимпом. Венера любит тебя через меня. Но берегись ее немилости. Не будь неблагодарен, Григорий. Если хочешь знать — с любыми богами, в тебя уверовавшими. Безверию — безверие. Отвергающему — одиночество».
Григорий вдруг почувствовал ужас потери ее. Он спросил: «Чего же хочет от меня твоя богиня?»
«Твоего экстаза и твоей службы и преданности. Твоя страсть — фимиам для нее. Твой экстаз — ее пища. Не оставляй богиню голодной. Ты питаешь ее, как она питает тебя. Между вами — договор. Я никого, кроме тебя, не полюблю больше».
«А служба?» — спросил Григорий.
Александра сказала: «Храм должен выжить».
Он был потрясен: «Но ведь это было бы чудо! Распоряжение самого императора! Только делающая чудеса, как ты, может в это поверить».
«Иди ко мне, Григорий», — сказала она.
Они снова любили друг друга. Григорий растворялся в свечении жрицы. Он получал наслаждение каждой клеткой. Они были едины. Два поля слились в одно и жадно поедали друг друга. Он стал богом, как она — богиня. В этот момент они знали о взаимной любви все. Он скользил в ней, доставая цветок ее матки, чтобы оплодотворить его нектаром своей мужественности. Она забирала его в себя навсегда. Ибо это было бессмертно. И когда они оба не выдержали и оросили друг друга семенем, пришла блаженная истома. Мир отодвинулся. Существовали только они. Теперь уже друг для друга.
Над Босфором взошло южное грозное солнце.
Пылающий апельсин втиснулся и вписался в раму целиком, как раз когда подошла к окну жрица — обнаженная, со смоляными волосами, затянутыми в конский хвост, и встала силуэтом в этот истекающий жаром круг.
У Григория вновь перехватило дыхание. Она умела быть вне-земно прекрасной и устрашающе внеземной.
Она пылала вместе с солнцем. Горела, не сгорая, в этом фантастическом медальоне.
И снова вместе. Они лежали на узенькой кровати, усталые, и Григорий знал, что этого не может быть, потому что не может такого быть никогда.
Сказка, на секунду превратившаяся в реальность.
Григорий не верил, что сейчас это все не исчезнет. Он обхватил жрицу за обнаженные плечи и закричал:
— Не исчезай! Богоподобная. Ты мой миф. Ты моя легенда. Я больше ничего не хочу от жизни. Кроме тебя. Без тебя я не хочу жить. Я ничего не знал о любви. Я брал наложниц, я не любил. Я боюсь, светозарная. Я боюсь потерять тебя.
Григорий вернулся на свой постоялый двор с ощущением переродившегося. Что это было? Этому не было места в его привычной рутине. Этому не было места в реальности вообще. Царица неземного. Она сделала его жизнь идущей в двух измерениях. И вонь и крики постоялого двора доказывали ему это, ударяя по нервам, только что отключенным, или настроенным как гитара, на другую тональность.
Обретя, или коснувшись иного мира, он стал беспомощен против тяжелых вибраций этого. Он был за горизонтом, на стороне неба. И все, что заставляло его пересечь черту обратно, затягивало его необходимостью существовать и отзываться действием на крик осла и поклоны хозяина и постояльцев, вызывало раздражение и удивление — зачем оно, все это грязное и вонючее существует. И зачем он здесь.
Явление Александры требовало храма. И он понял, что надо защищать храм, как то единственное, где она может существовать, чтобы не погибнуть, раздавленная тем, что теперь давило его.
Григорий был в жизни как на войне и не уважал красноречие. Григорий уважал четкую команду и реагировал на нее мгновенным подчинением. Теперь он столкнулся с силами, которые подчиняли его бессловесно. Это не был окрик и яростное: «Иди!». Это был тихий зов непознаваемого, из глубины того мира, в который вовлекла его Александра, и которому он теперь и сам принадлежал.
Не только тело подчинялось этому зову. Он хотел подчиняться весь. Он искал этого подчинения. Храбрый преторианец искал подчинения женщине. Сама Венера через нее коснулась его. И Григория не стало. Лишь счастливая тень Александры. Не боязнь смерти — лишь небоязнь смерти за Александру. Его богиню.
Страх? Только за Александру. Что будет с ней, когда запылает храм? Или рухнет в рану земли, ставшей могилой могущества олимпийцев, которым нет больше места на этой планете.
Воином какой армии мог стать Григорий в войне богов?
«Венера, прими меня твоим защитником», — все, что пробормотал он в растерянности, пытаясь уснуть. «Твоим солдатом».
Александра ждала приема у императора.
Она, и робкий сегодня с ней Григорий, бродили по Константинополю, ничем не занятые. Город поражал их простором прямых проспектов. Через них шла энергия жизни к сердцу его — площади с дворцом императора Феодосия и министерскими зданиями. Василевск жил в шике.
Однажды, в одном из прилегавших к дворцу строений, они набрели на зал с статуей Зевса, работы все того же потрясающего Праксителя. Излучение золота от гигантской статуи наполняло зал, и всемогущий бог парил вдоль мозаичного пола в славе великолепного Олимпа.
«Воры!» — гневно крикнула Александра. «Они разворовывают славную Грецию, и используют наших богов на жалкую долю украшения их басурманского города. Посмотри на их базилики, на их только что отстроенные хоромы», — вне себя бормотала Александра, обращаясь к Григорию, а может, ни к кому, пока он настойчиво уводил ее от внимания насторожившейся чернокожей охраны.
«Они подняли руку на самого Зевса. Плачет, стенает дельфийский оракул о разграбленном святилище. Камни из храма Аполлона теперь поддерживают славу новой столицы. Здесь все новое и все старо как мир. В их заносчивости и жестокости их ожидает гибель, которую они кличут сегодня на нас. Они уйдут и придут новые завоеватели с новыми богами и разрушат их храмы как они разрушают наши».
Григорий молчал, не понимая ее прозрений. С усилием всех мускулов он вывел ее наружу.
Александра протянула руки перед собой, обращаясь к небу: «Я вижу их!»
«Кого?» — спросил Григорий, чувствуя себя неуютно с ее настроем.
«Их, мстителей. Они придут, чтобы мстить за разрушение храмов олимпийцев — божьих домов на земле».
«Александра, что с тобой? Ты не в себе». Григорий не видел ее в трансе раньше. «Не будь пифией, — попросил солдат. — Нас могут арестовать за проповедование запрещенной религии».
«Они придут с востока, — не унималась Александра, вроде и не слыша Григория. — Их будут тысячи, в странных — жгутом вокруг головы — шапках, защищающих их от солнца пустынь. Они поставят своих красавцев — мгновенных и грозных коней, в базилики как в конюшни. И построят высокие тонкие башенки, откуда их священнослужители будут созывать их на службы своим святым. Их странное имя будет оттоманы».
Ноги Александры вдруг подкосились, она почти упала, если бы не Григорий, подхвативший ее, подозвавший носилки на глазах у собравшейся, озадаченной толпы, и увезший ее в гостиницу.
Из носилок Григорий заметил, что за ними следует человек. Он не отставал до гостиницы.
Александра полулежала в носилках с совсем отсутствующим видом. И вдруг начала бормотать в, казалось, беспамятстве. Григорий понял, что она в бреду и считает себя на аудиенции у императора.
Она сказала:
— Я жрица тех богов, которых вы уничтожаете сейчас. Ваш закон о закрытии их храмов — смертный приговор, который толпа исполняет над священными статуями и жрецами. Нас побивают камнями, статуи олимпийцев, падая, сотрясают планету. Как легко вы празднуете победу. Ника может вам позавидовать. Невежды — вы не знаете что такое убить бога. Энергия убитого бога разрушит его убийцу. Бог — это не разбитая вдребезги молчащая статуя. Это — гигантская мысль, накопившая любовь и веру поклоняющихся ей тысячелетиями. Взорвать ее, это направить ее высвобожденную мощь против самого себя. Она вас уничтожит. Не погуби себя, Феодосий. Посмотри на меня. Запомни мое проклятие, наложенное на тех, кто уничтожил мой храм. Проклятие моей богини, Венеры-Афродиты. Олимп обрел могущество, которое сметет вас с земли, Феодосий, ибо вы израсходовали себя на наше уничтожение. Ваши христианские храмы будут разрушены восточными пришельцами, как вы разрушили храмы олимпийцев. Запылают базилики и церкви, как сегодня пылают храмы Зевса, Афины и Афродиты. И на их фундаментах вознесутся в высь фигурные башенки-минареты и купола мечетей с призывными стонами муллы — начало службы еще одной чужеродной тебе религии. Великий христианский Константинополь станет турками побежденным Станбулом. Помни мое проклятие, Феодосий. Проклятие моей богини. Ты разрушил любовь Эллады, святую любовь души к душе, тела к телу. Из жизни в жизнь, из восресения в воскресение, будешь ты искать и гнаться за любовью этой и никогда не настигнешь. Это я тебе сказала, жрица великой богини красоты. Ты уничтожишь мой храм — ты уничтожишь себя».
Александра то шептала, то начала выкрикивать свои проклятия. Собиралась толпа, следующая за ними из любопытства. Григорий беспокоился о толпе и об идущем за ними человеке. Новая столица кишела шпионами.
Григорий внес Александру в ее комнату и положил на ложе. Хозяин гостиницы принес таз и кувшин ледяной воды, и Григорий мокал полотенце в таз и отирал им бледное лицо жрицы.
Александра открыла глаза и сказала тихо: «Там присутствует человек. Это весть о моей кончине. Уходи, Григорий, спаси себя».
Он сказал: «Я останусь с тобой. Мы уедем на маленький остров, еще не захваченный щупальцами империи. Последнее прибежище олимпийцев. И ты будешь служить в своем храме, богоподобная. И призовешь своих юных жриц. И будешь дарить любовь страждущим».
«А где этот остров?» — спросила Александра.
«Это легенда. Но мы найдем его. Венера поможет нам», — сказал центурион. — «А сейчас нам надо уходить отсюда как можно скорее. Иначе нас арестуют по доносу. Сегодня здесь нет пощады поклонникам Олимпа. Это пытка и смерть. Прямо из императорской приемной тебя отведут в тюрьму. Я не хочу, чтобы ты погибла, Александра. Ты нужна мне. Ты нужна своей преследуемой богине. Прошу тебя, уйдем сейчас, прежде чем нас схватили. Приди в себя, родная. Найди силы».
Александра произнесла заклинание, закрыв лицо ладонями.
Комната засветилась легким пожаром зеленого. Жрица коснулась своей богини.
Александра поднялась с постели. Они подошли к окну. С этой стороны гостиницы никого не было. Они выбрались через окно и заторопились вниз, тропой к гавани.
Доспехи центуриона у всех вызывали страх и уважение. Великолепие жрицы — поклонение перед красотой.
В порту кто-то приблизился за их спинами и сказал тихо: «Вас ищут. Вам надо уйти, вы слишком заметны».
Они обернулись. — Могучий человек, еще молодой, как начищенная бронза, с татуировкой Венеры на внутренней стороне локтя, улыбался им, но осторожно поглядывал вокруг.
Григорий быстро осмотрел его, задержался взглядом на татуировке и спросил: «Сможешь помочь, капитан?»
Капитан ответил на ломаном греческом: «Договоримся. Мой корабль сейчас уходит. Пошли, ищейки императора приближаются. Вперед, центурион, а то твоя богоподобная жрица наведет на нас беду одним своим видом. Всем ясно, что она принадлежит Венере, а не тебе. Клянусь всеми богами Олимпа, я не видел женщины более прекрасной».
Григорий смерил его враждебным взглядом, пират умолк и махнул в сторону корабля: «Пошли, и да поможет нам Венера-Афродита найти местечко на земле, где помнят и служат несравненным богам Олимпа».
Время прошло. И среди рыбаков и пиратов разных стран христианства стала ходить легенда о маленьком острове в океане на краю света. Где подробнее? Об этом было столько споров…где-то, где торчала из моря-океана неприступная круглая скала, похожая на вулкан. Но через мало кому известное ущелье от многочисленных гротов можно было проникнуть внутрь ее, и через дивные заросли, покрывающие дно спящего вулкана, выйти к обиталищу необычайно красивых людей и небольшому святилищу с алтарем, собранными из диких камней.
Говорили, что женщина богоподобной красоты совершает ритуалы в крохотном храме из вулканических пород. А другие говорили, что сама богиня Венера нашла здесь себе пристанище, уединившись от изгнавших ее людей.
Здесь вели битву за небо глазированные вершины Кавказа.
Альплагерь угнездился на маленьком горном плато, окольцованный седоусыми скалами в париках из снега.
Середа был великолепен и впечатляющ, как горы, которые он штурмовал, и холоден как их вершины. Он приезжал в Узункол каждое лето из столицы Азердбайжана с группой таких же как он фанатиков от альпинизма.
Их было пятеро, смуглокожих и белозубых. Они шли на вершины двуми связками, любили погоготать и вообще устроить так свойственный их национальности шум из ничего. Середа, однако, не был азердбайжанцем, лишь коричневой жертвой кавказского непримиримого солнца. Он просто родился в Баку. И никогда никому не принадлежал, кроме гор.
Итак, Середа был великолепен. Голубоглазый, как ледники Узункола, стройный, как отвесная скала. Ресницы как опушка леса. Женственные волнистые волосы. С мускулатурой Аполлона. И холодностью горного озера в душе.
В его жизни менялось много женщин. И все они уступали его страсти к горам. Снег вершин холодил его сердце. Никто не оставлял в нем заветного шрама.
В этот сезон восхождений Середа с четырьмя бакинцами жил в палатке под балконом женского коттеджа. Разговоры и смех женщин доносились в палатку. Они стали привычными для Середы, как звуки остального окружения: горная река, лавины, крик парящих орлов. Один голос его заинтриговал. В нем было то, что включало в памяти и рапсодию горной реки, и первый концерт лавины, и посвист высотного орла.
Однажды, когда голос звучал на балконе в разговоре еще с кем-то, он вышел из палатки и посмотрел наверх.
Середа привык к женской красоте. Все его женщины были красивы. Но на этот раз получилось так, что невозмутимый Середа дрогнул.
Ее волосы блондинки опускались взволнованными извивами горной реки на ее плечи плавного рисунка горного валуна. Глаза — два обломка хрусталя под солнцем. Кожа как снег на восходе. Осанка ледяного пика.
Середа подумал: «Снежная королева».
Ее звали Альбина, она приехала из Санкт-Петербурга делать второй разряд.
Середа стоял под балконом и глазел на Альбину, пока она не обратила на него внимание.
«Эй», сказал Середа.
«Эй», сказала Альбина.
«Идете на тренировку?»
«Через полчаса. Наша группа сегодня на скалолазании. А что у вас?»
«Спасательные работы. Может, после тренировок сыграем в пинг-понг в клубе?», предложил Середа.
«Я не люблю пинг-понг, но для вас могу сделать исключение», прозвучало с балкона высокомерно по-королевски.
«Познакомимся? Я, Володя Середа».
«Альбина. По какому разряду вы работаете?»
«По первому», сказал он.
«У-у, это серьезно. Когда на восхождение?»
«Через три дня. Как закончатся тренировки».
«Куда?», спросила она.
«Пик Узункол», сказал Середа, надеясь ее впечатлить. Снежная королева отреагировала холодно: «Успеха».
И ушла с балкона. Великолепие Середы ее не впечатлило.
На тренировке по спасательным работам Середа плохо слушал тренеров и плохо выполнял инструкции первой помощи. С закрепленными на страховочных поясах карабинами и веревками Альбина шла траверсом по скале с хладнокровием и грацией настоящей королевы гор.
И перворазрядники и второразрядники занимались на одной и той же горной поляне у ревущей реки, и Середа наблюдал царственный траверс Альбины. Его заворажило. Он понял, что полюбил, и должен сказать ей это, но когда и как, вдруг потерялся.
После обеда они встретились в клубе и играли в пинг-понг. Мельтешение шарика не увлекало Середу. Увлекала грация движений его снежной королевы. Ее мечущаяся грива белых волос, лавиной обрушивающаяся на плечи при быстром движении в ее танце с ракеткой.
Потом они присели отдохнуть, наблюдая чужие сражения.
Середа сказал:
«Хорошая погода. Надо чтобы продержалась до восхождения».
Она согласилась и сказала:
«Я тоже иду на восхождение, и тоже через три дня. Конечно, не такое сложное как ваше».
Он согласился. Поговорили о Петербурге, поговорили о Баку, и разошлись, как два недоступных айсберга.
Каждый день после тренировок они встречались за пинг-понговым столом, а затем неспешно беседовали где-нибудь в углу клуба. Они были похожи на два северных ветра, случайно встретившихся и пытающихся заморозить друг друга своим ледяным дыханием.
И тут в сердце Середы появилось желание обогреть свою королеву гор. Растопить и ее сердце. Мальчик Кей из сказки «Снежная королева» просыпался для любви.
Он решил, что стоит ему только вернуться с восхождения на вершину «Узункол» и получить свой первый разряд, он откроется своей королеве ледников и снега, обнимет ее, а даже и при всех, и скажет ей все-все-все.
Через три дня, по окончании тренировок, группы отправились на восхождение.
До кемпинга у подножия пиков шли все по одной горной тропе, с рюкзаками за спиной — продукты и спальные мешки, палатки, с ледорубами в руках, в штормовках, в альпинистских ботинках.
Через три часа осторожного подъема по горным тропам, под сумасшедшим вершинным солнцем, достигли снежной границы. Начался ледник. На этом леднике приостановились, чтобы отдохнуть и попить воды из морозных ручьев. Сидели на воткнутых в снег ледорубах.
К месту для кемпинга подошли уже к вечеру. С великой радостью сбросили рюкзаки. И тут же от надоевших за день своей бдительностью инструкторов пошла команда ставить палатки и разводить костры.
Сгинуло безумное горное солнце, поползли тени от окружаещего цирка вершин, где на пятачке, как на арене, расположился бивуак.
Пламя костров взрывало темень вечера, отвоевывая для света и тепла кусок пространства с вокруг сидящими.
Горячая каша и чай прогоняли из тела знобящий горный холод.
Середа проверял снаряжение — веревки, карабины, страховочные пояса, крючья, ледорубы.
В три часа ночи, пока нет солнца и меньше вероятность погибнуть от лавин и трещин, пятеро бакинцев должны были выйти на восхождение на пик Узункол.
Группа Альбины готовилась к более простому восхождению, но тоже нервозно проверяла снаряжение.
После ужина у костров пели альпинистские песни:
А наверху
Вай-вай-вай-вай
Такая жуть
Прихожая Кощея.
Середа разыскал костер Альбины, остановился рядом с ней и таинственно прошептал:
«Завтра».
«Завтра?» спросила она.
«Завтра, — сказал он и сжал ее ладонь. — После восхождения».
Оба они поняли о чем он, словно костер расплавил их сердца и сплавил в одно.
На восхождении Середа шел в первой связке вместе с улыбчивым То-то. Через два часа медленного подъема по снегу начался рассвет. Сквозь фиолетовый туман миражировали сахарные головы вершин, облитые томным сиропом восходящего солнца.
Шли след в след. Середа лидировал. При штурме стен, встававших на пути к вершине, забивал крюки, навешивал на них карабины, пропускал через карабины веревку, один конец которой был закреплен на груди Середы, второй оставался у страхующего у подножия стены. С помощью этих вбитых крюков шли на стену остальные.
Неожиданно начался снегопад с ветром. Они имели право вернуться. Решение было за Середой, как старшим в группе.
Середа спросил:
«Мы готовились год к этому восхождению. Кто хочет вернуться?»
Горячие кавказцы хотели продолжать взятие вершины. Теперь это был уже настоящий штурм, кто кого.
Снег и ветер бушевали как сумасшедшие, вырвавшиеся из дурдома. Снег лепил маски на лицах. Разразился Армагеддон, где уходящий день дрался с наступающей ночью. Вся горная антарктида потонула в свистопляске громов и молний.
Они шли по компасу и размокшей карте. Вышли на хребет перед вершиной. И тут Середа поскользнулся на обледенелом снегу.
Середа не увидел вершины и никогда не растопил сердце снежной королевы. Он падал вниз и не был спасен, ибо верный друг Тото не успел воткнуть в снег ледоруб и от неожиданности покатился с хребта вслед за своим напарником по связке. Те, кто шел следом, обнаружили только их молниеносно заметаемые ураганом следы.
— Я не люблю тебя, Пигмалион, — произнесла она с интонацией колючего льда, если бы тот мог разговаривать с Пигмалионом. И хотела покинуть мастерскую.
И тогда это случилось. Я схватил молоток, я сказал магическое слово. Она замерла на пути к двери, вернувшись в камень. И я разбил ее, мое творение, мою Галатею. Чудо моей любви, чудо моего мастерства.
Ее голова упала на пол и раскололась на куски. Я услышал ее последние слова, или произнесенные ее отлетающей душой: «Ты слепишь другую, но никогда в жизни ты не будешь счастлив, гений».
И я создал её, новую Галатею, снова и снова уповая на её совершенство.
Ты взрослеешь, девочка моя. Ты взрослеешь, рыженькая, за дни — годы. Ты сообщаешь мне утром какую прическу сделаешь сегодня. Ты совершаешь свой ранний туалет и сообщаешь мне что именно из тебя вышло.
Ты лениво учишься читать и писать, и немеющие от твоей красоты учителя стесняются тебе выговаривать.
Ах, Галатея, я счастлив твоим детством. Взрослый ребенок, ты учишься накладывать румяна на свое прекрасное лицо и хочешь, чтобы я учил тебя косметике.
Рыженькая, теперь ты действительно моя. Моя дочь, моя жена, выточенная моими руками из драгоценной слоновой кости и мрамора. Тебе не нужны искусственные краски. Венера подарила их тебе в изобилии. У тебя чудный детский голос, и арфа начинает звучать при твоем приближении ранее чем ты касаешься ее стройными пальцами. Я люблю тебя, ты — то, о чем я мечтал. Мой идеал, мой кумир, Галатея-2, наконец-то совершенство.
Ты играешь в цветной мяч с рабом Порфирионом на заднем дворе виллы. Ты смеешься и виснешь на здоровенном Порфирионе, чтобы он покатал тебя как лошадка на своей исполосованной спине.
Ты уже большая девочка, ты еще не знаешь как ты неотразима в своей взрослой женской сути. Ты не обращаешь внимания, что Порфирион наливается темным пурпуром под оливковой кожей. Порфирион — раб, но этот буйвол — мужчина. Ты — дочь Венеры, ты — призыв к любви. Мама Венера вдохнула в тебя власть страсти. Для тебя нет непокоренных. Тебе пора осознать себя, любимая моя девочка.
Ты взрослеешь, ленивая ученица греческой грамматики. Цифры ставят тебя в тупик и вызывают слезы отчаяния и возмущения на завесах твоих ресниц.
Ты еще прекраснее, чем была та, другая, твоя предшественница, моя неудача, моя ошибка. Пигмалион достиг совершенства, и Венера согласилась дать тебе жизнь, сжав локоть мастера в знак восхищения.
Расти, взрослый ребенок, моя жена-дитя. Моя любовь, моя страсть, мое коленопреклонение.
Сегодня моя любовь — страсть, моя страсть — любовь.
Я слежу за каждым новым моментом твоего роста и этого всегда недостаточно. Это как наблюдать за тобой, и ощущать, что не достает мне тебя в одно и то же время. Это как вроде ты там, передо мной, и в то же самое время отсутствуешь. Оттого, что ты настолько во мне, как будто я тебя еще не создал, а ты все еще мой замысел, еще не рождена, все еще живешь только во мне, часть меня, часть моего разума, плоти, видения, всегда продолжающаяся, без конца. Мое творение.
Но что это? Ты растешь, и внезапно интерес к миру вне нас, вне нашей виллы, крадет тебя у меня. Этот мир, полный шелков, камней, полудрагоценностей, сверкающий и роскошный, с рынками и лавками, с красой людей повсюду, ворует тебя, у меня на глазах. Эй, Галатея! Где ты?
Только денег ты просишь теперь у меня, не объятия, не детского поцелуя, но денег для удовольствия сделать себя еще более прекрасной чем ты уже есть. Моя девочка, ты красивее всего без всего, с твоей детской лаской. Но тебе не терпится повесить на себя все сияющие побрякушки от лучших торговцев. Ты используешь меня для этой игры в признание от твоих хихикающих подружек: «Галатея, ты — первая в городе». Но Галатея, дорогая, ты — первая в мире. Сам Пигмалион создал тебя, и сама Венера подарила тебе жизнь. Этого уже достаточно, чтобы утолить твою и мою гордость.
«Где ты?» «Га-ла-ти!» Не покидай меня, как это сделала другая. Она покинула меня для другого. Но ты иная. На этот раз я создал тебя для себя. Полное созвучие я заложил в твои поющие линии. То был мой замысел, мой план, моя победа. Не предавай меня. Будь моей любовью, моей женой, моей дочерью. Моим идеалом. И не предавай меня.
Я дал тебе силы быть моей. Терпение жить для меня. Тело, созданное для моего обладания и твоего мне соответствия. Я вычислил каждую пропорцию твоего тела в сравнении с моим. Ты принадлежишь мне в силу математики твоего существа. Каждый миллиметр твоего тела компенсируется моим, и каждый миллиметр моего компенсируется твоим. И все же ты великолепно пропорциональна. Мы подходим друг другу, мы дополняем друг друга, ты сделана только для меня. Что боги не создали для меня, я сделал для себя сам. Ты не смогла бы существовать без меня, как я более не могу существовать без тебя. Будь моей. Ты и есть. Что нужно тебе, чтобы ты это полностью осознала?
Но что это? Ты холодна. Тебя похитили у меня. Украли. Сверкание мира ослепляет тебя и ты не видишь меня. Где твоя детская тяга ко мне? Где твои вздохи в постели? Что опять происходит в моей жизни? Ты холодна ко мне. Я отказываюсь верить. Где ты, Галатея?
Я бросился в ноги статуи моей богини, моей Венеры. Сколько выточил я этих статуй для храмов. Эта последняя моя работа стояла в мастерской, готовая принять поклонение и молитвы маленького храма в горах нашего славного острова, чей заказ я выполнял сегодня.
Дрогнули ресницы моей богини и поднялись веки. Она смотрела мне прямо в зрачки, так что пронизал меня изумрудный луч через все тело, до дрожи в ногах. И сказала богиня: «Я дала тебе свое покровительство, я вдохнула жизнь в твои статуи. Но ты пошел на убийство, и теперь наказание ждет тебя, скульптор. Не в моей власти остановить медленную казнь твою, Пигмалион, ибо я — лишь богиня любви и страсти. Я плачу с тобой, я творю с тобой. Я дарю тебе знание и вдохновение. Но не могу подарить тебе освобождение от бога Рока. Ты в руках его, скульптор, как и твое беспримерное создание. Не сопротивляйся, гений. За все есть плата. Дай руку мне и введи меня в свои покои. Я утешу тебя любовью».
Я протянул богине дрожащую руку, и она сошла с мраморного подножия, воздушная, в облаке зеленого газа, слепящего меня и дарующего мне неизведанное странное блаженство.
Мы любили друг друга. Никогда не знал я любви столь запредельной, никогда не видел столь ярких пронзительных красок вокруг себя и нашего ложа, подчинялся эмоциям, столь острым.
Это была любовь богини, самой богини любви, совершенной в красоте, совершенной в любви, совершенной в эмоциях души и тела. Никогда до этого дня не знал я совершенство наслаждения. В сравнении с этим любовь земной женщины могла показаться пустой иллюзией. Только Галатея, будучи приемной дочерью богини, под ее покровительством, могла сохранить за собой место для себя в моем сердце. Весь остальной мир поник в тени. Только Галатея могла соревноваться с богиней, ибо была живым человеческим кодексом любви тела.
Венера, уловив мои мысли, сказала:
— Закон любви — свобода, Пигмалион, и я исчезаю от тебя сейчас, чтобы преподать тебе урок закона свободы. Пригодится.
Она исчезла. Растворилась в сиянии, и вслед за ней исчезло сияние вокруг. Погас блеск занавесей и покрывал, и я остался один, наполненный сладким осадком любви в моем теле и зажженным ею в моем сердце, на какое-то священное мгновение, изумрудным светом любви богов.
В нашем городе, на нашем маленьком острове появился авантюрист Фаркас.
Его называли Пират и Черный скульптор. Ибо на суше Фаркас не только торговал драгоценностями, но и создавал прекрасные статуи из черного мрамора. Всем известен был род его занятий, но блеск и стоимость его камней покупали ему свободу.
Галатея бросилась к его лавке выбирать драгоценности. Купить у Фаркаса означало купить лучшее. Зиграл румянец на щеках Галатеи, соревнуясь с румянцем рубинов на ее шее. Галатея пропадала в лавке Фаркаса часами, увешивая себя и примеряя на себя его лучшие товары.
Галатея, где ты? Очнись. Галатея! Знойный пират влюблен в твою красоту и поощряет твое увлечение его награбленными каменьями.
Уже пошли разговоры. Уже ползут слухи о страстях, полыхающих в лавке и мастерской Фаркаса.
Пожалей меня, Галатея, люби меня, ты — мое творение. Зачем тебе восхищение Фаркаса. О, люби меня, Галатея. Не предавай меня, как сделала та, другая. Ты — все что у меня есть. Ты — любовь моя, моя подружка, мое дитя. Но ты бегаешь со своими глупыми соседками и демонстрируешь переливающиеся светом запястья и шею, пальцы и лодыжки. Ты вся в увлечении идеей перещеголять и затмить. Но тебе и так нет равных, ветреное ты создание. Ты прекрасна своими собственными красками, подаренными тебе самой Венерой. Не заставляй соревноваться камни. Они не прекраснее тебя. В них нет души. В тебе должна быть. Или я больше не Пигмалион. Свет, который льется из твоих глаз, заставляет дрожать сердца всех, кто чувствителен к прекрасному. Галатея, будь собой, будь мной, почувствуй боль мою, родное дитя мое, мое создание. Я и отец тебе, и муж, и любовник. Без тебя нет меня. Галатея, не предай создавшие тебя руки, талант и разум мастера. Оглянись, Галатея.
Ночью я карабкался на холм к моей богине. На холм, где храм ее, что за городом. Я терял тропу в темноте, пьяный, изодранный, рыдающий.
— О богиня, — ворвался я в храм и упал к ее ногам на каменные плиты, где хороводили тени и вспыхивали отблески факелов. — Где счастье мое? Где краса моя — Галатея? Она не любит меня больше. Она вьется вокруг черного скульптора Фаркаса и нет любви для несчастного Пигмалиона. Что делать мне, богиня? Что делать одинокому создателю?
Зажглись огни в глазах богини и пронзили меня двумы лучами, и она сказала:
— Великие испытания ждут тебя, скульптор. Мужайся и будь готов. Галатея еще не созрела, чтобы любить тебя. Галатея — всего лишь ребенок сегодня. Легкомысленная и дерзающая как дети. Галатея еще не осознала, как любит тебя. Дай ей время. Дай ей обжечься на мгновенной страсти, слепой и ошибочной. Страсть — учитель любви. Подари ей это страдание. Ибо нет другого пути для красоты, открытой всем восхищенным взглядам. Дай ей сотворить что неизбежно, она вернется и ты будешь утешать ее, Пигмалион. И в ней проснется жена твоя, спокойная и теплая, домашняя и родная и страстно отвечающая на твою страсть, когда вспыхнет между вами искра желания.
Я очнулся под утро, где-то возле храма, по дороге домой. Я слышал свое имя и проснулся. Меня звал раб Порфирион, страшный и растрепанный.
— Пробудись, Пигмалион, — налетел он на меня вещей птицей. — Пробудись, скульптор. Галатея бежала из дома. Рано утром вышел в море корабль Фаркаса, и с ним бежала твоя жена, твое дитя, Галатея. Прости меня, хозяин, не досмотрел. Обманула меня девочка. Улизнула незаметно. Открой погоню, Пигмалион. Мы догоним Фаркаса и отобьем Галатею. Идем скорее в город. В гавани стоят корабли. Еще не поздно.
Я вспомнил все, что мне сказала ночью Венера.
— Поздно, — сказал я. — Пусть Галатея будет свободна. Ее решение было задумано и обдумано. Пусть будет свободна страсть Галатеи. Пусть приведут ее обратно позор, и стыд, и унижение. Таков был ее выбор. Дочь богини имеет право выбирать. Возвращайся, Порфирион. Мы едем в горы. В дальний храм, на праздник Венеры. Мы должны им статую, которую я закончил. Я лепил ее с Галатеи. Мы отправимся сегодня.
Так я сказал и так было.
Горный храм, куда мы добирались несколько дней, был готов к празднеству богини любви.
Храм горел зеленым огнем священных костров и играл красками разноцветных гирлянд, повешенных на колоннах и под потолком меж ними, а также украшающих аллеи и колоннады подходов к нему. Была музыка флейт и шум толп молодых юношей и девушек, ищущих благословения богини на любовь и семью.
Жрецы храма, у алтаря и жертвенников, воздевали руки к небу, заклиная богиню почтить ее фестиваль и одарить милостью и толпу, и храм, и священнослужителей. Цветы и венки бросались в воздух, и нетерпение нарастало у всех следящих за небом и курениями благовоний, вызывающих богиню на парадное появление в мистерии. Жрецы закончили ритуал призыва богини, и вот, растворились небеса, и полился мягкий изумрудный свет на нас, ожидающих; и появились амуры с золотыми луками и колчанами золотых стрел за спинами и выстрелили по толпе под вопли и восторг всех, ожидавших милости быть пораненными священной любовью и страстью.
Наконец объявилась сама богиня, в убивающем глаза сиянии, на колеснице с впряженными белыми быками с позолоченными рогами, и посыпались розы с небес нежным дождем, утопляя нас и сады вкруг храма, и несравненный аромат их вошел в наши легкие, даруя чувство блаженства и наслаждения, и восхищения собой и жизнью, и красотой происходящего.
Она сошла на землю, лучащаяся, и проплыла через расступающуюся толпу, разбрасывая розы из большой корзины на локте, и тем даря благословение счастливцам, поймавшим священный цветок богини.
Она вошла в храм в волнах своих шелковых одежд всех цветов радуги, и беснованию толпы не было предела. Музыка ее появления опьянила нас неземными звуками, и толпа пала на колени, осчастливленная и одуревшая от фантастики подобного зрелища.
Жрецы эскортировали богиню в храм для совершения тайного ритуала освящения храма и статуи его богиней. Я плакал и причитал заклинания вместе с толпой, пробираясь на коленях ближе к храму, музыке и свету царственной Венеры, моей богини, моей мучительницы и покровительницы.
Венероокие, зеленоглазые жрицы открыли праздник трапез и танцев вкруг костров, и толпа разделилась в счастливом смехе и опьянении ароматами неба и благовоний. Верховный жрец, выйдя из храма, бросил в толпу последний букет освященных роз, и пошло веселье. Я пил и ел у изумрудных костров и плакал слезами радости и наслаждения счастьем души своей и тела, счастьем лицезреть и засвидетельствовать в мраморе невыразимое и неуловимое очарование прекрасного.
Я вошел в храм фиолетовой ночью, когда угомонились в садах вкруг храма все влюбленные и благословленные на любовь.
Аромат роз перед дождем оглушил меня, все сверкало в храме, где светильники танцевали танец священного огня страсти.
У алтаря стоял бритый жрец, протянув над ним руки в экзальтации заклинаний. Он открыл глаза на звук шагов и казалось был рад меня видеть.
— А, Пигмалион, подойди сюда, создатель живых статуй.
Я приблизился, осторожно двигаясь в бликах этого танца, в который был вовлечен весь небольшой храм.
— Я знаю, ты страдаешь от боли, причиненной тебе твоей возлюбленной и женой Галатеей, — сказал жрец.
Он снова закрыл глаза, стоя с протянутыми над жертвенником руками. Тень вышла из глубины храма и скользнула ко мне, ощупывая меня мягкими щупальцами, мое лицо, шею, согнутые плечи.
Жрец заговорил:
— Несчастье твое, Пигмалион, в совершенном тобой преступлении. Ты уничтожил статую, наделенную душой. Ты оставил душу без тела, и она вселилась в новое твое творение, чтобы мстить тебе, желая расплаты. Душа и тело твоих созданий слились в одно во имя равновесия. Не жди пощады, скульптор. Галатея вернется, чтобы мучить тебя тайной ненавистью, не осознанной ею самой.
— Но неужели, — спросил я, — неужели нет пути к примирению? Любовь толкнула меня на уничтожение. Страсть и боль от потери любви моей статуи. Не совершал я убийства живой материи. Куски мрамора, валяющиеся до сих пор на полу моей мастерской — вот что сейчас мое первое творение Галатеи.
— И все же ты взял на себя функции богов, ты вызвал их гнев. Совершающееся возмездие закономерно. Оно очищает тебя.
— Что же мне делать, жрец? Что мне сделать, чтобы спасти себя и спасти от обреченности на возмездие Галатею? Прочти приговор богов и дай мне надежду.
Он стоял с закрытыми глазами над лазурным тлением приношений на алтаре. Я ждал.
— Будущее темно и опасно, — сказал он. — Когда будешь ты готов отдать жизнь за Галатею, и когда будет она готова принять ее, свершится чудо, о каком ты молишь. И будет страшно тебе, Пигмалион, и будет страшно Галатее. И вернется любовь Галатеи к тебе, скульптор, как любовь создания к создавшему, и когда это будет, покрыто туманом, но готов ты должен быть всегда.
Так сказал жрец храма Венеры, и отошла от меня тень, скользнула обратно в молумрак храма. Я же стоял, растерянный и непонимающий, однако благодарный за поданную мне надежду.
Три светлых месяца провел я в горном доме Венеры.
Теперь мы спускались вниз с гор, и проводник тревожно оглядывался на легендарного Пигмалиона, как будто боялся, что я превращу его в статую. Волшебник и любимец богини любви страшил его.
Деревни, близкие к храму все еще были убраны праздничными гирляндами роз. Чем ниже мы спускались, тем беднее и грубее становилось убранство деревень. И наконец у самого подножия гор нас встретили лишь каменные алтари поклонников Ваала.
Порфирион вышел к воротам виллы принять хозяина. Вернулась прекрасная Галатея, худая и потрясенная, дрожащая и рыдающая в своих комнатах. Ненавидящая меня и создание мое. Плоть от плоти рук моих. Мой идеал. Вернулась любовь моя, оскорбленная пиратом и бриллиантщиком, черным скульптором Фаркасом, бежавшая от него навсегда. Подавленная искательница блеска и радости, ненаглядная предательница придумавшего ее Пигмалиона. Исхлестанная бедой, обворовавшая бриллиантщика, чтобы вернуться в ненавистный дом к несчастному скульптору.
Беззащитный от любви своей и обожания Пигмалион, я так обрадовался, что бросился целовать ее израненные в странствии ноги. И она оттолкнула меня в страхе перед новой бедой. Дом ее теперь казался для нее лишь ловушкой обреченного на заключение. Обжегшаяся на страсти Галатея, ненавидела меня как виновника ее сотворения, создавшего ее, не спрашивая на то разрешения, и отдавшего ее красоту на расправу унижению.
Ах, волшебник, как ты попался в капкан собственной магии. Кого сотворил ты себе на горе. Своего убийцу с внешностью ангела. Любовь, породившая ненависть. Совершенство, обернувшееся несчастьем. Где мера твоя, безумие? Где источники твои, неудача? Где радость моя, жизнь?
Ремесло мое и вдохновение стало моим проклятием. Оно повергло меня в одиночество и изолированность. Оно отдалило меня от мира и от моей любви. Оно привело меня к отверженности и ненависти. Оно звучит в унисон со мной, неудачником, который хотел лишь выразить красоту и гармонию в белом мраморе и слоновой кости. Теперь я — неудачливый создатель несовершенной красоты.
Ты сидишь в своих комнатах одна, перебирая струны арфы. Ты отсутствующе смотришь на море, худенькая девочка, иссохшая от боли. Боль высосала из тебя жизнь. Чем могу я помочь тебе? Ты ко мне холоднее камня. Острее чем резец ранит меня холод твой. Тверже мрамора сердце твое для Пигмалиона. Недоступнее самой жесткой породы. Ужасна казнь, которую ты для меня создала. Казнь твоей нелюбовью.
Бездумно фиксируешь ты свой взгляд на море, на бриллиантовые гребешки волн за колоннадой виллы. Арфа повисла в упавшей руке. Тоска мучает моего ребенка. Море вызывает у нее страх и память о преследовании. Я спросил робко: «О чем ты?»
Она сказала тихо:
— Он сыпал рубины мне на грудь и они бледнели перед его пурпурными засосами. Его жемчуг серел поутру на моей бескровной коже. Алмазы его не сверкали таким отчаянным блеском как в глазах моих слезы, и синяки мои соревновались в лиловости с его сапфиром. Кристаллы своих зубов он вонзал в мое тело в ярости страстей. Хрустальные потоки моих рыданий давали ему вдохновение.
Я разбил арфу об пол и вышел.
Я ворвался в холодную мастерскую и пал на колени перед статуей моей богини Венеры.
— Прости, прости меня, великолепная краса мира сего. Освободи от казни. Прости несчастного Пигмалиона. У ног твоих клянусь я благодатью красоты твоей, что никогда не посягну причинить боль жизни, которую вдохнула ты в мрамор и слоновую кость моего творения.
Я оступился, пытаясь отвернуться и не расплакаться. И хрустнул под ногами кусок камня. Я взял его в руки, наклонившись к ледяному полу и обмер. Улыбающиеся насмешливо губы разбитой Галатеи — первой статуи моей любви, жены, ребенка, держал я в ладонях и взирал на них. Их торжествующую улыбку в ответ на мое раскаяние.
Слова ее, которые она сказала в момент своей смерти, снова звучали мне в уши: «Ты слепишь другую, мастер, но никогда в жизни ты не будешь счастлив, гений».
Эти слова отдались эхом от стен и ударили меня обратной волной. И повалили меня, полуобморочного, на пол в поту и ознобе. И снова отдались эхом насмешливого голоса и снова ударили в меня. И размножилось эхо, и все статуи каменной мастерской завопили разом приговор безумцу: «Никогда-никогда-никогда не будешь ты счастлив, о Пигмалион».
Я погрузился в небытие и очнулся, когда Порфирион, прибежавший на крик моего ужаса, вылил амфору воды на мой воспаленный мозг.
Больше я не входил в мастерскую. Я избегал этого страшного для меня места. Я не работал больше над статуями. Я переместился в маленький дворик позади виллы и создавал там мраморных дельфинов.
По утрам я выходил в море на лодке лохматого рыбака, пропившегося моряка Митрофия. Эти изящные пластичные создания играли вокруг нашей лодки, гонялись парами, танцевали в воде свой дельфиний танец радости, замысловато выкручиваясь, проскальзывая под брюхом и над спинами друг друга плавными дугами, адресуя нам звуки бодрости и веселья морского, утонченной беззаботности и обожания солнца и утра.
Мои мраморные дельфины раскупались быстро. Владельцы фонтанов в парках вилл приходили ко мне на задний дворик каждый день, цокая в одобрении языками. Я богател.
Они переговаривались в моем присутствии как будто меня вовсе даже и не было рядом:
— Создатель говорящих статуй теперь творит живых дельфинов. Хей, Пигмалион, так они убегут из наших садов обратно в море, как убежала Галатея.
Им было весело, остроумцам.
Уходя, они пихали в бок хмурого Порфириона:
— Хозяин рехнулся. Собственная статуя свела его с ума. Он боится тайн слоновой кости и предпочитает создавать безобидных мраморных дельфинов. Кудесник превратился в мраморщика.
— Эй, Пигмалион! Когда начнешь ты создавать надгробные плиты? Нам нужен хороший каменщик.
Так смеялись они надо мной. И Порфирион кусал в ярости бороду.
Вернулся в наш город пират Фаркас. Зубы его сверкали, как его брильянты, когда он в ярости ворвался ко мне в дом со своей бандой.
— Ты, создатель игрушечных рыб, — завопил Фаркас с порога моей виллы. — Верни мне Галатею, укравшую у меня мои драгоценности, или верни мне их стоимость, если ты, бедняк Пигмалион, заработал столько на своих дохлых дельфинах.
Он выкрикнул сумму, которая ошеломила меня. Нет, мои дельфины и близко не заработали для меня столько. Тяжел был путь домой для Галатеи, если ей пришлось раздать столь драгоценные камни. Или нагло врал Фаркас, навязывая мне непосильный долг.
Голос Галатеи прозвучал за моей спиной:
— Ты смеешься и издеваешься над нами, Фаркас, как ты смеялся и издевался надо мной на своем корабле. Ты вонзал свои зубы в мое тело, заставляя меня кричать от боли и утверждая для слышавших, что это — крики страсти. Ты гнал меня, обнаженную, на палубу, изображать из себя статую для носа корабля. Ты осквернял создание Пигмалиона и дочь Венеры. Ты демонстрировал пьяным матросам каждую линию моего тела, преподавая восторженным пиратам урок анатомии скульптуры. Ты учил своих убийц осквернению прекрасного.
Ты лгал мне о любви и страсти, добиваясь от меня новых радостей для своей похоти, и разглагольствовал на пьяных пирах о ненасытности пигмалионова творения.
На крохотном необитаемом острове ты сделал из черной окаменелой лавы свою анти-Галатею, и утверждал что это — я.
Ты устроил ряженое шествие вокруг своего похотливого чудовища. Ты потребовал от каждого из команды принесения даров к пьедесталу безобразия.
Великие боги, неистощима фантазия зла. Какой только мерзостью не украсили они твой шедевр уродства.
Ты задумал продать меня в рабство и навсегда похоронить в унижении светоносное чудо волшебника Пигмалиона.
Но богиня Венера явилась ко мне и научила как украсть у тебя драгоценности и бежать с корабля.
Создавай свои ядовитые статуи, Фаркас, черный скульптор, искатель прекрасного в безобразии, осквернитель священной гармонии.
Уходи из этого дома, приюта любимцев Венеры. Не здесь тебе место. В диких углах безлюдных островов воздвиг ты алтари безумия. Яд твоих творений разлагается в пустыне непризнания. Ветры разносят миазмы и топят их в пене гневных волн.
Покинь дом сей, незваный человек. Не место тебе в храме прекрасного, сколь ни ломись ты злобно через порог.
Меня трясло. Видение появилось в сознании. Я оказался в мастерской и двигался по ней с протянутыми руками к статуе Венеры. И вдруг хрустнул и распался под сандалией кусок мрамора. Я поднял его двумя руками и сложил два куска вместе. Прекрасный лоб Галатеи с зияющей поперек рваной раной-трещиной лежал у меня на ладонях.
Видение исчезло. Пришла ярость. Мой разум раскололся пополам и я прекратил существовать, превратившись в безумца. Мой гнев и ненависть иступленно терзали рычащего басом Фаркаса.
Я бросился на него. Я царапал его зубы через искривленный рот. Я выдавливал ему глаза, чтоб никогда больше не смел он бросить оскверняющего взгляда на мой идеал, созданное мною наконец совершенство.
И рабы мои дрались, завывая, с телохранителями черного скульптора, с прорвавшейся злобой охранников дома.
Я упал на спину, отброшенный кулаком озверевшего пирата, покрывая кровью мозаику выходящей из моря Венеры. Уходя в смерть, услышал я голос Галатеи как из другого мира:
— Ты убил его!
И больше я там не существовал.
Мягкая блаженная музыка заполнила мое бестелесное существование. Я был принят небесами. И появилась она — моя богиня в сиянии своего изумрудного излучения.
— Приветствую тебя, творец и гений, — насладительная мелодия ее слов достигла меня эхом миражных скал. Жизнь твоя не принадлежит тебе более.
В нежнейших цветах павлиньих перьев астральной яркости явилась она мне, и я сказал:
— Я твой, богиня моя, прими душу исстрадавшегося скульптора Пигмалиона. Немало сотворил я прекрасного во имя твое и немало сотворили зла слабость и гнев мой. Реши судьбу творца, слуги твоего. Велико блаженство исходящих от тебя излучений. Душа моя тает, паря в твоих красках. Земле незнакомо наслаждение парения в небесах. Непостижима краса твоя, ослепительно твое сияние. Одного хочу, об одном молю — навек остаться при тебе, вечно витать в твоей палитре и быть частью ее. Жить в вечном наслаждении твоего присутствия. Возьми меня, богиня как раба твоего, Пигмалиона.
Музыка ее окружения сообщала мне еще большее блаженство.
Она сказала:
— Вина твоя искуплена. Ты отдал свою жизнь за жизнь Галатеи. Но Галатея осталась одна. Одной ей не одолеть страшилище Фаркаса. Красота будет побеждена. А это для меня — прямой вызов от пирата. Вернись на землю, Пигмалион. Создатель Галатеи должен стать теперь телохранителем совершенства. Убереги Галатею, твоей рукой созданную. Храни ее вернее сторожевого пса. Убереги красоту от надругательства в твоем мире. Спаси душу Галатеи от черноты, ее осаждающей.
Я открыл глаза. Я все еще слышал:
— Рано тебе покидать мир физических тел, гениальный скульптор. Возвращайся. Душа Галатеи очищена. Она твоя теперь. Наслаждайся, о чем мечтал.
Я увидел лицо Галатеи.
— О чудо, — плакала она надо мной. — Он вернулся, мой гений, мой создатель, мой муж. Целых три дня ты пребывал в смерти. Рабы и плакальщицы воют в доме. Отпей вина, Пигмалион. Встань с ложа. Священна жизнь твоя, создатель красоты. Ты любим, ты вечен. Из дальних храмов прислали своих гонцов и целителей жрецы — вернуть к жизни или почтить словом любимца Венеры Пигмалиона.
Счастливый Порфирион подал мне кубок вина. Умиленный, он рокотал:
— Он уплыл, корабль Фаркаса, обвиненного в убийстве. Побег совершился той же ночью что он отправил тебя в столь длительное забытье. Черные статуи Фаркаса разъяренные горожане — жители острова Венеры — утопили в море. Ты любим своим островом, Пигмалион. Тебя оплакивают, тебя почитают как творца чудес в камне. Живи, скульптор. Радуй нас своими творениями. Да будет долгой жизнь твоя и твоих статуй.
Жил-был в Нью-Йорке на Манхаттене тихо и незаметно один Маг. Он помещал свои объявления в городских справочниках, все делал с Великим Искусством и даже бессмертных тараканов сей волшебник гнал с помощью волшебства.
Маг имел свой офис в тихой и грязненькой части города, где люди бедные и отчаявшиеся охотно верят в чудеса. Маг лечил их от всех болезней, в том числе — от бедности.
В свободное от работы время Маг носил свитер с желтыми небоскребами и никого не беспокоил.
У Мага было ощущение, что мир с ним давно знаком, что мир «таких знает». Что не раз появлялся он в этом старом как мир мире с особой миссией, в качестве предмета Добра и долготерпения. И что мир, ах, да ничего нового в этом, господа, нет, будет непременно и на сей раз изощряться в испытаниях, долженствующих убедить его, Мага, отречься и поменять программу.
«Быть волшебником — это особая миссия», говаривал когда-то учитель Мага. И добавлял, назидательно подымая палец: «От Мерлина до великого Гудини мир уважает нас, магов».
«Поди-ка ты, — растроганно думал Маг. — Для меня, значит, тоже припасено у мира особое уважение». И старался быть еще добрее и долготерпеливее.
Так случилось, что, очевидно в порядке одного из полагающихся испытаний верности Мага Добру и долготерпению, волшебника ограбили. Грабили с нью-йоркской небрежностью, среди бела дня, на открытой обозрению просторной авеню, меж заброшенных баров и японских ресторанов.
«Это так и положено», обрадовался испытанию Маг, выбираясь из весенней лужи талого снега, куда его пихнули ударом в позвоночник, и счищая мокрую грязь с желтых небоскребов на далеко не богатырской груди. «Просто началась очередная полоса испытаний, ничего особенного».
Однако, надо покарать преступление, решил Маг. Потому что, как говаривал Учитель: «Если позволить беспрепятственно размножаться злу, добро может оказаться просто не у дел».
Не желая способствовать умножению злодеяний, Маг захромал в полицию. Там он, со свойственной дисциплинированным магам концентрацией на мельчайших деталях, описал лица, одежду, ботинки, шнурки, ногти, состав грязи под ногтями и даже сколько было прыщиков на носу у каждого из молодых разбойников. Далее Маг перешел к скрупулезному описанию всех здоровых и и всех не очень здоровых, а, безусловно, требующих чьего-либо магического воздействия внутренностей преступников.
Отметил также, какого оттенка была печенка у того, что ростом пониже, и установил, как давно чистил зубы, и каким сортом зубной пасты тот, что ростом повыше. Ибо, как известно, маги могут не только любоваться сквозь нас пейзажами, но и, если надо, провести полную инвентаризацию того, что внутри человека. Сие зависит от их настроения — лирического или делового.
Маг совсем было увлекся профессиональной диагностикой, однако полицейский, которому надоело искать и создавать несуществующие графы протокола предварительного расследования, разгневался и потребовал описать похищенную сумку.
«Пожалуйста: голубая, волшебная, с двойным дном», — охотно продиктовал Маг.
Полицейский посмотрел на Мага вопросительно, даже не облекая в слова требование объяснений.
«Там моя сила», — скромно признался Маг.
«Сила?» — уточнил полицейский.
«Сила», — потупился Маг.
«Это что же — та Сила, с помощью которой ваши ребята по воздуху летают?» — осторожно намекнул полицейский на характер Силы.
«Вот-вот, — обрадовался волшебник, — именно по воздуху».
«Ну и сколько ты продержишься без своей Силы?», — спросил полицейский, определяя теперь уже физическое состояние Мага.
«Да не помру, — решил Маг. — Но без нее мне будет плохо».
Полицейский кивнул, как человек, в таких делах бывалый, но и не совсем уж все повидавший по молодости лет. «В городе грабежей и наркомании полным-полно странного народа», подумал полицейский, «но таких, чтобы сами на себя доносить приходили — это же редкость!»
«Сумку мы тебе отдадим, — сказал полисмен. — Воры эти сумки по всему городу разбрасывают в мусорные урны, в опустошенном виде. А насчет Силы — разговор особый. Поживем — увидим. Уж больно ты совсем ничего не скрываешь».
«Ну зачем бы я стал такое скрывать? — удивился волшебник. — От Мерлина до великого Гудини все знают, что у волшебников есть Силы».
Тут полицейский решительно сделал пометку в протоколе, как человек, которому почти окончательно и почти все стало ясно. Он записал «драгдиллер» с вопросительным знаком и посоветовал Магу пойти домой проспаться.
Когда Маг покидал полицейский участок родного района, на душе у него было чисто и спокойно. Все было сработано Магом во славу и поддержание великих законов справедливой Вселенной.
Но… преступники обиделись.
Нет такого преступника, которому бы понравилось детальное описание собственной личности со всех сторон, во всех ракурсах и во всех проявлениях, принесенное и положенное на стол полицейского участка магом-добровольцем.
Молодые преступники пожаловались старым преступникам, и все вместе пожаловались Главному.
Главный преступник Плохого района задумчиво сказал:
«Со времен великого праотца нашего Каина, никто еще не мог сказать какого оттенка печенка у вора в момент похищения чужого имущества». Так сказал Главный, поскольку у преступников своя хронология.
Молодые и старые преступники засомневались: «А нужен ли хороший Маг в Плохом районе?»
«Убрать», — приказал Главный. Это был приказ, ибо известно, что у преступников не только своя хронология, но и свои законы.
Сказано — сделано. Прежде чем по традиции выбросить сумку в мусорную урну, было обследовано секретное отделение между первым дном и вторым. Сила, не замеченная глупыми воришками, вылетела на свободу и отправилась домой — рассказать хозяину все виденное, все слышанное. А разбойники, заложив в потайное отделение пакетик с очень популярным в городе колумбийским стимулятором бодрости, тут же выбросили сумку в уличную урну.
Так началась для Мага новая полоса испытаний. Почему новая? Потому что до нее была полоса затишья, и Маг спокойно вел переговоры с усато-мудрыми тараканами.
А каждый маг знает, что полоса испытаний зависит от лунных приливов и отливов и, в отличие от нас, простых смертных, даже знает сколько ему терпеть осталось.
И потому Маг решил запереться в своем доме и переждать лунный отлив, характерный, по вере древних звездочетов, созданием больших неприятностей. Ибо в Нью-Йорке идти опасности навстречу не рекомендуется — уж такая у этого города дурная репутация.
«Эй, Хозяин! — сказала Сила. — Уж не думаешь ли ты оставить волшебную сумку в урне или на свалке, пока ее не найдет полиция?»
«Никак нельзя, — согласился Маг. — Нельзя позволять нарушителям закона творить зло».
Но как похитить сумку незаметно, под носом у воришек? Впрочем, кто сказал, что есть препятствия для магов? А сапоги-скороходы? А шапка-невидимка?
Сила показывала дорогу, а за ней, петляя между небоскребами, летел Маг в сапогах-скороходах, зорко оглядывая окрестности.
Подобрав сумку с вершины мусорной свалки, Маг унес ее на берега серой и тусклой Ист-Ривер, где и утопил, конечно же привязав тяжелый камень. И, конечно же, пришлось широко раскрыть рты дежурившим за углом грабителям.
Сделав дело, Маг решил, что уж теперь-то отвязался и от бандитов, и от полиции, и безусловно заслужил отдых.
«Хорошо, однако, летать по воздуху», сказал себе Маг и, по случаю временного конфликта с родным городом, отправился в кругосветное путешествие, не без, конечно, сапог-скороходов.
Возвращаясь из далекой Новой Гвинеи, где он гостил у добрых волшебников племени «короваи», и подлетая к собственному дому, Маг увидел у дверей своей скромной квартиры двух нью-йоркских хулиганов, по одежде и виду, конечно же, принадлежавших к числу тех, кто не хотел примириться с присутствием Мага в Плохом районе.
Пришлось опуститься на грешную землю, вернее на лестничную площадку, и посмотреть, какой следующий шаг предпримут неугомонные нарушители законов.
Один выводил на дверях дурное слово (а какое, мы вам не скажем) рядом с магическим заклинанием, долженствующим оберегать покой и сон хозяина. А другой выцарапывал гвоздем суровое предупреждение Магу убираться вон подобру-поздорову.
«Все молодые хулиганы мира чем-то похожи, — отметил Маг, будучи под освежающим впечатлением кругосветного путешествия. — Давно исчезли Гавроши и коммунары Макаренко, остались одни мелкие воришки», — добавил Маг, вкладывая в это заключение личную неприязнь.
Найдя преступление достаточно серьезным, невидимый Маг щелкнул одного из обидчиков по сопящему носу в порядке самосуда, смахнул рукавом дурное слово и, довольный проявленной твердостью в борьбе с беззаконием, гордо прошел сквозь дверь, придерживая шапку-невидимку. — Путь, любимый магами за быстроту и удобство, особенно на случай, когда Большой Мир упрямо атакует их неприятностями.
В ту ночь Маг отправился во сне поговорить с Учителем.
«О, Учитель! — начал жаловаться Маг. — Меня топят и мне плохо».
Учитель назидательно поднял палец и сказал: «Даже когда великий Гарри Гудини, который всегда предпочитал оставаться только фокусником и открещивался от нас, магов, даже великий маэстро Гудини, провалившись под лед в момент одного из своих фокусов-покусов, не стал барахтаться и бултыхаться подо льдом руками и ногами, как сделал бы трусливый обыватель, а положился на Провидение», сказал Учитель и исчез из сна.
«Так-так», — бормотал Маг, просыпаясь и ничего не понимая.
«Так-так», — бубнил он, залезая в роскошный домашний халат, расшитый каббалистическими знаками, и туфли с загнутыми носками.
«Так-так», — вздыхал Маг, задумчиво отправляя в рот свежий ломтик фрукта манго.
«А-га-а! — воскликнул Маг после третьего стаканчика женьшеневой настойки. — Не надо, значит, барахтаться».
Тут Маг понял, что попал в эпицентр Полосы испытаний. А тот не маг, кто, находясь в эпицентре чего бы там ни было, будет полагаться на собственные силы.
И Маг надел волшебный колпак, конусом уходяший в низкий лупящийся потолок, волшебный халат с рукавами, выметающими пол, открыл волшебную книгу и провел длинным, как романская арка, ногтем по алфавитному указателю в поисках волшебного слова «хэппи энд».
И уже готово было сорваться с его уст знаменитое «Криблекрабле-бум», а также заслужившее себе не меньшую славу и почтение «Абра-кадабра», долженствующие немедленно и безотказно соединить Мага с Провидением, как вдруг Провидение разбрюзжалось на давно опостылевшие ему нудные заклинания, поступающие в неисчислимом количестве от всех магов мира сего, и сказало: «Программа Добра и Долготерпения бесконечна». Так укоризненно отреагировало Провидение на попытку Мага найти решение под рубрикой «Хэппи-энд» и с грохотом захлопнуло фолиант под носом у пристыженного искателя легких путей.
Но оно все-таки не оставило бедного Мага без какой-либо неотложной помощи. Провидение подало ему совет: «А почему бы тебе, Маг, не поискать квартиру в Хорошем районе?»
Когда это, следующее по счету и, по отзывам тех, кто через него прошел, серьезное испытание в Нью-Йорк-Сити удалось преодолеть терпеливому Магу, преступники, торжествуя, доложили Главному: «Сам убрался».
«Пусть», — махнул рукой Главный.
Однако, до конца лунного отлива, а следовательно, Полосы испытаний, еще оставалось время, и Провидение пожурило Главного за великодушное решение. И потому преступники, отправляясь на выставки в Хороший район, сами не зная с какой стати, попытались навестить Мага разок-другой, считая, что они это делают исключительно смеха ради, а еще — мимоходом, а еще — из любопытства. На самом же деле — исключительно с целью помочь Магу пройти до конца положенную Полосу испытаний и не увиливать от нее вплоть до начала лунного прилива.
Но не таков был Главный, чтобы не попытаться использовать столь уникально-полезного человека, как Маг. Слухи ходили, что Маг может пройти сквозь стену невидимым.
«Подумать только! — ужаснулся Главный. — Такой гений, а нам нет пользы. Какая потеря! В такие тяжелые времена».
Главный расстроился и приказал привести к нему Мага в любом виде.
«Ты нам нужен!» — сказал Главный, когда Мага ввели в его кабинет.
Маг церемонно склонил голову в знак внимания.
«На банк с нами пойдешь, — сказал Главный. — Тебе же через стену пройти ничего не стоит. Откроешь изнутри, нас впустишь. Получишь свою долю».
Маг поклонился еще раз и попросил три дня на размышление.
Однако, по прошествии трех дней послал за ним Главный своих бойцов, и ничего у них не получилось. Дюжие негры в белых халатах у них на глазах увезли Мага в карете скорой помощи, в отделение для слабонервных сторонников Добра. Так и живет себе счастливо Маг в милом, тихом, недорогом центре, вместе с другими хорошими магами. Их там долго и безуспешно лечат по программе Добра и Долготерпения.
А на исправление преступников пока что просто Провидением квота не спущена. Может, возмутители спокойствия тоже нужны, чтобы маги не дремали.
Мой папа был летчик. Он не сохранился в моей памяти. Я не знаю — сохранилась ли я в его. Я не знаю что всплыло в его памяти, как самое яркое, что оставлять в этой жизни жалко, в тот момент, когда самолет несся в пламени к земле.
Почему я так четко знаю, что папа не просто разбился, а горел — потому, что я вижу что-то, что не сны, когда сплю, и летаю в те места, на своей и на других планетах, которым названий из географии не знаю.
Однажды я помолилась и попросила, чтобы мне удалось слетать во сне туда, где я могла бы увидеть живыми папу и маму. Я открыла во сне глаза и увидела, что стою у высокой, узкой, деревянной лестницы, ведущей на второй этаж деревянного дома. Я почувствовала, что дом этот — наш, что принадлежит он моей маме и увидела их обоих на деревянной лестничной площадке перед дверью, ведущей в комнаты. Они смотрели на меня сверху и ничего не говорили. На папе была гимнастерка, галифе, сапоги. Волосы у него были густые и, я так поняла, ему их трудно было пригладить.
Мама была в длинном платье, до полу. Почему во время войны, наверное не в соответствии с модой, мама носила длинное платье с широкими рукавами, я не знаю. Ее косы были уложены вокруг головы. Она держала свечу в руке и смотрела с лестницы вниз, на меня.
После этого ночного происшествия прошло много лет, прежде чем я снова встретила отца в своих полетах.
Я только стала засыпать, вдруг раздался звук: бу-бу-бу-бу. Так забивают в эфире неугодные радиостанции. И я увидела человека — не очень четкого. Он глазел на меня, полулежа в воздухе, там, где была дверь моей спальни. Но дверь ему нисколько не мешала. Я решила, что «это» сейчас исчезнет. Но он был там, ориентируясь на свои собственные соображения о продолжительности визита. Я не знаю когда он решил исчезнуть и кто разрешил мне сунуть нос на космическую станцию, находясь в одном из моих ночных полетов, и был ли он сопровождающим меня лицом, но я оказалась в помещении, вроде прихожей космического корабля, где мне дали то, что у них, наверное, называется спецодеждой. Я в нее облачилась и оказалась, сияющая белизной этого неощутимого для меня во сне костюма, в центральном помещении корабля с светлыми окнами, или иллюминаторами, по кругу под потолком.
Там находился мой отец, и я его сразу узнала, хотя он был не в галифе, а в белой как у меня, обтягивающей одежде. Но он светился так, что контуры его чуть расплывались и, если бы я не спала, то глазам было бы больно смотреть. Голова его была белая и круглая и тоже светилась и чуть расплывалась. Лицо просмативалось сквозь белое свечение. Он сказал: «Здравствуй». Я сказала: «Здравствуй. А почему ты раньше не приходил?»
Папа сказал, что был занят. Меня это обидело и я сообщила, желая его уязвить, что в детском доме нам пришлось голодать. И что мама вот так вот умерла с голоду. Он сказал, что он это знает, и что ему нужно было, цитирую, «приготовить все здесь», чтобы мне, в моей следующей жизни, было очень хорошо.
Я поняла, что он разговаривает со мной, как с ребенком, поскольку ему этого в «той жизни» не пришлось делать. Я сказала: «Папа, а я что — тоже буду летать?»
Папа сказал: «Обязательно. Это у нас в роду, по семейной линии».
«Хорошо, — сказала я. — В роду так в роду. А сейчас можно?»
«Нельзя, — сказал папа. — Для этого я должен тебя долго тренировать. Но ты можешь посмотреть корабль».
Я пошла, вернее, стала появляться, неизвестно каким образом, в разных частях корабля. И там я встретила своих знакомых, по тем временам, когда они были еще живы. Например, Петьку.
Он сидел у компьютера и, когда я появилась рядом, нажал кнопку… и компьютер исчез — у них там секретность. Петька не знал, что папа разрешил. Я не обиделась, а больше была озабочена — зачем Петр погиб так рано.
«Петька, — напала я на него, — зачем тебе нужно было в мае озеро переплывать»?
«Скучно там было, — сказал Петр. — Нужно было что-то сделать, чтобы прыгнуть в космос».
«Так, — поняла я. — А как у вас с моим отцом отношения?»
«Ничего, — сказал Петр. — Он хороший парень. Опытный капитан. Он на войне с пятью самолетами бился».
«Еще бы, — я снова увидела папу в горящем самолете. — Ему, наверное, тоже не терпелось в космос попасть».
«Ну ладно, — сказал Петька, — зачем ты старое поминаешь?»
«Потому что нам в детском доме жрать не давали», — сказала я с земной эмоцией и мстительностью в голосе.
«А мы здесь не жрем, — сказал Петька. — Нам не надо».
«А как же вы?» — спросила я шепотом.
«Тебе этого не понять, — сказал Петька. — Вот когда ты будешь работать в космосе, тебе тоже не понадобится. Считай, что “там” была тренировка».
В былые времена рыжий Петька заржал бы от такой своей шутки. Но у них там, в космосе, плохо с эмоциями. И Петька был не рыжий, а в таком же белом облачении, что и все там. И только чуть-чуть светился рыжим.
Я услышала приближающийся, нарастающий звук: бу-бу-бу-бу. И все, что я видела, начало расплываться перед глазами.
Теперь я открыла глаза по-настоящему, проснувшись у себя дома.
Сумасшедший старик-ирландец, живущий над моей головой на шестом этаже, колол дрова в спальне. Потому что он не только сумасшедший и пенсионер, но еще и плотник. А иногда сапожник, это в какую ночь как ему чувствуется.
Я подумала с досадой: не дадут человеку спокойно в космос слетать. Родственников и друзей навестить. И визит к папе показался мне в этом свете нереальным.
Я решила обратиться к Фредди. Задать ей парочку вопросов относительно героев, и тех, кто просто живут себе в буднях.
Фредди — сайкик. Посмотрит на тебя и все о тебе знает. А если Фредди не знает, то спросит у своих друзей-спиритов, и они ей все скажут. Потому что Фредди очень хочет ответить на все вопросы.
Я пришла к Фредди и только начала рассказывать, как у меня полились слезы обиды. Увидев, что я реву, Фредди огорчилась и спросила — что у нас с отцом произошло. Я сказала: «Ничего нового. Был — и исчез». Объяснила ей про ЮФО, и как они там сверкают. И что папа обещал меня взять к себе в команду.
Фредди заулыбалась, что все так хорошо обещает закончиться. Фредди была уверена, что у меня — блестящее будущее.
Фредди в прошлом была доброй феей, и делала чудеса волшебной палочкой при дворах самых разнообразных королей. Такая у нее была профессия. Когда Фредди улыбается — у нее из глаз, как два луча, льется добрый свет. У Фредди множество друзей на «той стороне». Они всегда готовы послать ответ в неотложной ситуации.
«В чем же проблема?» — спросила Фредди.
«Да-а, — приступила я к изложению жалобы. А Фредди взяла карандаш и клочок бумаги, потому что Фредди все петиции записывает и передает «наверх», своим друзьям-спиритам. — Да-а, папа командует ЮФО, Петька состоит при космическом компьютере. Нажмешь кнопку — и он исчезает, ребята-физики из нашей альпсекции, что погибли на восхождении, теперь занимаются астральной физикой в другом измерении, а я — никто. Я просто мама».
«Никто, — сказала Фредди и записала жалобу. — Что еще?»
«Я не до-о-ма. Я в Штатах. Мне не тот сосед на голове дрова колет».
«Не дома», записала Фредди.
«Я ничего особенного не сделала. Кому я нужна в космосе?»
«Ничего такого не сделала, — зафиксировала Фредди. — А теперь устройся в кресле поудобнее, — сказала Фредди, — и расслабься».
Я расслабилась. Фредди напустила энергии, включив все свои каналы сообщения с другой стороной, и меня стало укачивать, как в удобной и мягкой постели перед сном. Фредди, тем временем, передала петицию «на ту сторону» и вошла в транс, сидя в кресле напротив меня.
«Видишь ли ты кибитку?» — спросила Фредди.
«Нет», — сказала я.
«Караван движется на мид-вест», — сказала Фредди.
«Ну и что?» — сказала я, блаженствуя как в люльке.
«Это американские пионеры», — сказала Фредди.
«Фронтьеры», — сказала я и увидела.
Себя, правящую парой лошадей, впряженных в кибитку. Волнистую прерию вокруг. Караван кибиток и повозок, движущийся на запад вдоль подножия холмов.
«Слышишь»? — спросила Фредди. И я услышала.
Боевой клич индейцев, сначала появившихся на гребне холма впереди и теперь окружающих кибитки. Стрельбу отбивающегося каравана и стрельбу индейцев. Увидела их коричневые лица, их орлиные перья вокруг голов, их браслеты на мускулах.
«Они окружили твою кибитку, — сказала Фредди. — Твои дети прижались друг к дружке под тентом внутри. Ты видишь?»
Я увидела и мысленно закрыла глаза от страха.
«Нет, — сказала Фредди. — Именно это ты должна увидеть».
Я послушалась и увидела, как нападающие на нас индейцы отдернули занавеску моей кибитки, где внутри пряталось в кучку мое мал-мала-меньше семейство.
Фредди сказала: «Ты видишь ангелов-хранителей, выросших за спиной у твоих детей?»
Я видела, и индейцы увидели и замерли. Все мои детишки были защищены белыми ангелами, невозмутимо с «небесным спокойствием» стоящими за спиной у каждого.
В этой пыльной прерии и суматохе нападения и грабежа белые ангелы возникли рядом с четырьмя детишками в кибитке, разящие яркостью своего излучения, и самым отсутствующим образом смотрели на ворвавшихся и обомлевших от их вида индейцев.
«Они видят ангелов», — сообщила Фредди. И обяснила: «Индейцы способны видеть эти вибрации».
Потом я услышала и увидела, как бросились индейцы от моей кибитки к остальным из нападающих, передать весть, что караван под охраной. Как поспешно вскочили они на своих коней и как в панике понеслись в сторону от каравана, куда-то вокруг холма.
«Ну вот, — сказала Фредди. — Кто-то летает на ЮФО, а кто-то — просто мама».
И еще сказала Фредди, которая всегда все знает, а если не знает, то спросит у своих друзей-спиритов, потому что Фредди любит отвечать на все вопросы. И еще сказала Фредди, взяв меня за руку и обливая добрым светом из глаз, вполне как фея:
«Добро пожаловать домой, — сказала Фредди. — Ты здесь вполне своя».
Залезть в переполненный троллейбус — чего проще. Подсадить нерешительную гражданочку, подпихнуть внутрь уже невмещающегося толстячка: «Уплотняйтесь, граждане! Уплотняйтесь, не все сели!»
Граждане, естественно, не шелохнулись. Гражданам и так дышать нечем.
Петр протянул руку между прижатыми друг к другу телами в мокрых от снега пальто, шубах, куртках, нащупал никелированный поручень, разделявший вход на две половины. Еле ухватился за него кончиками пальцев, повис на ступеньке, нажал посильнее на публику — дверь с трудом закрылась, прижав сзади край его дубленого полушубка.
— Володька, ты здесь? — спросил он в публику.
— Здесь, — проворчал Володька, высвобождая носок ботинка из-под чьего-то каблука.
На остановке новые желающие войти пропихнули Петра вперед, и он оказался рядом с Володькой.
Володька вдруг сжал его локоть и кивнул куда-то вперед.
— Слушай, вон тот парень, вчерашний, из-за которого меня били.
— Покажи. — Петр вытянул голову в направлении володькиного кивка. — Этот маленький?
— Маленький да удаленький. Вон, прячется за мадам. Заметил нас.
Парень втянул голову в плечи и, понимая, что его заметили, пытался протиснуться вперед, но публика стояла плотной массой без единой лазейки, и его попытки встретила без всякого доброжелательства.
— Что делать будем? — спросил Петр.
— А ты не знаешь, — огрызнулся Володька. — Если бы тебе всыпали как мне вчера из-за этой сволочи, не задавал бы идиотских вопросов. Вся казарма била, я ж рассказывал.
— Ладно, — Петру не слишком хотелось связываться с хилым парнем.
Двое на одного и все прочее. Но дело было правое. Накануне Володька был с этим хлюпиком в казарме мореходки. Что там получилось — не суть. Но свалил парень все на Володьку, и того пропустили сквозь строй. Били ремнями с пряхой.
— Ладно. План такой, — предложил Петр. — Я выхожу и влезаю с первой площадки. Будем держать его здесь до кольца.
Он протиснулся обратно к двери задней площадки, рванулся навстречу входящим, выскочил из троллейбуса, добежал до передней площадки и, подсадив какую-то старушонку, втерся в троллейбус.
Он кивнул Володьке, голова которого заметно возвышалась над толпой: мол, теперь не уйдет; и устроился возле кабинки водителя так, чтобы в случае надобности или не дать парню выйти, или выскочить сразу за ним.
«Длинный черт, этот Володька, — подумал Петр. — Конечно, он этого хилятика сделает. Еще как сделает. Володьке только дай руками помахать. Но вчера, если верить его словам, он был не виноват. Парень его продал. Случайный собутыльник, каких у Володьки навалом. Пригласил в казарму к «своим ребятам», повздорил с ними и свалил вину на Володьку. «Свои ребята» отделали Володьку ремнями, а парень смылся.
В принципе, не будь Володька его другом, так может, так ему и надо. Вечно он шатается черт знает где. Вечно у него синяк под глазом. Его бьют — он бьет, он бьет — его бьют.
Володька уже неделю жил у Петра. Боялся показаться домой, потому что его выгнали из института за все дела. Но дома уже знали — пришла повестка из военкомата. Володьку забирали в армию.
Петр злился:
Теперь по милости этого кретина остаюсь один на три года. Жаль. Конечно, Володька дурак и трус — ему только и бить всяких хлюпиков. Но мне с ним надежно. Меня он не продаст. Я скажу: «Володя, надо! Володя, пиль!» И Володя — как верный пес. Уважает, кретин. Считает другом, а друга не продают. Не положено.
Свой устав имеет: Чужого бей в пах. Своего нельзя. За друга — в огонь, а то и в воду. Остальное — трынь-трава».
Поучает: «Ты, Петя, учись, не вылетай. — Это он по пьянке, со слезой. — Не бери с меня, дурака, пример».
Еще чего. Пример с него брать, кретина.
Володькина голова торчала над всеми и смотрела на Петра жалобными, кающимися глазами: «Ну что же, мол, делать, Петя. Ну такой я, такой. Не чета тебе, конечно. Ввязался, вот, опять. Выпил вчера. Но ведь прав я сегодня-то. Парень ведь — сволочь. Надо с ним посчитаться. Разве не так?»
Парень стоял, зажатый между двумя могучими тетеньками, и как-то неестественно уставился одной из них в плечо.
«Притворяется, что нас не знает. Обдумывает, наверно, как сбежать», — Петр старался настроить себя против парня.
Еще остановка. Публика в проходе зашевелилась, подвигаясь к выходу. Теперь парень оказался у кабинки водителя, рядом с Петром. И непонятно было что он собирается делать — выскочить внезапно из троллейбуса, или только сделать вид, а самому остаться, заставив выскочить Петра.
Вышла женщина, за которую парень так долго старался спрятаться, и Петр спокойно встал у двери, как это обычно делают те, кто готовится выйти на следующей остановке. За широченной его спиной парень беспокойно задергался, как будто ему мешали выйти.
— Вы выходите? — спросил он Петра.
Петр посторонился:
— Пожалуйста.
И предостерегающе поднял руку, предупреждая Володьку, чтобы выскакивал.
Но водитель объявил следующую остановку, закрыл дверь. А парень остался на месте, ничего не предпринимая, как в столбняке. Троллейбус уже был полупустым.
Петр почувствовал азарт: «Погоня, черт побери». «Травля», — тут же добавил, чтобы сбить с себя спесь. Но трезвость уже покидала его всегда рассудительную голову.
«Ты, Петя, далеко пойдешь, старался обычно завести его Володька, когда требовалась поддержка в какой-нибудь лихой авантюре. — У тебя голова карьериста. И сам ты потенциальный карьерист. Лишнего шага не сделаешь. Уж это точно».
А сейчас Петр явно заводился. Хотя, по правде, он чувствовал безнаказанность затеянного. Парень виноват — значит, будет молчать. Нигде не капнет. А в смысле превосходства сил — так это их двое, а хлюпик один, а не наоборот.
Бравируя, Петр даже уселся на свободное место. Зная, что он все равно успеет выскочить, если что.
Троллейбус развернулся на кольце. Открыл дверь. Все вышли.
Парень трусцой побежал вперед. Но Володька в два прыжка оказался рядом. Тогда парень пошел спокойно и попытался дружески улыбнуться идущему рядом Володьке. Сыграть в знакомого.
Володька молча отверг заигрывание. Он смотрел вперед с неумолимостью рока и как будто жертву свою даже не замечал.
«Палач», — ругнул его про себя Петр, то ли с восхищением, то ли с омерзением.
Кончились дома. Начался пустырь. Петр остановился: «Ладно, Володька, давай!»
Парень заметался:
— Ребята!
— Не, парень, я не вмешиваюсь. — Петр отошел на несколько шагов. — Вы между собой.
Парень трясся и уже выглядел битым. Какое уж тут сопротивление. На первый же володькин выпад он жалко отмахнулся расслабленными от страха руками. А потом и вовсе только прикрывался, мечтая лишь дожить до конца.
Володьке же собственная сила, безнаказанность и сломленная воля парня придали удали, и он махал кулаками как Илья Муромец, наслаждаясь глухим шмяканьем кулака, вошедшего в чужое мясо.
А когда парень от удара в живот согнулся, прикрыв руками голову, Володька ударил его снизу носком ботинка в лицо, и у Петра похолодело в груди, а потом к горлу пошел комок отвращения и начало тошнить. Так было всегда, когда ему приходилось видеть что-нибудь отвратительно кровавое, вроде ободранной коровьей туши на мясокомбинате, или изуродованного трупа замученной кошки где-нибудь в кустах.
Парень упал на колени, сложился в комок, панически закрывая голову ладонями и локтями. Володька же с размаху лупил ботинками, пытаясь попасть через сомкнутые локти непременно в лицо.
«Ну и сволочь Володька, — мелькнуло у Петра в его тошнотворных эмоциях. — Но справедливость ему отдать надо: за меня он бился бы с десятерыми. В этом плане мне с Володькой повезло. Надежный тыл».
Парень уже лежал на земле бесчувственный, а Володька все еще лягал его ногами с точным замахом куда поуязвимее.
— Хватит. — сказал Петр. — Убьешь ведь, скотина, Володька остановился. Осмотрел свою недвижимую жертву. Констатировал:
— Сваливать надо, Петя.
Они подошли к совершенно пустому шоссе. Подождали в надежде на что-нибудь, едущее в город.
Им повезло — через пару минут они увидели приближающийся заленый огонек такси.
Володька поднял руку. Шофер сбавил ход. Остановился возле них. Володька открыл дверцу, полез в машину. Петр оглянулся на лежащего неподвижно и скрюченно парня. Шофер посмотрел вслед за ним туда же, сказал недовольно:
— Друга-то приберите куда-нибудь.
Володька посмотрел на Петра жалобными глазами:
— Куда бы его, Петь?
Они отправились вдвоем к парню и, подымая безжизненное и от этого очень тяжелое окровавленное тело, Петр содрогнулся и еще раз подумал: «Все-таки сволочь, этот Володька».
Вслух он сказал:
— Давай в канаву.
Они отнесли парня к придорожной канаве и положили на дно. Так тело не бросалось в глаза с дороги.
Вылезая из канавы, Володька спросил страшным шепотом:
— Думаешь убили?
Петр огрызнулся:
— Не знаю. Вали в машину поскорее.
Они забрались на заднее сиденье. Петр сказал шоферу:
— В центр. — и подумал: «В центре легче замести следы на случай, если дело плохо».
В сини луж плавился жар солнца, дежурили двойники облаков. В ряби каналов дрожали туши дворцов. Деревья вырастали ветками из дна и тянулись танцующими стволами наружу. С отвесных набережных, раскачиваясь как на сквозняке, свисали разноцветные гобелены зданий, и в узких коридорах между ними пробирались важные катера и лодки.
Плоская тарелка города, разбитая на сотню осколков-островов, плавала в пятипалом устье холодной Невы, обросшая отражениями, как днища забытых кораблей обрастают змеистыми водорослями, заплесневелыми раковинами и Бог знает какой еще фантастикой.
Ночами светлыми без ветра вода в каналах застывала в неподвижных аквариумах от моста до моста, и отражения вмерзали в стенки аквариумов неподвижным каменным сном города, или кошмаром его, где мосты выгибали спины в воду мягкими котами, ночные черные соборы свисали распятые крестами вниз, колокольни накалывали на шпили запутавшиеся в иле и водорослях облака, луковицы церквей без крестов плакали водяными струями.
Утром воскресший пульс города будил каналы, ветер выметал со дна рек и каналов облака, ломая отвесы спящих отражений дворцов и зданий и, очнувшись, они медленно колыхались забытыми в воде простынями.
Проходящий мимо катер волочил их на угольнике пенного следа. Они возвращались на место, воскреснув из осколков мелкой ряби, отстаивая себя от ветра, катеров, ритма и гула машин и прочей городской напасти.
Это началось весной. Той опасной для людей воображения весной, когда город, залитый талой водой, обретает отражение во весь рост. Уже не обрывками и фрагментами, как в карманных зеркальцах луж после больших дождей, а в едином безупречно-ясном зерцале.
Два города вырастают друг из друга вверх и вниз от ватерлинии залитого водой асфальта. Дворцы, дома вибрируют на фундаменте неверных отражений, в беге разрезающие воду машины волокут приросших к ним двойников, как улитка раковину. Соборы обретают достоинство на фундаментах собственных антиподов в затопленном асфальте. Те самые соборы, в глубине островов, что прежде имели шанс полюбоваться собой лишь в луженосный период больших дождей. Застывшая вокруг них ртуть ледяных затопленных садов вплавила в себя черные руки растопыривших пальцы деревьев. Все живет двойной жизнью, вверх и вниз от залитого водой асфальта, в плюсе и в минусе, в себе и в антисебе. Все отражает и отражается, спешит наглядеться. Город умывается и тщеславно охорашивается светским денди, собравшимся на бал лета.
В воскресенье, в солнечное но ветреное утро, Евгений вышел на канал и пошел вдоль него против мягкого ветра.
Прежде всего он он направился к той части канала, что, крытая мостом, протекала под главным проспектом города, именуемым Невским.
Евгений нашел позицию на мосту, у каменной тумбы ограды, облокотился о чугун перил, направив внимание вниз, на тинистую воду старого канала.
Здесь, среди ила и желтой с коричневым мути обитал собор. Капителями коринфских колонн уперся он в дно канала. Так и балансировал он на них… В желтой подвижности глубины, в четырехугольнике меж двух мостов, так и жил там.
Желтым шпилем купола он воткнулся в ил и песок, на коем затхлая вода существовала в межмостовом аквариуме. Каменные цветки капителей держали на себе вес двенадцатигранных колонн. И никому из свешивающих голову с чугунных решеток набережной, дабы получить копию ее в зеленой извилистости прямоугольного зеркала внизу, не приходило в голову заметить и пожалеть старика-гиганта, балансирующего на острие золотого шпиля в пряной заброшенности городского протока.
В воскресенье был день проверки отражений для Евгения. Евгений, можно сказать, проверял отражения. Некий инвентаризационный учет вел Евгений отражениям с тех пор, как постигла Евгения однажды неожиданная и незабываемая для него утрата.
Все дело в том, что следующее случилось с Евгением незадолго до той весны.
Жила на канале балерина-церковь. Балериной ее воспринимал Евгений в силу того, что не воспринимал вещи в их надводном ритме, хотя и ощущал трепет и волнение от близости надводного предмета линейного и красочного обаяния, а судил о подобии и облике его по тому, как проявлял он себя в окружении корифеев старины, улегшихся на днища каналов. Любили ли его, этот предмет, там, принимали ли, чужак или свой, вот что говорило Евгению соседство аквариумного общества, что от моста до моста, о том предмете. Забирало оно его в свой пульс, или отвергало и выталкивало.
Был секрет в небольшой церкви для Евгения. Не только она скользила в воде мягко и плавно с грацией балерины на сцене, но все объемы и очертания ее были столь деликатны, столь тонки были талии башенок, так умопомрачительно грациозны плачущие без крестов луковки, столь кружевны линии фасадов и украшений, что все это вместе, движущееся в одной тональности и ритме, Евгений воспринимал как балет, где башенки льнули друг к другу партнерами в бело-розовом адажио, и все остальное месиво кривых и волнистых, коротких и длинных, до противоположной набережной, линий, сбегалось в одно балетной мизансценой и расходилось в плавном хороводе.
Для краткости церковь значилась в коллекции отражений Евгения как балерина-церковь.
Но вот что произошло, случилось, свалилось на голову потрясенному Евгению незадолго до той весны; вот как произошло это дословно, точь-в-точь и шаг за шагом в тот день, навсегда отвернувший внимание Евгения от мира надводной неряшливости и пренебрежения к ритмам красоты.
Однажды, привычно проходя по каналу и привычно же ориентируясь и находя дорогу по череде и последовательности отражений, почувствовал вдруг себя Евгений странно, тревожно как-то, приближаясь к тому, любимому своему, повороту, выступу канала. Все еще задумавшись и машинально следуя череде кивающих ему в грациозном и степенном приветствии отражений, почуял Евгений некую необычную пустоту на мысу канала. Все еще пребывая где-то в мыслях, по ту сторону видимого и ощущаемого, миновал Евгений озадаченно поворот, где с противоположного берега пустила корни изощренного сложения игрушечная церковь бело-розовым лотосом, как вдруг остановился, себе не веря и еще боясь обернуться и убедиться в невероятном пробеле, отсутствии ее, церкви, как некоего невосполнимого звена в цепи отражений.
Евгений, себе не веря, считая себя за внезапно с ума сошедшего, испугался, почуяв угрозу равновесию разума своего, когда обнаружил в воде эту недостачу; усомнился, вернулся, метался, уже в панике, уже не будучи уверенным, что это бело-розовое лотосоподобное когда-нибудь здесь существовало. Ужаснулся Евгений тому, что все это, может быть, лишь был прекрасный нежный сон, игра его воображения, и снова выискивал, пересчитывая последовательность дворцов и зданий, и не находил что искал. Пока не взглянул, медленно, не решаясь, вверх и там обнаружил отсутствие куполов в воздухе, на положенном месте, и мерзкую, как бы еще дымящуюся пепелищем после пожара, безобразную груду обломков взорванной балерины-церкви.
С тех пор Евгений повадился вести как бы инвентаризацию своему подводному хранилищу — золотой кладовой живых теней городской красы.
Он начинал с утра и брел от центра города, где жил, нанеся почтительный визит патриарху отражений, гиганту-собору, и далее в глубь сети каналов, к другому собору, где заходил он внутрь самого собора заглянуть в стеклянный мир икон с пылающими в них свечами.
Заходил в Голландию, где стоял на деревянных ветхих мостиках, посреди их, единственный в столь странном времяпрепровождении, заключавшемся, казалось, ни в чем, кроме разговора с самим собой в четвертом измерении игрушечного канальчика, укрытого плакучей ивой.
Грустно ведал Евгений своему двойнику и собрату, компаньону по водным хождениям, спутнику там, в подводном хранилище города, о том, чего на сегодняшний день не хватало в кладовых его, что на сегодняшний день исчезло, было убрано с ватерлиний аквариумов пунктирных лент каналов, как ненужные декорации новыми постановщиками балета.
Золотые и зеленые аллеи парков, больших и малых, уводили его к потаенным круглым прудам, где в их застылой твердости остановилась душа красоты в своей квинтэссенции.
Так обычно проходил воскресный день Евгения.
Иногда шел Евгений по площадям, в центре островов, вдали от каналов. Там Евгений двигался на опоре отражения по залитому талой водой весеннему городу, разглядывал длинноногое свое продолжение в воде, чувствуя себя на котурнах, что давало щуплому Евгению ощущение величавости. «Величия? — спрашивал у себя Евгений, — или величавости?» Отражению было как бы и все равно. Евгений болтанет привычно мокрым ботинком в луже, отражение согласно закивает на бурных волнах: «Всегда с тобой, всегда с тобой!»
«Так-то», — скажет поощрительно Евгений, продолжая путь свой либо в скучную, забитую и прокуренную канцелярствующим народом контору, либо домой, к матери.
В тот день Евгений шел по прямому каналу, наблюдая приветственно кивающую цепочку отражений на противоположном берегу.
Широко улыбался, разинув рот подворотни, желтый с белым дворец. Вульгарным бельем, развешеннам на веревке набережной, повисли втиснувшиеся в эпоху красоты серенькие, прямоугольные новые здания, без единого изгиба фантазии в их прямолинейной несгибаемости. Эти висели неживыми простынями рядом с весело дрыгающими ногами в воде дворцами.
«Вибрация красоты не принимает вибрацию безобразия», грустно подумал Евгений, наблюдая это веселое игнорирование обитателями канала случайно затесавшейся сюда, без права быть принятой, скучной серости.
Заканчивая обзор очередного аквариума между овалами двух мостиков, Евгений приостановился было, завороженный приклеившимся на синюю муть канала красным пламенным объявлением о сносе во имя каких-то индустриальных соображений всеми любимого коттеджа — предмета милой классики, одного из старожилов в округе; и тут увидел нечто, что остановило его дыхание. И даже пульсирующее содержимое в аквариуме канала, меж двух мостов, выгнувших над водой спины сердитыми котами, перестало дрожать и покачиваться на движущемся сквозь кольца мостов зеркальном транспортере канала. И все остановилось, фиксируя момент.
А происходило там и тут вот что.
По горбику моста и дополняющей его кольцо подводной части двигалась Ольга.
День был такой голубой, какой городу туманов может только присниться. Евгений следил, как три разноцветных зигзаговых полоски объявились на подводной части деревянного кольца и заплясали по водной ряби, пересекая канал. Танцующее змеиное семейство, в яркой цветовой гармонии друг с другом, приостановилось на середине деревянной дуги перил, выплясывая ритм канала.
Особенно поразил Евгения электрический голубой — с краю от сияющего белого. Затянутое летним небом с облаками дно канала служило фоном кому-то, глазеющему в воду, как и он, Евгений. Розовый, пожалуй, был чуть ярковат, решил Евгений, но голубое это электричество — фантастика.
«Кто мог одевать себя под цвет дня?» — подумал Евгений, поднял глаза на мир вокруг и увидел Ольгу, спускающуюся рядом с ним по ступенькам мостика.
Любил бродить Евгений по темной аллее колонн, меж рядов застекленных икон на каменных стенах и рядов золотых свечей вдоль темных икон, плавящихся в многоярусных подсвечниках на высоких золотых треногах, солнцем утопая в иконных стеклах.
Бродя от иконы к иконе, Евгений вглядывался в лик себя в мерцающем стекле и жаркое солнце свечей в нем, и только с трудом, за собою, прочитывал он лик святого, в плохо различимой его потемнелости от времени. Евгений даже ладошки складывал молебно, бродя от стекла к стеклу, как бабуленьки в черных платках, чтоб не походить на чужестранца, туриста там какого, а еще потому, что бабуленек Евгений боялся. Одна бабуленька, выйдя из церкви, вдруг осатанела и пригрозила Евгению клюкой. За что — Евгений совершенно не понял. Но с тех пор опасался, а вдруг да его из церкви, толком перекреститься не умеющего, выставят, и бабуленек боялся исключительно.
Евгений брел до конца колоннады к стене, в которую она упиралась, и здесь любил постоять у венчающей галлерею, в оправе из золотых завитков, иконы. Было в ней что-то, притягивающее Евгения с первого шага в собор, магнетизм, влекущий Евгения сначала к собору, а потом туда, к стене в конце галереи темных застекленностей.
Евгений не мог понять причин этой влекущей силы. Он вглядывался в тающий, расплывающийся в блеске стекла темный лик святого, чьим именем был назван город при рождении, но разбирал лишь себя и аллею свечей меж колонн за своей спиной, золотым треугольником уходящую в глубь иконы, и рыжий жар свечей освещал темное лицо Евгения в стекле и ладошки под собственным ликом.
Бочком выбирался Евгений из собора, стесняясь перекреститься, сторонясь величественных монахов, в черных рясах и длинных цилиндрических шапках проплывающих мимо.
Так выбирался он в углем нарисованный, вмерзший в лед графический сад, залитый поверх льда талой водой, и, опасаясь бабуленек, шел, опустив голову, по главной аллее к выходу, разбрызгивая воду, играя с золотом барокко в раскачивающемся под ним соборе.
Они плыли на лодке по усыпанной веснушками листьев после недавней летней грозы с ураганным ветром Мойке. Гроза чисто вымыла здания и увеличила яркость мягких красок окрестной старины, окрестных старожилок-лип и оживленных после душа дворцов.
Евгений вгрызался веслами в голубое, излучающее радость очищения дождем небо, метал брызгами в облака, выуживал на весла встречные листья и, что было для него не характерно, даже не замечал послегрозового обновленного городского интерьера, ибо решался для них с Ольгой важный вопрос, порожденный в электрическом воздухе почти решительным голосом Евгения: «А не пожениться ли нам в самом деле?»
На что Ольга, встретив в воде открытой ладонью резной зеленый лист, сказала очень нехитрое, давно для себя на этот случай решенное и потому, что ж его толку скрывать, — ДА. И прибавила, поскольку случилось ей быть практичнее Евгения, сакраментальное в городе двух измерений речение — крик души: «А есть ли нам где жить?»
Воистину она была права. Жить им было негде. Евгений существовал в старинном добротном флигеле на Екатерининском канале, где занимал в бывшей отцовской квартире дальнюю, затерянную в глубине коридоров пятиугольную комнату и делил ее вдвоем с матерью.
Был флигель тот стар, прелестен и, как сказано, добротен. Был он привычной городской классикой. Были в нем белые выступы кирпичиками под крышей, были белые каменные колонки по бокам окон, было все, что делает дом единоличностью, отличающейся навсегда и неповторимо от соседа справа и соседа слева.
Евгений любил свою пятиугольную комнату, застывший глянец канала под окном, любил пунктир решеток, что пробегал под окнами, нанизывая на себя кольца деревянных мостиков, и верных стражей детства своего и всей его, Евгения, жизни — крылатых грифов, что уставились друг в друга, не поделив соединительные тросы, на коих держался славный скрипучий мостик — любимец Евгения, и так застыли, подавившись каждый своим концом стального каната, и друг на друга навек оскалившись.
Мать Евгения, прямая как свечка, с седыми как гребень волны волосами, сказала ласково и грустно:
— Ты хочешь жениться, мой дорогой сын. Известно ли тебе, что не жених тот, кто не может привести невесту в собственный дом? Где твой дом, Евгений? Или ты хочешь выгнать старуху на улицу?
Евгений поцеловал руку великолепной как свечка женщины и не нашел ответа.
Евгений поступил так, как поступали многие неимущие мужчины его времени. Евгений поселился в крохотной Ольгиной комнатушке, положившись на оптимистическую народную мудрость, утверждавшую, что можно найти рай в шалаше с любимой.
Когда-то, проходя по каналам, очаровывался Евгений полукруглыми как долька апельсина окнами над арками старых фасадов. Казалось Евгению милым смотреть на мир сквозь стеклянную дольку, казалось ему милым впустить в комнату столько города, сколько разрешает щедрая, во всю стену дуга. И мечталось жить не тесным пространством комнаты, а — в этом, от полу, дуговом пространстве выхода тесных квадратных метров на вольницу каналов, во все более и более заполняемый прямоугольниками лик города.
Приглядываясь, однако, постепенно к этим окнам повнимательнее и побывав у кого-то из знакомых в качестве гостя в подобной комнате, понял Евгений, сколь неуютно житье с полукруглым пещерным выходом в мир.
Слишком великое сходство с пещерой лишало необычной формы жилище обаяния в сером рутинном существовании города, обаяния, коему поддавался ранее Евгений, наблюдая эти окна во времена своих путешествий по каналам.
Именно здесь поселился Евгений с Ольгой, под сводами неандертала, как обозначил он для себя свое новое жилище; и хоть вблизи пещерное житье не показалось Евгению лучшим из имеющихся в огромном каменном граде, но Евгений и Ольга были так заняты друг другом, что своды на них пока не давили.
Однако Евгений не мог совсем уж не замечать давление этих сводов, будучи здесь не в качестве романтически настроенного визитера, а в качестве обреченного жить под ними. И начал потихоньку Евгений ощущать себя под ними замурованным в гробницу.
Здесь, в Ольгиной комнате, пространство, выделенное на жизнь человеческому существу государством, было столь мизерно, было столь бесчеловечно мало и душно, и потолок так придавливал в нескольких сантиметрах от головы вниз, к земле, что уничтожал весь привычный полет фантазии Евгения, навязывая Евгению реальность в пыльных метрах, вместо полета в свежести пространства над блестящими глянцевыми каналами.
Евгений тянул Ольгу с собой в свои путешествия по затонувшим сокровищам Атлантиды, и это их совместное бродяжничество примиряло Евгения с неандерталом, коль скоро неандерталу этому выпала честь торчать вехой, флажком, башней маяка, крошечным пиком вулкана над водяными кругами погрузившегося в воды серого океана легендарного царства.
Но поползли слухи, вскоре после переезда Евгения к Ольге, что «шалаш» приговаривают к сносу, и с ними носилась Ольга как с флагами освобождения и надежды (на счастье просторное и светлое) где-то в дальних полях новостроек, в сереньких побратимах-зданиях, расставленных на ребро костяшками домино, то параллельно друг другу, а то перпендикулярно, а то опять параллельно.
Как выразил свои наблюдения за этими краями Евгений: «Там гудит ветер, и бьются люди за редкие автобусы, а более ничего не происходит».
Нет, Ольга была совсем не в восторге от своего семейного житья.
Ольге безнадежно-отчаянно мечталось пудрить нос в собственной светлой ванной вместо разделяемого ею с соседями темного и пыльного угла, отобранного у коридора высокой перегородкой и называемого с претензией — ванная комната.
На самом деле давно ходили эти слухи о снесении старого, переполненного расплодившимися семьями Ольгиного дома, с окнами все на тот же, полощущий свои отражения, Екатерининский канал. Об уничтожении битком набитого милого и крепенького старика во имя некоей новой индустриальной нужды, во что не посвящала Ольга Евгения ни до, ни после их счастливого сочетания браком, ибо случилось Ольге быть практичнее бродяги-Евгения. И мерещилось жизнелюбивой Ольге новое начало всего-всего, где-нибудь на тех самых, так не понравившихся Евгению окраинах бывших окраин, именуемых новостройками, где обитателей, уставших от толкотни во флигелях прекрасной старины, размещали в светленьких тонкостенных коробочках геометрических близнецов-жилищ, гнездящихся в ветренных полях различными комбинациями костяшек домино, глазеющих друг на друга этими костяшками.
Много лет тайно мечтала Ольга об этом чуде передвижения из опостылевшей ей тесноты красавца-старика, вибрирующего на отражении своем в волнистости канала.
Короче, мечтала Ольга о СВОЕЙ собственной квартире.
И казалось бы не было Евгению нужды приходить сюда подглядывать за памятником…
Однако что-то тянуло его магнитом проклятия, какое-то темное смутное знание, словно кто-то шепнул ему в плохом сне о городе фантомов: «Здесь бьется сердце города».
Мослатый и обрюзгший грузный царь на колхозном тяжеловозе-дромадере казался Евгению покорившим город металлическим деспотом, душой и отцом страшных фантомов — новых памятников новых правителей. Они поселились на городских пересечениях, пешие, воинственные, в распахнутых вызванным на себя ураганом пальто и шинелях, при вдохновенно вытянутых вперед кулаках — то ли вызов Прошлому, то ли угроза Будущему.
Приходил сюда Евгений потерзаться. Спросить ответа у собственного страха — в чем ужас роковой этого конного монстра?
И не было Евгению ответа. Сжималось сердце темными предчувствиями и странным подозрением, что жив всадник и лишь таится в углу дворца, в глухом его дворике, за деревянными воротами, посылая отсюда вдохновение крушащим силам города. Скульптурное проклятие, грозный символ травли красоты.
Знал Евгений, что не преграда хрупкие ворота для бронзового тяжеловоза. Подозревал, что открываются по ночам ворота и шагает бронзовый царь-ротмистр по священному граду, указуя на новые изящные рисунчатые безделушки, намечая новые жертвы на новое заклание.
Все чаще уходил Евгений из-под тесного свода в грусть и тихость великой тени огромного города, водной его половины и фантазии, поразмыслить и погрустить, и повздыхать — ах, что же теперь, в самом деле, можно сделать?
На Дворцовой площади, под конями, дождь залил асфальтовый круг, и Ангел, грустно уставясь в серые пятна воды и мокрый асфальт, не нравился самому себе.
Колонна под Ангелом, дом и пристанище его, бросала в эту погоду вместо тени отражение, видимое линией радиуса от центра площади. И Евгений, как канатоходец, двинулся по линиии сей над площадью, над затонувшим в асфальте серым небом, с провалившимся в бездну его, опрокинувшимся дворцом исчезнувших императоров, из коей печальный Ангел Александрийского столпа торчал указателем погрузившейся в воду пышной Атлантиды.
Осторожно пересекал Евгений-канатоходец эту легенду, мужественно балансируя на черной линии павшей колонны. Одну ногу приставляя спереди к другой, раскинув руки в мокром воздухе.
Таинственным молчаливым градом-Китежем покачивалась под ним площадь, и слышал Евгений, и видел Евгений звон и бум колоколов и радугу в куполах собора…
И было солнечно там, где было сейчас пасмурно, и было там радостно, где было сейчас грустно, и был Евгений там и тут, где был и где не был.
Как-то в дождливый день лета привел Евгений сюда Ольгу. Вырвавшись из тесноты своих контор оба они порозовели, посчастливели и разбаловались. Случилось это в их дождливый медовый месяц, и было на пасмурной площади пусто. Что дало возможность резвящимся Ольге и Евгению затеять игру в канатоходцев над небом затонувшей площади.
Евгений, чувствуя себя храбрым Тибулом, шел, старательно и покачиваясь, от основания Александрийского столпа, по черной нити его, через площадь к Ольге, двигавшейся с большим напряжением от венчавшего колонну Ангела, хмуро взирающего на эту затею, Евгению навстречу.
Было топко и бездонно под ногами их… и, когда они встретились, было так радостно разбить это тревожное и одинокое хождение над серым утонувшим небом, что румяная от напряжения и грозового воздуха Ольга бросилась Евгению на шею, как после действительного перехода через роковую бездну, где были захоронены и исчезли краски блистательной империи.
…И День пришел…Счастливая Ольга, лучась сиянием редких звезд ночного пасмурного городского неба, ворвалась под своды неандертала с бумажкой в руке. На этой бумажке, как окно в новую жизнь, как разрешение на воскресение, как официальное позволение на счастье, как приштемпелеванное свидетельство о человеческом достоинстве, измеряемом в этом городе квадратными метрами на душу населения, значилось сокраментальное слово «ордер».
… Ужели не увидеть Евгению больше крылатых грифов из окошка дома матери, куда добраться из далекой страны новостроек столь редкая была бы теперь для пешехода-Евгения возможность? Ужели не постоять в раздумье у стрельчатых окон ее зачарованной пятиугольной комнаты, уставившись на подвесной горбатый мостик на тросах, из ощерившейся пасти львов повисших?
Не мог Евгений перенести такой утраты, такой слезной боли на глазах у Ольги. Ушел бродягой по каналам, где уже плыли свидетелями отшумевшего дождями счастливого лета и приближения грустной осени пряные листья, первые листья приветствующей Евгения поры дождей и холода.
Евгений брел по листьям, что затопляли Летний сад осенью так же повсюду и толсто, как вода весной. Евгений шумел ботинками сквозь листья, вспарывая их пласты, как весной, бывало, разрезал здесь сапогами талую воду серебряного наводнения.
Дубы Летнего сада щелкали желудями по одиночкам-бродягам. Морзянка желудей в порыве ветра влажного с залива посылала Евгению конфиденциально предупреждение о приближении времен холодных и северно-безрадостных. Толкнувший Евгения в спину недружелюбный ветер направил и привел его к круглому пруду, в котором, у берегов его, покоился застывше и отрешенно красно-бордовый замок.
Ковровые аллеи парка, большие и малые, завлекали сюда тоскующих одиночек, к потаенному месту, тинистому старому пруду, где, в его застылой осенней отчужденности вибрировала душа красоты в своей квинтэссенции.
Здесь покоился в пруду бордовый замок, тая на дне его воспоминание о жизни краткой властителя и создателя его сильных стен — воплощение фантазии его страхов и предчувствий, ясновидения собственного конца.
Сей замок-ловушка, архитектурное укрытие от рока, созданный манией и надеждой, предавшей царя, бегущего от смерти за подвесные чугунные мосты средневековья, вманил его в себя мечтой и верой в освобождение, захлопнул за ним мосты на цепях паранойи, пообещал нечто и уничтожил внутри себя руками сговорившихся придворных царя-маньяка.
Никто из венценосцев с тех пор не поселился в замке, страшась его нечистой славы. Он спал отражением на дне лебединого пруда, странный отчужденный островок средневековья, среди хоровода классики окрестных каналов.
Лишь новая власть, не признававшая плохих примет и предрассудков старой, ворвалась в отверженный замок с калькуляторами и чертежными досками. Опустили и приколотили к земле подъемные мосты, смазали стонущие двери в залах, спугнули привидения.
Там считали и печатали на машинках, чертили и планировали, кроили и преобразовывали новую душу города, вдохновляемые реформаторскими начинаниями новых властителей замка и города, чьи дела поспешно увековечивались в оптимистическом бронзовом литье памятников индустриальной поры.
Новые скульпторы изображали новых вождей уже не могучими всадниками, но пешими гигантами, призывающими протянутой рукой фантастическое будущее, в распахнутых заклятым ими на себя ураганом пальто и шинелях и очень похожими друг на друга.
Евгений до странности не любил бывать в их близи. А если случалось, то старался на них не смотреть, упрямым невниманием наказуя железных монстров, каковыми воспринимал он их для себя и праотцом которых считал он страшного фантома, спрятанного в квадратном дворике Русского музея за деревянными, глухими воротами на замке.
Ах, горько было Евгению.
…Прощай неандертал. Не будет присутствовать Евгений при твоей агонии, при последних минутах существования твоего, на берегах глянцевых каналов перед уходом в царство отражений, где все еще танцевала в памяти Евгения и в воображении его свое бело-розовое адажио фламингообразная балерина-церковь…
Так бродил он по городу, печально и потерянно, пересекая огромные разводные мосты над Большой Невой, световыми дугами в ночи перекинувшиеся меж островами, шатаясь странным бродягой среди нелюдимых и темных улочек Петровой крепости, меж бывших тюрем и особняков ее, где в центре острова, посреди крепостных широких стен, собор удил облака шпилем в суровых пепельных осенних лужах.
Евгений вернулся к матери, во флигель детства и всей его жизни. Дни уплывали по лентам каналов. Грифы сторожили сокровища отражений. Мерно дышали в ритм флигелю дворцы и лодки на привязи у набережных.
Ночью, в скромной комнате матери, за ширмой, где обычно спал Евгений на небольшом диване, приснился Евгению Святой Петр.
Святой отделился от головы грифа, вплыл через подоконник и остановился у изголовья за ширмой, ослепляя Евгения электрически-ярким сиянием, казавшимся Евгению нестерпимой белой яркости, но к удивлению его сообщавшей ему странное блаженство.
Евгению казалось, что он открыл глаза и сел на диванчике, уставившись потрясенно в святого.
— Я тебя теперь ясно вижу, — сообщил святому Евгений. — Не так, как на иконе, что в соборе.
Святой кивнул понимающе и сказал следующее, чего потом никак не мог расшифровать Евгений, сколько ни повторял себе, проснувшись, сколько ни бился:
— Сие, Евгений, так сложилось, что на тебя теперь одна надежда, — важно сказал святой.
Евгений сложил во сне молебно ладошки и признался святому, что не умеет веровать. На что Петр, приложив руку к его, Евгения, лбу, сказал успокаивающе:
— Вера, Евгеньюшка, не в осенении себя крестом, а в силе той, с коею ты рожден был и непременно помрешь. Спаси, Евгений, город мой, а то больше некому, — настаивал святой. — На тебе, Евгеньюшка, миссия сия. Выдюжишь — и ты, как я — к святым будешь причислен…
— А Александр? — спросил растроганно Евгений.
— Невский ли? — переспросил святой. — И его учтем. Кровь проливал, но бессмертием отмечен.
— Тут рядом его проспект, — забеспокоился Евгений, — в его честь назван.
— Ходатайство твое будет передано, — кивнул святой. — Не беспокойся. Место сие свято, и кто в защиту его придет, тому и слава.
Евгений возразил, что не слышал ранее, что места сии — святые.
На что Петр ответил:
— А каждое красивое место, Евгеньюшка, на земле на нашей — святое. Ибо в нем — высшая гармония…
И Евгений согласился.
— А что, скажи, Петр, стало с балериной-церковью? — Евгений даже хотел схватить Петра за руку.
— Таковая… стоит, где и стояла, лишь ты ее не видишь, равно как и другие, кто в слепоте своей красу не чтят.
С тем исчез Петр. Евгений же проснулся, на сей раз действительно открыв глаза, сел на своем диванчике, уставившись в окно. И показалось ему, что все еще светится окно белым и серебряным светом.
Гриф, однако, смотрел как всегда отрешенно, привычно охраняя тайну.
— У каждого, Евгений, своя мечта, — старалась объяснить Ольга. — Я очень, очень хочу иметь свою ванну. Это мое человече-кое право, наконец. Я хочу смотреться в свое собственное зеркало. Евгений, я хочу иметь свой дом.
— Я понимаю, — утверждал Евгений.
И честно старался войти в роль человека, имеющего свой собственный дом и свою собственную ванну. И честно представлял себя, растянувшегося в белоснежной новенькой пенной ванне, за собственной дверцей, куда никто не может стукнуть раздраженно и властно, требуя своего права на комфорт.
Евгений кивал головой, слушая Ольгу, и представляя, как счастлива будет она в этой пенной роскоши, и чувствовал себя виноватым;
что нет, конечно же нет, не сможет он ужиться с племенем архитектурных близнецов, похожих друг на друга, как расставленные на ребро костяшки домино.
Ольга приходила поплакать к матери Евгения. И мать Евгения утешала плачущую и все объясняющую и объясняющую Ольгу. И гладила Ольгу по светлым волосам и приговаривала ласково что-то обнадеживающее. Что Евгений, мол, «остепенится, перестанет бродяжничать, уймется…» — и стыдилась сама произносимого. И знала, что все это «не то», ложь, и слова эти все совсем чуждые и не подходящие к стихии каналов, совсем не из той, что ли, оперы, и что это как бы даже и предает Евгения и страсть его болеть за места сии и сторожить их как бы.
Пришел и тот день, когда набрел Евгений при обычной своей проверке отражений на давно и со страхом им ожидаемые, алые от битого кирпича, дымные от новорожденной пыли развалины неандертала. Вода канала покрылась пеплом взрыва, в страхе попрятались ближайшие отражения, Евгений стоял потрясенно, уставившись на рваные раны кирпичей. В ушах его звучали слова святого: «На тебя, Евгеньюшка, одна надежа. Выдюжишь — и ты, как я — святой…»
И храбро рванулся в бой Евгений, в бой за спасение флигеля.
Прежде всего Евгений рванулся в домоуправление. Находилось оно во дворе, в подвале, четыре ступеньки вниз под здание, затем следовало хорошо потянуть на себя рыжую облезлую дверь. Евгений справился с дверью, и еще с одной, после мрачного коридорчика, и вошел в освещаемую и днем и вечером, и в любое время года электичеством комнату с тремя столами, деревянным полом и большой и рыжей женщиной за центральным ее заваленным бумагами алтарем.
Точь-в-точь как входная дверь, — подумал о цвете ее Евгений, любивший отмечать сочетания красок в городском пейзаже.
— Я по очень важному делу, — сказал Евгений. — Я насчет спасения флигеля. Дело в том, что его нельзя сносить. Он принадлежит истории.
Женщина за столом посмотрела на Евгения очень понимающе и произнесла вполне для ее крупной фактуры и сильно прокуренного голоса мягко:
— А что вы все ко мне с вашими жалобами ходите? Не я решения эти выношу, не я. Что вы все в подвал ко мне повадились, жалобы ваши носить. Наверх идите. Наверх. Я тут при чем?
Евгений решил посоветоваться и спросил доверительно, купившись на мягкую интонацию:
— Как вы думаете? Если я подписи соберу, с протестом так сказать, с мнениями?
— Да какие подписи? — без всякого снисхождения уже завопило подвальное начальство. — Да какие подписи? Очнитесь. Ведь двадцать дней осталось до полного выселения флигеля. Никто и слушать не станет. У всех ордера. Все распределены уже. И матушке вашей ордер дали. В хорошую квартиру. В малонаселенную. В новых домах. Только что построили. Чего вы хотите? Что вам мало?
Евгений сказал:
— Матушка моя никуда не поедет. Она здесь всю жизнь прожила, она никуда не поедет.
— А не поедет, вывезем. У нас на то указ имеется. Вывезем на своем транспорте, и вам еще счет за то представим. Так что не затевайте, я вам говорю, не затевайте.
— Ну чем же флигель-то провинился? — пытался дозваться Евгений до запрятанной, как он полагал, потайной струнки скорби об утрате красоты сей, уюта, тишины и строгости, и гармонии линий. Ибо не годится, в самом деле, такому ответственному лицу, как управдому, человеческие слабости проявлять.
— Наверх! — рявкнула прокуренным голосом управдом, и выбросила руку вверх так, как будто посылала Евгения в атаку на небеса.
— Хорошо, — согласился Евгений, хотя плохо себе представлял, кто именно наверху занимается подрывным делом по уничтожению флигелей и танцующих в воде церквей, и к кому именно обратиться с вопросом.
Дома Евгений спросил у матери:
— Мама, а что если я объявлю голодовку? Некоторые так чего-то добиваются, когда протестуют.
— Ты здесь уже и не прописан, — напомнила ему мать. — Ты у жены живешь, в новой квартире. Если ты, сын мой, будешь голодать только оттого, что тебя посылают жить в отдельной квартире, тебя на полном основании посадят в психушку. Некоторые протестующие именно туда и попадают.
Против психушки Евгений не нашел в себе никаких отзвуков внутреннего несогласия. Однако нельзя же, в самом деле, собираться прежде времени куда тебя не приглашают.
— Что же, — сказал Евгений, — тогда надо написать эту бумажку в защиту флигеля и попробовать собрать у соседей подписи.
С этим призывом сохранить жизнь флигелю Евгений мучился весь длинный вечер, стараясь пронять сердца.
Седовласая мать Евгения одела пенсне, чтобы прочитать последний чистовой вариант, аккуратно выведенный Евгением от руки. Прочитав же, согласилась, что с этим можно пойти постучаться к соседям.
— Это пронимает сердца, — подтвердила мать Евгения и действительно вынула платочек, чтобы достойно встретить показавшиеся слезы.
Подписи дались Евгению с большим трудом. Решительно подходя к двери соседней с ним квартиры, Евгений, нажав кнопку звонка, вдруг оробел, и важность миссии его вдруг показалась ему пустячным беспокойством людей, давно с отъездом и переселением своим примирившихся и, может, даже от этого переезда только выигравших. Многие ведь, прямо скажем, сумели добиться через это переселение отдельных квартир и никак не стали бы потакать Евгению в его затее, грозящей отобрать у них такое везение их и счастье.
Поэтому и случилось, что многие Евгению отказали; лишь совсем немногие, из тех, кто на переезде ничего не приобрел и кому терять было нечего, подписали; конечно же он не застал многих дома, и конечно же большинство пожало плечами, махнуло в безнадежности рукой и, осторожности ради и спокойствия душевного, не стало ни во что вмешиваться.
Однако, некий определенный список протестующих фамилий был у Евгения в руках!
Но кто же мог быть наверху самым главным, самым в ответе за варварство отнять у Евгения игрушечную балерину, отнять у матери Евгения, прекрасной как белоснежная свечка, ее уютный милый флигель с белыми кирпичиками под крышей и всем, что может сделать здание неповторимой индивидуальностью, неповторимой единоличностью, вовсе и во всем непохожей на соседа справа и соседа слева.
Не знал Евгений. Не знал, не знал, не знал…
И мучился своим незнанием и стыдом как бы даже за незнание это свое…
И тогда вновь явился во сне Евгению Петр и сказал ему неуверенно:
— А ты попробуй, Евгеньюшка, попробуй заведение сие, авось и получится… Послушают тебя люди сии там, однако ж говори за себя, за нас как бы, погромче, чтоб голос твой слышно было…
Евгений, проснувшись, записал наименование заведения, которое, по звуку, имело прямое отношение к архитектуре, с указанием на ГЛАВ, т. е. на самое главное отношение к архитектуре города и ее охране, заглянул в телефонные книги и позвонил по справочным и даже в транспортное бюро относительно того, как добраться в храм охраны красы мира сего, и, добравшись довольно просто и скоро, ибо храм охраны красоты города находился почти в центре его, вдруг так оробел, что по обыкновению своему пугаться швейцаров, бабуленек в церкви и вообще всех, кто мог потенциально погрозить клюкой, либо тростью, либо просто обругать не знамо за что, а из простого неуважения к его, Евгения, робости и негорделивой осанке, так оробел, что спросил старца-швейцара шепотом, показав свое творение с подписями соседей:
— К кому?
И получил кивок в ответ, направляющий его вверх по беломраморной центральной лестнице.
Когда Евгений медленно и отрешенно спускался обратно по этой лестнице вниз, он все еще держал в руке свой осмеянный список.
Возле всемогущего, в плане пропустить — не пропустить, обругать — не обругать, швейцара стояла урна, и Евгений медленно обронил туда смятую бумажку. Еще постоял над ней, плавно опустившейся на дно сей урны, как рыцарь над могилой ушедшего не-признанно и бессмысленно в сражении с зловредными и неуязвимыми духами друга.
Вот и все… — сказал себе Евгений. — Вот и все… Теперь уже конечно будут они матушку вывозить…
Швейцар наблюдал похороны списка Евгением с выражением близстоящей от него колонны, однако показал на дверь, в качестве напоминания о конце рабочего дня.
И Евгений вышел на воздух через указанное ему швейцаром пространство. На воздух каналов, где плавали в тумане и покачивались, едва уловимыми и едва ощутимыми миражами, скелеты отвергнутых новыми властителями вычурных, изощренно-изящных зданий.
Медленно побрел Евгений домой.
Как-то в осени шел Евгений, бездумно и бесцельно, привычно ориентируясь по отражениям, и увидел в узком протоке, укрытом осенним шествием листьев, пробирающееся через них по линии противоположного берега навстречу его собственному волнительно-знакомое отражение; и электрический голубой был здесь, и, из всех чистых белых, самый чистый до сверкания белый, — танцующие на воде цветовые змейки, единственная на все водное царство города уникальная змеистая троица.
Отражение тянулось с противоположного берега ему навстречу. Почти достигнув его собственного, вытянувшегося к середине протока, оно замерло, решая — разминуться, или… а что, собственно, «или»? Так постояли они в воде, две цветные тени человеческие, почти коснувшись друг друга, побалансировали, покачались, обнимаясь нерешительно, и двинулись каждый своей дорогой.
Так расстались Евгений и Ольга.
Возвращаясь домой, на подходе к флигелю, ощутил вдруг Евгений задрожавшими пальцами и губами, всем заполнившимся холодным страхом телом, визитера в своем доме, незваного и неизбежного, страшного и освободительного.
Рванулся Евгений по узкой каменной лестнице флигеля, уже видя вперед то, что ему предстояло увидеть, промчавшись через пустую, брошенную выселенными жильцами квартиру, в дальний конец ее, к комнате с пятью углами. Там рванул он дверь неслушающимися, лихорадочно хватающими ручку и соскальзывающими с нее панически пальцами.
…Она застыла как статуя, уснувшая и умершая в старинном кресле с высокой спинкой, со стерегущим ее грифом в окошке за спиной.
Мертва была прекрасная женщина, Умерла, сидя у окна в кресле, прямая как свеча, сокровище из прошлого, охраняемая крылатыми грифами за окном.
Машинально поднял Евгений с полу беленький листок бумаги с заголовком, отпечатанным крупно и жирно, через несколько интервалов: «УКАЗ О ВЫСЕЛЕНИИ».
И не смог такого вынести Евгений.
Бросился он вон из дома родного, в ночь, где осень творила вакханалию…
Все в этом городе заливало водой. Не было двух измерений. Не было ватерлинии. Был один водопад с неба, превративший город в серый мираж, дух, видение где-то в глубинах водных царств сердитых сегодня богов стихии.
Евгений двигался сквозь эту влагу амфибией, что, оказавшись под водой, все равно — дома. Евгений двигался в водном пространстве, не ощущая где он. Свободно легкие его вдыхали воду. Свободно чувствовал себя Евгений в стихии воды хлещущих в него потоков и струй, в урагане отчаяния своего и горя.
Здесь дома был Евгений, дома. В этой затонувшей цивилизации кошмара, в стране тонущих снов брел Евгений последним могиканином всех градов-китежей и цивилизаций Лемурии.
Город Евгения уходил под воду, и знал об этом лишь Евгений. Ничто не могло бы сообщить Евгению такую силу видения в его, Евгениевом, измерении, как ночь эта отчаяния его и безумия.
Приветствовал Евгений серый мираж Исаакия, но знал, что более к тому придется и сможет он ночью сей увидеть.
Почуял это Евгений легкими амфибии и двинулся сквозь шторм к тому месту в городе, что казалось ему зла средоточием, всего причиной, губительнейшей силы фантомом, — к той персоне, конной, тяжелой и грузной, что, растворив ворота, стоял там, в глубине неказистого двора, и ждал Евгения.
Он там стоял, и Евгений двинулся на него рассвирепело в открытые сегодня ворота, желая навсегда покончить спор чудаков со стихией оболванивания.
И двинулся царь грозно на смельчака-Иванушку, и топнул конь свирепо в асфальт и в воду над асфальтом, и взвыли фантомы в городе, как трубы заводов по утрам на грязных окраинах завыли бы, призывая в рабство. И двинулся конь на Евгения, храпя в отвращении, и дрогнул Евгений… и побежал.
И встали тени исчезнувшего и прекрасного в водяной гуще дождя на пути в панике мечущегося в этом мраке страшной ночи Евгения.
Как потерянная в катастрофе рука человека никогда не исчезает из эфирного тела его, окружающего ее владельца, и продолжает ныть и давать боль хозяину своему, и по ночам являться ему в физической своей сути, так явились Евгению в сплошном водяном потоке, так замаячили перед ним тени уничтоженного, серые тени забытого, замелькали в беге его миражами в вышедшем из своих границ водном двойнике города, затопившем преобразованный город, вместе с зияющими ранами его до самой высокой верхушки самого высокого купола и шпиля.
Так он бежал, так мчался, останавливаясь каждый раз, как перед ним вырастала серая тень того, другого, умершего в городе предмета-здания.
Вот миновал Евгений заветный неандертал, снесенный, взорванный безжалостно и теперь перед ним объявившийся. Постоял он и вновь пустился в бег, пока не встала перед ним и заставила резко остановить безумный бег старинная его знакомая, нежно любимая когда-то и горько оплакиваемая потом балерина-церковь.
И показалось Евгению, что дождь прекратился. Что вышло солнце в ночи. Что заиграла и залучилась ему в глаза красками, из всех виденных им красавиц первая красавица, балерина-церковь.
Евгений, застеснявшись встречи столь желанной, давно им где-то во снах искомой, поклонился головой и стал обходить вокруг нее, высчитывая бело-розовые башенки, заботясь первым долгом, чтобы все было на месте.
И все было на месте: и купола-луковки, с золотыми крестами, и улыбалась церковь и грелась на солнышке, и ничего-то с ней не произошло. И не о чем волноваться было Евгению. Все кружевные юбочки на башенках, все складочки на навесах над крылечками, все в первозданном виде красовалось перед Евгением, все краски сияли на солнце, и отогрелся Евгений, и присел у стеночки, и больше никуда не надо было ему бежать и мучиться.
И высокое голубое небо в белую рябинy укрыло его крылом ангела.
Никто с тех пор не видел Евгения.
Раз только, осенью поздней и лютой, одинокий прохожий брел нетвердо и спотыкаясь по ночному каналу и увидел нечто по его разумению необычное.
Был тот час ночи, чья очередь, будучи последним в этой части суток, перейти в морозную сумеречную хмарь утра.
Над каналом висел хлопистый и мокрый ранний снег. Слабосильный пока еще морозец натягивал на канал рыхлую пленку льда, и даже не лед то был, а рыхлый и влажный жирок снега. И никак он не мог завоевать весь канал. А чернели повсюду водяные разрывы и хранились в них мертвые фрагменты, мозаичные куски спящего города.
Прохожий этот был нетрезв, и потому всякое могло ему мерещиться. Однако испуг и удивление его были столь натуральны, а галлюцинаций в его, хоть и пьяной частенько, однако же не беспросветно, биографии не случалось, что можно предположить явившееся ему как реально происшедшее, а не как плод его пьяной фантазии. И в таком случае происходило вот что.
В одном из разрывов снежной и нежной рубашки канала, у противоположного берега его, в той точке, где стояла когда-то, как помнил прохожий, франтоватая церковь, вечно танцевавшая в воде изысканными башенками, и вообще любившая повытворять цветастое Бог знает что в этом самом канале, выписывая коленца, отплясывая тонкими ножками колоколен, радуясь и радуя бело-розовым фламинго на повороте канала, пока ее не сломали во имя постройки нового индустриального гиганта, в том самом водяном пятне, где, существуй эта церковь до сих пор, помещалось бы ее отражение, и увидел прохожий нечто, приведшее его пьяный ум в недоумение, а по дальнейшем рассуждении и просто его напугавшее.
Померещилось прохожему, что в незатянутом льдом полукруглом у берега водном пространстве, среди хмурой осенней ночи, спит бело-розовым фламинго нежная балерина-церковь. Осенняя ночь сняла с нее краски, как уничтожает их черно-белая пленка, лишь силуэт ее выделывал плавные па в ледяной воде канала.
Было там и нечто другое, поразившее пьяный и потому медленный и заторможенный ум прохожего.
Померещилось прохожему отражение в черной воде канала силуэта человека, нависшего над перилами набережной и уставившегося в воду.
Однако, когда прохожий в машинальном любопытстве поднял глаза, то отметил про себя, не задумываясь, тот странный факт, что на набережной, на противоположном берегу, в том самом месте, где стояла когда-то архитектурная божественная балерина, в снежной хмари морозной осенней ночи вовсе даже никого и нет. Никто не стоял над чугунными перилами и не свешивался с них, глядя в воду.
И пока эти невероятные факты окончательно отпечатывались и переваривались в его пьяном мозгу, он успел миновать место сие и пройти основательный кусок пути. Однако, окончательно уразумев, что такого быть не может, решительно повернул обратно. Оказавшись же у заповедного места, обнаружил, что крошечный полукруг черной воды уже завоеван морозом и затянут жидкой кашицей льда, еще ненадежной в крепости, но для глаз непроницаемой.
В детстве мне сказали, что я — проблематичный ребенок. Я поверил и создал им в семье проблемы. Не извиняясь. Проблемный так проблемный.
Что-то, т. е. именно это, меня долгие годы тяготило. Я нес на себе груз обвинения. Приговоренности. В которую поверил как зачарованный. Подспудно им, моим приемным, хотелось, чтобы я был «тяжелым». Это освобождало их совесть. Не знаю эталон, но ощущение у меня было, что у меня тяжелые родители.
Те психические нагрузки, которые они на меня понавесили, вечно в чем-то обвиняя, укоряя, отчитывая на повышенных тонах, вовлекая в осуждение меня чужих людей, соседей, скажем, туда же и их родственников, создавали для меня ощущение мира вокруг как всеобщий указующий и осуждающий перст.
Постепенно мне стало казаться, что те кто проходит мимо меня, знают обо мне и тоже осуждают. И я выработал привычку в глаза прохожих не смотреть. Я никогда не смог бы узнать тех, мимо кого проходил может быть не раз в округе. Так получилось, что я не отвечал на приветствия, если меня опознавали. Моя слава замкнутого и странного, а также невежливого, росла. И поскольку я ничего не предринимал в ответ, она выросла больше меня и взяла меня в плен.
Я не умел думать, воспринимая клетками, и мое эмоциональное тело раздувалось от развивающегося собственного негативизма в ответ тому, с которым я сам сталкивался, на который реагировал в первую очередь, в ущерб своей, в принципe незлобивой, натуре.
Я позволил им меня создать. Маленький фантом чужеродных энергий, которые я наколлекционировал и воспринимал как свои.
Я их усыновил, с ними рос, их лелеял, с ними носился как со своими. Но где-то внутри считал себя их жертвой, и потому себя жалел.
Не помню когда я начал писать. Может быть всегда в моем веке, потому что прежде чем положить нечто свое на бумагу, я проигрывал это в голове. Так было с детства. Мысленно я с кем-то разговаривал в виде того, что происходило со мной, и что я переживал. Когда я понял, что давно пишу повествования в голове, я начал их записывать на бумаге.
Я никому ничего не говорил и записки не показывал. Для меня мои писания всегда были тайным священнодействием. Я боялся сглаза. Мне казалось, что я перестану писать, если это увидит свет. Очень долго это было моей личной тайной.
Я был красив. В меня влюблялись, но я не верил, что могу быть любим и распускал иглы рассерженным ежом. Я думаю в моих иглах был яд, потому что их любовь ко мне сменялась ненавистью. Так я, пораненный, умел ранить.
Осиное гнездо обиды на человечество, во мне, подзуживало к нападению при малейшем приближении ко мне кого-нибудь, и я принимал боевую позицию, еще не будучи атакован. На симпатии я отвечал рычанием пса на привязи, без разбора.
Одним из самых ранних моих «плохих» поступков было убийство рождественской елки.
Она была великолепна как софийский собор. На ней было столько игрушек, что она вся под их блеском исчезала. Родители мои расстарались.
Я до сих пор не понимаю что меня на это толкнуло.
Я был один в комнате, они ушли на кухню. Я сидел на детской кровати у окна, и елка прикрывала меня от остальной комнаты.
Меня вдруг потянуло сделать что-то запретное, плохое. Я вытянул ногу и, коснувшись ствола, толкнул красавицу елку, стоявшую на полу, на кресте.
Меня не ужаснуло что я сделал. Я просто запомнил это навсегда. Мое любопытство, что значит быть «плохим» ребенком, было удовлетворено. Сбежавшиеся охающие и ахающие родители и соседи меня не волновали. Я свое сделал. Пусть попробуют сказать, что я «хороший». Будет ложь. Я утвердился в своей роли плохого.
Я отрицал свою виновность. Я настаивал, что не знаю «почему она упая». Я не произносил букву «л».
Вина моя была недоказуема. Уходя из комнаты, отец прошипел «дрянь». И это отпечаталось в моем мозгу, как на свежей фотопленке, мною не осознанно. Засев как невидимая заноза, на всю жизнь. Яд, активизирующийся в определенных ситуациях, от меня независимо.
Я вырос до того возраста, когда несешь ответственность за выбор друзей. Я еще не понимал, что в этом выборе есть закономерность. Подружкой стала Ирка. Однажды мы пришли ко мне и стояли на кухоньке, приготавливая кофе.
От Ирки шло негативное излучение, будоражащее мои клетки.
Щупальцы моего раздутого эмоционального тела насторожились, приняли позицию готовности. Одно из них встроилось в вибрации ее, запрятанного в невидимки, тупого раздражения от всего, как основной реакции на жизнь.
Меня парализовало, и кофе, который я наливал в ее чашку, пошел через край. Я потерянно продолжал лить кофе. Ее индивидуальность и дурной гипноз этой негативной в общем-то индивидуальности, взяли верх над моей податливостью и зависимостью от чужих влияний.
Она закричала: «Ты что делаешь?»
Я очнулся, бросил опустошенную кастрюльку в раковину, взял тряпку и начал вытирать разлитый по краю раковины кофе. Я был растерян и напуган.
Что это было? Я не мог понять. Ирка отошла от мня, бросив: «Сумасшедший». И мне стало легче, что она отдалилась. Влияние ее близости улетучилось.
Я понял, какой вулкан негативности был заперт в этой женщине. И какой вулкан негативности был готов отозваться во мне. На какой-то момент я скопировал ее запрятанное безумие и не мог выйти из шока. На секунду я стал ею.
Я чувствовал себя потерянно. Одно я понял — она была для меня опасна, и я ее прогнал. Я испугался ее и себя, каким я становился в ее присутствии.
Вдохновенные песни моего детства, которые мы орали в больном дурмане в хоре Дворца пионеров, сегодня превратились в траурные марши без конца и без начала в моей, похожей на магнитофон, голове.
Я сказал невидимому, но существующему, обитающему во мне до полного меня поглощения, Кому-то: «Тебе ведь невыгодно, чтобы я наложил на себя руки. Ведь ты умрешь вместе со мной от энергетического голода». И на какое-то время я выиграл молчание внутри себя. Этот Кто-то давал мне передышку. Казалось, я его вычислил. Бестелесный фантом боли, обладающий надо мной властью, сильнее Божьей.
Я давно взрослый.
Моя жизнь идет по кругу. То, от чего я хочу уйти, возвращает меня обратно.
Я встал сегодня утром с ощущением, что с меня сняли тяжелый рюкзак. С этим чувством облегчения я покинул свою берлогу и ушел на программу. Там принял ежедневную жменю лекарств и с отвращением запил ее водой, холодной, от чего меня замутило.
Вышел на солнечное холодное крылечко, пообщался с курящими. И сам закурил. Мне сказали: «Красивое утро». Я отозвался как положено: «Да, только холодно». Мы стояли и молчали. В прекрасном утре. Меня тянуло домой. В свою берлогу. Зачем? Не смог бы объяснить. Я сказал им: «Я пошел. Всего хорошего». И вернулся домой. И здесь начал привычно вышагивать из угла в угол. Началась моя истинная жизнь.
Я понял, что Оно во мне, непонятное Это, и никогда меня не отпустит. Только побалует иллюзией побега.
Я много лет не пил. А потом запил от ужаса ситуации, в которую временно угодил.
Я не курил три года, и от какого-то стресса начал курить снова.
Я каждое утро с легкостью выхожу из квартиры, но рвусь обратно к своему заточению уже через час, а то и полчаса.
Моя свобода для мня недостижима, и я же сам от нее бегу.
Решил сократить курево. Отныне курю две сигареты в день.
С утра разгрузился от навязчивой идеи дождаться появления в нашем дворе старушонки-курилки и купить у нее те самые заветные две сигареты.
Потом — от идеи выйти с ними в парк и выкурить их там в бродяжничестве.
Стало, казалось бы, легче.
В конце концов, это была всего лишь очередная попытка побега от Него. Короткая.
И снова потянуло вернуться в дом и там страдать от какой-нибудь очередной идеи, которую Оно мне подбросит.
Вместо удовлетворения — пустота. Пространство для нового импульса.
Я и пишу от одного внутреннего толчка до другого. И остаюсь опустошенным, без чувства законченности.
Меня мало кто навещал. Однажды я сочинил такую фразу:
«Открытая рана неудовлетворенного желания задымилась горячей кровью отчаянья, и облегчительные слезы полились по гримасе лица. Друг не пришел, а я так хотел его видеть».
Мой социальный работник на программе сделал мне замечание, чтобы я не сидел в коридоре, а нашел себе группу. У них там несколько групп, или классов. А я ждал медсестру с лекарствами. Куда-то она запропастилась, и кабинет ее был закрыт.
Мне уже пригрозили, если я не прибьюсь к какой-нибудь группе, убрать меня с программы. Я испугался. Голос во мне сказал: «Они тебя выгоняют, и ты лишишься пособия».
На самом деле я разнервничался из-за того, что старушонки все утро не было во дворе на скамеечке, негде было добыть мои две сигареты на день.
Я долго ходил вокруг своего здания, поджидая. И, о радость, вот она ковыляет к своей скамеечке.
Купил свои две и ушел в парк. Еще не доходя до парка, закурил. Затянулся на голодный желудок, и земля впереди вдруг поднялась и поплыла мне навстречу. Не упасть бы. Затянулся снова, пошла вторая волна. И я вырубился в мысли. О своем социальном работнике. Что же я теперь буду делать сам по себе, без программы. На работника я рассердился, Голос шептал, что он против меня что-то имеет.
Все из-за того, что я слишком много болтаю, покуривая на крылечке программы. Остальных тоже выгоняют. Мы кажемся им поздоровевшими на программе, и больше в ней не нуждающимися.
Глядь, а сигарета догорела до пальцев. Я не заметил и не успел вкусить, получить кайф. Стало обидно, и пришло горькое ощущение нехватки чего-то.
Закурил вторую, стараясь ни о чем не думать. Берегу себя для сигареты. Даже присел на скамеечку, чтобы сосредоточиться на курении. А в голове мой социальный работник, который вывел меня из моего внутреннего баланса. И я не заметил, как сгорела вторая сигарета. Голос подзуживал: «Брось все, беги. К Богу в Рай твою программу. Будь свободен. Мы справимся».
Медленно и разочарованно я брел домой. Мне не хватало сигарет. «Куда ты торопишься?» спросил себя, когда курил первую в парке. «Туда», говорю, потому что, куря первую до пальцев, думаю о второй.
Смотрю на часы. Утро кончилось. Что ждет меня в полдень? Пойду домой писать повесть. Использую болезнь для вдохновения.
Ищу себя в сумерках своего фантома, чтобы потом зарисовать словом на бумаге то, что удалось различить.
В момент просветления, когда существо, мною владеющее, отступает от меня по какой-то причине, я понимаю, что был у него в плену скорее всего всю жизнь, поначалу не зная о своем рабстве.
А теперь свободы я не выдержу. Потому что эта свобода станет самым большим одиночеством, какое я когда-либо испытывал. Лишиться мерзкого властелина, который мучил меня так долго? При отсутствии воли что я буду делать, если мне удастся от него избавиться? Я ничего кроме этого рабства в жизни не знал, и когда осознал это, видимо уже поздно. Он захватил сознание и волю до дна.
Покурил, расхаживая. Улегся на диван. Закрыл глаза. Замелькали огоньки. Вот малиновый. Старые враги масоны. Давняя распря. Их же черный. Атакуют. Вот синий. А вот — белый. Это — от Иисуса Христа. Пришел на помощь моему безумию. Вот он выстрелил белым лучом по синему светящемуся шарику, вот по черному. И растворился. Значит, не одолел. Слаба во мне энергия веры. Не помочь мне ему одолеть моих врагов.
Редкое просветление: любить некого, люби себя. Передо мной открылось непаханное море исследования — реальный Я. Кто я, что я? Зачем я то или это делаю?
Я ощутил себя ничем, но просто частичкой вселенной, с такими же правами, как и они — другие, тоже частички вселенной. Подлые и противные, но, когда они это осознают, то с такими же как у меня потребностями и счастьем быть Богом.
Как-то у меня был краткий роман, который плохо кончился. Мой фантом-собственник меня приревновал и решил ее уничтожить.
Утром после ссоры с ней я встал с постели и отчаянно забродил по квартире. Завтрак, туалет, прочее. И вдруг тишину в голове прервал голос: «Убить…».
Я испугался и начал метаться из угла в угол, прежде чем до меня дошло сквозь отчаянный страх, что этот голос — не я.
Сделав такое открытие, я как слепой, наощупь, стал искать себя в потемках своего фантома, овладеть контролем над безумием.
К моему ужасу, мой разум дополнил начатую фразу: «…ее».
Как после сыворотки правды, мой разум заканчивал поданные мне идеи.
Я ощущал себя подонком, убийцей, живущим в постоянном страхе как бы не убить ее своей энергией страшного фантома, и этим страхом его активизирующим.
Его энергия шла на нее, я излучал черные заряды негативизма, боясь, что они в нее попадут. Ударяясь в панику и отчаяние бессилия.
Кто-то, не я, делал это во мне. Кто-то стрелял черными зарядами, и мой страх играл роль пускового крючка. Я не мог остановить расстрел любимого человека.
Я орал внутри себя: «Иисус Христос, помоги мне. Спаси ее». Но паника и хаос были сильнее веры в его могущество.
Черные шарики энергии вылетали из моих глаз и взрывались в воздухе. Одна вспышка, вторая, только бы в нее не попасть. Я старался смотреть мимо нее, что-то мне говорящей. Я пытался слушать ее голос и не мог поймать о чем она. Я отворачивался.
Я горел как в печке. Внутри все дрожало. Пусть бы она ушла, и этот кошмар прекратился.
Бедная, ничего не подозревающая, моя неосознанная жертва. Единственное в тот момент любимое существо. Моя жертва не по моей воле. Вот так за меня воевал фантом. С ней пришлось расстаться. Это было много лет назад. С тех пор я один, но заключил с фантомом договор, когда одиночество стало трудно выносимым. Я не молюсь, не медитирую, не вызываю на себя белый свет, а он (оно) не смеет браться за свое оружие, если я схожусь с кем-то близко.
Я, по милости его, кругом зависим. Если я пишу, то для воображаемой славы. Если курю сигарету, то думаю о следующей. Если пью кофе, то кружками и весь день. Если пью вино, то непременно нужно прикончить бутылку.
Мне нет покоя.
Я не забочусь о маленьком, вечно несчастливом человечке, каков я есть. Я лелею себя — героя. Уникума. Который еще должен, каким-то чудом быть признан. И как герой, и как ангел небесный, и как писатель.
А иначе мне себя не надо.
Я прожигаю жизнь в своих эмоциях. Я смотрю глазами внутрь, реагируя на болезненные соприкосновения с окружающим. Это мой способ существования. Я кормлю фантома.
Моя комната начинена предметами, необходимыми для простого человеческого жилья, как два стула без затей, много прямых книжных полок и складная софа для экономии пространства. Вместо стола верстачок, а я на нем коплю бумаги. Пищу я вкушаю, сидя на софе, поставив тарелку на низкую складную лесенку. Есть еще кресло и ночная тумбочка, тоже погребенные под навалом книг и рукописей.
Отсюда ясно, что я — заядлый сочинитель.
Я фантазер, и никакая фантазия мне не чужда. В последнее время в моих фантазиях о чувствах и эмоциях появились предметы. Это значит, что я на них, наконец, обратил внимание. Многие годы они не казались мне этого достойными.
Я ощущал как если бы они меня слишком заземляли. Моим фантазиям нужен был высокий полет. Античные боги стучали мне в дверь и окна. Петербургский туман прял изменчивое кружево. Вычеркнутые из жизни гении скитались по свету, молясь на свои страдания.
А теперь мне хочется сказать о своей ночной тумбочке. И пусть теперь войдет в историю не мой Олимп, а моя тумбочка. Это спецхран из томов прозы от классики, до последних модных детективов, исписанных авторучек, папок приконченных, или еще нет, рукописей, словарей английских, словарей русских, толковых и обычных, а также орфографических. Пустые стаканы чая, очки, часы, телефон и запкнижка, и накопления библиотечных карточек с моими последними метафорами.
Записал это и страдаю от какого-то чувства неудовлетворения. Чего-то не хватает. Ну да! Гениальной метафоры для моей тумбочки. Сейчас попробую: «Как в корзинке с яйцами, хранится здесь материализованное содержание моего разума, поглотившего начинку далекой и близкой классики совместно с увлекательными боевиками детективами с книжных лотков».
С ходу не взять.
Хорошо, тогда я занесу в эту тетрадь те метафоры, накопленные на библиографических карточках, что приходят внезапно во снах и наяву, чтобы не потерялись.
«Больное гнездо обиды загудело, зажужжало во мне яростными осами. (И я готов был разосласть их вслед моим обидчикам).»
«…И деревья этой аллеи — графические монстры, вцепившиеся друг другу в волосы.»
«Три дня тепло и почки взорвались от радости, родив на свет бело-розовые бутоны».
«Его лицо было бледным, но губы, как рассеченная ножом гладкая кожа, расцвели двумя кровавыми лепестками.»
«Краешки расцветших рано нарциссов обожгло похолоданием, и они взгрустнули, опустив головки перед смертью.»
«Я выхожу из парка сквозь готическую подворотню деревьев. Зеленый романеск».
«Солнышко вылупило единственный глаз и облило ели парка алым оттенком.»
Измучился.
Вообще, что это за манера, слоняться по квартире и переживать от ничего-не-делания, когда дел на самом деле много, к которым я мог бы себя применить.
Дослонялся до полной усталости ног и головы. Тогда подумал: а в чем, собственно, твоя проблема? Мозг заработал, слава Богу. Вместо страданий от беспредельности и тупика, пришло осознание ситуации.
Послушавшись трезвой мысли, сел и написал список того, что я мог бы делать, и что из этого на первом месте по важности: читать, писать, рисовать, переводить. Вышло много. Вот отчего я крутился в нерешительности, как белка в колесе, не давая себе труда подумать, занятый только эмоцией дискомфорта. Как бычок, уткнувшись в дерево, ни туда, ни сюда, не давая себе труда осознать проблему. Лишь бы она была. Как же без проблемы? Привык биться об нее головой, как будто кто-то во мне получает от этого удовольствие на завтрак, которым ему служит моя эмоция. Кто-то меня подстрекает на переживание. К тому же моя проза — самовыражение. Что бы я делал без страданий.
Вчера, изнуренный многодневной депрессией, я его увидел. Мой фантом, забирающий у меня энергию и жизнь. Чудище, гигантский астральный паразит, прилепившийся ко мне, как крокодил, несущий яйца.
Все встало на свои места. Я понял всю тщету моих попыток избавиться от него. Этот танк с места не сдвинуть никакой медитацией и молитвой. Я столько лет бился как рыба об лед.
Как ни странно, осознание безысходности положения принесло мне облегчение. Делать было нечего. Ничто не поможет. Он подмял меня под себя своей тушей, питаясь мною, тупо дремля в своей сытости мной, безразличный ко мне — я для него только завтрак, обед и ужин. Мое отчаяние для него — пища. И он будет меня в нем держать, в моем энергетическом истощении, пока я не наложу руки на себя в очередной раз, снова оказавшись и задыхаясь на энергетическом нуле.
Столько лет я боролся. Молитвы, медитации, мистические ритуалы, домашние экзорсисы, исповедь в церкви и причащения. И теперь понял, что передо мной — стена, непрошибаемая для моих сил. И остается только с этим жить, пока это возможно.
Мне стало легче. Спустился во двор, купил у бабули две сигареты и выкурил их на лестнице, решив: как будет, так будет.
На этой ноте проснулся мой гад-крокодил. Разевает пасть и поглощает мою энергию, мою жизнь. Жри. Ничего не могу поделать. Будем существовать вместе.
Иногда приходят сомнения и надежда. Ты — это я? Может, я тебя создал своим воображением, чтобы оправдать свое постоянное недомогание? Найти, наконец, виноватого? Написать что-нибудь темными красками своего самоубийственного таланта? Используя тебя как катализатор реации вдохновения? Испытать странное удовлетворение в приготовлении для тебя пищи из моих творческих эмоций?
Я пишу, и из меня летит негатив для твоего желудка. Твой обед. Не любишь ты, когда мне хорошо и спокойно. От позитива тебя тошнит. Подавай тебе страдания. Подавай боль душевную. Гурман гребаный.
Где-то, когда-то, при выходе моем в этот мир, была мне наверное дана ориентировка. Настрадаться человеческой болью обсессии и выплюнуть ее на бумагу.
И я честно старался, поначалу не понимая откуда что во мне берется, что я делаю и почему. Я учинил расследование и набил через это много шишек. Говорят, осознание несет свободу. И я как все обречен через страдание обрести просветление. Я сам подписался на свою судьбу и теперь несу свой крест. И посему пока я жив, конца этому не будет. Но я устал и хочу от себя, такого, отречься. Хочу перемены на простоту существования.
С утра ждал старушку у окна своей комнаты. Наконец, она выползла.
Ушел в парк на скамеечку выкурить две. И неожиданно выкинуло меня наверх. Даже голосов не испугался.
Тут же тревога: сколько я продержусь наверху?
Все-таки есть в сигаретах какая-то наркота. Эта мысль начала давить хорошее настроение. Пришел страх — потерять его. Вернуться обратно в темень.
Дома помыл посуду и сварил овсянку на завтрак. Появились силы следить за домашними заботами. Но каждую минуту этот страх — вот сейчас оно уйдет, мое парение на верхних вибрациях. Вот сейчас я нырну в пропасть. И буду падать мучительно как в замедленной съемке фильма.
Как если бы живое существо обитает в моей голове, временами нажимая на таинственную кнопочку. И когда оно нажимает на эту кнопочку, слово от него соскальзывает в мой мозг и сразу же получает ассоциацию, образуя из слова предложение. Обычно это предложение для меня пугающего свойства, или как бы обличающего меня свойства, как если бы я был виноват в чем-то и хранил это как тайну от всего мира, а тут вдруг одно слово меня разоблачило, или кто-то виноват передо мной и это слово создало его или ее разоблачение, или от слова рождается угроза кому-то или мне от кого-то, или рождается из одного слова предсказание чего-то ужасного, что может или должно случиться со мной или с кем-то, кем я дорожу.
И я впадаю в панику, а то в истерику, от стыда и страха, и мне не хочется с этим жить. И возникают воспоминания, а то пугающие картинки из прошедшего, связанные с этим словом-мыслью, и от них хочется куда-то спрятаться. А некуда. И опять не хочется жить. Тогда хочется покурить или выпить.
Существо, паразитирующее на мне, принимает для моего внутреннего видения разные обличия, и я его вижу в самых разных видах: иногда гигантская черепаха, а иногда фантастический крокодил, то дремлющий, и я чувствую давление его сонного тела, то пробуждающийся, иногда мирный, изредка нажимающий на кнопочку, иногда в гневе, а то и ярости, и это дает бурю эмоций, от которых мне хочется кидаться на стенки или умереть со страха.
С тех пор как я начал видеть его, угнездившемся на мне, я понял, что не знаю каков мир на самом деле.
Только иногда, когда он, наверное, отлучается в тот мир, из которого он сам появился, или находится в глубокой спячке, я ощущаю, что от жизни можно испытывать удовольствие, и жить без страха и отчаяния.
Через него я вижу мир как через закопченое стекло, и вибрации мира для меня — похоронный марш.
Спирит, давлеющий надо мной, сегодня принял вид черепашки.
Она обосновалась над моей головной коробкой и сидит там, придавливая мой мозг, и вид у нее в основном мирный.
Я ощущаю ее, это некое подобие головной боли. Я ее разглядываю. Мое внимание сосредоточено на ней, и это спасает меня от кошмара мучительных раздумий, крутящихся по орбите колеса.
Каждый раз, когда я чувствую, что вот сейчас появится озвученная мысль, пугающая своим содержимым, черепашка предупредительно подымает лапочку и нажимает ею на красную(сегодня) кнопку. Сигнал тревоги. Вот сейчас Это начнется. Внимание. Раздается голос: «Смерть…» Второй голос во мне автоматически, безотказно, помимо моей воли, продлевает утверждение: «…мне, и больше никому».
Когда-то у меня была жена, когда-то у меня был ребенок. Когда-то меня выгнали из дома. Я хотел на прощанье подойти и поцеловать мою девочку, сидевшую у жены на руках. Мое сердце сжало спазмой. Я боготворил своего ребенка. Жена отпрянула от меня, схватила нож и закричала: «Если ты хоть когда-нибудь появишься на глаза моему ребенку, я убью себя и ее. Зарежу. Помни это».
Я ушел. Я никогда не делал попыток увидеть свою дочь, но я сошел с ума от тоски. Мне мерещились сцены ее смерти, где я был этому виновником.
Вот опять наступила паника, что в этом безумном мире может погибнуть она, по моей вине, в силу проклятия. Что фантом взял ее заложницей, чтобы подчинить меня, оставить без шанса на сопротивление. Это шантаж, которому он меня постоянно подвергает.
Голос: «Доказал…»
Я: «…что Бог со мной и с ней. И он спасет ее».
Двадцать лет мучений. Это началось двадцать лет назад, она уже взрослая, моя незнакомка. Война между мной и фантомом за полное мое рабство.
Сегодня я снова в отчаянии. Снежный ком устрашающей мысли превратился в лавину. На смену черепашке явился разъяренный крокодил с раскрытой пастью, в крови, готовый атаковать.
Мое сердце колотилось в горле. Я ужаснулся этому видению. Откуда это берется? Не может быть чтобы я был так страшен в гневе.
Но худшее случилось дальше. Я увидел, как этот крокодил пошел в атаку на малых детей. От вида того, что он с ними творил, я почувствовал себя на грани обморока.
Я задыхался. Я выскочил из своей квартиры. Я стоял на лестнице у окна, куря в форточку, чтобы соседи не ругались из-за дыма.
Я ничего не мог поделать. Я обожал дочь, которой меня лишили. Все произошло от страха за нее. Вернее, меня загнали в сумасшествие.
Я сказал крокодилу: «Ату его!» Я собрался изничтожить фантома. Я не люблю направлять негативную энергию на кого-нибудь, будь это хоть сам черт. Но я был не контролируем. И крокодил начал метаться вокруг меня, щелкая пастью в угрозе моему врагу. Иногда полезно вспомнить: против лома нет приема окромя другого лома.
Голос сказал: «Ого!» И стало тихо. Такая вспышка горя обессилела меня. Я вернулся в квартиру и рухнул на диван. На какое-то время я отвоевал передышку.
Я часто вспоминаю о загубленной в детстве новогодней елке. Совершенный мной тогда акт вандализма большими эмоциями во мне не отозвался. Я был сам озадачен тем, что сделал. Я не знал «почему». Почему я толкнул ее.
Что-то во мне не выдержало праздника жизни. Я уже тогда избрал страдать, разрушать себя и то, что удавалось, вокруг. Я не чувствовал себя в праве быть счастливым. Сила, хозяйничающая во мне, так хотела. Я уже тогда считал, что радоваться нечему. Но ужас уничтоженной красоты преследует меня и посылает мне картинки. Сколько раз она обрушивается в моей памяти на пол всем своим великолепным телом в убранствах, которые разбились почти все и украсили пол новогодним фейерверком. Лбом в паркет рухнул стоявший под ней Дед Мороз, рядом упокоилась бессловесная Снегурочка. Елочный крест вздыбился перекладинами. Почему-то мне больно это видеть.
Фанатичная идея «выкурить свои две». Все утро я в ней само-сжигаюсь, игнорируя остальные разновидности житья: попить, поесть, включить компьютер — нет! Мне надо п о к у р и т ь. И все тут.
Две сигареты купить у старушки, уйти в парк, и там, одну за другой, без перерыва, выглушить.
А старушка все не выходит во двор. Пасмурно. Греет, наверно, косточки под ватным одеялом. А я страдаю. И всего-то из-за двух сигарет. После них просто хочется больше.
Я вообще-то драматический актер в своей реальности. Из каждого куска жизни делаю маленькую трагедию. И в финале испытываю усталость и пустоту. И жду новой роли.
Вот она, старушка. Появилась. Мчусь вниз по лестнице как будто от этого зависит моя жизнь.
Курю в парке. Одиночки и небольшие компании расселись по скамеечкам. Мне кажется они за мной наблюдают. И обо мне либо что-то думают враждебное (вот, дескать, тот самый), либо обсуждают.
Немножко забалдел и стало мне пусто. Иду домой. Впереди долгий выходной.
Радость — это хорошо или плохо? Для меня радость — это внезапный взлет ракеты, и я горю как ее алая головка и лечу вниз, оставляя за собой искры и дымный след, приземляясь вновь в еще большую безрадостность и опустошенность.
Таков закон моей природы. Надо его принять. Можно спорить и не соглашаться, но спор чреват депрессией и изменений к лучшему от него никаких.
У меня появилась секретная любовь. Мне с ней легче жить. Она не знает, что заполняет мою жизнь наблюдением за ней из окошка, через занавеску.
Я слежу как она прохаживается по двору, ища прохлады в жаркую погоду. Как присаживается на скамеечку в тень дворовых деревьев. Как она оживляется, когда к ней подсаживается один из обитателей наших домов и кладет руку на спинку скамейки за ее спиной.
Я ревную. Но что же делать.
Иногда двор пуст, и она одна на скамейке спокойна так, релаксирует.
Я, холерик, учусь у нее этому спокойствию. Она — моя учительница. Я верю, что никогда не поддамся желанию сорваться с места за занавеской, помчаться вниз, сесть рядом с ней на скамейку, положив руку на скамейку за ее спиной.
Нет. Я знаю, она меня не примет. Мир меня не принимает. Я не умею объяснить миру, что я не чужак. Как это у них получается, держаться в стае? Не наградил меня господь этим даром. Но моя тайная любовь явно им наделена, и довольно щедро. К ней подсаживаются пообщаться.
В жизни ко мне никто не подсаживался на скамейке. Я как заклятый. Прометей, прикованный к скале одиночества. А печенку мне клюет неистребимое желание писать прозу. Пишу я болью. Это — мое вдохновение, мое проклятие.
Пусть сидит себе на скамеечке, моя краса. Девушка с двумя льняными завитками вокруг ушек, что дает ей детский вид. Я не подойду, чтобы набросить на нее тень своей боли. Я буду щедро любить и благословлять ее за занавеской. Живи, милая. Найди свое место в стае. И передай этот талант детям своим.
У меня появился соперник. Из-за своей занавески я слежу, как уже виденный мной парень повадился подсаживаться к ней на скамеечку каждый раз когда она появляется во дворе.
Знойный пуэрториканец, первый парень нашего двора. Девушки от его внимания млеют. И далеко на скамеечке не отодвигаются.
Я вижу, она польщена. И ее белая кожа рядом с его оливковой розовеет.
Парень этот напоминает мне пирата. Гроза южных морей из легенды. Косынка на мелко-курчавых волосах завязана сзади и пересекает лоб слегка набекрень. Очки круглые, в тонкой проволочной оправе. Могучую грудь обнимает короткая тишотка с молнией через облако. Шорты оттопыриваются на мощном члене. Бронзовые ноги прирожденного бегуна обуты в сникерсы, в соответствии с модой не до конца зашнурованные.
Что-то у него с правой ногой. На голени всегда повязка, и он слегка прихрамывает. Рана, полученная в славных боях? При его высоком росте, это только придает ему таинственности, романтики.
Моя девочка увлечена.
Теперь я знаю ее окно. Боже мой, прямо по прямой от моего, в здании напротив, на четвертом этаже. Оно всегда было закрыто тяжелыми портьерами, но сегодня она осторожно раздвинула их, достаточно чтобы бросить взгляд во двор. Она желает остаться незамеченной. Она ищет его, своего Пирата.
Я уязвлен.
Теперь дождями вымыло и ветрами продуло наш двор — проход между двумя рядами зданий.
Моя девочка больше не гуляет и не присаживается на скамейку. Исчез и Пират.
Пусто во дворе. Пустота во мне, не заполненная наблюдениями за моей блондиночкой и ее неотразимым соблазнителем.
Расставание, обеспеченное дождем. Жизнь потеряла содержание. И я молюсь своей компании, за кою считаю Иисуса Христа и пресвятую Богородицу: «Заступитесь, Боги, за мою девочку. Пусть не обидит ее неотразимый Пират. Пусть пробудится совесть его перед ее чистотой и наивною любовию».
Я — субъект обидчивый и сердитый. Не дай мне Бог, когда меня обидели. Это — взорванная тайно мина в моих внутренностях.
В людях я вижу угрозу своему фальшивому мрачному спокойствию. Я считаю, что прохожие на меня косятся и бросают обо мне короткие реплики себе под нос. И тогда во мне просыпается этот жадный до страданий зверь, которого я считаю самим собой. Он ненавидит прохожих и соседей. На самом деле он оправдывает их право на существование, ибо они разжигают во мне пламя отчаяния, в котором он греется и им питается. Я сливаюсь с ним и сам становлюсь фантомом, без радости жизни, одинокой затравленной личностью, мечтающей об избавлении от этого проклятия, о желанном конце.
На моем счету попытки самоубийства. Но я — трус, и в последнюю минуту воля к этой жизни, только что проклятой мной, страх перед неизвестностью ТАМ, а что если это не избавление? возвращает меня в физический мир, и я выживаю. И он, мой мучитель, мною доволен. Без меня он помрет с голоду.
Он дает мне передышку. Как кошка, играющая с мышью — придушить, а потом ослабить хватку, чтобы потом опять придушить. Кошка питается энергией агонизирующей мышки. Моя жизнь — путешествие от одной агонии к мрачной апатии. До новой агонии.
Иногда это чередование доводит меня до физического истощения, и я заболеваю физически. У меня часто что-то болит. И я уныло отправляюсь к врачу. Таблетки помогают. Уверенность, что я борюсь с недугом и значит есть надежда, и все должно пройти, дает мне силы победить период обострения. Пока не заболит что-нибудь еще. Мой фантом делает меня и физически очень уязвимым.
Девочка, влюбленная в коварного Пирата, как солнышко в нашем зеленом дворе.
Выползло солнышко после дождей и хмари, выползли и соседи, и начали трещать как воробьи, собравшиеся в стаю.
Не работает ли он матросом длинных рейсов? — так объясняет его периодическое отсутствие моя фантазия. Иногда он исчезает надолго. И потом появляется и околачивается во дворе каждый день, чтобы опять исчезнуть.
Что мне до нее? Она и мое солнышко. Согревает она меня.
Мой гнев и мое тупое отчаяние — мои спутники по жизни.
Зверек во мне сегодня голоден, ибо я относительно спокоен.
Такая ситуация его не устраивает, и он ищет чем бы меня завести.
Он говорит мне: тебя обходят прохожие, ты никому не нужен, тебе враждебно бормочут вслед. Даже девушки у тебя нет. Ты и сам себя не любишь. И уважать тебя не за что. Зачем тебе жить с таким грузом в душе? Если ты помрешь, тебя некому будет похоронить. Никто даже и не догадается, что ты лежишь мертвый в своей квартиренке. Тебе не страшно?
Я говорю себе: он прав. И начинаю мерить квартиру шагами взад-вперед. Добился, гад, своего. Теперь он питается. Устроил себе завтрак. А на меня напал страх и отвращение к себе. Я атакован, и противник во мне чавкает от удовольствия.
Тогда я решаю прекратить истерику и прервать его трапезу.
Я сажусь у окна и смотрю на разделяющие меня с зданием напротив гигантские деревья. Их кроны на уровне моего верхнего этажа. Я вглядываюсь в их листву. Этот зеленый ажур прекрасен. Я вижу, что внизу, под деревом, сидит моя девочка с кудряшками вокруг ее маленьких ушей и ждет своего Пирата. Это — любовь в этом мире, и сердце мое теплеет. Я успокаиваюсь. Я перешел на позитив эмоций, а это для Него — яд. В его рационе радости нет места.
На какое-то время я свободен. Я вдыхаю блаженство этой свободы. Я улыбаюсь.
Я не люблю медитировать, хотя делаю это каждый день. Медититация отрывает меня от моего фантома, с которым я обычно объединяюсь в одно целое. И он протестует, тащит меня к себе обратно. Что он будет делать без меня?
Мне страшно жить с ним, потому что страшно ему, что я уйду и оставлю его без пищи на умирание. А он и я — одно. Мне нужно, я мечтаю от него избавиться, но это чертово существо держит меня крепкой хваткой, не отпускает. Паникует от боязни своего конца. Если его паразитизм на мне закончится, ему смерть. Но с чем я останусь? Привычка к душевной боли заполняет мое существование. И в этом смысле, что я буду делать без него? Его страх — мой страх. Мы побратимы. Всю мою жизнь он меня заполнял, и я считал, что это я. Я боюсь пустоты без него. Теперь, когда я понял, что это не я, а его во мне присутствие, я пытаюсь иногда вырваться. И не могу. От страха пустоты, незаполненности. Медитация — один из способов. Поэтому он и психует, не дает мне оторваться. Не хочет погибнуть с голоду, не получить свой рацион из моих энергий негатива, которые он сам же во мне вызывает, чтобы ему было чем питаться. Я снова зацикливаюсь на какой-нибудь упрямой идее, и он торжествует. Он счастлив.
Потребность выкинуть что-нибудь сногсшибательное, например сотворить о чем еще никто не писал и конечно как никто этого еще не делал, преследует. Мне мало, что я — одиночка. Я еще хочу это оправдать. «Я не такой как вы» — неужели им это непонятно. Меня швыряет в какой-нибудь экстравагантный поступок, после чего я заползаю в свою нору и затихаю на годы.
Очень часто, когда мне хочется написать что-нибудь, я не смею из страха, что это — не уникально. Фантом во мне требует уникальности, чтобы я отбился от стаи и принадлежал только ему. Он шепчет, если я что-то читаю: «Это не то. Ты можешь лучше». И я стараюсь нафорсить что-нибудь, ни на кого не похожее. Тогда он нашептывает: «Какую ерунду ты пишешь. Где твоя гениальность?» И я впадаю в безысходность.
У Фантома есть голос. Он постоянно меня критикует. Или наводит страх обещаниями о том, что со мной может случиться нечто ужасное. Я нервничаю. Я боюсь спать. Мне снятся печальные сны. Я встаю встревоженный, иногда среди ночи, и отправляюсь к компьютеру создавать гениальное.
Он твердит: «Не то. Где твоя никем не подмеченная метафора? Где твой Олеша?»
Я отвечаю: «Пошел вон». Я его гоню. Он уходит, ненадолго.
Я скучаю. Я с утра дежурю у окошка. Где же моя девочка, так красиво, так бесхитростно влюбленная в Пирата? Уже пару дней ее не было во дворе. Краса моя, моя невинность.
Вот она. Наконец-то. Уж не приболела ли?
Она сидит одиноко на скамеечке. Конечно ждет. Посидит, посидит, потупившись, потом — раз, шарит глазками по двору.
А вот и он. Видимо, высмотрел ее в окошко. Легкое прихрамывание ему всегда идет. Романтический корсар. Ах, эта, чуть сдвинутая поперек лба косыночка на буйной шевелюре.
Она запылала. Занервничала. Не знает куда девать розовые ручки.
Он и она беседуют. Рука его, как обычно, заброшена вдоль скамейки за ее плечами. Все так невинно.
Но сегодня произошло нечто чрезвычайное.
Они вдруг встали, он поцеловал ей ручку и, вместо того чтобы расстаться, они вместе отправились к ее парадной. Она неверными руками открыла дверь ключом, за которой они исчезли с глаз моих.
За что мне это? Бедная девочка попалась. Ловушка захлопнулась. Боже, что теперь будет!
Я — человек, боящийся грешить, а грешник я превеликий. Только этого никто не знает. Я и сам не знал, до совсем недавна. И когда я это осознал, вернее, начал подозревать о себе это, я спрятался в своей обетованной квартирке на Нижнем Истсайде, чтобы избежать ситуаций и искушений. И с тех пор, как я обрек себя на добровольное заключение, я все больше и больше думал о том, что за моей спиной, и все больше понимал, ах, какой же я нехороший.
Проблема была в том, что до момента ухода в подполье, я считал себя героем, воюющим с злыми демонами, пока меня не осенило, что с демонами мне надо воевать своими собственными, притворяющимися, что они — это не я.
Я проецировал своих демонов на люд вокруг, вдохновляя его, люд, на делание плохих поступков по отношению ко мне. А люд с удовольствием берет приманку. И поступки совершать горазд.
Я страдал и, постепенно накопив обиды, как следствие вдохновленного мной зла в других, воздвиг себе пьедестал из страдания своего и на нем замерз и продрог на ветрах одиночества.
Постепенно осознавая что случилось, и осмысливая себя, я понял, что хорошего во мне мало, и, во имя сохранения хотя бы этого малого, продолжал держаться уединенно. Кто захочет, тот придет. Я погрузился в уединение и самоанализ, что привело меня к заключению, что таких эгоистов и эгоцентриков как я, поискать надо.
Был один такой роман у меня.
Это ж надо, я ухитрился довести человека до полного скотства своим безропотным подчинением. Я блеял от любви. Я был рабом ее слова. Я был на побегушках. Я… я…я…
И, как существо невысокого духовного взлета, она решила, что я — примитивный раб. Моя потребность отдать себя в любви, была истолкована как бестолковая раздача. И со мной произошло то, что я разозлился на обиды. И, как обычно для меня, если я это испытал, то действовал без удержу, сжигая прежнее. Я не люблю себя в гневе. Осталось только досадное воспоминание.
Еще интересное открытие относительно себя я сегодня сделал. В редкие минуты душевного баланса, и даже кратковременной тихой радости, причиной для коих мне послужили какие-нибудь незначительные события, я не хватаюсь за авторучку и блокнот, чтобы зафиксировать это мое состояние на бумаге, как часто делаю это, когда мне из рук вон плохо. Короче, я не удостаиваю радость вехой в своих литературных выдумках или дневниках, что навело меня на мысль: уж не мазохист ли я какой, любящий бередить ранку, а то и рану. Не это ли процесс, питающий мое вдохновение?
Причиной же моего неожиданного прилива радости послужило то, что мы с моей юной девочкой оказались вместе в лифте и проехались столь близко друг к другу до моего этажа. Она ехала к знакомым, живущим на моей площадке. Не к Пирату, который тоже живет на моей лестнице, на втором этаже. Наверное ей хотелось с ним столкнуться где-нибудь, где есть вероятность. Случайная встреча.
Последнее время она сияла от восторга, и сходу сказала мне «с добрым утром». Отчего я засиял отраженным светом, и утро ощутимо повернуло ко мне свое доброе лицо. Я ответил приветствием и не мог придумать от волнения что бы еще сказать. Так и переминался с ноги на ногу до самого пятого.
Когда мы вышли, она повернула налево, опять просияв улыбкой, а я повернул направо. Она сказала: «Пусть будет добрым ваш день».
И день мой показался мне быстро летящим праздником. Я не мог ухватиться ни за одну минуту, чтобы подержать ее в ладонях и продлить счастье. Я ходил по квартире осторожно, чтобы не потерять ни капли его. Я боялся писать или читать, чтобы не отвлечься от состояния «Я счастлив». Словом, я боялся сделать что-нибудь, что вогнало бы меня обратно в мои обычные вибрации дневной ночи, прогнав с вибраций легких, возвышенных, до которых подняла она меня в одно мгновение, как Иисус Христос, даже не осознавая это.
Значит, девочка моя на седьмом небе и проводит на нас дары от избранных.
Бог дал мне боль, чтобы я творил. Из этой боли вырастают мои рукописи. Снова камнем на ногах потянуло меня вниз, к своим занятиям.
А вот моя девочка, который день, сидит на скамейке одна. Исчез Пират. Не шныряет по двору.
Теперь мы с ней одни. Она — на скамейке внизу, я — у окна в вышине.
Я не могу помочь.
Я не могу помочь себе.
Наше одиночество соединяет нас невидимой нитью. Ее горе — мое горе. Я посылаю ей свою любовь, и она летит вниз по диагонали, пересекая пустой двор.
Однажды она уловила что-то в воздухе и подняла на меня глаза. Какая-то догадка ее осенила. Но она даже рукой слегка отмахнулась. Мол, показалось. Или она не хочет ничьего присутствия, кто мог бы догадаться что она переживает.
Она сейчас — ожидание. Свидетелей быть не должно. Свидетельство ее ранит.
Я хочу зализать ее рану. Но для меня в ней места нет. Она заполнена ожиданием. Проклятый Пират где-то пропадает. Ушел на новые подвиги. Моря и океаны открыты Пирату. Ему не до открытой раны моей девочки. И я бессилен.
Мой фантом потребовал пищи. Я купил пачку сигарет. Пришла беда и, после перерыва в несколько месяцев, я махнул рукой и закурил.
Теперь мы переживаем вместе — она на скамейке, а я, пуская дым в окно.
Ей больно, я знаю, ее беленькое личико с завитками вокруг ушек — в облаке грусти и ожидания. Кажется, она в следующий момент заплачет.
Мысленно я подставляю ей свое плечо. Мне тоже хочется плакать. За нее и вместе с ней. И я курю. Глушу сигареты как обезболивающее.
Я знаю почему она не плачет. Она надеется. Надежда поддерживает ее на плаву. Буек в море ее отчаяния. Еще немного и ее собьет волной. Она начнет тонуть в эмоциях одиночества и брошенности.
Я ставлю себя на ее место и ощущаю ненависть к Пирату. Но это — моя ненависть. Она великодушна. Она влюблена. Она верит. Вернее, надеется. Она слепа от надежды. Я пытаюсь занять у нее благородства. Мы вместе будем надеяться. Это — наше общее. Это нас объединяет. Это — наша близость. Пусть хоть так я буду ей близок. Безымянный влюбленный. Я дымлю в окошко. По траектории наши взгляды опять скрещиваются. Догадка промелькнула на ее кукольном личике. Но ей все равно. Она погружена в свое. Мир заслонен от нее образом могучего Пирата. И она опускает глаза, забыв обо мне.
Я закуриваю сигарету о сигарету. Все равно что момент свидания это был, и я взволнован как мальчик.
Она уходит. Я снова один.
Лето растворилось в дождливой осени. Наши свидания через пространство двора, эта дистационная связь двух переживаний становятся для нее явными. Она бросает взгляд вверх и тут же опускает, уставясь в асфальт. Для нее ничего не сушествует кроме ожидания Пирата. (Чтоб он затонул в своих дальних морях).
У меня безумная идея — спуститься вниз, пересечь двор до ее скамейки и на виду у всех сказать: «Я вас люблю».
Немедленный страх нападает на меня. В какую пучину отчаяния и пустоты жизни она меня бросит отказом выслушать повесть о безответной любви.
Что я могу подарить ей кроме своего безумия.
Я и Фантом — одно. Он живет во мне, питаясь моими эмоциональными соками. Раздувается, как обжора, и захватывает всю территорию моего физического тела. Я становлюсь им. Захваченное безумием пространство, с руками и ногами, дрожащими от истощения, душевного помешательства. Тупой хаос, захвативший мой разум. Отчаянный поиск выхода из него или желание этого выхода, упирающееся в навязчивую мысль покончить с жизнью в том ее виде, в каком она существует во мне, измучившая меня этой обязанностью не рвать контракта.
Нет, я не могу ей этого предложить. Это предательство, и когда она его раскроет, она меня возненавидит и будет права.
Я закуриваю сигарету. Кажется, я только что курил. Неважно. Важно ее не предать ради своего эгоизма. Ради своего желанного побега от Фантома. Освобождения, которое невозможно. Освобождения, которого не существует. От пытки на медленном огне и вспышек пламени безумия.
Я — овеществленное отчаяние от жизни, с ликом Иисуса Христа. Беспомощность на Суде у высших сил. Я — отречение от радости, как чужеродной мне энергии. Я — вечный мрак под маской спокойствия и безразличия.
Я не могу загубить ее общением со мной. Не могу.
Даже в пище я саморазрушителен. Я ем именно то, чего мне нельзя. Удовлетворяя себя, я себя наказываю. За то, что я такой, какой я есть.
Я — сам для себя наказание.
Заполнить себя можно чем угодно. Радостью, к примеру, от чуда жить.
Я заполняю себя переживаниями. Большими (до истерики) и малыми, по поводу неурядиц.
Сегодня мне идти к врачу, а он запретил мне курить. Как назло старушка под окном дымит с раннего утра. Я бегаю по квартире, взволнованный. До эппойнтмента еще пять часов. Но моя одежда пропахнет табаком, и надолго.
Побегал, побегал, и понял, что мне не выдержать пять часов, не покурив.
Я выискиваю в шкафчиках одежду, которую обычно не ношу, и выбегаю вниз купить у старушки две сигареты.
Иду в парк. Я на нервах. Приду обратно — надо немедленно принять душ, вычистить зубы пастой, одеть то, что не носил несколько дней. Все это я навязчиво обдумываю, и сигарета у меня сгорает незаметно быстро. Никакого удовольствия от курения.
Вернувшись домой, завариваю крепкий черный кофе. Вывешиваю в ванной, на сквозняк, все что с себя стащил — свидетели преступления против здоровья.
Забегал по квартире — что еще может меня выдать?
Я при деле. Я в своей тарелке. Я занят. Осталось четыре часа. Что ж, я придумаю себе что-нибудь еще для беспокойства. Что мне преподнесет врач, к примеру. А это уже страх. Это — отдельная история. Другое переживание. И я опять при деле.
Я — певец негативной эмоции. Я — комок ужаса перед жизнью. Я прошел огни и воды психического кошмара.
Каждый новый человек в моей жизни для меня — потрясение. Я буду стараться болтать с ним возбужденную чепуху, скрывая полную растерянность (что же мне с ним делать?). И, иссякнув на первом заряде паники, я замолкаю, и надолго, пока не приходит медленное привыкание. Тогда я начинаю говорить с ним о себе. Палочка-выручалочка. Мой любимый топик, поскольку вся моя жизнь была зацикленностью на себе, и я не научился говорить о том-о сем-об этом, хотя знаю я необъятно много. Еще мне хорошо удается покритиковать знакомых.
Свое секретное знание вселенной я держу при себе, чтобы меня не приняли за сумасшедшего.
Если бы Христос не разговаривал метафорами, его бы посадили в сумасшедший дом.
Негативное переживание создает толчок в моей системе. Толчок высказать себя на бумаге, на энергии вдруг появившейся идеи. Заряд энергии держит меня недолго, я быстро иссякаю (не без помощи моего Фантома), и наступает безрадостное и бесцветное время до следующего толчка.
Она сидела на своей скамейке, скорбно повиснув плечами над вспухшим животиком. Исчезнувший Пират будет отцом.
Я принимаю на себя ее боль. И меня обволакивает ее отчаянием. Господи, как ей помочь?
И я принимаю решение. Спуститься вниз и сесть рядом на скамейку. Один Бог знает сколько решимости мне на это понадобится. Но я иду. На дрожащих коленях.
Я сажусь на скамейку и ставлю между нами пакет яблок: «Это вам», говорю я. И с удивлением слышу свой голос. Он не мой.
Она подымает на меня взгляд, как будто вырисовывается из какого-то ей одного ведомого другого мира, и не понимает.
Заикаясь, говорю: «Вам нужны витамины».
Теперь она включилась в мое присутствие. Осознала мое явление. И сказала тихо: «Пожалуйста, уйдите. Сейчас придет мой муж».
Боже мой, как она верит. Чертов Пират. Если бы я мог его задушить. Перебить ему вторую ногу.
Я сказал: «Я живу на пятом этаже. Вон в том окне. Если я вам понадоблюсь, подайте мне знак».
Она не ответила словами, только сделала слабый жест рукой: «Уйдите, мол».
Начать с моего дня рождения.
Я пропустил идею. Решил — важнее немедленно сделать что-то по хозяйству, а идея подождет пока я ее запишу.
Идеи надо хватать и развивать сразу. Это — жемчужное зерно в куче навоза. Но оно обладает свойством растворяться если его не использовать немедленно в своем медленно развивающемся сюжете.
Я люблю только мою маленькую девочку, Бога и свое проклятое одиночество. Потому что именно в нем я — индивидуум.
Вспомнил! Не original idea, а хотя бы отражение ее в моей памяти.
Вся жизнь — ожидание чуда. А чудо совершается по грамму в день. И приходит осознанием внезапно, уже совершившись.
В пощечине отца есть что-то фатальное. Как публичное оскорбление с памятью на всю жизнь. Как на всю жизнь отречение от покоя.
Достойно пациента психиатрической клиники вызывать в себе боль. Я хуже чем мазахист, я — самоубийца. Мое самоубийство течет медленно как мой день, и состоит из негативных эмоций о себе самом, добровольному возврату к боли душевной, фантазий о том, как не ненавидит меня мир, и о тех, кого ненавижу я, наращивание страха жить и страха умирать.
Ожидание финального удара судьбы, которого я не перенесу с честью, а буду валяться в ногах у Фортуны, вымаливая легкой кончины.
Вот чем я постоянно занимаюсь, прожигая жизнь на особом костре самоистязания, душевной боли, в который я постоянно подбрасываю топливо.
Моя девочка убежала от Пирата в слезах. Я это предвидел. Я давно рисовал себе эту картинку. И вот, свершилось. Опустела скамейка, и долгих несколько дней там никого не было. Иногда ковылял через двор Пират, по делам, ни на кого не глядя. И совсем не было моей девочки. Ухайдокал, гад. Ненавижу. Что-то не слыхать свадебных колоколов. Хорошо бы, чтобы не раздались похоронные. Что она там может натворить с собой. Одна осталась с вырисовывающимся ребенком, при полном дворе осуждающих.
Кто я, чтобы создавать счастье другого человека? Одно мое присутствие — уже несчастье, ибо я не способен полюбить самого себя. Мне нужно как трость, подтверждение от героя моей привязанности: да, ты прекрасен, ты нужен. Ты — неповторим. У меня нет пищи питать себя, чем я могу наполнить ее? Мы можем лишь поделиться отчаянием. Но сегодня я бросился вниз по лестнице, забыв про лифт. Только бы успеть, пока она еще на скамейке. Она была там. Сидела, выпятив животик. Я с разбега бухнулся перед ней на колени и заорал так, что все бабки замерли и прекратили трепаться: «Выслушайте меня. Вы меня знаете. Я ваш сосед из дома напротив. Я наблюдаю за вами сверху из моего окна. Я люблю вас. Я знаю все о вашем романе. Я все видел. И что он не оценил вас, не принял ребенка. Выходите за меня замуж. Все то малое, что я могу для вас сделать в этом мире, я сделаю. Я никогда не обижу нашего ребеночка. Я его буду в колясочке катать. Умоляю вас, не бойтесь меня. Я за вами каждый день наблюдаю. Мы на самом деле старые знакомые. Не отвергайте меня. Дайте мне шанс».
Она смотрела на меня затуманенным взглядом, и я понимал, что сейчас мне не пробиться через этот туман.
Я понял, что пройдут годы, прежде чем мне удастся проникнуть к ее сердечку сквозь экран окутавших ее сейчас боли и недоверия.
Я возмечтал спасти ее от зарождающегося в ней болевого фантома. И, может быть, спастись самому.
«Новое русское слово» — старейшая русская эмигрантская газета, основана в 1910 г.