— Мам, не реви! Все будет нормально. Врачи сказали, он сильный, выкарабкается,

— Маша наклонив голову на бок, прижав телефон между скулой и плечом, рылась в отцовском столе.

Операция сложная на сердце. Дотянул, называется, доотмахивался до последнего. Вот и прихватило так, что будут грудную клетку вскрывать. Родители сейчас в больнице. Нужен был его военный билет Бывшим служителям Родины была приличная скидка на операции, чуть ли не восемьдесят процентов.

Мария чувствовала себя археологом и немного воришкой. Никогда, даже в детстве не лазала по чужим шкафам. Но, жизнь заставила. Армейские часы. Любимые запонки, что мать дарила ему на тридцатилетний юбилей. Старые советские марки в альбоме. «Все не то.. Не то» — она потопывала от досады одной ногой, позволив себе пройтись по паркету прямо в туфлях. Торопилась.

Прикусив нижнюю губу, молодая двадцативосьмилетняя женщина осмотрелась. На полках искала. В коробке с документами — нет. В сейфе только награды, кинжал, которым можно пойти в рукопашную, немного налички... Остался только нижний ящик в столе не обследованный, который был закрыт на ключ.

Ключ! Маша точно где-то видела этот сраный маленький ключ на простой веревочке. Взвизгнула, вспомнив, что он висит на шее у чучела совы. Пернатая осуждающе смотрела со своего сучка стеклянными выпученными глазами, будто знала что-то такое, чего знать другие не должны. Три поворота и ящик поехал со скрипом, отдавая свои «сокровища» незнакомке.

Машу теперь не только трясло, ее выворачивало наизнанку. Она откинула от себя послание некой Валентины. Отпрянула, больно ударившись спиной об угол книжного шкафа. Смотрела на бумажку, как на мерзкое страшное насекомое, которое хотелось раздавить. Уничтожить. Женщина схватилась за горло, словно ее вздернули и воздух скоро в легких закончится. Рушиться что-то внутри, не удержать.

— Как же это, папа? Как? Ты же говорил, что семья для тебя самое главное на свете... Выходит, врал нам?

Образ отца сыпался, распадался как сырая глина после дождя, из которой слепили наскоро счастье. Ростислав Олегович всегда ставил маму в пример с гордостью.

Мол, моталась с ним по гарнизонам, «патроны подносила», терпела лишения.

Такую славную дочь красавицу родила. Красивые тосты говорил в застолье, заставляющие его жену краснеть от удовольствия. Букеты. Конфеты. По праздникам и без. Идеальный муж, прекрасный семьянин... заботливый отец.

А на деле…

— Пап, а почему звезды такие маленькие, как капельки?

— Чтобы папка их собрал и нанизал на нитку, сделав бусы своей любимой доченьке, — большая ладонь погладила по несмышленой рыжей голове.

— Они вон как высоко. Как ты их достанешь?

— Ради тебя долечу.

Сука! Не может человек быть настолько с двойным дном? Выходит, где-то там есть другой отпрыск у отца? Долгожданный сын, которого не смогла подарить ему мама.

Он младше. И ему примерно шестнадцать лет.

Если такой «правильный» мужчина, как отец изменяет, то кому вообще верить? Как жить с подобным знанием?

Телефон заверещал, и от пронзительного сигнала, Мария вздрогнула всем телом.

Опять мама звонит. Беспокоится. Сидит у постели человека, который столько лет ее предавал и держит за руку, искренне отдавая себя всю, без остатка.

— Да, мам? А, что у меня с голосом? Просто немного на нервах. Мы все. Нет не нашла пока. Ищу. Мам... И я хочу сказать, что люблю тебя. Сильно-сильно, — она прикрыла глаза, из которых уже текли дорожки. Горечи. Боли. Разочарования. Соль на языке въедалась все глубже.

Она сгребла письма в свою сумочку. Сейчас не было сил, чтобы продолжить их читать дальше. Слишком сильно потрясение, слишком глубока обида. Все слишком и через край.

На ослабевших ногах доплелась до дивана и осела всем весом. Упав лицом в ладони, громко разрыдалась. за маму. За себя. За потерянное доверие и перечеркнутую память о детстве. Ушло светлое, теплое, с легкими крыльями летучего змея, что они мастерили с отцом. Ушла опора из-под ног. Не прекратить никак ощущение покалывания во всем теле, будто птицы клюют, отщипывая от нее по кусочку.

На сумку, где сейчас лежали немые свидетели отцовского грехопадения, смотрела как на врага.

Маша, поискала глазами телефон. Нужно позвонить мужу! Максим ее всегда понимал и поддерживал. Пусть что-то разумное скажет Ей сейчас не нужна поддержка.

Палец завис над зеленым кружочком и остановился в сантиметре нерешительности. Разве такие новости вываливают по телефону? Эмоции словно выпирали изнутри, захлестывая разумные доводы. Мандраж не собирался сдаваться и толкал ее на безрассудство. Маша должна увидеть мужа и все ему рассказать лично. Глаза в глаза. Сейчас как разу Макса будет обеденный перерыв.

В прихожей, Мария наткнулась взглядом на отцовскую куртку. Сжала ее рукав, представляя, что трясет его лично и спрашивает: «Зачем он так поступал с ними? Почему не был честен?». Столько лет лжи... И кого любил на самом деле? Пока трясла, почувствовала тяжесть в кармане.

Вот и военный билет нашелся.

Старая белая Киа не сразу завелась, не понимая команды и ворчание хозяйки.

Почему та пытается в нее вставить чужой ключ? Бьет себя ладонью в лоб, заметив подмену. Стонет. Вытирает перед зеркалом салфеткой подтеки от туши. Считает до десяти, чтобы хоть как-то успокоить нервы.

Тронулись дергано, словно Мария педали перепутала. Хорошо, никого на стоянке не задели.

Магнитолу Маша переключала часто. Никакая музыка ей не нравилась.

Веселенькая бесит, от слезливой хочется рыдать. Путь превратился в мучение.

Мысли рвались впереди нее. Мария часто косилась на сумку, развалившуюся на соседнем сидении. Кусала дрожащие губы от обиды. Больно было думать об отце.

06 обманутой им матери, которая всегда ставила его в пример другим мужчина. Он и тучи разведет руками и ради них подвиг совершит. Не один.

«Да-да! Еще какой «отважный поступок» заварганил, мама. Произвел незаконного сына втайне от тебя».

Кое-как добралась до офиса, где ее любимый муж работает Обычно он с коллегами в кафе через дорогу сидит кружком за угловым столиком, обсуждая всякую чепуху.

Маша смотрела на Макса с улицы сквозь стекло, которое казалось бронированным.

Он там. Она, растерянная — здесь, вцепилась в руль. Дышит, как паровоз, аж лобовое запотело.

Их четверо, будто разбились на пары. Непринужденно общаются. Смеются над шутками. Блондинка рядом беспардонно в приступе ржания, падает на Максима, космы свои раскидав. Руку с ярким маникюром положила ему на плечо.

Еще вчера Маша восприняла бы это легко. Ну, общаются. Обычные офисные посиделки, ничего такого... Социализация. Люди задевают друг друга, ручкаются.

Иначе никак.

Письма рядом отравляли видение, искажали реальность. Переворачивали с ног на голову. Делали ее подозрительной. Все вокруг стало чужим, далеким: улица, женщины и мужчины, сам Макс. Ее словно оградили, отвергли участие в празднике жизни. Встряхнули сувенирный шар и со дна подняли пепел.

«Сегодня в Саратове осадков не предвидится. Температура...»

Мария отмерла и выключила чертовый говорильник. Решение пришло само. Она выхватила мобильный и набрала номер мужа.

Шли гудки. Один. Второй. Третий. Максим тянется за телефоном, лежащим на столе. Видит, кто звонит Кривляется, что-то говоря своим коллегам. Они уже поймали смешинку и хихикают. Лицо Максима живо меняется, он натягивает серьезность. Прикладывает палец к губам: «Тихо, не ржите сильно! Спалите перед женой».

— Да, Маша? — голос наигранно бодрый.

— Максим, ты на обеде? Может, встретимся? — проговорила чуть слышно. Громче стучало сердце, отдаваясь в виски мигренью.

— Не совсем удобно, малыш. До конца перерыва двадцать минут. До вечера не подождет? Как там Ростислав Олегович? — она его хорошо слышала, словно губы Максима находились прямо у мочки уха.

Еще неплохо видела. Видела, что слова не соответствуют произношению и мимике.

Ему абсолютно плевать на тестя, что помог занять эту должность. Чихать на Машу, на ее проблемы. Важнее то, что рядом трется блондинка, капризно надувая губы и выразительно заглядывая ему в глаза. Словно просит: «Макс, заканчивай трепаться. Время! Время не отнимай».

Он хмурится, не услышав ответа. Выстрадано улыбается девке рядом, будто кожу натянули и забыли отпустить. Кивает ей: «Сейчас».

— Маш, ты там не уснула? Все в порядке?

Странное пограничное состояние, словно тебя оглушили. Слышишь, видишь, но ничего не чувствуешь. Готова ли Маша была к такой правде? Однозначно — нет.

Где конец порочному кругу? Сначала ты узнаешь, что отец больше пятнадцати лет хранил тайну о любовнице и сыне.

Муж? Того, кого казалось знала, как свои пять пальцев. В горе и в радости с шестнадцати лет. Их в школе дразнили неразлучниками. Куда Маша, туда и Максим... Так почему вышло, что он кривляется перед чужими людьми, и закатывает глаза, будто ему звонит жена — грымза, надоедливая, сварливая, разжиревшая на щах? Мария не такая! Она никогда себя не запускала, не носила растянутые футболки. Одевалась не крикливо, но прилично из хороших магазинов.

Благо, зарплата позволяет. Работают оба и детей пока нет.

— Маш, ну что ты, как неживая? Принесла документы? — голос матери ее выдернул из абсурда.

Она моргнула, внимательно рассматривая женщину, которая ее родила. Маму нельзя назвать красавицей. Нина Ивановна была интересной. Носила очки. Волосы красила в один и тот же цвет — пепельно-русый, как свой родной оттенок. Стрижка под каре. Невысокая, худенькая бывшая учительница начальных классов, которую до сих пор помнят и поздравляют с праздниками ее ученики. Острый подбородок. В карих глазах стойкая решимость бороться за мужа.

— Мама, операция завтра, как планировали? — Мария осторожно проговаривала каждое слово, боясь выдать свое истинное отношение к отцу. Какое? Она сама пока не определилась.

— завтра, Маша. Завтра, — мать перебирала принесенные документы. — Потом, если все нормально. — ее голос сорвался на хрип. — Ростислава в военный госпиталь на реабилитацию отвезем.

— Будем верить, что все нормально, — закивала Мария, которая несмотря на обиду, засевшую в груди, зла отцу не желала.

— Пойдем, Маша, тут комната есть — часовенка с небольшим иконостасом. Можно поставить свечи. Платки на голову у меня есть с собой.

Действительно, маленький уголок для православных, для тех, кто верит. Если у Нины свеча вспыхнула ярко, то у ее рыжеволосой дочери еле зажглась. Два раза гасла. Руки опять тряслись. Какие там молитвы? Мария при желании, ничего вспомнить не могла. Но, дала зарок, поклялась: «Если операция пройдет успешно, она найдет своего сводного брата. Обязательно надет».

— Маша, я дома! — крикнул Максим с порога и грохнул пакетом об пол. Он заявился позднее обычного... Хотя, насколько? Месяца два ссылается на завал в работе. — где моя любимая жена? Почему не встречает?

Он благоухал. Улыбка до ушей. Нашел ее взглядом в гостиной на диване, с книжкой в руках. На столике перед Машей чашка остывшего зеленого чая с мятой.

Покусанная шоколадная конфета на фантике.

Внутри у нее кипело с пузырями и дурным запахом. Немного подташнивало. Маша протянула руку и отпила холодный чай, заглушая приступ тошноты. Омерзение и скука. Ей даже не нужны оправдания. Маша, прекрасно знала, как поведет себя муж. Скажет: «Сама придумала, сама обиделась. Делаешь трагедию из ничего».

И вообще, Макс был всегда человеком с юмором. Умел все перевести легко в безопасную зону. Поэтому, они за двенадцать лет ни разу серьезно не ссорились..

При любом Максимкином косяке — букет, конфеты, торт, чтобы жирела и добрела.

Пошлые анекдоты. Обязательно секс с элементами: «Давай, мы еще так не пробовали».

— Ужин на плите, если голодный, — и уткнулась обратно в книгу, удивляясь, что нервы — стальные канаты. А как хотелось бы плеснуть ему в рожу, наорать.

Спросить: «Что это за блондинистая шлюха на тебе виснет?»

Воевать не тянуло, на истерики тоже.

«Не-е-ет, дорогой. Слишком шикарно будет тратить на тебя весь запал. Он еще пригодится».

Макс решил, что она не в духе и пока не совался. Гремел посудой на кухне, проявляя нездоровый энтузиазм. Включил там телик под мерное шипение чайника.

Громко вздыхал.

Маша так и смотрела в книгу, видя фигу. На одной и той же странице. Еще взгляд у нее иногда уходил в сторону, туда, куда она перепрятала письма — под тяжелое блюдо под рыбу, подаренное свекровью в шкафу с застекленными створками.

Сверху супница пузатая стоит Максим туда никогда не лазал. Там только «мещанские» сервизы для гостевого стола.

Муж пожал плечами, когда она перетащила на диван подушку и одеяло. Списал ее поведение на женские капризы и ПМС. Возможно, на стресс с операцией отца.

Ушел утром тихо, щелкнув замком.

Привычная жизнь сошла с колеи. Сколько было надумано, сколько платков выплакано. Маша боялась признаться самой себе, чего страшилась больше: если отец не перенесет операцию или посте... Когда откроет глаза и посмотрит на нее.

Мария часто подходила к зеркалу, всматриваясь в глубину своих карих отцовских глаз. Сколько там разочарования? Очень заметно? Благослови Бог терпение, которым он ее наградил. Ведь, пока шла операция у старшего Голубева, можно было себя загрызть десять раз и выплюнуть. Одно было хорошо — Маша никак не комментировала про себя ситуацию с мужем. Ее пока не переключало в ту сторону, где пахло разводом и разборками. Посыпанием рыжеволосой головы пеплом.

Как говорил папонька: «Все можно исправить, кроме смерти».

К вечеру, когда от зеленого чая уже воротило, и где-то в области груди тяжесть становилась непомерной, позвонила мама.

— Маша, операция прошла успешно. Врачи перевели отца в реанимацию. Ты не могла бы подменить меня? Я домой съезжу, душ приму. Пахну как старая калоша —потом и плесенью. Отосплюсь немного, — у мамы еще был запал юморить. Вот, что значит поработать педагогом в школе. Без самоиронии — никуда.

Быть женой служивого не просто. Это кажется романтикой только в кино. Кочевать по гарнизонам, не зная, что и куда поселят. Бравый военный, открывал дверь и заталкивал ее в необжитое помещение, выделенное государством с манатками и ребенком. На этом его помощь заканчивалась. Дальше сама крутись, как хочешь, решая коммунальные трудности.

Нина Ивановна умела все! Лампочку поменять, гвоздь забить ребром плоскогубцев.

Спираль из проволоки накрутить на карандаш, пытаясь допотопную плитку починить, пока отец из полигона не вылезал. Щели на окнах тряпками забивать, чтобы в зимнюю ночь не замерзнуть с ребенком. Она справлялась со всем, будто в матери жила неубиваемая вера, что будет лучше. Когда-то, да станет. Не на одной картошке жить по чужим углам, а все наладится. Сама если плакала, то утайкой.

Никогда не жаловалась и вслух мужа не обвиняла. Это был ее выбор, осознанный.

Знала, на что шла, когда замуж выходила молоденького лейтенанта. По большой и чистой любви.

Но, как говорится, женское здоровье — не железное. Маша помнила... Примерно, но помнила, что было тогда, семнадцать лет назад. Мать прихватила защемление позвонков спины. Ни сесть нормально, ни встать. Маша училась в шестом классе.

Они были вынуждены поехать к бабушке и дедушке. Отец остался один в Тюменской области. Один, да не совсем... Оказалось, было кому согреть майора.

Валюше Разгуляевой.

Полгода семья Голубевых жила раздельно.

У-у-у! Сколько бы Мария ей высказала прямо в лицо. Не могла тетка не знать, что мужик женатый. В гарнизоне все на виду, особенно офицерские семьи.

Вернулся отец на ПМЖ в Саратов дослуживать. Квартиру получили, положенную по закону. Все, о чем мечтала мама, наконец, наладилось. Осели на одном месте.

Маша школу закончила.

Дослужился Ростислав Голубев до военной пенсии. Генералом не стал... Говорят, у генералов есть свои дети.

— Ма-а-аш? Такты приедешь? — устало выдохнула мама в трубку.

Подозрительно фоном зашуршал блистер таблеток.

— Да, конечно! — тут же согласилась Мария, радуясь двум новостям: отец перенес операцию и из дома можно смыться под благовидным предлогом. Видеть и слышать Макса совсем не хотелось.

Она быстро собралась, прихватив самое необходимое. В сумку попали: бутылка воды, книга, которую она дочитать все никак не может. Немножко леденцов с разными вкусами.

Максиму написала короткое сообщение, что уехала к папе в больницу на всю ночь.

Получила ответный «окей». Странно получалось, но спасала Маша в первую очередь себя.

Мама чмокнула ее в щеку сухими губами, передавая эстафету. Короткий миг держания за руки, чтобы напитаться силой друг друга. Мария ее вытолкала за дверь, пообещав звонить. Долго собиралась мужеством, чтобы посмотреть на опутанного проводами отца с маской нежити на лице. Страшно, когда его кожа светится белым пятном в приглушенном свете аварийной лампы. Моргают датчики.

Слышно, как тяжело дышит, словно температурный. Пахнет антисептиками, медицинской клеенкой и расплавленным стеклом.

Душно от запертых наглухо окон, но открывать нельзя. Пришлось чуть распахнуть двери, чтобы капельку свежего воздуха протекало.

— Парник хренов, — выругалась Маша, обмахиваясь книгой, потея в три ручья и напитываясь вонью больницы. Дергала футболку за край и трясла, чтобы не прилипала к телу. А толку?

Мария пыталась найти хоть кого-то из медиков, чтобы спросить про кондиционер, но в коридорах было пусто и жутко после «отбоя». Словно вымерли люди. Сделав круг, она возвращалась в палату и стояла над отцом столбом, представляя какой он... Тот его сын Кирилл. Папа его часто видел? Частые командировки были с ним связаны?

У отца на висках седина. Редкие морщины в уголках глаз делают его только интересней. Красивый мужчина, так думали многие. Матери завидовали за спиной, не понимали, что он нашел в обычной скучной училке. Глупые. Именно с такой сильной женщиной добиваются что-то в жизни, идут вперед, зная, что дома надежный тыл... Вот только Голубев-старший сам свои тылы раскрыл, утратил все заслуженное годами.

— Почему, папа? Почему ты предал нас? Ладно, мой Максим... без стержня, без твоего сурового взгляда. Без историй, как рвется рядом снаряд. Из-за паука может визжать как девка. У меня никак не укладывается, что ты... Ты так поступил с мамой, — говорила чуть слышно, ее голос похож не шелест:

Но, сложно не согласиться, что отец свой выбор сделал. Сломал себя и не укатил к своей любви, бросив жену и дочь. «Почему?» — Маше было важно знать.

Настолько обязательно, что все остальное уходило на задний план. Ей не десять лет, она поймет все его тараканы. Попытается, по крайней мере.

Зажатое, тревожное состояние. В голове белый шум от духоты и перепадов давления. Есть кушетка, чтобы можно было поспать. Только Маша вряд ли уснет.

Она себя знала.

Папа тихо застонал, и она кинулась, отложив телефон, в котором бездумно листала ленту в социальной сети.

— Пап? Что? Врача позвать? — посмотрела на экран разных цифр, где все казалось китайской грамотой с перепуга. Бросило то в жар, то в холод. Она сорвалась с места, чтобы навести суету, найти дежурного врача.

Раздался странный пшик, будто вылетела пробка. Это полковник Голубев одним рывком сорвал кислородную маску с лица.

— Ма-ша! — отчетливо услышала она, и замерла у выхода. Как в замедленной съемке повернулась, вздрагивая от каждого звука. Из-за нее отец очнулся? Этого не должно было случиться до завтрашнего утра.

«Что делать? Что делать?» — билось моточком по вискам. И помощь надо позвать, и уйти нельзя. Вдруг Мария его больше не услышит и не увидит. Живым.

— Прости, дочь.

Резко сдавило в груди и на глазах Маши поплыли слезы. Что-то безвозвратное творилось. Жуткое. От чего хотелось закричать и забиться в угол. Позвать как в детстве маму.

В странной, вязкой тишине начались слуховые галлюцинации, словно кто-то когтями по кафельной плитке стучит.

Отец, широко распахнув глаза, смотрел не на нее... Куда-то левее, будто видел "того, кто пришел за всеми ответами сразу.

Смерть Ростиславу послали легкую — просто сердце остановилось.

Опущенные плечи, как надломленные крылья. Кончики коротких волос выбиваются из-под черного платка. Потухший взгляд полный тоски и боли. Два дня прошло с похорон отца, а мама все стоит у окна, словно ждет его... Ростислав вот-вот появится из-за поворота. Скинет обувь и громко провозгласит:

— Нина, я пришел! Ставь чайник. Пряников твоих любимых мятных купил.

Мария боялась оставить ее одну. Отпуск взяла на работе. Собрав немного вещей в сумку, переселилась в родительскую квартиру. Мама брала ее руку и гладила как котенка, что-то рассказывала из воспоминаний о нем. Глотала слезы, стараясь держаться... Если не ради себя, то ради дочери. Молчание от Маши — лучшее утешение, честное слово. Она просто кивала. Готовила на двоих. Отбивалась от звонков бывших сослуживцев отца и дальних родственников.

Все случилось внезапно. Похороны состоялись быстро. Был узкий круг родни.

Сестра отца успела только-только. Максим, нужно отдать ему должное подсуетился с ритуальными услугами. Муж Маши стоял рядом задумчивый, обхватив ее за хрупкие плечи. Она позволяла, просто не замечая ничего вокруг Ее центром внимания был гроб, что исчезал за толстым слоем земли. Крест с фотографией папы в военной форме. И мама, что качалась на ветру тонким деревцем, чтобы понять, что у тебя было, сначала нужно это потерять. Отец был стержнем, опорой. Не любил громких слов. Жил с уверенностью, что так надо, там правильно.

Один Бог знает, что он наворотил, чтобы сохранить вот это уважение к себе после смерти. Никто уже не даст Марии четкого ответа, как так вышло, что категоричный и всегда правильный полковник Голубев, сам наставляющий молодежь на путь истинный... Сошел с пути. Лгал им много лет.

Маша долго думала, как ей поступить. Рассказать матери о письмах? Понятно, что не сейчас. Или совсем никогда. Второй удар не каждая женщина выдержит. Горе должно устояться в смирении. В желании жить дальше сложно нести одной в себе такую ношу. Мария спала очень плохо, урывками. Как в детстве, падаешь с высоты. Вздрагиваешь, просыпаясь. Сердце бьется в чокнутом ритме... Глаза папы виделись и его последнее: «Прости, Маша». Вероятно, та ночь таки будет преследовать ее до конца жизни.

Изредка звонил Макс, и она отвечала короткими фразами, пряталась от него за скорбью и мнимой занятостью... Пока мама ее не спросила, напрямую.

— Семь раз отмерь, один раз отрежь. Маша. Ты должна разобраться с ситуацией.

Возможно, все не так плохо. Разрушить легко, ты попробуй сохранить, — мама смотрела на их совместное фото в рамочке, где Маше всего пять лет Она в панамке с косичками. Отец обнимает маму, которая выглядит девчонкой в легком белом сарафане. Родители улыбаются открыто и без налета напряжения между ними.

Стало как-то не по себе. С какой бани мать защищает Макса? Или реплика касается не только отношений дочери с мужем. Все намного глубже? А, как спросить?

«Ты найдешь ответы в письмах» — был самый логичный вывод.

— Мам, мне нужно съездить домой и забрать кое-что. Книгу тебе обещала дать почитать, — Маша засобиралась.

Потеряла телефон. Искала его кругами, пока не выяснилось, что она держит его в руке. «Ох, совсем голова дырявая стала» — хотелось треснуть себя по лбу. Мать ничего не заметила. Она бы не заметила и слона, перебирая старые фото в альбоме. Чему-то кивая, поглаживая кончиками пальцев контур отца. Казалось, ностальгия ее полностью захватила.

— Что-нибудь купить? Что ты хочешь? — встала Маша «над душой», пробуя растормошить сгорбившуюся маленькую женщину.

— Сама решай, — ответила Нина Ивановна, перелистнув страницу альбома, глаз не поднимая.

Пришлось отступить.

— З-здравствуйте, — лицо блондинки вытянулось как у маски из ужастика «Крик».

Она чуть отпрянула назад, не ожидав увидеть в квартире еще кого-то, кроме Макса.

— Маш, это риэлтор. Лидия, — стал выкручиваться ужом Максим, делая выразительное лицо для любовницы: «Подыграй! Хватит стоять столбом, как дура».

— Лидия, это моя жена — Мария. Так вышло, что я не сообщил о решении продать квартиру. Может быть, в другой раз подойдете? Не сегодня. Я позвоню, — стал выпроваживать тупо моргающую деву, которая совсем не помогала с частью его настроенной лжи, манипуляции двумя женщинами разом.

Мария встала так, чтобы он не смог просто закрыть двери, отрезать от глупой девушки, что совсем потерялась в ситуации «облом».

— Хватит, Макс, плести ересь. Я знаю, что вы работаете вместе, ходите под ручку на обед. И вашу фирму не переквалифицировали в агентство по недвижимости.

Давно трахаетесь у меня за спиной? А, муж этой Лидочки в курсе ваших отношений? М? Чего молчите? — перевела взгляд с одного на другую.

Маша решила не «мерить и отрезать», как советовала мама, а разрубить сразу.

Смысл притворяться непонимающей, если все факты сами в руки идут? Прошла у Максима любовь, завяли помидоры. Потянуло на других женщин с легкой доступностью, с коррекцией на губах. Если так случилось, скажи правду, не унижай изменой! Еще в дом привел.

Видно, как меняется мимика у Максима со страха, на виноватый, заискивающий. Он поднимает руки, будто сдается... «Твоя взяла».

— Лида, тебе пора. Скажи, что я... Нет, сам позвоню на работу. Иди, — махнув рукой, будто открестился от нечисти. Наконец, смог закрыть двери, жена отошла в сторону.

Маша прислонилась спиной к стене, заведя руки назад, чтобы он не заметил, как подрагивают пальцы, сжимающие комок бумаги. Напряженная как натянутая тетива у лука, готовая дать отпор.

Рыкнув от досады, Максим повернулся к жене. Смотрел исподлобья, как мальчишка, который ожидал, что его станут отчитывать. Выгнул одну бровь: «Ну? Что теперь? Поорешь и побьешь посуду? Да, гульнул. Случилась интрижка».

Она молчала, и этим молчанием добивала сильнее криков и обвинений. Рыжие с красным отливом волосы по плечам, которые его раньше манили, сейчас были словно сигнал запрета: «Не подходи».

— Маш, мы взрослые люди. Сядем, поговорим откровенно. Дождись меня дома, —упрямо сжал челюсти, не собираясь сдаваться. Вены на шее вздулись. Кадык медленно дернулся.

— Дома у тебя больше нет, Макс. Дождусь, чтобы ты собрал свои вещи. Измена —это конец нашей истории. Помнишь, я говорила, что поход налево никогда не прощу? Помнишь? То есть, ты был предупрежден, извещен. И ты свой выбор сделал, показал, что для тебя оказалось важнее нашей семьи. Говорить мы будем только о разводе.

В его глазах отразилась боль, словно он не знал, что случается наказание за опрометчивый поступок. За обман. За предательство. За запретное удовольствие.

Наивно полагал, что все сойдет с рук Любовница ничего не требовала и была согласна на тайные встречи. Им ведь просто захотелось разнообразить свою жизнь.

Встряхнуться. Почувствовать что-то новенькое. Лидка от мужа уходить не собиралась. Все казалось легкой забавой. Машку он не собирался терять.

И теперь, на пороге открывшегося «секретика», Максим был растерян.

«Этого не должно было случится! Погулял бы немножко, развеялся. от него не убудет. И опять примерный муж, и семьянин. Что такого? все мужики так делают!

Сколько офисных романов перед глазами прошло и ничего. Все живы - здоровы, дальше живут. Некоторые даже перебесились».

Иногда спасает только тишина и чашка кофе в руке. Реакция Марии была ожидаемой, внутри сработал защитный механизм, отторгаемый все неправильное.

Зачем терпеть? Выжидать? Когда и так уже все понятно... Их союз, державшийся на любви и доверии разрушен до основания.

Хреново? Да. В каждой клеточке вибрация, в ушах гудит, будто с корнем из нее вырывают часть тела. Она жила в теплом мирке, в своей защищенной от всех сторон раковине, не замечая, что вокруг кипят страсти, создаются и ломаются семьи, рождаются дети. Кого-то отвозят на кладбище. Есть женщины, которые раздают себя авансами женатым мужчинам, без стеснения. Без гордости... Воруя чужое счастье.

Мимо все проходило, мимо... Пока к ней не попали треклятые письма — точка отсчета событий, вскрывших скрытое несовершенство семьи Голубевых. И ее, личную.

«Может, сжечь к чертям и развеять по ветру? Забыть, словно и не было. Помнить об отце только хорошее. Маме помогать...» — мелькнула шальная мысль. Мария даже подорвалась, соскочив прытко с места. На столе удивленно зазвенела посуда.

«Брат! У тебя есть брат. Его тоже вычеркнешь?» — прозвучал язвительный голос в голове, на половине пути.

Маша медленно доплелась обратно, опустилась на стул и зарылась пальцами в шелковистые волосы. Смотрела на комок бумаги, к которому прикасаться не хотелось, будто в нем живут самые омерзительные тараканы.

— Мам, ты как? — Мария позвонила матери, чтобы доложить, что задержится на неопределенное время.

— Нормально, — без эмоционально ответила Нина.

— Мамуль, я припозднюсь. Дождусь Максима с работы...

— Правильно, дочка. Дело молодое, супруги должны быть вместе, — на какой-то своей волне утверждала мать. — Обо мне не волнуйся. Мужу время удели. Я тут оладий напекла, суп с вермишелью сварила. Думаю, фильм какой-нибудь посмотреть... — явно бодрилась, убеждая дочь, что справляется.

Маше кажется скрытый подтекст? Что означают ее наставления? Нельзя мужика одного оставлять... А, то, что? Как папка пойдет и настрогает на стороне ребенка?

Так если захочет изменить и жена дома — не помеха. За штаны кобелиную натуру все равно не удержать.

Спорить сейчас Мария не стала и говорить, как на самом деле обстановка у нее с мужем, тоже. Вздохнув, молодая женщина решила занять себя. А чем не отвлечение от тягостных мыслей, как выгрести вещи неверного муженька из шкафов? Очень даже полезное занятие!

Начала она бодро. Просто скидывала все в два распахнутых чемодана. Трамбовала ногой. Только и так не все вошло. Пришлось остатки запихивать в мусорные пакеты, которые она аккуратно завязывала сверху бантиком.

Из Максимкиных шмоток целая пирамида выстроилась в гостиной, придавленная сверху белым медведем, которого он дарил ей на февральский «День влюбленных».

Незаметно повечерело. Час, как Макс должен был вернуться с работы... А, его все нет. Решил затаиться и переждать «бурю»? Думает, Машка остынет и его простит?

Ага! Держи карман шире.

В самый разгар нетерпеливых хождений по комнатам, в дверь раздался звонок.

Мария доскакала прыткой козой до входа и посмотрела в глазок. Какой-то парень в форме курьера пытался давить улыбку, держа в руках большой букет алых роз.

Слышен шелест фальги. Перетаптывание на месте.

Заметив копошение у двери, курьер прикрикнул:

— Доставка! Получите и распишитесь. Пожалуйста! — свое «пожалуйста» добавил чуть слезней. Видимо научен, что просто так шикарные букеты обиженным дамочкам не заказывают. Женщина в расстройстве чувств может оными цветочками по макушке настучать.

Маша открыла. Человек ни в чем перед ней не виноват, это его работа — быть савраской. Она расписалась в получении, и втянула веник внутрь квартиры, захлопнув дверь. В сердцевине заметила небольшую открытку. Ее выдернула, а цветы рухнули вниз. Мария их просто перешагнула. Встала под тусклой потолочной лампой, развернув послание.

«Прости, Машенька. Обещаю, что исправлюсь. Только твой, Макс».

Сердечко вырисовал, ху-художник.

Мария думала, прочитать ли ей еще одно письмо? Дозировка от еще одной порции признаний отцовской любовницы и ссора с мужем, повысили уровень адреналина в крови до критической точки. Собирание вещей немного успокоило. Зеленый чай с мятой привел в тонус группу мышц лица. Теперь хоть не дергался правый глаз от нервного тика. Скоро второй раунд переговоров с изменником. И это только начало.

Маша была уверена, что Макс подключит свою родню и ее маму. Легко не сдастся, слишком упертый.

Женщина водила гигиенической помадой по губам перед зеркалом в ванной, когда раздался скреб ключа в замочной скважине. Робкое шевеление в прихожей. Увидел свой букет?

Опираясь двумя руками об раковину Мария смотрела на свое отражение, мысленно отдавая посыл: «Соберись, тряпка! Ты не заплачешь и не станешь истерить. Не предоставишь ему такого удовольствия на растрачивание энергии».

Мстить? — сложный пока вопрос. Но, кое-кому доложить придется. Макс работает под руководством сослуживца отца, Нияза Рустамовича Бурова, которого Голубев просто называл другом и Татарином. Так, собственно, и устроился Максимка по протекции на хорошо оплачиваемую работу. Маша не видела Бурова на похоронах.

Тот был в рабочей командировке в Беларуси. Матери звонил, обещал быть на поминках.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушел? — бледный, с потерянным выражением лица.

Глаза воспаленные, будто внутричерепное давление капилляры ломает, Макс маячил в проеме двери. Такого слезного голоса даже у могилы не было.

Официальная речь: «Прощай, Ростислав Олегович. Нам будет тебя не хватать» —памяти вспышкой воспоминание.

— Максим, ты в душу насрал и думаешь, что так оно и надо? Одних извинений и букета достаточно? Тело мое осквернил... Совал свой писюн в другую женщину, а потом ко мне в постель ложился, — она смотрела на мужа через зеркало, не повернув головы. — Давай, не будем тратить мое терпение. Ты ведь большой мальчик и поступал по-взрослому. Я видела твое истинное отношение к себе. Там, в кафе, ты корчил рожи перед любовницей и знакомыми, когда позвонила. Можешь паясничать и дальше, рассказывая всем, какая у тебя бывшая жена — сука.

Обидела, не простила. Найдешь, кому поплакаться в юбку. Не нужно пытаться меня убеждать, что есть за что бороться, что сохранить. Что там у тебя — просто секс.

Меня больше не заговорить словами, Макс. Я... с некоторых пор научилась видеть.

Мария говорила и ее речь, была наконец откровением и для нее самой.

— Макс, ты предал женщину, которая тянула тебя из говна и вытирала сопельки.

Была твоим убежищем. Это перед другими ты бравируешь, как король... И только я знала тебя слабым, неряхой и беззащитным «Буратино» с горсткой монет, что проваливались в дыру кармана под подкладку. Пока не зашила.

Е губы казались чужими, онемевшими, будто после зубного наркоза. Она знала, что нужно сказать сейчас полностью, до конца... Чтобы больше не возвращаться.

Обратного хода нет Жить в постоянных сомнениях. Подозрения — как наркотик, где первая доза станет последней. Ты откажешься верить в обычные предложения: «Обещают дождь».. Обязательно сунешься, чтобы проверить погоду сама. Ни минуты Маша не хотела оставаться с ним рядом. Как отрезало. Разве так бывает?

Оказывается, да.

Максим задержал взгляд на ее прямой спине со струящимися рыжими волосами.

Бедрах. Щиколотках. Словно, хотел запомнить момент и унести с собой. Оставил дверь приоткрытой, самую щелочку.

Звуки хождения по квартире туда-сюда. Шуршание пакетов. Мишка замычал: «Ма-будто сопротивлялся, хотел позвать. «Ма-ма» — еще раз заныл плюшевый из коридора. Мария заткнула руками уши, присев на бортик ванны, раскачиваясь маятником. Ее отпустило только через какое-то время.

За дверью тишина, словно весь мир затаился. Притих и смотрит что будет дальше.

Восемь лет назад

Странно, как все может поменяться в один миг Семейные тайны, о которых Маша совсем не догадывалась, свалились сверху как снежный ком. Хотелось втащить кому-нибудь так, чтобы зубы повылетали. И себе дать по лицу за невнимательность, наивную простоту. За то, что не очнулась, пропустила сигналы.

А. они были. ОЙ, как были!

Формальные фразы от отца: «Доброе утро, семья» и «спокойной ночи» с добродушной маской на лице, которая не вязалась с печалью в глазах. Уклончивое: «Маша, ты когда-нибудь все поймешь» на самый простой вопрос, какой может задать девочка в седьмом классе: «Пап, если ты любишь маму, почему не целуешь?»

Любое умалчивание имеет свою цену Да. Сердце у папы забарахлило, оно отказывалось понимать: зачем эта ложь, когда в груди совершенно другое.

Оказывается, есть вещи, о которых не говорят вслух. Подобные истории не рассказывают с места в карьер. От нее тщательно скрывали, прятали... До поры до времени? Ведь отец зачем-то хранил эти письма, изобличающие неприглядную правду семьи Голубевьх.

«Зачем, папа? Для кого?» — ей никто не ответит. Есть ли свидетели его позора? Та самая женщина из писем — Валентина Разгуляева.

Мария порылась в интернете, набивая снова и снова дурацкое имя. Выскочило несколько страниц в социальных сетях. Но, одна по возрасту не подходила, а другая была закрыта настройками конфиденциальности. Пока Маша ковырялась, ей умный алгоритм выбросил контакт — Кирилл Разгуляев, шестнадцать лет.

Омская область, село...

«Тактактак» — ухватилась Маша за «ниточку», рассматривая фотку парня в кепке. Качество было хреновое, замыленное. Не разглядеть толком черты лица.

Подросток щурится как китаец на солнце, восседая верхом на мопеде. За ним фоном сельская местность: какое-то поле. В кадре часть коровы и деревянный забор. Картинка была единственным кадром. Остальное — мемные глупые слайды.

И отметка «был сети час назад».

Маша почесала кончик носа и нажала «добавить в друзья».

Вторым ее шагом стало заполнение заявления на госуслугах. Миссия, где из выполнимого оплата госпошлины и вопросики: «Вы уверены? Если «да», нажмите «продолжить». Маша была уверена на все сто процентов. С мужем у нее — все. В браке у матери и отца было хотя бы уважение. А у них что? После пренебрежительного корчинья рожи Маркса, ее уже ни в чем не убедить. Муж показал свое истинное отношение. Маша для него: кислая, нудная, скучная.

Пусть остается там, где легко и весело. Дают с разбегом, имея обручальное кольцо на пальце. Риэлторша, блин.

— Да, рыженький? — тепло отозвался друг отца Нияз Буров. — Я уже вернулся.

Мне очень жаль, малышка.

— Дядя Нияз.

— Для тебя, просто — Нияз, Маша! — заурчал в трубке телефона, недовольный, что его взрослая девушка дядькой записала. Он еще мужик в самом расцвете сил.

Трижды разведенный. Столько же детей от разных женщин. Ни одну из них не обидел при расставании финансово.

— Я хотела бы встретится и поговорить... Когда у вас будет время, — быстренько уточнила Мария и замерла, ожидая ответа, нервно наматывая на пальчик яркую прядь волос.

— Маш, для тебя всегда время найдется. Сегодня вечером устроит?

Буров был в обычном синем свитере, показывая, что это дружеская встреча. Карие внимательные глаза, темнее оттенка, чем у его собеседницы. Он внимательно слушал, не перебивая. Два раза поднимал руку, чтобы официантка принесла еще кофе. Пил крепкий, без сахара. Шевелил бровями. Иногда скалился, как дикий зверь, жаждущий крови.

— Про сопляка своего, мужа недоделанного, не переживай. Пойдет с прошмандовкой в пешее эротическое. Завтра же. Я сделаю так, что скандал будет громким, рыжик. Отмазаться уже не получится. Но, вижу, что тебя больше волнует история с Ростиславом, — он откинулся на стул. — Я по молодости тоже дел наворотил. Влюблялся. Расставался. Только, не изменял, не прятался, как тварь по кустам. Честно уходил. Эх... молодость, дура конечно, но веселая. — Усмехнулся, словно ему было совестно за свое прошлое.

Маша только покачала головой. Тяжело вздохнула. Что уж Буров прочел в ее взгляде такого.

Мускулы под мягкой тонкой шерстью его одежды напряглись. Скулы заострились.

— Нияз, вы знали? Про Разгуляеву и ее сына... Знали? — тихо спросила Маша, подавшись вперед.

Острый колющий взгляд. Короткая передышка, будто перед прыжком. Сильная рука легла поверх, «затопив» ее маленькую и тонкую. Сжала.

— Знал. И поверь мне, Машенька. Они сейчас в разных котлах варятся.

— То ест. она. Она, — пропищала Мария, прикрывая рот ладонью, догадываясь о продолжении.

— Умерла, лет пять назад. Карма — она такая... И не смотри на меня так! — поднял руки ладонями вверх, будто показывая, что ни при чем. — Валька сама себя загнала злобой, завистью, жадностью... И шантажом.

— Шантажом? Разве у них не было чувств... Письма эти, они будто близкому человеку написаны. Понимаете? — Мария прижала руку к груди, пробуя унять грохочущее в ушах сердцебиение.

— Будто — правильное слово, Маша. Все было в ее дурной голове. Ты ведь знаешь женскую способность насочинять себе любовей, придумать то, чего не существует.

Разгуляева по городку разное трепала, язык без костей... Скажу по факту, что это была случайная связь, о которой Голубев тут же пожалел. Отмечали мы тогда мои погоны майорские. Ужрались на радостях в хламину. Валька его и взяла тепленьким. Могла она тогда любого из нас подобрать... Не повезло только Роське.

Узнав о последствиях, Голубев взял на себя ответственность. Семью свою разрушать точно не хотел, взгляд у Нияза стал пространственный и одновременно жуткий, словно он видит сквозь нее, вспоминает что-то нелицеприятное.

«Дорогой мой Ростенька, надеюсь есть веские причины, почему ты не отвечаешь на мои письма и не приезжаешь к Кирюше. Сынок ни в чем не виноват и за наши грехи отвечать не должен. Думаешь, подарки, что приносит от тебя угрюмый Буров, заменят ребенку отца? Я все понимаю, любовь моя. Ты боишься огласки, что скажут люди и осудят тебя за чувства. Помнишь, как у Талькова:

Скажи, откуда ты взялась,

Моя нечаянная радость,

Несвоевременная страсть,

Горькая, а сладость?

Вчера Кирилл спрашивал о тебе и просил передать, что новый велосипед ему понравился. Ребята завидуют и просят на нем прокатиться. А, он им гордо отвечает: «Отец не велел давать в чужие руки».

Маша почему-то представила полного парня на велике, у которого трясутся щеки на кочках. Он наматывает круги между жилых общаг где ютились семьи с личным составом. Колеса обязательно скрипят, как старые качели потому, что смазать их некому. Хмыкнув на свои видения, пыталась прочесть до конца сочинительство.

Дальше было не очень разборчиво. Размыто, будто накапали и чернильные синие буквы пустились в пляс. Что-то про ее любимые пионы.

«Слезами намочила?» — мелькнула у Маши догадка, после третьего письма.

Диссонанс какой-то! Если верить дяде Ниязу, то писанина не имела с реальностью ничего общего. Разгуляева жила в своем выдуманном мире и не хотела понимать, что Голубев к ней флюидами не тянется. Но, тогда откуда взяться пионам?

Мария представила, что разлучницы сейчас нет живых и цветочки ей носят только пластиковые по праздникам. Грустно стало. Она отложила бумагу в сторону, рядом с собой на диване. Встала. Потопталась неприкаянно из стороны в сторону.

У Маши назревал закономерный вопрос: «Мама знала о Валентине?».

«Не могла не знать» —приходил единственно верный ответ. Это Маша могла многого не понимать, в силу своего возраста и юношеского максимализма. Отец —это пример! Это Эверест, до которого не каждому мужчине дорасти. Правильный.

Суровый. Категоричный. Настоящий полковник.

Сегодня Мария сожгла три первых письма в стеклянной салатнице, что подарила сестра Максима ей на восьмое марта. Пламя жадно слизало тонкую бумагу, превращая слова любви в серый пепел. Третье послание пощелкивало и «пыхтело», будто вздыхало, прощаясь с прошлым.

Салатницу жаль. Если бы видела Ольга — типичная домохозяйка, мать двоих сорванцов, настучала бы Маше по голове, что переводит «хорошие вещи». Миска теперь только на выброс. Странно, что Максимка сестре еще не нажаловался.

Или боится, что старшая родственница с консервативными взглядами будет не на его стороне?

Вспомнилось уставшее ольино лицо. Ранние морщины на сухой коже, будто золовка кремами не пользуется. Маша ей как-то дарила целый косметический набор. Так, Оля сказала: «Лучше б деньгами. Мальчишкам надо то, се...»

Маша проветрила комнату после акта сожжения. Только успела захлопнуть окно, раздался звонок в двери.

«Ольга — рассмотрела хозяйка квартиры женщину в глазок и поспешила открыть.

— Пустишь? — криво улыбнулась золовка, нервно дернув край растянутой кофты.

— Проходи, — маша посторонилась, пропуская сестру мужа в квартиру.

Оля брякнулась всем телом на банкетку, чтобы расшнуровать кроссовки. Повела носом, почувствовав запах гари.

— Трусы Макса жжешь? — подняла глаза, такие же как у предателя.

— Нет. Так, кое-что ненужное, — махнула Мария рукой. — Ты разувайся, я чайник поставлю. Голодная, наверное, после работы? — взгляд Марии стыдливо отъехал в сторону от сильно поношенной обуви. От запаха дешевых духов с ароматом ландыша, хотелось сбежать.

— Да, так... Можно немного перекусить, — промямлила золовка, глотая слюну.

Даже если Олька будет с голоду подыхать, ни за что не признается, что не вытягивает еле сводит концы с концами, чтобы обеспечить своих детей. Маша никогда не слышала, чтобы она жаловалась или кляла судьбу. Что муж бросил и укатил на Север, тоже рассказывать не любила. Помощь от Маши принимала с оговорами: «Ой, куда столько? Не надо было... Но, принимала.

Пока Мария накрывала на стол, золовка сполоснула руки под кухонным краном и вытерлась вафельным полотенцем. Присев скромненько на стул, заглянула Маше в лицо, будто хотела там что-то распознать незримое.

— Все они кобели, Машка! все! — стукнула кулаком по столу, Маша аж вздрогнула.

— Как учуют чужую доступную пилотку.

— О-о-оля! — осуждающе глянула на нее Мария, чуть не промазав струей заварки мимо чашки.

— что, Оля? тридцать пять лет — Оля! Я ему подзатыльников навтыкала, знаешь каких? Чтоб знал, как по чужим бабам шляться, козлина! — трясла в воздухе все еще сжатым хлипким кулаком. Острое худое лицо посуровело. Тонкие, выщипанные брови сошлись в переносице. — Какого это нам, женам потом расхлебывать? Ты это... Поплачь, Машка. Легче станет. Не держи в себе, — как-то разом золовка сдулась, понизив тон и с жалостью на нее посмотрела.

Пока Ольга наворачивала блинчики с творожной начинкой, громко швыркая через край кофе, Мария ковырялась ложечкой в чашке. Слезы, как назло, литься не хотели. Глухо и пусто в груди. Словно выжженная земля, где ни ростка надежды, ни капли влаги. Давни на нее посильнее не слезы пойдут, а битое стекло посыпается.

Маша прекрасно понимала, зачем на самом деле явилась Оля — чтобы подтереть дерьмо за братцем. Ее бравада нисколько не впечатлила. все понятно и так. Макс — козлина, но он свой козлина, тот кому сеструха сопли подтирала в детстве.

Женской солидарности не жди. Сидит, «мосты наводит».

— Правильно! Не пускай его пока в дом. Пусть осознает всю степень своей вины, —Ольга кивала одобрительно, думая, что ее советы идут «на пользу». А может, кивала потому, что Маша остатки блинов складывала в контейнер ей с собой и коробку конфет для ребят положила в пакет.

— Чего это? — возмутилась Ольга, когда Мария вытряхнула из своего кошелька три тысячи налички и протянула ей.

— У твоего младшего скоро день рождения. Купи чего-нибудь. Скажи от тети Маши,

— нашла, что вспомнить Голубева.

— Ну, ладно. Спасибо, — спрятала Ольга деньга в задний карман джинс.

Ольга потянулась и по традиции облобызала ее в щеки на прощание, не зная, что ее прикосновения терпят с трудом.

— Ты звони, если что... — отходила, оглядываясь.

— Угу, — прислонила Мария головой на косяк двери, провожая ее взглядом до лестницы в подъезде.

— НУ, ты поговорила с ней? — Макс сразу же взят телефон, с первого гудка.

Ольга прикурила зажигалкой кончик сигареты, и не торопилась с ответом.

— чудак ты, Максим, на букву «эм», — она выпустила дым, сидя на лавочке. Нога на ногу верхнюю качает. — Жил, как у Христа за пазухой, горя не знал. Машка с тебя пылинки сдувала.

Ольга проводила взглядом старуху, которая тоже подозрительно на нее покосилась.

Бабка, подойдя к подъездному домофону. порылась в карманах в поиске магнитного ключа, подтягивая свой пакет с покупками из продуктового к себе поближе, будто худая курильщица на него покушается. Пищащий сигнал открывающейся двери. Хлопок.

Ольга выпустила еще одну струю едкого дыма.

— ОЙ, не начинай! А? — раздраженно огрызнулся младший брат. — Что моя жена сказала?

— Ни-че-го! Прикинь? Крутись, братец, сам как хочешь, я тебе тут не помощница. И знаешь. Взгляд у Марии стал другой... Жестче, что ли. Раньше за ней не замечала. Ощущение, будто видит тебя насквозь, мысли читает. Подозрительная Машка стала, циничная. И это только твоя вина. Думаю, тебе еще аукнется поход налево. Дурак ты, братец, — втянув и без того впалые щеки, Ольга жадно затянулась, выпучив глаза, словно у нее открылось ясновидение.

Она прекрасно знала такую породу правильных людей, как невестка — чистоплюев, которые никому и ничего не прощают, будто сами не могут ступить в дерьмо.

Максим поморщился, чувствуя, как слова сестры занозами протыкают сознание. Он и сам понимал, что натворил, запутавшись в обмане и лжи. Поверив, что почти не уязвим и можно жить по кайфу, как тебе захочется. Но, одно дело признавать это в глубине души, и совсем другое — выслушивать нотации от сестры, которая сама барахтается в сточной канаве.

Любые слова сейчас прозвучали бы как оправдание, а оправдываться он не собирался. Макс просто хотел, чтобы этот неприятный разговор поскорее закончился, раз уж Ольга никак ему не помогла.

— Ладно, — наконец, сказал он, стараясь сохранять спокойствие в голосе, — Что сделано, то сделано. Сам буду разбираться. Спасибо за «поддержку». — Буркнул, словно часть своей вины на нее переложил. Не может помочь, а туда же с нотациями лезет.

— Иди в жопу, Максим, — устало ответила женщина, скидывая соединение.

Ольга немного приободрилась, вспомнив о подаренных деньгах. Можно сыновьям купить сладостей и отдать часть долга соседке. На ужин она ребятам скормит блины... Сегодня жить можно. Швырнув сигарету в урну, она отлепила свое тело от поверхности лавки, и похрустела костьми в сторону супермаркета.

— Коллеги, — Нияз обвел конторский коллектив тяжелым взглядом.

— Думаю, Нияз Рустамович, вы приняли верное решение... Если вина сотрудников доказана, незачем прощать. Прощение воспримут за слабость, поймут, что так можно делать, — Мария не посмотрела в сторону мужа, не кивнула ему для приветствия даже, словно перед ней совершенно чужой, незнакомый человек.

— Маша, проводить до квартиры? — после длинного трудового дня, где Голубева вникала в рабочий процесс, совсем забыв о его начале — открытого унижения Макса. Ее до дома подвез Нияз, видя на лице легкую растерянность и пограничное состояние, какое бывает у людей от напряженной перегрузки нервной системы.

Машину Марии оставили у офиса.

— Ходить не разучилась пока, — она натянуто улыбнулась, успев оглянуться и заметить, что в обзоре видимости никаких бывших мужей не ошивается.

— Я все понимаю, что ты — сильная и независимая. Но, поверь моему опыту, что сегодня были нанесены смертельные обиды. Мы часто ошибаемся, думая, что знаем своих знакомых, как свои пять пальцев, в полном убеждении они не способны преподнести «сюрпризы», — было такое ощущение, будто Буров на своей шкуре испытал сей опыт и знает, о чем говорит. — Не спорь. Провожу. —выдернул ключ из замка зажигания и лихо выпрыгнул первым из машины.

— Ладно, — подтягивая к себе сумочку, согласилась Маша. — Можем посидеть за чашкой чая и обсудить... Скоро будет сорок дней у папы.

Сослуживец отца коротко кивнул, что помнит. По-военному детально осмотрелся во дворе.

«Ему бы в руки бинокль и винтовку, чтобы отстреливать подозрительно летающих низко голубей. Вдруг, вражеские лазутчики?» — у Маши подкатила ирония, на все Ниязовы шаги к безопасности.

Дверь подъездную на себя осторожно потянул так, словно она заминирована. Маша кралась за широкой спиной, вспоминая отцовскую спину за которой было так же нестрашно.

Поднявшись на этаж, Буров внимательно оглядел площадку, словно выискивая затаившуюся опасность. Маша усмехнулась про себя, но промолчала, доставая ключи. Звук открывающегося замка эхом разнесся в тишине подъезда.

— Позвоню, чтобы замки поменяли, — продолжал самодеятельность босс.

Он, сняв обувь, прошелся по комнатам. Заглянул в ванную и туалет. Помыл руки.

На кухне устроился так, чтобы было видно обзор на коридор с прихожей. Закинув ногу на ногу, стал ждать обещанный чай, и разговора.

— Как там Нина? — отпил горячий, не разбавленный напиток, даже глазом не моргнув.

— Мама нормально. Держится, — Маша присела сбоку, оказавшись опять от него по правую руку. Захрустев печеньем, отпивала чай.

— Хочу признаться, что у меня к твоей матери шкурный интерес. Люблю я ее.

Давно. И очень рассчитываю на твою помощь, — выдал и похлопал по спинке, подавившуюся Машу.

Она раскраснелась от кашля. Слезы выступили на глаза.

— Как это? А как же ваша дружба с отцом? — наконец смогла выговорить сиплым голосом. Встала, чтобы вытереть со стола лужицы от расплескавшегося чая.

— Думаю, Голубев догадывался. Мы никогда об этом вслух не говорили. Никогда, —помотал темной с проседью головой. — Наверное, я был бы даже рад, если Нина все узнала и его выгнала. Но, молчал. Страдал и молчал много лет. Разве не ради друга? — посмотрел на нее с укором. — Здесь у меня сидит Нина! — ударил кулаком в грудь. — Думаешь, я не пытался ее забыть? Выкинуть из головы? Только не получалось, Маха... Ни тогда, ни сейчас. По-честному говорю, что буду пытаться добиться ее расположения. Так что, ребенок, не обессудь, — вздохнул, словно скинул груз с плеч и допил остатки из чашки залпом.

Мария сидела в ступоре пару минут Тряхнув рыжей гривой, вскинула на него глаза, словно попыталась прочесть его мысли.

— Я бы не стала осуждать. Мама заслуживает того, чтобы быть счастливой. Сто лет не замечала, как она улыбается.

— На том и остановимся. Загадывать не станем. Ты знаешь, какая Нина упрямая.

Если пойдет в отказ, то оспицу проще уговорить, чем ее.. А пока, мы ждем товарища со сменой замка. Пошли почитаем писанину. Три письма ты мне пересказала, пора копнуть дальше и понять из-за кого просрал свою жизнь Ростислав.

«Дорогой мой Ростенька, были мы в Анапе с Кирюшей, ездили по разным экскурсиям. Сыну понравилось на море. Высылаю фото с обезьянкой» — Нияз и Мария, как по команде посмотрели на цветную карточку, где пацан улыбался пухлыми щеками, показывая передние зубы с щелью между центральными. Он сидел на лавке. За спиной пальма. На дальнем плане море с пляжем и людьми.

Маша отложила фото в сторону, и они вернулись к чтению, склонив головы над бумажкой.

«Спасибо, что не забываешь высылать нам деньги. Трачу очень аккуратно для сына. Не шикуем. Только, медсестра в санатории подсказала, что нужно проверить Кириллу щитовидку. И анализы крови у него плохие. Нужно больше кушать фруктов... Встретиться бы, поговорить, как люди близкие. Очень надеюсь вновь тебя увидеть».

— Это не она писала... Не ее стиль, — Нияз говорил таким тоном, словно не сомневался. — Ее — это: «Че? Каво?». Там уровень семь классов коридора.

Понимаешь? — перевел на нее темные глаза.

— Хочешь сказать, что есть некто, который ей помогал тянуть из папы средства? —Маша помаячила листком.

— Думаю, в кадрах военной части сохранились ее заявления, написанные рукой.

ЕСТЬ с чем сравнить. Это письмо я возьму для сравнения. И если понадобится, то сопоставим с почерком всего окружения. Понадобится время, Мария. Но, если хотим докопаться до правды...

— Хотим, — твердо ответила Маша, протягивая ему письмо. — И фото возьми. Я уже во всем начинаю сомневаться.

Нияз ушел, оставив в полном смятении. Если верить его логике, той женщиной явно кто-то управлял, чтобы давить на отца. Любовница была слишком глупа, чтобы организовать слезливую переписку и выпрашивать деньги для своей дитятки.

Мария уже пожалела, что начала искать брата. Ее может точно также затянуть в трясину, в которой барахтался ее папа. Она не знает, с кем имеет дело... Маша почувствовала, как внутри поднимается волна паранойи.

«Привет» — телефон вспыхнул, выводя на короткий миг сообщение.

Маша вздрогнула и с опаской взяла в руки телефон. Зашла в приложение социальной сети. Прикусив от досады нижнюю губу, открыла чат с Кириллом. На нее таращился задумчивый смайл и вопрос: «Мы знакомы? Ты кто?»

В голову лезли только матерные. На себя, конечно. Сама напросилась, отправив запрос «в друзья». Пальцы забегали по экрану, набирая оправдательное послание, но она вовремя остановилась. Что она напишет?

«Привет, я хотела узнать...»

Что узнать? Зачем узнать?

Марья соскочила с дивана и забегала кругами, издавая гневное рычание.

Остановилась, успокоившись немного. Стерла первые строчки. Почесала указательным пальцем кончик своего любопытного носа.

Набрала короткое: «Привет. Кажется, произошла ошибка. Не туда нажала» и жамкнула на стрелочку «отправить».

Появились зеленые галочки, что послание прочитано. Облизнув пересохшие губы, Мария вдруг поняла, что на собрании так не волновалась, как сейчас ее потряхивает. С той стороны, далеко-далеко, где-то на конце этих сообщений, находится ее сводный брат. Возможно — да. Возможно — нет.

Мария уставилась в экран, ожидая ответа. Каждое мгновение казалось вечностью.

Что он подумает? Решит, что она сумасшедшая? Или, может быть, спишет все на случайность и забудет?

На экране всплыло уведомление. «Привет Что за ошибка? Куда ты не туда нажала?»

Мария два раза моргнула, соображая кто из них больший идиот: она, что начала извиняться за глупую ошибку, или он, что ни черта не понимает... Или делает вид.

Маша судорожно выдохнула. Осмотрелась, будто искала подсказки. Ее разыгрывают? Или тот Кирилл настолько тупой? Если еще что-то напишет, это будет похоже на общение глухого с немым? Ты ему слово, он тебе — два. Потом хрен отвяжется. Почему Мария не могла сидеть на жопе ровно, как советовал ей Буров?

«Прости, просто хотела написать подруге, а выскочил твой контакт. Случайно. Я нажала «добавить в друзья», — напечатала она, чувствуя, как потеет лоб, спина и прочие части тела.

Ответ пришел мгновенно: «Бывает. Не переживай». И смайлик. Улыбающийся.

Мария медленно опала на диван. Хихикнула, как дурочка, прикрыв ладошкой рот.

Дебильное состояние, что избежала какой-то неминуемой катастрофы. Где-то над головой просвистел кирпич. Не попал.

Смайлик этот... дьявольски дружелюбный смайлик — просто пиксели, передающие эмоции в цифровом пространстве. Он должен был успокоить. Тема закрыта. Так почему у нее такое чувство, что открылся портал в какую-то совершенно другую реальность?

— Маразм крепчает Маша, — выдала она себе вслух, чтобы успокоиться. — не пора ли тебе в душ и баиньки?

И только она встала и расстегнула молнию сбоку на юбке, перешагнула ее, оставшись в кружевных черных трусах... Раздался звонок в дверь. Настойчивый.

Протяжный. Наглый.

«Надеюсь, это мама пришла» — Мария начала натягивать юбку обратно.

Нина Ивановна оглядела дочь с ног до головы и только убедившись, что все «показатели» в норме, заговорила:

— Маша, ко мне приходил твой муж.

Мария, конечно, ожидала, что Макс вытворит нечто подобное. Но, ее совсем не волновало, чего хочет бывший, изворачиваясь в попытке запрыгнуть обратно на ступеньку, с которой слетел. А вот, что скажет мама, действительно важно услышать...

— Жаловался? — вздохнула Мария, вынимая из обувницы тапочки с белой бахромой, которые были предназначены только для матери.

Нина всунула ноги в тапки, сидя на пуфике и подняла на нее карие глаза. В них ничего, кроме усталости. Ни осуждения. Ни сожаления. Ни гнева, что дочь выгнала мужа из дома, после двенадцати лет брака.

— ЭХ, дети, дети... — покачала головой Нина Ивановна. — Не умеете вы ценить то, что имеете.

— Мам, это он мне изменял, а ни я ему! Зачем позволять вытирать об себя ноги? —агрессия сама вырывалась, стоило затронуть за больное.

— А ею и не оправдываю, дочь. Сказала, что вы взрослые люди и сами разберетесь. Что в ваши отношения я лезть не буду. А что ты хочешь услышать, Маша? Решение принимать тебе. Я лишь хотела убедиться, что ты осознаешь всю серьезность ситуации, — напряженные плечи, которые мама пыталась расправить, возвращались в исходное положение «сложенных за спиной крыльев».

Нина поднялась и шоркая тапками по полу, будто ноги совсем не поднимаются, маршем «утят» отправилась на кухню. Мария следом. Настороженно. Лицо как у лисы, разнюхивающей: где курятник?

Неожиданно! Маша думала, что ее будут жизни учить, согласно учебнику «Домостроя» и читать нотации строгим учительским голосом.

Но, в глазах матери прослеживалась не только поддержка, но и отблеск собственной пережитой боли. Она знала, как это — когда тебя предают. Знала эту глухую, разъедающую обиду, которая скручивает все внутренности в тугой узел.

Нина жила с этим грузом примерно... вечность. До сих пор не отпускает. Даже после смерти Ростислава. Такой судьбы, она бы и врагу не пожелала, не то что родной дочери.

Пили чай. Маша разогрела блинчики с творогом — полуфабрикат из магазина.

Голубева-старшая глазом не моргнула, бровью не повела, не оговорила, что Маша — плохая хозяйка. Сжевала два «конвертика» и не подавилась.

— Жаль, что все заканчивается, Маш. Сам Максим забыл, как удирал по простыням на рассвете из твоей комнаты. Забыл, как боролся за тебя. И однажды, увез прямо из-под носа на мотоцикле. Смотрел на тебя, как Голлум на свою прелесть. Иначе, бы мы с отцом тебя не отдали, — отпила из чашки. Аккуратно поставила на блюдце.

Тонкие аристократичные пальцы погладили поверхность фарфора, вырисовывая круги.

— Да-а-а. Было дело. Только визг шин и ветер в ушах. Максим предлагал сбежать, если папа не согласится на свадьбу. Что стало с тем парнем? — Мария поморгала, сгоняя слезу. Она сейчас действительно оплакивала то беспечное прошлое. Люди меняются. К сожалению, иногда не в лучшую сторону. Теперь и этот урок выучен.

У Маши забилось сердце тревогой. Она подняла глаза на мать, гадая, как оформить самый главный вопрос? Ступить за зыбкую корку льда, на которой балансируют обе. Дико страшно. Непредсказуемо. Как мама может отреагировать на ее вопрос? На язык будто перца ядреного насыпали. Стоит только открыть рот произойдет химическая реакция.

Тянущая боль, словно щипцами через ноздри вытаскивают израненную душу... То, что казалось глубоко спрятана, в самом дальнем уголке, кое-как зализавшая раны.

Она думала, что похоронила все вместе с мужем. Простила. отпустила. И теперь пытается как-то дальше жить. У нее есть Маша... И хотелось бы увидеть внуков.

Покачать на руках свое продолжение. Оттаять.

Ненавистное имя, будто каленым железом между лопаток прижгло. Опять эта... Эта Разгуляева.

Видя, реакцию матери, словно той врезали в живот с ноги, но она силится отдышаться, разогнуться. Мария затараторила:

— Мама, дядя Нияз сказал, что Валентины уже нет в живых. Она... Ее давно нет, —Маша краснела, бледнела. Хотелось заплакать. Что же она, дурочка делает? Режет мать по живому.

— Её нет? Буров знал? — сухой, потрескавшийся голос, как у страждущей в пустыне.

Нина Ивановна отвернулась к окну, в котором отражалось ее исхудавшее лицо, с ранними морщинами у глаз, каждая из которых, казалась отметиной пережитой боли. И в то же время.. В глазах матери плескалось недоверие, смешанное с каким-то диким, первобытным облегчением. Будто тяжеленный камень, который она таскала на себе долгие годы, вдруг рассыпался в пыль.

— Не хотел меня Нияз расстраивать... — прошептала Нина, пробуя слова на вкус.

— А как же он жил все эти годы, зная, что я живу в неведении? Он хоть раз подумал, каково мне? — негодование переметнулось и нашло другую цель.

Маша похлопала ресницами, отпила травяной чай, обдумывая ситуацию. Да, нашелся крайний в этой странной истории. Только мама еще про письма не знает.

Она сказала ей часть правды, в общих словах, что удалось выяснить из уст Бурова.

ОЙ, чего буде-е-ет.

Нина соскочила и забегала по кухне, словно у нее открылось второе дыхание и эмоции с новой силой хлестнули через край.

— Мам, да он просто хотел тебя защитить. Понимаешь? — Маша пыталась чуточку обелить своего нового босса. Только в Нине Ивановне включился какой-то новый вид злости — друг мужа, что всегда казался добреньким и понимающим, просто жалел ее. А нужна ли была его жалость?

Нина стукнула кулаком по подоконнику:

— вот паршивец! Все прекрасно знал и молчал. Вальку покрывал? Может, и он с ней. Того?! М? — столько гнева в глазах, аж искры летят. С чего бы?

Мария растерялась, не зная как ее успокоить. Еще глупостей натворит под эмоциями.

— Мам! Мам! Ты чего? Давай, не будем ему лишнего придумывать. Дать тебе таблеточку? И спать пойдем. Поздно уже, мама. Мне завтра на работу. Сама же говорила, что утро вечера мудренее.

Нина кивнула, не отрывая взгляда от окна, за которым медленно опускались сумерки. И, может быть, теперь, когда правда наконец-то вышла наружу, станет легче? Но, Нияз?! Удивил, сукин сын! Удивил! Он явно сыграл в этой истории не последнюю роль. осталось выяснить — какую?

Сорок дней — это такая дата, которая позволяет родным, утратившим близкого принять его уход. Смириться с неизбежностью. Если не простить, то понять часть поступков.

Стулья скрипели под весом прожитых лет и невысказанных слов. Каждый поднятый по армейской традиции стакан, каждый вздох, казалось, отдаются эхом в тишине комнаты, где еще недавно звучал громкий, жизнерадостный голос Ростислава.

Молчаливая трапеза под стук столовых приборов об посуду. Приехали сослуживцы из разных концов страны. Их человек пятнадцать. Мария кого-то помнила, кого-то вовсе не узнавала. Они вставали по очереди и говорил тосты. Душевные получались истории из жизни. Разные по содержанию, но их объединяло одно —полковник Ростислав Голубев был человеком с большой буквы. Никому не отказывал в помощи и не забывал памятных дат. Всегда позвонит, поздравит, поддержит.

«Хороший друг Верный товарищ. Его будет так не хватать...»

Маша следила глазами за матерью, пытаясь не пропустить момент. Вдруг станет плохо? Давление упадет или еще что... Нина Ивановна сидела с каменным лицом.

Иногда кивала, если к ней обращались. Прямая спина, плечи слегка опущены. На ней платье из синего бархата с белым воротничком и длинными рукавами. Не черное. Пепельно-русые волосы по плечам, а ни как обычно, в учительской скромной култышке. Мама казалась трогательной и ранимой. Бледной.

— Папино любимое платье, — отмазалась Мария от косых взглядов, что не были соблюдены традиции.

Бывшая жена бывшего начальника части, которая самопровозгласила себя близкой подругой вдовы, закивала. Она утирала платочком совершенно сухие глаза и вставляла после каждой сторонней реплики: «Да, как же это? Молодой совсем. Так рано ушел». Театрально прижимала пухлую руку к большой груди. Тяжко вздыхала.

Маша и Нияз переглянулись, одновременно поняв, что пора где-то уединиться и поговорить. После подачи горячего, которое разносили нанятые Буровым из ресторана люди, кто-то взял отцовскую гитару и терзал струны грустной песней.

Пьяные слезы. Хруст соленых огурцов от хозяйки, слава которых гуляла много лет Но, рецепт был передан только дочке по наследству.

Мария первая встала, подхватив пустой стеклянный кувшин из-под клюквенного морса. Откинула волосы за плечо, заплетенные в тугую косу. И ни на кого не глядя, отправилась на кухню... Где и так было тесно. Чужие люди толклись с посудой у мойки и у плиты. Буров организовал поминальный обед, чтобы Нина не утруждалась. Она, как ни удивительно, согласилась.

Маша, почесав рыжую макушку, думала: «Куда бы податься, чтобы никто не мешал?»

Массивное фигура Нияза показалась в проходе. Он тряхнул пачкой сигарет. Показывая, что собрался выйти на улицу покурить. Его рыжая сообщница махнула ресницами, согласившись на данный вариант.

Хлопнула входная дверь. Ей вручили наполненный кувшин с новым морсом. Мария решила по-быстрому поставить на стол и..

У нее чуть посудина из рук не выпала! Мама... Ее интеллигентная, воспитанная мама, схватив за волосы толстую «подружку» била ее головой об стол и рычала львицей, таким голосом, аж мурашки по телу поползли:

— Ты что, тварь. Думала, я совсем дура? Думала, не узнаю кто за всем стоит?

— А-а-а! Помоги-и-ите! — вопила, открыв большой рот экс-генеральша. — Она с ума сошла! Помогите-е-е!

Раздался утробный звук, словно кто-то блюет.

Остальные гости, состоявшие из мужчин, замерли, не смея им мешать. Когда еще такое увидишь? Внукам можно пересказывать, как две авторитетные бабы сцепились. Да, и не любили они Катьку... Скользкая и опасная тетка. Звание генерала можно было ей выдать, а не мужу. Как удалось бывшему начальнику части с ней развестись? Прямо медаль за такой подвиг выдать нужно. Катерина по головам шла, чтобы добиться своего. И черт возьми, на тебе! Нашлась на нее управа.

— Нина Ивановна, может не надо? — кто-то робко произнес и притих.

Противный звук гитарных струн, словно по ним напильником дернули. До зубной боли. Бывшие сослуживцы переговаривались. Прозвучало: «Где Нияз?». С края стола попадала посуда, когда воительницы дернули скатерть.

Возня. Крики. Отборный мат из уст генеральши.

— Отпусти, сука! Да, я тебя знаешь, что сделаю? — отбивалась Екатерина, как могла с перекошенным красным лицом.

Битва перешла в критическую фазу. Голубева повалила Катьку на пол и лупила руками и ногами, не разбирая куда бъет. Удивительно, что весовые категории не равны. Но, видать в Нине было столько адреналиновой праведной злости, что десятерым не занимать. Только улучив момент, полная коротышка изловчилась и пнула соперницу в живот. Нина отлетела в сторону как кегля, снеся стул.

— Сделайте, что-нибудь — не выдержали чьи-то нервы и мужики, немного протрезвев, решили растащить женщин.

Мария. выйдя из ступора, подобралась первой. В два скачка, оказалась рядом с Екатериной. Выплеснула прямо на генеральшу весь ледяной морс. Сверху посыпались остатки ягод.

«М-м-бурав» — выдала непонятное генеральша, напоминая сейчас жирную гусеницу, что хотела отползти под стол.

— Какого хрена происходит? — Буров явился под конец разборок.

Его темные глаза ошарашенно смотрели на разгром. На обтекающую и воющую Катьку в раскорячке на полу. Нину, сидящую в нелепой позе и ухмыляющуюся странной кривой улыбочкой, не сводящую с пухлой гостьи глаз. Глаз, полных запредельной ненависти.

В этой истории было слишком много слоев. Пока был жив Голубев, он говорил Ниязу не соваться, сам разберется, сам все утрясет. Не мужик что ли? Только после его смерти, Буров стал распутывать клубок, где, казалось бы, концов не найти.

Слишком все завернуто, переплетено очень ловко. Разгуляевой подобное в одиночку просто не провернуть.

Письма подтвердили его догадку. У Вальки был почерк, рваный, как курица лапой.

Она умудрялась делать пять ошибок в слове из пяти букв. И тут вдруг: «Дорогой мой, Ростенька..». Тьфу ты, бля. Но, настолько искренне все написано, выстрадано, что закралось у Нияза подозрение, что женщина, писавшее сии «петиции» была действительно влюблена в Роську, как кошка блудливая его хотела.

Пока по его указанию в кадровых архивах рылся его человек, Ростислав вспоминал.

Составил целый список кандидаток, что были рядом на тот момент. Зачеркивал и злился, что в глаза бросалось имя, которое пришло на ум сразу, без запинки. Жена командира части положила на Голубева глаз.

Катька, что умела слушать, подбираться к людям близко, прикидываясь хорошенькой. Сама создавала другим проблемы, и сама их решала, оставляя дураков в должниках. Поговаривали, что ее даже муженек опасался. Ехидна настолько хитра, что не знаешь в каком месте выскочит, если перейдешь ей дорогу.

Тех, кто не поддавался ее манипуляциям можно было по пальцам пересчитать.

Вспомнилась небольшая вечеринка по поводу Дня офицеров. Небольшой клуб, пропахший сыростью и старыми тряпками, называемыми костюмами, гниющими в коробках. Скрипучий деревянный пол. Танцы под «Белые розы» и тусклый прожектор в паутине. Смех подвыпивших гвардейцев. Женщины принарядились в свои лучшие наряды и сбились в пеструю стайку, чтобы посекретничать. Лукавые взгляды, ожидающие приглашения на «медляк».

— Смотри, Голубев, Катька на тебя глаз положила, — Нияз лениво цедил почти что настоящий «армянский коньяк», который гнала супруга старшины из еловых шишек.

Он заметил нездоровое внимание к другу... Как Катерина начинает кокетничать, громко говорить в присутствии Роста. За столом чуть не упала на него, потянувшись за салатом «Оливье». Завистливый блеск в маленьких поросячьих глазках в сторону Нины. Блеск к чужому, налаженному благополучию.

Льстивые речи: «Нин, у твоего-то такие руки, что можно гвозди забивать. Синяков не оставляет?»

Воспитанная Нина покраснела и не нашлась, что ответить.

— Да пошла она, — пьяненько фыркнул Ростислав, качнувшись на ногах со стаканом «коньяка» в руке. — Я жену свою люблю, Нину. Она мой главный «актив», опора и отрада. Жирная пусть катится нахрен.

Только сейчас пришла мысль, что Катька могла и подслушать их нетрезвый треп.

Затаиться. А как еще побольнее ударить? Только обличив честного мужика, который дорожит семьей непременно в чем-то грязном, постыдном. В измене.

Остальное додумать можно. Сопоставить факты. Вальку — дурочку просто использовали, как инструмент мести. Знать бы подробности... Как удобно, что Разгуляевой не стало.

Как раз сегодня Бурову позвонили и доложили, чей почерк схож с письмами. Он особенно не удивился. К тому же Катька сама приехала потоптаться на костях Голубева, порадоваться чужому горю. Щадить бывшую королеву части он не собирался. Тем более, что закончилось ее правление. Давно. Теперь Катюха —обычная разведенка и тварь. Тварью была и тварью осталась.

Надо было Машу предупредить. Срочно! Нияз надеялся, что удастся поговорить на улице. Ждал ее, ждал. Сигарету выкурил. Поднялся обратно на этаж. А там…

Нина! Хрупкая, нежная училка полезла в драку. Догадалась, родимая. И у нее щелкнуло в голове.

Буров больше не думал. Размашистыми шагами дошел до нее. Поднял, как ребенка на руки. Прижал к груди. Она только охнуть успела. Глаза на него прибавила, боясь пошевелиться.

— НУ, все, все, Нин. Она свое получит. Не стоит об «это» прекрасные руки марать,

— поцеловал в щеку; по которой текла слезинка. Вкусная. У женщины, которую он любил столько лет, соленые слезы — нектар.

— 0-0у — забулькала Катька. — И ты, Буров, туда же... Что вы в ней все находите? Щеклая, взяться не за что, — запыхтела, пробуя подняться. Обвела мужчин в комнате презрительным взглядом. Никто из них руки не предложил.

— У Нины есть душа, в отличие от некоторых, — Нияз остановился в проходе ко всем широкой спиной. Лишь голову слега повернул, чтобы ответить. Дотопал до кухни. Осторожно опустил свою ношу на табурет. Повернулся к замершим работникам.

— Всем спасибо, можете идти. Вот, на «чай», — вынул подготовленные две красных купюры из кармана брюк.

Найдя чистый стакан, налил воды. Поставил перед Ниной на стол. Вздохнул. Сел рядом, сложив руки перед собой. Опустил седеющую темную голову.

— Прости, Нина, что не догадался раньше. Моя вина не меньше. Не уберег товарища.

Мария выдержала паузу, когда Буров скрылся за углом с ее матерью на руках.

Обвела притихших гостей взглядом. Никого не упустила... И ту мокрую дамочку, что решила всхлипывать и прикинуться обиженно.

— Спасибо, что приехали почтить память папы. У нас остался еще рыбный пирог. Выносить?

Это было грубо. Мужчины неловко отводили глаза. Большинство засобиралось. Те, кто приложился к алкоголю сильнее, не уловили в тоне младшей хозяйки подтекста.

Их пришлось выводить более трезвым товарищам. Гостиная начинала пустеть.

Входные двери хлопали, отсчитывая убывших сослуживцев.

— Особое приглашение нужно? — Маша подошла ближе к усевшейся за стол полной женщине. Она еще не знала подробностей, но чувствовала, что эта крикливая тетка неспроста получила подзатыльников от мамы.

Екатерина чуть не выронила телефон в недоеденный борщ, сделав постную мину, повернулась к ней. Смерила взглядом, типа, что за малявка ей вздумала указывать.

Мало того, что облила кислотной жидкостью, еще и голос поднимать на старшее поколение вздумала. «Никакого воспитания Голубевы дочери не привили» —читалось во всем ее вызывающем развороте. Катька проследила, куда смотрит рыжая дрянь и отодвинула от себя суп подальше. Жижа всколыхнулась и выплеснулась через край. На белой скатерти расползалось пятно в бордовых тонах.

— Хорошо, что у Ростислава еще один отпрыск имеется, — самодовольная улыбка расползлась от уха до уха — Старшенькая явно не удалась — Фыркнула презрительно.

Мария опешила. «Жаба в курсе, что у отца есть внебрачный ребенок?» — рука непроизвольно сжалась в кулак, всаживая ногти в кожу ладоней. Еще слово и она ей вдарит по наглой роже. Заявилась на поминки позлорадствовать?

— Никаких других официальных детей у папы не значится. Я — единственная наследница. А, иное может доказать только ДНК-экспертиза. Есть результаты? —Маша подняла брови и поняла, что попала в точку. В самую суть. Нет у склизкой ни хрена. Вон как поросячьи глазки забегали и ответить ей не чего.

Самозваная предсказательница родственников надула губы, словно обиженный ребенок, у которого отняли конфету. Но в глазах плескалась злоба, тщательно скрываемая за маской показного равнодушия.

— Не стоит так нервничать, Машенька. Я лишь констатирую факт Твой отец был любвеобильным человеком. И вполне мог оставить после себя не только тебя.

— Мог, но не оставил. Иначе бы ты не маячила здесь, как назойливая муха, —отрезала Маша, стараясь сохранять спокойствие. Внутри все кипело от ярости. Эта змея явно пришла сюда не просто так. Ей что-то нужно. Мария перевела взгляд на кабинет отца, где она нашла те самые письма. Задумчиво прикусила уголок нижней губы.

— Время покажет кто прав, а кто нет. Жизнь полна сюрпризов, — прошипела гостья. — Ты такая наивная, Машенька. думаешь, все решают бумажки?

— Все решает правда! — прорычала Мария. Терпение ее было на исходе. В груди жгло, словно она ядреной смеси с перцем хлебнула. — А, таким как ты... Очень плохо спится по ночам, их кошмары мучают. Мертвые приходят за ответами.

Все в ее гоноре и этом «ты» показывало крайнюю степень неуважения с примесью брезгливости.

Забавно, как у Екатерины дернулся нос, как у кролика, у которого отобрали морковку. На лбу выступили капли пота. Задышала часто, словно испугом подавилась. Катька отвернулась, пряча взгляд. Она явно не ожидала такого напора от молодухи. Характер-то папенькин, ничего от Нинки нет.

— Нахалка! — из губ интриганки звучало как комплимент — Вы еще у меня попляшите вместе с мамашей. Я такое вам устро-ю.

Катерина подавилась, заметив нового свидетеля их ссоры, маячившего в проходе.

Воздух не в то горло пошел. Она закашлялась, размахивая руками, словно задыхаться начала.

— Простите, дверь была открыта. Я стучал, — парень переминался с ноги на ногу.

Неузнаваемые черты лица. Под носом у подростка пробивается первый пушок усиков. — здесь Голубевы живут?

— Буров, ты совсем дурак? Как это, любишь? Мне... Я старше тебя на шесть лет. На целую жизнь старее. Ты же другом был Ростислав... — ее руки перебирали кружевной воротничок у шеи. Каждую завитушку прощупала, а его за столько лет не поняла, не почувствовала. Разве так бывает?

Несколько минут прошло с тех пор, как Нияз закрыл двери на кухню, подперев ручку стулом и заговорил о своих чувствах. Спокойный, ровный голос. Глаза в глаза. Уверенно, с каким-то даже нажимом. Еще бы лампу в глаза для эффекта проникновенного допроса.

«Нашел время — сердилась Нина то ли на него, то ли на себя, что из замороженного состояния превратилась в кипящий вулкан. Там гости за стеной.

Дочь Маша! Какой абсурд.. Сердце жгло от его признания. На пальце пульсировало обручальное кольцо, которое стало свободно «бродить» после смерти мужа.

— Нияз, послушай, это безумие. Ты хороший, очень хороший, но.. — Нина запнулась, не зная, как подобрать слова, чтобы не ранить. Ей хотелось сохранить его дружбу, но теперь, после этого признания, все казалось хрупким и невозможным. Она сама запуталась в мыслях. — Быть вместе? Боже мой, какой бред. Идиотизм, — закрыла лицо руками.

— Я знаю, что сейчас неподходящий момент, — наконец произнес Нияз, нарушив тишину —И, возможно, я ошибся, сказав это сейчас. Но я не мог больше молчать.

Мне нужно было, чтобы ты знала.

Смотрел на нее, как дикий и голодный зверь, истосковавшийся по ласке. Грудь ходуном. Энергетика воина, не привыкшего отступать. Буров возьмет свою последнюю «высоту», какой бы цена ни была. Раскидает доли от бизнеса детям.

Оставит целеустремленную Машку во главе фирмы и уйдет на покой... С ней. К ней. Под одну крышу. Разве они не заслужили быть счастливыми? Плевать, кто и что скажет. С самой высокой колокольни!

— Не тороплю, Нина. Понимаю, что все для тебя неожиданно.

Нияз ждал, затаив дыхание. Каждая секунда казалась вечностью. Он готов был услышать любой ответ, принять любое решение. Главное, чтобы она знала. Знала о его чувствах, о его желаниях, о его мечте — быть рядом всегда. До последнего вздоха.

Тихий прерывистый шепот Нины, словно ей воздуха не хватало в легких.

— Не знаю, что сказать. Удивил, так удивил... Буров ты больной на всю голову.

Знаешь об этом? — выгнула одну бровь, став строгой учительницей.

— Знаю, — кивнул, расцветая белозубой улыбкой. — Ты не сказала «нет», моя голуба. Не контузила сковородой, — рассмеялся облегченно и нервно. Пригладил темные волосы пятерней. — Самое страшное — позади. Я признался, Нин и как видишь, разрыв сердца не получил, — развел ручищами в стороны. — Еще раз намекнешь, что я молокосос, обижусь. Нина-а-а. Моя Нина, — подался вперед и взял в плен ее тонкие руки. Губами прижался к ладони. Потерся, словно ручной щетиной об ее кожу, как кот, который хотел собой пометить.

— Но, не сказала «да»! — она смотрела на него, будто не могла поверить, что все происходит на самом деле. Ущипнуть бы себя, что не сон.

Нет больше переживаний об измене мужа. О том, что мелют за ее спиной.

Отпустило. Вышибло из груди одним точным и прицельным «ударом».

— Ты не сказала, Нин, как узнала про Катьку? — резко поднял на нее темные карие глаза, прогоняя пелену удовольствия от нахождения рядом любимой женщины. Рук ее не выпустил, осторожно массируя каждую фалангу пальчика по отдельности.

Уши смешно зашевелились, как у сторожевого пса.

— Знаешь, как по хребту шандарахнуло. Нет, правда. Увидев сегодня ее довольную рожу, сложилось все в голове. Звонки, с неискренним сочувствием. Подробности, которые мог знать только человек, погруженный в «тему». Нияз, я только сегодня поняла, кто все это время водил меня за нос.. — горестно хмыкнула, закачав толовой: «Надо же, насколько глупой была».

— Хорошие люди, судят других по себе. Не кори себя. Ясновидящих среди нас нет.

Нин, просто больше не марай свои прекрасные ручки об эту как... Ладно? У тебя есть я, голубка.

Скова «клюнул» губами в ладонь. Еще и еще.. Увлекся, пока ему по плечу не хлопнули, прекращая непотребство.

Вовремя постучали в тонкую перегородку двери с непрозрачным стеклом.

— Нина, тебе нужно отпустить. Ты как будто на грани. Столько всего легло на твои плечи... И я не отступлю, буду бороться, Нин. За тебя. За нас. Голубь тоже понимал, какую женщину взял в жены. Поверь мне, очень даже понимал. Человек, прошедший через ад и оставшийся все таким же добрым — самый красивый на свете человек. Моделям до тебя как до Луны пешком, Нина, — понизив голос, выговорил проникновенно, сверкая глазами.

Снова постучали в двери, уже настойчивей.

— Мама, у вас там все хорошо? — мяукала Машуля за тонкой перегородкой и дергала ручку. Подпирающий стул дребезжал, скоблил ножками по полу... Но, похоже, ему осталось недолго держать оборону. В баррикадах наметился просвет. Очень скоро любопытный нос сможет просунуться.

— Упертая у она тебя, — растянул губы в нахальную улыбку Нияз, мотнув головой на источник шума. — Машка мне, как родная.

Нина устало прикрыла глаза, чувствуя, как слова Нияза, словно теплый плед, окутывают ее измученную душу. В них была такая искренность, такая неприкрытая любовь, что на миг ей показалось, будто она тонет в океане его тепла.

"Отпустить...” Как же это сложно, кода каждый вдох пропитан болью, когда прошлое цепко держит за ноги, не давая сделать шаг вперед. Но в глубине души она знала, что Нияз прав. Она действительно на грани. И ее срыв с дракой тому подтверждение.

Отвечать не нужно. Оба понимали, что каких-либо решений Голубева сегодня не примет. Нужно еще закончить этот сложный день.

— Сейчас, Маша, сейчас, — крикнула Нина, собирая остатки сил. Она оттолкнула Нияза, подошла к двери и, собравшись с духом, убрала стул. Машуля, с взъерошенными волосами и испуганными глазами, тут же заполнила собой свободное пространство. Осмотрелась, огляделась. Особенно тщательно прошлась взглядом по матери. Прищурилась на Бурова, словно обвинить его в чем-то хотела.

Поджала губы в знак осуждение. Тот только руками развел: «Такие дела».

— Мам, разошлись все. Ну, почти, — моргнула, соображая, как преподнести известие о новом госте. Нина Голубева — не глупая, она сразу все поймет. — Там это... Кирилл Разгуляев пришел.

И сдулась, втянув щеки и опустив взгляд в пол.

— Чего-0-0? — соскочил Нияз, чуть не опрокинув свое седельное место. Прошел как ураган рядом, подвинув женщин с прохода... Кинул по пути на растерянную Нину взгляд: «Я все решу». Поступь тяжелая, как у быка. Сразу видно, кто в их окружении носит трусы с надписью "Тhе Boss".

— Не бойся, пацан, больно не будет, — подталкивал Нияз растерянного Кирилла в спину к двери частной клиники. — Нужно разрубить этот «Гордиев узел», узнать наконец правду. Мы сделаем тест ДНК, сравнив тебя и Машу. Если он разбавит хоть какие-то проценты, что вы родственники по крови, то можешь смело, как говорит твоя тетка, подавать в суд на наследство. Плюнешь в пробирку и все... — зачем-то подмигнул Марие. И вообще, Буров был в прекрасном расположении духа. После тега-тет с Ниночкой у него уже не будет «как прежде». Перед уходом успел поймать ее теплую ладонь, сжать осторожно. Обещать одними горящими глазами, что все будет «хорошо».

— Здесь подпишите, что соглашаетесь на добровольную сдачу биоматериала, —им подсунули расписки. Затем провели в лабораторию. Вся процедура длилась не более десяти минут.

— Результаты будут у вас на электронной почте, которую вы указали в анкете, —девушка администратор меланхолично взглянула на них, выдав механическую улыбку.

— Все? — Кирилл был подавлен, он не ожидал, что его родство будет кто-то оспаривать. Топтался на одном месте, уставившись на асфальт под ногами.

С детства Киру внушали, что Голубев Ростислав — папка. А кто же еще? Матери давно не стало, она не может рассказать, как было на самом деле. Взрослая красивая женщина, что стояла рядом была совсем ни как сестра. Никакой теплоты в карих глазах Её лицо оставалось непроницаемым, как у сфинкса. Кирилл чувствовал себя гадким утенком среди стаи хищных птиц Чужое все вокруг, неприятное. Шум машин. Люди снуют туда сюда, никто друг с другом не здоровается.

— Поехали, поживешь пока у меня. Потом отправим тебя обратно к... — не успел завершить фразу Нияз.

— Не надо обратно! — выкрикнул Кирилл, замотав головой. Столько в его взгляде было протеста и подросткового упрямства. Но, не только это. — Я там никому не нужен. Никому! Я учиться хочу, а тетка заставляет меня идти работать на ферму. Не поеду-у-у! — задергался весь, заметался, будто хотел сбежать.

— Тихо-тихо! Успокойся. Скажи толком? Ты ведь девятый класс закончил? —вступилась Маша, кинув на Бурова взгляд: «Не спугни. Ищи его потом в подворотнях».

— Ага, — шмыгнул курносым носом парень. — Хочу быть как батя, военным.

На почту Маши с самого утра пришел файл из лаборатории. Она с первого раза не смогла его открыть, промазала стрелкой «мыши». Перед глазами плясали цифры, буквы. Внизу приписка:

«С цепью определения родства тестируемых лиц. Было исследование хромосомы. Результаты исследования, присущи людям не связанными линиями родства. вероятность равна — нулю».

Мария нервно пшикнула, ударила по столу кулаком. Она знала! Знала, мать его! Их ничего не связывает с Кириллом, кроме злого умысла третьих лиц. Отправив копию на почту Нияза, Маша схватив сумочку, поскакала в его кабинет, только рыжие волосы назад... Бежать недалеко, через две двери и налево.

— Можно? — крякнула, побрякавшись для формальности, и тут же сунула нос в кабинет.

— Ты уже наполовину зашла, входи полностью, — кивнул Буров, отвлекаясь от отчета на компьютерном мониторе.

Нияз откинулся на спинку кресла, сложив руки в замок на животе. Он был в прекрасном расположении духа. Третью неделю ухаживает за Ниночкой и лед тронулся... Да! Вчера вечером позволила ручку свою поцеловать. Если так дальше пойдет, через год он потрогает ее колено... Угу.

— Пришел результат из клиники. Я его отправила вам на почту, — ее улыбка была больше похожа на оскал. Голос дрожит от нетерпения всему миру рассказать сногсшибательную новость.

— Нуу-и Изки? Что там? — он уже знал ответ, но пусть сама скажет. Машку же разорвет, если она сейчас на него свои писки-визги не выплеснет.

— Кирилл мне — никто! Ни брат, ни сват, ни пятое колесо от телеги. Левый парень, которого подкинули моему отцу, чтобы дергать за ниточки, — она плюхнулась на свободный стул и смотрела на темноволосого мужчину во все глаза, пылая от ярости и радости одновременно.

Буров ее выслушал и кивнул.

— Те письма писала Катерина. Ее почерк, судя по экспертизе. Всю жизнь она завидовала Нине. Хотела Роську с ней развести... А, не получилось. Ну, что об этой гадюке вспоминать? Она свое получила. Я ведь тоже без дела не сидел. Вскрылись кое-какие махинации с обеспечением в части, где она заведовала на складе. Срока давности по подобным преступлениям — нет. Катьку-генеральшу уже арестовали и описали все движимое и недвижимое имущесто.

Маша налила себе водички из графина. От новостей кружилась голова. Так стало жаль отца, хоть плачь. Нияз ее не трогал, дал время успокоиться и осмыслить, — Что будем делать с Кириллом? — сделала еще глоток, запивая горечь во рту.

— Парень поступит в Пермское Суворовское Военное училище. Будет на полном государственном обеспечении. От нас подальше... Остальное зависит от него, —Буров, вздернув подбородок, поскоблил у горла.

— то есть, все закончилось? Как же теперь... — Мария хлопала глазами, словно сбилась с пути и всплыли другие указатели, со странными названиями, например: «Пойди туда, не зная, куда...»

— Сожги нахрен остальные письма и забудь. В них нет правды, — он крутанулся в кресле и пошел к панорамному окну, чтобы увидеть не только небо, а еще позвонить Нине, услышать ее голос. Нияз стал зависим от этой маленькой женщины. И чем дальше, тем сильнее вязнет.

— Нина? — сердце зашлось в динамичной дроби, стоило ей ответить: «Да?».

Маша осторожно прикрыла за собой дверь. Потопталась немного. Поскольку, у нее все дела на сегодня уже завершены, основное начальство не будет против, если она смотается домой... Пораньше.

Скинув туфли у порога, Мария прошла сразу в большую комнату. Вытащила из шкафа остатки писанины. Покрутила, повертела. Потусовала, дойдя до последнего.

Какое-то шестое чувство сработало. Молодая женщина открыла последний конверт и нашла там целых два сложенных листа. Один отличался тем, что был на чистой белой бумаге.

«Родная моя Маша, знаю, что письма попали именно к тебе. Мой любознательный исследователь всего, точно найдет разгадку из постыдного прошлого своего отца.

Верю, что ты сможешь докопаться до истины, сделать то, что не смог урегулировать я. Маш, ты поступишь по совести. Даже не сомневаюсь. Найдешь лучшее решение, чем я прятался за своей виной ошибок. Знай, что всегда любил только твою маму.

Жаль, что не смог сделать ее счастливой, лоханулся, как прыщавый срочник, не распознал угрозы.

Если ты читаешь эти строки, значит меня больше нет. Я остался только в тебе и старых выцветших фотографиях. Прости своего старика. Будь сильной и смелой, дочка. Не падай ни перед кем на колени.

Извини, но я не вижу тебя с Максом, где все долго и навсегда. Не твой человек, ненадежный партнер. Однажды ты поймешь. Но, решать, конечно, тебе.

В вашей с Ниной жизни обязательно появится Буров. Сукин сын давно и плотно влюблен в мою жену. Ему можно доверять, ни разу не подвел. Не пытался вбить клинья между мной и женой. После. После меня, он не станет вздыхать в сторонке, ринется завоевывать Нину. Уверен, он сможет сделать ее счастливой.

Прощай, рыжик. Не держи на меня зла. Люблю вечно. Папа»

Слезы капали на бумагу, размывая последние строчки.

Чужими не стали. Отец оставил для Маши только светлую память. Жаль, что ничего ни исправить, ни изменить. Жаль, что он не смог открыться раньше. Сильный человек со своими загонами и своеобразным понятием о чести. Возможно, он боялся увидеть ту первую реакцию, что захватила дочь целиком. Понадобилось время, чтобы со всем разобраться, найти виновных. Помочь не брату.

Кирилл учится и не жалуется на судьбу. Звонит Маше по субботам, в родительский день и отчитывается о своих успехах. Она не смогла оттолкнуть парня, которому даже позвонить больше некому... А, так, он говорит сокурсникам, что у него есть старшая сестра. От нее приходят посылки с печеньем и конфетами и разные книги, носки и всякие тюбики для гигиены. Над первой «передачкой» с трогательной запиской: «Не ешь все сразу, живот заболит», Кир разрыдался, как маленький. Он тянул эту вкусность, оставив себе только одну пачку печенья и горстку конфет.

Остальное положил в «общак», как было положено. Именно эти посылки от Маши не сделали его изгоем среди сверстников. Да. Кирилл тоже кому-то нужен. Пусть, человеку не по крови.

Нияз выкрал свою Нину на дачу и года не прошло. Скинул приказ на Марию Ростиславовну Голубеву, что оставляет ее за главную в фирме. Отключил телефон.

Запретил даже Машке им звонить в свой медовый месяц. Упорством и терпением он завоевал Снежную королеву. Добился своей мечты.

Утром, просыпалась Нина от запаха кофе и цветов. Если Буров не находил хоть какую-то ромашку, то просто надирал ветки рябины и березы. Часто с какими-то жуками, что заползали к ней на подушку.

Однажды, Нине на нос взобрался паук. Ух, верещала она на весь коттеджный поселок, отмахиваясь от шестилапого. Нияз прибежал, думая, что на любимую напали бандиты. Готов был сразиться, как минимум, с целым взводом, голыми руками шеи свернуть. А, там.. Крохотный паук, которого добивала Нина «веником», такая очаровательная в своем гневе и в ночной шелковой рубашке.

Буров схватил букашку двумя пальцами и выкинул в окно. Спас! Заслужил поцелуй.

Романтик! Осмотрел всю спальню, чтобы больше никакой живности не было и после десятка поцелуев, отправился готовить завтрак.

Обязательно омлет по личному рецепту... И к кухне ее вообще не допускал, готовя не хуже любого шеф-повара ресторана. Лучше бы так он готовил речь, чтобы позвать Нину замуж. В грехе живут, надо сказать, что в очень фантастическом грехе. Но, свой последний и такой долгожданный брак, Нияз все же планировал тщательно.

Буров обзвонил своих детей и Маше не забыл набить короткое сообщение:

«Срочно! Ко мне на дачу. Адрес.»

Перепугал Марию до колик в животе. Она так мчалась на своей новой машине, нисколько не жалея внешнюю обшивку. Периферийные дороги, сами знаете, какие у нас — камни во все стороны летят, не знаешь на какой колее колесо пробьет.

— Вам помочь? — из внедорожника выпрыгнул крепкий мужчина, заметив рыжую красивую девушку, скачущую вокруг автомобиля, как белка.

— Если не трудно, — Маша посмотрела на домкрат в своей руке, как на врага.

Связь пропала еще полтора километра назад. гребаная дыра в жопе мира — вот куда ее занесло. Справа лес и слева лес. Можно к вечеру подвывать с волками.

«Интересно, откуда здесь в груши водятся такие экземпляры?» — без зазрения совести рассматривала мускулы мужчины. Как ловко он управляется с пробитым колесом и меняет запаску. Вполне симпатичный, если рассмотреть поближе. Лет примерно за тридцать. Никаких обручалок на среднем пальце правой руки.

— Матвей, — представился новый знакомый, вытирая руки об влажные салфетки, которые протянула ему Мария.

— Маша, — промурлыкала последняя, стрельнув на него глазками.

— Куда так спешили, Мария? — поднял умиленно бровки домиком, и она замерла, почувствовав то самое волнение в груди и сухость во рту. Влажные ладошки.

— Так нам по пути, — Матвей услышал название поселка. — Осталось всего ничего. Поезжайте за мной, Маша.

Они, не сговариваясь, припарковались у двухэтажного дома из бруса. Синхронно хлопнув дверьми, переглянулись. Посмотрели опять на поместье барина Бурова.

— Таа-ак, Мария... Вы новая пассия моего отчима? — разочарованно протянул Матвей и глаза его, красивого синего цвета погасли.

— Вот еще! — возмутилась Маша, покраснев, что ее заподозрили в связи с боссом.

Нет, она слышала, как в фирме шептались за спиной, делая предположения о ее «особом положении». Там было не так обидно, как сейчас.

Объяснить не успела.

— Дочка — Нина Ивановна выскочила как птица на крыльцо и «полетела» в ее сторону, только платок красивый в русском-народном стиле с узорами под гжель развивался по ветру. — И тебя позвал, конспиратор? — обернулась назад, пряча таинственную улыбку.

— А вы должно быть, Матвей? Сын второй жены? — прищурилась строго, посматривая на еще одного гостя. Не первого и не последнего за сегодняшний день. Траву мнут уже несколько машин вдоль забора.

— Да, — кивнул синеглазый и начал о чем-то догадываться, нахмурился, выказывая мыслительный процесс.

— Проходите в дом, Нияз занят другими родственниками на заднем дворе. Я украду у вас свою Машеньку, — подхватила рыжую дочь под руку, якобы не замечая, как у Маши округлили глаза на ее: «У вас»?

— Мам, чего происходит? Я неслась как на пожар, передумав всякое-разное по пути. Думала, с тобой что-то случилось, — Маша облегченно выдохнула, поняв, что мать в целости и здравии стоит перед ней. Правда, что-то недоговаривает.

— Это все Буров устроил, — пожала плечами старшая из женщин. — Под видом срочных сборов, позвал всех на шашлыки. Думаю, будет меня знакомить со своими.

— ОЙ, мам, как здорово! — любопытно захлопала Маша глазами. Ей один «свой» уже приглянулся. Хоть и хам, что подумал плохо про нее. Можно сделать вид, что обиделась.

— Кхе. Родные мои, — поднялся Нияз горой над празднично накрытым столом.

Прокатился взглядом по каждому, никого не упустив. — Я хочу представить вам, свою будущую жену — Нину.

Сидящие загудели, зашептались. Запереглядывались: «Та самая?».

— Нина, ты ведь не откажешь мне, правда? Я этого не переживу, — схватился за сердце. Темно-карие глаза повлажнели от избытка чувств. — Выходи за меня замуж, любимая.

На одно колено не упал. Просто вынул небольшую бархатную коробочку из кармана и откинув крышку, протянул ей колечко в ажурном сплетении с россыпью сверкающих камушков.

Повисла тишина. Все повернулись в сторону маленькой женщины с летим румянцем на щеках.

— Ладно, Буров. Уговорил, — кивнула Нина Ивановна и протянула свою руку, чтобы ее окольцевали.

— И фамилию мою возьмешь? — его один глаз дернулся, словно не поверил своему счастью.

— Возьму, — старшая Голубева посмотрела на дочку, вкладывая посыл: «Теперь ты последняя в роду. Отпускаешь?». Мария махнула ресницами, что «да».

Дальше были разговоры и планы, когда лучше устроить церемонию. Взрослые дети Бурова приняли его выбор, осторожно присматриваясь к новой мачехе. Ведь это была именно «та самая», кого отец не мог забыть на протяжении многих лет. Тем и объяснял свой уход из семьи.

— Извини, что я неправильно подумал, — к Маше подошел Матвей, когда она теребила малину где-то на дальнем участке, методично отправляя в рот по ягодке.

— Бывает, — философски ответила, девушка, не отрываясь от своего занятия. Ей просто сложно поднять на него глаза. Увидеть яркие синие омуты на непропорциональном лице с высоким лбом и упрямой квадратной челюстью.

Пахло сладкой ягодой и резким выбросом тестостерона. маша догадливая особа.

Она поняла, что понравилась пасынку Нияза. Теперь уже будущего отчима.

Заблудиться можно во всех этих родственных связях. У Маши была маленькая семья, а теперь она едва запомнила имена своих сводных братьев.

— Не шевелись, на тебе сидит оса, — прошептал интимно Матвей и выпустил какой-то странный вздох, похожий на стон.

Маша опустила глаза и заметила полосатую вредительницу с крылышками, ползущую по краю ее декольте хлопковой блузки с полукруглым отворотом без пуговиц. Она-то прямо с работы стартанула, как получила нелепое послание. В чем была. Узкая юбка совсем не приспособлена для гуляния по саду, лазаний по кустам.

Но, так захотелось спелой малины

— И че? — Машка одним щелчком сбила крылатую дрянь со своей одежды. Нашел чем напугать? Это же не налоговая и роспотребнадзор? Эти хуже целого осиного гнезда.

— Самостоятельная. Да? — расстроился Матвей. — Подожди, это ведь тебе батя доверил фирму? Теперь я понимаю, кто из наших действительно с железными яйцами уродился. Братья бы не потянули бизнес. Один художник, у второго только игры в танчики на уме. Младший еще не дорос.

— А. ты? — заикнулась Маша, бросив на высокого мужчину косой короткий взгляд.

— У меня своя сеть шиномонтажек и автомастерских. В его деньгах не нуждаюсь.

— высказал с претензией, что он самодостаточный мужик, подачек ни от кого не ждет.

— Понятно, — Мария закинула в еще одну ягоду в рот.

— Что тебе понятно? Я еще ничего не рассказал толком, — Матвея задело пренебрежение, с каким эта всезнайка задирает нос. Он фыркнул, махнув рукой и отправился к остальным. Маша проводила вспыльчивого кавалера задумчивым взглядом.

— Что, наши дети не могут найти общий язык? — Нина, откинувшись на грудь жениха, наблюдала всю сцену. Они сидели на мягких садовых качелях в обнимочку, попивая ягодную слабоалкогольную наливку, которую наколдовал Нияз.

— Матвея она сильно зацепила. Оба упертые и погорячиться могут. Смотри, опять рожу в ее сторону воротит. Точно тебе говорю, он ее так просто не оставит в покое.

— Звучит страшновато, — Нина качнула ногой.

— Нееет он Машку потянет. Вот увидишь. ЕЙ мало кто подойдет с таким независимым характером. Чем ее только заморыш Максимка взял?

— Поживем — увидим. Вроде, парень не плохой, — улыбнулась Нина, радуясь его крепкому плечу и поддержке. Тому, как восприняли его дети их скорую свадьбу.

Солнце догорало в закате. Свежий ветерок доносил щебетание птиц. Такие моменты, как сегодня, всегда будут хранимы в сердце.