Ross King

THE SHORTEST HISTORY OF ANCIENT ROME

A Millennium of Western Civilization, from Kingdom to Republic to Empire – A Retelling for Our Times

Ромул, Рем и волчица / Cebas / iStock; Самнитский воин / Sunny Celeste / Alamy Stock Photo; Ганнибал / Fratelli Alinari / Wikimedia Commons; Сулла / Wikimedia Commons; Цезарь / Wikimedia Commons; Алтарь Мира (Ara Pacis) / piola666 / iStock; Ian Dagnall / Alamy Stock Photo; Термы Каракаллы / фотография автора; Колонна Траяна / Matthias Kabel / Wikimedia Commons

Промучившись от жары столь сильной, что земля обжигала ступни, а припой на сосудах для питья плавился, римские легионеры, исследовавшие Нил, оказались в заросшем болоте. Они добрались до огромного болота Судд на территории современного Южного Судана, почти в 2500 километрах к югу от Александрии. Эти непролазные дебри смущали даже местных проводников, однако римским отрядам удалось пробиться вверх по течению еще на 800 километров и наконец дойти до гремящего меж двух громадных скал водопада – в наши дни он называется Мерчисон-Фолс, или водопад Кабарега в Уганде[1].

Эту примечательную историю рассказали по возвращении в Рим философу и государственному деятелю Сенеке Младшему два центуриона, принимавшие участие в походе примерно в 60 году. Экспедицию отправил римский император Нерон, целью было найти исток Нила и, вероятно, также собрать информацию для предполагаемого вторжения в Эфиопию. Из-за смерти Нерона эта африканская одиссея не продвинулась дальше, а вот в других частях ойкумены римляне оставили гораздо более глубокий и непреходящий след, результат таких же стремлений и преодоления.

Римская империя распространилась на огромные расстояния и охватила огромные же промежутки времени. Она просуществовала более пятисот лет, с правления Августа (началось в 27 году до н. э.) до падения Западной империи в 476 году. На пике она тянулась от Ирландского моря, охватывала весь Средиземноморский бассейн, доходила до берегов Каспийского моря и Персидского залива. Она занимала целиком или частично территории более чем 25 разных стран, в том числе таких отдаленных (от Рима), как Азербайджан, Саудовская Аравия, Ирак, Украина и Англия – последняя, по словам недоверчивого римского историка, находилась «за пределами ойкумены»[2]. Археологи обнаружили римские монеты и другие предметы на севере Англии, к югу от Тимбукту, на востоке нашли клад монет в Аль-Мадхарибе, Йемен, на самом юге Аравийского полуострова. Горшки, в которых когда-то хранилась любимая римская приправа, ферментированный рыбный соус гарум, находили в Тамилнаде, близ побережья Бенгальского залива. Местный народ, тамилы, называли римлян «явана»[3].

Масштаб и размах торговой, культурной и промышленной деятельности древних римлян засвидетельствован и во многих других местах, от вершин мира до дна морского. Ученые, исследующие образцы ледяного покрова в Гренландии и других заполярных регионах, обнаружили, что максимальный уровень загрязнения свинцом, вызванный плавкой руды в глиняных горнах, совпал с расцветом Римской империи. В то же время было найдено не менее 600 затонувших кораблей, датируемых с 100 года до н. э. до 100 года, – больше чем относящихся к тысячелетию после падения Римской империи на западе. Эти многочисленные обломки говорят не о том, что римляне были неважными мореходами или кораблестроителями, а скорее о том, насколько масштабной была морская торговля в славные дни империи[4].

От римлян осталось гораздо больше, чем загрязнение воздуха, серебряные монеты и затонувшие сокровища. Они также оставили нам свою политику, законы, философию, архитектуру и – для многих стран – основы или следы своего языка. Они дали нам римские цифры, дни недели, месяцы, водопроводы, напольное отопление и бетон. Наряду с греками, с которыми римляне находились в культурном симбиозе, они заложили политические, интеллектуальные и художественные основы западной цивилизации. Они были умелыми инженерами и блестящими военными тактиками. Римские врачи, привыкшие работать с ранами гладиаторов и с жертвами эпидемий, были пионерами медицины. Изобретение водонепроницаемого бетона – его делали из вулканического пепла, например с Везувия, – позволило римлянам воздвигать великолепные, вызывающие шок и трепет сооружения, а также строить гавани и порты, способствовавшие расширению торговли в дальние земли.

Но что такое Рим и кто такие римляне? В происхождении Рима, как мы увидим, перемешаны загадка и миф. Благодаря археологическим находкам с уверенностью можно сказать, только что римляне появились более двух с половиной тысячелетий назад, выделившись из группы общин железного века, разбросанных по Центральной Италии. Они постепенно одолели своих врагов на поле брани, однако самые великие их победы были не военные, а политические и культурные: они ассимилировали и вобрали в себя разнообразные племена, обитавшие на Апеннинском полуострове. Для поверженных врагов они в не меньшей степени, чем для самих себя, создали идентичность «римлян». Такую модель они будут повторять и когда их легионы неумолимо – а зачастую и жестоко – пойдут с завоевательными походами по отдаленным территориям, которые станут называться orbis Romanus (то есть «римский мир»). К I веку фраза civis Romanus sum («Я римский гражданин») стала способом похвастаться от Рима до Иерусалима. В 212 году римское гражданство распространилось практически на всех свободных людей по всей империи, сделав из огромной части населения ойкумены «римлян». К III веку римлянами считались 20 % мирового населения (а возможно, и больше) – по крайней мере 65 миллионов человек, чуть больше нынешнего населения Италии.

Откуда взялось такое потрясающее могущество – это одна из величайших историй в мире. Как задолго до прихода римлян к столь головокружительным вершинам власти и господства вопрошал античный историк Полибий: «Где найти человека столь легкомысленного или нерадивого, который не пожелал бы уразуметь, каким образом и при каких общественных учреждениях почти весь известный мир подпал единой власти римлян <…>? Никогда раньше не было ничего подобного». Этот вопрос, конечно, не перестает волновать и сегодня[5].

И древняя легенда, и общепринятые представления связывают начало римской истории с Ромулом и Ремом. В общих чертах этот миф об основании города нам всем знаком. Близнецы Ромул и Рем были сыновьями Реи Сильвии, дочери Нумитора, правившего в древнем городе Центральной Италии под названием Альба-Лонга. По приказу их двоюродного деда Амулия, отнявшего у Нумитора власть, их забрали младенцами и должны были утопить в Тибре. Те, кого принудили это сделать, проявили то ли сострадание, то ли недобросовестность и просто поставили корзину с мальчиками на мелководье, где вода омывала корзину, но не причиняла вреда детям. Их вскормила проходившая мимо волчица, а добродушный свинопас по имени Фаустул и его жена Акка спасли их и вырастили. Возмужав, мальчики показали себя отважными и сильными, совершали героические проделки, например прогоняли грабителей и не давали разбойникам уводить скот. Скрестив мечи с узурпатором Амулием, они убили его, их подлинные личности были раскрыты, и они вернули деда на его законное место. Оставив Альбу-Лонгу в его умелых руках, юные близнецы отправились восвояси, чтобы основать новый город – тот, что начиная с 753 года до н. э. будет выситься над Тибром близ того места, где обнаружила мальчиков волчица.

Все детали этой насыщенной событиями истории вызывают подозрения. Во-первых, мотив, связанный с брошенными умирать героями, которых затем выкормили животные и воспитали добросердечные поселяне, обнаруживается во множестве древних мифов о городах и государствах: от Вавилона (где по приказу деда младенца Гильгамеша сбросили с башни, его подхватил орел, а затем воспитал садовник) до Персии (дед оставил в горах Кира Великого, где его выкормила собака и спас пастух) и Греции (где царь Приам оставил своего сына Париса на склоне горы, ребенка выкормила медведица и взял к себе пастух). Иногда детей спасали волки, как произошло с Милетом, основателем одноименного греческого города. Зачастую в истории фигурируют близнецы, например Амфион и Зет, сыновья Зевса, оставленные родителями и выращенные пастухом; или Эол и Беот, сыновья Посейдона, – их выкормила корова, а обнаружил и воспитал – кто бы мог подумать? – пастух[6].

Знаменитая бронзовая скульптура, изображающая волчицу, кормящую Ромула и Рема. Волчица предположительно этрусская, V века до н. э., она появилась до распространения легенды о Ромуле и Реме. Близнецов добавили в конце XV века

Cebas / iStock

Таким образом, в истории Ромула и Рема есть все признаки широко распространенной народной сказки. Более того, во времена Античности это было не единственное объяснение основания Рима. В действительности существовало как минимум 25 различных версий того, как был основан Рим, кто был его основателем и от кого или чего произошло его название[7]. Как таковая история о брошенных близнецах, вскормленных волчицей, появилась лишь около 300 года до н. э. Несмотря на всю сомнительность, ее быстро подхватили. Образ двух младенцев, вскормленных волчицей, стал символом основания Рима. В 296 году до н. э. близ Тибра была установлена бронзовая скульптура волчицы с близнецами, а три десятилетия спустя это трио начали отчеканивать на монетах. Ранние римские историки, например Квинт Фабий Пиктор, в течение III века до н. э. разработали легенду о Ромуле и Реме. За ними (хотя и с долей скепсиса) последовали два важнейших древнеримских историка: Тит Ливий (или просто Ливий) и Дионисий Галикарнасский – оба писали в последние десятилетия I века до н. э. Ливий отмечал, что истории о началах Рима «приличны скорее твореньям поэтов», имеющим мало отношения к достоверным фактам. Однако он замечал, что город этот, каким бы туманным ни было его происхождение, получил «самую великую после богов власть»[8].

* * *

В истории о Ромуле и Реме есть и некоторые правдоподобные детали, например то, как источники описывают устройство Рима. У древних народов, например греков и этрусков, границы городов и улицы закладывались с важными обрядами. Первым шагом было отметить периметр города, проведя с помощью плуга борозду, – эта граница у римлян называлась pomerium (от латинских слов post и moerium, то есть «за стеной»). По легенде, Ромул выбрал место на Палатинском холме и начал соответствующим образом отмечать территорию. Можно представить, как он с бронзовым плугом, который тянули бык (с внешней стороны) и корова (с внутренней), шел по склону Палатина против часовой стрелки. Дойдя до места, где он собирался сделать ворота, он поднимал плуг и протаскивал его по воздуху, и это «пронесение» (по-латински «нести» будет portare) имеет один корень с латинским словом porta (ворота или дверь), а также с нашими словами «портативный», «портал» и «портье».

Когда Ромул принялся за работу, точно такие же обряды проводились примерно в 800 метрах от него, на другом холме. В римской истории неизменны семейные ссоры и убийства членов семьи, особенно братоубийства. Мы уже знакомы с раздором между братьями на примере того, как соперничал со своим братом дед Ромула и Рема. Теперь, в момент основания Рима, убийственный конфликт вспыхивает вновь. Рем выбрал место чуть к юго-западу, на Авентинском холме, и собирался основать там город Ремория. Чтобы разрешить разногласия, близнецы прибегли к авгуриям, которые толковали божественную волю, явленную в знаках природы, например в птичьем полете (термин «авгур», вероятно, происходит от латинского avis, что значит «птица»). Первым знак свыше получил Рем: над Авентином пролетело шесть птиц. Однако затем Ромул на Палатине увидел 12 птиц. Какой знак указывает на благоволение богов: тот, что получен первым, или тот, где птиц больше? Злобные насмешки переросли в ругань и драку, Рем перепрыгнул через свежепропаханную Ромулом борозду, и брат сразил его насмерть.

Когда осела пыль после этого смертельного побоища, Ромул оказался единственным правителем нового города. Это случилось 21 апреля 753 года до н. э. – в этот день до сих пор ежегодно отмечают праздник Natale di Roma[9] с парадами и шествиями по Виа-дей-Фори-Империали и гладиаторскими боями в Большом цирке. Однако эта дата – такой же вымысел, как и все прочее в этой истории: ее вычислил в I веке до н. э., в эпоху Юлия Цезаря, математик и астроном по имени Сосиген[10].

Новому городу нужны люди. Ливий пишет, что, соорудив стены и другие укрепления, Ромул стал населять Рим. Делал он это посредством политики открытых дверей, которая в краткие сроки привлекла «всякую толпу без разбора» – разношерстное множество беглых рабов и людей, скрывающихся от правосудия[11]. В основном эти новые жители были мужчинами, а это означало, что Ромулу, если он собирается создать и поддерживать римский народ, придется найти для них женщин. Он отправил посланников в соседние города, чтобы они описали преимущества браков с римлянами. Заманить соседей таким образом не удалось. «Эти посольства, – сообщает Ливий, – нигде не нашли благосклонного приема», – так как люди из соседних городов совершенно не желали отдавать своих дочерей в жены отщепенцам и головорезам из Ромуловой шайки[12].

Столкнувшись с такой неуступчивостью, Ромул обратился к отчаянным и суровым мерам. Он позвал народ из соседних городов, в том числе сабинян, соседнее племя, в Рим на праздник урожая. Соседи, которым было любопытно посмотреть, что предложит им Рим, прибыли толпами: мужья, жены, дети – и ожидали, что приятно проведут день. Их радушно приняли и произвели на них должное впечатление. А потом, в условленное время, Ромул подал сигнал своим людям, и они обнажили мечи и стали уводить всех женщин брачного возраста, что были среди гостей. После этого массового похищения между римлянами и сабинянами началась война, она прекратилась примерно через девять месяцев, когда похищенные сабинянки – многие уже беременные или даже со своими римскими младенцами на руках – стали умолять о мире. С тех пор два племени, римляне и сабиняне, заключили союз, а Ромул и глава сабинян Тит Таций стали совместно править городом Римом.

Эта последняя часть истории – политическое объединение римлян с сабинянами – несомненно, отражает историческую действительность. Римляне и в последующие века множество раз сначала воевали, а затем объединяли силы с другими племенами, ассимилировали их, обращая в свою культуру и меняя их идентичность. Это, в сущности, и стало секретом их успеха.

Итак, это и было в основе Рима: брошенные дети; кровавая распря, закончившаяся братоубийством; население, состоящее из бандитов, рабов и отверженных; массовое похищение людей; битва, разрывавшая семьи, когда отец был против зятя, а брат против сестры. В целом история эта так неприглядна, что враги Рима позднее насмехались над римлянами за это. Один из величайших врагов Рима, Митридат Понтийский, заявлял, что «волчий дух» римлян – их кровавая неутолимая жажда власти и богатства – может объясняться тем, что Ромула вскормила волчица[13]. Один историк в 1960-е годы даже пытался доказать, что эта история настолько сильно оскорбляет римское достоинство, что ее могла сочинить только вражеская пропаганда[14]. Но эта теория совершенно не объясняет, почему сами римляне относились к разным деталям этой истории с таким воодушевлением.

Как бы то ни было, становление Рима, согласно этим легендам, не предвещало ничего хорошего. Однако, как писал Ливий, несмотря на то что Рим появился «из самого низменного»[15], ему удалось снискать милость небес. Ибо составлявшие это общество отщепенцы, похитители и пленники станут родоначальниками самой мощной империи Древнего мира.

* * *

Хватит о мифологии. То, что говорит нам археология, во многом идет вразрез с литературной традицией. Вообще-то, в 753 году до н. э. Рим не надо было основывать, потому что к тому времени на склонах его холмов уже обитали люди. Археологический материал (в виде керамики) говорит о человеческом присутствии на Палатинском холме примерно с 1500 года до н. э. Свидетельств о поселениях людей нет примерно до 1000 года до н. э., когда (совпадение это или нет) в этом регионе прекратилась вулканическая активность (в окрестностях Рима 50 вулканических кратеров), предварительно засыпав территорию богатым фосфатами пеплом, что дало возможность активно развиваться сельскому хозяйству.

Бронзовая «урна-хижина» VI или VII века до н. э.

Коллекция Метрополитен-музея / Wikimedia Commons

Если бы мы могли переместиться в 900 или 800 год до н. э., мы бы обнаружили, что вершины и склоны холмов над рекой Тибр усыпаны деревнями и поселениями. Жители выращивали ячмень, полбу и просо, разводили свиней, овец и коз, ткали на станках одежду. Мертвых сжигали и хоронили в могилах, поместив прах в урны, очаровательно сделанные в форме мазанок с соломенными крышами, служивших им жилищем. В подземный мир усопших отправляли, снабдив кое-какой утварью и сосудами для хранения еды и напитков, женщинам полагались еще ткацкие грузила и пряслица: очевидно, считалось, что женщины в загробной жизни продолжат выполнять свои домашние обязанности.

Миниатюрные мечи и копья, которые тоже находят в этих могилах, говорят о том, что поселяне вступали в стычки с соседями, желавшими завладеть их завидными территориями. Крутые склоны холмов обеспечивали жителям естественную защиту, а река Тибр была источником пресной воды и путем к морю в 30 километрах ниже по течению, там, где потом появилась Остия. Поселения располагались вдоль естественных торговых и путевых артерий: не только Тибра, долина которого самая широкая в Италии, где у этой реки на протяжении 400 километров 40 притоков, – но и сети дорог, которые пересекаются в этом месте, включая ту, что ведет на север, в Этрурию – страну соседнего племени этрусков.

На этих холмах обитали дальние потомки переселенцев, которые несколькими веками ранее пришли на полуостров во время продолжительной индоевропейской миграции из Восточной Европы и Центральной Азии. Это были Latini, или латины, одно из многочисленных италийских племен (другим таким народом были сабиняне), и они обосновались в Центральной и Южной Италии около 1500 года до н. э. (а возможно, и раньше). Латины жили поселениями, разбросанными по территориям к югу от Тибра, в местности, известной под названием Лаций, которая простиралась примерно на 100 километров вдоль побережья и по материку. Рим был на самом северном краю Лация и граничил с богатыми минералами землями этрусков к северу от Тибра и с сабинянами на востоке. Наиболее значительные ранние латинские поселения были южнее Рима, в Альбанских горах. Поселения латинян, ютившиеся на месте будущего Рима, были меньше и включали Велию (она занимала гребень, соединяющий Палатинский холм с Эсквилинским) и Кверкветулан (в сущности, этакие «Дубки» на Целийском холме).

Археологических свидетельств того, что на Палатине в середине VIII века до н. э. таким драматическим образом возникло новое поселение римлян, крайне мало. Тем не менее в 2005 году археолог Андреа Карандини обнародовал свое открытие: остатки дворца на глубине 10 метров под поросшей сосняком землей на северном склоне Палатинского холма. Там был пиршественный зал и внутренний двор, и, вероятно, это было царское жилище, датируемое серединой VIII века до н. э., то есть относилось к предполагаемой эпохе Ромула и Рема. Строение находилось недалеко от датируемого тем же периодом 12-метрового остатка древней стены (может быть, она совпадает с pomerium, который пропахал Ромул?) – стену эту Карандини откопал еще в 1988 году. Хотя в важности этих открытий никто не сомневается, мнения археологов об этих находках, которые Карандини продвигает как спорное доказательство легенды о Ромуле, разнятся[16].

Как бы там ни было, в VIII веке до н. э. поселения латинов на месте будущего Рима не только постепенно становились все более многолюдными и процветающими, там стала появляться зажиточная элита. Примерно к 700 году до н. э. местные латины (или, по крайней мере, самые обеспеченные из них) хоронили усопших уже не с пряслицами и кухонной утварью, а с золотыми и серебряными украшениями, бронзовыми щитами, изысканной керамикой, а иногда даже с колесницами – это как если бы сейчас богатый человек отправился в вечность, взяв с собой для успокоения «ролекс» и «феррари».

Такая зажиточность и новая аристократическая культура роскоши во многом появилась благодаря контактам латинов с недавними переселенцами, которые называли себя «эллинами», а римляне их – Graeci (греки). Грекоязычные колонисты начали заселять южные части Апеннинского полуострова с начала VIII века до н. э. и распространились настолько, что юг полуострова получил название Мегале Хеллас (или, по-латински, Magna Graecia) – то есть «Великая Греция». Эти греческие переселенцы привезли в Италию не только горшки, вазы и обычай хоронить умерших в искусно сделанных гробницах, но и политические и культурные ценности своей родины. Они привнесли свою религию, и благодаря этому боги греческого пантеона – Афродита, Гермес, Гефест – превратились в латинских Венеру, Меркурия и Вулкана или отождествились с ними. А главное – греки привнесли идею города-государства и еще одну вещь, которую латины позаимствовали для бюрократического регулирования этих разрастающихся и все усложнявшихся политических сообществ, – свой алфавит.

В течение VII века до н. э. по всему Апеннинскому полуострову стали развиваться политические сообщества по греческой модели. Первоначально объединению разрозненных поселений мешало их расположение на холмах, разделенных долинами. Однако население увеличивалось, и жители стали объединяться в более однородное поселение, где на месте примитивных хижин появлялись более прочные дома с каменным фундаментом и черепичными крышами. Постепенно стали строиться общественные здания, закладываться площади, воздвигаться храмы и святилища, была вырыта Большая Клоака (канал, по которому сточные воды сливались в Тибр). Около 625 года до н. э. был вымощен форум – главное общественное пространство. Примерно в это время – точную дату назвать невозможно – латины из деревень вроде Кверкветулана стали считать себя римлянами, а свое расширившееся сообщество называть Римом. Возможно, название своего нового города они взяли от греческого слова ῥώμη (ромэ), что означает «мощь» или «сила». По другим версиям, это название происходит от этрусского слова rumon или rumen (река) либо от латинского ruma (сосец, грудь) – вероятная отсылка к волчице, выкормившей близнецов, или даже к «грудеобразной» форме Палатинского и Авентинского холмов. Точно можно сказать, что это название не происходит от Ромула, и гораздо более вероятно, что это его имя было взято от названия растущего нового города, когда возникла необходимость придумать миф о его происхождении.

* * *

В древности историки единогласно считали, что с VIII по VI век до н. э. Римом правили цари. В этих источниках говорится о «семи римских царях», правивших до установления Римской республики в 509 году до н. э. Династия эта выглядит подозрительно (а число царей, несомненно, вымышленное), так как тогда получается, что каждый царь должен был править примерно 35 лет – а это неправдоподобно долго для эпохи, когда средняя продолжительность жизни (если не учитывать детскую смертность) была максимум 50[17].

В традиционном изложении Ромул умер – или, как говорят некоторые, исчез во время яростной бури – после почти 50 лет правления. Тогда, согласно легенде, царская власть перешла к Нуме Помпилию, сабинянину из города Куры, что примерно в 40 километрах к северо-востоку от Рима. Царская власть в Риме не передавалась по наследству. Нового монарха выбирали собрания, состоящие как из патрициев – то есть глав богатых знатных семей, – так и представителей низких сословий – плебеев. Прежде чем выбор царя закреплялся официально, спрашивали совета у богов: проводили ритуал inauguratio, когда жрец, авгур, сидя на специальном камне с колпаком на голове и жезлом в руке, просил богов подать знак, что представленный кандидат правильный. Если с верной стороны появлялась стая птиц, происходила «инаугурация» нового царя.

Нума Помпилий, по-видимому, именно так и стал царем. Но даже если бы его не существовало, тот факт, что римляне в легенде радостно делают вторым своим царем сабинянина, показывает, даже на этой ранней стадии, насколько неоднозначно было понятие римлянина. Нума к тому же не был последним «иностранным» римским царем. Кроме сабинян у римлян были тесные (а порой воинственные) отношения с другим соседним племенем, этрусками на севере. Они населяли древнюю Этрурию – красивые плодородные земли в Центральной Италии, по большей части территорию нынешней Тосканы. Этруски славились своими ремеслами, обработкой металлов и мореплаванием. Они придавали большое значение социальному статусу, любили роскошь и удовольствия, потому и погребальные обычаи у них были сложными, а гробницы и саркофаги затейливо украшенными. Как и греки, с которыми они вели оживленную торговлю медью и оловом в обмен на керамику, это были городские люди, а в их автономных городах-государствах были укрепленные стены и каменные храмы, а дома с внутренними дворами и черепичными крышами образовывали сеть мощенных камнем улиц.

Согласно легенде, три последних римских царя были этрусками. В течение прошедшего века историки спорили о том, был ли Рим в VI веке до н. э. – иными словами, в период своего становления как города-государства – «этрусским» городом. Этруски определенно расширяли в ту эпоху свое влияние на полуострове, хотя теория об этрусском завоевании Рима и их власти в течение нескольких десятилетий недостаточно подкрепляется свидетельствами. Этрусские цари получали власть в Риме скорее не как захватчики, а как пришельцы. Стоит заметить, что пятый римский царь, он же первый из трех «этрусков», Луций Тарквиний Приск, начавший править (согласно традиционной хронологии) в 616 году до н. э., на самом деле был не этруском, а греком. Он был сыном торговца из Коринфа, бежавшего от политических волнений на родине и начавшего вести дела в этрусском городе Тарквинии (этой истории придает достоверности то, что между Этрурией и Коринфом существовали крепкие торговые связи). Тарквиний Приск, в свою очередь, перебрался со своей женой Танаквиль из Тарквиний в Рим. Это она считала переезд удачной затеей, так как увидела, как орел снял с головы ее мужа шапку, а потом вернул ее на место, – она полагала (справедливо, как выяснилось), что это знамение предрекает Тарквинию стать царем.

Следующий после Тарквиния царь, Сервий Туллий, мог быть этруском, а мог и не быть. Некоторые источники сообщают, что Сервий на самом деле был этрусским искателем приключений по имени Мастарна, другие – что он был сыном бывшего раба в хозяйстве у Тарквиния Приска. Имя Сервий происходит от servus, что по-латински означает «раб», – по-видимому, это указывает на серьезное социальное продвижение. В любом случае, как и Нума, это был персонаж, во многом вымышленный или реальный, представляющий пришлого человека, возможно чужеземца, снискавшего власть в городе, где способности ценились больше, чем кровные узы и этническая принадлежность. К несчастью для него, правление его вскоре оборвалось: его убил Луций Тарквиний Суперб, или Тарквиний Гордый, и занял его место.

Образ Тарквиния Гордого, сурового единоличного правителя, многие века неотступно преследовал римскую историю как пример стремительного и губительного перехода к тирании. Он был сыном Тарквиния Приска и женился на одной из двух дочерей Сервия Туллия. В Древнем Риме девочек называли женским вариантом имени отца (Марция от Марка, Гайя от Гая). Довольно простая схема, если только дочерей немного – а если их было больше одной, как в случае с дочерями Сервия Туллия, то их назвали Туллия Старшая (первая жена Тарквиния) и Туллия Младшая (жена брата Тарквиния). Эта младшая сестра, жестокая и целеустремленная, сподвигла столь же беспощадного Тарквиния уничтожить семью – это стало знакомым жутким мотивом в римской истории. Она уговорила Тарквиния убить ее отца, старшую сестру и мужа, затем жениться на ней и сделать ее царицей. Тарквиний повиновался, и резня закончилась тем, что Туллия Младшая переехала тело убитого отца на колеснице, забрызгивая одежду кровью. Узкий переулок, где произошел этот кровавый эпизод, впоследствии стал называться Vicus Sceleratus, или «Злодейская улица».

Тарквиний правил относительно успешно, завоевав ряд латинских городов в окрестностях Рима. Также при нем были возведены значительные сооружения: храм Юпитера Наилучшего Величайшего (Iuppiter Optimus Maximus) – массивное здание, растянувшееся более чем на 60 метров на Капитолийском холме, с колоннами по 2,5 метра в диаметре. Однако Тарквиний был ненавидим поддаными за то, что сосредоточил власть в своих руках и жестоко расправлялся с политическими противниками. Последней каплей стало, когда Секст Тарквиний – его сын от Туллии Младшей – надругался над Лукрецией, добродетельной женой римлянина по имени Коллатин. Лукреция рассказала о насилии своему мужу, а также его другу Луцию Юнию (у него было прозвище Brutus, или «тупица»: он прикидывался слабоумным, чтобы выжить при тирании Тарквиния). Лукреция пронзила себе сердце мечом, и наступил поворотный момент в римской истории. Брут вынес ее тело на площадь и призвал римский народ отомстить за ее самоубийство и изгнать тиранов. Тарквиния свергли, а монархию упразднили. По легенде, это случилось в 509 году до н. э. На протяжении следующих 482 лет Рим будет республикой, царская власть превратится во власть двух ежегодно избираемых консулов (предположительно, Брут и Коллатин были первой парой), которые смогут командовать войском и собирать совещательный орган из 300 участников – сенат. Название этого учреждения, которое прослужит почти тысячу лет, происходит от слова senex, «старик», потому что членами сената, как минимум в теории, должны были быть убеленные сединами мудрецы.

509 год до н. э., надругательство над Лукрецией, изгнание Тарквиниев – вся эта информация столь же ненадежна, как и миф о Ромуле. На самом деле переход от царской власти к республике мог происходить более упорядоченно, длительно и даже более мирно: полномочия царя могли постепенно, в ходе ряда реформ, переходить к консулам и магистратам. Однако таким спокойным рассказом хороших кассовых сборов не добиться, и римская история в привычном изложении включает в себя еще много сюжетных линий, годных для блокбастеров. Согласно легенде, при новом строе семейные распри не прекращались и республика пережила свое зарождение благодаря дальнейшему кровопролитию.

На этой картине Артемизии Джентилески 1627 года Лукреция готовится пронзить себя насмерть ножом. Смена политического строя в Риме, по крайней мере в легендах, часто была связана с насилием по отношению к женщинам

Коллекция музея Пола Гетти, Лос-Анджелес

Еще один пример семейного раскола и конфликта интересов: Брут был племянником Тарквиния, которого он сверг. Когда два его сына встали на сторону свергнутого царя, Брут велел их обезглавить и даже сам присутствовал при этом кровавом зрелище. Такое хладнокровие позднее впечатлило Никколо Макиавелли, для которого «убить сыновей Брута» стало девизом жесткости и непреклонности, необходимой политическим лидерам при принятии тяжелых решений, чтобы удерживать власть и сохранить государство. Хорошо это или плохо, но в римской истории будет много таких кровавых примеров.

Когда зародилась Римская республика, население Апеннинского полуострова составляло около 4 миллионов человек. Сам Рим имел площадь порядка 800 квадратных километров (это примерно столько же, сколько занимают пять муниципалитетов современного Нью-Йорка) и насчитывал около 35 000 человек. В следующие пять столетий население полуострова вырастет вдвое. Более того, из края греческих и этрусских городов и разрозненных поселений, где жили племена, носители нескольких десятков разных языков и диалектов, с разными обычаями, то и дело вступающие между собой в шаткие союзы, заключающие между собой и расторгающие шаткие союзы, эта земля станет с политической, культурной и языковой точки зрения единым целым.

Одну из первых побед молодая Римская республика одержала над Латинским союзом – объединением соседних племен с общим языком, религией и традициями. Римляне установили над ними военную власть еще в царский период, но в 499 году до н. э. латины восстали под руководством изгнанного из Рима Тарквиния Гордого в его последней попытке вернуть власть. Согласно легенде, римляне победили их, когда на их сторону героически встали два гиганта, братья Кастор и Поллукс.

Рим уверенно расширял свои территории в течение последующего столетия. Одним из важнейших завоеваний был захват и разрушение в 396 году до н. э. давнего соперника – этрусского города Вейи приблизительно в 15 километрах к северу. Вейи были самым богатым, самым южным и, если считать по площади (почти 350 квадратных километров), самым большим этрусским городом. После череды сражений и перемирий римляне в 407 году до н. э. начали длительную осаду города и окончательно захватили его в 396 году. Они перерезали значительную часть населения, продали оставшихся людей в рабство, а добычи в городе было настолько чудовищно много, что «огромное множество» римлян жадно отправилось в Вейи, чтобы урвать себе свою долю трофеев[18]. Среди добычи оказалась статуя богини Юноны, «Царицы Вейев», которую забрали в Рим и установили в специально для нее построенном храме на Авентинском холме.

Судьба этой статуи Юноны из Вейев отражает судьбу всей этрусской культуры, также присвоенной римлянами. В течение следующих полутора столетий великая цивилизация этрусков методично поглощалась римской. Римляне переняли многие этрусские элементы церемониала: от одеяния с пурпурной полосой и инкрустированного слоновой костью трона этрусских царей до их триумфальных колесниц и скипетра с орлом. Также римляне заимствовали fasces – связку прутьев, внутри которой спрятан топор, – такие связки носили перед римскими магистратами. Прутья означали их полномочия исполнить наказание, а топор – их право отрубить голову. Этрусский язык исчез, за исключением определенных слов, перешедших от этрусков к римлянам: например, autumnus (осень), catamitus (любимчик), ferrum (железо) и Idus (иды, например мартовские иды).

В римской истории, как мы еще увидим, то и дело повторяются радикальные повороты судьбы: за сокрушительным поражением следует эффектная победа или (как в этом случае) наоборот. Только победив этрусков в Вейях, Рим испытал оглушительное поражение: город захватила банда галльских отщепенцев. На севере Италии обитали многочисленные кельтские племена – они еще в XIII веке до н. э. перешли туда через Альпы со своих поселений в Центральной и Восточной Европе. Они заняли земли в долине реки По и на побережье Адриатического моря, основали такие поселения, как Медиолан (Милан). Римляне называли их галлами – это был собирательный термин для всех кельтских племен, например боев, ценоманов и инсубров (это название означает «яростные»). Примерно к 400 году до н. э. они занимали бо́льшую часть территорий к востоку от Апеннин, раньше бывших под контролем этрусков. Эти территории получили название Цизальпинская Галлия (в отличие от Gallia Transalpina, Трансальпинской Галлии, по ту сторону Альп, где сейчас юг Франции).

Постепенное перемещение галлов на юг и распространение римлян на север привело к неизбежному конфликту двух культур. По легенде, примерно в 390 году до н. э. сеноны, галльское племя, разгромили римлян у реки Аллия, затем прошли 15 километров до Рима, захватили его, сожгли и перебили многих жителей. Это нападение заставило римлян удлинить и укрепить оборонительные сооружения (Сервиеву стену, названную по имени Сервия Туллия), построенные в VI веке до н. э. До наших дней сохранились части этой стены, изначально более 10 километров протяженностью, а местами более 10 метров в высоту и 3,5 метра толщиной. Короткий участок этих грубых камней можно увидеть, выйдя с вокзала Термини в Риме. Еще один находится внутри самого вокзала, под платформой 24, где выходят из поезда пассажиры, прибывшие из аэропорта Фьюмичино на экспрессе «Леонардо».

Другим последствием этого захвата был непрекращающийся страх, который один немецкий ученый в 1985 году назвал metus Gallicus, или «страх перед галлами»[19]. Эта иррациональная парализующая паника продолжалась веками и относилась к любым пришельцам с севера – а их будет много.

Нападение галлов мало помешало римской экспансии. Два года спустя римляне напали на Тарквинии, процветающий этрусский город в 95 километрах от Рима. Затем, в 381 году до н. э., они захватили и присоединили Тускул, крупное поселение латинов в 25 километрах к юго-востоку от Рима. Многие другие города Лация, будучи союзниками Рима, но при этом все больше беспокоясь из-за расширения его влияния, в 340 году до н. э. подняли восстание. Ливий утверждал, что этот конфликт, длившийся в течение двух лет, сопоставим с гражданской войной, «до такой степени латины не отличались от римлян»[20].

По окончании войны римляне и латины сблизились еще сильнее: жителям побежденных латинских городов было даровано римское гражданство, что давало им право голосовать и занимать должности в Риме, а также, самое главное, обязывало их нести военную службу. Жители более отдаленных покоренных городов, таких как Капуя и Кумы, получили частичное гражданство (оно называлось civitas sine suffragio, то есть «гражданство без права голоса»), тем самым они предоставляли Риму войска, но, как следует из названия, не имели политических прав. Все они назывались socii – это множественное число от socius, «союзник» (этот корень имеют наши слова «социум» и «ассоциация»).

Таким образом, римляне разработали систему взаимоотношений со своими бывшими врагами в городах и этнических сообществах по всему полуострову, создав нечто вроде федерации из племен и городов-государств с Римом во главе. Основной обязанностью socii было предоставлять Риму солдат во время военных походов, а взамен те получали защиту и долю трофеев и добычи. Римская территория стремительно расширялась и стала занимать почти 8000 квадратных километров с населением примерно в 484 000 человек. В последующие десятилетия, а затем и столетия Рим, уже обладая наибольшей военной мощью в Италии, получил преимущество в виде внушительного военного резерва благодаря большому числу союзников, которые в некоторых военных кампаниях превосходили численностью войска самих римлян. Объединение между Римом и его союзниками стало одной из важнейших причин римского успеха. Благодаря увеличению войск и доступности опытных солдат и разнообразных военных тактик Рим вскоре стал обладателем значительных вооруженных сил, необходимых как для завоеваний, так и для обороны.

При этом римляне продолжали сталкиваться с трудностями и терпели поражения, порой очень значительные. К середине IV века до н. э. их самым неумолимым врагом стало суровое горное оскское племя самнитов, ответвление сабинян. Племена-носители оскских языков постепенно распространились по центральной и южной части полуострова благодаря ритуалу, известному как Ver Sacrum («Священная весна»). В неблагополучные времена, наиболее вероятно из-за голода или перенаселенности, племя приносило в жертву божеству, обычно Марсу (у осков его звали Мамерс), весь новый приплод скота. Более того, божеству посвящали также всех детей, родившихся той весной: по достижении определенного возраста детей приводили к границе и, вооруженных до зубов, отправляли искать себе новые земли, при необходимости насильно отнимая их у местного населения. Этих sacrani («посвященных») зачастую приводили на новое место жительства птицы или звери, своего рода тотемные животные, от которых впоследствии получала свое название община.

Например, сабиняне отправили группу посвященных со своей территории на север и восток от нынешнего Рима. Эти sacrani перешли через Апеннины в Марке, следуя за дятлом (по-латински picus), от которого получил свое название народ пицены. (На флаге региона Марке сегодня гордо красуется дятел.) Другая ветвь сабинян также шла на восток вслед за быком, пока он не остановился в горах. Там посвященные основали Бовианум, в честь своего проводника, bos. Это племя стало самнитами, а их горные территории, Самний, занимали большой кусок Центральной Италии. Другая группа самнитов со временем мигрировала на юг, следуя за волком (по-оскски hirpus), от которого они получили название ирпины, сыны волка. Эти легенды подтверждаются различными античными источниками, но при этом могут быть ретроспективными конструкциями, попытками объяснить пути миграции, причиной которой были войны, неурожай и неустойчивый прирост населения.

С самнитами римляне бились в течение многих десятилетий. В 321 году до н. э. они потерпели сокрушительное поражение в Кавдинском ущелье – узком проходе через Апеннины примерно в 225 километрах к югу от Рима. Победители-самниты, чтобы унизить римских солдат, заставили их проходить под ярмом (sub iugum). Свирепость самнитов, а также их великолепные доспехи и вооружение вдохновили римлян на то, что на их аренах появились гладиаторы-«самниты»: воины, вооруженные прямоугольным щитом, копьем и коротким мечом (gladius).

Самниты наконец сдались и в 291 году до н. э. стали socii. Через три десятилетия таким же образом были захвачены и сделались союзниками пицены – народ дятла. Так к середине III века до н. э. после ряда побед, влекущих за собой образование союза, практически весь полуостров вошел в состав римской федерации. Сама римская территория занимала более 25 000 квадратных километров, а взрослое мужское население составляло почти 300 000 человек[21].

Фреска с изображением самнитских воинов, датируется IV веком до н. э.

Коллекция Национального археологического музея Неаполя / Shonagon / Wikimedia Commons

Помимо галлов на севере, этрусков и латинов в Центральной Италии и оскских племен, включающих в себя самнитов и пиценов, римляне также контролировали Великую Грецию. Одним из немногих городов, сопротивлявшихся римскому владычеству, был Тарент, с V века до н. э. ставший главным городом в Великой Греции. В 280 году до н. э., опасаясь посягательств со стороны Рима, тарентцы обратились за помощью к Пирру, царю эпирского народа молосцев на Ионическом побережье Греции (и двоюродному брату Александра Македонского). Пирр отреагировал, придя с армией в 25 000 человек с 20 боевыми слонами. Он потерпел кораблекрушение, переплывая через море, но тем не менее разбил римлян в двух крупных сражениях. Первое было при Гераклее, греческой колонии, союзнице Тарента в борьбе против римлян. Вторая битва произошла на равнине под Аускулом (современный Асколи-Сатриано), где огромную разрушительную роль сыграли слоны – существа, которых большинство римлян никогда прежде не видели. Однако Пиррово войско понесло столь значительные потери, что, по свидетельству Плутарха, Пирр произнес фразу: «Если мы одержим еще одну такую победу над римлянами, то окончательно погибнем»[22], – откуда пошло выражение «пиррова победа». В 275 году до н. э. он вернулся в Грецию, провалив дело. Он умер в Аргосе в 272 году до н. э. – к тому моменту Тарент покорился римлянам и стал их последним союзником.

Это нападение Пирра было лишь предзнаменованием того, что произошло дальше, когда в последующие десятилетия Рим вел ряд продолжительных и затратных войн против великой державы Средиземноморья – Карфагена.

Карфаген был колонией, которую в 814 году до н. э. основали на северном побережье Африки (на территории современного Туниса) финикийцы из Тира; на финикийском языке это слово означает просто «новый город». Скоро он стал одной из богатейших и сильнейших колоний в Средиземноморье и контролировал морские пути на запад и расширял свое влияние на северном побережье Африканского континента (на территориях современных Ливии и Марокко), а также на Сицилию, Сардинию и юг Испании. По ходу дела карфагеняне вступали в конфликт с греками, этрусками и сиракузцы. При этом с римлянами они сохраняли хорошие отношения до тех пор, пока те не нарушили равновесие, в середине III века до н. э. вторгшись в Великую Грецию.

Мраморный бюст Пирра из Эпира

Коллекция Национального археологического музея Неаполя / Marie-Lan Nguyen / Wikimedia Commons CC-BY 2.5

Очагом конфликта стало южноиталийское племя мамертинов, «сынов Марса». Это была самнитская ветвь, поселившаяся после Священной весны на Сицилии и в 288 году до н. э. силой взявшая город Мессану (Мессину) на северо-восточной оконечности острова. Соседи – сиракузцы – в надежде выгнать мамертинов попросили помощи и у римлян, и у карфагенян. Последние прислали небольшой гарнизон, отчего римляне, по словам Полибия, «сильно боялись», так как могли предвидеть тот день, когда карфагеняне займут Сицилию и станут страшными и опасными соседями, «которые окружат их кольцом и будут угрожать всем частям Италии»[23]. Из опасений перед карфагенской экспансией римляне позаимствовали у тарентцев и других союзников корабли и, впервые в своей истории, отправили армию за море – через Мессинский пролив. Так начались Пунические войны, известные под таким названием потому, что римляне называли карфагенян пунийцами – так они передавали принятое у греков слово «финикийцы», или Phoenikes. Во время трех Пунических войн – шедших с перерывами с 264 по 146 год до н. э. – Рим столкнулся с самыми большими трудностями на тот момент своей истории. Как писал Полибий, «нелегко указать более продолжительную войну, лучшее во всех отношениях вооружение, более напряженную деятельность, более многочисленные сражения и более замечательные превратности счастия, чем те, какие испытаны были обеими сторонами в этой войне»[24].

Римляне освободили осажденных в Мессине мамертинов, затем повернули на юг, чтобы напасть на Сиракузы, которые без колебаний приняли их условия и стали союзниками Рима. Теперь пришла очередь бояться Карфагену, особенно после того, как римляне прошли через весь остров на юг и жестоко разгромили Акрагант (Агридженто), который был карфагенским союзником. В 262 году до н. э. римляне разгромили карфагенян в битве на сицилийской земле, но, чтобы по-настоящему уничтожить противника, в чьих руках находилось Средиземное море, требовался флот. Единственной проблемой было то, что, как писал Полибий, они, «никогда раньше не помышляя о морских завоеваниях», не имели кораблей. А была у них, как с восхищением замечает Полибий, «необычайная отвага», и они, не падая духом, построили сто военных кораблей за 60 дней, проанализировав и воспроизведя во всех деталях военное судно карфагенян, которое попало к ним в руки, сев на мель в Мессинском проливе[25]. Пока флот строился, новоиспеченные римские моряки являли пример первой сухой гребли: сидели на скамьях на суше с веслами в руках и отрабатывали технику.

Эти усилия окупились сторицей. Римляне одержали несколько морских побед на северном (260 до н. э.) и южном (256 до н. э.) побережьях Сицилии. Однако в последующие десятилетия римлян преследовали и неудачи, одна из которых связана с великим карфагенским полководцем Гамилькаром Баркой (его прозвище на финикийском языке означало молнию). Наконец, после более чем двадцати лет войны, и у римлян, и у карфагенян истощились как денежные, так и военные ресурсы. Римлянам удалось построить новый флот, и в 241 году до н. э. они разгромили карфагенян у западного побережья Сицилии. Гамилькар неохотно заключил с римлянами мир, на том условии, что он полностью уберется с острова. Сицилия стала первой из более чем 40 территорий, которые впредь будут называться римскими провинциями – то есть областями за пределами Италии, которыми управляют должностные лица, назначенные сенатом.

У Гамилькара был шестилетний сын, и потерпевший поражение полководец заставил его на алтаре принести клятву никогда не быть другом Рима. Мальчика звали Ганнибал, и эту священную клятву он сдержал.

* * *

Десятилетнего Ганнибала в 237 году до н. э. отец привез в Иберию. К 221 году до н. э., когда ему было немногим более 25 лет, он стал видным бойцом и военным тактиком с верховной властью над карфагенскими войсками на Пиренейском полуострове. По словам Ливия, «не было такого труда, от которого бы он уставал телом или падал духом»[26]. Однако, если верить Плинию Старшему, Ганнибал также был вероломным, безжалостно жестоким, беспринципным человеком и не обладал крепкими моральными устоями и страхом перед богами. Такой устрашающий противник вскоре обрушился на Рим.

На этот раз очагом стал Сагунт – город-крепость на берегу Балеарского моря (современный Сагунто, в 320 километрах к югу от Барселоны), за несколько лет до того вверивший себя Риму. Ганнибал счел, что этот римский союзник в Иберии мешает интересам Карфагена. Поэтому он спровоцировал конфликт, объявив, что группа сагунтийцев нехорошо обошлась с соседним поселением карфагенских подданных. Рим медлил с ответом (в связи с чем появилась поговорка про пустую трату времени, которая до сих пор в ходу в Италии: mentre a Roma si delibera, Sagunto viene espugnata – «Пока в Риме спорят, Сагунто уже захвачен»). Воспользовавшись ситуацией, Ганнибал осадил Сагунт в 219 году до н. э., убежденный, согласно Полибию, «что запугает все тамошние народы»[27] – не только иберийские племена, которые он пытался завоевать, но, что еще важнее, римлян.

Сагунт пал, сраженный войсками Ганнибала, после восьмимесячной осады. Тогда Ганнибал стал планировать следующий шаг, оказавшийся еще более дерзким. Ранней весной 218 года до н. э. он выступил в поход и прошел от юга Испании через Пиренеи, а затем через Альпы в Италию – расстояние около 1500 километров. Этот трудный сухопутный маршрут Ганнибал выбрал отчасти для того, чтобы избежать столкновения с превосходящей мощью Рима на море, а отчасти потому, что рассчитывал объединить под своим началом галлов, которые незадолго до этого возобновили вражеские действия по отношению к Риму в долине реки По. Он удостоверился в военной отваге кельтских племен и, по словам Полибия, «прежде всего в их ненависти к Риму»[28].

Такой долгий и невероятно трудный поход оказался связан с огромными проблемами логистики. Армия Ганнибала по выходе насчитывала более 100 000 человек, включая конницу в 12 000 лошадей и знаменитый отряд с 37 боевыми слонами. Слоны могли чрезвычайно хорошо устрашать и громить противника на поле боя, однако поход на полторы тысячи километров представлялся рискованным, учитывая, что взрослому слону нужно съедать более ста килограммов растительности ежедневно – процесс этот занимает минимум десять часов и сильно затруднен недостатком растений в высокогорных Альпах[29]. Даже на недельный поход корм для слонов должны были нести 200 вьючных животных[30]. А ведь были еще десятки тысяч солдат, которые тоже нуждались в провизии. Когда Ганнибал раздумывал, как ему обеспечить войско провиантом, один из его военачальников предложил пугающее решение: Ганнибалу придется уговорить своих солдат есть человеческое мясо. По словам Полибия, «Ганнибал не мог не признать всей пригодности такого смелого предложения»[31]. Однако к столь отчаянным мерам прибегнут впоследствии не карфагеняне, а италийцы.

Так началась одна из величайших военных кампаний в истории. В этом ошеломительном походе войска Ганнибала с боем пробирались через территории враждебных племен на юге Франции, на специально сделанных плотах переправляли слонов через Рону. Животные посередине реки около 800 метров шириной испугались, опрокинули плоты и утопили своих погонщиков. Сами слоны остались живы: прошли по дну реки, подняв хоботы, как трубки для подводного плавания.

Фреска XVI века работы Якопо Рипанды: Ганнибал верхом на одном из своих слонов – возможно, это слон по кличке Сур, последний выживший из этого обреченного отряда

Коллекция Палаццо-дей-Кон-серватори, Рим / Jose Luiz Bernardes Ribeiro / Wikimedia Commons CC BY-SA 4.0

Потом был переход через Альпы. О точном маршруте много спорят, и вряд ли он когда-нибудь будет известен, хотя Полибий, собирая информацию для своего труда, не только беседовал с очевидцами, но даже побывал в Альпах. Где бы ни проходил путь, он был жутким испытанием: напуганные лошади, рассеявшийся строй войск, вьючные животные падают в расщелины или погибают от истощения, враждебные местные племена устраивают засады и скатывают на войско булыжники, слоны со скоростью улитки тащатся по бездорожью и, разумеется, от холодных обильных снегопадов голодные и недовольные солдаты промокают и ослабевают. Путь из Картахены к долине По занял пять месяцев и стоил Ганнибалу – по его подсчетам – 36 000 человек и почти всех слонов. Нескольких ему удалось перевести, правда, как замечает Полибий, «в плохом состоянии из-за голода»[32].

Достижения Ганнибала тем больше шокируют, если учесть, что его изможденная, истощенная армия разбила римлян в конной стычке близ Павии, а затем, с подкреплением от галлов, в более крупном сражении при Пьяченце. В июне 217 года до н. э. Ганнибал, хотя остался с одним глазом и одним слоном, разгромил римлян на Тразименском озере: его войска явились из утреннего тумана и в разрушительном натиске убили 15 000 солдат, а еще 10 000 взяли в плен. Римский военачальник, консул Гай Фламиний, погиб на поле боя. Римляне после таких сокрушительных потерь оказались в столь отчаянном положении, что позаимствовали у осков практику Священной весны: поклялись принести в жертву Юпитеру всех животных, которые родятся следующей весной.

Юпитер явно не был удовлетворен. Успехи Ганнибала оказались всего лишь прелюдией к следующей, самой знаменитой его победе – в битве при Каннах в августе 216 года до н. э., которую более двух веков спустя один римский поэт назвал «могилой Гесперии»[33][34]. Карфагеняне в бурю сражались с численно превосходящей их римской армией, которую Ганнибал в результате блистательного тактического маневра взял в кольцо и безжалостно перебил. По разным подсчетам, потери римлян составили от 55 тысяч до 70 тысяч человек. Известно, что потери в сражениях древности всегда преувеличивали, но все же в этой битве, вероятно, за один день погибло больше людей, чем за день в какой-либо другой битве западной армии. Несколько античных историков сообщают, что погибших было так много, что Ганнибал, всегда отличавшийся находчивостью, соорудил мост из их тел.

Паника и хаос в Риме достигли таких масштабов, что умилостивить неистовых богов решили еще более крайними мерами, чем Священная весна: две пары, греческая и кельтская, были заживо замурованы в подземелье на Бычьем форуме – городском рынке, где торговали скотом. Это был один из тех редких случаев, когда римляне приносили человеческие жертвы. Позднее римских историков смущали эти ритуализированные убийства: Ливий писал, что такие «необычные жертвы» были «совершенно чужды римским священнодействиям»[35]. Ганнибал вверг Рим в экзистенциальный кризис.

Ганнибал готовился к походу на Рим, докуда было около 400 километров. Начальник его конницы Магарбал предсказывал, что через четыре дня он будет с триумфом ужинать в Риме. Ганнибал сказал, что ему нужно время на раздумья, на что Магарбал ответил: «Ганнибал, ты умеешь побеждать, но пользоваться победой не умеешь!»[36] Однако далеко не очевидно, что Рим пал бы, несмотря на превосходство Ганнибала в сухопутном бою. У него не хватало осадных орудий, а это значило, что Рим с его крепкими стенами было бы практически невозможно захватить. Даже на небольшой городок Петелия (в современной Калабрии) у него ушло целых одиннадцать месяцев – и там ситуация стала настолько мрачной, что, когда иссякли запасы продовольствия, люди сначала ели кожу, потом побеги и ветки деревьев, а в конце концов (если верить более позднему писателю Петронию) и друг друга. Кроме того, у Ганнибала не было постоянного источника провианта для армии, запасы которого он пополнял по большей части, грабя местные поселения. Его ресурсы ограничивались разграбляемой сельской местностью, и в конце концов он разрушил около 400 городков и деревень. Hannibal ad portas (Ганнибал у ворот) позднее стало фразой, выражающей страх перед нависшей катастрофой.

За 15 проведенных на италийской земле лет Ганнибал достиг удивительно мало. Он понял, что его успех зависел не только от поддержки галлов, но и – если бы он смог стать для италийского населения спасителем от римского владычества – от того, что союзники на всем полуострове рассредоточились бы от Рима. В этом ему удалось кое-чего достичь. И Полибий, и Ливий говорят о «восстании Италии» во время вторжения Ганнибала. Конечно, несколько городов отложились от римлян на юге: победа Ганнибала при Каннах означала, что практически вся Великая Греция перешла на его сторону, то же сделали и некоторые оскские народы. Капуя, самый населенный и важный город Италии после Рима (от которого в Рим идет Аппиева дорога – первая из великих римских дорог), тоже перестала быть союзником Рима после Канн. Ганнибал также мог рассчитывать на галлов: одно галльское племя из засады напало на два римских легиона в 215 году до н. э. Галлы отрубили голову военачальнику Луцию Постумию Альбину, а потом пили из его черепа.

Тем не менее у Рима еще оставались союзники на полуострове. Большинство оскских племен, относительно которых Ганнибал питал большие надежды, остались верны Риму и предоставили огромное число воинов (по некоторым оценкам, полмиллиона человек). Тем временем превосходство римлян на море мешало Ганнибалу получать провизию и подкрепление, а также, несмотря на то что он нападал на Неаполь и Кумы, не давало захватить какую-нибудь гавань. В результате он был вынужден оставаться на юге Италии до 203 года до н. э., когда римляне под руководством Публия Корнелия Сципиона стали сражаться на территории Африки, и Ганнибала призвали в Карфаген. Там год спустя в битве при Заме он потерпел полное поражение, проиграв Сципиону, который за эту знаменательную победу впоследствии получил прозвище Сципион Африканский. Тактика Ганнибала, когда он выпустил 80 боевых слонов, не оправдала себя: многие слоны, испугавшись пронзительного звука римских труб, развернулись и растоптали карфагенскую конницу.

Война против Ганнибала стала ключевым событием для формирования римского самосознания и определила судьбу Рима. Ливий утверждал, оценивая последствия Канн: «Любой другой народ был бы уничтожен столь огромным несчастьем». Восстановление Рима после одного из тяжелейших в истории военных поражений и дальнейшая его победа над таким страшным воителем стали легендой – «лучшим часом» Рима[37]. Впереди его ждет еще много трудностей и неблагополучных обстоятельств, однако путь к мировому господству был открыт.

* * *

Римляне столкнулись с карфагенянами еще раз, во время Третьей Пунической войны, главным событием которой после трех лет противостояния стало уничтожение Карфагена. Здания были разрушены, улицы перепаханы, а земля ритуально проклята (хотя, вопреки легенде, считается, что поля все-таки не засевали солью)[38]. Эта победа ознаменовала конец великой карфагенской цивилизации, изменила геополитический ландшафт Средиземноморья и укрепила римское господство в этом регионе на много веков вперед. Рим создал огромную новую провинцию, Африку, занимавшую более 12 000 квадратных километров на территории современных Туниса, Ливии и Алжира.

Вскоре после разрушения Карфагена римляне разорили еще один великий древний город – Коринф. В 214 году до н. э. они начали ряд войн против македонцев из-за того, что Филипп V во время Второй Пунической войны поддерживал Ганнибала. Разбив македонцев, к середине II века до н. э. римляне воевали со своими бывшими союзниками – Ахейским союзом, объединением греческих городов-государств Центрального и Северного Пелопоннеса. В 146 году до н. э. они одержали победу над союзом в бою у стен Коринфа, богатейшего греческого города. Когда сенат постановил сжечь Коринф, а все ценное забрать в качестве трофеев в Рим, армия-победительница захватила город с ужасающей яростью, чему был свидетелем сам Полибий.

Покорение Греции, когда материковая ее часть, а затем и острова в Эгейском море перешли под протекторат Рима, совершилось всего за несколько десятилетий. Македонские фаланги, прославленные Александром Великим, оказались слабее римских легионов. Тактические подразделения легионов – манипулы, состоявшие из 120 солдат, построенных в три колонны или шеренги, – позволяли римским солдатам быстрее и эффективнее реагировать на изменения на поле боя, чем неповоротливые фаланги.

Несмотря на свое боевое превосходство, многие римляне считали, что их культурный уровень ниже, чем у искушенных греков (те, в свою очередь, в ответ считали римлян «варварами»). Первые настоящие догадки о величии греческой культуры зародились у римлян после того, как в 212 году до н. э. они захватили Сиракузы, самый значительный город Великой Греции, вставший на сторону Ганнибала. (Во время этого захвата римский солдат убил блестящего инженера и математика Архимеда, чьи катапульты и другие орудия наносили римским завоевателям мощный ущерб.) По словам Плутарха, когда в Рим из Сиракуз привезли блистательные трофеи и торжественно пронесли их по улицам, римляне поняли, что у них самих нет «ничего красивого и утонченного» и что их государству не хватает «доставляющих удовольствие и радость» греческих произведений искусства[39]. Еще более сильное впечатление римляне получили в 167 году до н. э., когда в течение трех дней сотни колесниц с триумфом провозили по Риму добычу из Македонии и Эпира: греческие скульптуры, произведения живописи, золотые и серебряные предметы и даже работы Фидия – величайшего скульптора древности.

Римляне уже были знакомы с проявлениями греческой культуры. В латинский язык пробрались греческие слова, в домах италийцев завелись греческие горшки, в италийских храмах – греческие боги, в римских театрах ставились греческие пьесы, а греческое законодательство попало в римский свод законов – Двенадцать таблиц. По-гречески были написаны даже Сивиллины книги – собрание изречений оракула о судьбе Рима, купленное, как гласит легенда, у одной сивиллы Тарквинием Гордым. Они хранились в храме Юпитера (или Капитолийском храме), во времена бедствий к ним обращались специальные должностные лица.

Лев, нападающий на лошадь. Эта скульптура была создана греческим мастером в Малой Азии около IV века до н. э. и попала в Рим в качестве военного трофея. Для римлян, ценивших силу и воинскую доблесть, она воплощала власть, превосходство и естественный порядок, стала символом мощи Римского государства и его способности завоевывать и подчинять

Фотография любезно предоставлена Капитолийскими музеями

Однако трофеи, добытые во время завоевания Греции, явили новый масштаб великолепия эллинистической цивилизации. Римский правящий класс – разбогатевший за счет заморских побед – с готовностью воспринимал греческое искусство, язык, медицину, литературу и философию. Они нанимали своим детям наставников-греков, ели из коринфской посуды, а для украшения домов привлекали греческих художников. Они ввозили из Греции бронзовые статуи: «воины из Риаче», которых обнаружил в 1972 году у побережья Калабрии ныряльщик, теперь жемчужина Национального музея Великой Греции, несомненно должны были украшать дом какого-нибудь римского аристократа, если бы не кораблекрушение. С греческих статуй тысячами снимали копии. В Афинах, если верить Лукиану, одна статуя Гермеса была постоянно покрыта смолой: с нее каждый день снимали гипсовые слепки[40], а потом отливали копии в бронзе или высекали из мрамора для римских заказчиков.

Некоторых римлян тревожило и оскорбляло это восхищение Грецией и ее культурой. Позднее поэт Гораций написал свои знаменитые строки о том, что

Греция, взятая в плен, победителей диких пленила,В Лаций суровый внеся искусства[41][42].

Гораций воспринимал это положительно, однако некоторые другие полагали, что общение с растленной и легкомысленной греческой цивилизацией испортило добротный сельский Лаций[43]. Громогласным сторонником такой позиции был в том числе рыжеволосый сероглазый политический деятель Марк Порций Катон, в юности сражавшийся с Ганнибалом, а затем сделавший долгую выдающуюся карьеру в армии. Его называли Цензором, так как он исполнял эту должность в 184 году до н. э. Цензор отвечал за проведение ценза и надзирал за общественными нравами, ставил черную метку цензуры около имени человека, чье поведение было неподобающим, и находил особенно отвратительным преклонение римлян перед греками, которых называл «совершенно никчемными и распущенными»[44]. Он ратовал за изгнание греческих философов из Рима, полагая, что «римляне, преисполнившись греческой словесности, погубят свое благополучие»[45]. Он восхищался не греческой скульптурой и философией, а простыми римскими добродетелями – военной доблестью и честным трудом.

Катон умер в 149 году до н. э., после того как пали и Карфаген (за разрушение которого он беспрестанно высказывался в сенате), и Коринф. Так что он дожил до тех времен, когда Рим в последующие десятилетия захватило филэллинство (любовь ко всему греческому). К тому времени и другие соглашались с тем, что Рим сбился с правильного пути, что старые добродетели подорваны, а республика находится в чрезвычайной опасности.

К середине II века до н. э. римляне стали хозяевами ойкумены. Они разгромили страшных противников – Пирра и Ганнибала – и разрушили великие цивилизации греков и карфагенян. Римская власть распространялась, казалось, неостановимо, и город-государство превращался в державу с дальними владениями. Однако такой рост означал, что серьезные внутренние проблемы – а государство давало трещины уже десятки, если не сотни лет – приведут к ряду кризисов и в конце концов к краху Римской республики.

В середине V века до н. э. длительные противоречия между римской социальной и политической элитой (патрициями), с одной стороны, и менее богатыми и привилегированными людьми (плебеями) – с другой – вылились в серьезный кризис. В 451 году до н. э. два консула сложили с себя власть в пользу специальной комиссии из десяти человек – decemviri, – чьей обязанностью стало управлять государством, а главное, создавать и обнародовать свод законов. Плебеи, не желавшие, чтобы римское законодательство оставалось в тайном ведении патрициев, ратовали за это давно. Эти децемвиры, большинство из них патриции, пребывали на службе год, в течение которого создали Десять таблиц (то есть досок, так как тексты законов были высечены на десяти деревянных досках либо бронзовых пластинах). Эту первую комиссию затем сменила вторая, оказавшаяся более консервативной, которая добавила еще две таблицы, и все вместе это стало законами Двенадцати таблиц. Один из этих законов, вызвавший споры, запрещал браки между патрициями и плебеями – явная попытка закрыть доступ в сословие патрициев.

Члены децемвирата стали проявлять склонность к деспотизму и в конце срока отказались слагать с себя полномочия. Показательным примером их нахальства было поведение одного из децемвиров, патриция по имени Аппий Клавдий: он стал проявлять нездоровый интерес к прекрасной и целомудренной дочери плебея Луция Вергиния. Аппий задумал убить Вергиния и похитить его дочь Вергинию. В отчаянном бессилии Вергиний спас свою дочь от жестоких замыслов Аппия единственным возможным способом – пронзил ей сердце. Сторонники Вергиния (включая возлюбленного девушки) пронесли безжизненное тело Вергинии по форуму и «показывали его народу, оплакивая красоту девушки, навлекшую на нее злодеяние Аппия»[46].

Римская история началась с массового похищения женщин, и дальнейшие ее события тоже зачастую были связаны с насилием над ними. Если смерть Лукреции привела к падению Тарквиниев, то возмущение, вызванное гибелью Вергинии – еще одной добродетельной молодой женщины, ставшей жертвой на алтаре тирании и вожделения, – привело к свержению «десяти Тарквиниев» (так стали называть децемвиров). Падение этого тяжкого режима спровоцировало ряд политических реформ, которые привели к построению более представительной политической системы, где плебеи смогли принимать более активное участие в политической жизни через выборных должностных лиц и народное собрание, где они голосовали (такие голосования назывались плебисцитами). К 367 году до н. э. был издан закон, согласно которому один из двух консулов должен был быть из плебеев, а через поколение, в 342 году до н. э., было решено, что плебеями могут быть и оба консула.

Такая социальная мобильность означала, что некоторые плебеи со временем становились богатыми и выдающимися и к середине IV века до н. э. сравнялись в правах с патрициями. Самые обеспеченные представители плебса стали формировать новую знать, nobilitas, получившую такое название потому, что эти люди были nobiles, то есть известными или знаменитыми благодаря своим предкам-плебеям, добившимся военной или политической славы. Эти почившие предки были важной частью семейной истории: восковые маски (imagines) этих блистательных предшественников украшали вход в жилище семьи. Так же делали потомки какого-нибудь поднявшегося из низов железнодорожного магната, когда вешали его портрет с усиками в прихожей в своем поместье «позолоченного века»[47].

Почитание предков у римлян заходило еще дальше: во время важных народных празднеств они нанимали актеров, которые надевали посмертные маски их предков, обряжались в церемониальную тогу и ездили по улицам на колеснице. Такие проявления почтения римляне считали полезными. «Ибо кто останется равнодушным к зрелищу мужей, славных своей доблестью? – вопрошал с одобрением Полибий. – Может ли быть зрелище прекраснее этого?»[48]

Некоторым плебейским семьям удавалось выбраться из низших слоев, но большинство бедняков оставались в плачевном положении. В самом Риме городская беднота ютилась в инсулах (insulae) – тесных многоквартирных домах, поднимавшихся над узкими улочками на дюжину этажей. По мере того как их политические представители успешно присоединялись к сословию патрициев, plebs sordida («грязный люд»), как их презрительно называли, становился все более обездоленным. Однако к концу II века до н. э. у бедных появились герои в лице внуков Сципиона Африканского – Тиберия и Гая Гракхов, братьев из выдающейся плебейской семьи, которые попытались провести реформы по разделению земли, чтобы улучшить долю бедноты.

Распределение земли в Риме было постоянной проблемой. Рим начинался (а для многих граждан и продолжался) как сельское сообщество. Предположительно Ромул выделил каждому своему последователю участок земли размером в два югера – это примерно 5,4 квадратного километра (чуть больше поля для американского футбола). Югер (iugerum, от iugum – «ярмо») считался участком земли, который вол может вспахать за один день. Такая площадь сегодня может показаться довольно большой, но римские методы обработки земли подразумевали, что прокормить семью можно было в среднем с 15 югеров (чуть больше 4 гектаров). Таким образом, семье для пропитания требовался доступ к дополнительным участкам земли, особенно пастбищам для скота. Обычно для этого существовали общинные земли, ager publicus (от слова ager происходит «агрикультура»). Однако крупные участки этих так называемых общественных земель присвоили более богатые сословия – для частного использования. Закон 367 года до н. э. устанавливал, что в частном владении может быть до 500 югеров, но некоторые богатые римляне захватывали себе гораздо большие части ager publicus. Теоретически они должны были за это платить государству аренду, но, так как эффективной налоговой практики не существовало, эту плату никто не собирал. В этих огромных владениях, называемых latifundia (крупные поместья), трудились рабы, число которых поддерживалось военными победами Рима. Мелким землевладельцам, лишившимся доступа к пахотной земле, приходилось все труднее, и многие бросали землю и перебирались в город, где влачили столь же жалкое существование среди городской бедноты.

Римлянин с гордостью несет две маски своих умерших предков в похоронной процессии. Полибий писал, что скульпторы очень старались сделать эти маски как можно более похожими на настоящие лица

Carlo Dell’Orto / Wikimedia Commons

Землевладение было жизненно важным не только для римских граждан, которым нужно было пропитание, но и для государства, которому требовались войска. Бедные и безземельные люди не годились для военной службы, так как римскому солдату самому полагалось оплачивать себе пропитание и вооружение. Увеличение латифундий за счет мелких землевладельцев означало, что очень многие крестьяне, когда-то формировавшие значительную часть гражданского ополчения, оказывались не в состоянии исполнить требования к военной службе. Бедные и не владеющие собственностью люди в цензах записывались как proletarii, или «производители потомства», так как они не имели и не производили ничего, кроме детей.

Различные попытки реформ встречали сопротивление. В 140 году до н. э. консул по имени Гай Лелий поднял вопрос о переделе земли. Однако он встретил сильное неодобрение со стороны сената: многие из его членов сами были крупными землевладельцами и, следовательно, не были расположены к такой реформе. Лелий был вынужден стремительно передумать, за что получил прозвище Sapiens, то есть мудрый.

Следующий потенциальный реформатор, Тиберий Гракх, оказался не так мудр. В 133 году до н. э. он предложил закон, который обеспечивал бы соблюдение давно игнорируемого правила о 500 югерах. В этом законе были положения о конфискации общинных земель у богатых узурпаторов и раздаче участков земли бедным – во многом для того, чтобы увеличить число солдат. Попытки реформ для Тиберия закончились в один момент, когда он как-то утром пошел в сенат, несмотря на ряд неблагоприятных знамений: он ударился пальцем ноги о порог, увидел пару воронов, дерущихся на крыше соседского дома, а потом, ко всему прочему, обнаружил в своем старом шлеме змеиное семейство. День и вправду оказался для Тиберия злосчастным: разъяренные сенаторы до смерти забили его ножкой от стула, а потом сбросили в Тибр вместе с трупами трехсот его зверски убитых сторонников. Это был первый за много веков всплеск политического насилия и резни в Риме.

Несколько лет спустя снова пролилась кровь: красивый и пылкий брат Тиберия, Гай, тоже пострадал за предложение похожих реформ. Его враги в сенате озвучили награду: тому, кто принесет им голову Гая, они обещали отдать ее вес золотом. Награду получил бессовестный обманщик по имени Септимулей: он украл отрубленную голову Гая у его убийцы, вынул мозг и заполнил череп свинцом. Когда эту ужасную добычу положили на весы, он получил 8 килограммов золота.

Жадность, насилие, обман, раздоры, массовая резня, отрезанная голова – убийство братьев Гракхов подготовило поле для дальнейших ужасных событий.

* * *

Еще одним стремлением Гая Гракха было распространить на весь полуостров римское гражданство. Мы уже видели эффективную римскую стратегию – формирование военных союзов, где socii сохраняли автономию, при этом подчиняясь требованиям Рима, в первую очередь предоставляя солдат. Эти союзы означали, что Рим объединил под своей властью разрозненные этнические группы, населявшие полуостров: галлов, греков, этрусков, самнитов. Однако союзам пришлось нелегко из-за вторжений Пирра и Ганнибала: в обоих случаях некоторые союзники переходили на сторону врагов Рима, что обнажало непрочность и непостоянство этих объединений. Наиболее серьезные угрозы перед этим единством, а также перед римским владычеством встали во время Союзнической войны (то есть войны союзников, socii).

Римские сенаторы не одобрили предложение Тиберия Гракха о земельной реформе

Бартоломео Пинелли «Смерть Тиберия Гракха» (1818) / Penta Springs Limited / Alamy Stock Photo

Во время Союзнической войны (91–87 до н. э.) несколько союзников Рима объединились между собой и подняли восстание. Оно вспыхнуло отчасти из-за того, что союзники требовали римского гражданства – прав и привилегий, которые долгое время им не полагались (кроме солдат, которым иногда давалось избирательное право в награду за службу). Римское гражданство несло множество преимуществ: юридическую защиту, возможность занимать политические должности, налоговые послабления. Как замечает древний историк Аппиан, союзники Рима «желали, чтобы их рассматривали не как подданных, а как обладающих властью», особенно если учитывать их роль в военных успехах Рима[49].

Союзники стали активнее требовать римского гражданства после реформ, начавшихся во времена братьев Гракхов, когда распределение земель должно было касаться исключительно римских граждан. Римские государственные деятели при этом не горели желанием предоставлять гражданство шире. В 95 году до н. э. был принят закон, призванный бороться со злоупотреблением привилегиями со стороны италийцев не римского происхождения: предполагалось, что некоторые из них получили гражданство без должных оснований. Из-за этого дотошного пересмотра оснований для получения гражданства усилилось имеющееся напряжение, что в конце концов привело к катастрофическому столкновению.

Толчком к восстанию стало убийство политического деятеля Марка Ливия Друза, рьяно выступавшего за предоставление прав союзникам, – в 91 году до н. э. его закололи сапожницким ножом в Риме. Союзники тотчас стали готовить восстание. Узнав об этой подрывной деятельности, римляне разослали по союзникам представителей – один из них, отправленный в город Аускул Пиценский (современный Асколи-Пичено) примерно в 200 километрах к северо-востоку от Рима, имел неосторожность угрожать местным жителям во время празднества. Жители ответили тем, что его убили, а затем перерезали всех римских граждан Аускула и разграбили их имущество. В составе объединения против Рима Аппиан называет множество племен: марсов, пелигнов, вестинов, марруцинов, пицентинов, гирпинов, япигов, луканов и «помпейских людей». Также к восстанию присоединились самниты. «Они и прежде доставляли римлянам неприятности», – чрезвычайно мягко писал Аппиан[50].

Обе стороны понесли огромные потери. Трупы легионеров свозили в Рим в таких ужасающих количествах, что сенаторы начали опасаться, как бы это не стало отпугивать римских юношей от военной службы. Поэтому сенат постановил хоронить мертвых на месте гибели – такие меры вскоре стали принимать и союзники, тоже понесшие тяжелые потери. Например, около 18 000 самнитов погибло в Помпеях – это больше жертв, чем было при извержении Везувия примерно 160 лет спустя.

Оказавшись в таком безвыходном кровавом положении, римляне «восстановили пошатнувшуюся власть римского народа» (как выразился историк Веллей Патеркул), удовлетворив требование союзников о гражданстве[51].

Так римляне наконец разделались с длительным недовольством и объединили полуостров. Все люди к югу от реки По (за исключением рабов) теперь имели равные права и привилегии и постепенно стали говорить на одном языке. Латинский язык стал преобладать еще больше, что привело к упадку оскского и его диалектов в течение следующих нескольких десятилетий. Таким образом из этого конфликта родилась новая Италия, собравшая воедино разрозненные и разнообразные этнические группы полуострова. Как обычно, бывшие враги Рима сами стали римлянами.

* * *

Единство как на полуострове, так и в самом Риме оставалось хрупким, политическое насилие никуда не исчезло. Десятилетия, последовавшие за Союзнической войной, стали временем, когда, по словам Аппиана, раздоры и соперничество переродились в гражданский конфликт, гражданский конфликт в убийства, «а убийства – в полноценную войну»[52].

Гражданское противостояние подстрекала борьба за власть между двумя государственными и военными деятелями – Гаем Марием и его бывшим помощником Луцием Корнелием Суллой. Марий (р. 157 до н. э.) был одним из величайших воинов своего поколения, он усовершенствовал организацию армии и привел Рим к победе над галлами в 102 и 101 годах до н. э. Его реформы были масштабны. Ранее римский военный аппарат обслуживал нужды города-государства, проводившего кратковременные сезонные военные кампании, и войско состояло из граждан, призываемых на военную службу. Войска пополнялись путем набора – и само слово «легион» происходит от латинского legio, «набор». Он проходил так: консулы устраивали смотр всех мужчин призывного возраста, которые собирались на Капитолийском холме, где различные официальные лица отбирали их на службу. Однако с тех пор, как Рим приобрел заморские территории в Африке и Греции, там требовались длительные военные кампании и постоянное военное присутствие – а это непосильное бремя для призванных в армию граждан, которым нужно было возвращаться домой, к своему хозяйству и делам. Затем, как мы видели, бедных и безземельных на службу в армию не принимали, так как солдаты должны были питаться и вооружаться за свой счет, а получали лишь небольшое жалованье (и шанс на трофеи).

И вот Марий предложил реформы, по которым военная служба стала доступна беднякам, которым теперь полагались не только трофеи, но и, по окончании службы, участки земли (нередко на захваченных в бою территориях), которые между ними распределяли их командиры. Следствием стали войска, состоящие из все более профессиональных солдат на частном финансировании, обязанных своим денежным благополучием и преданные скорее своим военачальникам, чем Риму. В свою очередь, военачальники, которым нужно было оправдывать ожидания своих войск относительно земли и добычи, были вынуждены непрестанно ввязываться в военные кампании.

Марий вскоре лично напрямую ощутил последствия своих реформ. Когда закончилась Союзническая война, и он, и Сулла хотели возглавить запланированный военный поход против Митридата VI, который правил эллинистическим Понтийским царством. Под его властью находились огромные территории, включавшие бо́льшую часть современной Турции и все Причерноморье. Со времен Ганнибала Митридат был самым страшным врагом Рима – человеком, про которого говорили, что он владел 22 языками, и его было невозможно отравить, поскольку он ежедневно принимал небольшие дозы смертельных ядов. Его воины – вооруженные квадратными щитами и мечом, сика, – как и самниты, стали прообразом для одного из устрашающих видов гладиаторов на римских аренах – «фракийца».

Сенат предложил командование походом – а с ним и возможность снискать славу и добычу – Сулле. Этот безжалостный командир еще во время Союзнической войны отличался чрезмерной жестокостью (например, именно он стоял за свирепой расправой над самнитами в Помпеях). Однако за счет махинаций политического деятеля по имени Публий Сульпиций Руф командование походом вскоре было передано Марию. Стоявшие лагерем подле Рима войска Суллы забросали камнями посланников, принесших эту неприятную весть, а в ответ на это Марий убил многих сторонников Суллы в городе. Тогда Сулла отправил в город легионы, более преданные ему, чем государству (правда, многие офицеры, к их чести, отказались). Солдаты перешли pomerium – проведенную Ромулом границу – и начали пускать горящие стрелы в толпу, которая бросалась в них камнями и черепицей. Марий бежал из города, угнав лодку (великий полководец победил старого рыбака) и отплыл в Африку. Сулла, взяв Рим силой, наконец получил свою награду и отбыл на войну с Митридатом. Аппиан с горечью замечает, что «с тех пор не прекращались распри, разрешаемые военным путем», и сетует, что «действующие насилием» взяли под контроль государство[53].

Вернувшись из Азии через несколько лет, Сулла обнаружил, что город в руках его врагов, – поэтому он со своими войсками вторгся в Рим во второй раз. Он принял на себя полномочия диктатора – эта должность временного магистрата была предусмотрена для решения конкретных проблем. Как писал Плутарх, «Сулла принялся за резню и наполнил город бесчисленными и безграничными убийствами[54]. Имена его врагов, «проскрибированных», вывешивались на форуме, где указывались награды за поимку и наказания для тех, кто будет их укрывать. Имущество проскрибированных конфисковывалось, а их отрубленными головами Сулла украшал свой дворец. Аппиан называет жертвами проскрипций 15 бывших консулов, 90 сенаторов и 100 000 солдат с обеих сторон.

Спустя недолгое время Сулла снял с себя полномочия диктатора, проведя ряд реформ, которые, помимо прочего, укрепили власть сената, восстанавливая полномочия, отмененные во время политического неспокойствия. Приведя Рим в состояние некоторого порядка и стабильности, хотя и чрезвычайно насильственными способами, Сулла удалился в свое загородное поместье в Кумах. Но от старых привычек не так просто избавиться: год спустя он так кричал на своих людей, чтобы они задушили местного магистрата, что у него открылось кровотечение, оказавшееся смертельным.

* * *

Восстания, гражданская война, резня, частные армии, вторжения Рима, безжалостные целеустремленные лидеры, призрак самовластия – спровоцированный Суллой кошмарный кризис 80-х годов I века до н. э. стал, как и убийства братьев Гракхов, мрачным предзнаменованием последующих десятилетий.

Одним из вершителей гражданской войны в Риме стал бывший сторонник Суллы Гней Помпей. Мало кто в истории питал такие надменные мечты о личной славе, а потом словно бы с легкостью их воплощал. В 81 году до н. э., всего лишь 25-летним, Помпей добавил к своему имени прозвище Великий в подражание Александру – позднее Помпей заявлял, что плащ великого македонца достался ему, и копировал его прическу (волосы зачесаны назад, пробор посередине). Он стал знаменит своими суровыми военными кампаниями на Сицилии, в Испании и Африке, где от имени Суллы истребил сторонников Гая Мария и заслужил еще одно прозвище – adulescentulus carnifex (юноша-палач). Когда он осаждал город Калагуррис в Испании, жители съели весь скот, а затем в отчаянии обратились к «святотатственному обеду» из своих жен и детей[55]. Славу о своей жесткой эффективности он преумножил, когда в 71 году до н. э. распял вдоль Аппиевой дороги тысячи беглых рабов, принявших участие в восстании гладиатора Спартака. Помпею было поручено избавить Средиземное море от пиратов, в связи с чем он получил столь чрезвычайные и беспрецедентные полномочия и ресурсы, что сенат опасался, как бы Рим вскоре не пришел к единоличному военному правлению. Помпей разгромил пиратов в считаные месяцы, и благодарность жителей острова Делос была так велика, что некоторые из них стали почитать его как божество.

Наибольших успехов Помпей добился в Азии, где победил царя Митридата, которого подвела диета из ядов, когда он попытался себя отравить. (Ему пришлось призвать на помощь воина с мечом.) Кроме того, Помпей захватил Иерусалим, сделал римской провинцией Сирию и основал по всей Азии 39 городов, один из которых, как водится, презрев всякую скромность, окрестил Помпейополем. Он стал величаться новым титулом – Владыка земли и моря.

Победы Помпея в Азии и его популярность среди римского народа беспокоили многих сенаторов, которые не хотели признавать его территории на востоке и давать землю его ветеранам. Так что Помпей образовал стратегический союз с еще одним энергичным и умным полководцем – Гаем Юлием Цезарем. Они оба сочетали в себе выдающиеся лидерские качества и военную смекалку с невероятной целеустремленностью и беспощадной суровостью. Их союз изменит соотношение сил в Римской республике и станет началом столкновения, которое продлится несколько десятилетий.

Гней Помпей Магн, он же Помпей Великий. Родился в 106 году до н. э. С юных лет отличался безжалостностью

Didier Descouens. Коллекция Национального археологического музея, Венеция / Wikimedia Commons CC 4.0

* * *

Худощавый, с залысинами, бледный, страдая головными болями и падучей (вероятно, от эпилепсии), Юлий Цезарь физически был непривлекателен[56]. Однако он был обаятелен, тщеславен, фанатично целеустремлен и к 40 годам успел создать о себе славу в Риме и за его пределами. Он родился летом 100 года до н. э., в месяц квинтилий (после его смерти месяц будет переименован в Iulius, откуда пошел «июль»). Мало кто мог с таким удовлетворением рассматривать свою родословную: Цезарь считал, что по одной линии он происходит от Анка Марция, четвертого римского царя, а по другой аж от самой Венеры. В одной из своих речей он заявил, что обладает «неприкосновенностью царей, которые наделены наибольшей властью среди людей, и священностью богов, под властью которых находятся сами цари»[57]. Вера в такую выдающуюся родословную мало способствовала увеличению в нем и без того скудных запасов скромности.

Имя Цезаря (Caesar, по-латински читается как «кайсар») пошло от его далекого предка, Секста Юлия, который, по легенде, убил одного из слонов Ганнибала. У всех римлян было личное имя (в данном случае Секст), затем родовое имя (Юлий). Многие также брали себе или получали от других третье имя, когномен, которое обычно отсылало к какой-либо личной особенности, месту рождения или славному деянию. Как мы видели, Луций Юний получил прозвище Brutus (тупой), а Гай Лелий стал Sapiens, то есть мудрым. Черты внешности дали имена другим римлянам, например Страбону (косоглазый) или Барбату (бородатый). Что до Секста Юлия, то коль скоро по-финикийски слон будет caesai, а латинский глагол caedo означает убивать, он благодаря остроумной игре слов стал Секстом Юлием Цезарем, то есть Секстом Юлием Слоноубийцей. Этот когномен, как и многие другие, передавался следующим поколениям, более века спустя стал принадлежать дальнему потомку Секста и в конце концов достался многочисленным кайзерам и царям.

Отец Цезаря, тоже Гай Юлий Цезарь, сделал впечатляющую политическую карьеру, а затем отошел от кровавых войн и примерно в 84 году до н. э., когда его сын был еще подростком, умер в своей постели (редкий случай в те страшные времена). Вскоре после этого Цезарь воодушевленно взялся за свою военную карьеру. Он несколько лет провел в военных кампаниях в Азии, завоевал известность своими выдающимися храбрыми деяниями, но при этом оказался в двусмысленной ситуации, когда его веселое времяпрепровождение при дворе вифинского царя Никомеда (в современной Турции) привело к тому, что его стали подозревать в близких сношениях с царем (поэт Лициний Кальв назвал его «задним дружком Цезаря»[58]). Байки о том, как он кувыркался на пурпурных простынях, снискали Цезарю злобное прозвище Bithynica regina (вифинская царица). Позднее из-за этой истории над Цезарем издевались его же солдаты, и он настолько «был этим весьма огорчен и явно из-за этого печалился», что даже поклялся, что не вступал в эту связь, – «чем вызвал еще больше насмешек»[59].

Римляне не воспринимали сексуальные отношения между двумя мужчинами как что-то противоестественное или оскорбительное; проблема была лишь в позиции (в буквальном смысле) партнеров. Как и греки, римляне судили сексуальное поведение не по полу участников, а по их роли. Для свободнорожденного римского мужчины брать на себя роль пассивного, принимающего сексуального партнера (становиться так называемым cinaedus) считалось лишающим мужского достоинства, в то время как доминирующая роль проникающего партнера была приемлема[60]. Кинеды жестоко высмеивались в римской литературе (и, несомненно, на римских улицах) как люди изнеженные и мягкие – прорывной, энергичный Цезарь непременно с ужасом отпрянул бы от таких ассоциаций.

Карьера привела Цезаря в Испанию, и там в городе Гадес (современный Кадис) он увидел статую Александра Македонского. Узрев юного полководца, Цезарь пожалел о том, что так мало достиг к тому возрасту, когда Александр уже завоевал мир. Цезарь оставил свою военную кампанию и задумал вернуться в Рим и заняться политикой. Однако его потревожило сновидение, в котором он оказался в постели с собственной матерью, – правда, вскоре прорицатели сообщили ему, что эта покорная женщина, которую он сжимал в объятиях во сне, была на самом деле «не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого»[61].

В первую очередь Цезарю нужно было добиться своего избрания. Государственные должности в Риме, включая консульские, по большей части были выборными. Наше слово «кандидат» появилось потому, что участники выборов были одеты в белую тогу – toga candida, от латинского слова candidus, «белый», – того же корня «канделябр». Политическая кампания называлась ambitio, откуда пошло слово «амбициозный». Ambitio происходит от глагола ambire – «ходить вокруг». Это отражение традиции, по которой кандидаты, одетые в белое, совершали обходы, устраивая встречи с избирателями, – такие мероприятия знакомы и современным политикам. У кандидатов зачастую были рабы, задачей которых было запоминать имена влиятельных избирателей, что подчеркивает тщательность, с которой римляне подходили к политическим кампаниям.

Ораторское мастерство, а еще желание и возможность давать взятки позволяли Цезарю быть отличным кандидатом. В 65 году до н. э. его избрали на важную должность эдила – вроде министра городского хозяйства (слово «эдил» происходит от aedis, что означает храм или жилище, откуда пошло английское edifice – «здание»). Соответственно, он отвечал за содержание римских храмов, состояние улиц и водоснабжение. Он воспользовался этой должностью, чтобы снискать расположение масс, устраивая общественные развлечения, например спортивные состязания, массовый забой диких животных и гладиаторские бои, неизменно нравившиеся публике.

Начало политической карьеры Цезаря не обошлось без интриг и скандалов. Одним из его приспешников стал бывший сторонник Суллы, знатный человек по имени Марк Красс, получивший баснословные богатства, присвоив себе землю и состояния людей, чьи отрубленные головы украшали поместье Суллы. Было подозрение, что эти двое подстроили кровавый заговор: они должны были прийти в сенат и по тайному знаку Цезаря – взмаху тогой – напасть на сенаторов и убить как можно больше из них. Тогда Красс должен был провозгласить себя диктатором, а Цезаря назначить своим главным помощником. Эта выгодная расправа не состоялась: Красс, вероятно передумав, не явился в сенат в намеченный день.

В дальнейшем Цезарь оказался в центре сексуального скандала, связанного с его второй женой Помпеей (первая, любимая, жена Корнелия умерла при родах около 69 года до н. э.). Помпея якобы тайком провела на празднество, куда допускались только женщины, своего любовника в женской одежде. Любвеобильного незваного гостя оправдали, спешно дав взятки за молчание, но Цезарь с Помпеей все равно развелся. Он напыщенно объяснял это так: «Мои близкие, как я полагаю, должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений» – откуда возникла поговорка о том, что «жена Цезаря должна быть вне подозрений»[62]. Такие требования образцовой морали наверняка с мрачным скептицизмом воспринимали те, кто обзывал не обладающего густой шевелюрой Цезаря, прославившегося тем, что он соблазнял жен своих друзей, «лысым развратником»[63].

Цезарь и в самом деле спал и с женой Помпея, и с женой Красса – и это одна из немногих вещей, объединявших двух этих человек. Они были непримиримыми соперниками с тех самых пор, как в полный разногласий год их совместного консульства Помпей оскорбил Красса, вменив себе в заслугу подавление восстания рабов под предводительством Спартака в 73–71 годах до н. э. Цезарь, применив свои дипломатические таланты, помирил эту пару, и их тайный союз стал известен (в наше время, но не в древности) как Первый триумвират – Союз Троих, собравший воедино богатства Красса (самого богатого человека в Риме), военную славу Помпея и острый политический ум Цезаря.

Союз был скреплен браком Помпея с 13-летней дочерью Цезаря Юлией, и в 59 году до н. э., благодаря взяткам Красса, Цезарь был избран консулом.

Амбиции Цезаря, а также его популярность среди римского народа вызвали отвращение у многих сенаторов. В Риме не было ничего даже отдаленно похожего на современные политические партии, но оратор и политический деятель Цицерон использует термины «оптиматы» и «популяры», описывая «два рода людей, стремившихся участвовать в государственной деятельности и играть в государстве выдающуюся роль»[64]. Оптиматы (по словам предвзятого Цицерона) были «лучшими людьми»: это те, кто «чисты, с ясным умом и обладающие достатком». Эти обеспеченные, с правильным образом мыслей люди желали того, что было «наилучшим для всякого, кто здравомыслен, честен и благополучен». Неудивительно, что в сенате перевешивали эти богатые консерваторы. А популяры, напротив, хотели быть, по словам Цицерона, «друзьями народа» – возмутителями спокойствия (как в свое время братья Гракхи), которые «желали, чтобы все их действия нравились народу». Оптиматам удалось разгромить Гракхов, однако в лице популиста Юлия Цезаря они столкнулись с гораздо более опасными и пугающими предложениями[65].

Год консульства Цезаря был предсказуемо беспокойным: случались восстания и уличные беспорядки, орудовали вооруженные банды, оппонентов сажали в тюрьму, а Цезарь настолько крепко ухватился за власть, что появилась горькая шутка: двух консулов звали Юлий и Цезарь. Второй консул, Марк Кальпурний Бибул, рьяный оптимат, был вынужден закрыться у себя в доме, боясь, что его убьют. При поддержке Помпея и Красса Цезарь насильно принял ряд законов с расчетом (как с насмешкой пишет Плутарх) «угодить черни», например закон для распределения земли ветеранам Помпея и неимущим гражданам[66].

Когда консульский срок закончился, Цезарь стал наместником Цизальпинской Галлии, а затем (когда умер предыдущий наместник) и Трансальпинской. Там ему стало крупно везти: в 58 году до н. э. одно кельтское племя выдвинулось к югу от своих земель в современной Швейцарии в поисках новых мест поселения, что дало Цезарю шанс прорваться к границам и вступить в сражение. Почти все следующее десятилетие он вел Галльские войны, постепенно подчиняя Риму огромные территории, в том числе современную Германию, север Франции и Бельгию. По ходу дела он захватил или сжег 800 городов, покорил 300 племен, разграбил бесчисленные святилища и храмы, убил (по свидетельству Плутарха) миллион человек и столько же обратил в рабство. Он перешел через Рейн (где у него произошла стычка с варварами) и Ла-Манш – последний два раза, в надежде прибрать к рукам сколько-нибудь жемчуга. Также он создал свой великий труд, «Записки о Галльской войне» – собственноручный пропагандистский отчет о своих военных достижениях. Повторив успех Помпея в Азии, он стал желать царской власти, что встревожило многих сенаторов, которые – небезосновательно – видели в нем опасную угрозу их власти.

Третий триумвир, Красс, начал мечтать о славном военном триумфе за морем, который был бы под стать победам Помпея в Азии и Цезаря в Галлии. В конце концов он получил наместничество в Сирии, откуда планировал напасть на парфян, чье государство раскинулось на территориях современных Ирана и Ирака. В конце 55 года до н. э. он вышел из Рима с семью легионами, и ему пришлось столкнуться с толпой римлян, выступавших против войны, которые встретили его у ворот, воскуряя благовония и произнося «жуткие и устрашающие проклятия» этому походу[67].

Крассу не терпелось переплыть Ионическое море, и он выдвинулся с флотом из Брундизия посреди зимней бури, в которой погибли многие его корабли. Дальнейший поход принес еще более ощутимые неудачи. Красс погиб в сражении в Месопотамии, а его отрубленную голову отправили в Армению, где она служила реквизитом для постановки трагедии Еврипида «Вакханки». В парфянском городе Селевкия (недалеко от нынешнего Багдада) ему досталась гротескная пародия на триумф: парфянского солдата, удивительно похожего на Красса, переодетого женщиной, провезли по улицам, устроив, по словам Плутарха, «шутовское шествие»: музыканты и блудницы шли с отрубленными головами римлян, «в шутовских песнях на все лады» издевались над слабостью и малодушием Красса[68]. Так карьера Красса закончилась трагедией и фарсом.

* * *

После гибели Красса столкновение двух оставшихся триумвиров, очевидно, было неизбежным. Возлюбленная жена Помпея (она же дочь Цезаря) Юлия умерла при родах в 54 году до н. э., уничтожив самую сильную связь этих двух человек. Успехи Цезаря в Галлии принесли ему богатство и авторитет, но вместе с тем зависть и враждебность со стороны многих сенаторов, которые стали оказывать внимание Помпею, видя в нем противовес, – тому самому Помпею, который, как впоследствии написал Цезарь, «ревниво завидовал славе Цезаря»[69].

Однако первое их столкновение произошло в правовом поле. Многие критиковавшие Цезаря сенаторы полагали, что законы, принятые во время его консульства, попирают римское государственное устройство. Задумав привлечь Цезаря к ответственности за противозаконную деятельность, они приказали ему оставить командование в Галлии, расформировать легионы и вернуться в Рим, где он столкнется с юридическими последствиями.

Как частное лицо Цезарь должен был потерять судебный иммунитет и подвергнуться преследованию. Прекрасно понимая, какое решение вынесет в таком случае суд, он решил вернуться в Рим – но не как частное лицо. Где-то в начале января 49 года до н. э. он совершил одно из самых знаменитых и судьбоносных пересечений границ в истории. Он провел день в Аримине (Римини), где посмотрел гладиаторские бои, принял ванну, а затем явился на пиршество, с которого ушел, прикинувшись больным, после чего тайно выдвинулся на закате в поход со своим тринадцатым легионом, состоящим из ветеранов кровавых битв с галльскими племенами. Историк Светоний писал, что поход этот начался неудачно: Цезарь запряг в колесницу двух мулов, взятых у местного пекаря, а потом, когда его факелы погасли, заблудился. Великий воин бесцельно бродил по темным тропинкам, пока его не выручил местный проводник. Наконец он со своими людьми дошел до границы между территориями римлян и галлов – реки, которую из-за красноватого цвета воды называли Рубиконом.

Цезарь не без колебаний смотрел на мост через реку. Плутарх писал, что он «долгое время молча обдумывал со всех сторон свой замысел, принимая то одно, то другое решение»[70]. Аппиан писал, что он долго вглядывался в темные воды реки, а потом сказал своим людям: «Если я воздержусь от этого перехода, друзья мои, это будет начало бедствий для меня, если же перейду – для всех людей»[71]. Затем, со словами «Пусть жребий будет брошен»[72] (Alea iacta est), он с вооруженными до зубов войсками перешел реку.

То, что Цезарь упоминает жребий, позволяет предполагать, что он осознавал рискованность своего поступка. Однако Светоний рассказывает, что уверенности Цезарю придало видение «человека дивного роста и красоты», который играл на свирели у реки. Музыка была такой чарующей, что солдаты Цезаря столпились рядом ее послушать. Загадочная фигура выхватила у одного из трубачей трубу, издала громоподобный звук и перебежала через мост. «Вперед, куда зовут нас знамения богов и несправедливость противников!» – провозгласил Цезарь и пошел вслед за великаном[73].

Со временем оптиматы склонили на свою сторону Помпея – в немалой степени благодаря его второму, после смерти Юлии, браку с дочерью одного из самых яростных критиков Цезаря, сенатора, бывшего консула по имени Метелл Сципион. Помпей осмелел, когда его выздоровление от серьезной болезни стали праздновать по всему полуострову жертвоприношениями, праздниками и факельными шествиями, а толпы обожателей осыпали его цветами. Любой начинающий самодержец после такого возмечтал бы стать славным владыкой. Цезарь шел на юг, а Помпей готовился к встрече с ним. Его лучшие легионы находились в Иберии, но он был уверен, что наберет себе войско. «Стоит мне только, – говорил он, – топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появятся и пешее, и конное войско»[74].

Однако эти легионы не материализовались. Тем временем Цезарь стремительно двигался на юг, не встречая сопротивления: города один за другим открывали перед ним ворота и принимали его (как он впоследствии вспоминал) «с величайшим благорасположением»[75]. Два его легиона из Галлии также начали движение в Италию. Рим был полон «беспокойства, шума и никогда доселе не виданного страха»[76]. Царила такая паника и смятение, что из Рима люди бежали за город в поисках безопасного пристанища, а из деревень в то же время бежали в Рим, надеясь укрыться там. Помпей, многие сенаторы, а также оба консула бежали на юг в Капую, а оттуда в Брундизий, а затем – едва скрывшись от наступавшего Цезаря – переправились через Ионическое море в Македонию. По словам Плутарха, Цезарь «без кровопролития стал владыкой всей Италии»[77]. Помпей начал формировать войска в Македонии и собрал армию и флот в 500 кораблей с помощью своих союзников и клиентов[78] на востоке. Цезарь развернулся и двинулся в Испанию биться с легионами Помпея там, после чего в конце 59 года до н. э., обеспечив себе корабли, отплыл в Грецию. Он был полон уверенности: на одного из его солдат круживший над войском ястреб уронил лавровую ветвь – это явно благоприятный знак от Юпитера.

Решающий бой произошел летом 48 года до н. э. в фессалийской Фарсале. Цезарь выставил 22 000 солдат против вдвое большего числа воинов Помпея. Однако легионы Помпея набирались второпях и состояли в основном из неопытных новобранцев, а у Цезаря были умелые ветераны, горячо преданные своему командиру. Цезарь нанес войскам Помпея сокрушительное поражение и напал даже на лагерь Помпея, где, к своему изумлению, обнаружил столы, накрытые для празднования ожидаемой победы. Помпей бежал с поля битвы, переночевал в хижине рыбака, попросился на торговый корабль и в конце концов прибыл в Египет. Там он надеялся найти убежище у фараона, 15-летнего Птолемея XIII, отцу которого отец Помпея за несколько лет до этого возвратил трон. Птолемей опасался, что если он согласится выполнить просьбу Помпея, то наживет себе врага в лице Цезаря, а если откажет, то его врагом станет Помпей. Эту дилемму он разрешил тем, что отправил за Помпеем лодку, а на берегу приказал его зарезать и обезглавить. «Мертвец не кусается», – объяснил свое решение юный фараон[79].

На картине Жана-Леона Жерома 1866 года запечатлен момент, когда прибытие прекрасной посетительницы отрывает Цезаря от занятий

Гравюра Дж. Ч. Армитажа по картине Жана-Леона Жерома «Клеопатра и Цезарь» (1866, репродукция в Art Journal, 1877) /Charles Walker Collection / Alamy Stock Photo

Цезарь прибыл в Египет спустя некоторое время. Победа была для него отчасти горькой, ведь Помпей когда-то был его зятем и близким соратником в политике. Поэтому Цезарь с отвращением отвернулся, когда ему поднесли отрезанную голову Помпея, и быстро умертвил его убийц. Что до царя Птолемея, он умер год спустя – утонул в Ниле во время борьбы за власть против своей старшей сестры (и жены) Клеопатры, которую поддерживал Цезарь. Она захватила власть, а через несколько лет стала править совместно с младенцем сыном, носившим недвусмысленное имя Цезарион (маленький Цезарь), зачатым в пылкую ночь в Александрии, когда царицу тайком пронесли к Цезарю, завернутую в ковер.

* * *

Вернувшись в Рим, Цезарь неустанно развлекался: устраивал гладиаторские зрелища и закатил пир на 20 000 обеденных лож (дело в том, что римляне за едой не сидели на стульях, а лежали, облокотившись на подушки, у низких столов). У него было множество планов на будущее: победить парфян, вторгнуться в Скифию и одолеть Германию. Его притязания, как и границы государства, по-видимому, были беспредельны.

Одной из самых смелых целей Цезаря, ставшей, возможно, и его величайшим наследием, была реформа календаря, которая разрешила бы давно накопившиеся проблемы. Старый римский календарь, ведущий свое существование, согласно традиции, от Ромула и Нумы Помпилия, был основан на лунном годе. Лунный год длится примерно 355 дней, а солнечный, от которого зависят времена года, приблизительно 365 дней. Такое расхождение в десять дней означало, что со временем даты празднеств и других событий перестали совпадать с положенным им временем года, что привело к несостыковкам в сельском хозяйстве и религиозных обрядах. Как сетовал историк Светоний, «праздник жатвы приходился не на лето, а праздник сбора винограда – не на осень»[80]. Исправить ситуацию пытались, вводя дополнительный месяц мерцедоний («рабочий месяц»), но это импровизированное решение приводило к злоупотреблениям: должностные лица, ответственные за календарь, нередко изменяли его по своему усмотрению – например, чтобы продлить срок своих полномочий, – что делало такую практику бесполезной.

Юлий поручил решение этой проблемы астроному из Александрии по имени Сосиген. Сосигенов пересмотр календаря означал, что в 46 году до н. э. было два лишних месяца, 33 и 34 дня длиной, и этот год продолжался в общей сложности 445 дней. Неудивительно, что год этот назывался «годом смятения». Новый «юлианский» календарь, где дни и месяцы приводились в соответствие с временами года, вступил в силу 1 января 45 года до н. э. Устанавливался солнечный год в 365 дней, который делился на 12 месяцев, и каждый четвертый год прибавлялся один день – получался annus bissextilis, високосный год – так скрадывался лишний отрезок дня в солнечном году (который на самом деле длится 365 дней 5 часов 48 минут).

Високосный день выпадал на 24 февраля, которое длилось сорок восемь часов. Став вехой в истории летосчисления, новый календарь Цезаря будет использоваться следующие 1627 лет.

Конечно, римляне обозначали года не так, как мы, то есть не говорили «46 год до н. э.», например. По большей части сообщества древности считали года в соответствии с правлением своих царей либо с даты основания своего города. Сосиген (по заказу Цезаря) вычислил дату основания Рима как 21 апреля 753 года до н. э. В дальнейшем начиная с эпохи Цезаря годы часто указывались, к примеру, как 707 AUC – 707 лет ab urbe condita (от основания города), – что соответствует 46 году до н. э. Однако во времена Римской республики годы по традиции назывались именами консулов: так, события 46 года до н. э. происходили «в консульство Юлия Цезаря и Марка Эмилия Лепида». Сохранилось много подробных хронологических списков консулов и других должностных лиц, так что историки могут их использовать для реконструкции исторических записей.

Юлий Цезарь прожил лишь чуть больше года после введения своего нового календаря. Римляне уже едва могли выносить его непомерные амбиции и резкий поворот к единоличной власти. В сенате он сидел на золотом троне, ходил в пурпурной тоге, а в храмах рядом со статуями богов ставил свои изображения. Был один знаменитый неоднозначный эпизод: Цезарь, сидя на троне, на форуме наблюдал за празднеством и позволил своему родственнику и пылкому стороннику Марку Антонию – по словам Цицерона, тот был «обнажен, умащен и пьян»[81] – преподнести ему венец. Цезарь демонстративно отверг приношение, только когда увидел, что толпа зевак явно не в восторге от этой попытки коронации. Он с удовольствием пользовался своим правом носить венок из лавровых листьев – corona civica, полученный за заслуги перед республикой, – потому что он позволял ему скрывать лысеющую макушку, на которую он в иных случаях зачесывал волосы.

Хуже всего для критиков Цезаря оказалось то, что в начале 44 года до н. э. он стал dictator perpetuo (пожизненным диктатором) – эта должность мало чем отличалась от положения монарха. Он сделался, по словам Плутарха, «неприятен и ненавистен даже самым благонамеренным людям». Плутарх говорит о том, что самыми тщеславными почестями наградили Цезаря как раз его враги, «чтобы иметь в будущем как можно больше доводов и чтобы у них было больше поводов к недовольству и причин с ним расправиться»[82].

Покушение на Цезаря произошло в день, ставший одной из самых известных дат в западной истории, в Мартовские иды (15 марта) 44 года до н. э. Заговор составили люди, которых Цезарь назвал «эти бледные и тощие» – Гай Кассий Лонгин и Марк Юний Брут[83]. Первый был когда-то сторонником Помпея, а второй – предположительно потомком того Брута, который основал Римскую республику. Жена Брута, Порция, тоже присоединилась к заговору. Она убедила мужа посвятить ее в подробности, непоколебимо нанеся себе длинную рану на бедре, чтобы доказать, что, если ее поймают, она выдержит пытку. Брут был весьма впечатлен: он воздел руки к небесам и молился о том, чтобы его замысел удался и он «показал себя достойным такой супруги, как Порция». Затем он благоразумно оказал ей первую помощь. Позднее он скажет о Порции, что «лишь по природной слабости тела уступает она мужчинам в доблестных деяниях, но помыслами своими отстаивает отечество в первых рядах бойцов – точно так же, как мы»[84].

В заговоре принимали участие по крайней мере 60 сенаторов, что показывает, насколько Цезарь отдалил от себя оптиматов. Город кишел тревожными предзнаменованиями: в небе гремит гром и сверкают молнии, вокруг на форуме хлопают крыльями зловещие птицы, по улицам ходят люди с огнем, – а Цезарь пошел на заседание сената, который временно размещался в величественном театре Помпея (сам сенат сгорел восемью годами ранее в ходе ожесточенных дебатов). Там Цезаря приветствовал прорицатель по имени Спуринна, который и раньше часто предупреждал его о Мартовских идах. «А ведь Мартовские иды наступили», – насмешливо сказал ему Цезарь тем утром, на что провидец ответил: «Да, наступили, но не прошли»[85].

Изображение невозмутимой Порции, ранящей бедро, картина Элизабетты Сирани, 1664 год. Она убеждала мужа, что может выдержать пытки и что «в этом смысле не родилась женщиной»

Collezioni d’Arte e di Storia della Fondazione della Cassa di Risparmio, Bologna / Wikimedia Commons

Когда Цезарь оказался внутри, к нему приблизились различные просители. Один стал дергать тогу у шеи – такого рода знак много лет тому назад собирался подать Цезарь, чтобы вместе с Крассом напасть на сенаторов. Первый нападающий нанес Цезарю удар по горлу, остальные набросились на него, и окруженный диктатор отчаянно отмахивался от убийц стилосом. В этом случае меч оказался сильней: Цезарь получил 23 ножевые раны, не причинив, по-видимому, никакого вреда нападавшим. Единственный убийца, от которого Цезарь не пытался никак защититься, был Брут, нанесший Цезарю удар в пах. Согласно Светонию, Цезарь произнес не прославленную Шекспиром фразу «Et tu, Brute?» («И ты, Брут?»), а скорее «И ты, дитя?», причем по-гречески. (Ходил слух о том, что Брут был внебрачным сыном Цезаря.) Он упал у окровавленного пьедестала статуи Помпея, и, как писал Плутарх, «можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщения своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся»[86]. Тело его без всякой торжественности отнесли домой на носилках трое рабов.

Статуя Помпея Великого наблюдает убийство Цезаря. Плутарх пишет, что заговорщики условились о том, что каждый нанесет ему рану

Grafi ssimo / iStock

Мотивы заговорщиков и оправдание их действиям обсуждаются уже более двух тысячелетий. Пьеса Шекспира «Юлий Цезарь», впервые поставленная в 1599 году, предлагает зрителям задаться вопросом, видеть ли в Цезаре жестокого диктатора или «благороднейшего мужа, / какого только видели века»[87]. Было ли его убийство омерзительным преступлением или же идеалистическим и патриотическим деянием Брута, «благороднейшего из римлян»[88]? В античных источниках указаны самые разные мотивы, двигавшие убийцами, далеко не все из них благородные. Многих к этому сподвигла озлобленность, так как они полагали, что Цезарь препятствовал их карьере. Какими бы ни были мотивы Брута, он тоже вполне мог пойти на это по личным причинам: Цезарь плохо обращался с его матерью Сервилией, с которой много лет состоял в любовной связи. Также Брут мог все еще болезненно переживать давний разрыв своей помолвки с дочерью Цезаря Юлией, которую выдали замуж за более выгодного жениха Помпея. Мотивом Кассия, в свою очередь, хотя бы отчасти могло быть то, что Цезарь обошел его, заняв некоторые должности, и даже забрал у него нескольких львов, которых тот собирался привезти в Рим.

Личные мотивы заговорщиков были настолько разными и в некоторых случаях мелочными, что после убийства Цезаря у этих людей не было единого видения, принципа, одного стремления или плана относительного того, как восстановить Римскую республику. И неудивительно, что за этим последовало более 12 лет хаоса и насилия.

Рим продолжал неуклонно двигаться в сторону тирании также во время длительной борьбы за власть после смерти Цезаря. Народ стал выражать поддержку убитому диктатору, который оказывал щедрую финансовую помощь беднякам, и Брут с Кассием сочли разумным уехать из Рима. Они бежали в Грецию, где потерпели поражение от давнего сторонника Цезаря, Марка Антония, и оба покончили с собой – Кассий, очевидно, зарезал себя тем же кинжалом, которым нанес удар Цезарю. Голову Брута отправили в Рим и бросили к ногам статуи Цезаря. Жена Брута Порция покончила с собой, проглотив горячие угли.

Рим в очередной раз погряз в политической нестабильности и жестокой борьбе за власть. В 43 году до н. э. для смягчения назревающего конфликта был принят закон, Lex Titia, учредивший специальный магистрат, называвшийся триумвиратом (нам он известен как Второй триумвират). Вдохновленные популярностью Цезаря среди народа и поддержкой его сторонников, три члена триумвирата объединились сами, чтобы противостоять врагам Цезаря в сенате и в среде оптиматов. Эти три человека, назначаемые на срок в пять лет, имели чрезвычайные полномочия и главенствовали над двумя консулами, наместниками провинций и даже, при необходимости, руководили судебными разбирательствами. Двое из триумвиров были самыми влиятельными приспешниками Цезаря: Марк Антоний и Марк Эмилий Лепид – этот политический деятель происходил из старейшей и выдающейся римской семьи (семейная легенда гласила, что их род идет от Нумы Помпилия). Третьим был избранный наследник Цезаря, его внучатый племянник Гай Октавий (Октавиан) – ему было на тот момент 20 лет, и он намеревался отомстить за смерть Цезаря.

При этой новой троице политической стабильности стало еще меньше, чем при первой, более десяти лет назад. Союз пал жертвой соперничества, его члены спорили за определенные полномочия, и Октавиан перехитрил Антония и Лепида. Лепида, в исторических источниках предстающего слабым и нерешительным, изгнали из триумвирата, а Антония – который правил на востоке с помощью Клеопатры (к тому времени ставшей его любовницей) – Октавиану удалось очернить как изменника в отношении как Рима, так и его жены (она была сестрой Октавиана). Летом 32 года до н. э. Октавиан объявил Клеопатре войну, а через год его войска разбили Антония в Ионическом море при мысе Акций на севере Греции. Антоний бежал в Александрию, где после очередной победы Октавиана покончил с собой, пронзив себя мечом. Клеопатра, к тому времени мать троих его детей, тоже убила себя – правда, вероятно, не с помощью змеи в корзине с фигами, а скорее, если верить античным источникам вроде Плутарха, уколола себе руку отравленной шпилькой. Ее сын и соправитель, 17-летний Цезарион, был убит по приказу Октавиана. Прежде чем покинуть Египет, Октавиан немного побыл там туристом: попросил показать ему саркофаг Александра Македонского, осыпал цветами его забальзамированные останки и возложил венец на его череп.

Всю оставшуюся жизнь Август подражал примеру Александра.

Октавий возвратился в Рим покорителем Египта – древнейшего и богатейшего средиземноморского царства – и единоличным правителем государства. После нескольких десятилетий гражданской войны у Рима наконец появился шанс на мир и политическую стабильность. При этом вполне могло казаться, что Октавиан вряд ли принесет неспокойному государству мир и согласие. В безжалостной борьбе, которая привела его к власти, он был отвратительно жесток и мстителен, а свои немилосердные кары наносил со словами: «Ты должен умереть»[89]. Однажды он даже собственноручно выцарапал своему сопернику глаза. Также это он отдал приказ привезти в Рим голову Брута и бросить к ногам статуи Цезаря. И при всем этом именно Октавиан привел Рим к положению, которое стало называться Pax Romana – «римский мир».

Живописное изображение из Геркуланума: полагают, что эта темноволосая женщина, судя по царской диадеме, длинному носу и полным губам, – Клеопатра

Angel M. Felicisimo / Flickr

Октавиан происходил из сельской местности. Он родился в 63 году до н. э. в городе Велитры (ныне Веллетри), примерно в 40 километрах к юго-востоку от Рима. Его семья, вероятно, была скромного происхождения. Марк Антоний как-то насмехался над тем, что его прадед с отцовской стороны был вольноотпущенником, ставшим канатчиком, а прадед по матери африканского происхождения держал лавку с благовониями. Эти поддевки мало смущали Октавиана. Он создавал образ скромного и простого человека: ходил в домотканой одежде и хвалился тем, что в его семье все женщины умеют прясть шерсть.

Как бы то ни было, мать Октавиана, Атия, была племянницей Цезаря, и в сентябре 45 года до н. э., по-видимому впечатлив Цезаря юношеской смекалкой и доблестью, Октавиан стал его приемным сыном. Он унаследовал баснословные богатства Цезаря, а также его имя и после смерти диктатора стал именоваться Гай Юлий Цезарь Октавиан. 13 января 27 года до н. э. сенат присудил ему новый титул Augustus (высокий, священный) – и под этим именем он останется в истории. Слово это происходит от авгура – жреца, который (как мы уже видели) толковал волю богов, наблюдая за знамениями. Таким образом, Октавиан, став Августом, был человеком Провидения – исполнением воли богов[90].

Август прекратил кровопролитные гражданские войны, длившиеся почти столетие, и 40 лет правил в относительном спокойствии. За этот мир римляне заплатили политической свободой, хотя надо сказать, что за исключением оптиматов (влиятельность которых пошатнул Август) довольно мало людей в Риме могли пожинать плоды этой свободы. Сколько бы ни трезвонили о понятиях «свободы» и «народа», Римская республика всегда была олигархией. В любой отдельно взятый момент ею правила самоизбранная группа из 20–30 человек, происходящих из десятка выдающихся семейств, корни которых уходили на много столетий назад. Однако, как становится понятно из насмешек Антония в адрес канатчиков и продавцов благовоний, Август изначально не происходил из этой богатой и знатной правящей элиты.

Как и он сам, большинство его советников не принадлежали к олигархическим кругам Рима. Показательно, что его правая рука Марк Агриппа был из семьи столь неизвестной, что отказался от своего родового имени – Випсаний – совершенно небывалая вещь в анналах римской истории, – потому что оно выдавало его невзрачное происхождение[91]. При этом мы не должны думать, что победой над старым нобилитетом Август обеспечил победу популяров: в этой борьбе гораздо меньше внимания обращали на справедливость и равенство, чем, как выразился один историк, на «стремление к власти, богатству и славе»[92].

Отчасти секретом его успеха была манера руководства. Чтобы не стать таким же автократом, как Юлий Цезарь, и не отпугнуть этим римлян, он подавал себя как восстановителя социального и политического порядка после нескольких десятилетий гражданской войны. Его официальный титул был Imperator Caesar divi filius Augustus (император Цезарь сын бога Август), но свою роль он предпочитал обозначать словом princeps (можно перевести как «первый гражданин»). Он не стал трогать такие уважаемые учреждения, как сенат и различные римские магистратуры, и относился к ним с почтением. Таким образом он мог сохранять видимость республиканского правления и поддерживать миф о том, что он был не более чем первым среди равных. «Я превосходил всех своим авторитетом, – заявлял он в знаменитой надписи, – власти же у меня было не более, чем у моих коллег по магистратуре»[93].

Политические достижения Августа, принеся в государство стабильность, нашли отражение в достижениях культуры, которые сделали его время одной из величайших эпох для искусства и архитектуры. В списке его многочисленных свершений, известном как Res Gestae divi Augusti (Деяния божественного Августа), заявлялось, что он вошел в кирпичный Рим, а оставил после себя мраморный. На самом деле во времена поздней республики Рим вряд ли был настолько уж ужасным зрелищем, как представлено в этом хвастливом заявлении. Во многих районах действительно были узкие, беспорядочные улочки, над которыми громоздились слегка покосившиеся строения вроде переполненных многоэтажных инсул (Август ограничил их высоту 70 римскими футами, это около 21 метра – пять этажей). Однако после смерти Суллы настало время впечатляющих архитектурных памятников, как государственных, так и частных. В 55 году до н. э. Помпей построил свой величественный театр, а к моменту смерти Цезаря в городе было около сотни дворцов – роскошные громады богатых сенаторов, военачальников, предпринимателей, чиновников и всех тех, кто смог поживиться, казалось, неисчерпаемой добычей империи. Самый дорогой жилой район был на Палатине (откуда произошло слово palace – дворец). Там располагались дома самых богатых граждан, в том числе Марка Антония и Августа – хотя дом Августа, что характерно, был скорее скромным, чем роскошным.

На этой скульптуре Август показан командующим своими войсками. На нем нагрудник; принцепс облачен в палудаментум – военный плащ. Рядом с ним находится крошечный Купидон, сын Венеры, – это указывает на то, что Август, как и Цезарь, считал, что его генеалогическое древо восходит к этой богине

Коллекция Музеев Ватикана / Wikimedia Commons

Каким бы великолепным ни был Рим в начале правления Августа, император и в самом деле украсил город чудесными новыми памятниками, многие из которых построил за свой счет из мрамора и гранита со всех концов империи. Он устроил новый форум – форум Августа, над которым торжественно возвышался храм Марса Мстителя (Mars Ultor) в память о расправе над убийцами Цезаря. Август вменял себе в заслугу, что он построил или восстановил более 80 храмов – в его планы входило украсить Рим и вернуть почтение к богам.

Одно из лучших зданий Августа – величественный театр Марцелла, построенный на правом берегу Тибра и названный в честь его любимого племянника и предполагаемого наследника Марка Клавдия Марцелла, умершего в 23 году до н. э. в возрасте 19 лет. Мы до сих пор можем видеть изящные полумесяцы арок из щербатого известняка, хотя там больше нет мрамора и лепнины, а от огромного оригинального здания сохранилось меньше трети. Театр вмещал 15 000 зрителей. В качестве места упокоения для себя и членов своей семьи Август выстроил мавзолей – круглое сооружение почти 90 метров в диаметре и 40 метров в высоту, несомненно вдохновившись древними гробницами этрусков. Мавзолей был отделан белым мрамором, обсажен вечнозелеными деревьями и сверху покрыт бронзой. Отдавая дань вспыхнувшей после завоевания Египта в 30 году до н. э. любви ко всему египетскому, он привез из Гелиополя два обелиска. Один, обелиск Рамсеса II, он установил в Большом цирке (он и сейчас на 20 метров возвышается над Пьяцца-дель-Пополо). Второй установили на Марсовом поле, где, как утверждает один археолог, он использовался в качестве огромных солнечных часов, и его специально поставили так, чтобы 23 сентября, в день рождения Августа, его тень падала на мраморный алтарь Ara Pacis – очередное несравненное сочетание архитектурного дизайна с необузданным самопиаром[94].

Август призывал и других богатых римлян следовать его примеру и украшать город зданиями. Магистрат по имени Гай Цестий, тоже с отсылкой к египетским диковинам, построил себе в качестве усыпальницы 37-метровую пирамиду, которую можно и сегодня видеть близ одноименной станции метро. Но самым плодовитым энтузиастом украшения Рима был Марк Агриппа, чье командование флотом решило исход битвы при Акции. Он построил новую базилику в честь этой победы (базилику Нептуна) и огромный зал для голосований, много веков остававшийся самым обширным зданием в Риме. Для него были использованы почти 30-метровые балки из лиственницы – одну из них, оставшуюся после строительства, оставили на виду для своего рода привлечения туристов.

Театр Марцелла, торжественно открытый Августом в 12 году до н. э. У него была съемная крыша (velarium) – навес, защищавший театралов от палящего римского солнца

Фотография автора

Также Агриппа устроил в Риме первую общественную баню, соорудил мост через Тибр и воздвиг храм, посвященный всем богам, – Пантеон (впоследствии более века спустя перестроенный во внушительное сооружение). Среди его важнейших достижений была реконструкция римской канализации и сооружение двух новых акведуков: Аква-Юлия, в честь дочери Августа (жены Агриппы), и Аква-Вирго, в честь молодой женщины, которая, по легенде, первой увидела бурлящие воды источника за пределами Рима. Два этих акведука в общей сложности обеспечивали город более чем 150 000 кубометров воды в день – этого хватит на 60 олимпийских бассейнов. Этот ресурс был жизненно важен для населения, в эпоху Августа насчитывавшего более миллиона человек. Один приезжий грек дивился, что «почти в каждом доме есть цистерны, водопроводные трубы и обильные водой фонтаны»[95].

И в самом деле, Дионисий Галикарнасский писал, что тремя самыми великолепными творениями Рима, «в которых со всей очевидностью проявилось величие этого правителя», были акведуки, мощеные дороги и канализация[96]. Ко времени Августа строители и инженеры стяжали Риму не меньше славы, чем римские легионы. Август понимал, что необходимы затраты на инфраструктуру и на периферии Италии – на дороги, порты, мосты, стены и канализацию, – так как все это за несколько десятилетий войны пришло в упадок. Единство и целостность Италии зависели от того, насколько легко по полуострову можно передвигаться, и от эффективного сообщения. В Риме уже давно существовала разветвленная дорожная сеть. Так, Аппиева дорога, «царица дорог», построенная в 312 году до н. э. (во многом для того, чтобы быстрее перемещать войска во время войн с самнитами), вела от Рима на юг в Брундизий. Однако ко времени Августа дороги, как и многое другое, остро нуждались в ремонте. Август гордо принял звание curator viarum (ответственный за дороги), финансировал ремонт и содержание из собственного кармана, призывал своих богатых друзей следовать его примеру – такая античная версия американской программы Adopt-a-Highway[97] (букв. «Усынови автостраду» или «Следи за дорогой»).

Также в эпоху правления Августа много строила его жена, Ливия Друзилла (внучка Марка Ливия Друза, политического деятеля, с убийства которого началась Союзническая война). Эта волевая женщина получила прозвища princeps femina, или «первая женщина», и даже genetrix orbis («мать мира»). Один из ее внуков, будущий император Калигула, называл ее Ulixes stolatus – «Улиссом в женском платье»[98]. Она обладала огромной властью, престижем и самостоятельностью, владела обширными землями не только в Италии, но также в Малой Азии, Галлии и Палестине. Свои обильные финансовые средства она тратила на благотворительные дела, например на пособия бедным семьям и пострадавшим при пожаре в 16 году. Ливия участвовала в деятельности Августа по благоустройству: восстанавливала различные храмы, построила рынок (Macellum Liviae, то есть рынок Ливии) и Портик Ливии – впечатляющий крытый променад с садом, где римляне могли прогуливаться во время досуга и отдыха[99].

Также у Ливии была роскошная вилла в Прима-Порта, в 15 километрах к северу от Рима. Эту виллу назвали Villa ad Gallinas Albas – виллой у Белых Кур – из-за знамения, явившегося аккурат во время свадьбы Ливии с Октавианом. По словам античных историков, Ливия сидела в саду, и тут орел уронил ей на колени курицу невероятной белизны с лавровой веткой в клюве. Авгуры велели сохранить всех цыплят, которых произведет эта курица, а лавровую ветвь посадить в землю. Выводок белых цыплят жил счастливо, а из лавра выросла целая роща, и Август брал оттуда ветку каждый раз, когда праздновал какой-нибудь из своих многочисленных триумфов.

Подавляющая часть этих строительных работ – да и любых других – выполнялась рабами. К эпохе Августа рабы составляли, вероятно, около 35 % населения Апеннинского полуострова[100]. В последние века Римской республики в результате множества военных конфликтов происходило массовое порабощение галлов, кельтов, карфагенян, сирийцев, фракийцев, армян и других «варваров». Вот только один пример: в 262 году до н. э. римляне покорили Агригент (на Сицилии) и обратили в рабство все население – около 25 000 человек. После Союзнической войны римляне обычно не превращали в рабов других италийцев, но любой, кто нашел римского ребенка, которого бросили родители (как ни печально, это было повсеместной практикой), мог взять его к себе как раба – а скорее, как рабыню (как мы увидим, девочек родители бросали чаще). Очень многие рабы были vernae, то есть детьми рабынь, родившимися в доме, зачастую от хозяина.

Ливия Друзилла в традиционном одеянии римской матроны. Поверх туники – стола – одежда без рукавов, знак замужней женщины. Palla – прямоугольный плащ – скромно прикрывает плечо и голову

Коллекция из Пестума, Национальный археологический музей Испании, Мадрид / Carole Raddato / Wikimedia Commons

Рабов можно было купить на рынке за храмом Кастора и Поллукса на Римском форуме, а также в специально отведенном месте Эмпория – речного порта. У рабов, выставленных на продажу, могли быть таблички с указанием их места происхождения и имени – обычно имена, оптимистичные и воодушевляющие, давал работорговец: Целер (Быстрый), Гилар (Веселый), Юкунд (Приятный), Суавис (Сладкий)[101]. Во время продажи рабов много толкали, тыкали разными предметами и раздевали. Сенека Младший давал советы по покупке раба: нужно «стянуть одежду… чтобы ни один телесный изъян не остался незамеченным». Умелые продавцы принимали встречные меры: чтобы рабы выглядели более здоровыми и привлекательными, им смазывали тело мазью из смолы терпентинного дерева[102].

Их изможденный или болезненный вид был вполне ожидаем: некоторых из этих несчастных захватывали пираты (надежные поставщики во все времена) и продавали римским торговцам на рынке на эгейском острове Делос, где каждый день выставлялись на продажу по 10 000 рабов[103].

Рабы присутствовали практически во всех видах деятельности и всех частях римского общества, как в городе, так и в сельской местности. Особенно много их было в латифундиях – крупных плантациях – и в бесчисленных шахтах, их содержали в отвратительных условиях. В одном документе, где детально расписаны подневольные работы в сельской местности, значится 35 различных видов занятий, в том числе aquarius (водонос), topiarius (садовник), scoparius (подметальщик) и supellecticarius (заведующий предметами домашнего обихода)[104]. Во многих римских хозяйствах было по нескольку рабов для готовки и стирки, а у самых богатых римлян рабов были десятки, если не сотни. В списке рабов, которыми владела Ливия, числилось 50 разных специализаций: от врача, чтеца и секретаря до складывателя одежды, полировщика мебели, ловца жемчуга и purpuris – этот раб отвечал за ее пурпурные одеяния. При этом по числу рабов она ни в какое сравнение не идет с богатым землевладельцем Гаем Цецилием Исидором – на момент его смерти в 8 году до н. э. у него было более 4000 рабов[105]. Рабы могли обходиться хозяевам дороже наемных работников: если работы не было, наемного работника собственник мог просто отпустить и больше не нести за него ответственности, а тому приходилось полагаться на зерновое пособие – для создания семьи вряд ли достаточное. Из-за такой неопределенности вольноотпущенники иногда снова продавались в рабство[106].

Медная табличка, которую прикрепляли к ошейнику, надетому на порабощенного человека, с текстом: «Держи меня, чтобы я не убежал, и верни меня хозяину Вивенцию в имении Каллиста»

© The Trustees of the British Museum

Рабы могли становиться свободными по решению хозяина, а зачастую после его смерти: новоосвобожденные рабы шли в составе похоронной процессии как видимое свидетельство щедрости умершего. Некоторые освобожденные рабы впоследствии делали успешную карьеру. Драматург Теренций, например, изначально прибыл в Рим в 180-е или 170-е годы до н. э. из Карфагена в качестве раба, попал в услужение к одному сенатору, который, признав его талант, вскоре его освободил. Отец Горация был освобожденным рабом и стал сборщиком налогов, достаточно состоятельным, чтобы отправить своего сына в Рим (с небольшой свитой рабов),

чтобы там онтем же учился наукам,которым сенатор и всадниккаждый своих обучают детей[107].

Цицерон отпустил раба, к которому обращался «мой дорогой Тирон», – этот человек много лет служил у него писцом и секретарем. Цицерон писал ему: «Твои услуги ко отношению ко мне неисчислимы: в домашней жизни, в суде, в Риме, в провинциях, в частной, в общественной жизни, в моих занятиях и сочинениях»[108].

Большинство рабов столь высоким расположением не пользовались. Сенека Младший писал, что римляне обращались с рабами «как со скотами»[109]. Другие авторы, например Ювенал, Петроний и Марциал, часто упоминают, что хозяева и хозяйки пороли своих рабов, и у нас, вероятно, мало причин сомневаться в том, что Петроний точно описал табличку на одном римском доме, которая гласила: «Буде какой раб без хозяйского приказа из дому отлучится, причитается ему ударов сто»[110]. Более того, рабы как мужского, так и женского пола могли быть вынуждены выполнять сексуальные требования своих хозяев (или хозяек). Сенека Младший пишет о рабе, которого принуждали переодеваться женщиной, выщипывать волосы на теле и не спать «целыми ночами, деля их между пьянством и похотью хозяина»[111].

Жизнь многих рабов, несомненно, была ужасной, особенно тех, кто работал в шахтах, на галерах, в цепях на латифундиях или на крупных общественных работах, например рыл каналы. В городах вроде Помпей встречались надписи на стенах – похожие на плакаты с надписью «Разыскивается», – где призывали на помощь в поимке сбежавших рабов. В одном римском музее есть шокирующий экспонат – ошейник раба – железное шейное кольцо с бронзовой табличкой, на которой написано: «Я сбежал. Держи меня. Когда ты вернешь меня хозяину Зонину, ты получишь золотую монету»[112]. Рабов убегало так много, что возникла отдельная профессия – fugitivarius, поимщик рабов. Тем, кого они ловили, на лоб наносилось клеймо или татуировка FVG (сокращение от fugitivus – «беглый»). Еще больше неприятных чувств вызывает профессия manceps – официальное лицо, чьей задачей было пытать рабов по заказу их хозяина, а при необходимости казнить[113]. Эти отрезвляющие факты должны напоминать нам о том, что «величие, коим и был Рим», создавалось (как и многие другие общества, и древние, и современные) отчасти путем эксплуатации людей и практически невообразимых масштабов страдания.

* * *

От слова vernae, обозначающего рабов, рожденных дома, мы получили слово «вернакулярный», местный, так как, предположительно, эти рабы во втором поколении говорили на менее изящной разновидности латинского языка, чем хозяин и его более образованные законные дети. Хороший латинский язык был предметом гордости для многих римлян, которые развивали и распространяли не только свою архитектуру и технику, но и язык, который затем проделает длинный путь и укоренится в далеких странах и последующих веках.

Ко времени Августа латынь заместила бо́льшую часть других языков полуострова, в том числе оскский и этрусский. Греческий – совсем иное дело. На нем продолжали читать и говорить в Южной Италии – в городах бывшей Великой Греции, – и он был первым языком множества рабов и приезжих, а также престижным приобретением для римской интеллигенции. Юлий Цезарь в юности ездил на Родос в своего рода академический отпуск, чтобы довести свой греческий до совершенства. Август, вероятно, был одним из немногих римлян высокого ранга, не владевших греческим свободно. Если верить Светонию, он любил греческую литературу, но не достиг уверенного владения языком.

Много веков римляне полагали, что их язык хуже греческого. Столь же страстно, как они полюбили эллинистическое искусство, увидев добычу при завоевании Греции, они стали завидовать языку греков, этому мощному средству литературного, ораторского и философского выражения. По крайней мере со времен Катона Цензора – который выступал против «совершенно никчемных и распущенных» греков – принимались меры для того, чтобы сделать латинский язык столь же интеллектуальным и литературным. В течение I века до н. э. латынь обрабатывали и оттачивали, и она стараниями лучших писателей превратилась в гибкий и изящный язык. Сегодня этот язык известен нам как классическая латынь – одно из величайших творений человеческого разума. В первых рядах латинской словесности был писатель и политический деятель Цицерон, сторонник Помпея Великого, который после звездной ораторской, юридической и политической карьеры в декабре 43 года до н. э. был казнен по приказу Марка Антония. Цицерон желал сделать латинский язык чистым, совершенным, ратовал за него как за стоящий инструмент риторики, поэзии и философии. Богатство и изящество его текстов, к которым раболепно относились писатели итальянского Возрождения и которые занимают видное место в английской школьной программе, свидетельствуют о том, что ему это удалось.

Цицерон утверждал, что латинский язык больше способствовал римской славе, чем легионы, штурмовавшие крепости. Август продвигал красивую латынь, чтобы укрепить свой статус культурного человека и прославить свое правление. Он даже сам попробовал себя на литературном поприще: сочинял стихи и создал сборник эпиграмм, которые, согласно Светонию, написал, принимая ванну. Ни одно из его творений не сохранилось – возможно, к счастью для его репутации. Август внес свой вклад в словесность не как поэт, а как покровитель. Он сподвиг Вергилия написать «Энеиду», которую поэт читал вслух Августу и его сестре Октавии (она упала в обморок при упоминании своего погибшего сына Марцелла в шестой книге).

Тем не менее в основном своим блеском литература эпохи Августа обязана его богатому другу и верному советнику Гаю Меценату. Он был неофициальным министром культуры, и позднее благодаря той щедрой поддержке, которую он оказывал латинским поэтам, его именем повсеместно стали называться великодушные покровители искусств. Меценат был любопытной и заметной фигурой. Он заявлял, что происходит из этрусского царского рода, расхаживал по Риму в сопровождении двух евнухов («больше мужчин, чем он сам»)[114]. В отличие от воздержанного пуританина Августа, который довольствовался обыкновенной пищей вроде грубого хлеба и мелкой рыбы, Меценат любил полакомиться деликатесами вроде жареного осленка. У него был безупречный литературный вкус, и он слыл покровителем поэтов, ставших затем лучшими литераторами эпохи, и продвигал их: в их числе были Вергилий, Гораций и Секст Проперций. Гораций (как мы уже сказали, сын вольноотпущенника) служил писцом, а затем получил поддержку Мецената: тот приглашал его на литературные ужины, пожаловал ему поместье с хозяйством за пределами Рима и (как писал сам поэт) «сделал богатым»[115]. Меценат избавил Вергилия от беспокойств, когда земли поэта конфисковали и (вот пример того, как работала земельная реформа) отдали военному ветерану – об этой ситуации Вергилий с горечью пишет в «Буколиках»:

Паром, возделанным так, овладеет воин безбожный,Варвар – посевами[116].

Щедрость Мецената позволила Горацию, Вергилию и многим другим иметь достаточно свободного времени, чтобы написать произведения, которые дадут Риму язык и литературу под стать величию империи. Римские поэты были глубоко опечалены смертью Мецената в 8 году до н. э.

Август был женат три раза, но сына-наследника не оставил. Поиск следующего правителя привел к заключению запутанных и зачастую неудачных браков внутри римской императорской семьи. Центральными были взаимоотношения между Августом, его дочерью Юлией и пасынком Тиберием – сыном третьей жены Августа, Ливии Друзиллы, которая тоже сыграла заметную роль в этой драме.

По головокружительной истории браков Юлии можно сделать вывод о сложности союзов, заключавшихся внутри императорской семьи. Вторая жена Августа, Скрибония, родила Юлию в 39 году до н. э. в тот же день, когда Август развелся с ней, чтобы жениться на Ливии. Историк Корнелий Тацит, писавший через столетие после этих событий, говорил о браке Августа с Ливией как о «похищении» – так как Август сподвиг ее развестись с мужем, Тиберием Клавдием Нероном, отцом ее сына, будущего императора Тиберия (р. 42 до н. э.). Таким образом, Тацит связывал основы правления Августа с тем, что называлось «история Лукреции» – когда катализатором для политических изменений послужило изнасилование или похищение женщины (Лукреции или Вергинии)[117].

Август подвинул Тиберия Клавдия Нерона в сторону, однако его имя – а также имя его древнего выдающегося рода Клавдиев – сохранится, так как четыре императора, правившие после Августа, стали известны как Юлии-Клавдии, отсылая к слиянию родословных Юлиев и Клавдиев. Судьба Римской империи в конце концов будет зависеть от бурной семейной драмы с рядом нездоровых и зачастую инцестуозных личных взаимоотношений: там будут вступать в брак двоюродные братья и сестры, дяди и племянницы; последуют разводы, соперничество, усыновления, изгнания, отравления и казни, дяди будут убивать племянников, племянники – дядь, жены – мужей, мужья – жен, а сыновья – матерей. Эти ужасные деяния заставили историков и специалистов по медицине поставить разным членам этого семейства неврологические диагнозы: эпилепсию, дистонию, деменцию, депрессию, энцефалит и нейросифилис. Учитывая множество кровосмесительных браков, некоторые из этих заболеваний вполне могли быть отчасти обусловлены генетикой.

Первым мужем Юлии стал ее кузен Марцелл, сын сестры Августа Октавии. Август рассчитывал, что он станет его наследником, пока Марцелл безвременно (и, возможно, подозрительно) не умер в 23 году до н. э. в возрасте 19 лет. Затем Юлию выдали замуж за доверенного друга ее отца, великого полководца Марка Агриппу. В этом браке (для которого Агриппе пришлось развестись со своей женой, Марцеллой) родились два внука Августа: Гай (р. 20 до н. э.) и Луций (р. 17 до н. э.), последние кандидаты в его династических планах.

После смерти Агриппы в 12 году до н. э. отец заставил Юлию выйти замуж за Тиберия. Их союз был далеко не счастливым. Мало того что Тиберия принудили развестись с возлюбленной женой Випсанией, так еще и Юлия вскоре прославилась многочисленными изменами, в том числе романом с одним из сыновей Марка Антония (он был женат на кузине Юлии Марцелле, жене Агриппы, которую тот бросил). Юлия столь свободно расточала свои чары, что отец ее был приятно удивлен, увидев, что ее дети похожи на Агриппу.

Поведение Юлии определенно ставило Августа в неловкое положение. Сам он, разумеется, крутил романы, но не столько из похоти, сколько из желания узнать в постельных разговорах секреты своих коллег. Он поддерживал консервативные политические и нравственные ценности, в том числе старый римский обычай почитать родителей, богов и отечество. Хотя сам он был не прочь приударить за женщинами и не имел больше собственных детей (его единственный ребенок в браке с Ливией родился мертвым), в 18 году до н. э. он принял закон, направленный на увеличение рождаемости и упорядочение семейной жизни, а также наказание за беспорядочные связи и супружескую неверность. Изменивших могли лишить имущества, депортировать или, в некоторых случаях, даже убить. Закон был направлен на самовлюбленных, распущенных и развратных представителей знати, чье поведение, как полагал Август, привело к уничтожению республики. Но от старых привычек так просто не избавиться, и эти реформы встретили такое сопротивление, что Август счел необходимым носить под тогой броню, чтобы обезопасить себя от возможных убийц.

Юлии-Клавдии

John Gilkes

От скандального поведения Юлии Август пришел в такую ярость, что, если верить Светонию, подумывал ее казнить. Однако во 2 году до н. э. он принял несколько более мягкие меры: изгнал ее из Рима на Вентотене – вулканический остров примерно в 80 километрах от Неаполя, – где ей запрещено было пить вино и находиться в мужском обществе, – жестокий удар по ее любви к вечеринкам.

К тому времени Тиберий отправился в добровольное изгнание на Родос – отчасти из отвращения к Юлии, но также чтобы дать дорогу одному из ее сыновей от Агриппы, Гаю или Луцию, чтобы кто-то из них стал наследником Августа. У судьбы на этот счет в запасе были другие планы: оба молодых человека рано умерли: Гай в 23 года – от ран, полученных, когда он подавлял восстание в Армении, а Луций – в 19 лет от болезни по пути в Испанию. Историк Тацит (возможно, несправедливо) видел в этом руку их мачехи Ливии, которая, по его утверждению, устранила их, чтобы наследником стал ее сын Тиберий.

Как бы там ни было, из возможных наследников Тиберий остался один. Когда он вернулся в Рим, в 4 году Август скрепя сердце усыновил его и принял как наследника. Отношения между отчимом и пасынком никогда не были близкими или теплыми, и в течение последующих нескольких лет ходили слухи том, что Август перебирает других кандидатов, в открытую говоря о достойных уважения качествах тех или иных союзников или дальних родственников. Этот сбор голосов в пользу кандидатов резко прекратился после череды тревожных знамений в 14 году: в статую Августа на Капитолии ударила молния, по небу пролетела кроваво-красная комета, а на крыше сената ухнула сова. Разумеется, вскоре после этого Август умер – в бывшем доме своего отца в Ноле близ Помпей в возрасте 76 лет. Подозрения относительно его смерти пали на Ливию, которая, стремясь сделать наследником Тиберия, предположительно подала мужу блюдо отравленных фиг.

Как и со смертями Марцелла, Гая и Луция, это обвинение в адрес Ливии не имеет веских оснований. Тацит считал ее коварной интриганкой и убийцей многих, «проклятьем государства»[118]. Однако настоящее ее преступление, с точки зрения историков Тацита и Диона Кассия, было не столько в том, что она подала отравленные фиги, сколько в том, что она заняла важное общественное положение и обладала значительной властью – для женщины такое было неслыханно. Дион Кассий неодобрительно пишет: «Она занимала очень высокое положение, намного выше всех женщин прошлых времен». Он заявлял, что она у себя в доме принимала сенаторов и «обладала величайшим влиянием». После смерти Августа она «взялась управлять всем, как будто она единоличный правитель», пыталась влиять на Тиберия, счастливо вменяя себе в заслугу, что это она сделала его наследником[119].

Какую бы роль Ливия ни сыграла, если вообще сыграла, в смерти Августа и его наследников, не может быть сомнений ни в том, с какой преданностью она обеспечила своему сыну это положение, ни в ее остром уме и смекалке, с которыми она пользовалась политической ситуацией, чтобы этого добиться. Сенат, помня о том, что плавный переход власти необходим, чтобы избежать гражданских войн, как в прошлом веке, с их хаосом и насилием, быстро предоставил Тиберию все полномочия, которыми раньше обладал Август. У империи, впервые за четыре десятка лет, появился новый правитель.

Тиберию было 55 лет; он был высок, строен, голубоглаз, близорук и лыс, с рябым лицом и нравом одиночки. Принять на себя власть после успешного 40-летнего правления Августа, должно быть, стало невероятно тяжким бременем, к которому Тиберий не питал особого интереса – или даже не обладал к тому способностями. Один сенатор высказал мнение, что Август, зная о многих недостатках и изъянах Тиберия, избрал его наследником, так как «искал для себя славы от сравнения с тем, кто был много хуже»[120]. Если и в самом деле было так, то он исполнил свое желание.

Опасения, которые испытывал Тиберий по поводу такой роли, подтвердились, когда в сенате вслух зачитывалось завещание Августа: во вступлении утверждалось, что Тиберий стал его наследником только потому, что «жестокая судьба лишила меня моих сыновей Гая и Луция»[121]. Тиберий называл роль принцепса «тягостным рабством» и согласился служить правителем только до тех пор, пока, как он сказал сенату, его не отпустят, «ссылаясь лишь на усталость от государственных дел и на необходимость отдохновения от трудов»[122]. В его правлении была заложена модель, которой с обескураживающей регулярностью следовали многие будущие императоры: вдохновляющее начало, а затем стремительный катастрофический упадок.

Первые 12 лет прошли на удивление неплохо. Тиберий не покушался на важность сената и консулов, продвигал людей в соответствии с их заслугами, следил за исполнением законов, соблюдал права на собственность и не вводил новых налогов ни дома, ни в провинциях. Когда в 17 году города Смирна, Магнезия и Филадельфия (на западе Турции) испытали разрушительное землетрясение, Тиберий освободил их от налогов и оказал внушительную помощь. Он был столь скромен, что не позволил назвать в свою честь месяц сентябрь. Образ жизни он тоже вел непритязательный, был известен тем, что на формальных пирах у него подавались остатки с прошлых трапез (несомненно, к разочарованию изумленных гостей).

Трудные времена начались со смерти двух его возможных наследников. Первым в 19 году умер 34-летний племянник Тиберия Германик, красивый, очень умный и невероятно популярный полководец, своим появлением на улицах Рима собиравший толпы льстецов. Согласно Светонию, он обладал «телесными и душевными качествами, каких ни у кого не было». Он был образованным, храбрым воином, человеком, наделенным «исключительной добротой и удивительным и действенным желанием вызвать у людей благодарность и возбудить любовь»[123]. Его то и дело сравнивали с Александром Македонским. Тиберий с трудом мог вытерпеть такого соперника и отослал его в Сирию, где он умер при обстоятельствах столь же таинственных, сколь и подозрительных. Осмотр его жилища в Антиохии показал «орудия колдовства»: заклинания, заговоры, обугленные человеческие останки и свинцовые таблички с начертанным на них именем Германика. Однако, согласно Тациту, Германик полагал, что дело было не в магии и что «свирепая сила» его болезни была обусловлена ядом, которым его травили по приказу сирийского наместника Гнея Кальпурния Пизона, действовавшего, в свою очередь, по приказанию Тиберия[124].

Теперь стать наследником Тиберия мог его сын Друз (от его любимой Випсании). Но Друз внезапно скончался в возрасте 36 лет – его отравила собственная жена (и двоюродная сестра) Ливилла, сестра Германика. Таков был план у друга и советника Тиберия по имени Элий Сеян, хитрого и беззастенчивого нобиля, который рассчитывал присвоить императорский венец. Сеян соблазнил Ливиллу, возбудил в ней желание стать его женой и «соправительницей и умертвить мужа»[125]. Евнух дал Друзу медленно действующий яд, отчего тот заболел и в сентябре 23 года умер.

На тот момент убитый горем Тиберий понятия не имел о нечестивых планах Сеяна. Он ничего не заподозрил, даже когда Сеян убедил его оставить изнурительные труды в Риме и удалиться на остров Капреи (Капри). Здесь, в своих роскошных виллах, в располагающей к разврату обстановке, стареющий император презрел государственные дела и предался, по выражению Тацита, malum otium – «низменной праздности»[126]. Ходили слухи, что среди его развлечений было смотреть, как затейливо совокупляются группы сексуальных акробатов. В одной из вилл была даже эротическая библиотека на случай, если исполнителям потребовалось бы наглядное руководство.

Тем временем потенциальные наследники и соперники продолжали умирать: по наущению Сеяна Тиберий решительно подстригал семейное древо. Одного своего племянника, старшего сына Германика, он сослал на остров Понтия, где тот умер в 31 году. Другого племянника, второго сына Германика по имени Друз, он уморил голодом в тюрьме. Их мать Агриппина была сослана на Вентотене – в место изгнания своей матери Юлии; ее тоже насмерть уморили голодом. Когда козни Сеяна наконец открылись, Тиберий приказал его задушить, а затем взялся за дальнейшие жестокие расправы. «Перечислять его злодеяния по отдельности слишком долго», сетует Светоний, замечая, что «никто из казненных не миновал крюка» и что ему доставляло удовольствие измышлять для своих жертв «долгие изощренные пытки»[127]. Должно быть, казалось, будто вернулись темные времена правления Суллы.

Власть террора закончилась в 37 году, когда Тиберий заболел. Он не счел нужным обращаться к врачам, так как его личный прорицатель заверил его, что он проживет еще десять лет. Его не напугали даже наводнение на Тибре, разразившийся на Авентине пожар и феникс, что появился в египетской пустыне, – другие считали все эти события несомненными знаками его скорой смерти. Знамения, как оказалось, не наврали. Тиберия, накрытого несколькими одеялами, якобы чтобы он согрелся, задушил единственный оставшийся в живых сын Германика 24 лет от роду, которого Тиберий взял с собой на Капреи в качестве практически пленника. Этого молодого человека звали Гай Цезарь Август Германик. Однако в детстве он сопровождал отца в военных походах и носил подбитые гвоздями сандалии (caligae), за что получил прозвище Калигула («Сапожок»).

Калигула вызывал одобрение как кандидат в императоры и в Риме, и в провинциях. Он был не только сыном Германика, но и, по матери, внуком Марка Агриппы, а также правнуком Августа и Марка Антония. Даже не имея значительного военного опыта, он был популярен в римских войсках: многие помнили карапуза в военной форме, который с двух лет служил талисманом в военных походах своего отца на германцев.

В Риме Калигулу тоже обожали: отчасти из любви к Германику, а также из сочувствия к его семье, подвергшейся ужасным преследованиям: Тиберий убил мать Калигулы, отца, двух братьев и тетку, Ливиллу. Когда он ехал с острова Капреи на север, в Рим, сопровождая тело покойного императора, вокруг собралась «очень густая ликующая толпа», воодушевленно кричавшая в его адрес слова «светик» (sidus) и «голубчик» (pullus)[128]. В марте 37 года его быстро провозгласили принцепсом (этим титулом, вслед за Августом, пользовался и Тиберий). Его приход к власти вызвал такую радость, что за несколько недель в благодарность богам за столь прекрасного вождя было принесено в жертву 160 000 животных.

Калигула в парадном военном наряде: нагрудник с сердитым лицом Медузы и corona civica – венок из дубовых листьев, перевязанных спадающей на плечи лентой

Сергей Сосновский / Flickr

Калигула быстро снискал любовь народа и доверие сената. К сенаторам он проявлял большое почтение, умолял их разделить с ним власть. Он позволял им сидеть на подушках, а не на голых скамьях, как раньше, а в жаркую погоду носить широкополые соломенные шляпы. Он снизил налог на распродажи, разрешил распространение запрещенных Тиберием книг, вернул тех, кого Тиберий изгнал, и сослал сексуальных акробатов, удовлетворявших порочные желания старого императора. (Его еле отговорили бросить их в море.) В отличие от Тиберия, никогда не устраивавшего зрелищ, Калигула ставил пьесы и гладиаторские бои, а в перерывах устраивал гонки на колесницах – также в перерывах происходили новые действа вроде травли пантер. Он на день продлил сатурналии – популярный праздник, когда обменивались подарками и целыми днями ели и пили. Сентябрь он переименовал в германик в честь своего любимого отца. Он завершил крупные общественные стройки: перестроил порт в Регии, отремонтировал театр Помпея (сильно пострадавший в недавнем пожаре) и привез из Египта 25-метровый обелиск (тот самый, что сейчас показывает на небеса на площади Святого Петра). Также началось строительство нового акведука и еще одного амфитеатра.

Однако некоторые выходки Калигулы вызывали беспокойство. Он переодевался в женщину, наряжался в гладиаторские доспехи с оружием, носил с собой перун или трезубец вместо трости, уверял, что ведет беседы с луной, – такие капризы могли казаться безобидными или забавными странностями. Так же как, наверное, и его привычка срочно созывать посреди ночи заседание сената только для того, чтобы продемонстрировать великим мужам, собравшимся обсуждать серьезные дела, как он исполняет очередные танцевальные па. Но иногда он вел себя более опасно: он отстранил от должности двух консулов, забывших поздравить его с днем рождения, заставил свою бабку (дочь Марка Антония и Октавии), «которая его в чем-то упрекнула», наложить на себя руки[129].

Таковы были первые признаки того, что новый принцепс – если верить мрачным свидетельствам источников – был серьезно и безнадежно неуравновешенным. О жизни и правлении Калигулы мы по большей части знаем из работ шести античных писателей: Сенека Младший и Филон Александрийский знали его лично, Тацит и Иосиф Флавий были знакомы с людьми, знавшими его, а Светоний и Дион Кассий создали свои труды примерно через 80 и 190 лет после его правления соответственно. Почти все данные о Калигуле, собранные лучшим историком эпохи Юлиев-Клавдиев Тацитом, утрачены, и неясно, вполне ли надежны источники, доступные Светонию и Диону Кассию. В начале «Анналов», появившихся в 116 году, Тацит отмечает (довольно точно), что история императоров вроде Тиберия и Калигулы, написанная при их жизни, «из страха пред ними была излагаема лживо, а когда их не стало – под воздействием оставленной ими по себе еще свежей ненависти»[130]. Иными словами, у нас нет непредвзятого рассказа об их жизни и правлении. Следовательно, мы должны с осторожностью принимать на веру многие свидетельства – в особенности самые шокирующие и раздутые истории. Как мы увидим далее, из-за подобных проблем нам сложно составить представление и о многих более поздних императорах.

Калигула, разумеется, давал множество поводов для ненависти. Непонятно, что именно могло привести к таким чудовищным действиям с его стороны. Те, кто расследовал его историю с медицинской точки зрения, ставили ему все возможные диагнозы от алкоголизма и расстройства щитовидной железы до энцефалита, височной эпилепсии, отравления свинцом, шизофрении и нейросифилиса[131]. Светоний сообщает, что он сошел с ума из-за любовного зелья, которое давала ему жена (хотя, если верить источникам, его либидо вряд ли нужно было поддерживать). И все же трудно себе представить, как что-то из этих факторов могло способствовать его необузданному садизму и жажде насилия – тому, что Дион Кассий назвал «ненасытным желанием смотреть на кровь»[132]. Очевидно, что он вполне всерьез верил в то, что однажды сказал своей бабке: «Не забывай, что я могу сделать что угодно и с кем угодно!» Так он и делал: никто, по-видимому, не был застрахован от его психопатических прихотей. «Такая хорошая шея, а прикажи я – и она слетит с плеч», – нежно шептал он своим женам и любовницам[133]. Когда два консула, его сотрапезники на пышном пиру, спросили его, почему он хихикает, он объяснил причину своего веселья: по одному его мановению им могут перерезать горло.

Не пострадали хотя бы жены и эти консулы. Сотни и даже тысячи других людей не выжили. Дион Кассий приводит ужасающую историю: однажды не хватило осужденных преступников, чтобы скормить львам, и Калигула велел бросить им нескольких случайных зрителей – «из толпы, стоявшей возле скамей». Кассий утверждает: «чтобы они не могли кричать или жаловаться, он велел прежде отрезать им языки»[134]. Другие его кровавые деяния имели целью избавиться от соперников: например, его 18-летнего двоюродного брата Тиберия Гемелла, сына Друза и Ливиллы, принудили совершить самоубийство. Другой жертвой стал почтенный заморский гость, важный союзник и дальний родственник – царь Мавретании Птолемей. Согласно легенде, царь Птолемей был убит потому, что Калигула позавидовал тому пылкому восхищению, которое вызвало его великолепное пурпурное одеяние. Более вероятно, что Калигула избавился от Птолемея потому, что тот, будучи внуком Клеопатры и Марка Антония, представлял угрозу для него как правителя.

Для убийств у Калигулы были мотивы политические и экономические. В первые два года правления на его дикие выходки была растрачена практически вся казна. Отчаянно нуждаясь в деньгах, он стал конфисковывать собственность своих жертв, осуждая их за выдуманные преступления и казня просто для того, чтобы прибрать к рукам их деньги. «Из тех, у кого было какое-либо имущество, не избежал ущерба никто», – сообщает Дион Кассий[135].

Помпей Великий и Юлий Цезарь добыли огромные суммы в военных походах, и Калигула, следуя их примеру, устроил несколько военных экспедиций. Сначала он отправился в Галлию, но его войско, состоявшее из актеров, гладиаторов и женщин, и с прочими «признаками роскоши», не сумело причинить врагам никакого вреда[136]. Вскоре он вернулся в Рим. Британская кампания оказалась не лучше: Калигула добрался до Ла-Манша, но, в отличие от Юлия Цезаря, не стал пересекать его и общаться с жителями, а встал на французском берегу на возвышение и, когда протрубили трубы и была проведена другая подготовка к сражению, просто приказал солдатам собирать ракушки. Этот странный эпизод, несомненно, привел солдат в такое же изумление, как и современных историков.

Сегодня Калигула, вероятно, в основном знаменит тем, что собирался сделать консулом своего коня Инцитата (Стремительного). Конь так и не вступил в должность, но у него было мраморное стойло, ясли из слоновой кости и пурпурные попоны, а корм – золоченый ячмень – ему подавали в золотой чаше. Команда рабов обеспечивала его всем необходимым, а рядом со стойлом к его услугам был отлично отделанный дом, куда от его имени приглашали гостей для изысканных развлечений – наверняка то были самые странные званые ужины в истории.

Калигула не меньше прославился своими сексуальными аппетитами (что смакуется в эротической драме «Калигула» 1979 года). И Светоний, и Дион Кассий пишут, что Калигула вступал в связь с тремя своими сестрами, хотя, вероятно, правдоподобность этих обвинений стоит проверить – в любом случае двух из них он вскоре отправил в изгнание. Однако он был одержим своей сестрой Юлией Друзиллой, на четыре года его младше. Когда в 38 году она умерла, ей был 21 год, он заставил сенат обожествить ее и назвать Diva Drusilla. Он объявил официальный траур, во время которого полагалось уголовное наказание за смех или принятие ванны.

У Калигулы были и любовники-мужчины, в том числе его зять Марк Эмилий Лепид. Император четыре раза женился, первые три брака продлились по году или меньше. Одну из своих невест он увез, когда праздновали ее свадьбу с другим мужчиной (еще одно похищение по-римски). Союз продержался два месяца. Отношения с еще одной невестой, несомненно, осложнились, когда он перерезал горло ее отцу. Калигула был страстно предан своей четвертой жене, Цезонии, женщине «сладострастной и расточительной», которую он с гордостью демонстрировал своим друзьям обнаженной[137]. Он утверждал, что ему не терпится пытать ее, чтобы открыть тайну, почему она так сильно его привлекает. Когда она родила дочь, Юлию Друзиллу – ее назвали в честь возлюбленной сестры, – Калигула считал доказательством своего отцовства то, что девочка постоянно норовила выцарапать глаза своим маленьким товарищам по играм.

Самых умных сенаторов больше всего беспокоило то, что Калигула резко устремился к абсолютной монархии. Он даже начал считать себя богом. Юлий Цезарь и Август были обожествлены после смерти, но Калигуле хотелось поклонения при жизни. Он стал требовать, чтобы его приветствовали как Юпитера. Он послал в Афины за знаменитыми статуями греческих богов, а затем приделал им скульптурные изображения собственной головы. Он построил себе храм, где были жрецы и стояла его золотая статуя в полный рост. Этот блестящий манекен каждый день старательно одевали в такую же одежду, в какой в тот день ходил Калигула, – должно быть, это особенно эффектно смотрелось, когда он наряжался Дианой или Венерой.

Это безумие не могло продолжаться долго, и Калигуле довольно скоро пришел конец. Один прорицатель велел ему опасаться человека по имени Кассий, и Калигула из осторожности убил магистрата Кассия Лонгина – забыв, что в его более близком окружении был другой Кассий – Кассий Херея, член преторианской гвардии – элитного подразделения, охраняющего императора и его семью. С свойственной ему жестокостью и насмешливостью Калигула злил его тем, что издевался над ним за женоподобие и любовь к роскоши (странные нападки со стороны мужчины, который переодевался в женское платье и пил уксус, растворяя в нем жемчуг). Херея в коридоре дворца в Риме напал на Калигулу сзади и рассек ему мечом подбородок. Другие члены преторианской гвардии, вступившие в заговор, быстро набросились на Калигулу и нанесли ему 30 ран, «а некоторые и плоти его отведали». Затем была убита его жена Цезония и маленькая Юлия Друзилла, которую ударили головой о стену. Так закончилось длившееся три года, десять месяцев и восемь дней правление Гая Калигулы, который, как радостно выразился Дион Кассий, «на деле убедился в том, что он не бог»[138].

* * *

После смерти Калигулы сенаторы спешно собрались на Капитолии обсудить, стоит ли пытаться восстановить республику или же назначить кого-то из их числа новым правителем. Пока они спорили и колебались, все решили события. Солдаты, вошедшие в императорский дворец в поисках легкой добычи, обнаружили, что за занавеской робко прячется член императорской семьи, уверенный, что станет их следующей жертвой. Тиберий Клавдий Нерон Германик – коротко Клавдий – был 50-летним племянником Тиберия, младшим братом Германика и дядей Калигулы. Преторианская гвардия тотчас наделила его высшими полномочиями, так как, по словам Диона Кассия, «он принадлежал к императорскому семейству и считался подходящим кандидатом»[139]. В дальнейшем их воодушевило то, что Клавдий предложил им по 3750 денариев на человека – это было больше их пятилетнего жалованья. И вот Клавдий, как мрачно замечает Светоний, стал «первым среди цезарей, купившим за деньги преданность войска»[140]. Этот прецедент будет всплывать в дальнейшем и портить жизнь его последователям.

Клавдий мог казаться подходящим преторианской гвардии, но мало кому еще. Никто из императорской семьи никогда не думал, что Клавдий, которого называли слабоумным, взойдет на престол. Август считал его недоразумением, что тот не вышел ни телом, ни умом. Его бабка Ливия презирала его и держала в ежовых рукавицах. Его мать Антония называла его «уродом среди людей» и говорила, «что природа начала его и не кончила»[141]. Наставником его служил бывший погонщик, который обращался с ним так же, как со своими мулами. Его многочисленные жены командовали им и наставляли ему рога, он был объектом унизительных шуток Калигулы и жертвой розыгрышей на государственных пирах, где, будучи обжорой и пьяницей, неизменно засыпал за столом. Излюбленной шуткой было засунуть ему в горло перо (он храпел с открытым ртом), чтобы его вырвало. Позднее Клавдий заявлял, что притворялся умалишенным (или, по язвительному выражению Диона Кассия, «глупее, чем был на самом деле»)[142], чтобы его не убил Калигула. Если это правда, то свою роль он сыграл замечательно: однажды он придумал эдиктом разрешить на пирах «испускать ветры»[143]. Еще одной его прихотью стало ввести в латинский алфавит еще три буквы, одной из которых была перевернутая F.

Стоит отдать Клавдию должное: он был слаб телом, но не умом. У него был дефект речи и тремор, он с трудом ходил, волоча правую ногу. При этом ум у него был острым и пытливым (пусть и эксцентричным). В свободное время он не только пил, ел и играл в азартные игры, но читал и писал. Он очень интересовался историей и написал книгу о гражданских войнах в Риме и увесистый трактат о правлении Августа. Также он написал по-гречески историю карфагенян и этрусков. В I веке он был одним из немногих, кто еще мог читать на этрусском.

Для такого невзрачного кандидата в правители Клавдий начал определенно неплохо. Практически первым делом он уничтожил огромное хранилище ядов, обнаруженное во дворце Калигулы. Также он отменил непосильные налоги, введенные его предшественником, чтобы обеспечить себе роскошную жизнь, вернул конфискованное имущество и проявил милосердие: выпустил политических заключенных и помиловал изгнанников. Он построил в устье Тибра гавань для безопасного ввоза зерна и завершил разные строительные проекты Калигулы. Среди них выделяется акведук Аква-Клавдия, подававший в Рим 190 000 кубометров воды ежедневно – это 75 олимпийских бассейнов.

Одним из важнейших достижений Клавдия стало присоединение новой провинции. В 43 году его войска пересекли Ла-Манш и захватили племя катувеллаунов на юго-востоке Англии, тем самым присоединив к Римской империи провинцию Британию, которая (как замечает Дион Кассий) лежала «за пределами ойкумены»[144]. Клавдий даже сам поехал к своим легионам в Британии и с войсками перешел через Темзу. Устоявшийся миф (возникший на основе краткого пассажа Диона Кассия) о том, что Клавдий взял с собой отряд боевых слонов, чтобы покорить недовольное местное население, и даже победно проехал на слоне верхом по улицам, к сожалению, остается лишь мифом[145].

Еще одним наследием Клавдия стала непредвзятая политика относительно права занимать должности. Он признавал историческое значение ассимиляции с римлянами разнообразных этнических групп – вклад сабинян, этрусков и самнитов – и предпринял смелую инициативу расширить представительство в сенате. Этот процесс понемногу начался при Юлии Цезаре, а затем при Августе – оба они допускали в сенат людей со всего полуострова. Это встретило активное сопротивление со стороны старинных римских семейств, которых приводила в ужас мысль о том, что в сенате и в других важных общественных институтах будет полно людей, чья кровь (как они заявляли на сенатских дебатах) «им не родная».

«Чудовище среди людей»: неуклюжий немощный Клавдий был предметом шуток, но в его слабом теле таился пытливый, хотя и чудаческий ум

Коллекция Фарнезе, Национальный археологический музей Неаполя / Marie-Lan Nguyen / Wikimedia Commons

Однако Клавдий жарко агитировал за таких сенаторов, которые будут представлять всю Италию, в том числе людей из галльских племен. Отвечая тем, кто не хотел давать сенаторских привилегий людям, чьи предки воевали против римлян, он произнес убедительную речь, где обращал их внимание на то, что многие греческие города, в том числе Афины, пришли в упадок именно потому, что отказывали в гражданстве завоеванным народам. Он говорил: «Основатель нашего государства Ромул отличался столь выдающейся мудростью, что видел во многих народностях на протяжении одного и того же дня сначала врагов, потом – граждан». Его мнение победило, и двери сената распахнулись для галлов и других людей, которых Клавдий назвал «наиболее достойными провинциалами»[146].

Падение Клавдия Светоний и Тацит в основном связывают со скандальными действиями и коварными кознями, в которых были замешаны последние две из его четырех жен. Его супружеская жизнь была, мягко говоря, разнообразной: с первой женой, Плавтией Ургуланиллой, он развелся по причине «наглого разврата и из-за подозрения в убийстве»[147]. Третья и четвертая жены были еще хуже. Из-за принятых в семействе Юлиев-Клавдиев внутренних браков обе они были его близкими родственницами. Когда Клавдий стал императором, он был женат третьим браком на своей двоюродной сестре Мессалине («развратнейшей и необузданнейшей», по крайней мере, так считает Дион Кассий)[148]. Ее бабушки приходились друг другу сводными сестрами, а ее бабка и бабка Клавдия были родными сестрами, дочерьми Октавии и Марка Антония.

Союз Клавдия с Мессалиной был каким угодно, только не счастливым. Поведение Мессалины – ее стремление познать, выражаясь словами Тацита, «неизведанных еще наслаждений»[149] – шокировало даже по меркам Рима в I веке. Ювенал в «Сатирах» описывает «блудную Августу» в светлом парике, которая, когда Клавдия морит пьяный сон, ускользает из дворца и отправляется в бордель, где «голая, с грудью / В золоте, всем отдавалась под именем ложным Лициски[150]»[151].

Портрет этот весьма сомнителен, служит пропаганде тех времен, а также отражает женоненавистничество и нездоровые склонности потомков. При этом Мессалина, очевидно, была страстной любовницей и, в сущности, состояла в двух браках. В 48 году, когда Клавдий отлучился из Рима, она справила дорогую роскошную свадьбу с одним из своих любовников, амбициозным политическим деятелем Гаем Силием, которому пожаловала роскошную виллу, где было в избытке самых ценных сокровищ Клавдия. Прознав об этом, Клавдий поспешил назад в Рим и казнил эту пару.

Старший сын Клавдия, Друз (от Плавтии Ургуланиллы), умер в раннем возрасте за несколько лет до того: подбросил в воздух грушу, поймал ее ртом, а потом ею подавился (это неловкое представление показывает, что бедняга Друз, наверное, был из того же теста, что и его отец). Но у Клавдия был еще один сын, которого в честь новой римской провинции с гордостью назвали Британиком. При наличии этого юного наследника Клавдий поклялся больше не жениться и даже попросил преторианскую гвардию убить его, если он вздумает это сделать. Однако его планы изменились, когда он попал под чары своей племянницы Агриппины, дочери его брата Германика и младшей сестры Калигулы. Она была красива, амбициозна и (по рассказу Диона Кассия) вела себя с Клавдием более страстно и бесцеремонно, чем подобает племяннице. Клавдий утверждал, что этот союз поспособствует благу общества, однако Светоний и Дион Кассий описывали императора как старого дурака, попавшегося в сети беспощадной коварной женщины, которая вскоре начала крутить им, как ей заблагорассудится.

Изящные локоны, как у Агриппины, можно было завивать каламистром – полой металлической трубкой, которую нагревали на углях или золе

Фотография автора

Агриппина ранее была замужем за выдающимся римским аристократом, внуком Марка Антония и племянником Августа по имени Гней Домиций Агенобарб, известным своей жестокой натурой. У них был сын Луций Домиций Агенобарб, родившийся в 37 году. Женившись на Агриппине, Клавдий усыновил мальчика – который тогда сменил свое имя на Нерона – и женил его на Октавии, своей дочери от Мессалины. Нерон был на три года старше Британика и, следовательно, получал перед ним преимущество. Тем не менее в вопросах наследства Агриппина не собиралась полагаться на судьбу и в октябре 54 года велела подать обжоре Клавдию одно из его любимых блюд – миску грибов. («Разве можно, я вас спрашиваю, жить без закусок?» – спросил как-то Клавдий)[152]. Несмотря на череду тревожных знамений: это были комета, кровавый ливень, рой пчел в лагере преторианцев, – Клавдий с радостью принялся за еду. Но грибы отравила мастерица в этом деле, женщина по имени Локуста, их предательски подал ему отведыватель блюд, евнух Галот. По одной из версий, грибами его вырвало, но ему вскоре подали кашу, чтобы укрепить желудок. Каша тоже была отравлена, и вскоре он умер. Нерон остроумно поерничал: судя по тому, что Клавдий после смерти был обожествлен, грибы – пища богов. Сенека Младший написал пьесу, где издевался над обожествлением императора, под названием Apocolocyntosis, то есть «Отыквление». Даже после смерти уважения к Клавдию не проявили.

Этрусская фреска. Фрагмент с изображением двух танцовщиц из гробницы Триклиний в некрополе Монтероцци 470 г. до н. э.

© Wikimedia Commons / Национальный археологический музей Тарквинии

Фреска с изображением игры на авлосе в компании сатира, IV в. до н. э. Была похищена из гробницы в Пестуме во время незаконных раскопок и возвращена в Италию в 2015 году.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 2.0 / Национальный археологический музей Пестума

Ганнибал, будучи еще ребенком, клянется в вечной ненависти к римлянам. Карикатура Джона Лича из книги Гилберта Эббота Э-Беккета «Юмористическая история Рима» (1850).

© Wikimedia Commons

Марк Туллий Цицерон.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 2.0 / Heribert Pohl / Римский музей Ксантена

Скульптура «Умирающий галл». Была изготовлена по заказу пергамского царя Аттала I в память о его победе над кельтами-галлами (ок. 230–220 гг. до н. э.).

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 / Капитолийские музеи, Рим

Мраморная голова римского патриция из Отриколи. Традиционно отождествляют с Катоном Старшим. Ок. 75–50 гг. до н. э.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 / Sailko

Лионель Руайе «Верцингеторикс бросает оружие к ногам Цезаря» (1899).

© Wikimedia Commons / Музей Крозатье, Пюи-ан-Веле

Голова императора Тиберия. Ок. 14–37 гг.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 1.0 / Музей Гетти, Лос-Анджелес

Персонификация моря, III в.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 1.0 / Галерея Боргезе, Рим

Граффито Алексамена – изображение, нацарапанное на одном из сооружений Палатинского холма в Риме. Считается одним из первых художественных изображений распятого Иисуса. Изображение носит пародийный характер. Надпись гласит: «Алексамен поклоняется [своему] богу». Ок. начала III в.

© Wikimedia Commons / Антиквариум Палатина, Рим

Марк Аврелий, II в.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / Археологический музей Эфеса

Нерон и Агриппина, I в.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / Dosseman / Музей Афродисия, Гейре

Колосс Константина – частично сохранившаяся гигантская портретная статуя императора Константина Великого. Ок. 312–325 гг.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 4.0 / Merulana / Палаццо-дей-Консерватори, Рим

Гийом Куртуа «Абдон и Сеннен несут раннехристианских мучеников на погребение» (ок. 1650). Абдон и Сеннен – христианские мученики, бывшие прежде персидскими рабами.

© Wikimedia Commons / CC BY-SA 1.0 / Метрополитен, Нью-Йорк

План города Рима из «Великолепного часослова герцога Беррийского», XV в.

© Wikimedia Commons

Знамения предрекали Нерону хотя и беспокойное, но великое будущее. Когда он был ребенком, один прорицатель предсказал две вещи: во-первых, Нерон станет императором, во-вторых, убьет свою мать. «Пусть убивает, – с жаром ответила Агриппина, – лишь бы царствовал». Позднее она пожалеет о том, как тараном прокладывала ему путь. Отец Нерона сделал свой собственный суровый прогноз: «Невозможно, чтобы от меня и от этой женщины родился мало-мальски порядочный человек»[153].

То был редкий момент самокопания для такого человека, как упоминавшийся ранее Гней Домиций Агенобарб, – в иных случаях он проявлял себя жестоким и невоздержанным. Однажды он был пьян и в ярости убил одного своего слугу, от чего пришел в ужас даже его закадычный друг Калигула. В другой раз он в деревне под Римом специально насмерть переехал колесницей игравшего на улице ребенка. На Римском форуме он выбил глаза обругавшему его человеку. Его обвиняли в предательстве по отношению к Тиберию и в кровосмесительной связи с его сестрой Лепидой. Он избежал наказания за первое после смерти Тиберия, а за второе – когда в 38-летнем возрасте внезапно умер.

В 41 году, когда умер его отец, Нерону было всего три года. Первые годы его жизни прошли тревожно. Калигула изгнал Агриппину и конфисковал доставшееся мальчику наследство, так что Нерон вырос в доме своей тетки по отцу, Лепиды, а наставниками его были танцовщик и цирюльник. Ранее, когда правил Клавдий, Нерон чуть не погиб: Мессалина отправила к нему душителей, чтобы удавили его в спальне во время дневного сна. Убийц, согласно легенде, отпугнула змея, выползшая из-под его подушки. Благодарная Агриппина смастерила потом для сына браслет из сброшенной змеиной кожи, которую нашли в углу комнаты.

Имя Нерона оскского происхождения и означало «сильный и храбрый». Однако Нерон не имел ни героического военного воспитания, ни притязаний, которые были у его сильных и храбрых предков. Голубоглазый, веснушчатый, кудрявый и светловолосый мальчик питал страсть к искусству: живописи, пению, игре на музыкальных инструментах, – а не к военному делу. Когда ему было около 12 лет, Агриппина наняла ему в качестве наставника философа Луция Аннея Сенеку, известного как Сенека Младший, который обучал его риторике, философии и литературе, стремясь привить ему стоические принципы мудрости, справедливости и самообладания. Правление Нерона, хотя юного и неопытного, как и правление столь многих его злосчастных предшественников, началось достойно – и было, по-видимому, столь впечатляющим, что позднее император Траян заявлял, что первые пять лет правления Нерона были более успешными, чем у любого другого императора.

Как и Клавдий, Нерон закрепил свое положение тем, что заплатил каждому члену преторианской гвардии по 3750 денариев; поначалу большую часть управления он отдал Сенеке, среди трудов которого были произведения «О милосердии» и «О безмятежности духа». Нерон делал обыкновенные дружеские предложения сенату, чеканя монеты с изображением дуба – символа свободы. Рим преисполнился надежд. Поэт Кальпурний Сикул залебезил перед этим юным богом, «посланным с самого неба», чтобы принести новый золотой век[154].

Однако вскоре чаяния и стремления Нерона в искусстве стали неприятны римской элите. Нерон пытался совершить своего рода культурную революцию. Любитель искусства, музыки и греческой атлетики, он желал отучить римлян от их кровавого жестокого досуга развлечениями более просвещенными и изысканными. Он все равно построил в Риме новый цирк и давал деньги на гладиаторские бои, но также устроил в Риме гимнасии, общественные бани и возвел большой деревянный амфитеатр для театральных постановок и музыкальных представлений. Он учредил праздники: ювеналии и неронии, где проводились театральные выступления, а также здоровые спортивные соревнования на манер Олимпийских игр. Участникам он даже бесплатно выдавал масло для натирания.

Многие консервативные римляне к таким культурным новшествам относились с подозрением, опасаясь, что военные ценности и выучку сельского Лация вытеснят более ленивые занятия изнеженных греков. А еще хуже, с их точки зрения, было то, что в этих развлечениях участвовал сам Нерон. Его публичные представления, когда он исполнял музыку на кифаре, играл в театре или участвовал в гонках на колесницах, считались ниже императорского достоинства – ведь предполагалось, что это низшие классы должны развлекать тех, кто выше их, а не наоборот. Актеров, гладиаторов и других исполнителей называли infames (буквально «бесславными»), то есть людьми, которым из-за рода деятельности не положено было занимать должности и даже голосовать. Для членов римского правящего класса появление на сцене или арене было так позорно, что, когда Нерон стал принуждать знать и служащих брать уроки пения, а потом выступать на этих концертах, многие закрывали лицо масками, а иные «считали, что мертвым повезло»[155]. Он запрещал кому бы то ни было покидать театр во время своего выступления – этот указ должен был соблюдаться настолько строго, что женщины прямо на своих местах рожали, а мужчины притворялись мертвыми, чтобы их оттуда унесли.

В сексуальных похождениях Нерон был под стать своему дяде. Он даже твердо вознамерился превзойти Калигулу, «ибо считал, что один из признаков сильной императорской власти – никому не уступать в самых великих гнусностях»[156]. У него было множество любовниц, в том числе замужних женщин. Он изнасиловал весталку – жрицу Весты, богиню очага, дома и семьи. Это вызвало скандал, так как весталки, чьей важнейшей задачей было беречь священный огонь Весты – от которого зависело благополучие и жизнь Рима, – принимали обет целомудрия. За его нарушение весталка подвергалась жестокому наказанию: с нее срывали священное облачение, а саму деву хоронили заживо.

Нерон вступал и в более необычные отношения. Он кастрировал мальчика по имени Спор, если верить Светонию, одевал его в женский наряд, нежно целовал на людях, а затем женился на нем, соблюдая все юридические формальности и религиозные ритуалы. Возносились молитвы о том, чтобы «у них родились законные дети», однако боги проявили к этим просьбам равнодушие[157].

Такого рода союзы заключал не только Нерон: бракосочетание между мужчинами – с ритуалами и юридическими формальностями – не было в Риме чем-то необычным. Судя по одному пассажу из произведений Цицерона, однополые союзы были приемлемы для общества и разрешались законом. Цицерон (один из величайших римских юристов) уговорил своего друга Куриона Старшего выплатить долги своего сына, в которые он влез из-за Антония, потому что Антоний был связан с сыном Куриона «прочным и постоянным браком, как будто (Антоний) надел на него столу»[158]. Не все были столь толерантны. Веком позже Цицерона сатирик Ювенал видел в таких союзах симптом упадка римского духа.

«Вот договор заключен. “В добрый час!” – им сказали, и гости / Сели за стол пировать», – писал он с горечью о свадьбе мужчины по имени Гракх с мужчиной-музыкантом. Ювенал (а вероятно, далеко не только он) считал «нечестьем», что «за мужчину выходит богатый и знатный мужчина»[159]. Как мы видели, позорным в таких отношениях считалось быть пассивным партнером. Наверняка оппонентов привел в ужас другой однополый союз Нерона: он вступил в брак с другим мужчиной, но на этот раз (по крайней мере, если верить Светонию) взял на себя роль невесты и в брачную ночь дошел до того, что «кричал и вопил, как насилуемая девушка»[160].

Что до его жены Октавии, дочери Клавдия, Нерон ее крепко ненавидел и позднее велел убить. Он женился на женщине из Помпей по имени Поппея Сабина, но любимой наложницей у него была бывшая рабыня из Малой Азии Клавдия Акта. Эта связь привела к его разрыву с матерью: она презирала эту женщину низкого происхождения и бестактно называла невестку «вчерашней рабыней»[161]. Так началась очередная полная убийств семейная драма, на которых специализировались Юлии-Клавдии.

Агриппина, вероятно, убила Клавдия, чтобы Нерон мог стать императором, пока он был достаточно молод, чтобы она могла его контролировать. Сначала мать и сын правили вместе, и Агриппина была настолько важной персоной, что ее голова украшала монеты. Нерон с удовольствием ей подыгрывал, сделал девизом преторианской гвардии словосочетание optimam matrem («лучшая мать»). Связь между матерью и сыном была настолько тесной, что Светоний записал слухи о том, что, когда они вдвоем ездили в повозке, на одежде Нерона по выходе можно было видеть следы их страстной близости.

Агриппина презирала Клавдию Акту, поэтому Нерон обиделся на критику со стороны матери и ее попытки его контролировать и им командовать. Их отношения становились прохладнее, и Агриппина стала оказывать внимание юному Британику, которого называла «истинным потомком, достойным принять отцовскую власть»[162]. Нерон не мешкая послал за Локустой, и однажды в феврале 55 года Британик, садясь за пиршественный стол, никак не мог знать, что уже готов его погребальный костер. Быстродействующий яд от Локусты отнял у него жизнь в перерыве между подачами блюд, и тем же вечером Британик был кремирован. После небольшой паузы, вызванной пароксизмами Британика, пир продолжался.

Нерон начал планировать убийство Агриппины. Три попытки отравления провалились: она, как царь Митридат, принимала яды в малых дозах, чтобы сделать себя неуязвимой. Тогда Нерон попытался надломить потолок в ее спальне, чтобы он обрушился на нее, пока она спит. Когда она об этом прознала, он задумал еще более опрометчивый ход. Он смотрел представление, во время которого корабль на сцене раскрывался, из него выходили животные, а затем судно снова собиралось. Он приказал построить такой корабль для Агриппины – это судно должно было развалиться и затонуть, когда она поплывет на нем через Неаполитанский залив. Она пережила крушение, хотя оставшиеся на борту моряки били ее по голове веслами, когда она упала в воду. Она невредимой доплыла до берега и добралась до своей виллы, куда через несколько часов за ней явился от Нерона убийца Аникет. Он – по ее просьбе – рассек ей чрево. «Бей сюда, Аникет, – велела она ему, – рази чрево, ибо оно породило Нерона»[163].

Вскоре Нерон сам прибыл посмотреть на мертвое тело. Он велел раздеть ее и показать ему, внимательно рассмотрел обнаженное безжизненное тело и произнес: «Я и не знал, что у меня такая красивая мать»[164].

* * *

Агриппина принадлежала к той категории женщин, которых один историк в 1960-е годы назвал «та небольшая группа лютых распутниц из императорской семьи»[165]. Все античные источники тоже очень часто описывали женщин вроде Ливии и Агриппины как коварных, ослепленных властью убийц либо (как мы рассказывали ранее) как трагических жертв (Лукреция, Вергиния) или ненасытных сексуальных маньячек (Мессалина). Естественно, в реальности жизнь женщин была намного более сложной, менее однозначной, в ней было гораздо меньше сладострастия и сенсаций. «Лютые распутницы» составляли меньшинство, жили в совершенно разные эпохи и, как мы должны заподозрить, во многом были вымыслом не одобрявших их писателей-мужчин. При этом понять, как они жили, трудно, потому что практически все, что мы знаем о римских женщинах, дошло до нас в описании мужчин, многие из которых, например сатирик Ювенал – автор длинной злой диатрибы[166] о предположительных прегрешениях римлянок, – имели против женщин суровые предубеждения.

У женщин в Древнем Риме не было большей части политических и юридических прав: они не могли голосовать, занимать должности или выступать на политических собраниях. Можно убедиться в том, насколько римские мужчины боялись участия женщин в публичной сфере, если вспомнить знаменитый эпизод 195 года до н. э.: женщины вышли на улицы с требованием отменить спорный закон, запрещавший им появляться на людях в богато разукрашенной одежде. Они были так разъярены, что, если верить Ливию, «их не могли удержать дома ни увещания старших, ни помышления о приличиях, ни власть мужа». Шествия становились все многолюднее: в город хлынули женщины из пригородов Рима и перегородили улицы. Катон Цензор прорвался через толпу протестующих на форуме и взошел на ростру, чтобы осудить эту «женскую безудержность». Он считал, что, если отменить закон, это будет только начало: «В любом деле стремятся они к свободе, а если говорить правду – к распущенности. Если восторжествуют они сейчас, то на что не покусятся после?» Он мрачно предупреждал римских мужчин: «Едва станут они вровень с вами, как тотчас окажутся выше вас»[167]. Эти роковые увещевания провалились, и закон отменили. Этот случай показывает, что римлянки, несмотря на наложенные на них строгие ограничения, могли успешно проявлять политическую активность. Однако кошмарные сны Катона о гендерном равенстве не сбылись.

По мнению Катона и многих других, женщина должна была играть дома роль покорной жены и преданной матери. Замужняя жизнь могла начинаться в возрасте 12 лет – такой возраст Август установил как минимальный (сам он вступил в брак с первой женой Клавдией, когда ей было всего десять). Обручение девочки с мужем – обычно он был лет на десять старше – закреплялось кольцом, которое она носила на безымянном пальце левой руки: считалось, что vena amoris (вена любви) соединяет этот палец прямо с сердцем. Такой вены не существует, но само наличие этой практики показывает, что хотя бы у некоторых пар ожидаются взаимные чувства. На самом деле, хоть большинство браков устраивали родители, некоторые из них, несомненно, были по любви или становились таковыми. Тем не менее Катон Старший утверждал, что обычай целовать жену в губы происходит не от каких-то чувств или страсти, а потому, что мужчины хотели проверить, нет ли на губах жены винного запаха или вкуса – женщинам не разрешалось пить вино. Также Катон писал, что, если муж застанет жену за изменой, он может убить ее «без суда и наказания». А если жена поймает мужа, то она не должна посметь даже пальцем его тронуть[168].

Брачные церемонии подразумевали множество ритуалов. В день свадьбы невесте разделяли волосы – не расческой, а специальной палочкой – на шесть частей, каждую из которых завивали. Затем жених врывался в дом и инсценировал похищение. Этот обряд должен был заставить домашних богов думать, что невеста покидает дом против своей воли. Также он отсылает к массовому похищению сабинянок. Отсылки к ранней римской истории не ограничивались похищением невесты: в дом жениха ее вносили через порог.

Основным занятием жены было рожать и воспитывать детей, желательно мальчиков. Дионисий Галикарнасский, писавший в эпоху Августа, цитирует закон, введенный Ромулом и, по-видимому, все еще действовавший, согласно которому родители были обязаны воспитать всех детей мужского пола, кроме тех, кто был «увечным или уродцем уже с рождения» (уродство должны были засвидетельствовать по крайней мере пять соседей). Что касается девочек, воспитывать нужно было только первую, а остальных можно было бросить – как ни странно, именно так произошло с Ромулом. Высокая младенческая смертность касалась обоих полов, и 30 % детей умирало в первый месяц жизни[169]. Молодые женщины, к сожалению, тоже часто умирали при родах.

Многие девочки получали образование. Дочерям знатных римлян нанимали учителей, либо они могли посещать частные платные школы. Девочки могли ходить в эти школы несколько лет, пока их образование не прерывала свадьба. Плутарх полагал, что после свадьбы муж должен стать жене «наставником, философом и учителем», так как считал, что если женщина изучает геометрию или труды Платона, то она не увлечется танцами и суевериями[170]. Правда, ему не нравилась «неприятная назойливость, к которой такие занятия могут располагать молодых женщин», а Ювенал презирал такую женщину, «что стремится прослыть ученой, речистой не в меру», может побеседовать об «Энеиде» Вергилия, поправить грамматические ошибки в речи мужа и процитировать «неизвестный мне стих»[171]. Эта отповедь Ювенала, как бы он ни преувеличивал в сатирических целях, показывает, что такие ученые и владеющие красноречием женщины действительно были. До нас дошло невероятно мало произведений, написанных римскими женщинами, одно из ярких исключений – ряд небольших стихотворений, которые написала во времена Августа женщина по имени Сульпиция (о которой почти ничего не известно). Несколько десятилетий спустя творила другая поэтесса, которую, по неловкому совпадению, тоже звали Сульпицией и о которой известно еще меньше. От ее произведений сохранился единственный фрагмент – эротическое стихотворение о ее любви к мужу.

У римских женщин, по крайней мере у более привилегированных, были определенные свободы. Один современник и друг Цицерона с гордостью говорил, что в Греции женщин закрывали дома и запрещали им ужинать с кем-либо, кроме родственников, а вот римские женщины могли появляться на людях и посещать разнополые званые ужины[172]. Им было можно выходить из дома на пиры, празднества, в театр, на представления в Большом цирке – Ювенал был недоволен тем, что они «по городу шляются всюду»[173]. При Августе (который хотел увеличить рождаемость) был принят закон, согласно которому женщина, родившая троих детей, получала финансовую независимость от мужа. Как следствие, на храмах и других зданиях, проспонсированных этими женщинами, появлялись надписи с их именами и деяниями. Одна надпись сообщает, что Публиция, жена Гнея Корнелия, построила и украсила храм Геркулеса: «Все это она сделала на деньги свои и мужа. Она проследила, чтобы это было сделано». Женщина по имени Октавия взяла на себя восстановление храма Благой богини: украсила портик, поставила скамьи и установила крышу над кухней[174].

Логично, что именно женщина восстанавливала храм, посвященный Благой богине (Bona Dea). Это было божество, почитавшееся исключительно женщинами на тайных ночных празднествах в Риме и ближайших окрестностях. Обряды по большей части сохранялись в тайне, так же как и настоящее имя богини (ее называли только титулом), потому что мужчины на празднество не допускались, а женщинам нельзя было произносить ее имя в присутствии мужчин. Перед праздником с территории удаляли даже самцов животных. Храм увивали миртовыми ветвями, выпускали туда змей, подавали вино (обычно женщинам нельзя было его пить) – правда, называли его «молоком» и подносили в сосуде под названием mellarium («горшок для меда»).

Фреска, найденная в Помпеях: женщина держит стилос и деревянные таблички, покрытые воском. Ее часто отождествляют с Сапфо, греческой поэтессой с Лесбоса, но у римлян были и свои поэтессы

Carole Raddato / World History Encyclopedia

Праздник, очевидно, связан с мифом о чистой и непорочной дочери Фавна – лесного бога, похожего на Пана, – который держал девушку практически пленницей в своем доме, чтобы ее не видели другие мужчины. Однажды Фавн напоил ее вином и попытался овладеть ею, а когда она стала сопротивляться, хлестал ее миртовыми ветвями, пока оба не превратились в змей (отсюда мирт и змеи в обрядах). По другой версии, дочь (всегда безымянная) опустошила сосуд вина и опьянела, за что разъяренный Фавн избил ее ветвями мирта до смерти, а потом, пожалев о содеянном, сделал ее богиней.

Ювенал утверждал, что, несмотря на секретность, «все» знали, что именно происходило во время празднества. Он писал, что там вино течет рекой, играет музыка, а женщины доводят себя до разнузданного исступления, вопят и мечутся как безумные, и «мысль их горит желаньем объятий»[175]. Следует с осторожностью принимать на веру многое из того, что писал о женщинах этот заядлый женоненавистник. И все же приятно подумать о том, что, если его описание достоверно, римским женщинам удалось превратить легенду об изоляции юной девушки, лишениях и насилии в полный пьяных удовольствий праздник женского божества, где могли отрываться «только девчонки».

* * *

С Нероном связывается одна из мрачнейших глав в римской истории. Город дважды разоряли крупные пожары: в 37 году (когда сгорели Большой цирк и множество зданий на Авентине) и в 53 году. Но возгорание, начавшееся в ночь на 19 июля 64 года среди трущоб и лавчонок с восточной стороны от Большого цирка было совершенно иного масштаба: огромные части города, в том числе многочисленные храмы и другие священные строения, пожирало пламя, бушевавшее больше недели. Историки в самых ранних сохранившихся источниках, например Плиний Старший, Светоний и Дион Кассий, обвиняют Нерона, которому Светоний, к слову, приписывал сумасбродное апокалиптическое желание сжечь город дотла – по сути, устроить конец света. Он утверждал, что Нерону кто-то процитировал строчку из одной пьесы Еврипида («Когда умру, пускай земля огнем горит!»), на что Нерон с жаром ответил: «Нет, пока живу!»[176] И Светоний, и Дион Кассий пишут, что Нерон, облачившись в сценический костюм, наслаждался зрелищем пожара с башни дворца (построенного Меценатом) на Эсквилинском холме. С этого отличного зрительского места он, бряцая на лире, услаждал перепуганных, пытавшихся бежать римлян отрывками из «Осады Илиона» – то был сочиненный им эпос о падении Трои.

Нерон, который баловался во время величайшего потрясения, стал олицетворением безрассудного, стремящегося к наслаждениям тирана

Sunny Celeste / Alamy Stock Photo

Рассказы об этом представлении на вершине башни не выдерживают критики. Согласно другому историку, Тациту, когда начался пожар, Нерон был не в Риме, а в Анции (Анцио). Узнав о пожаре, он быстро вернулся в Рим, организовал тушение пожара и предложил людям помощь: открыл свои сады для тех, кто лишился жилищ, и устроил раздачу зерна. Отдавал ли он приказ поджечь город, остается спорным вопросом. Тацит утверждал, что пожар вспыхнул в лавках, полных горючих материалов, а затем, подхваченный ветром, распространился по городу. Правда, Тацит тоже сообщает, что кто-то видел поджигателей и что Нерон хотел сжечь Рим и построить вместо него город Нерополь (месяц апрель уже был переименован в нероний).

Тацит на самом деле описывает не один пожар, а два, второй случился после того, как был потушен первый. Возможно, первый пожар начался случайно, но затем Нерон сам устроил второй – он разразился после его возвращения в Рим, – а потом, увидев, как рушатся хаотично расположенные старые здания, начал продумывать план более упорядоченного переустройства города. Несомненно, от пожара Нерон только выиграл: присвоил себе большую территорию между холмами Эсквилин и Целий и построил там свой Золотой дом (Domus Aurea). Этот внушительный комплекс включал в себя виллу, ландшафтный парк, искусственное озеро, огромный восьмиугольный купол и памятник, который станет в Риме одним из самых видных и заметных: 30-метровую бронзовую скульптуру греческого бога солнца Гелиоса, которая стала называться Колоссом Нерона.

Нерон руководил стремительным восстановлением Рима, ввел ряд мер для безопасности строительства и предотвращения пожаров в будущем. Также он исполнил ритуалы, чтобы умилостивить разгневанных богов. И все равно оставались подозрения в его причастности к пожару. Согласно Тациту, чтобы развеять слухи и отвести обвинение от себя, он стал искать, на кого свалить вину, и быстро нашел. Тацит писал: «Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами»[177].

Случаи религиозного преследования в Римской империи не были особо распространены, прагматичный подход к религии характеризовался принятием и ассимиляцией. В Риме был политеистический и эклектичный религиозный ландшафт, отражавший разнообразную и космополитичную природу империи. Римляне обычно обращались с чужими богами примерно так же, как с самими чужестранцами (в том числе бывшими врагами): включали их в свою культуру. Наряду с официальными римскими культами, у которых были собственные жрецы, храмы, празднества и боги – многие заимствованы у греков, – в Риме были представлены разнообразные вероисповедания из дальних стран. Этим культурным обменом римляне были обязаны приезжим и солдатам, которые возвращались с далеких войн. Например, после войн с Митридатом солдаты римского полководца Суллы привезли из Каппадокии культ богини-воительницы Ма. Похожим образом богиня Исида – почитавшаяся как покровительница женщин, брака и новорожденных – прибыла из Египта.

Из религиозных групп периодическим преследованиям подвергались евреи, прибывшие в Италию ко II веку до н. э. Ко времени Нерона они составляли от 5 до 10 % населения Римской империи, а собственно в Риме у них было 50 синагог и 50 000 человек (в городе с почти миллионным населением). Обычно к евреям относились терпимо, но несколько раз их временно изгоняли из Рима. В 139 году до н. э. общину изгнали за то, что они «пытались навязать римлянам свои священнодействия»[178]. Второй кризис произошел в правление Тиберия, в 19 году, когда их изгнали по причинам, относительно которых источники противоречат друг другу. Один из них, историк Иосиф Флавий, утверждает, что приезжий еврей, «совершеннейший негодяй», вместе с тремя пособниками обманул принявшую их веру знатную женщину Фульвию[179]. Видимо, изгнание было временным: через поколение иудеи снова были изгнаны в правление Клавдия, около 49 года. На этот раз причиной стали беспорядки в синагогах, которые учинили последователи некоего возмутителя спокойствия, которого Светоний назвал «Хрестом».

Несомненно, то были размолвки между евреями и отдельным движением, недавно пришедшим с востока. Лидер небольшой секты, Иисус из Назарета, около 30 года, в правление Тиберия, за стенами Иерусалима был казнен на кресте – такому наказанию подвергались в Риме рабы и люди низкого статуса. Несколько десятилетий спустя его последователей можно было встретить на Апеннинском полуострове в Риме, Путеолах и, возможно, в Помпеях, где есть граффито – накорябанная углем надпись со словом, которым их назвали около 44 года в Антиохии: «Христиане»[180]. Имя, происходящее от греческого χριστός (христос), означающего «помазанник», – отсылка к тому факту, что последователи Иисуса считали его Мессией.

Небольшая христианская община обосновалась в Риме в 40-е годы I века, несомненно, благодаря связям Рима с такими городами, как Иерусалим (в римской провинции Иудея) и Антиохия (в римской провинции Сирия). В 50-е годы I века Павел из Тарса (будущий святой Павел) написал христианам в Риме, что он сильно желает с ними увидеться и что об их вере сообщают «до края земли» (Деян. 1: 8). В другом письме он с любовью приветствовал 26 христиан, живущих в городе (Рим. 16: 1–16). Их разнообразные имена: греческие, римские, иудейские – показывают, как космополитичный характер небольшой христианской общины отражал такую же натуру самого Рима, и что расширяющаяся Римская империя была относительно стабильным и единым миром, где христиане могли путешествовать и распространять свою веру. Стоит отметить, что Павел приветствовал и многих женщин: Фиву, Прискиллу, Трифену и Трифосу, «трудящихся о Господе». Эти приветствия – первые проблески того, как христианство привлекало женщин, которых (как мы увидим) среди обратившихся в христианство будет непропорционально много.

Конфликт по поводу «Хреста» был, несомненно, аналогичен тому, что около десятка лет спустя произошел в Иерусалиме, когда был арестован Павел – «возбудитель мятежа между иудеями, живущими по вселенной» (Деян. 24: 5). Благодаря аресту исполнилось желание Павла побывать в Риме. Как римский гражданин (Тарс находился в римской провинции Киликии, на юге современной Турции), он воспользовался своим правом обратиться к полномочиям Нерона. Под охраной центуриона по имени Юлий и в сопровождении евангелиста Луки (позднее он опишет приключения Павла в Деяниях святых апостолов) Павел сел на корабль, отправляющийся в Италию. Потерпев кораблекрушение на Мальте и остановившись по пути в Сиракузах и Регии, он высадился на берег в Путеолах, близ Неаполя. Слава Павла была такова, что, когда он шел на север, христиане из Рима вышли встречать его на Аппиевой дороге в 65 километрах к юго-востоку от Рима в местечке под названием Tres Tabernae, или Три Таверны.

Павел провел следующие два года под домашним арестом в Риме, правда проповедуя «со всяким дерзновением невозбранно» (Деян. 28: 31). Вероятно, с него сняли обвинения – наказанием была бы смерть, – так как, по легенде, около 62 года он отплыл в Испанию. К тому времени, как несколько лет спустя он вернулся в Рим, ситуация для маленькой, но быстро растущей христианской общины радикально изменилась.

Тацит утверждал, что римляне ненавидели христианское «зловредное суеверие» – поэтому и стали для Нерона удобными козлами отпущения. Но Тацит писал примерно через 50 лет после этих событий, и неясно, сколько среднестатистический римлянин в 60-е годы I века в действительности знал о верованиях и обычаях этого религиозного меньшинства (которое они наверняка с трудом отличали от иудеев). В конце концов, христиан было всего несколько сотен. Как бы там ни было, глав общины арестовали, осудили и казнили. Тацит сообщает, что на них надевали звериные шкуры и натравливали собак, которые их разрывали, – омерзительный зрелищный спорт. Многих христиан Нерон казнил в садах своего дворца, а затем, когда стемнело, сжег их заживо «в качестве ночных светильников». Такая стратегия в конце концов перестала работать: эта зверская расправа тронула сердца римской толпы, в обычном случае привычной к сценам жестокости и насилия. У них возникло, по словам Тацита, «сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона»[181].

Тацит остается единственным сохранившимся источником утверждения, что Нерон преследовал христиан именно из-за Великого пожара. Однако вопрос о том, перекладывали ли на них вину на самом деле, много обсуждали ученые[182]. Дион Кассий подробно описывает пожар, но ничего не говорит о том, что в нем обвинили христиан. Светоний, писавший примерно в то же время, что и Тацит, описывает пожар и говорит о том, что Нерон наказывал христиан. Однако эти наказания он упоминает не в контексте Великого пожара, а как суровые меры правопорядка, принятые Нероном, например, чтобы из Рима были изгнаны актеры-дебоширы, чтобы по узким улочкам города не гоняли колесницы, чтобы в тавернах нельзя было подавать никакую другую горячую еду, кроме бобовой похлебки и вареных овощей.

Закованный в цепи, Павел прибывает в Рим после долгого и трудного путешествия

Юлиус Шнорр фон Карольсфельд, гравюра для «Библии в картинках» (1860)

Тем не менее нет сомнений в том, что Нерон действительно преследовал христиан в 60-е годы I века. Античная традиция связывает с этими преследованиями два знаменитых мученичества. Святой Павел был обезглавлен (римское гражданство давало ему такую привилегию) на Остийской дороге вне стен Рима. Есть вероятность, что на самом деле он был казнен за год или два до пожара, и не за то, что был христианином, а по приговору за то, из-за чего он изначально был привезен в Рим, – за подстрекательство к восстанию в Иудее.

Еще одним христианином, казненным примерно в то же время, был рыбак из Галилейского моря по имени Симон, более известный как апостол Петр. Более трех столетий спустя святой Иероним писал, что Петр жил в Риме 25 лет, прибыл туда во время правления Клавдия. Библейские свидетельства о пребывании Петра в Риме при этом скудны: единственное упоминание места в Первом послании Петра, 5: 13, гласит, что он «в Вавилоне». Настоящий Вавилон, на Евфрате, к тому времени превратился в руины, так что, вероятно, Петр говорил в переносном смысле – и Вавилон, пожалуй, был подходящим названием для Рима при Юлиях-Клавдиях. Некоторые ученые утверждают, что нет надежных свидетельств того, что Петр вообще когда-либо бывал в Риме, и наиболее вероятно, что умер он не смертью мученика в Риме, а «мирно в постели, в Иудее»[183]. Тем не менее важность его миссии и значение для христианства вообще и города Рима в частности не подвергается сомнению.

В десятилетия, а затем и столетия после преследований Нерона стоял насущный вопрос о том, где должна располагаться церковь: в Иерусалиме, Антиохии, Александрии или Риме. Притязания Рима на эту почетную роль основывались на служении Петра и Павла, а также на том, что они стали мучениками и были погребены в городе или близ него. Это породило многочисленные легенды, которые поддерживали бы эти заявления. Одна такая легенда смело утверждает, что Петр плыл на корабле в Италию, попал в бурю, сошел на берег в гавани Градус-Арненсес (Градо) недалеко от Пизы на тосканском побережье, откуда он отправился в Рим и позднее стал одной из жертв Нерона.

Одну из версий его мученичества дают апокрифические Деяния Петра, составленные по крайней мере через сто лет после его смерти (вероятно, ок. 200 года). Там в качестве причины преследования указывается не пожар, а секс – вернее, его отсутствие. Проповеди Петра о целомудрии убеждали жен и любовниц римских граждан отказывать мужчинам в усладах. Спасаясь от негодования недополучивших своего римлян, Петр бежал по Аппиевой дороге, пока не увидел Христа, уверенно идущего в противоположном направлении с крестом. Тогда Петр задал свой знаменитый вопрос: Domine, quo vadis? («Господи, камо грядеши?»). Христос ответил, что идет в Рим на распятие, и Петр, пристыженный, вернулся в город, где был распят вверх ногами (позднее так его будут изображать художники, например Мазаччо и Микеланджело). Узнав о смерти Петра, Нерон рассвирепел, потому что (как будто распятие приносило недостаточно страданий) он хотел «наказать его более жестоко и более мучительно», так как и сам пострадал из-за новоявленного стремления своих любовниц к целомудрию[184].

Самые древние источники сообщают, что обоих апостолов предали земле на языческом кладбище у Аппиевой дороги. Однако останки затем были перенесены из захоронений. В Liber Pontificalis (Книге понтификов) VI века сообщается, что в 250 году тайно под покровом ночи женщина по имени Луцина велела выкопать останки апостолов, а затем погребла их вблизи мест их казней: Павла в своем саду на Остийской дороге, а Петра на кладбище на западном берегу Тибра, недалеко от места, где Нерон построил трассу для гонок на колесницах. Христос сказал апостолу: «и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16: 18). И именно на месте погребения Петра церковь в буквальном смысле была создана. Кладбище располагалось в болотистой низине под пологим склоном одного из многочисленных римских холмов – Mons Vaticanus, Ватиканского холма. В течение веков это было важное место языческого поклонения и духовного прозрения. Название говорило о пророчестве и ритуале: Vaticanus восходит к vates, что означает «поэт» или «прорицатель», а cano означает «петь». (По-итальянски vaticinare означает «прорицать».) Здесь, завернутые в пурпурно-золотое полотно, были помещены в гробницу кости Петра, а рядом кто-то выразительно написал по-гречески: ΠΕΤΡΟΣ ΕΝΙ («Петр здесь»). С прибытием этих реликвий эта священная земля напиталась обновленной священностью, а это скромное захоронение возле гоночной трассы выросло в эпицентр католической церкви, имеющий духовное влияние по всему миру.

Казнь Петра кисти флорентийского художника Мазаччо, 1426 год. Согласно Деяниям Петра, апостол попросил распять его вверх ногами, поскольку считал себя недостойным такой же казни, как Иисус Христос

Коллекция Берлинской картинной галереи / Wikimedia Commons

* * *

Правление Нерона длилось почти 14 лет. Когда в 65 году было раскрыто покушение на него, он учинил свирепую расправу. Тацит рисует мрачную картину: по улицам тянутся колонны закованных людей, мужчины и женщины сломлены пытками, воздух полон густого дыма от погребальных костров. Среди жертв был Сенека, старый наставник Нерона, подозреваемый в причастности к заговору. В работе «О милосердии» этот философ красноречиво писал об этой добродетели. Нерон не проявил к нему милосердия, и Сенека был принужден покончить с собой. Как подобало стоику, он сделал это спокойно и непоколебимо: продиктовал последние строки своего последнего произведения, вскрыл себе вены и лег в теплую ванну. Чтобы приблизить конец, он залпом выпил чашу цикуты[185], которую ему дал его врач. В порыве исступленной мести Нерон погубил и других ярких литераторов. Среди них был 25-летний племянник Сенеки, Лукан, замечательный поэт, талантам которого Нерон так завидовал, что в какой-то момент запретил ему писать стихи. Также в немилость к Нерону попал писатель Петроний, автор хлесткого «Сатирикона», с яркими сценами оргий и жизни низшего класса. Он совершил самоубийство, лежа на пиру: рассек себе запястья под легкомысленное пение друзей.

Еще одной жертвой стала беременная жена Нерона Поппея Сабина, невероятно эпатажная женщина, принимавшая ванны с молоком ослиц и требовавшая золоченых подков для своих коней. Нерон избил ее до смерти в ярости оттого, что она отругала его за позднее возвращение домой с гонок на колесницах. Он глубоко сожалел о ее смерти и, как только узнавал о какой-нибудь похожей на нее женщине, немедленно делал ее своей любовницей.

В конце концов Нерон лишился поддержки со стороны нескольких своих провинциальных наместников и их легионов. Вспыхнули восстания, сначала в Лугдунской Галлии (сейчас это север Франции), а затем в Тарраконской Испании (самая крупная испанская провинция). Наместника последней, Сервия Сульпиция Гальбу, легионы провозгласили новым представителем сената и римского народа – то есть, в сущности, новым императором. Как позднее писал Тацит, была разглашена тайна империи: стать принцепсом можно «не только в Риме»[186]. Иными словами, императора могли провозгласить хорошо вооруженные легионы, а не сенат и римский народ. В течение последующих столетий эта практика приводила к практически невообразимому хаосу и кровопролитию.

О восстании в Галлии Нерон узнал вскоре после своего возвращения из Греции, куда он в 66 году поехал участвовать в Олимпийских играх. (Благодаря угрозам, взяткам и греческому подхалимству он выиграл 1808 личных золотых медалей.) К битве против восставших он готовился со свойственной ему эксцентричностью: главным для него было найти повозки, чтобы отвезти на фронт его костюмы и музыкальные инструменты. Также в этой кампании его должны были сопровождать любовницы, одетые амазонками, с остриженными волосами. Другие тактики подразумевали сочинение непристойных песен, в которых высмеивались лидеры восстания. Еще Нерон в шутку подумывал убить всех сенаторов, сжечь Рим и отправиться на покой в Египет, где он предполагал добывать себе пропитание игрой на лире. Он рассуждал так: «Что ж, коли погонят нас из империи, как-нибудь прокормимся ремеслишком»[187].

Гравюра из Нюрнбергской хроники 1493 года живо изображает самоубийство Сенеки. Неизменный стоик, он остается удивительно собранным, когда из его рук хлещет артериальная кровь

Оттиск с гравюры Симона-Франсуа Равене, XVIII в. / Classic Image / Alamy Stock Photo

Эти любопытные выходки не придали уверенности Нероновым солдатам, и вскоре они примкнули к повстанцам. Нерон, поняв, что проиграл, послал за Локустой, которая любезно дала ему сосуд со смертельным ядом, но слуги скрылись с ним и прочим его имуществом, разоряя дворец. Еще две попытки самоубийства не состоялись, и конец ему пришел на вилле в нескольких километрах от Рима, куда Нерон бежал, переодевшись в лохмотья, с группой верных ему людей, среди которых был его возлюбленный кастрат Спор. «Какой великий артист погибает!» – сетовал Нерон, глядя, как они собирают дрова для его сожжения[188]. Когда за ним явились солдаты Гальбы, он процитировал строку из Илиады: «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает»[189] – и вонзил себе в горло кинжал. Правда, это последнее драматическое представление он не довел до конца и бился в агонии, когда один из «стремительно скачущих» солдат нанес ему окончательный удар.

* * *

Древнеримские историки и раннехристианские богословы относились к Нерону неприязненно. В части христианской традиции он приравнивался к Антихристу. При этом Нерон, по всей видимости, был невероятно популярен при жизни среди немалой части римского населения, а после смерти еще больше. Светоний сообщает, что каждую весну и лето его могилу усыпали цветами, и многие люди, не только в Риме, но и на востоке, верили, что он «скоро вернется на страх своим врагам»[190]. Более чем 300 лет спустя Блаженный Августин рассказывает о том, что эта легенда вполне жива, люди верят, что Нерон, молодой и полный сил, объявится и вернется на престол. Иронично, что преследователь христиан сам для некоторых людей стал фигурой, подобной Христу, и его последователи с нетерпением ждали его второго пришествия.

Презирать и очернять Юлиев-Клавдиев очень легко, особенно если верить хотя бы половине того, что о них писали античные историки. К чести Юлиев-Клавдиев, они также были великими строителями, которые, как и их родоначальник Август, руководили превращением Рима в огромный город с инфраструктурой, дававшей тысячам людей продовольствие, воду, образование и развлечения. О богатстве и великолепии Рима в I веке метко сказал вождь бриттов Каратак, привезенный в Рим как пленник после поражения племени катувеллаунов: «Как вы, обладая столь огромными богатствами, можете зариться еще и на наши лачуги?»[191] (Каратак, очевидно, не учел, что богатство Рима и было построено благодаря завоеваниям народов с их «лачугами».)

Для физических, социальных и интеллектуальных нужд народа правители династии Юлиев-Клавдиев возвели или восстановили десятки зданий и начали масштабные инженерные проекты. За 55 лет, разделявших смерть Августа и Нерона, в Риме появилось около десятка новых храмов, новый цирк и два новых акведука: Аква-Клавдия и Аква-Анио-Новус. Эти два акведука были построены при Калигуле и Клавдии и более чем вдвое увеличили водоснабжение в Риме[192]. Анио-Новус был одним из крупнейших строительных проектов века с точки зрения рабочей силы, потребовавшим прокладки тоннелей, знаний в горном деле и гидравлике.

Еще одним большим проектом при Клавдии стало осушение кишащего комарами Фуцинского озера, что должно было улучшить снабжение продовольствием и побороть малярию. В результате этого грандиозного мероприятия, потребовавшего масштабных гидротехнических работ и множества людей, всего в 85 километрах от Рима появилось около 60 000 гектаров плодородной земли, с которой можно было накормить римлян. Этот проект, осуществлявшийся между 46 и 53 годами, проводился параллельно с еще более колоссальным предприятием Клавдия – сооружением морской гавани Порта вниз по Тибру от Рима (недалеко от места, где сейчас располагается аэропорт Фьюмичино). Для этого пришлось перекопать около 200 гектаров прибрежных дюн, соорудить волнорезы, сухие доки, каналы (один из них был почти 100 метров в ширину) и гигантские склады для зерна. Один греческий писатель позднее дивился этим достижением: «Из всякой земли и моря привозится все, что растет в любое время года, все, что приносит любая страна, реки и озера и искусство и эллинское, и варварское <…> Если ты там чего-то не видел, значит, его и не было или нет»[193].

Что до Нерона, его Восьмиугольный зал в Золотом доме был архитектурно-инженерным шедевром: взмывающий в небо восьмиугольный купол, сделанный из бетона, почти 15 метров в размахе, с окном на вершине, глядящим в небо. Тацит писал, что архитекторы и инженеры были наделены «изобретательностью и смелостью в попытках посредством искусства добиться того, в чем отказала природа»[194]. Этот памятник Нерону завалили грудой земли после damnatio memoriae (проклятия памяти), которому его предали после смерти, и великолепное сооружение более тысячи лет оставалось потерянным для истории. Но части Золотого дворца были вновь обнаружены в 1480-е годы, и роспись этого огромного комплекса будоражила воображение итальянских художников, в том числе Микеланджело и Рафаэля. Эти и другие мастера на веревках спускались в образовавшиеся подобия пещер и смотрели, а потом старались воспроизвести изящные фантазии, написанные чуть ли не за полтора тысячелетия до них.

Это сочетание отвратительного характера с артистическими новшествами и несомненными способностями в области управления инфраструктурой хорошо описано у поэта Марциала: «Ну что Нерона хуже? / А Нероновых терм, скажи, что лучше?»[195]

Приблизительно ко времени смерти Нерона, в июне 68 года, погибли все белые куры на вилле Ливии в Прима-Порта, и не стало лавровой рощи. Эти знамения указывали на то, что было очевидно всем: императорская династия Юлиев-Клавдиев угасла. Важнейший вопрос о том, кто будет управлять империей, стал насущным. Вскоре стало ясно, что смену власти будут определять не официальные дискуссии в сенате, не небесные знамения и не воодушевленное одобрение римского населения. Вместо всего этого приход к власти нового императора будет решаться путем жестокого кровопролития. Период после смерти Нерона называют «Годом четырех императоров», подчеркивая стремительную и насильственную смену правителей. Быстро вернулись ужасы гражданских войн предыдущего века. Тацит об этом времени писал как о «времени сплошных поражений, бедствий и свирепых репрессий»[196].

После Нерона правил 65-летний Гальба, но, когда он отказался выплатить преторианской гвардии обещанное вознаграждение за поддержку – до него все императоры, начиная с Клавдия, платили, – они позаботились о своем финансовом благополучии сами, и суровым способом. 15 января 69 года они напали на императора на форуме, убили его и принесли его отрубленную голову человеку, которому симпатизировали как следующему правителю, Марку Сальвию Отону. Этот бывший наместник Лузитанской Испании (в нынешней Португалии) продержался три месяца, а затем, когда его легионы потерпели поражение в Северной Италии, совершил самоубийство. Поражение им нанес его соперник Вителлий, жестокий и прожорливый наместник Нижней Германии. Короткий срок Вителлия закончился тем, что его легионы были разгромлены войсками, преданными Веспасиану – закаленному в битвах военачальнику, усмирившему восстания в Британии и Иудее. Войска Веспасиана отловили Вителлия, спрятавшегося в каморке привратника близ дворца, и протащили его, полунагого, по улицам Рима с петлей на шее. Толпа кричала ему оскорбления и забрасывала его навозом, затем его закололи до смерти, а тело бросили в Тибр. Такие насильственные недостойные смерти показывали, до чего докатились императоры со славных времен Августа.

Работа римским императором становилась одной из самых опасных в мире. Мало того что с июня 68 года (Нерон) по декабрь 69 года (Вителлий) пали от меча один за другим четыре императора, так еще и Тиберий, Калигула и Клавдий тоже были убиты, а Тацит утверждал (как мы видели), что даже Август и тот был отравлен – Ливия избавилась от него, чтобы власть досталась ее сыну Тиберию. Новый император, Тит Флавий Веспасиан, нарушил эту традицию. Этот бывалый 60-летний неприхотливый и бесцеремонный человек правил следующие десять лет и в июне 79 года умер естественной смертью, пошутив напоследок: Vae, puto deus fio («Увы, кажется, я становлюсь богом»)[197]. Он и в самом деле был обожествлен при Тите, который был его сыном и наследником, – в годы правления Тита, в зависимости от того, какому источнику верить, жестокий тренд вернулся: философ и историк Филострат, писавший более века спустя, утверждал, что Тита отравил Домициан, его младший брат, пришедший затем к власти. Отец и два сына из семейства Флавиев вместе стали тремя императорами династии Флавиев, которая правила с 69 по 96 год.

После Неронова расточительства Веспасиану пришлось приводить в порядок римские финансы. Он вдвое увеличил некоторые налоги, ввел новые и привлекал средства разными сомнительными способами: продавал общественные должности тем, кто больше предложит, и брал деньги с преступников в обмен на свободу. Он прославился тем, что стал облагать налогами предпринимателей, собиравших в общественных уборных мочу, которая использовалась в кожевенном деле и для стирки (содержащийся в моче аммиак придавал римской тоге ее безупречную белизну). Когда Тит стал протестовать против этого введенного отцом налога, Веспасиан поднес к его носу монету и спросил, плохо ли она пахнет. Тит сказал нет, и император ласково ответил: «А ведь это деньги с мочи», – отсюда потом пошло выражение pecunia non olet (деньги не пахнут)[198]. Хотя такие меры мало способствовали популярности Веспасиана, они позволили ему восстановить театр Марцелла и здания на Капитолии, сгоревшие в недавних беспорядках.

Флавии оставили в Риме свой самый известный памятник – гигантскую овальной формы спортивную арену, амфитеатр Флавиев. Гладиаторские бои проводились в Риме еще с 264 года до н. э., однако в течение многих веков в городе не было крупной или значительной арены, а были только деревянные сооружения, которые после игр разбирали. Первый каменный амфитеатр появился в Риме поздно, в 29 году, на деньги богатого сенатора, друга Августа по имени Статилий Тавр. Однако амфитеатр был настолько неграндиозным, что Нерон в 54 году построил еще один, большего размера, но из дерева. Оба сооружения были разрушены Великим пожаром.

Новый амфитеатр был совершенно другим. Его начали строить около 72 года при Веспасиане, а закончили и открыли через восемь лет при Тите. Это сооружение обычно называют Колизеем – не из-за его огромного масштаба, а скорее из-за близости к Колоссу Нерона. Амфитеатр распростерся на 200 метров в ширину над бывшим искусственным озером в частных увеселительных садах Нерона и служил для необычайных, а зачастую жестоких зрелищ, в том числе гладиаторских боев и травли животных. Это чудо архитектуры и свидетельство античной инженерной гениальности стало символом римского величия и – с его орущими толпами и жуткими зрелищами – символом его пугающей жестокости. Амфитеатр вмещал (в зависимости от того, какому источнику верить) от 50 000 до 80 000 зрителей, которые могли там сидеть, а стоя могло разместиться еще на несколько тысяч больше. В здании было 80 входов, два из которых предназначались только для императоров и их семей, а еще два для гладиаторов: Порта-Триумфалис (через который они эффектно выходили на арену) и Порта-Либитинария (через него выносили их трупы), названный по имени Либитины, римской богини похорон.

Колизей был чудом техники и архитектуры. Благодаря спрятанным под землей подъемным механизмам, клеткам и наклонным проходам львов и тигров эффектно забрасывали на «арену» – деревянный помост, засыпанный песком (по-латински arena), который впитывал кровь. По сводчатым проходам, vomitoria (от vomere «изрыгать») зрители могли легко пройти в пронумерованные сектора, а по завершении представления безопасно и быстро выйти. Зрители размещались в соответствии с социальным статусом, на нижнем уровне («подиуме») имена аристократов были вырезаны на спинках сидений. Сверху, как гигантский парус, разворачивался полотняный навес на деревянном каркасе, создававший тень в жаркие летние дни, – этой работой занимались мускулистые моряки из Мизенского флота. Тот остов, который мы можем видеть сегодня, лишился на только огромного количества каменной кладки (в Средние века амфитеатр служил в некотором смысле местом сбора архитектурного лома), но также своего обильного декора и отдельных деталей, например ароматических фонтанов, которые распыляли на зрителей благовония, когда тигры разрывали на части осужденных преступников, а гладиаторы разбивали друг другу череп.

О большинстве зрителей в Колизее Марциал (точно или нет) говорит, что это были «варвары» из других краев: греки, арабы, египтяне, эфиопы и люди с Дуная, сарматы, знаменитые тем, что пили кровь своих коней[199]. В обычный день в Колизее они могли утром увидеть забивание диких зверей – иногда это могла быть сотня львов, – а затем, в обеденный перерыв, казнь осужденных преступников. Гладиаторские бои ставились во второй половине дня.

Гладиаторами (слово происходит от gladius, короткий меч) часто, но не всегда были рабы. Большинство гладиаторов были профессионалами, проходившими тренировку в специальной школе (ludus) под надзором начальника. Все они приносили страшную клятву: uri, uinciri, verberari ferroque necari – «жечься огнем, быть закованным, быть избитым плетью и быть убитым железным оружием». Оружие это бывало всевозможных видов и размеров: у гладиаторов были разные, четко определенные роли, и их костюмы и вооружение зачастую были взяты, как мы увидели, у побежденных народов, например галлов, самнитов и фракийцев. Среди других персонажей был отыгрывавший морскую тему ретиарий, или человек с сетью, у которого была сеть и длинный трезубец, и мурмиллон, вооруженный коротким мечом, прямоугольным щитом, в шлеме с сетчатым забралом, на гребне которого была изображена рыба (mormyrus), от которой он получил свое название. В боях участвовали пары неодинаковых противников, например быстрый, без доспехов, ретиарий должен был попытаться поймать в сеть и проткнуть мурмиллона, более тяжело вооруженного, но с гораздо более коротким оружием. Многие гладиаторы бились два-три раза в год, средняя продолжительность карьеры была около 12 боев. Бой не обязательно заканчивался смертью: если гладиатор добился популярности, он мог заслужить «помилование» толпы и остаться в живых, а потом принять участие в боях в другой раз.

Мозаика изображает суровые последствия боя. Слева гладиатор-победитель стоит над трупом ретиария, под которым находится его трезубец. Еще одного ретиария вскоре ожидает такая же судьба от меча (gladius) секутора. Ретиарию справа повезло больше

© Galleria Borghese / Mauro Coen

Хотя по социальному статусу гладиаторы были ниже проституток и банкротов, известность имела свои преимущества: судя по одному граффито, гладиатор в Помпеях по имени Целад был suspirium puellarum (заставлял вздыхать девушек). Гладиатор по имени Сергий, по-видимому, был столь же обаятелен: знатная женщина Энния, жена сенатора, бросила семью (в том числе «плачущих детей») и бежала с ним в Грецию. Ювенал пишет, что Сергий был страшный на вид, «на лице у него уж немало следов безобразных <…> вечно слезятся глаза». Но эти недостатки мало смущали Эннию и других женщин. Как с горечью замечает Ювенал: «Любят оружье они»[200].

Были даже гладиаторы-женщины, которые занимались тем, что один поэт неодобрительно назвал «мужскими боями»[201]. Привлекали они, вероятно, своей необычностью: их было так мало, что в латинском языке не было для них слова (вроде gladiatrix). Однако их существование засвидетельствовано в многочисленных источниках, где видно, что они участвовали в популярном, хотя порой скандальном развлечении. Античные писатели упоминают женщин, которые были задействованы в гонках на колесницах, а также venatores (дерущихся со зверями). Марциал утверждает, что видел, как женщины в схватке убивали на арене львов, а во время одного представления женщины приняли участие в забое 9000 животных. Также женщины дрались в гладиаторских боях друг с другом, а порой их соперниками становился, говоря словами одного римского поэта, «наглый строй карликов»[202]. Примечательно, что по крайней мере некоторые из этих гладиаторов-женщин происходили из высших классов римского общества – римские писатели и историки находили это шокирующим и постыдным. Увы, у нас нет информации о том, что могло сподвигнуть римлянку знатного происхождения взять в руки меч, надеть шлем с гребнем и выйти на «скорбную арену»[203].

В самом деле, участь гладиатора была незавидной и отчаянной даже для тех, у кого, как у римских женщин, были серьезно ограничены карьерные перспективы. Мало кто становился гладиатором по доброй воле. Сенека Младший рассказывает историю о германце, которому пришлось стать гладиатором, и он убил себя в уборной цирка с помощью xylospongium – губки на палке, которыми римляне подтирали зад. Несчастный воин засунул себе эту губку в горло и задохнулся. «Но ведь это оскорбление смерти! <…> До чего грязно, до чего непристойно!» – с упреком говорит Сенека, избравший, как мы уже видели, более легкий способ покончить с собой[204].

* * *

Величественный, технически превосходный, обладающий строгой красотой – вместе с ужасными состязаниями и кровавыми страданиями – Колизей был подходящим символом самой Римской империи. И действительно, немалая часть средств, на которые его построили, была добыта в качестве трофеев во время одного из самых суровых римских завоеваний. Через год после того, как Веспасиана объявили императором, его старший сын Тит, которому тогда было 30 лет, осадил и захватил Иерусалим, зверски убив многих его жителей, остальных обратив в рабство, сровнял город с землей и разрушил Второй храм. По сообщению Иосифа Флавия, во время осады Иерусалима погибло более миллиона евреев. Хотя эта цифра наверняка преувеличена, зверства там творились таких масштабов, что, по словам Иосифа Флавия, римские солдаты «устали от резни»[205].

При Флавиях Римская империя продолжала безжалостные завоевания. Римские легионы распространили свое влияние на север Англии, сделали первые попытки установить мир в Уэльсе, вошли в Шотландию и под предводительством опытного военачальника Юлия Агриколы оценивали возможность вторгнуться в Ирландию. Параллельно с этой экспансией действовала стратегия «романизации»: римская культура и обычаи – один историк обобщил их как «вазы, боги и латынь»[206] – внедрялись на самых отдаленных концах ойкумены. Тацит пишет о том, как Агрикола (его тесть) усмирял беспокойных воинственных бриттов, помогая их общинам строить храмы, дома и рынки. Вскоре там вошла в моду тога, бритты заговорили на латыни, стали брить бороды и ходить в общественные бани, а также наслаждаться хорошо накрытой трапезой, где вместо пива в изящных чашах подавали вино. Бритты побогаче строили виллы в римском стиле, с мозаиками, фресками и центральным отоплением. Тацит замечает, что «простые местные жители» назвали этот новый стиль словом humanitas[207]. Это слово, придуманное Цицероном, описывало сочетание мудрости, культурной утонченности, широты мышления и великодушия. «Простые» бритты полагали, что римляне их возвысили и «гуманизировали» – сделали лучшим сортом людей.

Однако у романизации была и темная сторона, и она явствует из речи, которую, согласно Диону Кассию, произнесла Боудикка, женщина из царского рода бриттского племени иценов, поднявшая восстание против римлян в 60 году. Она бранила «привозной деспотизм» римлян, из-за которого ицены остались «оборванными и разграбленными, как жертвы убийцы». Тацит вкладывает похожие речи в уста другого вождя бриттов, Калгака. В 83 году, выступая против продвижения римлян в Шотландию, Калгак призывал своих соплеменников отбивать этих вторженцев-грабителей, которых называл «расхитителями всего мира» и заявлял: «Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир»[208].

Конечно, римляне принесли завоеванным народам и богов, и вазы, и латынь. Однако им не удалось – и, пожалуй, у них не было ни такого желания, ни такой возможности – создать единую культуру ни в провинциях, ни в самом Риме. Историк Рэмси Макмаллен отмечает многих «нероманизированных» людей, живших в Риме: например, евреев и христиан, которые писали и говорили не на латыни, а на иврите или на греческом, или около 30 работников склада на холме Яникул, чьи имена и имена богов, написанные на алтаре, свидетельствовали о том, что то были приезжие из Сирии, Аравии и Ливана. Человек по имени Йархай, «сын Халифи», воздвиг алтарь своим богам Аглиболу и Малакбелу с надписями греческими и пальмирскими буквами[209]. Таких людей римляне называли alienigeni – «рожденными в другом месте». Многие из них, как Йархай, также имевший латинизированное греческое имя Гелиодор, могли жить в городе многие десятилетия и свободно говорить по-латински, но, вероятно, никто не принуждал их отказываться ни от своих богов, ни от родного языка.

Более того, влияние иногда бывало взаимным. Контакты римлян с другими народами на территории империи стали предполагать не только подавление, но и ассимиляцию, и тот коллаж, что представлял собой «римскую» культуру, был (как и «римский» народ) смесью разнообразных культур и влияний. Мы уже видели, как римляне восприняли политические и религиозные атрибуты этрусков, словесность, философию и скульптуру греков, монументальную архитектуру (обелиски и пирамиды) египтян, богов и культы практически со всех концов империи. Как пример заимствования из другой культуры римляне, хотя и разрушили Карфаген, взяли у карфагенян слово ave «здравствуй», как в приветствии «ave, Caesar» («приветствуем, Цезарь»). Как мы видели, и само слово «цезарь», возможно, пунийское – таким образом, прозвище римского завоевателя было словом, заимствованным у завоеванного народа.

* * *

Около 700 года в англосаксонской Англии возникло выражение: «Пока стоит Колизей, будет стоять Рим; когда Колизей падет, падет и Рим; когда падет Рим, падет мир»[210]. Ведутся некоторые споры о том, имел ли автор этого изречения в виду Колизей или (может быть, даже скорее) Колосс Нерона[211]. В любом случае считалось, что судьба мира каким-то образом зависит от монументальной архитектуры Рима. Тем не менее даже когда Колизей заканчивали строить, пугающая мощь римской цивилизации была эффектно усмирена. В 79 году прошло два месяца после того, как Тит унаследовал от отца императорскую власть, и он столкнулся с разрушительной природной катастрофой – извержением вулкана Везувий. Жертвам в Помпеях и Геркулануме наверняка казалось, что настал конец света.

Огромный вулкан (его название, возможно, происходит от зловещей фразы vae suis – «горе своим») время от времени выплевывал огонь и пепел, например, в 216 году до н. э., когда пепел от него долетел аж до Китая. Так как это извержение произошло незадолго до битвы при Каннах, после этого события дым и пламя стали считаться знамением разгромного поражения для Ганнибала (самому ему, по-видимому, показывали Везувий)[212]. Землетрясения и извержения вулканов, по мнению римлян, происходили из-за того, что Геркулес подавлял беспорядки гигантов, которые пытались освободиться из своего заточения под землей. Обычно спорадические извержения вулкана считались хорошими знамениями, так как пепел, выполняя роль удобрения, гарантировал обильные урожаи – многие сельскохозяйственные культуры выращивались на его склонах. Воздух на горе считался настолько благотворным, что врачи отправляли туда пациентов на лечение. Также там нашел приют, но по другим причинам, Спартак со своей группой повстанцев, которые в 73 году до н. э. спрятались в кратере вулкана.

Извержение 24 августа 79 года было совершенно невиданного масштаба[213]. После нескольких подземных толчков и потоков лавы столб извержения выстрелил более чем на 30 километров в небо, а затем опал, вызвав пирокластические выбросы, когда множество камней и клубы ядовитых газов летели по склону горы со скоростью 200 км/ч. Одним из очевидцев этого потрясающего извержения был 18-летний Плиний Младший. Он находился в 25 километрах от места событий на базе морского флота в Мизене вместе со своим дядей, известным ученым и адмиралом Плинием Старшим. Плиний Младший описал, как поздним утром они вдвоем наблюдали, как грязное облако в форме раскидистой пинии поднялось в небо над Неаполитанским заливом. Старший Плиний обладал жадным научным интересом, был автором массивного энциклопедического труда «Естественная история» – одного из самых знаменитых произведений Древнего Рима. Поэтому он решил, в научных интересах, переправиться в лодке через залив и посмотреть на это явление с более близкого расстояния. Однако не успев двинуться в путь, он получил письмо с мольбой о помощи от своего друга, жившего у подножия вулкана, и отправился туда уже со своим флотом в спасательную миссию. Плиний описывает героический путь своего дяди через беспокойные воды залива, через град горячего пепла, куски пемзы и обугленных камней. Его корабль подошел к берегу в Стабиях, в шести километрах к югу от Помпей, когда вулкан изрыгнул «широчайшие полосы пламени и высочайшие языки огня»[214]. Плиний Старший умер на берегу, под почерневшим небом: то ли задохнулся серными испарениями, то ли был убит рабом, которого упросил приблизить свой конец, когда не смог больше переносить жар. В любом случае он стал самой знаменитой из тысяч жертв Везувия.

Погибших насчитывалось около 16 000, что в каком-то смысле не очень много, учитывая, что население Помпей было примерно 22 000, и еще 5000 в Геркулануме. Много людей умерло в Фиденах, в 15 километрах к северу от Рима, когда построенный за небольшие деньги деревянный амфитеатр рухнул во время гладиаторского представления в 27 году: под завалами погибло 20 000 зрителей, тысячи получили ранения (это до сих пор худшая в мире катастрофа на стадионе). Жертв Везувия было меньше, потому что у людей было время бежать – вероятно, день или два, – пока гигант трясся, дымил и колебал их дома в качестве прелюдии к взрыву. Останки некоторых людей, которые бросили свои вещи слишком поздно, находили за пределами Помпей, в том числе к северу от города была найдена группа людей возле местного некрополя – некоторые несли небольшие сундучки с монетами и немного скарба.

Правление Тита было потревожено не только Везувием, но и пожаром, год спустя разрушившим крупные части Рима. Только потушили этот пожар – город разорила болезнь – загадочный мор, которого, по словам Светония, раньше не знали. Тит в отчаянии искал спасения, исследовал лекарства, совершал жертвоприношения, но напрасно. Возможно, именно эта болезнь (природу ее мы до сих пор не знаем) забрала жизнь и у него: он умер в лихорадке в сентябре 81 года.

Брат Тита и следующий император, 30-летний Домициан, возможно, тоже нес за это ответственность. Отношения между братьями – с разницей в возрасте около 12 лет – никогда не были близкими, начиная с того, наверное, что Домициан отказался жениться на дочери Тита Юлии, а Тит в результате отказался считать Домициана соправителем. Если верить Светонию, Домициан был ленив и не имел притязаний: первые дни правления он провел, запершись в комнате и ничего не делая, кроме того, что закалывал мух наточенным стилосом. Потом у него появились определенные цели, к которым он шел с большим рвением. Во-первых, он начал строительную кампанию – построил себе гигантскую резиденцию на Палатине, спортивный стадион на том месте, где сейчас находится пьяцца Навона, и в честь своего брата – арку Тита (на ней были изображены трофеи, в числе которых – семисвечная менора из Иерусалима). Во-вторых, он расширил империю, завершив завоевание Британии поражением каледонцев. Наконец, приняв титул Dominus et Deus (Господин и Бог), он стал одержимым властью автократом.

По крайней мере, таким показывают Домициана античные источники: Тацит, Светоний и Дион Кассий. Как всегда, мы должны с осторожностью принимать их слова на веру. Тацит, сенатор, был вовлечен в политику во время правления Домициана, и, как веком позже Дион Кассий, не одобрял поползновений императоров на сенаторские привилегии и на свободу обычных граждан. Своенравное поведение Домициана, разумеется, привело к его конфликту с сенатом, в результате чего он велел убить некоторых сенаторов. Также он жестоко расправлялся с весталками, некоторые из которых, по-видимому, не соблюдали данный ими обет целомудрия. Их любовников до смерти засекли розгами, а главную весталку, женщину по имени Корнелия, казнили проверенным временем способом – похоронили заживо.

Светоний сообщает, что еще в юности прорицатели предсказали Домициану день и даже час его смерти. Их предсказания за несколько дней до его убийства подтвердились рядом знамений: ударами молний, клекотаньем ворона, тревожными сновидениями, например, в одном из них Домициан увидел, что у него на спине вырос «золотой горб» («верный знак» того, что империя после его смерти будет процветать)[215]. Он принял отчаянные меры, например велел убить знаменитого астролога Асклетариона, который предсказал ему скорую гибель. Также он обил коридоры дворца зеркалами, чтобы видеть крадущихся за ним убийц. Все было напрасно: в сентябре 96 года, после 15-летнего правления, дворцовые заговорщики подкараулили его в спальне, когда он пришел вздремнуть днем, и после свирепой и уродливой схватки на полу закололи его до смерти. Сенат проголосовал за damnatio memoriae, чтобы стереть его имя со страниц истории. Его монеты были переплавлены, имя исчезло из официальных записей, статуи уничтожены или переделаны в изображения Августа, Тита или человека, который стал править после него, – Нерву.

Эти похожие на пчелиный улей прически – нагромождение локонов большой кучей на голове – вошли в моду в эпоху Флавиев. Несомненно, первой такое придумала одна из императорских жен, и это быстро подхватили римские модницы

Неизвестный автор / Коллекция Капитолийских музеев. Дар отца Иосифа Марии Фонсеки / Wikimedia Commons

Марк Кокцей Нерва был первым из ряда правителей, известных в истории как «пять хороших императоров» – это пять человек, последовательно правивших империей в следующие 80 лет, в эпоху ее наивысшего великолепия и успеха. В отличие от Флавиев и Юлиев-Клавдиев, эти люди по большей части не были родственниками, а если и были, как Траян и Адриан, то только дальними. Их избирали и продвигали, основываясь больше на их заслугах, чем на родословной или насилии. Эта система нарушится только тогда, когда императорское место снова станут передавать по наследству.

Род Флавиев исчез, потому что Домициан не только не оставил наследника мужского пола, но и убил нескольких двоюродных братьев и других потенциальных преемников Флавиев. Однако Нерва мог показаться маловероятным выбором сената. Способный политик с дружелюбным характером, он происходил из умбрской глубинки. Хлипкого здоровья, ко времени своего прихода к власти возрастом уже за 60, «старый Нерва» (как называл его поэт Авсоний) был старым политиком, бывшим советником Нерона и автором эротических стихотворений. Вскоре он получил расположение сенаторов, потому что чеканил монеты с такими обнадеживающими девизами, как «Общественная свобода», «Равенство» и «Справедливость». Он исправил многие неудачные решения Домициана: вернул конфискованные земли и выпустил заключенных, осужденных за измену. Он умер рано, в 98 году, проведя у власти всего полтора года, и своих детей у него не было.

Затем вполне могла последовать кровавая баня в стиле «года четырех императоров», но Нерва решил эту проблему путем усыновления. Как отмечает Плиний Младший, «детей усыновляют с большей осторожностью, чем рождают»[216]. Приемным сыном Нервы был высокий, красивый 45-летний воин, родившийся в Испании и служивший наместником Верхней Германии, – Марк Ульпий Траян, более известный нам как просто Траян. Согласно Диону Кассию, Нерву не волновали неиталийские корни Траяна, «ибо он полагал, что следует смотреть на способности человека, а не на его происхождение»[217]. Это римское свойство не обращать внимания на расу, этническую принадлежность и происхождение в пользу таланта и способностей всегда играло Риму на руку.

Траян оказался отличным выбором и стал величайшим правителем Рима со времен Августа, а возможно, и вообще лучшим. «Страдания прошлого закончились, – провозгласил Плиний Младший в речи в 100 году. – Времена изменились»[218]. Плиний подчеркивал, что Траян правил как первый среди равных, а не как самоуправный деспот. Он проявлял скромность, вежливость и сострадание, и благодаря этому вызывал теплые и счастливые чувства, а не враждебность и страх, как многие его предшественники. Сенат присудил ему официальный эпитет Optimus Princeps (лучший из первых), и последующих императоров сенаторы будут приветствовать фразой Felicior Augusto, melior Traiano («Пусть ты будешь счастливее Августа и лучше Траяна»). У него была отличная репутация и через много веков. Примерно 1200 лет спустя он получил потрясающий одобрительный отзыв: Данте поместил его в шестую сферу рая, среди справедливых и умеренных правителей – это многого стоит для человека, который вообще-то был язычником. Еще позже, в 1930 году, фигура Траяна стала олицетворять Справедливость на барельефах в вестибюле Верховного суда в Вашингтоне.

При Траяне Римская империя достигла своей самой большой, умопомрачительной протяженности: от севера Англии до побережий Каспийского моря и Персидского залива. Рим агрессивно раздвигал свои границы в эпоху Республики, при Помпее Великом и Юлии Цезаре. Однако Август перед смертью оставил указание, что дальше государство расширяться не должно. Его территориальные притязания резко прекратились в сентябре 9 года, при поражении в Тевтобургском лесу, которое римские историки назвали Clades Variana (Варово побоище). Три римских легиона под командованием Публия Квинтилия Вара были окружены германцами в чаще леса и уничтожены – вероятно, около 15 000 человек. Масштаб поражения поверг римлян в шок, больше всех Августа, который облачился в траур, бился головой о стену и кричал: «Квинтилий Вар, верни легионы!»[219]

Римские войска под началом Тиберия и Германика вскоре отыграли поражение, но в последующие десятилетия императоры в целом разделяли убеждение Августа в том, что империя достигла своих естественных и должных пределов в немалой степени потому, что потенциальные налоги и ресурсы, которые можно было получить из Германии, не могли покрыть расходы, необходимые для ее завоевания. Присоединение Клавдием Британии стало редким исключением. Траян, наоборот, вопреки этим заветам, стал вести войны и присоединять новые отдаленные провинции.

Первые военные успехи Траяна ждали в Дакии – богатом царстве (в Карпатах было много золотых рудников) к северу от реки Дунай, одной из границ империи. Чтобы огромная армия в десять легионов могла легче вторгнуться на эту территорию, блестящий архитектор Аполлодор из Дамаска построил через Дунай самый большой по тем временам мост. В 106 году, после ряда тяжело доставшихся побед, когда раненый Траян порвал свою одежду на бинты, к империи была присоединена новая, изобильная ископаемыми провинция Дакия Траяна. Ее границы, простиравшиеся на 2000 километров, охватывали значительную часть современной Румынии, название которой отсылает к названию завоевателей и чей национальный гимн, написанный в 1848 году, имеет строки о том, что «еще течет римская кровь» в жилах ее людей, а «в наших сердцах мы продолжаем с гордостью нести имя, / прославленное в битвах, имя Траяна». История этого завоевания запечатлена в камне, на рельефе, обвивающем колонну Траяна в Риме, еще одно творение Аполлодора. Победу над даками в Риме отметили массовым забоем 11 000 животных.

Затем Траян двинулся дальше на восток, как в прежние времена Александр Македонский. Он захватил Армению, перешел через Евфрат, провел легионы вниз по Тибру и захватил парфянскую столицу Ктесифон (в 30 километрах к югу от современного Багдада). К Римской империи были присоединены провинции Месопотамия и Ассирия. Траян даже доплыл по Тибру до Персидского залива, где, глядя на корабль, идущий в Индию, посетовал, что в его возрасте (ему было немного за 60) у него осталось уже мало времени, чтобы сравняться с Александром по завоеваниям. В самом деле, в августе 117 года на обратном пути в Италию он заболел и умер в Селинунте (в дальнейшем переименованном в Траянополь) на южном побережье современной Турции. Его останки кремировали, вернули в Рим и поместили в золотой урне в камеру у подножия его великолепной колонны.

Военные авантюры Траяна сильно увеличили доходы Рима. Завоевание Дакии принесло огромные богатства благодаря золотым и серебряным рудникам. Если на завоеванное в Иерусалиме построили Колизей, добычу из Дакии пустили на строительство форума Траяна – то был самый эффектный объект римского градостроительства. Этот массивный комплекс бюрократических и религиозных пространств представлял собой многофункциональное общественное строение на шести уровнях. Он был спроектирован Аполлодором, открыт в 112 году и включал в себя место прокуратора, или судьи, а также учреждения чиновников, три триумфальные арки, рынок, храм, две библиотеки (одна греческая, другая латинская), 38-метровую колонну и десятки статуй – на некоторых была подходящая надпись Ex manubiis («из военных трофеев»). Самым важным зданием там была базилика Ульпия – огромный зал суда и один из самых знаменитых памятников Древнего Рима.

В IV веке один историк назвал форум Траяна «строением единственным под всем небом <…> неописуемым, коего смертным не повторить»[220]. Сегодня, после землетрясения в 801 году и многовекового разграбления, там мало что осталось: зыбкие колонны и зигзагообразные фундаменты, торчащие из засыпанной щебенкой северной части Виа-дей-Фори-Империали.

Alan Laver

* * *

У Траяна и его жены Плотины детей не было. Поэтому на смертном одре император принял как сына и наследника своего дальнего родственника – сына двоюродного брата его отца из того же испанского города, который в 100 году женился тоже на родственнице Траяна – его внучатой племяннице Вибии Сабине. Публию Элию Адриану, или просто Адриану, был 41 год, когда в 117 году он стал императором.

Адриан был совершенно не таким императором, как Траян. Вместо того чтобы расширять границы империи, он вернулся к тому, чтобы обозначать и защищать имеющиеся территории (самое известное тому свидетельство – Адрианов вал, пограничная стена, которая проходит через северную часть Британии, четыре метра высотой и протяженностью 118 километров). Он быстро сдал многие завоеванные Траяном земли: вернул Парфию персам и вывел римские гарнизоны из Месопотамии и Армении.

Адриан сопровождал Траяна в походе против даков и показал себя отличным воином. При этом он также любил музыку, философию, словесность и архитектуру. За свое восхищение греческой культурой он получил прозвище Graeculus («маленький грек»). Ему нравилось философствовать и вести с друзьями диспуты, правда, обычно собеседники ему уступали. Один из них пожимал плечами: «Кто станет возражать Повелителю Тридцати Легионов?»[221] Адриан сочинял стихи по-гречески и по-латински. Он стал первым императором с бородой – своего рода аллюзия на греческих философов, скульптурными портретами которых он восхищался. Также группа специально обученных рабов завивала ему горячими щипцами волосы. У Адриана были страстные отношения с греческим юношей по имени Антиной, и он являл огромную скорбь, когда его юный любимец трагически погиб – утонул в Ниле при загадочных обстоятельствах. Адриан провозгласил Антиноя божеством, юноше впоследствии возводились многочисленные статуи, и он почитался по всей империи. В его честь Адриан основал город на восточном берегу Нила и назвал его Антиноополем.

В биографии авторства Энтони Бирли Адриан назван «беспокойным императором» – он и в самом деле был заядлым путешественником, постоянно ездил по всей империи[222]. Из 21 года правления 12 он провел в путешествиях по провинциям и зачастую (как в Египте, где он посещал могилу Александра Македонского) в роли любопытного туриста. Христианский автор Тертуллиан назвал его позднее omnium curiositatum explorator («исследователем всяческих диковин»). Адриан восходил на Этну на Сицилии и на гору Касий (Джебели-Акра в современной Турции) – просто посмотреть рассвет. Помимо Египта он побывал в Галлии, Верхней Германии, Британии и Испании. Он переплыл Гибралтарский пролив и стал первым императором, ступившим на землю провинции Мавретании (Марокко). Он совершал путешествия через Малую Азию, в Палестину и, разумеется, питая страсть ко всему греческому, в Афины, где на склонах Акрополя построил великолепную библиотеку. Народ Эфеса, где он провел несколько счастливых недель в 129 году, воодушевленно приветствовал его как Зевса[223].

Чтобы вспоминать о путешествиях по своим обширным владениям, Адриан построил себе огромный дворец в Тибуре, у подножия Апеннин, в 30 километрах от Рима. Весь комплекс представлял собой Римскую империю в архитектуре, своего рода римский Диснейленд. Там были такие же кариатиды, которыми Адриан любовался в афинском Эрехтейоне, а также копии храма Венеры в Книде и храма Афродиты в Коринфе. Там был миниатюрный Нил, близ которого для достоверности примостилась статуя клацающего челюстями крокодила. Для полноты картины там была даже модель Аида.

Свой интерес к архитектуре Адриан воплощал и в Риме, подарив городу более 30 строительных проектов. Он придумал самый большой древнеримский храм – храм Венеры и Ромы, расположенный на Велийском холме у восточного края Римского форума. Чтобы освободить для этого двойного храма место, он велел передвинуть Колосса Нерона – для этого потребовалась тягловая сила 24 слонов. Огромный новый храм стал причиной смерти Аполлодора Дамасского – архитектора, создавшего многие великолепные памятники эпохи Траяна. Увидев чертежи Адриана, архитектор съязвил: потолок такой низкий, что статуи богинь, если встанут в полный рост, будут об него биться. Если верить Диону Кассию, Адриан «разозлился и был сильно уязвлен… не стал сдерживать ни гнев, ни расстройство, но убил его»[224].

Храм Венеры и Ромы серьезно пострадал от пожара 307 года, а несколько веков спустя от землетрясения. Сегодня, входя в Колизей, мало кто обращает внимание на побитый остов в нескольких метрах позади. Другому зданию эпохи Адриана повезло больше: это был перестроенный Пантеон, храм, воздвигнутый на Марсовом поле на средства Марка Агриппы в ранние годы правления Августа. Храм был сильно разрушен пожаром в 80 году, а 30 лет спустя в него ударила молния, и он снова сгорел. Работы по восстановлению начались в следующем десятилетии, вероятно, в конце правления Траяна. Этот великолепный зал, где Адриан мог устраивать заседания[225], стал одним из самых дерзких, уникальных, узнаваемых, влиятельных и захватывающих дух зданий Рима и мира.

Надпись на фронтоне Пантеона вызывает недоумение. Много веков полагали, что это сооружение Агриппы – в конце концов, там большими буквами написано: M. AGRIPPA L. F. COS TERTIVM FECIT («Марк Агриппа, сын Луция, трижды консул, сделал»). Но это была всего лишь одна из странностей Адриана: он редко ставил свое имя на свои здания и, несомненно, хотел отдать должное Агриппе, сохранив оригинальную надпись. (Траян, наоборот, ставил свое имя на все здания, которые восстанавливал, за что получил шутливое прозвище herba parietina – «настенная трава».) То, что строительство этого нового Пантеона завершилось в правление Адриана, определили только в 1890-е годы. Римские кирпичники отпечатывали на своих кирпичах даты производства (а также название «фирмы» и имя начальника работ), чтобы заказчики знали, что кирпичи достаточно выдержанные, пролежали пару лет. Даты на кирпичах Пантеона исследовал французский архитектор Жорж Шедан (позднее он спроектирует универмаг «Галери Лафайет» в Париже) и обнаружил, что все строение, включая портик, было возведено в 120-е годы. Однако все стало еще запутаннее, когда недавний анализ материала показал, что многие клейма на кирпичах, ранее относимые к правлению Адриана, на самом деле датируются эпохой Траяна, что позволяет предполагать, что Пантеон начали строить до того, как Адриан стал императором[226].

Как выглядел оригинальный Пантеон Агриппы, наверняка узнать невозможно. Но новое здание являло собой храм самого смелого замысла. Дион Кассий рассказывает показательную историю о том, как Аполлодор, обсуждая с Траяном какие-то строительные работы, бесцеремонно прогнал Адриана, пытавшегося поучаствовать: «Иди дыни рисуй»[227]. Это замечание не только намекает на судьбу Аполлодора, но и говорит нам об интересе Адриана к архитектуре – его страсти к «дыням», или куполам. Сам Адриан вряд ли мог быть архитектором Пантеона: это слишком технически изощренное здание с точки зрения материалов и инженерных решений для неопытного дилетанта (которому, в конце концов, надо было еще и государством управлять). Но общий план и идея – прекрасный, стремящийся в небо купол, словно без всякой опоры, с окном наверху девять метров в диаметре, пропускающим солнце и дождь, – конечно, происходили от того, как Адриан восхищался купольными сооружениями.

Это здание – визуальный шедевр. Сколь прост он по форме (сфера на цилиндре), столь он сложен с инженерной точки зрения. Купол диаметром 43 метра оставался непревзойденным до прихода современной эпохи с ее сталью и армированным бетоном. Камень для 16 колонн портика, каждая несколько метров в высоту и весом 50 тонн, был привезен из Египта. Колонны розового цвета из Асуана, что на Ниле, серые – из еще более отдаленной и труднодоступной каменоломни на Клавдиевой горе у побережья Красного моря, примерно в 4000 километрах от Рима. Оттуда колонны, на вырезание которых ушел год, начали свое долгое путешествие с изнурительных 240 километров до Нила через скалистую египетскую пустыню. Базы и капители колонн были высечены из мрамора, добытого близ Афин на горе Пентеликон, откуда за пять столетий до этого брали мрамор для колонн Парфенона.

И все же лишь когда посетитель проходит через эти монументальные колонны в ротонду, ему открывается истинное величие этого строения. Оно удивительно хорошо сохранилось – лучше всех древнеримских интерьеров, и почти наверняка это самый привлекательный для взгляда памятник, созданный римлянами. Он выжил отчасти благодаря тому, что в 609 году его превратили в церковь: оттуда были изгнаны языческие культы, а в 609 году папа Бонифаций IV посвятил его святой Марии и Мученикам. И все-таки можно также подумать, что вооруженных кайлом камнедобытчиков, нещадно откалывавших куски Колизея, остановило само великолепие Пантеона. Микеланджело выразил мысли многих, назвав его работой ангелов – чем-то скорее божественным, чем человеческим.

Великолепный интерьер Пантеона, сделанный из наливного бетона. Окулюс наверху имеет диаметр почти девять метров

Fokkebok / iStock

Такое впечатление, хотя и понятное, все же умаляет талант римских строителей и инженеров. Римским строителям повезло иметь в своем распоряжении вулканические камни из вулканических комплексов в Альбанских холмах к югу от Рима и в горах Сабатини к северу. Каменоломни на их склонах давали плотные тяжелые камни (из застывшей лавы) для строительства дорог, туф (из вулканического пепла, затвердевшего и превратившегося в твердый камень) для стен, и легкую пемзу для арок и проемов. Пепел и мелкие вулканические камни были легкодоступны, особенно много их было в Поццуоли, то есть античных Путеолах, на северной стороне Неаполитанского залива.

Волшебный ингредиент для великолепного свода Пантеона, пуццолан (назван так по городу Путеолы), представлял собой смесь этого вулканического пепла с наполнителем из мелких камешков, воды и извести. Римские инженеры использовали этот пепел уже несколько веков (в том числе для Восьмиугольного зала Нерона), вероятно, после внимательных наблюдений и экспериментов. Простой известковый раствор затвердевает, только когда испаряется вся вода, а пуццолан закрепляется благодаря химической связи с водой. Так как пуццолан схватывается очень быстро, в условиях влажности и даже под водой, его применяли при строительстве портов и гаваней по всей империи, например у Кесарии (в нынешнем Израиле), Херсониссосе (Крит) и Помпейополе (Турция). Вулканический пепел с холмов в округе Неаполя, таким образом, сыграл ключевую роль в расширении римской торговли[228].

Пуццолан стремительно схватывался и быстро набирал прочность на сжатие, а значит, его можно было использовать для структурных элементов в массивных зданиях. Наиболее эффектно эти его качества применяли при строительстве Пантеона: раствор замешивали и наливали на деревянные опалубки тщательно выверенных размеров. Чтобы облегчить верх, архитекторы добавляли легкие наполнители вроде пемзы, а также, чтобы сделать в куполе «пузыри», – пустые амфоры, глиняные бутылки для хранения оливкового масла. Еще в состав римского бетона входила кровь животных, которая выполняла диспергирующую функцию и снижала содержание воды. Плиний Старший утверждал, что лучше всего подходит воловья кровь. Как и сосуды из-под оливкового масла, кровь животных у римлян была в изобилии.

* * *

Одним из последних архитектурных проектов Адриана была его гробница – колоссальный мавзолей цилиндрической формы, сегодня известный как замок Сант-Анджело, что возвышается над берегами Тибра. Это здание с роскошными садами и нависающей над ними колесничной статуей Адриана должно было соперничать с мавзолеем Августа, а также означать приход новой правящей династии. Адриан в последние два года жизни много размышлял о своей смертности и думал о своем последователе, при этом так страдая от разнообразных болезней, что умолял одного из рабов его убить (раб вместо этого убил себя) и просил у врачей яду. К моменту смерти в 138 году, в возрасте 62 лет, он тщательно спланировал переход власти.

Первым кандидатом Адриан выбрал своего внучатого племянника Фуска, но вскоре переключил свое внимание на молодого человека по имени Луций Элий. Он усыновил Элия, назначил его следующим правителем, назвал в честь его мост – мост Элия (ныне мост Святого Ангела), а Фуска, первого своего фаворита, велел убить. Элий происходил из видной римской семьи, которая могла похвастаться длинной чередой консулов, но один античный историк сетовал, что император выбрал его лишь за красоту[229]. Планы Адриана расстроились, когда Элий, которому было лишь немногим больше 30, в январе 138 года внезапно скончался. Тогда Адриан усыновил 52-летнего Тита Аврелия Фульва Бойония Антонина, мужа своей племянницы. Из четверых детей Антонина в живых осталась на тот момент только дочь Фаустина. Поэтому Адриан условился с ним о том, что тот усыновит в качестве своих наследников сына Элия – семилетнего Луция Вера – и еще одного оставшегося без отца юношу, дальнего родственника, правнучатого племянника Траяна, которого Адриан пылко обозвал Verissimus («самым истинным»). То был талантливый 17-летний Марк Аврелий.

Жизнерадостный, расчетливый, скромный и добрый, с практическим мышлением и здравым суждением, Антонин показал себя хорошо. Его тепло принял сенат, вскоре давший ему прозвище Антонин Пий за его (помимо остальных приятных качеств) верность и сыновнее почтение к Адриану, которого он обожествил и в честь которого построил храм неподалеку от Пантеона. (Сохранилось несколько массивных колонн, возвышающихся над Пьяцца-ди-Пьетра.) Pietas была важнейшей римской добродетелью, включавшей в себя долг, уважение и преданность – все это Антонин проявлял по отношению и к государству, и к своему приемному отцу. Во время его долгого правления Рим пережил значительный (и нехарактерный) период спокойствия и экономического благополучия. Перед его смертью в 161 году, после 23-летнего правления, его прощальным девизом для стражей было слово aequanimitas (невозмутимость), что отражало очередную его хорошую черту.

Адриан хотел, чтобы у младшего из двух наследников Антонина, Луция Вера, было преимущество перед Марком Аврелием, и он договорился о том, что он женится на восьмилетней дочери Антонина – Фаустине, когда она достигнет брачного возраста. Но Антонин был более привязан к Марку, юному ученому, погруженному в греческую философию и ходившему в греческой одежде. Луций, напротив, был живой и беззаботный и был известен «грубостью нрава и чрезмерно невоздержанной жизнью»[230]. Чтобы было удобнее дебоширить, он даже устроил у себя во дворце кабак. Антонин в конце концов назначил своим единственным наследником Марка, разорвав помолвку Фаустины с Луцием и в 145 году выдав ее за Марка. Однако, взойдя на трон, Марк великодушно возвысил Луция до положения соправителя. Это решение оказалось удачным: серьезный и обстоятельный Марк сосредоточился на административных обязанностях в Риме, а энергичный Луций занялся военными предприятиями. Их связь была скреплена, когда Луций женился на 12-летней дочери Марка и Фаустины – Луцилле.

Взъерошенный Марк Аврелий, серьезный ученый, при котором Римская империя столкнулась с самыми ужасными угрозами. Ему суждено было стать последним из «пяти хороших императоров»

Фотография автора

Римская империя в некоторых отношениях в это время достигла своего зенита. Историк XVIII века Эдвард Гиббон известен своим заявлением о том, что правление Марка Аврелия было «периодом в мировой истории, в течение которого положение человечества было наиболее счастливым и благополучным»[231]. А ведь именно во время этого правления Рим постигли несчастья столь великие, что некоторые верили в явившийся конец света.

Где-то в начале 163 года в Риме была отчеканена монета с изображением Луция Вера на коне, в военном плаще, с копьем в руке. Она была выпущена в честь недавнего похода Луция на восток, где он вел войну против Парфянского царства. Поход начался неудачно. Не успели они отплыть, как Луций заболел, а когда все-таки переплыл Ионическое море, отправился в антиохийские бордели, а потом, уже в Смирне, завел себе любовницу. Тем не менее его сопровождали толковые военачальники с безжалостными легионами, которые вновь захватили Армению и вторглись в города Ктесифон и Селевкию после осады. В Селевкии, городе с населением 600 000 человек на западном берегу Тигра, примерно в 30 километрах к югу от современного Багдада, чуть ли не половину населения предали мечу. К 165 году парфяне были повержены, а на следующий год Луций с победоносными легионами возвратился в Рим. Помимо восточных трофеев они ненароком привезли с собой то, что врач Гален назвал «великой чумой», а в истории известно как «Антонинова чума».

Согласно античным историкам и популярной легенде, эта смертельная пандемия была связана с тем, что, когда римские солдаты разграбляли Селевкию, они ворвались в храм Аполлона и (разные источники дают разную информацию) то ли вынесли оттуда статую, то ли открыли золотой ларец. Тем самым они выпустили некий чумной пар, который «заключая в себе зародыши неисцелимых болезней <…> прошел от самых границ Персии до Рейна и Галлии, осквернив всю землю заразой и покрыв ее трупами»[232]. Откуда бы эта чума ни взялась, она сеяла смерть по всей империи. За последующие 30 лет ее постоянные вспышки убили, вероятно, десятую часть населения – около 10 миллионов человек. В какой-то момент сообщалось, что смертность в Риме достигла 5000 человек в день, и, как пишет один античный историк, «трупы вывозили на телегах и повозках». Город наполнился ужасом, а какой-то человек, взяв аиста, взобрался на Марсовом поле на фиговое дерево и заявил то, о чем наверняка думали многие, – что близок конец света[233].

Симптомы этой болезни описал Гален, величайший врач той эпохи. (В итоге иногда эту заразу называют «чумой Галена».) Современные историки пытались определить ее как оспу, потому что у больных наблюдались такие симптомы, как сухой кашель, диарея, бред, воспаление глотки и высыпания, на месте разрыва которых появлялись струпья. При этом ни Гален, ни кто другой не упоминает самого заметного признака оспы – уродующих рубцов. У этой чумы есть яркое описание: «пронизывающая боль, тяжелая, истощающая плоть, плавящая вены изнутри» – такие слова написаны на оловянном амулете, который носил в Лондоне римских времен человек по имени Деметрий; оберег был найден в Темзе в 1989 году. В своем заговоре Деметрий умоляет Аполлона «отогнать облако чумы». Там есть замечание о том, что божество призывало людей воздержаться от поцелуев – несомненно, мудрое предупреждение[234].

Лечения не было, и не только Деметрий обратился к религии. От Адрианова вала до Мавретании и Малой Азии люди прикрепляли на стены и двери мольбы к богам о защите, особенно к Аполлону: многие полагали, что бог, разгневанный грабежом в своем храме, и напустил смертельный мор. Тем, кто обращался к его оракулу в храме Аполлона в Иераполе (запад Турции), велели поставить его статую и принести в жертву сотню быков[235].

Миллионы смертей за несколько десятилетий чумы нанесли империи ущерб, масштаб и последствия которого у историков до сих пор вызывают споры. Немецкий историк XIX века Бартольд Георг Нибур рассматривал эту чуму как поворотный момент в истории: античный мир «так и не оправился от удара, нанесенного ему этой чумой»[236]. Другой историк, писавший в 1930-е годы, утверждал, что вызванное чумой сокращение населения «вероятно, более любых других факторов способствовало упадку империи»[237]. Сегодня не все историки делают такие смелые заявления, и на угасание Римской империи повлияло еще много других факторов (как мы увидим). Однако нельзя отрицать, что чума сильно разорила империю. Она серьезно подорвала экономику из-за сокращения рабочей силы. Хозяйства были заброшены, города опустевали, должности в управлении некому было занимать. Со 160 по 190 год в Италии было построено очень мало новых общественных зданий. Сократилось производство кирпича, а со 166 по 172 год не добывался камень во Фригии – оттуда брали мрамор для интерьеров Пантеона, а также для сотен колонн и фронтонов для зданий по всей Италии и всей империи[238].

Среди наиболее пострадавших оказалась римская армия. Гален утверждает, что был свидетелем смерти большей части легионов близ Аквилеи в Северной Италии. Святой Иероним, писавший около 400 года, несомненно, преувеличивает, заявляя, что к 172 году «римское войско сократилось почти до уничтожения»[239]. Но все равно чума принесла такой страшный ущерб, что для пополнения сил Марк Аврелий стал записывать в солдаты рабов, гладиаторов и сельских стражей порядка (они назывались diogmitae), которые занимались ловлей разбойников – да и самих разбойников он тоже записывал. Также он набирал в войска воинов из германских племен, чтобы усилить армию перед надвигающимся конфликтом. Дело в том, что, помимо свирепства эпидемии, Римская империя оказалась перед лицом еще одной суровой угрозы, на этот раз на своих северных границах.

Римляне не очень хорошо относились к народу – племени высоких рыжеволосых людей с пронзительными голубыми глазами, – жившему к востоку от Рейна и к северу от Дуная. Согласно Тациту, они обитали в суровой дикой местности, с колючими лесами и болезнетворными болотами, которую «уныло и населять, и созерцать»[240]. Туда входили такие народы, как убии (на восточном берегу Рейна), квады (Моравия и Западная Словакия) и маркоманы, или «пограничные люди» (в современной Чехии). Римляне знали их под общим названием «германцы», которое, возможно, происходит от кельтского слова gaírmeanna, отсылая к их ужасающим воинственным кличам.

Агрессивная натура этих германских племен давно причиняла неудобства стабильности и безопасности Римской империи. Юлий Цезарь в смелой попытке усмирить их перешел через Рейн в 55 году до н. э. Он велел своим легионам за десять дней построить 300-метровый мост, чтобы 40 000 легионеров могли пересечь эту быструю реку. Местное население разбежалось по лесам, а Цезарь следующие 18 дней сжигал деревни, брал заложников и, выразив таким образом свою точку зрения, перешел по мосту обратно. Затем он – чтобы германцы не настигли его – разобрал и разрушил мост.

Несмотря на планы Августа, порушенные в 9 году в Тевтобургском лесу, Рейн оставался границей. Огромная популярность Германика была подорвана тем фактом, что несколькими годами позже (11–16) он несколько раз подряд потерпел от германских племен поражение на их территории. Но у римлян не было ни вооруженных сил, ни желания завладеть теми огромными лесистыми и болотистыми землями, что лежали за Рейном и Дунаем. Напротив, римляне охотно держались отдельно от тех, кого называли «варварами», и устанавливали частоколы, рыли рвы, ставили гарнизоны и строили дозорные башни от устья Рейна до берегов Дуная.

Во время правления Марка Аврелия и Луция Вера германские племена непрерывно мигрировали на юг и постепенно вытесняли кельтское население. В конце 166 года несколько объединенных племен воспользовались возможностью, данной им распространившейся эпидемией, которая затронула римские легионы, – прорвали границу и совершили серию согласованных нападений. Первыми ударили лангобарды и убии: они перешли Дунай и вторглись в Паннонию. В то же время к северу другое племя, хатты, перешло Рейн. Всех их римляне отбили, но еще одно племя, языги, вторглось в Дакию, убило римского наместника, взяло под контроль золотые рудники, а затем в сражении с римлянами убило полководца Марка Клавдия Фронтона. Самое страшное было в том, что маркоманы разбили римские войска на Дунае в Карнунте, а потом перешли Юлийские Альпы по Янтарному пути[241], вошли в Италию и осадили захваченную чумой Аквилею.

Марк Аврелий, человек, который предпочел бы спокойную жизнь, полную философского самосозерцания, столкнулся с едва ли не самым опасным кризисом в истории Римской империи. Он боролся с ним в одиночку, так как Луций Вер умер рано, в 169 году, возможно от чумы. Слух, вряд ли правдоподобный, гласил, что это Марк убил его хитрым способом: нанес яд на одну сторону разделочного ножа, разрезал им пополам приготовленную свиную матку, положил безвредную половину себе на блюдо, а отравленную порцию Луцию. Эта история скорее о неаппетитной римской гастрономии, чем о судьбе Луция. Свиная матка была излюбленным блюдом у римлян, особенно vulva eiectitia, «матка после выкидыша». Этот деликатес получали жутким способом: прыгали на животе супоросной свиньи, приводя к выкидышу, затем забивали ее и ели матку, которую предварительно отваривали, начиняли и подавали с уксусным соусом[242].

Последние десять лет своей жизни Марк провел в борьбе с германцами (сейчас эти события известны как Маркоманские войны) и вновь устанавливая северную границу. Он применял как военные, так и политические методы: уговаривал различные племена отложиться от союзов, в которые они входили, и селил их в империи, отчасти чтобы решить проблемы, связанные с недостатком людей из-за чумы. Его постигло несколько неудач: например, прорицатель сообщил ему, что лучший способ покорить врага – бросить в Дунай двух львов. Марк Аврелий последовал этому замечательному совету, но, когда звери догребли до дальнего берега, германцы забили их до смерти дубинками. Результат отчаянной битвы с квадами был лучше. В жаркий летний день превосходящие силы противника окружили Двенадцатый легион. Казалось, что все потеряно, но поднялась буря и молния ударила в ряды квадов, легион окатило прохладным, утоляющим жажду ливнем. Дион Кассий пишет, что этот «чудесный дождь» был делом рук служившего у Марка Аврелия египетского колдуна, а Тертуллиан – что это заслуга многочисленных легионеров-христиан, которые в буквальном смысле молились о дожде. Как бы там ни было, эту сцену запечатлели на колонне Марка Аврелия (которая сейчас стоит на площади Колонны) вместе с другими эпизодами кровавого возмездия, постигшего германцев.

Марк Аврелий умер весной 180 года, продолжая военный поход к северу от Дуная, близ нынешней Вены. Позднее он стал знаменит благодаря произведению, совершенно не известному его современникам (да и никому другому еще многие века), – написанным на греческом языке «Размышлениям» – сам он озаглавил их просто «К себе самому». Этот замечательный документ – набор личных мыслей и беспорядочных заметок, который Марк Аврелий набросал к концу жизни, некоторые в походе против квадов. Предполагают, что он не собирался их публиковать. То, что они сохранились, так же удивительно (изначально они могли быть записаны на недолговечном материале вроде восковых табличек), как уникально их содержание (искренние и сокровенные личные мысли древнего правителя). С того момента, как это произведение было упомянуто на страницах греческой энциклопедии, созданной около 900 года в Константинополе, были выпущены буквально сотни его изданий и переводов.

«Размышления» начинаются с благодарностей людям, у которых Марк Аврелий учился: родителям, бабушкам и дедушкам, различным наставникам и философам и Антонину Пию. Далее следуют размышления и призывы, где он утешает, дает указания, а где-то и укоряет себя, – этакий набор философских мотивирующих речей. Например, он говорит себе, что нужно опасаться «оцезариться», следует помнить, что его императорская мантия с пурпурной полосой – «овечьи волосы в ракушечьей крови» (тирский пурпур и в самом деле производили из слизи плотоядной морской улитки). Доброта, бережливость, умеренность, правда и справедливость – вот в чем суть. «Старайся сохранить в себе простоту, добропорядочность, неиспорченность, серьезность, скромность, приверженность к справедливости, – говорит он себе. <…> Чти богов и заботься о благе людей»[243]. Эти увещевания показывают, как далеко мы ушли от времен Калигулы, Нерона и Домициана.

Благосклонное божество обрушивает на Двенадцатый легион освежающий ливень. Квады упали замертво от удара молнии, давшей легиону новое название: Legio Fulminata (Легион Молнией вооруженный)

Adam Eastland / Alamy Stock Photo

Марку Аврелию не давали покоя вопросы о преходящей жизни, о непостоянной и мимолетной природе славы. Задумайтесь обо всех великих мужах прошлого, писал он, – о «людях, в свое время окруженных особенным ореолом»: все они вскоре были погребены «полным забвением»[244]. При этом непрестанная слава Марка Аврелия обеспечена. Приятная ирония состоит в том, что человека, писавшего такие слова о быстротечности славы, помнят не за «оцезарение», а за его проницательные ночные размышления о том, как стать хорошим человеком.

* * *

Со смертью – вероятно, от чумы – Марка Аврелия завершилась эпоха пяти хороших императоров. Как писал Дион Кассий, после этого Римская империя превратилась из «золотого царства в железное и ржавое»[245].

По мнению Кассия, ржаветь оно начало при сыне и преемнике Марка Аврелия, Луции Аврелии Коммоде. Ему не было и 19 лет, и к его услугам были лучшие учителя греческого и латыни. Однако, несмотря на все попытки отца дать ему образование и воспитание, Коммод оказался – по словам еще одного античного историка – «позорным, негодным, жестоким и сладострастным». Историки обвиняли его во всех привычных грехах: писали, что он увлекался азартными играми, пьянствовал, развлекался с неподобающими дружками, гонял по улицам на колеснице, держал гарем с красивыми женщинами, прилюдно целовался с любовником и позволял «себя растлевать в рот и сзади»[246]. В 12-летнем возрасте он, как говорят, разозлившись, что вода в бане холодновата, приказал бросить императорского банщика в печь.

Конечно, Коммоду досталось, особенно от Диона Кассия, который в его времена был сенатором и имел против него суровые предубеждения. Критика еще двух историков, Геродиана из Антиохии (писал примерно в 230-е годы) и анонимного автора «Истории Августов» (составлена ок. 400 года), – источник явно ненадежный и открыто сенсационный. Также Коммод выведен злодеем в фильме Ридли Скотта «Гладиатор» (2000), где – благодаря тому, что сценарист читал эти источники внимательно, но слепо принимал на веру, – представлена картина того, как он был одержим гладиаторскими боями. Дион Кассий пишет, что Коммод не удовлетворялся ролью зрителя и сам участвовал в поединках. Он прошел суровую школу у личного тренера, борца по имени Нарцисс, и вышел на арену Колизея под устрашающим прозвищем Римский Геркулес. Он дрался и с людьми (удостоверившись сперва, что мечи у них деревянные), и со зверями. Для убийства ему привозили экзотических животных со всех краев ойкумены: жирафов, газелей, слонов и носорога. В своем шоу он стрелял львов и медведей с безопасного расстояния – с высокого настила, – так он демонстрировал если не храбрость, то меткость. Когда он не причинял смерть животным, он расслаблялся в императорском секторе Колизея: одетый в женское платье, напивался. Он был так разительно непохож на своего отца, что ходили слухи о том, что он плод порочной связи его матери с гладиатором.

Источники сообщают о мании величия, которая дала бы фору даже Нерону, чью голову Коммод убрал с Колосса и заменил своей. Он присвоил себе 12 имен: Луций Элий Аврелий Коммод Август Геркулес Римский Эксуператорий Амазоний Инвикт Феликс Пий – и назвал этими именами 12 месяцев. Сам Рим он переименовал в Колонию Коммодиану. Римские легионы превратились в Коммодианские. Для пущей убедительности в 192 году он велел сенату провозгласить его богом.

Если верить половине того, что сообщают источники, теперь в полную силу и по-настоящему вернулось время «плохих императоров». Террор в правление Коммода напоминал худшие крайности прошлых веков, с проскрипционными списками и множеством казней. Коммод не всегда убивал в политических целях. Иногда это были жестокие убийственные развлечения: разрезать живот толстяку, чтобы вывалились кишки, отрезать людям ступни или выдрать глаза, только чтобы потом насмехаться над их увечьями. Если кого приглашали к Коммоду отужинать, завидовать не стоило: император имел обыкновение добавлять в изысканные кушанья человеческие экскременты – «и сам не отказывался отведывать их»[247]. Однажды он подал на блюде, смазав горчицей, двух живых «согнувшихся горбунов» (gibbos retortos).

Этим несчастным хотя бы щедро заплатили за услуги, как наградили и верного помощника с гигантским пенисом («крупнее, чем у большинства животных») – ему Коммод пожаловал целое состояние[248]. Император был одержим уродством и несоразмерностью – правда, многие римляне тоже. У нас при упоминании Древнего Рима в голове возникают образы мраморных статуй прекрасных богов с совершенными профилями и пропорциями. Но римлян много веков привлекала обратная сторона этих идеалов физической красоты – все, что они находили ужасным или безобразным. Их сильно воодушевляло как все чрезмерно большое (как пара трехметровых гигантов, чьи кости можно было увидеть в одном римском саду), так невероятно маленькое (пара римлян в метр ростом, чьи тела видел Плиний Старший, – их сохранили в гробах). Плутарх утверждал, что в Риме даже был отдельный «рынок чудовищ», где можно было купить рабов с деформированными руками или ногами, с тремя глазами или «страусиной головой»[249]. На таких несчастных был огромный спрос: подобно тому, как Коммод подавал горбунов на блюде, богатые римляне использовали таких людей в декоративных целях. Один автор сообщает прискорбный факт: рабов иногда специально калечили – запирали в клетки со связанными конечностями, не давая расти, ослабляя и увеча руки и ноги. Горбуны у Коммода, возможно, были такими рабами[250].

Коммод в облике своего кумира Геркулеса. Плечи и голову императора покрывает шкура немейского льва, в левой руке золотые яблоки, добытые Геркулесом в саду гесперид

Фотография автора

Коммода в конце концов постигла участь других плохих императоров. Несколько покушений на него сорвались, но в декабре 192 года, после 12 лет правления, он совершил фатальную ошибку: оставил без присмотра табличку для письма, где нацарапал имена людей, которых планировал казнить, – начиная с разных сенаторов и заканчивая своей любовницей Марцией. Геродиан рассказывает, что табличку подобрал любимец Коммода, мальчик по прозвищу Филокоммод, который должен был разгуливать по дворцу голышом и обвешанным украшениями. Филокоммод подобрал табличку, а потом наткнулся на ничего не подозревающую Марцию. Она взяла у него табличку и – напряженный драматичный момент для голливудского триллера – прочла свое имя в первой же строке этого списка хитов. Мудро решив действовать на опережение, она подала Коммоду чашу отравленного вина, а затем, для верности, позвала Нарцисса. За большое вознаграждение этот дюжий борец задушил своего звездного ученика у него же в спальне.

* * *

За смертью Коммода последовал круговорот убийств, известный как «год пяти императоров». Непосредственным преемником был Пертинакс, мудрый и способный военачальник самого скромного происхождения (его отец был вольноотпущенником). Он продержался на троне меньше трех месяцев. На его план реформировать бесчинствующую пьяную преторианскую гвардию (избалованную бесчинствующим же пьяницей Коммодом) была предсказуемая реакция: его разрезали на куски в императорском дворце. В конце концов победителем вышел 48-летний Луций Септимий Север – он разгромил своих соперников в бою, а затем убил их.

Септимий Север был первым императором, родившимся не в Европе, – он происходил из города Лептис-Магна близ Триполи в современной Ливии. Этот смуглый темноволосый человек был сыном матери-римлянки и отца карфагенского (а возможно, и берберского) происхождения. Его мать была из рода Фульвиев – старинной римской семьи, давшей Риму за долгие века многочисленных консулов и других выдающихся личностей. Историки называют Септимия первым в династии Северов, однако он выдавал себя за одного из Антонинов: в 195 году объявил, что он приемный сын Марка Аврелия (который умер за 15 лет до этого). С помощью этого фиктивного усыновления Септимий хотел придать законный статус своему правлению и представить себя как единственного и естественного его преемника. Такую же фальшивую генеалогию создал для себя и сам Марк Аврелий: в одной надписи начала его правления он назван сыном Антонина Пия, внуком Адриана, правнуком Траяна и праправнуком Нервы. Такое генеалогическое древо – скорее попытка выдать желаемое за действительное, чем правда и точность, но по нему выходило, что «пять хороших императоров» все между собой родственники. Септимию Северу очень хотелось стать веткой на этом почетном дереве[251].

В реальности Септимий был военным авантюристом из провинций, сокрушившим противников на поле боя, а потом убившим несколько десятков сенаторов, которые разделяли взгляды его соперников. Так как его положение зависело от поддержки со стороны войска, он хорошо обращался с солдатами: впервые более чем за сто лет поднял им жалованье. Он набрал еще три легиона, доведя общее число до 33, разместил один из них в Альбано, под рукой, близ Рима. При Септимии римская армия насчитывала 475 000 человек (при Августе и его непосредственных преемниках это число было 330 000)[252]. Однако затем он столкнулся с большими трудностями при выплате этого огромного жалованья.

В Римской империи давно существовала базовая и серьезная финансовая проблема. Благодаря завоеваниям Помпея, Юлия Цезаря и Августа территория расширялась, что приносило огромные богатства в виде добычи с покоренных земель, но, когда империя закончила расширяться, императорам нужно было платить за ее содержание – нести административные и, самое главное, военные расходы – из собственных средств. Высокие налоги были непопулярной мерой, и в течение предыдущего века императоры снижали ценность денег: уменьшали содержание серебра в денарии, стандартной монете (впервые отчеканенной около 217 года до н. э.), которая был примерной платой работнику за день. Во времена Августа денарий содержал 4,5 грамма серебра и был, в сущности, полностью серебряным (не считая примеси, обеспечивавшей твердость и сохранность). Ко времени Марка Аврелия содержание серебра упало примерно до 3,4 грамма. Столкнувшись с военными расходами, Септимий Север продолжил снижать его ценность, и содержание серебра уменьшилось до 2 граммов. Хотя эти меры позволяли императору получать в качестве дохода разницу между номинальной стоимостью монеты и действительной стоимостью серебра, они привели к инфляции, которая к 210 году была на уровне 3,65 % в год – может быть, маловато, чтобы перестали спать спокойно главы современных центробанков, но, продолжаясь четыре-пять десятков лет без сдерживания, она стала более серьезной проблемой. Уменьшение ценности монет ценой инфляции приведет Римскую империю к грани разрушения.

Септимий Север умер в Британии, в Эбораке (современный Йорк), в феврале 211 года, в военном походе, который должен был укрепить в провинции римскую власть и контроль. С ним были двое сыновей 22 и 23 лет, которых он назвал своими наследниками и преемниками, он надеялся, что они будут править вместе. Старший, Луций Септимий Бассиан, имел другие планы. Ребенком он был обаятельным, почтительным, вежливым и добрым. Он был настолько чувствителен к насилию, что плакал или отворачивался, когда видел, как осужденных преступников разрывают дикие звери. Казалось, он оправдает новое имя, данное ему отцом: «Марк Аврелий Антонин» – то была очередная попытка подделать связь с великим Марком Аврелием, о котором сохранялась добрая память. Правда, через несколько лет молодой человек начал вести себя по-другому, стал строг и даже свиреп – это обнаружили его жена и тесть: оба по его приказу были убиты. Следующим его гнев почувствовал его брат Гета: после смерти их отца, не внемля мольбам матери, Бассиан совершенно не собирался делить с ним императорскую власть. Гета тоже был убит по его приказу, в объятиях их матери – очередное римское братоубийство.

Нового императора, конечно, назвали в честь Марка Аврелия, но гораздо лучше его знали по прозвищу, которое он получил за то, что всегда ходил в кельтском плаще по щиколотку и с капюшоном – caracallus. Таким образом, Каракалла стал вторым после Калигулы императором, получившим имя за модный аксессуар.

По-видимому, Каракалла отлично подходил на роль последнего в наводящем тоску перечне римских плохих императоров. Тем не менее, как всегда, добрая часть критики и свидетельств о непотребствах принадлежит его политическим врагам. В частности, у нас есть рассказ Диона Кассия – во время правления Каракаллы он был сенатором и амбициозным политическим деятелем и оказался исключен из близкого круга Каракаллы, – что делает его озлобленным и уж точно не беспристрастным наблюдателем. У него Каракалла предстает как неизменно враждебный сенаторам, предпочитающий советоваться и устраивать попойки с солдатами и другими веселыми товарищами. В одном достойном упоминания месте он описывает, как Каракалла отрубил голову страусу и махал ею перед сенаторами, «показывая, что с нами он поступит так же»[253].

Многие упреки Кассия в адрес Каракаллы трудно опровергнуть или подтвердить; он словно собрал все зверские причуды других плохих императоров. Предметом его одержимости был Александр Македонский. Каракалла почитал Александра как героя до такой степени, что организовал «македонскую фалангу» в 16 000 солдат: это были люди из Македонии, которых он снабдил таким же снаряжением, какое применялось во времена Александра, более 500 лет назад, – наверное, это выглядело как общество историков-реконструкторов, а не как современное войско. Полководцы должны были обращаться к нему по имени Александр, а перед ошеломленными сенаторами он провозгласил себя его воплощением.

Бюсты Каракаллы представляют его угрожающе нахмурившимся

Jean-Pol Grandmont / Wikimedia Commons

Бредовые фантазии об Александре стали одной из причин, по которым короткое кровавое правление Каракаллы закончилось. В подражание своему герою он устремился на восток: устроил кампанию против Парфянского царства. Ведя бои в Месопотамии, в 217 году он отлучился в Карры (сейчас это юг Турции) поклониться в храме. По дороге у него прихватило живот, и он спешился сделать срочный привал, оказавшийся роковым. Римляне обычно меньше стеснялись естественных оправлений, чем мы сегодня. В общественных туалетах, называемых foricae, не было перегородок; мраморная плита с отверстиями располагалась над бассейном с проточной водой – а значит, если народу в туалете было много, посетитель, видимо, испражнялся в непосредственной (буквально несколько дюймов) близости от друзей и незнакомцев, занятых тем же (а также потом подтирался той же губкой на палке, что, к его удобству, мокла рядом в ведре с водой). Римляне высших сословий, правда, привыкли к роскошной уединенности своих latrinae – личных туалетов у них во дворцах. Может быть, именно поэтому, когда Каракалла задрал тогу, его спутники «отвернулись <…> блюдя честь и стыд, пока это происходило»[254]. Их тактичность означала, что Каракаллу прямо в процессе смог заколоть один из преторианцев, возможно, по приказу своего начальника – Марка Опеллия Макрина, ставшего следующим императором.

После Каракаллы осталось множество портретных бюстов, на которых он изображен коротко, по-военному остриженным и грозно нахмуренным. Также он оставил одно из величайших и последних архитектурных сокровищ Древнего Рима – термы Каракаллы. Этот раскидистый банно-досуговый комплекс – его ошеломительно гигантскую каменную оболочку до сих пор можно увидеть к юго-западу от Большого цирка – был сооружен в 211–216 годах; в строительстве было задействовано 9000 человек (многие из них были рабами). Помимо горячих и холодных бань, где одновременно могли разместиться 6000 посетителей, там находились гимнасий, сады, открытый бассейн, библиотека с греческой и латинской литературой, храм бога Митры (самый большой когда-либо построенный в империи), отопление под полом, а также парилки и комнаты для массажа и удаления волос с тела. Комплекс был украшен сотнями мраморных колонн, статуями, фонтанами, мозаиками, полы и дорожки были отделаны разноцветным мрамором.

Общественный туалет в городе Остия-Антика. Римляне непринужденно относились к туалетным делам и облегчались рядом со своими соседями и у них на виду

Fubar Obfusco / Wikimedia Commons

Термы Каракаллы были построены в одном из бедных районов античного Рима. За небольшую плату представители «рабочего класса» могли дать такой же отдых телу, наслаждение чувствам и красоту глазам, как самые богатые римляне. Сегодня мы можем поражаться такой демократизации роскоши и наслаждений, восхищаться ею и считать ее достойной подражания. Однако в других культурах, от раннехристианской до викторианской, римские бани считались местом излишеств и разложения, а также одной из главных причин упадка империи. Автор викторианского путеводителя чинно заявляет: «Привычка к роскоши и праздности, каковая появилась вместе с великолепными императорскими банями, была среди основных причин упадка и разрушения Рима»[255]. За таким отвращением к римлянам, впустую проводившим время на массажных столах в жарких комнатах, где их обслуживали рабы, подносившие полотенца, возможно, отчасти стоит раннехристианское убеждение в том, что немытость – это добродетель. Святой Иероним, учившийся в Риме, писал: «Кто однажды омылся во Христе, тому нет нужды во вторичном омовении». Конечно, Римская империя ко времени Каракаллы, когда в Риме было около 900 общественных бань, уже была в опасности. Однако бани и массажи имели мало отношения к ее проблемам[256].

Еще одним важным делом Каракаллы стал указ Constitutio Antoniniana, или Эдикт Каракаллы. Он был выпущен в 212 году, вскоре после убийства Геты (а может быть, его целью и было отвлечь народ от этого убийства). Этот указ давал всем свободным жителям по всей Римской империи такие же права и привилегии, как италийцам, тем самым размывая юридические и политические различия между италийцами и peregrini (так называли иноземцев). Эдикт Каракаллы довел до предела щедрую раздачу прав, которой занимались Ромул и Клавдий. Может показаться парадоксальным, как такой либеральный указ может исходить от такого безжалостного деспота. Историки долгое время подозревали, что у Каракаллы были финансовые мотивы: расширение римского гражданства сильно увеличивало налоговую базу. Тем не менее, несмотря на жуткую репутацию Каракаллы и какую бы то ни было экономическую подоплеку, это его действие остается значительным и важным. Теоретически этот эдикт устанавливал равные гражданские права для миллионов людей по всей Европе и за ее пределами, создавая ощущение юридического равенства перед римским законом, которое сводило на нет все имевшиеся ранее различия.

О влиянии на людей эдикта Каракаллы говорит то, что самым популярным именем на востоке тотчас стало Аврелий (ведь императора, конечно, звали Марк Аврелий Антонин). Таким именем называли детей или именовали себя в благодарность за то, что один из его гордых носителей, Аврелий Зосим (бывший Зосим, сын Леонида), назвал «священным даром»[257].

Римская история начинается с брошенных младенцев Ромула и Рема. Мы видели, что рассказы о таких покинутых детях (и их чудесном спасении потом) стали частью богатой фольклорной традиции в Древнем мире. Несомненно, отчасти эта традиция процветала и потому, что практика оставлять младенцев на произвол судьбы была распространена и в реальности. В Древнем Риме она служила простым и жестоким средством контроля рождаемости. Родители оставляли нежеланных детей на улицах или на окраине города, откуда они могли попасть в руки работорговцев; в ином случае, по словам одного писателя, их могли «сожрать собаки»[258]. Нередко от детей избавлялись по экономическим причинам: слишком дорого выходило прокормить еще один рот. Один римский писатель удивлялся, что из-за этого младенцев бросали не только бедные, но и «те, кто обладал большим имуществом»[259]: родители не хотели распределять семейное наследство на слишком большое количество отпрысков. Родившихся с дефектами тоже бросали либо обрекали на еще более ужасную судьбу, так как в римском законе было сказано прямо: «Ребенок с заметными изъянами должен быть немедленно убит»[260]. При этом родители нередко бросали детей, просто потому что (как объяснял один астролог) те родились под несчастливой звездой – например, когда «Марс и Сатурн в седьмом доме»[261].

Многие ли римляне столь внимательно относились к таким астрологическим суевериям – вопрос открытый. Финансовые вопросы, несомненно, стояли более остро. С точки зрения финансов девочки считались обузой, так как, помимо прочего, им нужно было приданое. Один муж писал своей беременной жене строки, которые вполне могли быть распространенным трагическим рефреном: «Если мальчик, сохрани, если девочка, брось»[262]. И действительно, родители бросали или убивали столько девочек, что к III веку в Риме назрела демографическая проблема: на 100 женщин там приходился 131 мужчина – такая пропорция ведет к снижению численности населения. Ситуация на Апеннинском полуострове вне Рима, а также в Египте и остальной Северной Африке была еще хуже: 140 мужчин на 100 женщин[263].

Эта демографическая проблема стала одним из факторов того, что историки называют «кризисом III века» в Римской империи, – то было тяжелое с политической, военной, экономической и демографической точки зрения состояние, угрожавшее целостности и даже существованию империи. Один историк назвал этот продолжительный кризис «водоразделом между Древним миром и европейским Средневековьем»[264]. Причин тому было много: от плохого управления и финансовых неурядиц до вторжений варваров, очередных вспышек чумы и укрепления позиций могучего нового врага на востоке. Под конец империя будет сохраняться лишь благодаря мерам, которые в конце столетия принял один из последних великих римских императоров – Диоклетиан.

Строго говоря, кризис III века охватывал десятилетия от 235 года до восшествия на престол Диоклетиана в 284 году. Но годы после смерти Каракаллы были страшными и неспокойными. Преемник Каракаллы Макрин продержался немногим больше года, затем он тоже был сражен мечом, когда несколько его легионов, недовольные жалованьем и условиями работы, устроили мятеж и поддержали его соперника, объявив его императором. Этот соперник был маловероятным кандидатом на престол: 15-летний юноша, занимавший наследственное положение верховного жреца в храме местного бога солнца в Эмесе (современный Хомс) в Сирии. Тем не менее его мать приходилась Каракалле двоюродной сестрой, и семья держалась за нелепую историю о том, что этот мальчик – урожденный Варий Авит Бассиан – на самом деле был незаконнорожденным сыном Каракаллы. Для пущей убедительности юный Варий сменил имя на Марка Аврелия Антонина – так нарекли в юности Каракаллу. Мать приложила дополнительные усилия и скрепила сделку, предложив римским легионам огромную взятку.

В 219 году мальчик-император прибыл в Рим. Вероятно, он родился и воспитывался в Риме или где-то рядом и только потом уехал со своим отцом в отдаленные земли, например в Нумидию, где его отец, римский аристократ, служил наместником. Однако от юного Марка Аврелия Антонина исходил сильный дух экзотики и, в сущности, странностей. Из Эмесы он привез с собой культ своего бога солнца Elagabalus Deus Sol Invictus (Непобедимый Бог-Солнце Элагабал), чьим священным символом, тоже привезенным в Рим, был черный камень в форме конуса. Новый император, облаченный, по выражению одного сенатора, в «варварский наряд» сирийского жреца, вскоре получил прозвище «Ассириец». В истории он останется под именем своего солнечного бога – Элагабалом[265] – вероятно, это самый сумасшедший и определенно самый неподходящий и неуместный из всех римских императоров.

Античные историки выставляли Элагабала в негативном свете, начиная с Диона Кассия, который видел мальчика-императора в действии. В своей «Римской истории» Кассий уничижительно называет его «поддельным Антонином» и пересказывает злобные истории – особенно касающиеся сексуальных привычек молодого человека и его распутного образа жизни, – однако там так же сальны подробности, как скудны доказательства. Тем не менее, по-видимому, Элагабалу удалось быстро отвратить от себя сенат, армию, римский народ и даже собственную мать. Он продавал государственные должности тем, кто больше даст взятку, а зачастую (если верить еще одному античному историку) тем, у кого был самый большой пенис, и собрал целую группу колесничих, цирюльников, погонщиков мулов, замочников и танцовщиков. Один современный историк остроумно предположил, что это продвижение на основании размера пениса было «ранней формой позитивной дискриминации»[266].

Как и многие другие императоры, Элагабал много раз и очень быстро женился и разводился. За несколько лет он вступил в брак семь раз с пятью женщинами (одна из них была весталкой) и, как до него Нерон, с двумя мужчинами. Больше всего римлян возмущало его отношение к религии. Как мы видели, в целом римляне принимали иноземные культы, включая восточные, и в том, что Элагабал почитал своего бога-солнце, ничего особенно странного не было: и Калигула (на монетах), и Нерон (на своем Колоссе) заставили изобразить себя в облике Novus Sol («Нового Солнца»), с лучами, исходящими из головы. Ничего странного не было и в почитании каменной глыбы. В Древнем мире, особенно на Востоке, повсеместно почитали необычные камни. Священные камни были у минойцев, финикийцев, хеттов и греков – такой камень в Дельфах каждый день благоговейно смазывали оливковым маслом.

Элагабал построил Элагабалий – отдельный храм для своего камня, вокруг которого, в рамках своих жреческих обязанностей, сам танцевал под аккомпанемент флейт. Он устраивал процессии, во время которых камень провозили по Риму на колеснице белые кони в ярких попонах. Сам он возглавлял процессию, идя спиной вперед и с благоговением взирая на свой камень. Римляне, конечно, привыкли ждать от своих императоров подобных выходок, но Элагабал перегнул палку: заменил традиционные верования на поклонение Непобедимому Богу-Солнцу. Он даже посмел утверждать, что Непобедимый Бог-Солнце превыше Юпитера – главного бога этого города с незапамятных времен. Юпитер внезапно исчез с римских монет, на его месте оказалось изображение вездесущего камня на колеснице, запряженной четырьмя конями, либо его нес орел с короной в клюве. Элагабал был изображен на аверсе, с торчащим на лбу пенисом – отсылка к высушенному бычьему корню, которым он размахивал, когда совершал жертвоприношения Непобедимому Богу-Солнцу[267].

Конец Элагабала был таким же неприглядным, как и его правление. Сирийские жрецы сказали ему, что он умрет насильственной смертью, и он пытался обмануть судьбу – тщательно готовил себе более изящный уход из жизни: шелковый шарф, на котором можно повеситься; красивые яды, смешанные с сапфиром и изумрудом; золотые мечи, чтобы себя пронзить; и даже высокую башню с позолоченными половицами, отделанными каменьями, откуда в последний раз, насмерть, можно нырнуть ласточкой. Но его планы роскошного самоубийства пошли прахом. В марте 222 года преторианцы зарезали его в туалете, обезглавленный труп протащили по улицам, совершили с ним несколько кругов позора по арене Большого цирка, помакали в сточную канаву и, наконец, бросили с моста в Тибр. Ему не было и 19 лет. Что до камня, то его больше никто никогда не видел.

На смену Элагабалу пришел его 14-летний двоюродный брат Север Александр, еще один внучатый племянник Септимия Севера. В правление Александра произошло два значимых и серьезных события: варварские племена в очередной раз напали с севера, а сасаниды – с востока. Сасаниды нанесли поражение другому персидскому народу, парфянам, захватили их империю и, движимые политическими притязаниями и религиозным пылом (зороастризмом), стали покушаться на римскую территорию. Границы Римской империи сотрясались с двух сторон, и Александр боролся с обоими захватчиками, ухитрился сохранить контроль над Месопотамией, но умер от рук своих же мятежных легионеров в военном походе на берегах Рейна в 235 году.

Со смерти Александра начался кризис III века, для которого была характерна политическая нестабильность, выразившаяся в головокружительно быстрой смене императоров. С 235 до 284 года, когда на престол взошел Диоклетиан, правили около 30 императоров (точное число зависит от того, кого считать настоящим императором, а кого незаконным претендентом на власть). Многие правили всего по нескольку месяцев, а затем по разным причинам умирали: там были убийства, суициды, чума и действия врагов. В 238 году был даже кровавый «год шести императоров». Пик пришелся, вероятно, на 260 год, когда сасанидский правитель Шапур I взял в плен императора Валериана и издевался над ним. Этот «Царь царей» заковал Валериана в цепи и вставал на него как на подножку, когда седлал коня, затем убил его, содрал кожу, выкрасил ее в алый цвет, набил соломой и демонстрировал в качестве трофея у себя во дворце в Ктесифоне.

Еще более упорны и опасны были германские племена. В 250 году готы, мигрировавшие из Скандинавии по реке Висле, вторглись в римскую провинцию Мезию (современную Сербию и Болгарию); в то же время согласованным ударом другое племя, карпы, одолели Дакию (Румыния). Римский император Деций начал против них военную кампанию, которая летом 251 года закончилась катастрофой: три римских легиона были сокрушены примерно в 80 километрах к югу от Дуная, в современной Болгарии. Деций и его сын погибли на поле боя (второй сын и преемник Деция, император Гостилиан, через несколько месяцев умер от чумы). Этот ужасающий провал был сравним с поражением римлян при Каннах и в Тевтобургском лесу. Затем готы расширили территорию своих набегов: вторглись в Малую Азию, в 262 году захватили Эфес и разрушили храм Дианы – одно из семи чудес света.

Сам Рим тоже оказался под угрозой. В 271 году ютунги – еще одно германское племя – вошли в Северную Италию и захватили город Плакентию (Пьяченцу). Римских солдат, отправленных отбивать атаку, окружили и разгромили в лесах близ Пьяченцы – один античный историк сетовал, что это было «такое поражение, что Римская империя едва не распалась»[268]. Ютунги прошли маршем по Эмилиевой дороге к Риму и ввергли город в панику. Ситуацию спасло только вмешательство императора Аврелиана. Он был блестящим военачальником, имел прозвище Manu ad Ferrum («с рукой на оружии») и одним из немногих способных правителей во время этого длившегося несколько десятилетий кризиса. Он разгромил ютунгов в битве при Фано, а выживших врагов преследовал, когда они бежали на север, и добил в битве при Павии. Сенат дал ему титул Germanicus Maximus (Германик Величайший), и были выпущены монеты с победной надписью Victoria Germanica. Однако этот почти полный разгром от армии варваров принудил Аврелиана принять меры, о которых Рим не помышлял почти 700 лет.

Рим давно уже перерос укрепления, сооруженные после захвата города галлами в начале IV века до н. э. Эти древние стены уже ко времени Августа осыпались и были заброшены, и беззаботность римлян по отношению к оборонительным сооружениям показывает, что они были уверены в мощи легионов и империи. Однако ситуация с ютунгами оказалась отрезвляющей и вынудила Аврелиана задуматься об обороне города. Поэтому он начал строить новые, более серьезные укрепления – позднее их назовут стеной Аврелиана. Эта новая стена возводилась из кирпича с 271 по 275 год, достигала высоты 6,5 метра и тянулась почти на 20 километров вокруг семи холмов (захватив еще и восьмой, Пинцианский). Она шла вокруг города и включала в себя многие сооруженные ранее постройки, как это и сейчас можно видеть вдоль акведука Аква-Клавдия близ Порта-Маджоре на востоке Рима и возле пирамиды Цестия – то было чудаковатое сооружение в египетском стиле, построенное во время правления Августа.

Аврелиан заслужил титул Restitutor Orbis – Восстановитель мира. Однако в 275 году он был убит преторианской гвардией, долгие века представлявшей для императоров профессиональный риск. Менее десятилетия спустя история повторилась с одним из его преемников. В 284 году правящий император Марк Аврелий Нумериан, который вел войну против Сасанидов, был убит префектом преторианской гвардии Луцием Флавием Апром, который также приходился ему тестем. Затем римские легионы провозгласили своим новым императором командира конницы из Далмации, сорокалетнего Гая Валерия Диокла. В первую очередь он обнажил меч и на глазах у войска убил Апра. Такая насильственная смена власти была типична для кризиса III века. Тем не менее новый император, вскоре ставший носить более торжественное имя Диоклетиан, стал тем человеком, который попытается привести шаткую империю в состояние некоего порядка и стабильности.

У Диоклетиана было скромное происхождение. Его отец был рабом, а сам Диоклетиан не знал грамоты. Его невероятное возвышение ему предсказали, когда он был молодым солдатом, и кельтская прорицательница по имени Дриада[269], которую он повстречал в таверне, предрекла, что он станет императором, когда зарежет дикого вепря. Вепрь по-латински aper, и вот Диоклетиан счел, что, убив Луция Флавия Апра, он исполнил пророчество. Хотя подлинность этой истории весьма сомнительная, убийство вероломного Апра привело к власти человека, который попытался укрепить и защитить Римскую империю.

Одна из инициатив Диоклетиана подразумевала систему разделения власти наподобие той, что существовала в правление Марка Антония и Луция Вера. Диоклетиан понял, что править огромной империей в одиночку непрактично, и в 286 году назначил соправителя – Максимиана, тоже солдата скромного происхождения. Их обязанности распределялись по географическому признаку: Максимиан базировался в Медиолане (Милане), координировал управление западными территориями и следил за событиями на германских границах. Диоклетиан располагался в Никомедии (в современной Турции), управлял восточными территориями и зорко следил за Сасанидами. Дальнейшая децентрализация власти касалась также неизбывной проблемы преемственности императорской власти. В 293 году каждый старший император (или «август») назначил младшего, «цезаря», который должен был помогать ему и в конце концов унаследовать его положение. Максимиан назначил «цезарем» Констанция, базировавшегося в Трире, на северной границе, а Диоклетиан выбрал Галерия, который располагался в Сирмии (современная Сербия). Их сотрудничество было скреплено дополнительно: Констанций и Галерий развелись со своими женами и женились на дочерях Максимиана и Диоклетиана соответственно, а старшие императоры затем усыновили каждый своего цезаря.

Так возникла тетрархия, или правление четырех, – получившая также название Quattuor Principes Mundi («Четыре правителя мира»). При этом Диоклетиан оставался главным. Он правил с большим размахом, одевался в пурпурный шелк и заставлял всех в его присутствии стоять, а при приближении к нему падать ниц – последнее, вероятно, должно было расстроить планы предприимчивых убийц, уничтоживших так много его предшественников.

Никто из тетрархов не был аристократом, и ни один из них не родился в Италии. Все они были с Балкан. Диоклетиан был родом из Салоны (недалеко от хорватского Сплита), столицы римской провинции Далмации. Максимиан, сын лавочника, и Констанций (чей сын позднее сфабриковал себе родословную, чтобы скрыть свое низкое происхождение) – оба родились на территории современной Сербии. Галерий начинал как пастух овец в Дакии, хотя и утверждал, что был зачат от связи своей матери с Марсом (что, как с ухмылкой замечает христианский писатель Лактанций, говорило о прелюбодеянии матери). Также общей чертой тетрархов была потрясающая доблесть как военачальников. В документе, созданном в 301 году, перечисляются их достижения как завоевателей германцев, сарматов, мидян, персов, бриттов, карпов, армян и месопотамского царства адиабенов.

Самое главное, что ни один из четырех правителей мира не располагался в Риме, и в качестве столицы на западе после 286 года его сменил Медиолан. Диоклетиан посетил Рим единственный раз, в 330 году, после почти 20 лет правления, и это указывало на то, что важность Вечного города и его традиционных институтов уменьшается. Правда, император подарил римлянам великолепные новые бани, которые по размерам и размаху могли соперничать с термами Каракаллы.

Диоклетиан ввел множество административных изменений, нацеленных в первую очередь на то, чтобы децентрализовать политическую власть, организовать эффективную бюрократию и отделить гражданское управление от военного. В частности, он хотел уменьшить политическое влияние легионов, которые играли такую значительную роль в возвышении и гибели императоров в предшествующие десятилетия военной анархии. Его бюрократический аппарат в конце концов так разросся, что, согласно некоторым подсчетам, в государственном секторе была занята половина населения империи[270]. Не то чтобы Диоклетиан пренебрег армией. Напротив: он практически вдвое ее увеличил, возможно, до 600 000 человек, а к существовавшим к началу его правления 42 легионам добавил еще около 35. Не полагаясь лишь на численность войск, он также начал масштабное строительство и реконструкцию оборонительных сооружений на границах.

Один за всех и все за одного. Эта скульптура примерно 300 года изображает четырех тетрархов, демонстрирующих сплоченность

Базилика Сан-Марко, Венеция / Wikimedia Commons

Все эти нововведения, которые теперь еще включали содержание четырех роскошных императорских дворов, обходились чрезвычайно дорого. Диоклетиан попытался увеличить доход, введя более эффективную систему налогообложения – облагал каждую землю данью в зависимости не от размера, а от производительности. Однако налоги нельзя было легко платить наличными, так как снижалась ценность монет (денарий теперь содержал ничтожные 0,02 % серебра), а значит, деньги практически обесценились. Поэтому землевладельцев в сельской местности обязали платить налоги сельскохозяйственной продукцией, например пшеницей, а купцы вынуждены были по бартеру обменивать товары и услуги.

У снижения ценности монет было, как мы видели, еще одно пагубное последствие. К 300 году инфляция достигла 35 % в год, что вызвало безумный рост цен: некоторые товары подорожали со времен Августа в 70 раз[271]. Эту проблему усугубляли накопительство и спекуляции. Диоклетиан был возмущен огромной прибылью, которую получали жадные люди, захватившие и контролировавшие рынки. И с гиперинфляцией, и со спекуляциями он пытался бороться с помощью Эдикта о максимальных ценах, изданного осенью 301 года. Это был первый в мире эксперимент, связанный с контролем заработка и цен. Документ устанавливал потолок цен для более чем тысячи товаров: от семян редиса, улиток и свиной колбасы до павлиньих перьев, газельих и львиных шкур, скаковых лошадей и рабов. Самые дорогие рабы – «мужского пола, от шестнадцати до сорока лет» – стоили 30 000 денариев, столько же, сколько верблюд («самка, двугорбая») и меньше трети стоимости хорошей скаковой лошади. Самым дорогим пунктом списка был лев-самец из Африки, за которого нужно было выложить 150 000 денариев[272].

Эдикт Диоклетиана подразумевал суровые наказания за торговлю на черном рынке и продажу упомянутых товаров по цене выше разрешенной. Также он назначал максимальное жалованье для 125 различных работ, например для погонщиков верблюдов, водоносов (25 денариев за каждый рабочий день), портных (25 денариев за раскрой и пошив каракаллы). Цирюльники могли получать два денария за каждое бритье, оружейники – шесть денариев за заточку одной секиры и еще два, если оружие было обоюдоострым. По одобренному месячному жалованью для учителей можно понять приоритеты позднеримского мира в области образования. Учителя арифметики и скорописи брали 75 денариев в месяц, геометрии, греческой или латинской словесности – 200, а учителя риторики – искусства публичной речи – 250 денариев в месяц.

У Диоклетиана была еще одна инициатива, направленная на поддержание устойчивости пошатнувшейся империи. В 302 году он побывал в Антиохии и наблюдал, как гаруспик[273] изучает внутренности мертвого животного – был такой этрусский способ предсказывать будущее. Но когда по внутренностям ничего узнать не удалось, встревоженный Диоклетиан прибег к местному оракулу Аполлона. Там ему сообщили, что гаруспик не смог прочитать знамения, потому что присутствовавшие на церемонии придворные христиане осенили себя крестом и тем самым спугнули божественных существ, которые могли начертать на печени животных предсказания будущего. Диоклетиан тотчас велел выпороть придворных, а из римских легионов на востоке выгнать всех христиан (эти действия подразумевают, что христиане были и при императорском дворе, и в составе римской армии). Затем 23 февраля 303 года, вернувшись в Никомедию и имея подозрения по поводу пожара в своем дворце, вину за который Галерий возложил на христиан, он начал Великое гонение.

* * *

Число христиан стабильно росло. Ко времени Диоклетиана в Риме жили около 50 000 христиан. Они составляли, вероятно, около 10 % населения империи, больше всего их было на востоке. Тем не менее папский престол находился в Риме, так как два главных апостола, Петр и Павел, претерпели здесь мученичество и были погребены, а Петр – которому Христос дал «ключи от врат Царства Небесного» – считался епископом Римским и первым папой. Строго говоря, христианство было запрещено со времен Траяна и должно было караться смертью[274]. Как религия, в центре которой была загробная жизнь, а не стремление к личной славе и земным благам, христианство вступало в глубокое противоречие с укладом и ценностями римлян. Однако по большей части римляне, пусть и неохотно, относились к христианам терпимо, так же как и к евреям (у тех официально было право на свое вероисповедание) и представителям многих других культов и религий, привезенных в Италию. В 60-е годы I века христиан преследовал Нерон, но вплоть до III века, до кризиса империи, гонения не были широко распространены и систематичны. В 250 году Диоклетиан приказал всем гражданам во всей империи, кроме евреев – для них делались определенные исключения благодаря прагматичной и часто терпимой позиции римских властей – жечь фимиам римским божествам. Отказ от этого обряда приравнивался к государственной измене, и христиан, презревших римских богов, сажали в тюрьму или казнили. Среди первых жертв был папа Фабиан.

В следующие несколько лет два его последователя, Корнелий и Стефан, тоже стали мучениками: Стефана (по одной из легенд) обезглавили, когда он служил мессу. Летом 258 года архидиакон Лаврентий родом из Испании (впоследствии ставший святым) был казнен в Риме императором Валерианом: по легенде, его медленно поджаривали на раскаленной craticula, то есть решетке. С характерным юмором висельника Лаврентий жаловался палачам, что с одной стороны он готов и его надо перевернуть. (Ныне святой Лаврентий – в результате саркастического остроумия верующих – покровитель поваров.)

Хотя эта история малоправдоподобна, гонения при Валериане действительно были, и жестокие. Он постановил, что все епископы и диаконы должны быть наказаны, христиане-сенаторы и другие общественные деятели должны были лишиться должности, а если они продолжали исповедовать свою веру, то лишались и головы. У этих гонений был не только религиозный, но и экономический мотив. В старые времена римские императоры набивали сундуки, конфискуя имущество своих политических врагов; теперь настала очередь растрясти христиан и забрать их имущество в казну.

Волна гонений в 250-е годы закончилась, когда Валериана взял в плен, унизил, а два года спустя казнил (как мы упоминали) сасанидский Царь царей. Мрачная участь Деция и Валериана, двух императоров, столь свирепо преследовавших христиан, наверняка подкрепляла доводы христиан о делах Божественного провидения.

Христианам, конечно, оказалась на руку анархия и хаос III века. В то время, когда старые боги словно обесценились и стали безнадежны, как и валюта, христианство предлагало римлянам ободряющие идеи о том, что земные вещи надо презреть, что в страдании есть благородство, а лучшая участь ждет нас потом. Интересно, что в первые несколько веков в христианство обращалось гораздо больше женщин, чем мужчин. Христианство привлекало женщин, так как сообщало им более высокий статус, в том числе возможность занимать влиятельные должности, например стать диакониссой. Это преобладание женщин в церкви отражено в большом числе святых жен и мучениц[275].

В правление Диоклетиана христианам поначалу было хорошо. Евсевий Кесарийский, родившийся около 260 года, хвалил Диоклетиана за снисхождение к церковникам, а также к христианам в собственном доме, среди которых были его жена Приска и дочь Валерия (это тоже примеры того, как христианство привлекало женщин). Император твердой рукой расправлялся с другой религией: заживо сжигал манихейцев – сторонников персидского культа, недавно пришедшего в Европу и Северную Африку. Но потом, в 303 году, он взялся за христиан. Лактанций обвиняет Галерия в том, что тот обратил Диоклетиана против христиан. Хотя сам Галерий был женат на Валерии, его мать была фанатичной язычницей и, если верить Лактанцию, пришла в ярость, когда ее слуги-христиане отказались есть мясо, которое она принесла в жертву своим примитивным и мстительным горным божкам. Из-за этого она уговорила Галерия начать преследование.

Какова бы ни была причина, в следующее десятилетие репрессии настигали христиан стремительно и жестоко: разрушались церкви и соборы, сжигались Священные Писания, а всем христианам, занимающим должности, было приказано под страхом смерти отречься от своей веры. Евсевий перечисляет конкретные наказания, назначенные христианам в разных частях империи: в Аравии их убивали топорами, в Каппадокии им ломали ноги, в Антиохии их жарили на раскаленных решетках, а в Месопотамии подвешивали вверх ногами и разводили внизу костер. Среди мучеников был и святой Себастьян, юный капитан преторианской гвардии, родом из Медиолана. За помощь гонимым христианам в Риме его заставили пройти перед строем мавританских лучников, которые осыпали его стрелами (эту сцену очень любили многие художники XV века). Раны ему вылечила святая Ирина (еще одна излюбленная сцена), но его забили до смерти и погребли в заброшенной туфовой каменоломне южнее Рима на Аппиевой дороге.

На фреске XV века святой Лаврентий (принял мученичество при Валериане) привязан к решетке, а гонители воодушевленно раздувают пламя

Stigalenas / iStock

Эта каменоломня была одним из подземных лабиринтов, где – по примеру городских евреев, которые не сжигали своих мертвых, – римские христиане погребали своих близких: заворачивали их в полотно и помещали в ниши (loculi), высеченные в вулканической скале, и закрывали кусками мрамора или терракоты. Самым престижным и желанным местом погребения были ниши retro sanctos («за святыми»). Богатого христианина могли похоронить не в нише, а в усыпальнице под полукруглой аркой; арки и стены зачастую были расписными – это примеры самого раннего сохранившегося христианского искусства.

Сегодня мы называем все эти подземные кладбища, избороздившие римские пригороды, катакомбами (первоначальное значение этого слова вызывает многочисленные споры). В римские времена этим словом называли только кладбище, где в старой каменоломне был похоронен святой Себастьян. Все остальные подземные ходы назывались coemeteria, от греческого κοιμητήριον (койметерион), что означает «место сна» или «спальню» – и отсылает к вере в то, что мертвый «пробудится», когда наступит воскрешение. Эти coemeteria, буквально сотни километров подземных ходов, прослужили с конца II по начало V века местом упокоения по крайней мере 500 000 тел – видно, насколько многочисленным в конце концов стало в Риме христианское сообщество. Ведь в течение года после смерти Диоклетиана в 311 году судьба христиан в Римской империи резко переменилась.

* * *

Тетрархия не смогла обеспечить спокойной передачи власти, как того хотел Диоклетиан. Соперничество, притязания и нежелание сотрудничать положили конец его лучшим планам. Сам Диоклетиан и его соправитель, август Максимиан, в 305 году отошли от дел, чтобы на их место, как планировалось, заступили их цезари, Галерий и Констанций. Когда Констанций летом 306 года в Эбораке (Йорке) умер, его легионы провозгласили августом его 34-летнего сына Константина – а Галерий, в свою очередь, назначил на эту должность своего цезаря Севера. Еще более, чем Константина, это рассердило сына Максимиана Максенция, который в 307 году при поддержке сената и преторианской гвардии провозгласил себя августом. Далее последовали многочисленные битвы, предательства, переходы на другую сторону и казни. В 311 году Галерий в Сердике (Софии) умер после жуткой болезни, о которой восторженно рассказывали христианские авторы: язвы на его интимных частях привели к гниению плоти, а черви сожрали его кишки; смрад, говорят, окутал весь город. Настал решающий момент для Константина и Максенция.

Весной 312 года Константин с армией в 40 000 человек перешел Альпы через перевал Мон-Сени. Он быстро захватил альпийский город Сегусий (Суза), а затем двинулся на более крупный город Августа Тавринская (Турин), а после на Верону, оба раза нанося тяжелое поражение силам Максенция. Затем он начал продвигаться по Италии к Риму, готовясь к решительной последней схватке.

Максенций пережидал в Риме: прорицатели сказали ему, что он погибнет, если покинет город. Он надеялся сопротивляться атакам Константина с помощью прочных Аврелиановых стен (которые он незадолго до этого укрепил) и численного превосходства своих войск: у него было около 100 000 воинов, в том числе элитная преторианская гвардия. Он мог и победить, если бы не велел свериться с Сивиллиными книгами, пока его враг подходил по Фламиниевой дороге. Осмелев от их заявления о том, что «враг римлян» погибнет в бою, он пошел со своими людьми через Порта-Фламиния на севере Рима. Его армия перешла Тибр не по Мульвиеву мосту – его Максенций разрушил вместе с другими мостами, чтобы задержать Константина, – а по понтонному, который он собрал из барж и плотов.

Пока Максенций сверялся с Сивиллиными книгами, Константин накануне битвы получил знак иного характера. Два автора, Лактанций и Евсевий, оба христиане, питавшие привязанность к Константину, пересказывали это событие, хотя их версии слегка разнятся. Согласно Лактанцию, писавшему через три года после битвы, Константин видел сон, в котором ему было велено использовать специальный символ, Хи-Ро, состоявший из греческих букв Χ и Ρ – первых букв слова ΧΡΙΣΤΟΣ (Христос). Константин тотчас велел нанести эту эмблему на щиты своих солдат, готовившихся к сражению.

Евсевий, писавший спустя 30 лет, утверждал, что видение Константина было не просто сном отдельного человека, а небесным явлением, которое видели он и вся его армия. Накануне одной битвы двумя годами ранее Константину было видение Непобедимого Бога-Солнца, и сейчас он тоже внимательно следил, не будет ли каких-то подобных чудес. Он не стал приносить жертвы традиционным римским божествам – по его наблюдениям, это неизменно подводило предыдущих императоров, – а стал молиться христианскому Богу. Пока он молился, он и войска увидели сияющий в небе крест и рядом с ним надпись на греческом ἐν τούτῳ νίκα (в латинском варианте – In hoc signo vinces, «Сим победиши»). Поэтому Константин велел изобразить символ креста не на щитах, а, спешно призвав на помощь ремесленников, работавших с золотом и драгоценными камнями, на своем боевом знамени. На следующий день – 28 октября 312 года – он встретился с войсками Максенция, переходившими Тибр.

Армия Максенция взяла над Константином верх во время их первого столкновения, при Сакса Рубра (Красный камень), примерно в 10 километрах к северу от Порта-Фламиния. Но им не удалось удержать преимущество, и, когда Константин пошел в кавалерийскую атаку, войска Максенция оказались уязвимы и спиной к Тибру. Наемники в панике попытались бежать по понтонному мосту, который развалился под их весом, унеся с собой жизни многих из них и самого Максенция. Когда его тело выловили из воды, его обезглавили, а голову насадили на копье. Преторианская гвардия сражалась всю ночь, но дело было проиграно: победа Константина была абсолютной. На следующий день он вошел в Рим как несомненный правитель Западной империи, приписывая свою победу вмешательству христианского Бога.

Затем он стал пытаться выказать свою благодарность. В 313 году он встретился в Медиолане с Лицинием, восточным августом, и они совместно выпустили Эдикт о веротерпимости, который позволял христианам свободно исповедовать свою веру. Он совершил еще несколько великодушных поступков: вернул имущество, конфискованное у христиан во время гонений Диоклетиана, освободил церковь и клириков от налогов, предоставил земли, где христиане могли строить свои церкви. Он мудро сохранил церемониальное сердце Рима с его изобилием древних памятников и вместе с тем следил за сооружением двух новых христианских базилик на окраинах: Святого Петра на западе – на том месте, где, как полагали, был погребен святой Петр, – и базилику Святого Иоанна на Латеранском холме на юго-востоке. В память о своей победе он воздвиг рядом с Колизеем триумфальную арку – арку Константина, одна из сцен на ней изображала Максенция и его армию, тонущих в Тибре. Надпись наверху утверждала, что Константин избавил Рим от тирана, так как он получил «божественное вдохновение» – правда, какое божество вдохновило эту победу, там не уточнялось.

Константин ненадолго задержался в Риме, который, в конце концов, не был одной из четырех столиц империи. Вскоре после своего триумфа он уехал и снова посетил город еще только дважды, в 315 и 326 году. В последний приезд он разозлил местных тем, что отказался участвовать в языческой церемонии. Эти визиты были очень краткими, и за долгое время своего правления (он умер в Никомедии в 337 году) в Риме он в общей сложности провел не более полугода. Его сын и преемник Константин II вообще не был в Риме ни разу.

Максенций оказался последним хоть сколько-то значительным императором, который жил в Риме, и он последним украсил город грандиозными архитектурными фантазиями. За шесть лет своего правления он поддерживал свои сомнительные права на власть и законность с помощью масштабной строительной программы, которая напоминала времена Августа и Траяна. Пожар 306 года дал ему возможность и восстановить поврежденные храмы, и добавить новые здания, в том числе бани на Квиринале. Землетрясение, разрушившее часть Большого цирка и унесшее жизни 13 000 человек, вдохновило его построить новый цирк на Аппиевой дороге, совсем рядом с Римом.

Главный архитектурный вклад Максенция стоял в центре Рима – то была гигантская новая базилика, которая должна была использоваться как зал суда и зал для императорских аудиенций. Длиной с футбольное поле, со сводами по 22 метра в ширину, взмывающая на высоту десяти этажей – это свидетельство того, что римские архитекторы и инженеры в начале IV века были такими же искусными и умелыми, как при Траяне и Адриане два столетия тому назад. К несчастью Максенция, в 312 году эта базилика не была закончена, а сегодня известна как базилика Максенция и Константина – последний присвоил разные строительные проекты первого (в том числе термы) и дал им свое имя. По-видимому, даже арку Константина начал строить Максенций, а Константин после победы сделал ее своей[276].

Константин так же упорно, как Максенций, хотел оставить свой след в Риме. Тем не менее действия именно этого императора привели к тому, что город стал терять свое значение, а центр притяжения империи переместился на восток. Напряженность между Константином и его соправителем на востоке Лицинием привела к нескольким вооруженным столкновениям, а затем в 324 году он победил Лициния в битве у Хризополиса, на восточной стороне пролива Босфор. После этого он правил как единственный август, а цезарем при нем был его сын Константин II. Во время кампании против Лициния он заметил на западной стороне Босфора город Византий, чье стратегически удобное положение – неприступность и быстрый доступ к границам на Дунае (где таились враждебные германские племена) и в Месопотамии (Сасаниды) – не ускользнуло от его внимания.

8 ноября 324 года он основал на этом месте новую столицу, город Нова-Рома, который после его смерти стал называться Константинополем. Этот «Новый Рим» будет благоденствовать и процветать, а старый продолжит терять свою политическую значимость.

При этом мы не должны слишком поспешно заявлять о конце римского величия. К середине IV века население города все еще было многочисленным, вероятно около 800 000 человек, и в одном документе того времени – каталоге строений и достопримечательностей Рима – перечислены 19 акведуков, 28 библиотек и 254 пекарни. Он отвечал всем нуждам и мог также похвастаться 46 борделями и 144 общественными туалетами[277].

К моменту смерти Константина в 337 году христиане составляли, вероятно, половину населения империи, и христианство становилось неотъемлемой частью Римского государства. К 400 году по крайней мере 90 % населения были христианами, в немалой степени потому, что в 391 году император Феодосий запретил языческие жертвоприношения и доступ к языческим храмам. IV век стал временем, когда люди массово обращались в христианство, а на смену языческим храмам приходили христианские церкви. Римская аристократия и интеллигенция со своим почитанием старых богов осталась в меньшинстве, так же как и люди с противоположной стороны социального спектра – бедняки из сельской местности, называемой pagus (римское слово, означающее деревенскую общину). Таких язычников стали называть «паганами» (первоначальное значение paganus, от которого происходит английское pagan, – «язычник»[278]).

Многие язычники считали, что Рим жестоко ошибся, оставив богов своих предков и приняв христианство, и, по-видимому, их страхи оправдались, когда в 410 году на Рим напала и разграбила его вестготская армия под предводительством Алариха. Город грабили три дня, все ценное выносили и из христианских, и из языческих зданий, а в некоторых случаях рушили сами дома. Это вторжение увело у римлян почву из-под ног. В конце концов, говорил же Вергилий в своей великой «Энеиде», что Риму суждена «вечная власть», не ограниченная ни временем, ни пространством, которая будет простираться до земель, «где не увидишь светил». Веками в латинской литературе отражалась идея Рима как «Вечного города» – это словосочетание (urbs aeterna) впервые встречается в произведении поэта Тибулла, младшего современника Вергилия. Четыре века спустя, около 400 года, поэт Клавдиан уверенно провозглашал: «Могуществу Рима не будет конца». Поэтому, когда Рим захватили вестготы, это ввергло в шок и ужас и язычников, и христиан. Святой Иероним, в то время находившийся в Вифлееме, выразил чувства многих, написав, что «ярчайший свет во всей земле погас» и что «в одном городе погиб весь мир»[279].

Сообщения о смерти Рима в то время были сильно преувеличены. Но кого или что надо винить в том, что римское величие испарилось? Не успела улечься пыль после разорения города в 410 году, как все начали показывать пальцами друг на друга. Язычники, разумеется, обвиняли в этой последней напасти христиан. В результате через несколько лет после нападения бывший язычник берберского происхождения по имени Аврелий Августин, родом из Тагаста (Сук-Ахрас в Алжире), почувствовал необходимость защищать свою новую веру. Будущий святой Августин сделал попытку опровергнуть критиков в своем главном труде «О Граде Божьем против язычников». В этой работе открывается серьезное расхождение между христианским учением и античным видением мира. Августин порицает римлян за то, что они гонятся за земными радостями и стремятся к предметам преходящим[280]. Римский образ жизни и в самом деле состоял в упорном стремлении к мирской славе. Римский правящий класс всегда действовал – или, по крайней мере, полагал, что действует, – для общественного блага. Писатели вроде Цицерона призывали римлян воплощать гражданские ценности и добродетели, посвящать себя благу общества и тем самым получать почести и для своей страны, и для себя. Римская религия была направлена на достижение этих целей: богов почитали и приносили им жертвы не для того, чтобы обеспечить душе место в загробной жизни, а чтобы они даровали благосклонность и преимущества здесь и сейчас, – эти своего рода договорные отношения выражались в юридической фразе do ut des (я даю, чтобы ты дал). Единственный вид бессмертия, которого мог желать римлянин, состоял, выражаясь словами Цицерона, в том, чтобы память об имени не угасала после смерти, желательно за героические подвиги во имя отечества[281].

Империя должна пасть. На картине 1890 года вождь Аларих спокойно наблюдает, как его варварское племя вестготов разоряет Рим

Жозеф-Ноэль Сильвестр «Разграбление Рима варварами в 410 году» (1890) / Коллекция музея Поля Валери / Wikimedia Commons;

Христианство серьезно подрывало римские гражданские добродетели и жажду мирской славы. Широкая пропасть пролегла между римским «градом земным» – с его погоней за престижем, почестями и славой – и христианским «градом Божьим», доступ в который давался путем молитвы, созерцания и отказа от мирских притязаний. Раннее христианство было пропитано потусторонностью, которая предполагала, что относиться к земному миру нужно с безразличием и даже презрением. Важна была участь души после смерти, а не материальная выгода и не стремление к славе в служении Риму и империи. Как написал выдающийся современный историк, в христианском обществе «явно не нашлось почетного места для римского солдата»[282]. Высокое положение давалось скорее священнослужителям. Высшим выражением отказа от земных наград стало монашество, когда люди удалялись от широкого политического сообщества, чтобы предаваться духовному созерцанию. Само слово «монах» происходит от греческого μόνος (монос), что означает «один, единственный, в одиночестве»[283].

Теория о том, что Римская империя пришла в упадок и развалилась из-за массового обращения людей в христианство, держалась долго и прочно. Самый знаменитый и влиятельный ее представитель и выразитель – английский историк XVIII века Эдвард Гиббон, сетовавший на то, что римская военная мощь оказалась погребена в стенах монастырей, что клирики проповедовали «терпение и робость» и что огромные деньги теперь уходили не войску, а монахам и монашкам, «этим бесполезным толпам обоих полов, которые только и умели, что настаивать на пользе воздержания и целомудрия». Более современный английский историк Арнольд Хью Мартин Джонс рассуждал похожим образом и отмечал, что христианство породило слишком много «ртов-бездельников» – монахов и монахинь, посвящавших себя духовным делам вместо военных или хозяйственных. Джонс утверждал, что церковь не только завладела большей частью национального богатства, чем когда-либо было в распоряжении имперской бюрократии, но еще и с тем же успехом обирала бедных[284].

Упадок и разрушение Римской империи нельзя было объяснить какой-либо одной причиной или событием, скорее к нему привели различные сложные процессы. Христианство – лишь одна из 210 (столько в 1984 году насчитал один немецкий историк) причин падения империи, которые упоминались в течение веков[285]. В этом списке есть все – от землетрясений и чумы до понижения температуры. Туда входят проблемы, связанные с нехваткой рабочей силы и вторжениями германских племен; проблемы здоровья в виде подагры, малярии, отравления свинцом и ртутью; экологические проблемы: обезлесение, засуха, деградация почв; социальные проблемы: плохое образование, расовая дискриминация, гендерное равенство и эмансипация рабов; моральное разложение: обжорство, гедонизм, гомосексуализм и проституция; а также милитаризм, индивидуализм и жажда славы. Вдобавок в этом обвиняли противоположные вещи, например пассивность, бездеятельность, целибат и даже импотенцию – последняя якобы развивалась из-за чрезмерного пребывания в горячих ваннах на римских курортах.

Многие из этих теорий рассказывают нам не только о самой Римской империи, но и о волнениях и предпочтениях тех эпох, когда они были созданы. Например, в 1916 году, когда в физической антропологии и социальных науках (а вскоре и в определенных опасных политических кругах) стали продвигаться теории о различиях расовых характеристик, один американский историк предположил, что упадок Рима может быть связан с тем фактом, что Рим стал «нацией бывших рабов и их детей» – иммигрантов из дальних стран, не обладавших суровыми старинными римскими доблестями[286]. Десятилетие спустя выдающийся русский историк, бежавший от Октябрьской революции, определил, что причиной падения было разрушение городского класса «буржуазии» из-за объединения по классовому признаку римских солдат и сельского «пролетариата»[287]. В 1940 году один ученый, свидетель подъема движения «Новые женщины» в Америке после Первой мировой войны, указывал в качестве фактора, способствовавшего упадку Рима, «необузданное распутство, развязность, разнузданность и безнравственность» римских женщин[288]. Потом в 1950 году видный французский историк, дважды свидетель того, как его страну захватывали немцы, говорил о том, что Римскую империю «убили банды германцев, которым удалось прожить на границах империи несколько веков и не стать цивилизованными»[289].

Первые три теории – о расовом загрязнении, пролетариате и женщинах – не нашли много последователей. В последующие десятилетия многие историки сильно критиковали четвертую – о том, как варвары-германцы прорывают границы, – именно она так сильна в массовом сознании. Эти ученые говорят не о безжалостных варварских побоищах, а о «трансформации» империи, когда римские власти «давали место» новым иммигрантам из-за Рейна и Дуная[290]. Такие воззрения отражают ценности, связанные с мультикультурностью и культурным релятивизмом, преобладающие в академическом мире, а также в послевоенном политическом консенсусе в Европе, когда не хочется вспоминать, как тяжеловооруженные германцы прорываются через границы других стран в поисках Lebensraum[291]. Позднее некоторые английские историки вновь стали обращаться к этому более мрачному взгляду: писали о том, какими насильственными и жестокими были эти вторжения, и подчеркивали утрату грамотности, благополучия и культурных ценностей, лежавших в основе римской цивилизации, – не говоря уже о материальных удобствах: банях, черепице и качественных горшках[292].

Ясно, что причин падения Рима множество, но вторжения варваров, несомненно, стали решающим фактором. Их роль подчеркивает в своем авторитетном трехтомном 1500-страничном труде о поздней Римской империи Арнольд Хью Мартин Джонс, впервые опубликовавший эту работу в 1964 году[293]. Его вывод заключался в «простом, но довольно-таки старомодном взгляде»: «нападения варваров, вероятно, сыграли важнейшую роль в падении Запада». Германские племена в конце IV и в V веке с политической и военной точек зрения сильно отличались от разрозненных отдельных шаек, проникавших через границы несколько веков назад. Более интенсивное и эффективное земледелие привело к тому, что население выросло, а военная организация стала мощнее, что, в свою очередь, способствовало образованию более крупных племенных групп, или, словами историка Питера Хизера, «суперструктур»[294]. Примерно в 370-е годы сюда примешались еще и гунны, по словам античного историка Аммиана Марцеллина, «семя и начало всего этого несчастья и многообразных бедствий»[295]. Эти кочевники из степей Центральной Азии были отличными всадниками со страшным оружием – у них были мощные луки, а стрелы могли пробить железо. Эти свирепые воины заставили готские племена бросить свои территории вдоль Днепра, запустив массовую миграцию. Римский император на востоке, Валент, позволил бежавшим готам перейти Дунай и поселиться во Фракии. По мнению Аммиана, то, что бесчисленные «варварские толпы» перешли разлившийся из-за дождей Дунай, и вызвало крушение римского мира[296].

Последовал гуманитарный кризис. Голод приводил к истощению. Семьи в отчаянии продавали в рабство детей в обмен на собачье мясо: расценки были одна собака за одного ребенка. Из-за плохого обращения со стороны римлян восстали готы, и летом 378 года в битве близ Адрианополя (современный Эдирне в Турции) римляне потерпели катастрофическое поражение, а Валент погиб на поле боя. Тогда готы опустошили Фракию, а затем, усмиренные преемником Валента Феодосием, поселились к югу от Дуная в черте империи – пример того, как римляне «дали место» готам.

В последующие несколько десятилетий рушились границы империи, которые римляне столько веков так упорно размечали, охраняли и защищали. Зимой 406/7 года через Рейн в огромных количествах перешли германские племена вандалы и свевы, бежавшие от гуннов, неуклонно двигавшихся на запад. Сами гунны под предводительством Аттилы перешли Рейн в 451 году, но близ города Шалон войска римлян и вестготов его разгромили. Тогда Аттила двинулся в Италию, намереваясь заявить, что возьмет себе в невесты сестру императора Валентиниана III, а в качестве приданого – половину Западной империи. (Свободолюбивая сестра Валентиниана Гонория, чтобы не вступать в нежеланный брак, отправила Аттиле кольцо – а он небезосновательно оценил этот жест как свадебное предложение.) Получив от Валентиниана отпор, Аттила (выражаясь словами Гиббона, «негодующий влюбленный») прошелся по Северной Италии и разграбил с десяток городов, в том числе (даем современные названия) Падую, Павию, Бергамо, Виченцу, Верону и Милан. Три месяца он осаждал Аквилею, также известную как Roma Secunda, Второй Рим, один из крупнейших и богатейших городов Адриатического побережья с населением около 100 000 человек. Аттила уже собирался снять осаду и уйти, как вдруг увидел, как с одной из городских башен слетают аисты. На самом деле это было просто начало их ежегодного перелета в Африку, но Аттила увидел в них благоприятное знамение: птицы, рассудил он, покидали обреченный город. Он возобновил осаду, пробил стену и сровнял город с землей.

* * *

К теории вторжения стали снова обращаться потому, что она подкрепляется недавними научными исследованиями в области климатических изменений и их роли в судьбе Рима. Изучение годовых колец деревьев, образцов льда, ледников, сталактитов, пыльцы в морских отложениях и изменения солнечной активности, которые можно отследить радиоуглеродным методом, показывает, что империя страдала и угасала в соответствии с климатическими условиями и что неблагоприятные и непредсказуемые погодные явления приводили к неконтролируемым проблемам в римской экономике и политике[297].

В первые несколько веков погода в Римской империи по большей части была хорошая. С 100 по 200 год условия для сельского хозяйства были в основном оптимальными: погода стояла теплая и влажная, сильных изменений или событий, нарушавших равновесие (кроме извержения Везувия), было мало. Данные показывают, что ледники в Альпах и морские льды в Гренландии отступали, а по сталактитам в пещерах Австрии и Турции видно, что температура и уровень осадков были относительно стабильны. Температура в июле на территории римской Британии была на 1 градус Цельсия выше, чем в 1950-е годы, что позволяло римлянам производить там вино.

Если сейчас нас беспокоят катастрофические тенденции потепления, у римлян были насущные причины волноваться по поводу обратного. Утолщение дрейфующего льда в Гренландии и увеличение Большого Алечского ледника в Швейцарии указывают на то, что в начале III века погода стала более холодной, сухой и непредсказуемой. Эти климатические изменения – в частности, суровая засуха в конце 240-х годов – могли привести к еще одному из многочисленных кризисов III века. В 252 году епископ Карфагенский Киприан в проповеди верующим в ужасающих деталях описывал симптомы новой страшной болезни, ныне известной как Киприанова чума. Эта чрезвычайно заразная инфекция вызывала лихорадку, рвоту, кровавый понос, гниение конечностей и глазные кровотечения – эти жуткие симптомы заставили современных историков предполагать, что возбудителем инфекции мог быть филовирус, похожий на вирус Эбола и Марбург[298]. Хотя уровень смертности из-за нехватки надежных источников установить невозможно, пандемия продолжалась более 12 лет. В какой-то момент в Риме ежедневно умирало до 5000 человек, а население Александрии, вероятно, уменьшилось вдвое.

Этот смертельный патоген, по всей вероятности, пришел из Тропической Африки, а засуха столетие спустя привела к другим ужасным угрозам, пришедшим на этот раз с востока. В то время, когда во второй половине IV века в Западной Европе снова стало устанавливаться тепло, в Центральном Китае случилась климатическая катастрофа: годовые кольца можжевельников указывают на периоды крайней засухи в течение нескольких десятков лет. Судя по псевдотсугам[299] в Нью-Мексико и деревьям каури в Новой Зеландии, виновато в этом южное колебание Эль-Ниньо в Тихом океане. Как бы там ни было, в Центральной Азии наступила суровая засуха и голод, и почти наверняка именно это заставило гуннов вырваться из Евразийской степи. Следствием стали панические массовые миграции готов через Восточную Европу и, наконец, ужасные проблемы, которые отчаянно и безуспешно пытались решить римляне.

* * *

Поход Аттилы в Италию закончился до того, как гунны добрались до Рима. Когда Аттила шел на юг, посольство, прибывшее для переговоров с ним, возглавлял не император Валентиниан, который сбежал, а римский аристократ, которому было более 60 лет, – папа Лев I, позднее ставший известным как Лев Великий.

Лев, облаченный в церемониальное одеяние, встретился с Аттилой в Амбулее близ Равенны, которая стала в 402 году столицей Западной Римской империи (из-за болот и рек там можно было меньше бояться нападений, чем в Риме или Медиолане). Облачение священнослужителя и ораторское мастерство Льва сильно впечатлили вождя гуннов, как, впрочем, и весомая сумма денег, которую он дал Аттиле в обмен на то, что он уйдет из Италии. Несколько лет спустя, в 455 году, когда у ворот Рима появился вождь вандалов Гейзерих, Льву не так повезло. Папа вышел навстречу вождю, и ему удалось добиться обещания, что вандалы не станут убивать людей и жечь дома, – в общем и целом они сдержали обещание и две недели своего досуга в Риме уносили статуи и снимали с римских зданий золото, серебро и драгоценные камни.

Во время этих вторжений главную роль на себя брал скорее папа, чем император. В последующие десятилетия и столетия власть и важность папы и церкви возрастала. Папы, эти почитаемые и влиятельные фигуры, воплощавшие и религиозную, и политическую власть, возьмут на себя управление и вместе со своими епископами примут на себя те роли, которые раньше играли императоры и другие римские официальные лица. Тем временем Римско-католическая церковь стала самым крупным в Западной Европе землевладельцем после государства, и, говоря словами одного историка, «знать беднела, а церковь богатела»[300].

Восточная империя продержалась до 1453 года, когда турки-османы взяли Константинополь – это событие отмечает конец Римской империи. А вот Западная империя была разрушена одним сентябрьским днем в 476 году в Равенне с падением последнего западного императора. По иронии судьбы его звали Ромулом. Ему было всего 16 лет, его знали под титулом августул, то есть «маленький август». На трон его возвел отец, римский военачальник по имени Флавий Орест, который в 475 году сверг правившего тогда западного императора с помощью германских наемников, а им, в свою очередь, предложил земли в Италии. Когда Орест отказался выполнять обещание, наемники восстали.

Под предводительством солдата по имени Одоакр они победили и убили Ореста. 4 сентября 476 года Одоакр со своими войсками взял под контроль Равенну и отстранил Ромула Августула от власти. К мальчику-императору проявили снисходительность, которой удостоился мало кто из его предшественников: Одоакр отправил его доживать свой век в роскошной вилле на юге Италии.

Одоакра провозгласили царем, но, что примечательно, не императором – по-видимому, его не интересовал этот титул и должность. Документы он подписывал Regis Odoacris и Odovacer Rex, то есть называл себя просто Одоакром Царем (правда, он все-таки немного изменил свое имя на римский манер и иногда называл себя Флавием Одоакром). На монете, отчеканенной на следующий год в Равенне, он изображен без императорских регалий, титулов и символов. Вместо этого у него характерная стрижка «под горшок» и усы. У римлян усы были такой редкостью, что для них даже не существовало слова в латинском языке.

Западная империя пала в 476 году, но во многих отношениях Римская империя не погибла, и не только в том смысле, что на востоке она просуществовала со столицей в Константинополе до 1453 года. Наследие Рима остается с нами. Рим продолжается в законах большинства европейских стран, на стадионах, где мы смотрим спортивные соревнования, и в тысячах слов (кандидат, цирк, куратор, овация, спектакль, триумф), которые вошли в наш словарь. В сущности, латинские корни имеет около 60 % английских слов – многие пришли через французский, где латинских слов еще больше. Рим оставил глубочайший отпечаток на западной политической культуре. В XV веке, особенно во Флоренции, интеллектуалы возрождали античные понятия патриотизма, свободы, гражданской добродетели и общего блага – ценности римского «града земного», который столько веков был погребен под христианским «градом Божьим». Эта вновь открытая важность града земного, жизни здесь и сейчас, а не просто ради жизни после смерти, – образования, суда и законодательства в светском обществе – привела к возникновению современного мира.

На этой монете, отчеканенной в Равенне в 477 году, изображен вождь готов, свергший последнего императора на Западе. Битловская прическа и усы говорят о том, что перед нами варвар

© The Trustees of the British Museum / Wikimedia Commons, CC 4.0;

«Ренессанс» XV века означал прежде всего возрождение многих политических, эстетических и философских ценностей древних римлян. Эти идеи и ценности, особенно свобода, равенство и демократия, вновь оживут в эпоху революций в Америке и во Франции. Как когда-то писала Ханна Арендт, без классического примера греков и римлян «ни один деятель Революции по обе стороны Атлантики не отважился бы на действия, которые оказались беспрецедентными»[301]. Пусть свержение Тарквиния Гордого было в лучшем случае преувеличением, а в худшем – вообще вымыслом, но для тех, кто желал сбросить ярмо монархии и учредить республику, это был вдохновляющий пример для подражания.

Чем римским прототипам и примерам обязаны Соединенные Штаты, видно не только в архитектуре многочисленных зданий в федеральном стиле, таких как Капитолий штата Виргиния, за основу которого Томас Джефферсон взял храм эпохи Августа – Мезон Карре в Ниме. Это понятно и по тому, как отцы-основатели были верны героям и принципам, по выражению Джона Адамса, «бессмертного Рима». Дух Вечного города возродился близ Бостонской гавани и на берегах Потомака и Делавэра. Сэмюэл Адамс с гордостью провозглашал, что его сограждане нашли «римский Дух», а Джордж Вашингтон хвалился тем, что его войска действовали «по тем же принципам, что двигали армии Рима во дни его славы». Мало кто в Америке удивлялся, когда политики и журналисты брали себе античные псевдонимы Цицерон, Аттик и Публий, когда Дженкинс-Хилл в Вашингтоне переименовали в Капитолий или когда доктор Джозеф Уоррен, прибывший произнести речь в Старом южном доме собраний в Бостоне в марте 1775 года, облачился в тогу[302].

У Рима, как мы видели, была и темная сторона, и она тоже оставила свои следы. Соединенные Штаты в XVIII и XIX веках следовали примеру римлян в рабовладении – соотношение рабов и граждан один к трем в Риме эпохи Августа почти такое же, как в Соединенных Штатах в 1820 году[303]. При этом различие между римским рабством и более новыми его формами в Соединенных Штатах, Карибском регионе и Бразилии было в отношении к расовой принадлежности и цвету кожи. Нынешние белые супрематисты и ультраправые активисты считают, что их стремления воплощены в «белой» римской цивилизации; отсюда римская символика на марше «Объединенных правых» в Шарлоттсвилле, Виргиния, в августе 2017 года и римские шлемы на головах альтернативных правых демонстрантов в Вашингтоне во время штурма Капитолия в январе 2021 года.

Конечно, древнеримское общество, как и большинство обществ древности, было патриархальным и женоненавистническим. При этом понятия «белого» и расовой чистоты для римлян не имели или почти не имели значения. В своих статуях и скульптурных портретах они не стремились (вопреки одной ошибочной теории) изображать белую кожу – на самом деле эти статуи раскрашивались. Нет никаких указаний на то, что римляне высоко ценили белую кожу. Совсем наоборот, в некоторых случаях белая кожа могла считаться признаком слабости и мягкости – и светлая кожа Юлия Цезаря, наряду с его худобой и «расстройством головы», была одной из черт, которую Плутарх считал его недостатком[304]. Белая кожа также необязательно считалась привлекательной. Конечно, поэты вроде Овидия иногда писали с нежностью о «белоснежной шее» любовницы, но также они воспевали и смуглую кожу[305]. «В тебе нет ничего привлекательного, кроме нежно-белого цвета кожи, – фыркает женский персонаж своей сопернице в диалоге сатирика II века Лукиана, – но ведь этого не любят»[306]. В то же время Ювенал высмеивал внешность германцев:

Кто поразится глазам голубым у германцев,Прическам их белокурым, из влажных кудрей торчащих рогами?[307]

Капитолий штата Вирджиния, 1860-е годы. Слово «капитолий» отсылает к Капитолийскому холму – стратегическому, символическому и религиозному сердцу Рима. Римский сенат открывал каждое новое собрание in Capitolio – на вершине Капитолия

Библиотека Конгресса США / Wikimedia Commons

Если у римлян было мало распространено плохое отношение к разным расам, то это потому, что они сами представляли собой расовую и этническую смесь. Как мы видели, Рим с самого своего мифического начала был разнородным и мультиэтническим – «открытым обществом», построенным во многом на терпимости и плюрализме. Как показало одно демографическое исследование, лишь небольшая часть людей, гулявших по римским улицам, «могла доказать свое чисто италийское происхождение»[308]. Это этническое разнообразие доходило до всех уровней римского общества и управления. Септимий Север по отцу был североафриканского происхождения, а в 139 году бербер из римской провинции Нумидии в современном Алжире Квинт Лоллий Урбик стал наместником Британии. Далее, успех Рима (как мы тоже уже видели) был основан на политике неограниченной иммиграции и принятии людей разной этнической принадлежности: самнитов, галлов, греков и готов. Быть «римлянином» не означало иметь какие-то конкретные этнические корни – это была поглощающая и широкая юридическая и культурная идентичность (зафиксированная в конечном итоге Эдиктом Каракаллы). У римлян была даже своя форма политкорректности: Август упразднил гладиаторов, одетых самнитами и галлами, так как эти бывшие враги, как и многие другие, стали римлянами.

В самом деле, если немалая часть мира стала Римом при Августе и его наследниках, то во многом стали римлянами и мы. Во многих местах и во многих отношениях, культурно, юридически и политически, orbis Romanus продолжает жить. Гордое хвастовство Клавдиана – «Могуществу Рима не будет конца» – можно читать не как заявление, высказанное в те времена, когда империя была на грани крушения, а как пророчество о будущем, в котором римская культура, политика и мысль будет жить и процветать еще тысячи лет.

Я благодарен Ливии Галанте и Полу Кристалу за то, что прочли и прокомментировали большие куски этой рукописи. Много раньше и в гораздо более сокращенных вариантах ее читали Пол Эрдкэмп и Скотт Перри. Наташа Броуд давала хорошие советы по стилистике, а Джордж Блюменталь помог с примечаниями. Все ошибки и погрешности, неизбежно оставшиеся в книге, увы, лишь мои.

Я снова в долгу перед командой Black Inc. за их воодушевление и тот профессионализм, с которым они следят за книгой от рукописи до тома: спасибо, Крис Фейк, Джо Розенберг, Софи Уильямс, Мэрилин де Кастро и Амелия Уиллис. Также спасибо Ребекке Вауэрт за вычитку и Гарри Казенсу за указатель.

Как всегда, два человека заслуживают отдельной благодарности. Я глубоко благодарен Мелани за неизменную любовь и поддержку: Ubi tu Gaia, ego Gaius[309]. Эта книга посвящена Кристоферу Синклеру-Стивенсону, чья мудрость и наставничество были, как и его дружба, бесценны для меня последние 30 лет.

Сенека. О природе. 6.8. Перевод Т. Ю. Бородай. Рассказ Сенеки неточен: очевидно, для него «две скалы» и водопад находятся внутри болота. Этот вопрос обсуждается здесь: Vantini G. Da Dove Viene l’Acqua del Nilo? Ricerche e Risposte di Antichi Scienziati // Piroga Vol. 8. 2004. P. 89–90.

Дион Кассий. Римская история. 60.19.2. Перевод под редакцией А. В. Махлаюка. (Нумерация книг «Римской истории» Диона Кассия приводится по изданию: Cassii Dionis Cocceiani historiarum Romanarum quae supersunt, 3 vols., Ed. Boissevain, U.P. Berlin: Weidmann, 1:1895; 2:1898; 3:1901, Repr. 1955. – Прим. пер.)

Это слово происходит от названия ионийских греков и означает «грек» либо вообще любой «иностранец». – Прим. пер.

О свинцовом загрязнении см.: McConnell J. R. et al. Lead Pollution Recorded in Greenland Ice Indicates European Emissions Tracked Plagues, Wars, and Imperial Expansion During Antiquity // PNAS Vol. 115 (22). 2018; он же, Pervasive Arctic Lead Pollution Suggests Substantial Growth in Medieval Silver Production Modulated by Plague, Climate, and Conflict // PNAS Vol. 116 (30) (2019). О затонувших кораблях см.: Parker A. J. Ancient Shipwrecks of the Mediterranean and the Roman Provinces. Oxford: Tempus Reparatum, 1992. fig. 3.

Полибий. Всеобщая история. Том I. Книги I–V. Перевод Ф. Г. Мищенко.

См.: Redford D. B. The Literary Motif of the Exposed Child // Numen Vol. 14. 1967. P. 209–228.

См.: Cornell T. J. Aeneas and the Twins: The Development of the Roman Foundation Legend // Proceedings of the Cambridge Philological Society No. 21. 1975. P. 1–32.

Тит Ливий. История Рима от основания города. Том I. Предисловие и 1.4. Редакторы переводов М. Л. Гаспаров и Г. С. Кнабе.

День рождения Рима (ит.). – Прим. пер.

См.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Ромул. 59.1. Перевод С. П. Маркиша.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 1.8.

Там же. 1.9.

Цит. по: Cornell T. J. Aeneas and the Twins. Op. cit. P. 8, note 3.

См.: Strasburger H., Zur Sage von der Gründungs Roms. Sitz. d. Heidelberger Akad. d. Wiss., Philos.-Hist. Kl., Heidelberg: Universitātsverlag Winter, 1968. Эту теорию рассматривает и отвергает Корнелл: Cornell T. J. Aeneas and the Twins. Op. cit. P. 8–9.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 1.9.

Carandini A. Rome: Day One, trans. Stephen Sartarelli. Princeton: Princeton University Press, 2018.

О сложной проблеме продолжительности жизни см.: Hopkins K. On the Probable Age Structure of the Roman Population // Population Studies Vol. 20. 1966, P. 264; P. Saller R. P. Patriarchy, Property and Death in the Roman Family. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; Scheidel W. Progress and Problems in Roman Demography / Ed. W. Scheidel. Debating Roman Demography. Leiden: Brill, 2000. P. 42. Благодарю Ливию Галанте за помощь в этом вопросе.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 5.21.

Bellen H. Metus Gallicus-Metus Punicus: Zum Furchtmotiv in der Römischen Republik. Stuttgart: Franz Steiner, 1985; Rosenberger V. The Gallic Disaster // The Classical World Vol. 96. 2003. P. 365–373.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 8.8.

Scullard H. H. A History of the Roman World, 753 to 146 BC. Abingdon, Oxon: Routledge, 1980. P. 151.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Пирр. 21.

Полибий. Всеобщая история. 1.10.

Там же. 1.13.

Там же. 1.20.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 21.4. Перевод Ф. Ф. Зелинского.

Полибий. Всеобщая история. 3.17.

Там же. 3.34.

См.: Scullard H. H. The Elephant in the Greek and Roman World. Cambridge: Cambridge University Press, 1974. P. 174–177.

Shean J. F. Hannibal’s Mules: The Logistical Limitations of Hannibal’s Army and the Battle of Cannae, 216 BC // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte Vol. 45. 1996. P. 75.

Полибий. Всеобщая история. 9.24.

Там же. 3.55.

То есть Италии. – Прим. пер.

Силий Италик. Пуника. 1.50.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 22.57. Римляне также приносили в жертву греческую и галльскую пару в 228 и 113 годах до н. э. Об этих шокирующих эпизодах см.: Erdkamp P., War, Vestal Virgins, and Live Burials in the Roman Republic / M. Dillon, C. Matthew (eds). Religion and Classical Warfare. II: The Roman Republic. Barnsley: Pen & Sword, 2020. P. 180–215.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 22.51.

Там же. 22.54.

Ridley R. T. To Be Taken with a Pinch of Salt: The Destruction of Carthage // Classical Philology Vol. 81 (2). 1986. P. 140–146.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Марцелл. 21.1.

Лукиан. Зевс трагический (33). – Прим. ред.

Перевод Н. С. Гинцбурга. – Прим. ред.

Гораций. Послания. 2.1. Перевод Н. С. Гинцбурга. 2.1.156–7.

У Горация agrestis – букв. сельский, в переносном значении – грубый, неотесанный. Сравните с переводом А. А. Фета:

Марк Порций Катон. О медицине. Переведено по: M. Catonis praeter Librum De Re Rustica Quae Extant. Ed. H. Jordan, 1860. Fr. 1.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Марк Катон. 23.2.

Тит Ливий. История Рима от основания города. 3.48.

Позолоченный век (англ. Gilded Age) – период в истории США с 1870-х до 1890-х годов, для которого характерен бурный экономический рост при нарастающих социальных противоречиях. – Прим. ред.

Полибий. Всеобщая история. 6.53.

Аппиан. Римская история. Гражданские войны. 1.34 и 1.35. Перевод С. А. Жебелёва.

Там же. 1.39.

Веллей Патеркул. Римская история. 2.16.

Аппиан. Римская история. Гражданские войны. 1.60.

Там же.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Издание второе, исправленное и дополненное. Т. I. Перевод В. М. Смирина. М.: Наука, 1994. – Прим. ред.

Валерий Максим. Достославные деяния и изречения. 7.6. Перевод С. Ю. Трохачева.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 17.2.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий. 1.6. Перевод М. Л. Гаспарова.

Там же. 1.49.

Дион Кассий. Римская история. 63.20.

См. Ruth Mazo Karras, Active/Passive, Acts/Passions: Greek and Roman Sexualities // The American Historical Review / Vol. 105 (October 2000), P. 1250–1265; Judith P. Hallett and Marilyn B. Skinner, eds., Roman Sexualities (Princeton: Princeton University Press, 1997), в особенности: Jonathan Walters (P. 29–44), Holt N. Parker (P. 47–65), Anthony Corbeill (P. 99–128).

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий. 1.7.

Там же. 1.74.

Там же. 1.51.

Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Том II (62–43 до н. э.). Перевод В. О. Горенштейна. М.: Издательство Академии наук СССР, 1962. – Прим. ред.

Марк Туллий Цицерон. Речь в защиту Публия Сестия. 45.96–98. Перевод В. О. Горенштейна.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 14.1–2.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Красс. 16.5.

Там же. 32.3.

Гай Юлий Цезарь. Гражданская война. 1.7.1. Перевод М. М. Покровского.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 32.5.

Аппиан. Римская история. 2.35.

Более расхожий вариант по-русски – жребий брошен. У Аппиана: ὁ κύβος ἀνερρίφθω – пусть кубик будет брошен; у Плутарха ἀνερρίφθω κύβος – пусть будет брошен кубик/кость; у Светония iacta alea est – жребий брошен. Некоторые исследователи полагают, что правильное чтение Светония должно быть iacta alea esto – пусть жребий будет брошен. – Прим. пер.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий. 32.1.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей. 1.32.

Гай Юлий Цезарь. Гражданская война. 1.15.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей. 60.3.

Там же. 63.2.

Речь идет о клиентеле – форме зависимости клиентов от патронов в Древнем Риме. – Прим. ред.

Там же. 77.4.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий. 40.1.

Марк Туллий Цицерон. Филиппики. 3.5.12. Перевод В. О. Горенштейна.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 57.3.

Там же. 62.5.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Брут. 23.4 и 13.11.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 63.6.

Там же. 66.13.

Шекспир В. Юлий Цезарь. Акт III, сцена 1. Перевод И. Б. Мандельштама. – Прим. ред.

Там же. Акт V, сцена 5. – Прим. ред.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Август. 2.15.

Grebe S. Augustus’ Divine Authority and Vergil’s Aeneid // Vergilius Vol. 50. 2004. P. 35–62.

Когномен Агриппа, вероятно, происходит от лат. aegre partus («трудно рожденный»). Словом agrippae называли детей, родившихся вперед ногами.

Syme R. The Roman Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1960. P. 11.

Веллей Патеркул. Римская история / Немировский А. И., Дашкова М. Ф. – Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1985. – Прим. ред.

Эта теория принадлежит Эдуарду Бухнеру и выдвигается в работе Solarium Augusti und Ara Pacis // Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts, Römische Abteilung Vol. 83. 1976. P. 319–365. Недавно эту теорию подвергли сомнению: см. Frischer B. Edmund Buchner’s Solarium Augusti: New Observations and Simpirical Studies // Rendiconti: Atti della Pontificia Accademia Romana di Archeologia Vol. 89. 2017. P. 1–73.

Страбон. География. 5.3.8. Перевод Г. А. Стратановского.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. 3.68. Перевод Н. Г. Майоровой.

Adopt-a-Highway – рекламная кампания, которая проводится в основном в США и Канаде и направлена на поддержание чистоты автомобильных дорог. Любая организация очищает выбранный участок от мусора, а в обмен на это указывает свое название на табличке в том районе, за которым ухаживает. – Прим. ред.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Гай Калигула. 23.2.

Рынок и портик также приписывают Августу, который предположительно построил их в честь Ливии. О роли Ливии см.: Flory M. B. Sic Exempla Parantur: Livia’s Shrine to Concord and the Porticus Livia’ // Historia Vol. 33. 1984. P. 309–330; Purcell N. Livia and the Womanhood of Rome // Proceedings of the Cambridge Philological Society Vol. 32. 1986. P. 89, 102, прим. 64 и 65.

Bradley K. Slavery and Society at Rome. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 12.

Gordon M. L. The Nationality of Slaves under the Early Roman Empire // The Journal of Roman Studies Vol. 14. 1924. P. 108.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. 80.9. Перевод С. А. Ошерова. Также см: Плиний Старший. Естественная история. 24.22. Перевод Б. А. Старостина.

Страбон. География. 14.5. Перевод Г. А. Стратановского.

Bradley K. Slavery and Society at Rome. Op. cit. P. 59.

О рабах Ливии см.: Ibid. P. 60. О Гае Цецилии Исидоре: Плиний Старший. Естественная история. 33.135.

См. Szakats A. Slavery as a Social and Economic Institution in Antiquity with Special Reference to Roman Law // Prudentia Vol. 7. 1975. P. 33–45, особенно P. 37–38.

Гораций. Сатиры. 1.6.76–78. Перевод М. А. Дмитриева.

Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. 123.3. Перевод В. О. Горенштейна.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. 47.5.

Петроний. Сатирикон. 28.7–8. Перевод А. К. Гаврилова (проза), Б. И. Ярхо (стихи).

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. 47.7.

См.: Jennifer Trimble, The Zoninus Collar and the Archaeology of Roman Slavery // The American Journal of Archaeology / Vol. 120 (July 2016). P. 447.

См. Jennifer A. Glancy, Slaves and Slavery in the Matthean Parables // Journal of Biblical Literature / Vol. 119 (Spring 2000). P. 67.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. 114.6.

Гораций. Послания. 1.7.14.

Вергилий. Буколики. 1, 70–1. Перевод С. В. Шервинского.

Тацит. Анналы. 1.10. Перевод А. С. Бобовича. Об «истории Лукреции» см.: Christina S. Kraus, Initium Turbandi Omnia a Femina Ortum Est: Fabia Minor and the Election of 367 BC // Phoenix / Vol. 45 (Winter 1991). P. 314–325. О «похищении» Ливии в этом контексте: Strunk T. E. Rape and Revolution: Livia and Augustus in Tacitus Annals // Latomus Vol. 73. 2014. P. 126–148.

Тацит. Анналы. 1.10.

Дион Кассий. Римская история. 57.12.

Тацит. Анналы. 1.10.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Тиберий. 3.23.

Там же. 3.24.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Калигула. 4.2–3.

Тацит. Анналы. 2.69.

Там же. 4.3.

Там же. 4.67.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Тиберий. 3.62.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Калигула. 4.13.

Дион Кассий. Римская история. 59.3.

Тацит. Анналы. 1.1.

Хороший общий обзор см.: Sidwell B. Gaius Caligula’s Mental Illness // The Classical World Vol. 103. 2010. P. 183–206.

Дион Кассий. Римская история. 59.10.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Калигула. 4.29 и 33.

Дион Кассий. Римская история. 59.10.

Там же. 59.15.

Там же. 59.21.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Калигула. 4.25.

Дион Кассий. Римская история. 59.29.

Там же. 59.1.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Клавдий. 5.10.

Там же. 5.3.

Дион Кассий. Римская история. 60.2.5.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Клавдий. 5.32.

Дион Кассий. Римская история. 60.19.2.

См.: Michael B., Singleton C., Singleton M. Claudius, Elephants and Britain: Making Sense of Cassius Dio 60.21.2 // Britannia Vol. 43, 2022. P. 173–184.

См.: Тацит. Анналы. 11.24–27.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Клавдий. 5.26.

Дион Кассий. Римская история. 60.14.3.

Тацит. Анналы. 11.26.

Греческое прозвище, производное от слова «волчица». – Прим. пер.

Ювенал. Сатиры. 6.122–123. Перевод Д. С. Недовича.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Клавдий. 5.40.

Дион Кассий. Римская история. 61.2.3–4.

Тит Кальпурний Сикул. Эклога IV.

Дион Кассий. Римская история. 62.19.4.

Там же. 61.5.1–2.

Там же. 63.13.1–2.

Цит. в: Eskridge, W. N. Jr. A History of Same-Sex Marriage // The Virginia Law Review Vol. 79. 1993. P. 1445 (Марк Туллий Цицерон. Филиппики. 2.44. – Прим. пер.).

Ювенал. Сатиры. 2.129. Перевод Д. С. Недовича.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон. 6.29.

Тацит. Анналы. 13.13.

Там же. 13.14.

Дион Кассий. Римская история. 61.13.5.

Там же. 61.14.3.

Finley M. I. цит. в: Claassen J-M. The Familiar Other: The Pivotal Role of Women in Livy’s Narrative of Political Development in Early Rome // Acta Classica Vol. 41. 1998. P. 72.

Диатриба – жанр античной литературы, в широком смысле – гневная обличительная устная или письменная речь. – Прим. ред.

Ливий. История Рима от основания города. 34.3.

Эти слова Катона приводятся у Авла Геллия в «Аттических ночах», 10.23. Катон писал около 200 года до н. э., и Геллий, писавший во II веке, отмечает, что это относится к mulieres veteres («женщинам старых времен»).

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. 2.15. См. также Carroll M. Infancy and Earliest Childhood in the Roman World. Oxford: Oxford University Press. 2018. P. 4.

Плутарх. Моралии. Наставление супругам. 48.48. Перевод Э. Г. Юнца.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей. 55.1; Ювенал. Сатиры. 6.95.445. Перевод Д. С. Недовича.

Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах. Предисловие. Перевод Н. Н. Трухиной.

Гораций. Сатиры. 6.86.398–399.

См.: Schultz С. E. Women’s Religious Activity in the Roman Republic. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2006. P. 59.

Гораций. Сатиры. 6.60.3178.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон. 6.38.

Тацит. Анналы. 15.44.

Цит. в: Goodman M. Judaism in the Roman World: Collected Essays. Leiden: Brill, 2007. P. 108. Гудман отмечает неоднозначность и ненадежность немногочисленных источников, где есть информация об этом изгнании (Валерий Максим. 1.3.3. Это место сохранилось лишь в эпитомах византийского периода. – Прим. пер.).

Иосиф Флавий. Иудейские древности. 18.81.5. Перевод Г. Г. Генкеля.

Об этой надписи (ныне утраченной) см.: Wayment T. A., Grey M. J. Jesus Followers in Pompeii: The Christianos Graffito and “Hotel of the Christians” Reconsidered // Journal of the Jesus Movement in Its Jewish Setting Vol. 2. 2015. P. 102–146. Связь этой надписи с христианами подвергается сомнению, напр.: Lampe P. Christians at Rome in the First Two Centuries: From Paul to Valentinus. London: Continuum, 2003. P. 8.

Тацит. Анналы. 15.47.

Дискуссию на эту тему см.: Shaw B. D. The Myth of the Neronian Persecution // The Journal of Roman Studies Vol. 105. 2015. P. 73–100.

Shaw B. D. The Myth of the Neronian Persecution, P. 76. См. также: M.D. Goulder, Did Peter Ever Go to Rome? // Scottish Journal of Theology / Vol. 57 (November 2004), P. 377–396.

Апокрифы Нового Завета. Деяния Петра. Перевод с изд.: The Apocryphal New Testament, being the Apocryphal Gospels, Acts, Epistles, and Apocalypses. Oxford: Clarendon Press, 1924. P. 332–336.

Цикута – ядовитое растение из семейства зонтичных. – Прим. ред.

Тацит. История. 1.4. Перевод Г. С. Кнабе.

Дион Кассий. Римская история. 63.37.2.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон. 6.49.1.

Гомер. Илиада. X 535. Перевод Н. И. Гнедича. – Прим. ред.

Там же. 6.57.2.

Дион Кассий. Римская история. 61.33.1.3c.

Об этих цифрах см.: Chanson H. Hydraulics of Roman Aqueducts: Steep Chutes, Cascades, and Dropshafts // American Journal of Archaeology Vol. 104. 2000. Table 3, P. 52.

Цит. в: Urbanus J. Rome’s Imperial Port // Archaeology Vol. 68. 2015. P. 33 (Элий Аристид. Священные речи. Похвала Риму. 200–201. – Прим. пер.).

Тацит. Анналы. 15.42.

Марциал. Эпиграммы. 7.34.4–5. Перевод Ф. А. Петровского.

Тацит. История. 1.2.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Веспасиан. 8.23.

Там же.

Марциал. Эпиграммы. 1.3.1, 4.

Ювенал. Сатиры. 6.112

Стаций. Сильвы. 1.6.54. Перевод Ф. А. Петровского. О гладиаторах-женщинах см.: McCullough A. Female Gladiators in Imperial Rome: Literary Context and Historical Fact // The Classical World Vol. 101. 2008. P. 197–209.

Стаций. Сильвы. 1.6.57.

Там же. 2.6.26.

Сенека. Нравственные письма к Луцилию. 70.20.

Иосиф Флавий. Иудейская война. 6.414.2.

MacMullen R. Notes on Romanization // The Bulletin of the American Society of Papyrologists Vol. 21. 1984. P. 170.

Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 21.2. Перевод А. С. Бобовича.

Дион Кассий. Римская история. 62.3.1, 4; Тацит. Жизнеописание Юлия Агриколы. 30.4.

MacMullen R. The Unromanized in Rome / Cohen S. J. D., Frerichs E. S. (eds.) Diasporas in Antiquity. Providence: Brown Judaic Studies, 1993. P. 47–64.

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. Перевод по изд.: Bedae Opera Omnia. Cologne, 1612. P. 482.

По этому вопросу см.: Canter H. V. The Venerable Bede and the Colosseum // Transactions and Proceedings of the American Philological Association Vol. 61. 1930. P. 150–164.

О знамении и «экскурсии» Ганнибала см.: Силий Италик. Пуника. 8.654–662 и 12.152–154.

Точная дата извержения в последнее время стала предметом споров. Долго считалось, что все произошло 24 августа, но сомнения вызвал тот факт, что среди развалин Помпей были найдены осенние орехи и фрукты – грецкие орехи и гранаты, – а также отопительные жаровни; на некоторых из жертв была тяжелая шерстяная одежда. Граффити, нанесенные углем, найденные при новых раскопках в пятом районе города в 2018 г., вероятно сделанные в середине октября 79 г., указывают на осень.

Плиний Младший. Письма. 6.13. Перевод М. Е. Сергеенко, А. И. Доватура.

Светоний. Жизнь двенадцати Цезарей. Домициан. 8.23.2.

Плиний Младший. Панегирик. 7.7.

Дион Кассий. Римская история. 68.4.2.

Плиний Младший. Панегирик. 2.3.

Цит. у Светония: Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Август. 2.23.2.

Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.10.15.

Цит. в: Birley A. R. Hadrian / Hornblower S., Spawforth A. (eds.) The Oxford Companion to Classical Civilization. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 356 (История Августов (Historia Augusta). 15, 12–13. Буквально: «Вы даете мне неправильный совет, друзья, если не позволяете мне считать самым ученым среди всех того, кто командует тридцатью легионами. – Прим. пер.).

Birley A. R. Hadrian: The Restless Emperor. London: Routledge, 1997.

Об Адриане в образе Зевса см.: Weinstock S. Divus Julius. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 304–305.

Дион Кассий. Римская история. 69.4.5.

Об использовании Пантеона в качестве зала см.: Godfrey P., Hemsoll D. The Pantheon: Temple or Rotunda / Ed M. Henig M., A. King (eds.). Pagan Gods and Shrines of the Roman Empire. Oxford: Oxford University Committee for Archaeology, 1986. P. 195–209.

См.: Hetland L. M. New Perspectives on the Dating of the Pantheon / Marder T. A., Jones M. W. (eds.) The Pantheon: From Antiquity to the Present. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. P. 79–98.

Дион Кассий. Римская история. 62.4.2.

О римских портах см.: Swaminathan N. Built to Last: How Roman Harbors Have Stood the Test of Time // Archaeology Vol. 67 (March—April 2014), P. 44–47.

История Августов. 23.11.

Там же. 1.4 и 3.6.

Gibbon E. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol I. New York: Harper & Brothers, 1879. P. 95.

Аммиан Марцеллин. История. 23.24.

История Августов. 4.13.6. Об оценках смертности: Littman R. J., Littman M. L. Galen and the Antonine Plague // American Journal of Philology Vol. 94. 1973. P. 243–255.

Tomlin R. S. O. Drive Away the Cloud of Plague: A Greek Amulet from Roman London // Collins R., McIntosh F. (eds.) Life in the Limes. Oxford: Oxbow Books, 2014. P. 197–205.

См.: Jones C. P. Ten Dedications “To the Gods and Goddesses” and the Antonine Plague // Journal of Roman Archaeology Vol. 18. 2005. P. 293–301.

Lectures on the History of Rome. Vol. 3. London: Taylor, Walton and Maberly, 1849. P. 251.

Parker H.M.D. A History of the Roman World from A.D. 138 to 337. London: Methuen, 1935. P. 20.

Duncan-Jones R. P. The Impact of the Antonine Plague // Journal of Roman Archaeology Vol. 9. 1996. P. 108–136.

Цит. в: Duncan-Jones R. P. The Impact of the Antonine Plague. Op. cit. P. 120 (Иероним. Хроника. A174.).

Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. 2.3–4. Перевод А. С. Бобовича.

Янтарный путь – древние торговые пути, по которым янтарь с севера Европы поставляли на юг. – Прим. ред.

См.: Dalby A. Food in the Ancient World from A to Z. London: Routledge, 2003. P. 360.

Марк Аврелий. Наедине с собой. 6.30.

Там же. 4.33.

Дион Кассий. Римская история. 72.36.4.

История Августов. Коммод Антонин. 1.8.

Там же. 11.1–2.

Там же. 10.9.

Плутарх. Моралии. О любопытстве. 520с.

Лонгин. О возвышенном. 44.5–6. Перевод Н. А. Чистяковой.

Harvey B. K. Two Bases of Marcus Aurelius Caesar and the Roman Imperial Succession // Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte Vol. 53. 2004. P. 47.

Harl K. W. Roman Economy, 300 BC to AD 700. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996. P. 216.

Дион Кассий. Римская история. 72.21.2. См. также: Davenport C. Cassius Dio and Caracalla // The Classical Quarterly Vol. 62, 2012. P. 796–815.

Геродиан. История империи. 4.13.

Hare A. J. C. Walks in Rome. Vol. I. London: George Allen, 1893. P. 235.

О том, сколько было бань, см.: Kontokosta A. H. Building the Thermae Agrippae: Private Life, Public Space, and the Politics of Bathing in Early Imperial Rome // American Journal of Archaeology Vol. 123. 2019. P. 46.

См.: Salway B. What’s in a Name? A Survey of Roman Onomastic Practice from c. 700 B.C. to A.D. 700 // The Journal of Roman Studies Vol. 84. 1994. P. 133–134.

Firmicus Maternus. Ancient Astrology: Theory and Practice. Park Ridge, NJ: Noyes Press, 1975. P. 235.

Музоний Руф, переведено по: Johnston J. T. Hilarion’s Letter to His Wife, Child Exposure, and Early Christianity // C. A. Evans, J. H. Johnston (eds.). Scribes and Their Remains. London: T&T Clark, 2020. P. 155.

Там же. P. 154.

Firmicus Maternus. Ancient Astrology: Theory and Practice. Op. cit. P. 234.

Цит. в: Stark R. Reconstructing the Rise of Christianity: The Role of Women // Sociology of Religion Vol. 56. 1995. P 232.

Russell J. C. Late Ancient and Medieval Population // Transactions of the American Philosophical Society Vol. 48. 1958. P. 13.

Frend W. H. C. Martyrdom and Persecution in the Early Church. Oxford: Blackwell, 1965. P. 389.

Существует и эллинизированный вариант имени императора – Гелиогабал. – Прим. пер.

Leonardo de Arrizabalaga y Prado. The Emperor Elagabalus: Fact or Fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 271.

Об этом аксессуаре см.: Icks M. Priesthood and Imperial Power: The Religious Reforms of Heliogabalus, / Blois L. de., Funke P., Hahn J. (eds.). The Impact of Imperial Rome on Religions, Ritual and Religious Life in the Roman Empire: Proceedings from the Fifth Workshop of the International Network Impact of Empire. Leiden: Brill, 2006. P. 173–174.

История Августов. 26.21.1–2.

Есть версия, что Дриада – не имя, а феминитив от «друид». – Прим. пер.

Montgomery H. C. Diocletian’s Ceiling Prices // The Classical Outlook Vol. 21. 1944. P. 45.

Об уровне инфляции см.: Wassink A. Inflation and Financial Policy Under the Roman Empire to the Price Edict of 301 A.D. Historia: Zeitschrift für Alte Geschichte, Bd. 40. 1991. P. 468. О повышении цен: Duncan-Jones R. The Economy of the Roman Empire: Quantitative Studies. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 375.

Kropff A. An English Translation of the Edict on Maximum Prices, also Known as the Price Edict of Diocletian, онлайн:

Гаруспик – жрец в Древнем Риме, который гадал по внутренностям животных, принесенных в жертву. – Прим. ред.

Barnes T. D. Legislation against the Christians // The Journal of Roman Studies Vol. 58, части 1 и 2. 1968. P. 32–50.

См.: Stark R. Reconstructing the Rise of Christianity: The Role of Women. Op. cit. P. 229–244.

Holloway R. R. Constantine and Rome. New Haven: Yale University Press, 2004. P. 50, 163.

Ed. A. Nordh. Libellus de Regionibus Urbis Romae. Lund: C.W.K. Gleerup, 1949.

Того же происхождения русское слово «поганый». – Прим. пер.

Вергилий. Энеида. 1.279; 6.795 (в переводе С. А. Ошерова – 796). Цитаты из Клавдиана и св. Иеронима переведены по: Mommsen T. E. St Augustine and the Christian Idea of Progress: The Background of The City of God // Journal of the History of Ideas Vol. 12. 1951. P. 346 и 347. О «Вечном городе» см.: Тибулл. Элегии. 2.5.23.

Аврелий Августин. О Граде Божием. 4.1.

Марк Туллий Цицерон. Речь в защиту поэта Авла Архия. 11.29. Перевод В. О. Горенштейна.

Brown P. The Later Roman Empire // The Economic History Review Vol. 29. 1967. P. 331.

Дискуссию касательно некоторых из этих вопросов см.: Jones A. H. M. The Decline and Fall of the Roman Empire // History Vol. 40. 1955. P. 209–226.

Gibbon E. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire. Vol. 4. London: John Murray, 1862 P. 404; Jones A. H. M. The Decline and Fall of the Roman Empire. P. 219; and idem., The Later Roman Empire, 284–602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. II. Oxford: Basil Blackwell, 1964. P. 894–894, 933–934, 1045.

Demandt A. Der Fall Roms: Die Auflösung der Römischen Reiches im Urteil der Nachwelt. Munich: C.H. Beck, 1984.

Frank T. Race Mixture in the Roman Empire // The American Historical Review Vol. 21. 1916. P. 689–708.

Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford: Oxford University Press, 1926.

Bowen E. W. The New Woman in Ancient Rome // The Classical Outlook Vol. 18. 1940. P. 21.

Piganiol A. The Causes of the Fall of the Roman Empire // Journal of General Education Vol. 5. 1950. P. 69.

См., например: Goffart W. Barbarians and Romans AD 418–584: The Techniques of Accommodation. Princeton: Princeton University Press, 1980.

Жизненного пространства (нем.). – Прим. пер.

См.: Heather P. The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians. Oxford: Oxford University Press, 2006); Ward-Perkins B. The Fall of Rome and the End of Civilization. Oxford: Oxford University Press, 2005. На русском языке: Хизер П. Падение Римской империи / перевод А. В. Короленкова. – М.: АСТ, 2011.

Jones A. H. M. The Later Roman Empire, 284–602: A Social, Economic and Administrative Survey. Vol. II. Oxford: Basil Blackwell, 1964. P. 1027.

Heather P. The Fall of the Roman Empire. P. 220.

Аммиан Марцеллин. История. 31.2.1.

Там же. 31.4.6.

Литературы очень много и выходит еще больше, но хороший обзор данных (на который я полагаюсь далее) см.: McCormick M. et al. Climate Change During and After the Roman Empire: Reconstructing the Past from Scientific and Historical Evidence // The Journal of Interdisciplinary History Vol. 43. 2012. P. 169–220.

О вирусе Эбола см.: Harper K. The Fate of Rome: Climate, Disease and the End of an Empire. Princeton: Princeton University Press, 2017. P. 143–144; о вирусе Марбург: Orsag M., McKinney A. E., Reeder D. M. Interdisciplinary Insights from the Plague of Cyprian: Pathology, Epidemiology, Ecology and History. Abindon: Palgrave Macmillan, 2023. P. 87–111.

Псевдотсуга Мензиа, псевдотсуга тисолистная, или дугласова пихта, вид растений рода псевдотсуга семейства сосновых. – Прим. ред.

Brown P. Through the Eye of a Needle: Wealth, the Fall of Rome, and the Making of Christianity in the West. Princeton: Princeton University Press, 2012. P. 468.

Arendt H. On Revolution. New York: Penguin Putnam 1963. P. 196.

См.: Richard C. J. The Founders and the Classics: Greece, Rome, and the American Enlightenment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994. P. 83–84; Shalev E. Rome Reborn on Western Shores: Historical Imagination and the Creation of the American Republic. Charlottesville: University of Virginia Press, 2009.

Bradley K. Slavery and Society at Rome. Op. cit. P. 12.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь. 17.2.

Овидий. Любовные элегии. 2.4.40. Перевод С. В. Шервинского.

Лукиан. Морские разговоры. 1.290. Перевод С. С. Лукьянова.

Ювенал. Сатиры. 13.164–165. Перевод Ф. А. Петровского.

Frank T. Race Mixture in the Roman Empire. Op. cit. P. 690.

Где ты Гай, там я Гайя (лат.).