У человека была рыхлая и дряблая физиономия, на носу болтались очки без оправы, но пистолет он держал уверенно и целился точно. Узнав о причине его появления, я удивился собственному спокойствию. И сказал:

— Обидно умирать в неведении. Кто нанял вас убить меня?

— Как знать, может, я ваш личный враг, — мягко ответил он.

Я смешивал коктейль в своем кабинете, когда услышал, как он входит, и обернулся. Налив себе бокал, я проговорил:

— Своих врагов я нажил сам. А вас я не знаю. Вас наняла моя жена?

— Совершенно верно. — Он ухмыльнулся. — И причина должна быть очевидна для вас.

— Да, — сказал я. — У меня есть деньги, и она хочет их получить, все до последнего цента.

Он безучастно разглядывал меня.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят три года.

— А вашей благоверной?

— Двадцать два.

Он прищелкнул языком.

— Вы были наивны, если надеялись на устойчивый брак, мистер Уильямс.

Я пригубил бокал.

— Вообще-то я предвидел, что через год-другой разведусь и понесу ощутимые расходы. Но такой смерти не ждал.

— Ваша супруга — очаровательная, но алчная дама, мистер Уильямс. Странно, что вы этого не замечали.

Я взглянул на пистолет.

— Подозреваю, что убивать вам не впервой.

— Совершенно верно.

— И, надо думать, это доставляет вам удовольствие.

Он кивнул.

— Я готов признать, что это патология, но так уж сложилось.

Я молча смотрел на него и ждал. Потом сказал:

— Вы здесь уже больше двух минут, а я все жив.

— Нам некуда спешить, мистер Уильямс, — проворковал он.

— Ага, стало быть, убийство само по себе не главное. Вы непременно должны насладиться предшествующими мгновениями.

— Вы очень проницательны, мистер Уильямс.

— И чем усерднее я стану так или иначе развлекать вас, тем дольше проживу?

— Разумеется, в определенных пределах.

— Естественно. Выпьете чего-нибудь, мистер…

— Смит. Легко запоминается. Да, спасибо. Только позвольте мне понаблюдать, как вы наливаете.

— Трудно представить, что я храню отраву специально для такого случая.

— Трудно, но можно.

Он проследил, как я смешиваю коктейль, и сел в кресло.

Я устроился на диване.

— И где же будет моя жена во время убийства?

— На вечеринке, мистер Уильямс. Там будет дюжина гостей, готовых присягнуть, что она все время была у них на глазах.

— Меня убьет взломщик? Грабитель?

Он поставил стакан на кофейный столик.

— Да. Убив вас, я, разумеется, вымою свой стакан и поставлю его на место. А уходя, сотру свои отпечатки со всех дверных ручек, к которым прикасался.

— Вы заберете что-нибудь? Дабы придать правдоподобия картине?

— Это не нужно, мистер Уильямс. Полиция решит, что после убийства грабитель струхнул и убежал с пустыми руками.

— Вон та картина на стене стоит тридцать тысяч, — сказал я.

Он на миг скосил глаза на картину и вновь уставился на меня.

— Соблазнительно, мистер Уильямс, но я не хочу иметь ничего такого, что хотя бы отдаленно связывало бы меня с вами. Я ценю произведения искусства, особенно дорогие, но не до такой степени, чтобы рисковать угодить на электрический стул. — Он усмехнулся. — Или вы предлагаете мне это полотно в обмен на вашу жизнь?

— У меня мелькнула такая мысль.

Он покачал головой.

— Извините, мистер Уильямс, но если уж я взялся за дело, то не пойду на попятную. Профессиональная этика, знаете ли.

Я поставил свой стакан на кофейный столик рядом с бокалом Смита.

— Вы ждете, когда я выкажу страх?

— Рано или поздно выкажете.

— И тогда вы убьете меня?

Он похлопал глазами.

— Трудно это, мистер Уильямс, бояться и скрывать свой страх.

— Вы надеетесь, что ваши жертвы будут просить пощады?

— Они всегда просят в той или иной форме.

— Взывают к вашей человечности? Но это бессмысленно.

— Бессмысленно.

— Деньги предлагают?

— Очень часто.

— И это тоже не помогает.

— До сих пор не помогало, мистер Уильямс.

— За картиной, которую я вам показал, мистер Смит, находится сейф.

Он снова взглянул на картину.

— И что с того?

— В нем пять тысяч долларов.

— Немалые деньги, мистер Уильямс.

Я взял свой бокал и подошел к картине. Открыл сейф, достал бурый конверт и допил свой коктейль. Затем поставил пустой бокал в сейф и повернул ручку.

Взор Смита был прикован к конверту.

— Принесите его сюда, пожалуйста.

Я положил конверт на столик перед его носом. Несколько секунд Смит разглядывал его, потом поднял глаза.

— Вы и впрямь думаете, что можете купить меня?

Я закурил сигарету.

— Нет. Похоже, вы неподкупны.

Он насупил брови.

— Тем не менее, вы даете мне пять тысяч.

Я взял конверт и высыпал его содержимое на столик.

— Старые счета. Вам в них никакого проку.

Смит побагровел.

— Тогда зачем вы все это устроили?

— Ну, например, чтобы подойти к сейфу и поставить в него ваш стакан.

Он метнул взгляд на бокал на столике.

— Это был ваш стакан, а не мой.

Я улыбнулся.

— Нет, мистер Смит, ваш. И я представляю себе, как удивятся сыщики, увидев пустой бокал в моем сейфе. Коль скоро я буду убит, им, я надеюсь, достанет ума снять с бокала отпечатки пальцев.

Смит прищурился.

— Я ни на миг не сводил с вас глаз. Вы не могли подменить бокал.

— Неужели? Насколько помню, вы дважды смотрели на картину.

Он машинально взглянул на неё снова.

— Всего секунду-другую.

— А мне больше и не надо.

Лицо Смита покрылось испариной.

— Я утверждаю, что это невозможно.

— В таком случае, боюсь, вы будете очень удивлены, когда к вам нагрянет полиция. И очень скоро у вас появится прекрасная возможность посидеть на электрическом стуле. Вы разделите участь ваших жертв, ожидающих смерти, и, вдобавок, у вас будет гораздо больше времени, чтобы натешиться мыслями о ней. Уверен, что вы читали статьи о казнях на электрическом стуле.

Кажется, его палец коснулся спускового крючка.

— Интересно, как вы будете умирать? — произнес я. — Наверное, вы убеждены, что встретите смерть достойно и невозмутимо. Но это — лишь утешительный самообман, мистер Смит. Скорее всего, вас придется тащить волоком…

— Откройте сейф, или я вас убью, — деревянным голосом проговорил он.

Я рассмеялся.

— На самом деле, мистер Смит, мы оба прекрасно знаем, что вы убьете меня как раз в том случае, если я открою сейф.

Прошло с полминуты, прежде чем он заговорил.

— Как вы намерены поступить с бокалом?

— Если вы меня не убьете — а я склонен думать, что теперь вы этого не сделаете, — то я отправлю его в частное сыскное бюро, чтобы они там сняли отпечатки пальцев и сохранили их. Я положу их в конверт и запечатаю вместе с письмом, содержащим все необходимые сведения, а потом рспоряжусь, чтобы конверт отправили в полицию, если я погибну насильственной смертью или в результате несчастного случая.

Смит долго смотрел на меня, потом вздохнул.

— В этом нет нужды. Сейчас я уйду, и вы больше никогда не увидите меня.

Я покачал головой.

— Мой план лучше. Он вселяет в меня уверенность в завтрашнем дне.

Он задумался.

— Почему бы вам сразу не пойти в полицию?

— У меня есть на то причины.

Смит посмотрел на свой пистолет и сунул его в карман. До него, наконец, дошло.

— Но ведь ваша жена может нанять другого убийцу.

— Конечно.

— А обвинят меня, и я отправлюсь на электрический стул.

— Боюсь, что так. Если только… Если только она будет в состоянии нанять другого убийцу.

— Да ими хоть пруд пруди… — он осекся.

Я улыбнулся.

— Моя жена сказала вам, где она сейчас?

— У каких-то Питерсонов. Она покинет их в одиннадцать часов.

— Одиннадцать? Удобное время. Сегодня будет темная ночь. Питерсоны живут в Бриджхэмптоне, — сказал я и назвал Смиту номер дома.

Наши взгляды встретились.

— Вам придется сделать это, чтобы обезопасить себя, — мягко произнес я.

Смит медленно застегнул пальто.

— А где будете вы в одиннадцать часов, мистер Уильямс?

— В своем клубе. Вероятно, буду дуться в карты в обществе пяти-шести приятелей. Несомненно, они будут сочувствовать мне, когда я получу весть, что моя жена… застрелена?

— Все зависит от обстоятельств. — Смит тускло улыбнулся. — Вы когда-нибудь любили ее?

Я взял со стола малахитовую статуэтку и принялся вертеть её в пальцах.

— Вот вещица, к которой я был очень привязан, когда купил её. Но теперь она мне наскучила. Пора обзавестись новой.

Когда Смит ушел, я завез стакан в сыскное бюро, а потом поехал в клуб.

Не стакан из сейфа, разумеется, на нем не было ничьих отпечатков, кроме моих собственных. Я отвез туда стакан, который Смит, уходя, оставил на столе. Отпечатки его пальцев оказались очень четкими.

Я развил примерно восемьдесят миль в час, но на прямой и ровной дороге скорость не ощущалась. Глаза моего пассажира, рыжеволосого парня, диковато поблескивали, когда он слушал радио. Новости кончились, он выключил звук, вытер уголок рта ладонью и сказал:

— На сегодняшний день найдено семь его жертв.

Я кивнул, оторвал руку от руля и потер затылок, чтобы снять напряжение.

— Да, я слышал.

— Чего это вы так волнуетесь? — с лукавой улыбкой спросил меня парень.

Я покосился на него.

— Почему я должен волноваться?

— Полиция перекрыла все дороги в радиусе пятидесяти миль от Эдмонтона, — продолжая улыбаться, сообщил мне парень.

— Это я тоже слышал.

Парень едва сдерживал смех.

— Он слишком хитер для них.

Я взглянул на сумку у него на коленях.

— Далеко путь держишь?

Он пожал плечами.

— Не знаю.

Парень был чуть ниже среднего роста, хрупкого сложения. Лет семнадцати. Впрочем, с такой детской физиономией он мог быть и лет на пять старше.

Он потер ладони о штанины.

— Вы когда-нибудь задумывались, почему он это делает?

— Нет, — ответил я, глядя на дорогу.

Парень облизал губы.

— Может, его «достали». Всю жизнь указывали, что ему делать, а чего не делать, и в конце концов он сорвался. Ведь человек может терпеть только до какого-то предела.

Я отпустил педаль газа. Парень взглянул на меня.

— Зачем вы останавливаетесь?

— Бензин кончается. Там впереди заправка. Может, следующая будет только миль через сорок.

Я свернул с дороги и подкатил к одной из трех колонок. Старый работник подошел к водительской дверце.

— Полный бак, — попросил я. — И масло проверьте.

Парень рассматривал заправочную станцию — единственное строение в океане ржаных полей. Окна были пыльные, и я смог разглядеть внутри только стол с телефонным аппаратом.

Мой пассажир качал ногой.

— Этот старик едва шевелится. Ненавижу ждать. — Он смотрел, как работник поднимает капот и проверяет масло. — И почему такой старпер цепляется за жизнь? Ему бы лучше помереть.

Я закурил сигарету.

— Он не согласился бы с тобой.

Парень посмотрел на заправку и усмехнулся.

— Там есть телефон. Хотите позвонить кому-нибудь?

— Нет. — Я выпустил клуб дыма.

Когда старик принес сдачу, парень высунулся из окна.

— У вас есть радио, мистер?

Старик покачал головой.

— Нет, я люблю тишину.

Парень ухмыльнулся.

— Это разумно. Чем тише кругом, тем дольше живешь.

Я выехал на шоссе и опять помчался со скоростью восемьдесят миль в час.

Парень немного помолчал, потом сказал:

— Нужно иметь железные кишки, чтобы убить семь человек. Вы когда-нибудь держали в руках пистолет?

— Думаю, почти каждый держал.

Он ощерил зубы.

— А в человека целились?

Я молча взглянул на парня. Его глаза блестели.

— Приятно, когда тебя боятся, — сказал он. — Стоит взяться за пистолет, и ты больше не коротышка.

— Да, — согласился я.

Парень чуть покраснел.

— Пока пистолет только у тебя в руке, ты — самый высокий человек на свете, — добавил я.

— Чтобы убить, надо быть железным человеком, — повторил парень. — Это мало кому известно.

— Среди убитых был пятилетний мальчишка. Что скажешь на это?

Он облизал губы.

— Это мог быть несчастный случай.

Я покачал головой.

— Никто так не думает.

В глазах парня мелькнула растерянность.

— Как вы полагаете, почему он убил ребенка?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать. Он убил одного, потом другого, третьего… Может быть, вскоре для него перестало иметь значение, кто они — мужчина, женщина, ребенок, все едино.

Парень кивнул.

— К убийству можно пристраститься. После двух-трех первых перестаешь напрягаться, входишь во вкус. — Минут пять он молчал. — Они никогда его не поймают, он слишком хитер.

Я на несколько секунд оторвал взгляд от дороги.

— Откуда ты это знаешь? Его ищет вся страна. Всем известно, как он выглядит.

Парень передернул костлявыми плечами.

— А может, ему плевать. Он делает, что хочет. Чтобы все знали, что теперь он большой человек.

Мы проехали милю в полном молчании, и парень заерзал на сиденье.

— Вы слышали его приметы по радио?

— Конечно. На прошлой неделе.

Парень с любопытством взглянул на меня.

— И не испугались взять попутчика?

— Нет.

— У вас что, стальные нервы? — с лукавой улыбочкой спросил он.

Я покачал головой.

— Нет. Если есть, чего бояться, я боюсь.

Парень уставился на меня.

— Судя по приметам, мы с ним похожи как две капли воды.

— Что верно, то верно.

Дорога тянулась через пустынную плоскую равнину, где не было ни жилья, ни деревьев. Парень захихикал.

— Я выгляжу, как настоящий убийца. Все меня боятся. Мне это нравится.

— Надеюсь, ты хорошо повеселился, — сказал я.

— За последние два дня дорожный патруль забирал меня три раза. Я теперь не меньшая знаменитость, чем убийца.

— Могу себе представить, — ответил я. — И уверен, что ты станешь еще известнее. Я так и думал, что найду тебя где-нибудь на этом шоссе.

Я сбросил скорость.

— А как насчет меня? Разве я не похож на того убийцу?

Парень пренебрежительно усмехнулся.

— Нет. У тебя черные волосы, а у него рыжие, как у меня.

Я улыбнулся.

— Но ведь я мог их перекрасить.

У парня округлились глаза, когда он понял, что сейчас станет номером восьмым.

Эту историю я расскажу не ради криминала, да, в сущности, здесь он обыден, вроде перехода улицы в неположенном месте. Такими случаями набиты как газеты уголовной хроники, так и солидные издания. Парадокс: люди негодуют от разгула преступности — и не отрываются от экранов с кровавыми телесериалами и боевиками. Меня в этой истории поразил конец, не понятый ни мною, ни другими людьми — никем. Жду упрека: что-то многовато у вас загадочных историй. Так ведь тридцать лет в клубке убийств, характеров, судеб, психопатии, разнородного криминала, страстей и просто залежей глупости!.. Впрочем, если работать с душой, то каждое уголовное преступление — загадка.

Вновь обращаюсь к своей памяти, дневникам, магнитофонным записям и архивам…

Старое, а может быть, даже старинное здание средней школы возродилось для новой жизни. Его отремонтировали, выкрасили и выбелили. Сменили мебель и завезли компьютеры. По вестибюлю прогуливался крепкий парень в костюме галстуке — нанятый человек из охранного бюро. Элитная платная школа звалась уже не школой, а лицеем.

Напротив входа, на проезжей части остановился «Мерседес». Дверца приоткрылась, чего-то выжидая. Группа старшеклассников вышла из школы и рассыпалась по улице.

— Девочки! — позвал женский голос из машины.

Подошли три школьницы. В полумраке салона они видели только темные очки да все заполонившую прическу. Откуда-то оттуда, из-под шатра волос протянулась рука с коробкой:

— Девочки, передайте, пожалуйста, Геннадию Федоровичу.

— Мы уже идем домой, — не согласилась одна.

— Ну, попросите охранника, — посоветовала женщина, увидевшая, как тот вышел постоять на летнем солнышке.

Машина, не глушившая двигатель, отъехала плавно, как отчалила. Школьницы повертели коробочку: размером с пачку сигарет, без этикеток, светлый картон, перетянута резиновым шнурком. Одна из девочек ее понюхала:

— Пахнет духами.

Понюхала и вторая:

— Нет, лекарством.

— Может, это для химика? — предположила третья.

Что вело человечество по лестнице прогресса? Говорят, труд, огонь, колесо, электричество, атом… Нет, в основе прогресса лежит любопытство. Не будь его, не было бы ни колеса, ни атомной энергии. Одна из школьниц стянула резинку с коробки и боязливо приоткрыла:

— Ой!

Ее щеки порозовели. У второй глаза округлились, как голубые колесики. Третья спохватилась:

— Девочки, это не наше дело.

С ней молчаливо согласились. Лица школьниц как-то окаменели, словно в них добавили раствор отвердителя, — это сделала общая тайна. Голубоглазая схватила коробку и подбежала к охраннику:

— Вот, просили передать директору.

— Кто просил?

— Женщина, уже уехала…

Школьницы пошли торопливо. Известно, что сумки, портфели, коробки, свертки в наше время могут взорваться. Поэтому охранник коробку открыл, выполняя свои обязанности. И задумался: нести директору или выбросить? В конце концов, его дело охранять, а поскольку в коробке взрывного устройства не было, то он отнес ее в канцелярию и положил на стол секретарше:

— Привезла женщина для директора.

И вышел со странной гримасой, похожей на улыбку, перехваченную недоумением. Секретарша, пожилая женщина, бывшая учительница начальных классов, открыла коробку и не поняла, что в ней. Теперь много чего импортного и неизвестного… Сообразив, она инстинктивно бросила коробку на стол… Но ее дело маленькое, секретарское. Она вошла в кабинет, молча положила коробочку на стол и замерла.

Директор открыл, потряс, видимо, тоже не сразу сообразив. Затем начал краснеть, как алые гардины на окнах, просвеченные низким вечерним солнцем.

— Что это значит? — растерянно спросил директор.

— Просили вам передать.

— Кто просил?

— Какая-то женщина через охранника.

— Какая женщина? Зачем? К чему?..

— Откуда мне знать?

— Мария Филипповна, а чего вы губки поджимаете? — окреп голосом директор.

— Такие у меня губы.

— А если мне бомбу пошлют, передадите?

— Передам, — отрезала секретарша. — Ваши плоды.

— Какие мои плоды?

— Новые методы воспитания: школьник может делать все, что хочет. Так пожинайте!

Она ушла, поджав и без того крепкие губы. По ее понятиям, директор должен быть пожилым, седоватым и строгим. Геннадию Федоровичу едва перевалило за тридцать, и она своими глазами видела, как в праздник он со старшеклассниками пил пиво.

Геннадий Федорович Лозинский, директор лицея, кандидат педагогических наук, высыпал содержимое коробки на стол — десять новеньких упакованных презервативов.

Таймер включил телевизор в шесть утра: передавали «Вести». Евгения Маратовна открыла глаза и пролежала пятнадцать минут, воспринимая события в стране и мире. Погасив экран, она пошла в ванную чистить зубы. Муж ночевал на даче и прямо оттуда поедет на работу, поэтому спортивный костюм можно не надевать.

Она распахнула окно и впустила утренний влажноватый воздух, лежавший на тополиных кронах у дома. Включила музыку, не ритмичную, не молодежную — ритмов ей хватало в жизни, — а романтичную, подобающую утреннему настроению: Шопен, интродукция «Блестящий полонез» и «Большой бриллиантовый вальс». Их очень любил отец.

Став на голландский ковер, расцвеченный тюльпанами, как и сама Голландия, Евгения Маратовна начала выполнять комплекс из десяти упражнений, которые разминали все мышцы и суставы. Она улыбнулась: если кто-нибудь за ней наблюдает, то видит кино: высокая молодая женщина с прекрасной фигурой в шесть тридцать утра делает гимнастику на голландском ковре. Может быть, наблюдавшему виден и камин под старину с деревянным порталом, как бы изъеденным жучком-древоточцем.

Кончив гимнастику, она на десять минут занялась делом, не сразу понятным и даже потешным: вставила в рот пружинки и начала ритмично вытягивать губы хоботком — американский эспандер для борьбы с морщинами лица.

Ровно в семь надела на короткие светлые волосы резиновую шапочку, сняла с пальцев наперстки из застывшего пчелиного воска и стала под душ. После не вытиралась, а растирала тело махровым полотенцем, массируя небольшие энергичные груди. Макияж свела к ярко-красной губной помаде, воздушно-молочному крему и подкрашиванию кончиков ресниц.

Пора было одеваться. Колготки телесного цвета из тактиля с лайкрой. Длинная струящаяся шелковая юбка цвета темнеющего апельсина; невидимый разрез давал возможность обнажить ногу выше колена. Туфли на коротком квадратном каблуке с пряжками-стразами. Светло-кофейный жакет без воротника с пуговицами-стразами, такими же, как на туфлях, — полированная желтая яшма.

Одетая, Евгения Маратовна прошла на кухню, белую, как больничная палата, и пустоватую, поскольку все было встроено и утоплено — даже газовая плита. Лишь большой стол посреди теплел светлым деревом. Она позавтракала: несколько капель экстракта гарсинии камбоджийской, небольшой апельсин, пластинка сыра «эдем» и чашка черного кофе.

Евгения Маратовна вернулась в гостиную. Капнула на шею — духи оживают только на коже — из флакончика «О-де-Роша»: не хотела изменять им уже несколько лет. Серьги, две крупные жемчужины почти такого же цвета, как и пуговицы-стразы. Платиновое колечко с якутским бриллиантиком. Часы «Тиссот» и солнцезащитные очки «Труссарди»…

Модно то, что тебе идет.

Оставалось двадцать минут: ровно столько, сколько требовалось дойти пешком до офиса. Машина стояла во дворе, но глупо отказываться от утренней двухквартальной прогулки. Она повесила на плечо плоскую сумку из тисненой кожи, окантованной полированным орехом.

Направившись к выходу, она заглянула в кабинет: в глубине письменного стола блестел хрустальный бокал со свежей розой перед фотопортретом пожилого мужчины с печальными глазами и виноватой улыбкой. Евгения Маратовна тоже улыбнулась ему печально и пошла в переднюю…

Ее перехватил телефонный звонок. Она запрещала беспокоить без острой необходимости — на это есть долгий рабочий день. Не пейджер, не «мобильник»: звонил телефонный аппарат. Она взяла трубку.

— Евгения Маратовна?

— Да.

— Хочу вас предупредить, — сказал незнакомо-глуховатый мужской голос.

— Предупредите, — согласилась она почти игриво.

Вам грозит опасность.

— От кого?

— Зайцу не важен калибр охотничьего ружья.

— Я, что ли, заяц?

— Вы чернобурка, Евгения Маратовна.

— А ты, значит, охотник?

— Не важно, кто я.

— Охотник, иди просуши порох.

Она положила трубку. Розыгрыш, ошибка или хамство? Светлый лик часов «Тиссот» показал, что размышляла минуту. Ее хватило, чтобы телефонный дурак вторично набрал номер. Можно трубку не брать, но сейчас она узнает, что было: розыгрыш, ошибка или хамство?

— Ну?

— Евгения Маратовна, вы заняли наихудшую жизненную позицию.

— Какую же? — сработало любопытство.

— Когда не дают жить другим.

— Тебе, что ли?

— В том числе.

— Мужик, займись делом.

Она отнесла трубку от уха, намереваясь ее бросить, но донесшиеся слова руку задержали.

— Ты не подписала два контракта!

Евгения Маратовна замолчала. Удивил не переход на «ты» и не огрубевший тон, а знание ее дел. Не подписала два контракта… У нее вырвалось:

— Да кто же ты такой?

— Если не хочешь, чтобы твоя жизнь стала сплошным приколом, то не суй палки в колеса.

— А-а-а, ты «браток», — удивилась она, потому что до сих пор бандиты на фирму не наезжали.

— Маратовна, считай, что предупреждена.

— О чем? — Она все еще не верила в реальность звонка.

— Подписывай контракты и не строй из себя чурку.

— А если не подпишу? — усмехнулась она.

— Не забывай, что автоматов Калашникова в мире выпускают больше, чем презервативов.

— Теперь, бандюга, послушай меня… Если ты прорисуешься реальной фигурой, то мои ребята из тебя свиной фарш сделают.

— Не забудь глянуть в почтовый ящик!

Она бросила трубку.

Спускалась по лестнице с четвертого этажа — лифтом никогда не пользовалась — Евгения Маратовна спокойно. Злость никакого отношения к не рвам не имеет; злость — это кратковременное здоровое состояние бизнесмена. Да и не верила она телефонным угрозам: мало ли одуревших от пива парней бродит по городу?

Она отомкнула почтовый ящик и заглянула. Ничего, ни бумажки. На всякий случай опустила пальцы в невидимую часть ящика — они наткнулись на что-то твердое, мелкое. Пуговица? Вынув, Евгения Маратовна разглядывала ее с недоумением. Овальный тупо-заостренный комок свинца. Пуля?

Она вспомнила: вроде бы бандиты сицилийской мафии подбрасывают пулю приговоренному к смерти.

Следователя прокуратуры Рябинина заклинило туповатое бессилие. Ну да: старший следователь по особо важным делам, советник юстиции, почти тридцатилетний стаж — и бессилие. Перед ним лежала газета с отчерченной заметкой. В Россию приезжал с визитом миллионер, предприниматель и банкир Мишель Кох. Бессилие бессилием, а очки от злости запотели. Банкир Мишель Кох… Это Мишка Кохин, который восемь лет назад, будучи гражданином России, создал фиктивный банк и украл что-то около ста миллионов рублей. Рябинин вел дело. Пропавших денег не нашли. Мишку арестовали, но он вот в этом кабинете пел петухом, прыгал по-лягушачьи, шептал заклинания, пытался звонить далай-ламе, пробовал откусить край стального сейфа, проглотил две скрепки… Долгая психиатрическая экспертиза наконец признала его невменяемым. Уголовное дело пришлось прекратить и симулянта выпустить. Мишка Кохин уехал лечиться за границу. Вылечился, теперь он Мишель Кох.

Рябинин усмехнулся: вот если бы Мишка украл курицу, то сел бы наверняка и не стал бы Мишелем.

Звонил телефон. Бороться с преступностью не хотелось. Все-таки трубку пришлось взять.

— Сергей Георгиевич, у тебя полчасика найдется? — спросил начальник РУВД.

— Разумеется, — охотно согласился Рябинин, потому что «полчасика» не значили ни трупа, ни какого другого происшествия.

— У знакомого директора школы возникли непонятные проблемы…

— Криминальные?

— Не пойму. То ли стесняется рассказать, то ли темнит. Поговори с ним, Сергей Георгиевич…

— Присылай.

— У него машина, сейчас будет…

Поговорить Рябинин мог: лишь бы не допрашивать, не выезжать на труп, не делать очных ставок — лишь бы не бороться с преступностью. Почти тридцать лет борется, а толку? Всяких криминальных уродов не убывает, а прибывает. Мишку Кохина не только не удалось посадить, но и…

Рябинин отозвался на осторожный стук в дверь.

Вошел высокий мужчина лет тридцати пяти — белый человек: светлые волосы, светлый костюм, светлый галстук и светлая оправа очков.

— Геннадий Федорович Лозинский, директор школы, — представился он.

— Садитесь, я вас слушаю.

Рябинин понимал, что сперва следовало бы поговорить на отвлеченную тему и дать ему осмотреться, но в любую минуту могли прийти люди на допрос. И все-таки он спросил:

— Геннадий Федорович, как идет воспитание молодого поколения?

— Непросто, мало педагогов с современным мышлением.

— Это, значит, с каким?

— Мы учим школьников раскованности, свободе поведения, не ограничиваем их энергию, не ставим двоек…

— И куда потом эти ребята деваются?

— Как куда? Идут в жизнь.

— Геннадий Федорович, хотите сказать, что выпускаете людей, не приспособленных к жизни?

— Я не понял вопроса.

— Жизнь-то двойки ставит. Свобода поведения, кроме моральных норм, ограничена вон сколькими статьями…

Рябинин кивнул на уголовный кодекс. Светлые люди краснеют заметнее — директор порозовел. И Рябинин спохватился: человек пришел с нуждой, и наверняка ему не до бесед о проблемах воспитания.

— Выкладывайте свое дело, Геннадий Федорович.

Рябинин никак не думал, что его слова будут поняты буквально и дело директора имеет материальный вид.

Геннадий Федорович достал из портфеля коробочку и положил перед следователем. Рябинин открыл ее, поморщился, и, хотя видел, что это такое, спросил:

— Что это такое?

— Презервативы.

— Уберите и рассказывайте.

Директор поведал историю появления коробочки. Рябинин слушал и настраивал себя на серьезность чужой проблемы: видимо, появление этой коробочки для директора столь же значимо, как, скажем, для следователя нераскрытое убийство.

— Сергей Георгиевич, этот позор видели школьницы, охранник, секретарь…

— Все?

— Нет, не все. На второй день входит секретарь, разумеется, поджав губки, и сообщает, что звонила Алиса. Я, конечно, интересуюсь, что за Алиса. Та, говорит, которая передала нужную вам коробочку. И эта Алиса сказала, что ждет меня в двадцать один час, как всегда, в ресторане «Похотливая коза»…

— Как?

— То есть «Бодливая коза». Знаете, я поехал, чтобы пресечь.

— В этой «Козе» уже бывали?

— Впервые услышал! Вхожу в холл… Накрашенная девица бросается мне на шею со словами: «Геночка, молодец что приехал…»

Директор достал платок и приложил ко лбу бессильным движением одряхлевшего человека. И Рябинин подумал об относительности всего сущего: что для одного ерунда — для другого беда.

— Целует меня взасос, кричит на весь ресторан… Я отрываю ее от себя и буквально отшвыриваю. Ко мне подходят два амбала и со словами «Зачем обидел девушку?» выволакивают на улицу. Вот и все.

— Девушку не знаете?

— Разумеется, нет.

Рассказав, он должен был успокоиться. Но платок лежал на лбу, кожа на голове под светлыми волосами розовела, во взгляде остался тоскливый призыв о помощи. Поэтому-то Рябинин спросил беззаботно:

— И вся проблема?

— Дверь в ресторане стеклянная… Завуч все видела. Узнают в школе. В конце концов, я женат.

— Как там оказалась завуч?

— Секретарь ей сообщила про звонок этой Алисы.

Рябинин понимал, что репутация директора зависит не столько от его педагогических теорий, сколько от нравственного поведения. Опорочить человека просто: тут как в бочке меда с ложкой дегтя — на бочку правды каплю напраслины, и бочки правды нет.

— Геннадий Федорович, у вас враги есть?

— Скорее, недовольные. Увольнял, объявлял выговоры, ставил двойки, отчислял учеников…

— Кто-то из них вам пакостит.

— Что же делать?

— А ничего. Они и надеются, что вы станете раздувать.

— Провокации же могут повториться!

— Думаю, что других эпизодов не будет.

Директор посмотрел на дверь, за которой уже топтались вызванные. Слова следователя его не Убедили. Рябинин знал, что в этом случае требуется долгий душевный разговор, но за дверью ждали свидетели. Директор вздохнул:

— Сергей Георгиевич, после подобных случаев у меня появляется комплекс неполноценности.

— Каждый порядочный человек должен иметь комплекс неполноценности, — серьезно заверил его Рябинин.

В кабинете почти не было дерева: пластик, стекло, металл. Обои из стеклоткани казались полированным алюминием. Небольшой стол из толстого стекла был окантован никелированной сталью и прозрачен, как высокогорное озеро: Евгения Маратовна сквозь столешницу видела собственные ноги. Сбоку на приставке как-то бездельно приткнулся компьютер. Удивляла пустота, вернее, простор: перед директором лежал блокнот с паркером, мобильник да стоял один телефонный аппарат.

Впрочем, стол украшали ее руки, крупные, холеные, с овально-выпуклыми ногтями, розовые, слабоокрашенные, что их удлиняло. Она знала про красоту своих рук, поэтому клала их на столешницу, как самостоятельную драгоценную вещь.

Сотрудники сидели полукругом в приземистых легких креслицах. Евгения Маратовна оглядела лица колким взглядом: ведь кому-то из них она перешла дорогу. Ведь кто-то из них ей угрожает и бросил пулю в почтовый ящик. Не объявить ли об этом, не спросить ли прямо? Но что это даст?

Евгения Маратовна откинулась в своем эргономичном кресле, которое мгновенно принимало форму тела хозяйки:

— Начнем. Вера, вы готовы?

— Да, Евгения Маратовна, — отозвался голос из ниоткуда: секретарь записывала оперативное совещание у себя в приемной.

— Кстати, Вера, не забывайте, что деньги вы получаете за работу, а не за просмотр латиноамериканских телесериалов…

В трансляции хрюкнуло. Сотрудники улыбнулись. Евгения Маратовна повернулась к главному бухгалтеру:

— Вы до сих пор не дали мне информацию о точке безубыточности, точке выживания. Ведь с этой точки начинается отсчет прибыли.

Пожилая женщина. Она вряд ли пойдет на криминал. Впрочем, очень боится увольнения из-за возраста, а в таких случаях некоторые люди способны на многое. Был в фирме шестидесятилетний менеджер. Узнав, что его планируют отправить на пенсию, начал выслуживаться всеми кривыми путями: писать анонимки, делать подлости, лезть вперед…

— Господин коммерческий директор, — обратилась она к нему с некоторым пафосом, — почему вы не пользуетесь электронными расчетами: выгодно, удобно и без посредников?

Он? Работает со дня основания фирмы, в худом не замечен. Зачем ему рубить сук, на котором сидит. Но это зависит от суммы предлагаемой взятки. Нет, не он. А почему он сидит — сидит спокойно, но иногда озирается, скоро и тайно, будто ждет нападения или сам намеревается напасть?

— Господин заместитель по финансам, где карта движения денежной наличности?

Этот? Смотрит в стол, но когда поднимает голову, то от какого-то движения глаз белки ярко блестят, отчего глаза вдруг кажутся белыми, хотя от природы они серые. У него же трое детей — и пуля?

— Господин юрист, кстати, с точки зрения закона все у нас в порядке?

Разве он? Громадный парень, а производит впечатление карлика — что-то в нем лилипутское. Не годится он на роль бандита.

— Господин системный администратор, вы не забыли о моем требовании, чтобы каждый сотрудник бросил курить, овладел вождением автомобиля и учил английский?

У системного бородка, усики и шевелюра. Главное, он нетайно влюблен в нее, но бизнес-флирта она не допускала. Способны ли влюбленные на агрессию?

— Господин референт, поскольку мы решили торговать бижутерией, подготовьте мне литературу обо всем, что ее касается.

Референт окончил экономический факультет и работает в фирме всего третий месяц.

— Господин начальник охраны, вы предложили огородить двор для автомобилей фирмы и их сотрудников… От угонов. А не проще ли закупить современные противоугонные системы? Кажется, хорошие выпускают в Ижевске.

Начальник охраны был принят по серьезной рекомендации, отставник, серьезен и степенен, как верблюд в пустыне. И так же молчалив: когда приходится говорить с ним по телефону, то кажется, что он отлучился покурить. Такие люди не имеют страстей и поэтому не склонны к преступности.

После кратких вопросов и ответов пришла естественная пауза: темные глаза из-под бровей вразлет рассматривали сотрудников — этот взгляд старил Евгению Маратовну. Но если жемчужины освежали лицо, то спортивная прическа делала его почти юным: пышные светлые волосы просекали тонкие пряди тускло-медного цвета. Этот цвет каким-то образом сочетался с прямым некоротким носом, придавая лицу нечто египетское.

— Господа, хочу сообщить новость: ученые выяснили, что муравьи умеют считать.

Сотрудники переглянулись. Евгения Маратовна без всякого намека на улыбку объяснила:

— Я хочу сказать, что надо считать и, главное, просчитывать. Нашу фирму я создала только благодаря, если так можно сказать, арифметическому и экономическому анализу.

— Ну, у вас талант, — не согласился коммерческий директор.

— И, видимо, был первоначальный капитал, — добавил замдиректора по финансам.

— Был, я его перечислю: блондинка, длинные ноги, молодость и знание английского.

Лица сотрудников оживились, готовые к развитию темы, но директор глянула на часы. Все какими-то незаметными движениями укрепились на стульях, понимая, что подошла главная часть оперативного совещания. Евгения Маратовна попросила юриста:

— Ну, давайте контракты.

— Уже всеми завизированы, — сообщил юрист.

Коммерческий директор счел необходимым сделать устную вводку:

— Мы заказываем в Сибири на заводе алюминиевый лист для баллончиков и продаем зарубежной фирме, господину Мишелю Коху. Очень выгодное дело.

— Что из себя представляет этот господин Кох?

— Респектабельный фирмач, свободно говорит по-русски.

— Да, приличный дядя, — подтвердил референт.

— Алюминий уже заказали? — спросила Евгения Маратовна.

— Договорились, они ждут контракт, — объяснил коммерческий директор.

— А платежеспособность этого Коха вы проверили?

— Нет. Евгения Маратовна, я видел его документы и бумаги фирмы…

Директор вложила оба контракта в пластиковую папку и медленно отодвинула к краю стола в сторону референта. Сотрудники непонимающе молчали. Евгения Маратовна нажала на рычаг поворотного устройства кресла и слегка переменила позу — платье тоже слегка разъехалось, высвободив ногу выше колена.

— Евгения Маратовна, за алюминий мы заводу даем рубли, а Мишель Кох расплачивается долларами, — сказал замдиректора по финансам.

— Восемьсот тысяч долларов прибыли, — робко подтвердил бухгалтер.

— А что будет, если мы купим алюминий, а Кох его не возьмет? — спросила Евгения Маратовна. — Забыли, как мы приобрели фигурные флаконы для одной фирмы, а она их не взяла? Арбитраж, суды…

— Но я даже видел его бизнес-план, — возразил юрист.

— Какой же смысл заказать товар и не брать? — удивился референт, в свежей голове которого не укладывались действия фирмача.

— Смысл? Под этот контракт получить в банке кредит, который, кстати, без бизнес-плана не дадут, — объяснила Евгения Маратовна посуровевшим тоном, означавшим, что разговор на эту тему бесполезен.

Референт от удивления или от застрявшего вопроса приоткрыл рот, коммерческий директор бесшумно барабанил пальцами по столешнице, системный администратор достал расческу и держал ее в руке, юрист протяжно вздохнул, замдиректора по финансам глубокомысленно воззрился на компьютер, главный бухгалтер нервно поправляла седеющую кудряшку, начальник охраны сквозь стекло рассматривал ноги директора.

— Господа, эти контракты я не подпишу.

У Геннадия Федоровича появилось тайное и навязчивое состояние: перебирать в памяти людей, с кем бывали нелицеприятные встречи. Учителя, родители, соседи, начальство… А ученики старших классов? Он решил остановиться только на тех стычках, которые могли вызвать стойкую злобу. Но эта стойкость зависела от психики человека: один оскорбление проглотит, другой от замечания впадет в депрессию.

Директор школы крутил баранку своего «жигуленка». Ездил он аккуратно и все-таки чуть было не задел девицу, перебегавшую улицу, — ее размашистые одежды хлестнули по фаре.

Размашистые одежды… Память всколыхнулась, как закипавшая вода…

В прошлом году он вызвал к себе учительницу химии, молодую и энергично-модную. На ее худенькое тело была надета рубашка такого огромного размера, что даже закатанные рукава и вязаный пуловер не стягивали ткани: в эту рубашку влезла бы еще и учительница физики.

— Оксана Романовна, как называется этот стиль?

— Осуждаете?

— Ну что вы… Я как директор современной школы хочу быть в курсе современной моды.

— Это направление «оверсайз», все суперогромное.

Геннадий Федорович замешкался не из-за направления «оверсайз», а из-за того вопроса, который надо было задать. Пустяк, но группа старшеклассников, хихикая и перемигиваясь, этот вопрос задала ему, директору.

— Оксана Романовна, кто такой Петр Безушин?

— Представления не имею.

— Вы назвали ученика Петром Безушиным.

— A-а, из «Войны и мира».

— Там Пьер Безухов.

— Я не читала «Войны и мира».

— Как?

— Да вот так. Геннадий Федорович, я учитель химии, а не литературы.

Она дернула плечиком, отчего ему показалось, что девушка сейчас исчезнет, завернувшись в свою безразмерную рубашку. Сперва директор хотел прочитать ей краткое нравоучение о литературе, Льве Толстом и русском интеллигенте. Но лицо девушки показалось ему настолько первозданным, что вряд ли какая-либо мысль осядет на него. И директор приказал, как в армии:

— Немедленно прочесть «Войну и мир»!

— Она толще гамбургера.

— Ну и что? — не понял он.

— Вы знаете, какая у меня зарплата? За эти деньги еще читать непрофильные толстые романы?..

Директор освободился от нее: говорили, что, увольняясь, химичка заочно обозвала его козлом и коммунякой. Реальная кандидатка на роль злобной мстительницы. Да разве она одна? А та мама, дочку которой он отчислил за продажу в школе наркоты; а тот папа, который пришел на родительское собрание пьяным и пришлось его выставлять?..

Геннадий Федорович вдруг осознал, что не едет, а стоит у поребрика с выключенным двигателем. Человеческий мозг гениален: пока одна его часть искала подозреваемых, вторая от греха подальше отогнала «жигуленка» к обочине.

Директор включил зажигание. Молоденькая мама с запеленутым младенцем, видимо, решила, что он подрабатывает извозом:

— Не подбросите меня до поликлиники?

— Только до школы, но там вам останется один квартал.

Женщина села на заднее сиденье. Какая там женщина — девчонка. У детей — дети. Геннадий Федорович жалел этих ранних женщин. Большинство из них родили случайно от случайных партнеров, материально не обеспечены, воспитывать не умеют, специальности не получили… Он хотел ее расспросить, но мамаша гукала младенцу, что-то ему бормотала и шуршала тряпками. Видимо, перепеленовывала.

Через десять минут машина остановилась у школы. Геннадий Федорович заглушил мотор, вышел и открыл заднюю дверцу, чтобы помочь юной мамаше. И отпрянул, словно его ударили…

Из машины сперва показалась длинная бесконечно-голая нога — почти до трусиков. Затем на землю стала вторая нога — бесконечно-обнаженная до тех же трусиков. И уж потом явилась девушка: рыжие волосы, черные глаза, красные губы и улыбка, обаятельная, как у киноактрисы. Она поправила объемистую сумку, висевшую на плече, одернула юбочку, сшитую из каких-то желтых лепестков и поцеловала его в щеку так звонко, что ее чмок отскочил от асфальта:

— Спасибо, Гена!

Директор бессмысленно заглянул в машину — там никого и ничего не было. Окликнуть ее? Бежать за ней? Или что?..

Перед школой было полно учеников. На ступеньках стояли завуч с охранником и завороженно смотрели на него. Сделать вид, что ничего не случилось?

Изобразив на лице беззаботность, директор подбрел к входу и напоролся на два взгляда — лазерный завуча и насмешливый охранника. Промолчать было глупо. Геннадий Федорович, соблюдая беззаботность, сообщил:

— Ребенка… гм… подвез.

— Ребеночка мы видели, — с особой теплотой согласилась завуч.

Леденцов глянул на адвоката, размышляя, каким бы культурным способом выжать его из кабинета. Задергался телефон внутренней связи: способ, кажется, подворачивался. Звонил дежурный:

— Товарищ майор, задержали машину: багажник набит оружием. Что делать с водителем?

— Капитан, ты что — шизанулся?

— Борис Тимофеевич, машина управляется по доверенности. Водитель говорит, что в багажник не заглянул.

— Водителя не отпускать. Передай Оладько, чтобы немедленно организовал задержание хозяина машины. Попозже я подойду.

От слова «оружие» Леденцов морщился, как от лимона во рту. Нет, не атомное оружие надо запрещать: вряд ли решатся на его применение. Надо запретить огнестрельное оружие — все, любое, везде и навсегда. Армию вооружить пиками. Охотникам выдать палки и рогатки — пусть на равных докажут свое превосходство над животными. Ну, а чиновников, торгующих танками и самолетами на государственном уровне, сажать без суда и следствия.

— Итак, слушаю, господин адвокат…

— На моего клиента составлен протокол задержания…

Телефон звонил, вернее, урчал — опять дежурный. Урчать, звонить, трещать аппараты будут каждые десять минут. И ведь теперь от них не избавиться: в автомобиле рация, в кармане сотовый.

— Товарищ майор, пришел свидетель ночной стрельбы. Говорит, милиционер пальнул первым…

— Направь к оперативникам, пускай возьмут объяснение…

Есть ли на месте кто из оперативников? Пальнул первым… И правильно сделал: пальнуть вторым он бы уже не успел. Милиционеры теперь настроены сурово и говорят, что пусть трое меня будут судить, чем четверо нести. Лучше суд за превышение, чем собственные похороны.

— Так, гражданин адвокат…

— В протоколе задержания моего клиента указано, что он имел при себе нож.

— А разве не нож?

— Гражданин майор, вы его видели?

Бородка адвоката недовольно дрогнула: звонил телефон. Леденцов взял трубку тоже без энтузиазма и долго держал ее в руке, не поднося к уху. Она, трубка, возмутилась:

— Борис Тимофеевич, где вы?

— Тута я.

— Следователь Лобин. Такое дело: насильник отказывается выехать на следственный эксперимент. Боится, что народ его растерзает. Что посоветуете?

— В каком месте эксперимент?

— В многолюдном дворе.

— Лобин, наденьте на него маску, в протоколе Укажите причину. Это же не опознание?

Адвокат ждал. Слабый запах дезодоранта витал в кабинете:

Леденцов глянул на адвокатскую бородку — от нее. От майора пахло куревом, хотя он некурящий, и пивом, хотя он в рабочее время непьющий. В него, похоже, впитались запахи коллег.

— Адвокат, говорите, не нож?

— Лишь отдаленно напоминающий.

— Потому что изготовлен по специальному заказу с кровостоком и кишкодером.

— Тогда надо было писать «предмет, похожий на нож».

Телефон, разумеется, вмешался — дежурный РУВД. Леденцов сорвал трубку и крикнул:

— Капитан, у меня сидит господин адвокат, а ты трезвонишь без конца!

— Товарищ майор, нужен совет… Задержали типа, который жарил мясо на «вечном огне». Это проступок или мелкое хулиганство?

— Не проступок и не мелкое, а хулиганство с особым цинизмом. Ни истории не уважают, ни предков, мать их!

Леденцова выводил из себя не сам рост правонарушений, а запредельный цинизм преступников. Ради денег пытать человека похлеще фашистов, за тысячу долларов заразить парня СПИДом, за пять тысяч застрелить в парадном, выкрасть ребенка из детсада и изнасиловать… Майор уставился в адвокатскую бородку, преодолевая сумасшедшее желание дернуть за нее:

— Говорите, «предмет, похожий на нож»?

— Именно.

— И требовал деньги?

— Ну, требовал, но деньги ли?

— Ага, требовал бумажки, похожие на деньги.

— Можно и так выразиться.

— Но преступник…

— Позвольте, — перебил адвокат. — Он пока еще не преступник, поскольку его вина не доказана.

— Ага, — догадался майор. — Человек, похожий на преступника.

— Да, так вернее.

— Что же получается? — усмехнулся майор. — Человек, похожий на преступника; угрожая предметом, похожим на нож; потребовал бумажки, похожие на деньги?

Адвокат молчал, видимо, сообразив, что слегка перегнул. Чтобы побороть желание хватить его за бородку, майор вцепился в свои коротко подстриженные, отрыжевшие и теперь седеющие волосы. Ему казалось, что перед ним стена: бандиты, ворье, пьяницы, добренькие обыватели, гуманные правозащитники, адвокаты… И двигаются на него и на каждого честного человека.

— Идите к следователю, — буркнул майор.

— А вы со мной говорить не желаете?

— Я буду говорить только с адвокатом.

— Но я и есть адвокат, — изумился он.

— Нет, вы не адвокат, а человек, похожий на адвоката.

Телефонный аппарат так долго звонил, что, казалось, сейчас начнет двигаться в сторону майора. Трубку пришлось взять. Дежурный заговорил, сталкивая слова друг с другом:

— Борис Тимофеевич, был звонок… Посредническая фирма… «Лира». Баба…

— Какая баба?

— Директор. Назвали имя Евгении Маратовны, сейчас уходит…

— Ну и пусть уходит.

— У нее в сумке якобы айс…

— Что?

— Наркотики.

— А кто звонил?

— Доброжелатель.

Майор помолчал: два варианта — звонок правдивый и звонок ложный. Айс — курительная разновидность амфетамина, который уже дал несколько смертей. Связываться с отделом наркотиков было некогда.

— Дежурный, давай-ка машину…

Под рукой оказался газик. Леденцов вскочил в него и велел сержанту ехать к фирме «Лира». Недалеко. По дороге майор выбирал вариант поведения. Предъявить удостоверение, привести понятых, составить протокол? А если звонок фиктивный, вроде о заложенных бомбах, которыми развлекаются дураки и подростки? Опозоришь директора. И Леденцов решил действовать по обстоятельствам: если в сумке наркотики, то это узнает по поведению и по лицу…

Плотный мужчина в камуфляже преградил дорогу у входа:

— Вы куда?

— К директору.

— Она уже не принимает.

Леденцов предъявил удостоверение. Мужчина не стал и вчитываться:

— Это частная фирма.

— Позовите начальника охраны.

— Я начальник…

— Начальник, и не пропускаете милицию?

— Повторяю, это частная фирма.

Леденцов сделал длинный шаг вперед, пытаясь отстранить охранника. Но тот придавил его плечом к стене. Лицо майора настолько покраснело, что рыжеватые волосы, казалось, стали белыми. Он закатил глаза и шепнул:

— Дядя, сзади…

Охранник повернул голову. Леденцов отпрянул, выдернул из своего кармана наручники, мгновенно защелкнул их на кистях охранника и махнул сержанту. Тот подбежал:

— Сержант, свезем-ка этого неуча в РУВД.

Охранник не успел ни слова сказать, ни сообразить, как оказался в газике.

Леденцов прошел в кабинет директора с таким красно-свирепым видом, что секретарша его не остановила. Женщине, сидевшей за стеклянным прозрачным столом, молча показал удостоверение. Она, в отличие от охранника, изучила документ с интересом:

— Что вас интересует, товарищ майор?

Он не успел ответить, что его интересует, — в кабинет вбежала секретарша и всплеснула руками, словно стряхнула прилипший страх:

— Начальника охраны… в кандалы…

— В наручники, — поправил Леденцов.

— За что? — удивилась директор.

— Задержан за нападение на работника милиции. То есть на меня.

— Какое-то недоразумение…

— Возможно, — согласился майор, достал из кармана «трубку» и приказал: — Сержант, это Леденцов. Сними с мужика наручники и пусть продолжает охранять.

— Садитесь, майор.

Он сел. Сумка из жатой кожи стояла на пустом столе: видимо, хозяйка намеревалась уйти и все убрала. Впрочем, на углу лежала книга: Ч. Макмиллан «Японская промышленная система». Возьмет читать в дорогу?

— Майор, чем вызван ваш визит?

— Именно этим: проверяю охранное состояние фирм.

— И как наша?

— Евгения Маратовна, вы бы объяснили охранникам, что законы государства и, например, Указы президента России весомее ваших распоряжений.

— Хорошо, я это сделаю. Поскольку вы сели, я угощу вас кофе.

Леденцов не возражал. Она не секретарше позвонила, а пошла сама. Он догадался, почему: показать себя. Высокая, стройная, в черных бархатных узких брючках, туфли на шпильках, белая шелковая блузка с кружевным отложным воротником, черный бархатный жилет, жемчужные пуговицы… В кабинете майор остался один: схватить сумочку и заглянуть? Но наркотик не пачка денег и не кусок золота — сразу не найдешь. Да и хозяйка вернулась мгновенно. Подносик с двумя чашками кофе, вазочкой с сахаром и тарелочкой кексов, порезанных так тонко, что не осталось ни одной целой изюминки.

— Богато живете, — от души вздохнул Леденцов.

— Работаем, — скромно объяснила она.

— Многие работают.

— Нет, бездельничают.

— Разве?

— Вернее, занимаются пустяками. Есть бездельники, а есть пустяшники. Эти последние хуже бездельников, потому что вроде бы при деле.

Леденцов подумал, что у них похожие волосы: у него светло-рыжие, подернутые белесостью; у нее белые, прошитые медной нитью. Темно-карие большие глаза смотрели из-под тонких прямых бровей сердито — недосказала то, что хотела сказать.

— Товарищ майор, уверена, что работаю побольше вашего. У меня не пропадает ни одной минуты, ни одной копейки. Мои сотрудники ездят на машинах, а я хожу на работу пешком. Почему? Экономлю на ремонте, экономлю на бензине, укрепляю здоровье и думаю на свежем воздухе.

Леденцов пил кофе, уверенный, что не порошковый, а сварен из молотых зерен. Когда успела? Присутствие такой элегантной дамы мешало ему чмокнуть от удовольствия.

— Борис Тимофеевич, а знаете мое хобби?

— Театр, филармония?.. — предположил он, глянув на золотое колечко с бриллиантиком.

— Не угадали.

— Значит, круизы, теннис и тому подобное.

— Мое хобби — картошка.

— Что… кушать?

— Сажать, окучивать, копать и есть. От отца мне достался домишко с участком. Жены моих сотрудников говорят: зачем лучок выращивать, когда можно купить? Я же все выращиваю, солю и мариную…

Леденцов подумал: может ли человек, державший наркотики в сумочке, рассказывать о картошке? Весь его опыт подсказывал, что она не боится и не опасается — ни тени тревоги. Глянув на часики, Евгения Маратовна извинилась:

— Спешу, а то бы рассказала и про первоначальный капитал.

Они встали. Директор взяла сумочку и пошла следом за выходящим майором. Он неожиданно обернулся:

— Евгения Маратовна, у вас в офисе враги есть?

Ему показалось, что обида пробежала по ее лицу. Нет, лишь обиженно сжались губы.

— Враги есть у каждого человека.

Леденцов пожалел, что не призвал отдел по борьбе с наркотиками. Можно, конечно, вежливо попросить разрешения заглянуть в ее сумочку. Это после беседы и кофе?

Под смурным взглядом начальника охраны они вышли из офиса и остановились на примыкавшей к ступенькам площадочке, выложенной коричневой плиткой. Газик стоял в метрах пяти, сержант уже сидел за рулем. Евгения Маратовна повернулась к охраннику, давая последние распоряжения.

Что произошло дальше, Леденцов мог объяснить только эффектом материализации его мысли, а вернее, желания…

Откуда-то из-за газика — или из-под него — выскочил человек, одним звериным прыжком достиг директора, сорвал с плеча ее сумку и бросился в сторону, в жиденький сквер. Сержант очнулся первым: хлопнув дверцей, он понесся за грабителем. Леденцов попробовал ринуться наперерез, перепрыгнул куст и выдернул пистолет…

Убегавший вдруг остановился, в какие-то секунды открыл сумочку, что-то взял и швырнул ее навстречу преследователям. И пропал за кустом, как растаял в зелени.

Они сумку подняли и обшарили сквер. Никого и ничего.

— Евгения Маратовна, проверьте содержимое, — предложил майор.

С лицом растерянно-удивленным она покопошилась в сумке.

— Деньги, документы…

— Он что-то взял, — заметил сержант.

— Не знаю… Все на месте.

Леденцов догадался, что он взял — наркотик. Но кто он? Получалось, что звонок в милицию не был ложным. Но кто же он, спасший директора «Лиры» от уголовного дела? Майор спросил:

— Евгения Маратовна, знаете этого человека?

— Я его и не видела.

— А вы? — обратился Леденцов к охраннику.

— Мне обзор был загорожен Евгенией Маратовной.

Майор обернулся к сержанту.

— Борис Тимофеевич, лица не видел. Вроде бы в коричневом пальто. Я еще удивился: лето, а он в пальто.

— Что на голове?

Сержант помолчал, думая, говорить ли. Взгляд начальника ответа требовал:

— Товарищ майор, не засек. Не голова с лицом, а белое пятно.

Не засек и Леденцов. Белого пятна он не видел, но фигура казалась какой-то смазанной, как на недопроявленной пленке. Психологи утверждают, что впечатление о человеке на пятьдесят пять процентов складывается от того, как он выглядит, на тридцать восемь процентов — как говорит, и на семь процентов — что говорит. О выхватившем сумку не известно ни одного процента. Майор спросил:

— Евгения Маратовна, вы что-нибудь предполагаете?

— Предполагаю: это ваш человек.

— Вы нас путаете с карманниками, — усмехнулся Леденцов, протягивая ей карточку.

— Что это?

— Мой служебный телефон.

— Зачем он мне?

— Не зарекайтесь. И спасибо за кофе: очень натурально-ароматный.

— Приходите, еще угощу, — вежливо отозвалась она…

В машине майор эпизод продумал: выходило, что наркотик подложили, но потом, по каким-то соображениям, его изъяли. Что же помешало?

Директор школы смотрел на завуча и думал, что ее маленькие светло-прозрачные глазки похожи на те две пуговички, которые пришивают плюшевым мишкам. В отличие от плюшевых, ее глазки поблескивали живой энергией. Он знал, что завуч как бы накаляется вместе с общественным настроением;

— Геннадий Федорович, я хотя и ребенком, но побывала в блокаде. Я отморозила одну ногу. На Урале я попала в зону атомного взрыва. Аптека на углу принадлежала моему деду, и я могу стать ее собственницей…

— Фрейлиной при дворе не были? — не выдержал он. — Что вы от меня хотите?

— Не понимаю вас… То вы демократ, то вы деспот. Намереваетесь отчислить Леру Волшебнинову…

— Дорогая коллега, школы делятся на платные, бесплатные, элитарные, гуманитарные, с уклоном и так далее. Но в них, в школах, надо учиться.

— Мальчишки в туалете пьют пиво. Вы же молчите?

— С государством мне не справиться. Оно по телевизору призывает население начинать день с бутылочки пива.

Завуч стояла и от этого казалась еще шире и массивнее. Внушительность ей придавала и грудь, которая, казалось, стекает от подбородка к животу. Директор поправил очки, поставив стекла с таким наклоном, чтобы они завуча уменьшили.

— Геннадий Федорович, нашу школу отремонтировал отец Леры.

— Отсюда не вытекает, что она вместо занятий может пить на уроке ликер.

— Геннадий Федорович, у Леры личный автомобиль. За городом коттедж. У отца крупнейшая фирма. У Леры жених в Америке и мобильник в кармане…

— Вы забыли про нравственность, — перебил он.

— Вам ли говорить о нравственности!

Директор покраснел. Завуч смотрела на него, как на наконец-то пойманного и уличенного, хотя краснел он в последние дни неоднократно. Ему показалось, что завуч наступательно подалась вперед; по крайней мере, ее рыхлый бюст потек в его сторону. Но отвлекла возня. В приоткрывшуюся дверь заглянуло многоголовое чудовище: директор не сразу понял, что это трое школьников налегли друг на друга. Головы заговорили:

— Геннадий Федорович, прикол! — сказала первая.

— Что?

— В вашей машине клево! — сообщила вторая голова.

— Скажите по-русски…

— Там выдают крутую пенку, — по-русски объяснила третья голова.

Директор сорвался с места и побежал во двор. Несмотря на массивность тела и текучую грудь, завуч не отставала.

Геннадий Федорович взялся за ручку дверцы, которая оказалась незапертой. Он рванул ее…

Из «Москвича» вывалилась женщина и чуть было не ткнулась лицом в утоптанную землю. Взмахнув руками, она выпрямилась. Серое пожилое лицо перекошено — видимо, улыбкой. К влажным щекам прилипли седые пряди, тонкие, как лохматые нитки. Приоткрытый рот походил на круглую темную ямку. Кофта, вымазанная не то вареньем, не то кашей, не имела цвета. Из машины, а может, и от этой бомжихи, садануло алкоголем, застойным, кисло-бочковым.

— Кто вы? — спросил директор.

— Гена, спасибо за все, — хрипнула женщина и пошла.

— Надо ее задержать, — растерянно предложил директор.

— Ваша знакомая, вы и задерживайте, — отрезала завуч, направляясь в школу.

Геннадий Федорович проветрил салон, выключил приемник, выбросил пустые бутылки и вернулся в свой кабинет. Надо было задержать… И вести пьяную бомжиху в школу, на глазах всех учеников? Впрочем, была переменка, и нетрезвую бабу уже видел весь двор. Неужели эта грязная атака предпринята лишь потому, что он взялся за какие-то реформы?

Директор провел рукой по зажмуренным глазам: что их затуманило? Мечта детства — делать из ребят свободных и интересных людей. Ушинский, Песталоцци, Макаренко, Сухомлинский… Пятнадцать блокнотов с мыслями о воспитании…

Звонил телефон. Он снял трубку, стараясь заглушить предчувствие:

— Директор слушает.

— Это председатель родительского комитета. Геннадий Федорович, разумеется, вы понимаете ситуацию?

— Какую?

— Ах, не понимаете? Презервативы, девицы, пьяные бабы! Думаю оставаться на должности директора вам нельзя.

— Хорошо, я сегодня же уволюсь.

Евгения Маратовна приняла вечерний душ, выпила стакан апельсинового сока и села за письменный стол. Ужинать будет вместе с мужем: ее беспокоило, что они видятся все реже и реже — в сущности, по ночам. Вот и сегодня у него не то симпозиум, не то саммит.

Она погрузилась в изучение документации. Скорость оборачиваемости капитала… Коммерческий Директор не понимает, что величина оборота зависит от продажной цены: чем она ниже, тем скорее раскупается. В результате прибыль может быть выше. Если о прибыли… Американский воротила Билл Гейтс получает прибыли пять миллионов долларов в час. Коммерческий директор не стремится к заделу товара с рыночной новизной. Есть элементарное правило: заботиться о своих клиентах, и рынок позаботится о тебе.

Она сняла часы и положила на стол. И только в этот момент уловила, что они не ходят. Уже дважды встают за день. Швейцарские, «Тиссот»… Она пустила их, зябко дернув плечом, — не к добру это. Ее отец, интеллигентнейший человек, верил в приметы и не то, чтобы ее приучил, а как бы заставил их замечать. Швейцарские часы не могут сами останавливаться… Евгения Маратовна знала одну верную примету — нет, не примету — а состояние, накатывающее на нее в отчаянные минуты. И это состояние, вернее, секундное озарение ниспадет и спасет. Так бывало. Но какие отчаянные выдуманные минуты она ждет?

Звонил телефон. Видимо, Геннадий задерживался. Евгения Маратовна сняла трубку. Мужской голос, тот, неизвестный, гадливо усмехнувшись, спросил:

— Ну?

— Что «ну»?

— Контракт не подписала?

— Еще раз позвонишь, заявлю в милицию.

— Фирмачка, больших людей обижаешь…

— Плевала я на твоих больших людей!

— Им стоит шевельнуть пальцем, и тебе придет звездец.

— Меня, знаешь, сколько раз пугали?

— Если отмазалась от наркоты, то надеешься проскочить на шарапа?

— От какой наркоты?

— Мы того халдея, который вырвал сумочку, найдем и поджарим.

— Ничего не понимаю…

— Маратовна, ты уже сегодня глаза вылупишь.

Трубку положили. Она глянула на часы — те стояли. Евгения Маратовна поднялась со стула, одернула шелковую спортивную куртку и подошла к окну.

За время предпринимательской деятельности, а может, за годы уже не юной жизни, она скопила некоторые полезные принципы. Например, надо поддакивать ситуации. Не лезть на рожон, но и не приспосабливаться. Мягко вплывать в течение жизни. Короче, надо поддакивать ситуации. Но эта ситуация требовала не поддакивания, а чего-то иного. Проще всего допустить, что названивал дурак или недоброжелатель… Проще, если бы не конкретное требование подписать контракт…

Она прослушала звуки открываемой двери. Шаги в передней, в коридоре… Незнакомые, шуршащие и боязливые. Евгения Маратовна беззвучно выдвинула ящик стола на ширину ладони и достала газовый пистолет. А что дальше? Ждать и оказаться для него внезапной…

На пороге появился человек, знакомый до неожиданности. До сердечного перебоя. Светлый костюм, светлый галстук, светлая рубашка… Но у этого человека лицо потемнело до такой степени, что, похоже, бросало темные блики на одежду. Стекла очков казались закопченными.

— Геннадий, что с тобой?

— Женя, меня уволили из школы.

— Тебя? Уволили?

— За такие поступки, которых я не совершал и не могу объяснить…

Евгения Маратовна положила пистолет в стол, подошла к мужу и погладила его щеку, словно хотела стереть темный налет:

— Гена, не надо ничего объяснять.

— Нет, надо… Дойдут слухи…

— Гена, я знаю, из-за чего тебя уволили.

— Уже позвонили?

— Никто не звонил.

— Откуда же ты знаешь?

— Гена, тебя уволили из-за меня.

Следователь прокуратуры Рябинин вернулся с места происшествия. Сняв куртку, он достал из шкафа бумажную салфетку и начал оттирать грязь с рукава, пока не засохла. Вроде бы не поддавалась. Он догадался, что не так испачкан рукав, как заляпаны очки. И щека, и лоб, и ворот пиджака… Серо-синяя глина. Пришлось взять не очень свежее полотенце — лежало меж папок с бланками допросов — и пойти в общественный туалет.

Вернувшись, Рябинин обнаружил у двери своего кабинета гражданина, которого ему захотелось отторгнуть по ряду причин. Хотя бы по главной: он семь часов провел на происшествии и устал, словно вернулся с лесоповала. К тому же гражданин весьма походил на интуриста. Обилие металлических пуговиц на куртке, шляпка с козырьком, сумка с какими-то ушами…

— Вы ко мне? — спросил Рябинин, пробуя вскользнуть в кабинет скорее его ответа.

— К вам, Сергей Георгиевич.

Пришлось впустить, коли знает имя; пришлось даже предложить стул. Убрав полотенце и пригладив волосы, Рябинин сказал:

— Слушаю.

— Сергей Георгиевич, не узнаете?

Он снял шляпу. Из-под нее выкатились волосы и рассыпались по плечам, словно покрыли их черным лаком. Мохнатые темные брови топорщились нахально. Да и крупный нос с массивным кончиком, словно его утяжелили для клевания. Черные глаза с неожиданным сиреневым отливом…

В память что-то клюнуло, но не проклюнулось. Да и не было сил на воспоминания.

— Кто вы?

— Михаил Кохин.

Теперь память мигнула фонарем, мгновенно высветив все те перипетии, которые терзали нервы, когда он вел дело на этого человека.

— Кохин, я тебя арестую.

— Ай, Сергей Георгиевич, слишком много мороки. Я теперь иностранец, был в свое время признан невменяемым. Да и восемь лет прошло, уж, наверное, срок давности вышел…

— Зачем пришел?

— Преступника тянет на место преступления. Откровенно говоря, у меня в городе ни близких, ни знакомых

Рябинин поверил: бандиты заглядывали частенько, даже отбывшие срок. В пустой жизни преступников, особенно молодых, следователь был единственным человеком, кто всерьез интересовался их судьбой и с кем можно поговорить не о деньгах, бабах и водке. Но Кохин, проживший восемь лет за границей, в советах вряд ли нуждался. Рябинин спросил:

— Ну и как тебя приняли за рубежом?

— По высшему разряду. Сперва положили в дорогую клинику, потом отправили на высокогорный курорт, ну, и почти год прожил в пятизвездочном отеле.

— За что же тебе такие почести?

— Я выдал себя за диссидента: боролся за демократию, пострадал от коммунистов, попал в психушку.

— Да, Миша, жаль, что я тебя не посадил. Ну, а потом?

— Потом я стал делать деньги.

— И много наделал?

— Мне на три жизни хватит.

— Тогда чего же у тебя вид человека, у которого болит печень?

Кохин моргнул и слегка отпрянул от стола. Рябинин слабо улыбнулся — его слова попали. Следователь знал ошибку всех преступников, если только не всего человечества: будут деньги — будет счастье. У мелкой шпаны все кончалось ресторанами и публичными девицами, у крупной — турпоездками и безвкусными коттеджами.

— Миша, я скажу банальность, но это истина: счастье не в деньгах.

— Сергей Георгиевич, но без денег нет счастья — тоже истина

— Я недавно кончил дело на бизнесмена и отъявленного бандита Хакима. Долларов у него было побольше, чем шишек в лесу. Боялся смерти, два раза в одном месте не ночевал. Деньги были, а жизни не было. И все-таки его подстрелили. Думаешь, обрел покой? Завещал похоронить себя в бронзовом гробу. Похоронили. Охотники за цветным металлом тут как тут. Теперь его прихлебатели не знают, что делать: то ли перезахоронить, то ли охрану у могилы поставить.

Рябинин убавил пыл. Тратит время. И главное. бессмысленно расточает слова. Взялся убедить Кохина, что смысл жизни не в деньгах… Это невозможно сделать вне зависимости от личности самого Кохина: его. Кохина, подпитывает общественное мнение — народ за него. Поэтому любая логика бессильна.

— Сергей Георгиевич, у вас на ухе глина.

— Из-за денег, — буркнул следователь, вытирая ухо платком.

— Не понял…

— Был на месте происшествия. В камере на первом этаже двое заключенных подняли плиту и сделали подкоп. Землю спускали в унитаз. И пробились-таки. Первый пролез, а тоннель завалил вместе со вторым. Тот задохнулся.

— Почему же завалил?

— Они подельники. Общие деньги спрятаны. Вот первый и решил: зачем делиться?

Рябинин посмотрел на часы и резко перевел взгляд на Кохина — тот шевельнулся неуютно и опустил глаза. Когда их поднял, вновь нарвался на резкий блеск очков следователя. Рябинин спросил непререкаемым голосом

— Кохин, зачем приехал в Россию?

— Подписать контракт на алюминиевый лист с фирмой «Лира».

— А зачем пришел ко мне?

— Боюсь я…

— Чего?

— Не знаю.

— Но все-таки?

Мне кажется, что за мной следят. Кто-то побывал в моем гостиничном номере…

Рябинин знал причину собственной трусости — сильное воображение. Он представлял даже то, чего не могло быть. Но Кохин, деловой человек, вряд ли страдал от излишнего воображения. Следователь написал на листке номер телефона и фамилию, протянул бизнесмену:

— В случае чего звони Леденцову — деловой оперативник.

Евгения Маратовна ни на йоту не изменила течения своей жизни: делала утреннюю гимнастику, ходила пешком, ограничивала себя в еде и работала с утра до позднего вечера. Она считала, что отношение к работе вытекает из отношения к жизни, а отношение к жизни вытекает из отношения к работе. Они нераздельны. Пожалуй, энергии в ней даже прибыло, потому что грозила опасность, а значит, предстояла борьба. Это она поняла всерьез после увольнения мужа. И это увольнение показало, что враг силен и безжалостен. Опускать руки…

Отец говорил: быть несчастной — это слишком легкий путь в жизни.

— Евгения Маратовна, кофе будете? — спросила секретарша.

В кофе кофеин. Ей захотелось чего-нибудь покрепче кофеина, но только чуть-чуть.

— Вера, у нас вино осталось?

— Какое?

— Которое привез итальянец, из винограда со склонов Везувия…

— A-а, «Слезы Христа». Немного.

— Налей мне.

Вера принесла — вышел ровно один бокал. Странное, пахнувшее жарой и, как ей показалось, пеплом вулкана. С последней каплей проскочила и обидная мысль: пить вино в плохом настроении — это ступить на слишком легкий путь.

— Вера, пригласите ко мне коммерческого директора.

Он вошел, респектабельный, как манекен. Полный набор: брюки, пиджак, жилетка, галстук, прихваченный старомодной булавкой. Походка вальяжная, как и подобает ее заместителю. Его одеколон «Boss» посмел перебить ее трепетные духи.

— Филипп Филиппович, хочу с вами поговорить на серьезную тему…

Он сел и оглянулся на дверь: волчья привычка озираться. И вопрос вырвался сам, без спросу:

— А почему вы всегда оглядываетесь, будто чего-то стянули?

— За этим и вызвали? — Коммерческий директор порозовел, а поскольку лицо хорошо загорело, то от прилива крови оно пожелтело.

— Давно хотела спросить…

— Евгения Маратовна, у меня остеохондроз.

— Ага. Филипп Филиппович, в чем заключаются экономические тайны фирмы?

— Не разглашать суть сделок.

— Не только. Планы финансовых операций, информацию о поставщиках, даже распорядок дня директора. А что происходит, если информация утекает?

— Фирма может понести убытки.

— Нет, Филипп Филиппович, если утечет двадцать процентов информации, фирма разорится.

— Вы меня в чем-то подозреваете? — улыбнулся он.

— Вы же моя правая рука, — улыбнулась и она. Евгения Маратовна при помощи пневматического регулятора установила высоту спинки кресла и сквозь стол глянула на свои ноги в колготках из тактиля и лайкры — цвета нежно-телесного. Коммерческий директор, оказывается, тоже смотрел на стол, под стол. Заметив ее внимание, он отвел глаза. Евгения Маратовна с некоторой грустью подумала, что за все время работы никто из сотрудников даже не попытался за ней поухаживать.

— Филипп Филиппович, хочу получить от вас искренний ответ… Может быть, я не права, что не подписываю контракт с Мишелем Кохом?

— Как вам сказать…

— Прямо!

— Фирма теряет прибыль.

— Но я же напомнила про убыточную сделку с флаконами, когда не проверили платежеспособность клиента…

— Евгения Маратовна, коммерции без убытков не бывает.

— Что-то здесь не так.

— Что не так?

— Почему никто из вас не предложил проверить платежеспособность Коха? Тогда я бы подписала, и делу конец.

— Приказали бы юристу, — он пожал плечами. Ее прямые брови пролегли стрелками, в волосах ярче блеснула тонкая медь, темно-карие глаза потеряли каризну, став черными. Коммерческий директор открылся новой гранью: можно работать аккуратно и толково, но от сих до сих. Работать с единственной целью — отделаться от нее. Выходит, она не знала своих сотрудников. Тогда ей й не узнать, кто здесь враг.

— Филипп Филиппович, давайте еще раз глянем контракт…

— Хорошо…

Она встала, взяла ключи и подошла к сейфу, вделанному в стену. Замок пощелкал, погудел и дал открыть дверцу. Внутри было просторно: несколько папок, кейс, бланки фирмы, пирамидка денег в банковской упаковке… Евгения Маратовна перебрала папки, отыскивая пластиковую с контрактом. Ее вроде бы не было. Она еще раз… Папки не было.

— Вера! У тебя контракт с Кохом?

Вбежавшая секретарша только пожала плечами:

— Контракты у меня никогда не хранились. Сейф был проверен до последней бумажки, каждый листок. Контракт как в воду канул. Оба экземпляра. Не оказалось его и у юриста. Работники фирмы скопились в кабинете.

— А замок? — спросил начальник охраны.

— Его невозможно просверлить: сверло уводит в сторону. Открыто ключами.

— А где вы их храните?

— В сумке, на столе…

— И уходили из кабинета?

— Бывало…

Начальник охраны закончил следствие — ему стало все ясно.

— Может быть, милицию? — предложил юрист.

— А зачем? — почти беззаботно отозвалась Евгения Маратовна. — Материальной ценности контракт не имеет, моей подписи нет…

Она не сразу поняла, отчего пришло моральное облегчение. А ведь просто: мафиозного звонка она испугалась, контракт не подписала, сделки не будет. Оставлять контракт — оставлять улику. И его выкрали. Кто-то из своих работал на мафию. Мелькнула мысль: все-таки надо позвонить майору Леденцову… Внедрять милицию в работу фирмы? Нет, самой вычислить этого подлеца.

Мишелю Коху не хотелось выглядеть предпринимателем: похоже, в России капиталистов, особенно доморощенных, недолюбливали. И хотя сегодня, вполне возможно, состоится церемония подписания контракта, оделся он слегка театрально. Брюки цвета кофе, пиджак цвета шоколада, широкая белая сорочка и галстук лунного оттенка, больше похожий на шейный платок. К разряду деловых людей его все-таки приобщал кейс-атташе, южнокорейский, под коричневую замшу, с двумя цифровыми замками.

Он спрятал бритву в шкаф, протер щеки одеколоном и посмотрел на часы. Пора было звонить. Он набрал номер:

— Фройлен Вера? Гутен таг. Вам звонит господин Кох…

— Здравствуйте, — ответил дряблый голос.

— Мне назначена аудиенция с госпожой Евгенией Маратовной. Ничего не изменилось?

— Изменилось…

— По поводу подписания контракта. — Кох решил, что фройлен его не поняла.

— Вы можете не приезжать.

— Контракт директор не подписывает?

— Нет никакого контракта.

— Извините, не понял. Я же лично его подписал…

— А директор не подписала.

— Тем более я должен с ней встретиться…

— Господи, да нет контракта. Пропал он!

Трубку положили. Кох ничего не понимал: как мог исчезнуть контракт? В конце концов, пропавший документ можно восстановить — все дело в банке, который дал бы под контракт хороший кредит. Кох оттуда, из Германии, при помощи переписки и телефона, факса и прочей электронной почты такой банк здесь нашел. Оставалось только явиться туда с готовым контрактом. Но контракта нет. Как объявить это — не хотелось звать их хозяевами — покровителям?

Мишель Кох спустился в гостиничный бар — надо успокоиться и все обдумать. Народу немного, но в одиночестве не посидишь. Местечко он нашел, крайний стул за стойкой у самой стены-зеркала. Слева, разумеется, тоже был стул, но пока пустующий.

Кох, большой ценитель виски, взял «Джек Дэниелс»: он не только видел цвет напитка и чувствовал аромат, но и долго ощущал послевкусие. Одна порция нервы не смягчила; Кох удивился, потому что нервы не смягчила и вторая порция. Возможно, успокоило бы третье виски, но над ухом глуховато-насмешливый голос спросил:

— Как дела?

— Контракт пропал, — вполголоса сообщил Кох.

Рядом с ним сидел мужчина в темных очках, которые держались не на заушных оглобельках, а на крутом горбу его носа. Черные волосы закрывали лоб до самых очков. Впалые щеки с коротко-модной щетинкой темнили кожу. И Кох подумал, что это лицо он назвал бы тонированным.

— В банке был?

— Что там делать без контракта? — удивился Кох.

— И они тебя вообще не видели?

— Разумеется, нет.

— Пойдешь.

— Вез контракта?

— С контрактом,

— Я же сказал: контракт исчез.

— Контракт не исчез.

Кох кивнул: контракт не исчез, а это он отупел. Пришлось подозвать бармена и взять третью порцию виски. Своему мрачному соседу он ничего не предложил, потому что перед мрачным соседом стоял полный бокал коньяка граммов на триста. Поскольку и после этой порции виски в голове не просветлело, Кох сообщил:

— Слишком большой риск.

— А ты рискни.

— Я уже сидел, с меня хватит.

Мужчина слегка опустил очки — глаза за стеклами оказались такими же черными. Ноздри раздулись так, что, похоже, увеличился и горб на носу. На Коха повеяло крепким коньяком, который перебил его виски, словно задушил. Голос, без всякой глухоты и насмешки, поинтересовался довольно-таки громко:

— Миша, ты забыл?

— Что забыл?

— Как отправил в Турцию контейнер с русскими проститутками и две из них задохнулись? Мы тебя отмазали. А девчонку, которую ты изнасиловал в Мюнхене?

— Она отказалась от обвинений, — промямлил Кох.

— Ну да, после того, как мы подарили ей норковую шубу.

Кох судорожно допил виски, словно хотел захлебнуться. Дилемма… Выбор, как правило, между плохим и хорошим. У него был выбор между плохим и очень плохим. Идти в банк за деньгами с поддельной подписью… А если банкирам взбредет позвонить в фирму? Не ходить же в банк значило порвать отношения с людьми, которые опаснее милиции. Выход оставался один, тем более он был близок к правде:

— Я боюсь не за себя, а за всю операцию: по-моему, за мной следят.

— Кто?

— Кто же, кроме милиции?

— Как узнал?

— Ушел из номера и у порога положил пять кнопок. Вернулся, посчитал: двух нет.

— Ну и что?

— Впились в подошву тому, кто входил без меня.

— Уборщица…

— Оставил волосинку на замке кейса — нету.

— Сдуло…

— В кейсе газету положил на газету, чтобы верхняя закрывала пять строчек. Вернулся, газета закрывает три строчки.

Его сосед прижал стекла к глазам так, как слабовидящие очки не носят. Осушив бокал, он приказал:

— Пойдем-ка в твой номер.

Впервые за год жена в субботу не работала: взяла машину и поехала на дачу. Геннадий Федорович остался дома, а точнее, вечером он должен был идти в гости к однокашнику; если еще точнее, то он искал работу. На должность учителя его взяла бы любая школа — он искал дело, где можно было бы реализовать свои педагогические идеи.

Свои педагогические идеи…

История с женой и собственный уход из школы пробили в них, в педагогических идеях, мрачную брешь. Он не ставил двойки, школьников не наказывал и был против любого давления на их психику. Но ему сообщали, что ребята покуривают сигареты и пробуют травку, пьют пиво и вино… Его практика свободного воспитания походила на лекцию об искусстве, например, в вытрезвителе. Те, кто выжил его из школы и угрожал жене, тоже когда-то были учениками и выросли бандитами. Преступники в большинстве молодые ребята, недавние школьники или вообще несовершеннолетние. Получалось, что криминал вызревал в классах. Выходит, его педагогическая деятельность схожа с политикой государства: гуманизация наказания на фоне растущей преступности.

Монотонно запел телефон. То ли его пальцы заплелись в галстучном узле, то ли он шел слишком медленно, но трубка не отозвалась.

Геннадий Федорович достал раздутую папку, уже начавшую приобретать архивный вид. Рукопись брошенной книги. Название показалось несовременным: «Сопряжение школьного и семейного воспитания». Что за «сопряжение»?

Телефон опять загудел. Теперь Геннадий Федорович успел, трубку снял во время и даже успел поаллокать. Но ему опять не ответили.

Он сел за письменный стол, который у них с женой был общим: она здесь почти не работала, проводя все время в фирме. От папки шел запах дерева, вернее, лежалой бумаги. В большом конверте топорщились разномерные листки с записями. Почему он их отложил? Не шли к теме воспитания…

Телефон-трубка, положенная рядом, заурчала. И уже в третий раз не ответили на его голос: видимо, кто-то ошибался номером и не хотел в этом признаться.

Геннадий Федорович взял эти мелкие записи, они не годились к вопросу о школьно-семейном воспитании. Но не из таких ли поступков со временем зреет криминал? Трехлетний ребенок смотрел по телевизору боевик, а когда экран выключили, подошел к своему любимому синтетическому Мишке и начал избивать его ногами — как в боевике.

Звонил телефон. Геннадий Федорович взял трубку, полагая, что вновь ошиблись. Но женский — или юношеский? — голос попросил:

— Можно Евгению Маратовну?

— Ее нет.

— А когда будет?

— Она уехала на дачу. Что-нибудь передать?

Но его уже не слушали. Геннадий Федорович пожал плечами и погрузился в заметки. Школьники стали получать записки: положи за доску пять рублей, принеси из дому фонарик, с тебя две бутылки пепси-колы, положи за цветочный горшок свои часы, спрячь под третий подоконник один доллар, под твоим столом должны лежать три пачки чипсов… За невыполнение — кара. От иголочных уколов до яда в чай. Детский рэкет?

Трубка звонила. Он предположил, что звонившая девушка решила-таки договорить. Звонившая девушка зевнула. Геннадий Федорович раздраженно отключился.

Следующая заметка была немного смешной.

Западня. Ребята выкопали полуметровую яму, поставили в нее ведро с водой и сверху замаскировали. Провалился физрук. Решили, что это детские шалости.

Звонила трубка. И опять молчала, даже зевков не было:

— Что же вы молчите?

Вот теперь, в ответ, зевнули протяжно и откровенно — даже хрустнула какая-то кость, видимо, в шейных позвонках. Геннадий Федорович не выдержал:

— Сперва проспись.

Положив трубку, он вытащил новую заметку. И мгновенно вспомнил случай, ославивший его школу. Мальчишки надели на кошку полиэтиленовый мешочек и смотрели, как она задыхается. Почему эту историю он старался замять всеми силами? Ведь не потому, что боялся за свое место. Вспомнил: потому, что мальчишки объяснили — они видели в кино, как таким образом бандиты расправились с человеком. А они всего лишь с кошкой…

Трубка звонила. Геннадий Федорович решил ее не брать. Но она звонила упорно и как-то надсадно. Поздняя мысль точно его спохватила — могла звонить из машины Евгения.

— Да-да!

— Учитель? — спросил мужской голос басовито-насмешливо.

И Геннадий Федорович мгновенно догадался: жена рассказывала про эти угрожающие басовитые звонки. Помолчав, он согласился:

— Ну, учитель.

— Сидишь без работы?

— Допустим.

— Это еще цветочки, а ягодки впереди.

— Что вам нужно? — почти прикрикнул бывший директор, как иногда повышал голос на хулиганов.

— Когда твоя баба возьмется за ум?

— Я сейчас этот разговор запишу на пленку.

— Интеллигент хренов. Его бабу берут в клинч, а ему все по солидолу.

Геннадий Федорович, хорошо знавший дела жены, задал прямой вопрос, надеясь на логику:

— Что теперь вам от нее нужно? Контракт украден, подписывать нечего…

— Учитель, теперь дело не в контракте.

— А в чем же?

— Пусть освободит место.

— Какое место?

— Директора.

— Как это освободит?

— Для других, для правильных пацанов. Посоветуй ей, учитель: пусть она косяк не порет.

— Господин бандит, нас ты не запугаешь!

— Ну пока, фантик. Передай привет своей бабе. — Он помолчал и добавил с какой-то ужимкой. — Если только ее увидишь.

Трубка умолкла. С минуту Геннадий Федорович немо смотрел на нее, пока не осознал, что жене сегодня что-то угрожает. Надо немедленно с ней связаться. Он схватил злополучную трубку и почти минут сорок названивал — Евгения не отвечала.

Встречных автомобилей почти не было — все ехали за город. Теплый ветерок, обдувавший невозмутимые сосны, врывался в окошко и заносил в салон молекулы коры и смолы. Стрелка спидометра ровнехонько держалась на восьмидесяти. Тихая, ненавязчивая музыка, казалось, льется в машину вместе с сосновым запахом.

От квартиры до дачи ровно пятьдесят километров. Дача… Летний домишко из комнаты, кухни и веранды. Старенький, стоявший на краю садоводства у самой дороги. Она могла бы на его месте построить современный коттедж, которые обезобразили пригороды и все живописные места. Но домик построил отец. Теперь домик стал теперь для нее чем-то вроде музея.

Каждая досочка прибита его руками — со вкусом, старательно. Диковинные стулья из пеньков, кресло-качалка из какой-то коряги, стол на сосновых пеньках, панно из шишек и сухих ягод рябины…

Евгения Маратовна непроизвольно притормаживала, когда на запредельной скорости ее обгоняла машина с ревущей музыкой — лишь мелькали запрокинутые головы с бутылками в зубах. Варвары ехали на природу.

Дача… Как ее продавать или перестраивать, если земля шести соток была просеяна руками отца? Он не сажал ни морковки с капустой, ни огурцов с помидорами, ни ягодных кустов… Только яблони и травы меж ними разные, лекарственные, непонятные, луговые: мята, чабер, лук такой и сякой, зверобой, топинамбур, ромашка египетская…

Евгения Маратовна думала о даче не только потому, что ехала туда — она была благодарна любой отвлекающей мысли. Отвлекающей от сидевшего без работы мужа, от устрашающих звонков, от бандитских выходок, от пропавшего контракта… Она только что договорилась с одним заводом о покупке большой партии ферросилиция, в сущности, сырья стратегического, необходимого для многих марок стали; нашла зарубежную фирму, готовую купить это сырье — прибыль миллионная. Она уже приказала готовить контракт и теперь пожалела о спешке: если бандиты узнают, то могут опять возникнуть. Тут куш пожирнее, чем по пропавшему контракту. Оставалась сладенькая надежда на защиту милиции.

Евгения Маратовна вздохнула. Где-то она прочла или слышала, а может, и сама додумалась: свою жизнь мы задаем своими мыслями. Ее мысли были ясны и конкретны. Честный бизнес, верность мужу и здоровый образ жизни — все.

За мыслями она потеряла скорость — ее обгоняли. Идущие впереди машины стремительно уходили. Она прибавила газу, перемахнув восьмидесятикилометровую черту. Ехать осталось минут пятнадцать…

Перед автомобилем, метрах в трех-четырех, возник мужчина. Все слилось в единый спрессованный миг. Мужчина метнулся вправо-влево… Она крутанула руль влево-вправо… Закрыла глаза и весь вес своего тела вжала в тормоз… Удар тряхнул корпус автомобиля. Мужчина отлетел в сторону, головой вниз, словно нырнул в бетон. Ее машина съехала в мелкий песчаный кювет и заглохла. Евгения Маратовна вылезла из машины. Пошатываясь, сделала несколько шагов — дальше идти не было сил. Мужчина лежал неподвижно.

Из остановившейся сзади иномарки выскочил парень с мобильником и посоветовал:

— Не трогайте его, я вызову «Скорую» и милицию.

Евгения Маратовна изваянно стояла, и казалось, что под ногами медленно оседает бетон: ей уже никогда не сделать самостоятельного шага. Убила человека. Мужчина ни вздохом, ни мускулом не дрогнул. Лицо как бы под ним, под телом. Не то длинный пиджак, не то короткое пальто…

«Москвич» остановился почти у ее ног. Из него вылез невысокий рыжеватый человек. Она узнала его с отчаянной радостью:

— Майор…

— Я, — согласился Леденцов.

— Как вы тут оказались?

— Прибыл подышать свежим воздухом. Что случилось?

— Я сбила человека, насмерть… Леденцов почему-то смотрел не на задавленного, а на ее лицо, что-то в нем определяя. Видимо, она от страха так изменилась, что майор не сразу его узнавал. Евгения Маратовна начала сбивчиво объяснять, что мужчина выбежал на проезжую часть ниоткуда, видимо, из кустов; стал метаться в каких-то метрах от колес; она сделала все возможное, надо измерить тормозной путь… Но майор ее перебил:

— Кого задавили-то?

— Мужчину…

— Какого?

— Вот этого.

Она показала на тело — ее рука повисла, как обломанная ветка. Задавленного мужчины не было. Майор переспросил:

— Так какого?

— Его нет…

— Где же он?

— Не знаю.

Она взглядом поискала парня с иномарки, который вызывал «Скорую» — ни иномарки, ни парня. Он мог уехать. Но потерпевший? Бездыханное тело…

— Я осмотрел машину: никакой вмятины, — сообщил майор. Евгения Маратовна прошлась по бетонке, оглядывая обочины. Ни в кювете, ни в траве никого не было; как не росло здесь и кустов — клеверное поле. Леденцов спросил:

— Далеко ваша дача?

— Прямо за этой горушкой.

— Я провожу, — сказал майор, садясь за руль ее машины.

— А ваша?

— Она с водителем.

Они поехали. Видимо, майор считал, что рулить ей не под силу. Евгения Маратовна нервно смотрела по сторонам, надеясь увидеть сбежавшего мужчину. Полно случаев, когда потерпевшие покидали места происшествий, уходили из больниц, выпрыгивали из машин «Скорой помощи» и прятались от милиции.

— С деловыми людьми обычно чудес не происходит, — заметил майор.

— Хотите сказать, что со мной они происходят?

— Уже два. Сперва неизвестный мужчина вырывает у вас сумочку, потом неизвестный мужчина бросается под вашу машину.

— Но ведь первого мужчину видели…

— Это и непонятно.

— Майор, клянусь, человека я сбила!

— Допустим. Но на месте, где он якобы лежал, ни капли крови.

Евгения Маратовна не ответила. Машина влетела на горку. И голубой кубик ее дачи сам лег на взгляд, как на душу — в ней потеплело или даже поголубело. Этот тихий домик отодвинет все тревоги, и улетучатся бандиты, грозящие телефонные звонки и загадочные мужчины. Она сказала, как вздохнула после сброшенной тяжести:

— Моя дачка…

Леденцов сбросил скорость. До голубого домика осталось метров сто. Евгения Маратовна глянула на синее небо: откуда же звук, похожий на далекий гром? Майор рванул машину вперед, чуть было не врезавшись в невысокую сетку ограды. И выпрыгнул на скорости из еще идущего автомобиля…

Евгения Маратовна тревожно огляделась. Майор опрометью мчался к ее домику. Она замерла, ничего не понимая…

Дом начал куриться, словно внутри оказалась парная. Этот белый дымок тут же начали просекать алые всплески. Одна рама выскочила из оконного проема, рухнув на цветы. Там, внутри, уже клубился другой дым, черный. И вдруг огонь, перестав терпеть, с гулом взвился над крышей.

Евгения Маратовна стояла у машины, как парализованная. Не наваждение ли это вроде сбитого мужчины, не прекратится ли пожар и не встанет ли рама на место? Или ее сознание мутнеет, как небо над головой от дыма?

Она задрожала от выстрелов — лопался шифер… Вернулся майор, который бегал вокруг дома и чего-то искал в саду. Начали собираться соседи. При ехали две пожарные машины… Евгения Маратовна вытерла мокрую от слез щеку и спросила почти без голоса:

— Что это?..

— В вашем доме взорвали бомбу, — ответил майор почему-то раздраженно.

— Зачем?..

— Зачем… Вас убить.

— Как они могли знать время? — не поверила она.

— Рассчитали по минутам и, скорее всего, бомбу заложили с таймером.

Она вытерла лицо платком, который посерел от оседающего пепла. Майор усмехнулся и посоветовал:

— Вам не плакать надо, а ставить свечку за здравие.

— Кого?

— Того человека, которого вы сбили.

— Не поняла…

— Он же спас вам жизнь…

— Опять не поняла…

— Не задержись вы, в доме бы оказались точно по их расчетам и сейчас горели бы внутри.

В канцелярии прокуратуры Рябинин встретил капитана Оладько — тот приносил материалы из РУВД. Оперативники, бегающие по городу день и ночь, казались кабинетному следователю пульсом жизни. Он сказал:

— Капитан, заскочи…

Оладько прошел в кабинет, сел и своими безразмерными ногами заполонил всю площадь. От стенки до стенки, а под стул они не влезали. Как же он при таком росте сидит в засадах, влезает в тесные милицейские машины и, главное, остается невидимым при слежках?

Капитан, что интересного?

— Сергей Георгиевич, у нас одно интереснее другого. Вот еду от деятеля. Он снял квартиру, офис, компьютер — набор девушек за границу для обслуживания туристских кораблей. Заполняли анкеты, внесли сто долларов за обучение английскому, пришли через неделю — пустая квартира. Более сотни девиц…

— Как он их находил?

— Объявление в газете. Мошенник.

Рябинина многие объявления ставили в тупик.

И расспросить знакомых неудобно. Скажут, постарел мужик, современной жизни не понимает. Оладько был коллегой, поэтому следователь признался:

— Капитан, в этой рекламе я не все понимаю. Например, «Вербую в ЦРУ». Это серьезно?

— Молодежные приколы.

— Как же газеты печатают? Например, пензовозы из Бензы…

— Опечатка: бензовозы из Пензы.

— А вот стоит номер телефона и все. Что это?

— Какое-нибудь непотребство, Сергей Георгиевич.

— Капитан, послушай: «Непрошеные гости будут обходить ваш дом стороной. Импортные препараты». Это что, газовые баллончики?

— Почему «баллончики»?

— Непрошеные гости кто: ворье, рэкетиры?..

— Сергей Георгиевич, непрошеные гости — тараканы.

— Но тут объявлено «анонимно». От кого, от хозяина квартиры?

— Как же можно выводить тараканов без хозяина квартиры? — усмехнулся Оладько.

— Тогда анонимно от самих тараканов?

— Сергей Георгиевич, анонимно от соседей.

— Так ведь от соседей тараканы и ползут…

Они отдыхали: приятнее говорить о тараканах, чем о бандитах. Крупное осунутое лицо капитана выглядело костлявым, словно все мышцы на нем высохли. От плаща пахло кожей, бензином и пивом. Он шевелил ногами, тихонько их разминая.

— Не поймали? — спросил Рябинин, зная, что второй месяц РУВД ищет рецидивиста, сбежавшего из зала суда и уже на свободе убившего троих.

— Не можем понять, за что он убивает.

— А ни за что.

— Псих?

— Нет, истинный преступник.

— Не возьму в толк, Сергей Георгиевич.

— Он всю жизнь провел на зоне. Человеческих отношений не понимает. Свои проблемы решает ножом. Убивает за деньги, за бутылку водки, за грубое слово…

Не спрашивая, Рябинин вскипятил воду, круто заварил, достал банку из-под кофе с сахаром и суповую тарелку с сухарями. Не спрашивая, Оладько сам налил чаю, бросил в стакан три кусочка сахара, намочил сухарь и начал пить. Впрочем, «пить» — не совсем точно. Опускаемые в стакан сухари, три штуки, высосали воду. Рябинин налил ему второй стакан, еще больше заинтересовавшись процессом: дело в том, что размоченный сухарь Оладько клал в рот целиком, где тот бесследно и пропадал.

— Не успел поесть, — объяснил он аппетит.

— Тяжело, капитан? — поинтересовался следователь службой.

Оладько почему-то задумался, словно вопрос был непосильным. Рябинин не понял, был ли вопрос непосильным, но ответ оказался оригинальным.

— Сергей Георгиевич, служить в милиции обидно.

— Мало платят?

— Не в этом дело. Капитана Слащинина уволили по болезни без милицейской пенсии. Срока не выслужил. Попробуй докажи, что у него рассеянный склероз от нервной работы.

— Хлопотать надо, экспертизы…

— Лейтенанту Шиманскому голову проломили, в военной академии сделали операцию и поставили пластину. Через шесть месяцев потребовалась еще одна операция. Теперь академия заломила цену в долларах. Видите ли, мы другое ведомство. Когда Шиманский подставлял башку за другого человека, то про ведомство не спрашивал.

Рябинин мог ответить только свежей заваркой чая. Странно, что им никто не мешал: не спохватились Оладько в РУВД, не звонили телефоны, не шли вызванные повестками, и не теребил следователя прокурор. Оладько не мог остановиться:

— А лейтенант Панкратов? Бандиты завезли его в лес и потребовали выдать негласного агента. Не выдал. Пытали, на спине вырезали крест, облили бензином и подожгли. И что суд? Дал им по десять лет на радость гуманной Европе. Смертная казнь-то отменена… Этим сволочам по двадцать два года. В тридцать два выйдут — в расцвете сил и в начале жизни.

Следователь знал, что лейтенант Панкратов был другом Оладько. Поэтому Рябинин поднялся, извлек из сейфа початую бутылку хорошей водки, налил полстакана капитану и себе в чашечку:

— За лейтенантскую душу…

Они выпили, закусив все теми же сухарями. Вздохнули и помолчали: может быть, в этот момент душа сожженного лейтенанта пролетела над ними. Оладько встрепенулся:

— Обидно, Сергей Георгиевич. Отдаем свою жизнь, а что слышим? Менты.

— Да вы сами себя стали звать ментами…

— Скоро будем откликаться на мусоров.

Оладько допил чай, вежливо глянул на сейф, где хранилась водка, взял свою папку с бумагами и поднялся. Рябинин спросил:

— И куда сейчас?

— В гостиницу, холодильник украли.

— Там же охрана…

— Якобы замена старых на новые, пришла бригада и вынесла. Оказалось, никакой замены не проводилось.

— Холодильник дорогой?

— В том-то и дело, что старый, вроде бы «ЗИЛ».

— Кому же он нужен?

— Отдадут за бутылку.

Рябинин усомнился: собирать бригаду, обманывать охрану, тащить такую тяжесть, рисковать — ради чего? Он бывал в гостинице, где полно вещей дорогих и компактных. Например, телевизоры — и все импортные.

— А из какого номера?

— Из сто второго.

Рябинин напрягся неожиданно и непроизвольно. В него впилась тревога, но впилась бессильно — надо было что-то вспомнить. Что? Сто второй номер гостиницы… В этом номере что-то было или кто-то жил… Но ведь там…

— Сергей Георгиевич, водка не пошла?

— Капитан, ищи холодильник!

— Само собой, — удивился Оладько.

— Ищи в земле, в воде, в яме, в подвале… Но только не в квартирах — его не продали.

— Почему?

— Потому что в холодильнике труп.

— Чей?

— Немца Коха.

Пожар сжег не только дом — пожар выжег что-то в ее душе. Память об отце складывалась не из его воображаемого образа, но также из предметов материальных: одежды, книг, очков… Садоводческий домик был, в сущности, отцовским музеем. Евгения Маратовна работала, старясь не подавать горестного вида. И, похоже, ей это удавалось: щеки и губы сухо стянуты, глаз же под темными очками не видно.

Мешало другое… Нет, «мешало» слабо сказано: казалось, что ее тело пропитал цементный раствор, который медленно твердеет. Тяжело двигаться, бесплодно думать… Она не могла работать.

Евгения Маратовна приучила себя отыскивать истоки: как говорил один полярник — докопаться до талого.

Ей жалко сгоревшего домика? Старенький, даже не был застрахован, на его месте она в силах построить новый, современный, коттедж…

Жалко памяти отца? Да. Но ведь остался его образ в сознании, осталась его квартира, вещи, фотографии…

Тогда что же вяжет ее тело и мозг? Стены офиса… Солнце легло на стол и отразилось на потолке желтоватым мягким прямоугольником. Нет, не стены — люди. В коллективе живет человек, живет предатель, который все доносит бандитам. Они знают о каждом ее шаге. Но кто он?

Евгения Маратовна закрыла глаза, мысленно пропуская перед собой лица сослуживцев: приятные, не очень, безразличные — разные. Да разве по лицам прочтешь?

Она вызвала начальника охраны.

— Андрей Семенович, вы способны на откровенный разговор?

— Только с вами.

— Ситуацию вы знаете… Мне угрожают по телефону, пострадал муж, провокация с наркотиками, сожгли дачу… Ваше мнение?

— Не понимаю, — вяло удивился он. — Ведь контракт пропал, и проблемы нет.

— Проблема есть: теперь они требуют, чтобы я ушла с директорства.

— Им это зачем?

— Посадят своего человека.

Начальник охраны задумался. Казалось, что думает он не головой, а всем телом, которое напряглось и приготовилось. Коротко остриженные седеющие волосы выглядели крепким белесым шаром. Взгляд равнодушно-тяжелый лег на стекло стола. От непосильной задачи он вздохнул. Она помогла ему:

— Андрей Семенович, не напичкан ли офис «жучками»?

— Вряд ли.

— А если проверить?

— Профессиональное обследование одного квадратного метра площади стоит сорок долларов.

— Мне кажется, Андрей Семенович, что есть подлец среди нас.

— Все проверены и перепроверены мною лично. Вот только секретаршей я не занимался.

— Вера? Она знает итальянский язык и умеет готовить чай по десяти тибетским рецептам, — усмехнулась директор.

— А милиция?

— Многозначительно помалкивает.

— Евгения Маратовна, может быть, наши сотрудники чисты?

— Чисты? А кража контракта?

Начальник охраны помялся, и еще гуще понесло куревом: казалось, его камуфляжная куртка набита окурками. И все-таки вкрадчивый аромат сандала одолевал: с ее щек и шеи возгонялись капельки старых духов «Roma», которые могли испаряться только с теплой кожи человека.

— Андрей Семенович, я опасаюсь за свою жизнь, — вырвалось у нее.

— Я дам для самообороны авторучку. С лазером, для ослепления.

— Думаете, спасет?

— Буду вас охранять.

— Как?

— Лично. Теперь вы ни шагу без меня.

Дверь распахнулась. Вера бесцеремонно вбежала с бумажкой в руке. Директор хотела ее осадить, но на лице секретарши билось неподдельное изумление:

— Евгения Маратовна, факс пришел… Восемьсот тысяч долларов…

— Что «восемьсот тысяч долларов»?

— Выдали кредит под наш пропавший контракт…

— Кому выдали?

— Господину Коху.

Мертвая секунда показалась мертвой минутой. Евгения Маратовна схватила трубку и запуталась в номерах, вопросах и сбивчивых ответах. Наконец, она нашла того, кого искала:

— Майор Леденцов?

— Я.

— Под наш пропавший контракт взяли восемьсот тысяч долларов кредита!

— Какой банк?

— «Вега-банк», — прочла она факс.

— А кто взял?

— Конечно, Кох!

— Нет, не Кох.

— Но здесь указано: господин Кох.

— Евгения Маратовна, Кох убит.

— Кто же взял деньги?

— Человек, похожий на Коха и с документами Коха.

Следователь прокуратуры Рябинин смотрел на три тома уголовного дела, которое только что закончил. И пришла, в сущности, обидная мысль, что его жизнью правит арифметика. В молодости, в геологических экспедициях считал километраж по карте и шаги от обнажения до обнажения горных пород, считал накопленные деньги на жилищный кооператив и дни до постройки дома, следователем считал количество оконченных дел и количество томов, считал, сколько часов осталось до конца дежурства и сколько дней до отпуска… Получалось, что он делал самое глупое, что только может делать человек, — торопил время.

Торопил и без того крохотную жизнь. А ведь еще молодым записал в дневнике: «Боже, научи меня не торопить секунды!»

Вошел Леденцов: без стука, мимоходом, рыжеватый, невысокий, плотный, энергия так и прет. Они редко здоровались, будто только что расстались. Да и работать вместе приходилось почти ежедневно.

— Старею я, — сообщил Рябинин, берясь за кипятильник. — Двадцать лет пил чай, а в пятьдесят тянет на кофий. Что будет в шестьдесят?

— Перейдешь на пиво, Сергей Георгиевич.

— Меня вчера арестованный упрекнул: «Папаша, сам-то пожил, а другим жить не даешь…»

— У нас майора Скворцова отправили на пенсию. Он обиделся, пришел, лег и вот уже пять лет не встает.

— Мы живем, как африканские племена. Там после тридцати — старик. Глянь на нашу рекламу: требуются мужчины до сорока лет. Исключают из жизни самый интеллектуальный продуктивный возраст: от сорока до шестидесяти.

— Сергей Георгиевич, какой же ты старик?

— Как говорят блатные «старик в натуре». Вчера узнал, что уже торгуют компьютерным вирусом. А у меня еще и компьютера нет.

Рябинин сделал кофе. К жизни арифметической, то есть бесполезной, он относил и пустые разговоры. Кроме разговоров с умным человеком, о чем бы тот ни говорил. В науке до сих пор нет определения интеллекта. Нет определения «умный человек», но кто такой дурак, знает каждый. Среди множества способов распознавания глупцов Рябинин пользовался безотказным и проверенным способом: надо затронуть политику — дурак убежденно перескажет вчерашний текст теледиктора.

Разговаривать с Леденцовым было интересно, но без дела майор не приходил.

— Сергей Георгиевич, насчет фирмы «Лира»…

— Знаю: под ее неоформленный контракт взяли кредит.

— Да, подпись подделали, загримировались под Коха и с его документами явились в банк. Но я не о том.

— А о чем?

— Евгения Маратовна… Звонок в милицию, что у нее в сумочке наркотики. Выезжаем. Какой-то мужчина на глазах Оладько вырывает сумочку и, видимо, наркотики выбрасывает.

— А они там были?

— Думаю, что подложили…

— Хочешь узнать, кто подбросил?

— Они уже на примете. Хочу понять, кем был тот мужчина?

— Это так важно?

— Он спас ее от тяжкого обвинения.

— Боря, для ответа слишком мало информации.

С простыми вопросами Леденцов не приходил. Рябинин вспомнил его последнюю загадку… Внезапно скончалась женщина: не болела, не били, не резали, не стреляли, не пила ни с кем ни кофе, ни вина. Вскрытие дало туманную информацию о пищевом отравлении, хотя она в этот день даже не ела. Рябинин просеял ее жизнь за неделю по минутам. Ничего. Кроме мелочи: пропали туфли. Да не ее, а подруги — та ей дала поносить. В одной из них и нашли иголочку с ампулой — укол при ходьбе малоощутим.

— Сергей Георгиевич, информации добавлю. Евгения Маратовна ехала на дачу и сбила мужчину, Вызвали «Скорую», милицию… Те приехали, а мужчины нет.

— Может его и не было?

— Свидетели видели.

— Очнулся и ушел.

— Он задержал ее на полчаса. Когда подъезжала к даче, то дом взорвали. Не задержись Евгения Маратовна — погибла бы.

Губы майора не вздрагивали и не растягивались — каким-то образом он улыбался всем лицом. Еще бы, вопросы не относились ни к уголовному праву, ни к уголовному процессу. К мистике относились!

— Боря, уверен, что эти вопросы ты заготовил именно для меня.

— Сергей Георгиевич, ты только что похвалялся старостью, а она обязывает.

Шутки шутками, но рыжеватые глаза майора требовали ответа. И верно, следственно-жизненный опыт обязывал.

— Боря, я тоже мог бы привести кучу примеров из своей криминальной практики… Например, человек просыпается утром и говорит жене, что голова болит так, словно по ней ударили кирпичом: вечером его убивают кирпичом по голове. Или подозреваемый заявляет, что в час убийства находился у девушки. Алиби. Разговариваю с матерью убитого, и у меня в разговоре проскользнуло, что ее сын погиб в половине первого ночи. Нет, говорит, погиб ровно в двадцать три часа пять минут. Спрашиваю, откуда знает? Именно в это время у нее остановился будильник. Позже я установил: мать оказалась права, смерть наступила в двадцать три часа.

— И чем это объяснить?

— У физиков много теорий: биополя, микролептоны и те де — Рябинин кивнул на чашки, поощряя к кофепитию. Он тянул время и не только потому, что не хотелось погружаться в допросы, очные ставки и анализ заключения экспертов. Майор был его другом и единомышленником. И другое: Рябинин все больше ценил людей, с которыми можно было поговорить на абстрактные темы, например, о мистике, когда все помешаны на иномарках, прибыли и долларах.

— Боря, я сейчас изучаю такое явление, как зомбирование. По-моему, оно лежит в основе многих загадочных явлений.

— Психотронное оружие? — усмехнулся майор.

— Зачем… От бытового до государственного уровня. С тобой бывало: чувствуешь, что обманывают, а безвольно подчиняешься? Артисты говорят, что актеры, постоянно играющие отрицательные персонажи, сами становятся плохими людьми. Я знал женщину средних лет и средней внешности, которой в транспорте непременно уступали место…

— Ну, а на государственном уровне? — перебил Леденцов, которого бытовуха не устроила.

— Гитлер и Сталин зомбировали свои народы, и люди делали все, что им приказывали. А сейчас? Смазливая теледикторша может убедить, какая партия лучше, какой депутат умнее и какое пиво гуще…

Зазвонил телефон. Рябинин взял трубку и передал Леденцову — спросили его, поскольку в РУВД знали, где он чаще всего сидит. Майор не столько говорил, сколько молчал, отделываясь междометиями. Вернув трубку, он спросил:

— Сергей Георгиевич, деревню Мозжуху знаешь?

— Слыхал,

— Мужику там повезло. Нашел в болоте хороший большой холодильник. Подумал, что новые русские выбросили. Открыть не смог. Пригнал трактор и привез домой. Поработал клещами, распахнул дверцу. Жена грохнулась в обморок…

— Труп Коха?

— Да, без головы.

Криминальный наезд что-то подвинул в психике Евгении Маратовны. Точнее, придал ее взгляду на жизнь стереоскопичность, что ли: она стала понимать то, чего раньше не понимала или не замечала, — увидела работников фирмы в ином свете. Вдруг оказалось, что только процентов двадцать инициативных — остальным лишь бы получить деньги. Чем больше человек работал, тем больше считал себя лодырем; чем меньше работал, тем больше считал себя работящим. В сущности, разговор о смысле труда беспредметен: что делать человеку, если не работать? Чем займется человечество, если перестанет трудиться?

В фирме сидел враг. Евгения Маратовна понимала, что ее расчеты наивны, но этот враг был из тех, из худоработающих и безынициативных. Учет кадров велся двояко: картотечный и компьютерный. Вечером, уже после восемнадцати часов, она погрузилась в имена и фамилии. Как же раньше не замечала она довольно-таки большого процента текучести кадров? Но тип этих увольняющихся людей она знала и не терпела. Напряженный рабочий день, рабочие субботы… Не привыкли к полноценному труду. «Чем здесь ломаться за доллары, я лучше сяду в охрану за рубли». Эти люди не доросли до интересной жизни; какое там «до интересной жизни» — до сытой жизни они не доросли.

Евгения Маратовна убрала картотеку и выключила компьютер. Девять вечера. Тринадцать рабочих часов — хватит. Тело требовало движений, легкие — иного, не офисного, воздуха. Она вышла на улицу. У входа ее ждал начальник охраны:

— Евгения Маратовна, вот машина…

— Нет, я пешком.

— Я с вами.

— Спасибо, не надо.

— Пойду сзади.

— Андрей Семенович, не обижайтесь, но ваш конвой стеснит мою свободу.

Она двинулась своим хоженым путем. Отказаться от ходьбы значит показать бандитам свой страх. Охранник бросил ей вдогонку:

— Тогда я за вас не отвечаю.

— Только перед Богом, — засмеялась она.

Евгения Маратовна шла, стараясь ни о чем не думать. По крайней мере, не думать о контрактах, поставках, сделках, процентах… Эти мысли вытеснить удалось, но вместо них, как воздух в пустоту, в голову ринулись другие, еще тяжелее первых — мысли о криминале. Она не понимала политики государства.

Всем известны бандитские группировки, о которых рассказывают и пишут; почему же нельзя их ликвидировать? Сообщают о крупных сходках воров: почему нельзя арестовать их скопом? Если в стране такая высокая преступность, зачем систематически проводятся амнистии и условно-досрочные освобождения? Нет ни одного фильма без крови и насилия: зачем молодежи вдалбливают, что такова жизнь и преступность естественна?.. Кому нужно спаивать ребят пивом, обманывая, что это не алкогольный напиток?..

Запах жасмина вернул ее к уличной жизни — прошла наимоднейшая девица. Евгения Маратовна неожиданно поняла, что она, глава фирмы, одевается не как все. Не модно. Одевается, следуя собственному вкусу. Мода и вкус — антиподы. Зачем человеку вкус, если он следует моде? Но личность не может приобщаться к моде, то есть к большинству, — если она личность. Тогда кто такой «современный человек»? Человек, поспевающий за модой?

Евгения Маратовна шла по краю панели. Автомобиль-фургончик, почти задевая колесами поребрик, обогнал ее на тихой скорости и стал метрах в трех. Задние дверцы приоткрылись. Она не видела человека, а лишь мелькали руки. Дверцы стали чуть пошире. Оттуда, неумело ловимый пальцами, выпал пышный венок из махровых ярко-красных цветов. Как кровь пролилась на асфальт…

Евгения Маратовна сделала шаг, нагнулась, подняла венок и протянула в темный проем дверей. Там, в проеме поблагодарили и венок приняли. Одновременно с этим четыре руки попарно схватили ее за кисти, рванули вверх, втянули в расширенный проем и швырнули на пол, на венок. Дверцы лязгнули. Машина дернулась, точно сорвалась со старта.

Евгения Маратовна попробовала вскочить. Тонкая веревка оплела ей руки туго, ладонь к ладони. Кричать, надо кричать… Пальцы в перчатках, пахнувшие резиной, заклеили рот лентой. Она рванулась всем телом, пытаясь встать, но хлесткий удар ладонью по лицу прижал к полу.

— Доигралась, стерва, — хрипанул мужской голос.

Маленькое боковое окошко было задраено плотной тканью, но в оставленную щель цедился мутный свет. В полумраке Евгения Маратовна разглядела две фигуры в масках и в рабочих комбинезонах. Мужчина среднего роста и второй, громадный, с тяжелым висячим животом.

Ей казалось, что машина несется по городу, не обращая внимания на светофоры. Здоровенный мужчина заговорил:

— Можем с тобой сделать все, что захотим. Например, изнасиловать.

— Не будем насиловать, — сдавленно не согласился второй. Евгении Маратовне хотелось освободить рот и спросить, что им нужно. Деньги, квартира, машина?..

— Можем отдать тебя хачикам в притон, — сообщил пузатый.

— Не отдадим, — невнятно пообещал второй. Она смотрела на окошко, на светлую полоску свободы — ей казалось, что громадные дома один за одним падают на машину и никак не могут упасть.

— Можем сделать тебе укол и заразить СПИДом, — размышлял пузатый.

— Не заразим, — вроде бы усмехнулся второй.

Евгения Маратовна знала, что ей надо думать, искать выход, пытаться… Но мозг оцепенел так же, как и тело. Да и что сделаешь? Двое мужчин, третий за рулем…

— Можем облить личико серной кислотой, и твой учитель тебя не узнает, — фантазировал пузатый.

— Не будем, — сказал второй нормальным, не сдавленным голосом.

И Евгения Маратовна сразу его узнала. Подняв связанные руки ко рту, она отлепила край ленты и спросила шепеляво:

— Андрей Семенович, разве я мало вам платила?

Начальник охраны стащил маску со злобой, словно кожу содрал:

— Платила? Да ты по каждому контракту входила в клинч! Выламывалась, как могла. Держала масть. Сколько денег прошло мимо — миллионы. Тебя предупреждали, просили… Все, базар окончен. Погасим тебя. Едем до первого лесочка. Пузо, снимай маскарад — эта стерва больше никому ничего не скажет.

Пузо снял маску и своими корявыми толстыми пальцами вновь залепил ей рот. В оконную щель теперь виделось только небо. Значит, выехали за город. До первого лесочка…

Евгения Маратовна читала, что перед смертью люди думают о вечном и вспоминают свою жизнь. Выдумки… Ее мятущаяся мысль даже не могла ни за что зацепиться — носилась в голове, как пушинка на ветру. Она умрет? Этого не может быть… Где же милиция?.. Где муж? Где власть, народ, люди? Броситься головой в это крохотное окошко? Отодрать ленту и вступить в переговоры… Отдать им фирму… Жизнь дороже… Она молодая, энергичная и способная — создаст другую… фирму…

— Пузо, лопату не забыл?

— Нет.

— Яма-то глубокая?

— Зароем, и ее век не найдут.

Глухой удар разговор их прекратил. Не баллон лопнул, звук не выстрельный. И не столкновение. Ей показалось, что дрогнула земля. Машина остановилась, и было слышно, как водитель вышел из кабины.

— Что еще? — раздраженно буркнул Андрей Семенович и открыл заднюю дверцу, но на землю не спрыгнул. Водитель сам к нему подошел:

— Гнилое дерево упало, дорогу перегородило.

— А объехать?

— Слева лес, справа канава.

— А дерево оттащить?

— Мне одному никак.

— Пузо, помоги, — приказал начальник охраны.

Пузо тяжело спрыгнул, и земля дрогнула, почти как от упавшего дерева. Он ушел. Стало тихо: дорога, видимо, была проселочной. Лишь деловито доносился мат да треск сучьев. И Евгения Маратовна поняла — не сознанием, не головой, а всем своим существом: сейчас или никогда. Руки связаны, рот заклеен, но тело-то с ногами свободны.

Она поднялась бесшумно. Начальник охраны стоял в дверном проеме спиной к ней, держась одной рукой за стенку кузова; это хорошо, что одной рукой… Набрав побольше воздуха и сжавшись, чтобы уплотнить мышцы, Евгения Маратовна с силой оттолкнулась от металлического пола и всей тяжестью тела плечом врезалась в его спину. Скорее от неготовности, чем от крепости удара, охранник полетел на землю лицом вперед. Ей было легче — Евгения Маратовна упала на него…

Секунда, вторая… На третьей секунде она уже бежала. Но куда? Сзади охранник, впереди поваленное дерево и Пузо. И она бросилась в канаву — съехала по глинистому откосу, благо сегодня надела брючный костюм. Второй откос был пологим. Она взлетела по нему и теперь перед ней лежало низкотравное рыжее поле.

— Уйдет, стреляй! — заорал Пузо, сравнив спортивную легкость женщины и солидность своего начальника.

Андрей Семенович подскочил к краю канавы и выдернул из кармана пистолет. Их разделяло метра три, ширина канавы. Охранник улыбнулся — тут не промахнешься. Он нажал на спусковой крючок…

Но одновременно с выстрелом, из канавы, откуда-то из глины, появился мужчина в синей длиннополой куртке, подскочил к охраннику и чуть приподнял его руку с пистолетом — пуля ушла поверх головы женщины. Охранник пальнул еще раз, еще… Пули шли верхом, а Евгения Маратовна удалялась. Пузо и водитель, онемев, смотрели, ничего не понимая…

Но по дороге на большой скорости приближались «Жигули», по полю на еще большей скорости несся джип. Съехались они почти одновременно — джип перемахнул канаву, как лось. Из «Жигулей» выбежал Леденцов. Охранник обернулся, не убирая пистолета. Майор знал, что все патроны расстреляны, и все-таки на всякий случай сделал ему такую подсечку, что тот полетел в канаву головой вперед, словно прыгнул с вышки, и остался там лежать.

Из джипа неторопливо вылез капитан Оладько. Он валко подошел к упавшему дереву:

— Здорово, Пузо!

— Я тут не главный, я на подхвате…

— А я просто нанятый, — объяснил водитель. Капитан надел на Пузо наручники. Леденцов помог Евгении Маратовне перейти канаву: теперь, когда опасность миновала, силы оставили ее. Дрожали руки и не шли ноги.

— А где мужчина в синей куртке? — спросил Леденцов.

— Ваш кадр вам и знать, — буркнул Пузо.

— Не наш кадр, — не согласился майор.

— Мы должны ему бутылку поставить, от мокрухи спас, — здраво рассудил Пузо.

— Но где он?

— Смылся.

— Не он ли и дерево повалил? — заметил водитель.

— Евгения Маратовна, опять вас защитил загадочный мужчина.

Она не ответила, борясь с мелкой и почти незаметной дрожью. Одной серьги не было. На лице глиняные мазки. В волосах сухие былинки. Брюки на бедре разорваны по шву. Пуговиц на жакете нет…

— Евгения Маратовна, я отвезу вас домой. Капитан, управляйся пока один. Я пришлю «Скорую» и следователя с оперативниками.

Майор ехал не торопясь, без лишней тряски. Ему казалось, что у женщины все тело в ушибах. Она молчала, вздыхая часто и протяжно. Леденцов решил, что сейчас именно тот чрезвычайный момент, для которого в бардачке хранилась фляжка. Не останавливая машины, он открыл его, взял фляжку, пятидесятиграммовый серебряный стаканчик, налил натурального запашистого коньяка и протянул пассажирке:

— Выпейте, станет легче.

Она выпила без всякого жеманства. В бардачке была и плитка шоколада. Майор не знал, стало ли ей легче, но она спросила с ожившим интересом:

— Коха… они?

— Они, но есть и главари. Уже арестованы.

— Как же вы оставили капитана одного?

— Оладько-то? Водитель ни при чем, Пузо в наручниках, охранник уже не боец. Да Оладько с десятком таких справится.

Леденцов был доволен, что она заговорила. Ему, правда, не нравилось, что директриса не может отвлечься от бандитской темы. Чего же он хочет, если женщина едет с места преступления? Женщина, в которую стреляли…

— Евгения Маратовна, все позади. Бандиты за решеткой, деньги банку возвращены. Вас больше никто не потревожит. Вы живы, здоровы. Правда, жалко сгоревшего дома. Все-таки собственность…

— Дело не в собственности. Память об отце.

— Вы его сильно любили? — обрадовался майор отвлекающей теме. — Кем он был?

— Инженером. Дача, говорите… Представляете, мама не могла там жить из-за мышей. Столько развелось, что по ночам пищали.

Что-то вроде детской улыбки мягко легло на строгое и печальное лицо женщины. Майор видел, что память увела ее далеко, за годы и времена. Но он не понял:

— Почему же мышей не вывели?

— Отец не ставил мышеловки. Говорил, жалко грызунов. А когда надо было вырубить дерево, он три дня точил топор.

— Не умел?

— Чтобы дерево долго не мучилось.

Леденцов воздержался от желания предложить ей еще стопку коньяка; воздержался, потому что поймал себя на желании тоже опрокинуть чарочку. Они уже давно ехали по городу. Майор взялся за телефон и вызвал «Скорую помощь»; позвонил в РУВД и послал пару оперативников; сообщил в следственный отдел, что требуется осмотреть место стрельбы.

— Майор, я жалею, что не записывала мысли отца.

— Например?

— Он говорил: «Ищи в жизни хорошее — станешь счастливой; будешь искать плохое — станешь несчастной».

— Сложная мысль.

— Когда он умер, то участковый врач рыдала по нему, чужому человеку, как по своему родственнику.

— Да, всем бы таких отцов…

Они приехали. Евгения Маратовна вышла из машины и замялась: столько натерпелась страха, что не хотелось далеко отходить от Леденцова. Да и ему не хотелось возвращаться в свой прокуренный оперативниками кабинетик, где наверняка ждали новые звонки, выезды и происшествия.

— Майор, пойдемте, я угощу вас кофе.

— Только с моим коньяком — поставил он условие.

Они поднялись в квартиру. Леденцов по привычке потоптался в передней, хотя снимать было нечего. Простор, дерево, зеркала… Он топтался, чувствуя, как приближается что-то невероятное.

Стоит лишь глянуть в угол, на вешалку. Или он уже глянул? Он уже смотрел, не отрываясь…

— Майор, что с вами?

Леденцов не ответил, лишь показав пальцем на одежду. Она не поняла. Тогда он пробормотал:

— Синяя куртка, длиннополая…

— Да, папина.

— Мужчина в ней сегодня не дал вас убить…

— Не понимаю…

— Человек в этой куртке спас вашу жизнь, — повторил он.

— Майор, папа давно умер.

Они стояли в полутемной передней. Евгения Маратовна верила майору, но не понимала, что произошло; майор тоже не понимал, но и не верил своим глазам. Синяя старомодная длиннополая куртка…

Евгения Маратовна взяла Ледениова за руку и повела в глубь квартиры, в кабинет. И показала на фотографию пожилого мужчины под стеклом, стоявшей в рамочке — его губы сдержанно улыбались, а в глазах таилась печаль человека, знавшего что-то такое, чего не знают все остальные…

Евгения Маратовна взяла фотографию и поцеловала — стекло оказалось теплым, словно под ним было живое лицо.

День с утра обещал быть ласковым, теплым, спокойным. Свое обещание он сдержал: до самого вечера погода не менялась, тихо шелестели листьями липы и тополя, ветерок над рекой едва шевелил воду, пробегая по ней легкой рябью. Солнце медленно катилось по небу.

Но что касается происшествий, то никто в Отделе раскрытия особо важных преступлений не мог сказать, произойдут они за дежурство от ноля часов и до девяти утра, а затем от девяти и до следующего «ноля» или нет, и какие именно, и где.

Сие не зависело от погоды, а случалось по велению судьбы, в которую капитан Сергей Сергеев не верил, а потому лучше сказать — случалось благодаря совпадению многих, самых неожиданных обстоятельств и, разумеется, по злой воле тех личностей, которых вернее было бы назвать не «личностями», а типами.

Было, вероятно, около десяти утра, когда в отдел вошел высокий широкоплечий мужчина с седой непокрытой головой, одетый в длинный плащ, отчего казался еще выше, и спросил:

— Могу ли я видеть главного начальника?

Ему вежливо объяснили, что нужно прежде сказать, зачем ему главный начальник понадобился. Человек он очень занятой и по пустякам отвлекаться не может.

Лицо мужчины — сухощавое, с двумя глубокими морщинами, идущими от крыльев носа к углам рта, — исказилось гневом.

— Я — не любой! И дело, по которому я пришел, — тоже не любое! Доложите, что пришел академик Холодковский Антон Акинфиевич.

Капитан Сергеев, выполнявший в этот день обязанности ответственного дежурного по отделу, встал и поклонился: кто же в стране не знает академика Холодковского?

— Одну минуту… — Он снял трубку, сказал несколько слов, выслушал ответ и тут же пригласил ученого в приемную.

А еще через несколько минут капитана вызвали в тот же кабинет, и начальник отдела полковник Прозорович, человек с седыми висками и несколько суровым взглядом, сказал:

— В квартире академика Холодковского совершена кража. Исчезла старинная рукопись, вещь очень ценная…

— Что значит — ценная? — сердито прервал его академик. — У нее нет цены. Она — бесценна! Единственный экземпляр во всем мире, других не существует! — Он заговорил сумбурно, не сдерживаясь в выражениях, полковнику пришлось приложить немало труда, чтобы успокоить его.

— Сейчас с вами поедет капитан Сергеев, все осмотрит и решит, какие необходимо принять меры. — Прозорович приказал Сергееву сдать дежурство, взять с собой еще одного сотрудника, собаку с проводником и отправляться в дом № 47 по Шелестову переулку вместе с Антоном Акинфиевичем.

На двух машинах — академик — в своей, Сергеев — на служебной — они спустя двадцать минут Прибыли на место. Шелестов переулок назывался так и полвека, и сто лет тому назад. В нем было тихо, машины проезжали редко, но здания — пяти-семиэтажные панельные дома, построенные лет двадцать тому назад на месте старых, — придавали ему современный вид.

Академик жил на последнем, седьмом, этаже. Сотрудники поднялись и вместе с академиком вошли в квартиру. Она состояла из трех комнат, обставленных старинной тяжеловесной мебелью, огромное количество книг заполняло все свободные простенки. Вероятно, эта квартира мало отличалась бы от любой другой квартиры интеллигентного человека, если бы не солидный стальной сейф в углу кабинета.

— Вот здесь она была, — угрюмо показал Холодковский. — Вчера вечером я с ней работал, нынче утром открыл — пусто. Испарилась. Каково-с?.. А? — Он мрачно хохотнул.

— Сейф был взломан? Входная дверь оказалась открытой? — спросил Сергеев.

В ответ он услышал саркастический смех.

— В том-то и суть, юный мой Нат Пинкертон, что все, я повторяю — все цело! Нигде ничего не нарушено. Нигде. Ни окна, ни двери, ни черт в стуле! А рукописи — нет! Волшебство! Граф Калиостро! Или нет, лучше, этот… Кио!

Капитан, не реагируя на тон академика и его иронические реплики, тщательно осмотрел входные двери, всю квартиру: кабинет, два окна которого выходили во двор, а одно — в Шелестов переулок. Нигде не обнаружилось никаких следов и повреждений. Ничто не было нарушено.

Единственным следом пропажи оказалась папка. Верхняя папка, в которую была вложена еще одна папка, внутренняя (а уж во внутренней лежала сама рукопись), — лежала тут же, возле сейфа. Хозяин кабинета объяснил, что именно этот факт вызвал у него тревогу. Он немедленно открыл сейф и обнаружил пропажу.

Папку — учитывая, что она побывала в руках похитителя, — дали понюхать овчарке по кличке Чурай, та сразу же взяла след, но, к общему удивлению, пошла не в сторону двери, а к одному из окон, тому, что выходило во двор. Здесь собака остановилась, вскочила передними лапами на подоконник, ткнулась мордой в стекло, повизгивая, потянулась выше…

«Ага, — решил Сергеев, — преступник проник в квартиру с крыши».

Вместе с помощником они тщательно осмотрели изнутри это окно: рамы, стекла, задвижки, — однако нигде ничего не было тронуто. Рамы стояли заклеенными еще с прошлой осени, форточка плотно закрыта.

На всякий случай полезли на чердак, затем на крышу. Там еще лежал снег, и никаких следов человека — гладкая подтаявшая поверхность.

Он вернулся в отдел обескураженный и доложил полковнику Прозоровичу о результатах расследования.

— Но бывает же кто-то в квартире Холодковского, кроме него самого? — спросил полковник.

— Холодковский жил раньше с сыном и женой. Жена умерла два года назад. Сын, майор, служит в авиации, где-то на Дальнем Востоке. Раз в день заходит для уборки соседка, пенсионерка, которую он знает восемнадцать лет.

— Ну, может быть, не она, так кто-нибудь из ее знакомых, родственников причастен?.. Отпечатки на папке остались?

— Отпечатков — нет… А когда стал расспрашивать насчет этой пенсионерки, академик разорался: «Я скорее, самого себя заподозрю, чем Анасасию Никифоровну! И не смейте меня больше о ней спрашивать!»

— Мда-а… Задачка… Прямо-таки чудеса: влетел ангел и унес душу безгрешную. Что-то не было еще у нас таких происшествий. Подождем. Это ведь, как говорится, аукнулось. Где-то, значит, и откликнется, а?..

Подняв облако пыли, длинная блестящая машина затормозила возле придорожной лавки «Оазис сувениров Кроуфордов». Рядом с лавкой стоял стеклянный павильон, на дверях коего значилось: «Молочная кофейня Кроуфордов» с припиской «Попробуйте наши пышки». Сразу же за павильоном раскинулось огороженное пастбище с коровником и внушительным стогом сена.

Из машины вышли два странных фиолетовых, с желтыми глазами существа, облаченные в отличные костюмы из серого твида. Существа принялись пристально разглядывать вывески, о чем-то переговариваясь.

Марта Кроуфорд спустилась со второго этажа «оазиса» и, на бегу вытирая руки о передник, мотнулась за прилавок. Через несколько секунд появился ее муж Луэллин, хрустя кукурузными хлопьями, их он то и дело доставал из нарядного пакета.

— Доброе утро! Что угодно вам, сэр… мадам? — неуверенно спросила Марта. Она оглянулась на мужа. Видеть у себя в лавке инопланетян им еще не доводилось.

Один из пришельцев облокотился трехпалыми руками о прилавок.

— Вас интересуют сувениры? — Миссис Кроуфорд заметно волновалась. На фиолетовом, с позволения сказать, лице инопланетянина не дрогнула ни единая черточка. Он безучастно оглядел безделушки, которыми были завалены прилавок и настенные полки.

— А что лежит там, перед входом? — Незнакомец указал соединенными в забавную щепотку пальцами себе за спину на входную дверь.

Луэллин Кроуфорд выглянул из двери наружу.

— Это? — сконфузясь, спросил он.

— Да.

— Это… ммм… это — коровья лепеха, чтоб ей… Должно, вчера вечером наша корова забрела сюда и… Ну, а мы не заметили. Марта, пойди убери… Фу-у!..

— Сколько? — Глаза у пришельца загорелись.

Кроуфорды уставились на покупателя с вытянутыми лицами.

— Что… сколько?.. — Марта с усилием сглотнула слюну.

— Сколько за коровью лепеху?

— Первый раз слышу, чтобы… — удивленно начала было Марта, но муж ее перебил:

— Ну, скажем, доллар. Впрочем, не будем вас обдирать. Куотер. Двадцать пять центов.

Пришелец вынул огромный кошелек, положил на прилавок монету. Его спутник прошел к машине и достал из багажника прямоугольный, — похоже, из фаянса — ящичек. Совочком с золоченой ручкой он аккуратно переложил лепеху в тару. Затем оба сели в машину и — были таковы. Кроуфорды посмотрели на куотер на прилавке, Луэллин поднял нижнюю челюсть обратно на место, подбросил денежку на ладони и засмеялся, довольный.

— Ну и ну! — сказала Марта.

Всю следующую неделю дороги Америки были забиты длинными блестящими автомобилями инопланетян. Они ездили, куда им заблагорассудится, неустанно ища коровьи лепехи и платя за них совершенно безумные деньги. Быстро оценив ситуацию, фермеры и перекупщики — с посильной помощью городских жителей с авантюристической жилкой — насытили рынок искомыми коровьими лепехами. Возникшее было поначалу среди американцев недовольство наводнившими страну пришельцами очень быстро сошло на нет: те существенно оживили торговлю, особо никому, в общем, не мешая.

Дело шло к вечеру, когда я остановился возле универмага Гуинна, чтобы полюбоваться новыми поступлениями в отделе рыболовных снастей. У Гуинна лучший в городе универмаг, трехэтажный, битком набитый товарами. Ассортимент превосходит даже самое необузданное воображение. Только на осмотр витрин с принадлежностями для рыбалки и охоты вам понадобится несколько часов, так что, если вы любите отдых за городом, ступайте к Гуинну.

Тот парень стоял у прилавка спиной ко мне, а я разглядывал пирамиду дробовиков в запертом стеклянном шкафу. Наверняка парень заметил меня, но, конечно, не догадался, что я вижу его отражение в стекле витрины. Продавца поблизости не было, покупателей тоже, и парень с деланной непринужденностью взял с прилавка тяжелую настольную зажигалку и сунул ее в правый карман своего зеленого дождевика.

Я был потрясен. В детстве я, бывало, и сам тащил из дешевых лавчонок карандаши, брелоки и прочую мелочь, но сегодня впервые в жизни воочию наблюдал настоящую кражу. Зажигалка стоила семьдесят пять долларов плюс налог. Всего минуту назад я сам вертел ее в руках и думал, что она прекрасно смотрелась бы на письменном столе в моей конторе или на кофейном столике у меня дома. Но я — человек семейный, и такие покупки мне не по карману. А жаль: зажигалка и впрямь была дивная, в форме рыцаря в шлеме с забралом. Если нажать на гребень шлема, забрало поднималось, и рыцарь изрыгал пламя. Эти рыцари фалангой стояли на сувенирном прилавке. Когда парень взял одного и, сунув в карман, вразвалочку побрел к лифту, ряды рыцарского воинства поредели.

Будь у меня время на размышление, я бы, скорее всего, закрыл глаза на эту кражу. Какое мне дело? Зачем мне впутываться в неприятную историю? Но мгновение спустя появился молоденький продавец и спросил меня, может ли он быть чем-либо полезен.

Я покачал головой и кивнул на лифт.

— Видите вон того типа в зеленом плаще? Он только что сунул в карман одну из этих настольных зажигалок.

— Вы хотите сказать, что он совершил кражу? — сценическим шепотом спросил меня продавец.

— Этого я не говорил. Я лишь утверждаю, что он положил зажигалку в карман и пошел к лифтам.

Продавец откашлялся.

— Сэр, боюсь, что этот вопрос вне моей компетенции. Не согласились бы вы побеседовать с мистером Ливайном, управляющим нашим отделом?

Я пожал плечами. В желудке противно засосало. Зря я сообщил о краже. Теперь мне волей-неволей придется участвовать в этой неприятной разборке.

Вскоре продавец вернулся и привел с собой мистера Дивайна — лысого приземистого человечка лет сорока с небольшим. Я в двух словах поведал ему о случившемся. Дивайн выслушал меня очень внимательно, сосредоточенно поджав губы, а потом пересчитал оставшихся на прилавке рыцарей и подошел к стеклянному шкафу, дабы убедиться, что я действительно мог видеть отражение сувенирного отдела.

— Не согласились бы вы, мистер…

— Горановски.

— …выступить свидетелем в суде? Разумеется, если факт кражи подтвердится.

— Что вы имеете в виду? Я же вам говорю, он взял зажигалку у меня на глазах и спрятал в правый карман. Вам только и надо что обыскать его.

— Не так все просто, сэр. — Ливайн повернулся к дрожавшему от возбуждения продавцу. — Пригласите сюда мистера Сайлио.

Продавец убежал, а управляющий составил пальцы «домиком» и, понизив голос, объяснил мне:

— Сайлио — начальник нашей охраны. Мы очень признательны вам за проявленную бдительность, мистер Горановски, но универмаг не может позволить себе выдвинуть необоснованное обвинение. Вы сами сказали, что поблизости не было продавцов, и, возможно, тот господин пошел искать их.

Я фыркнул.

— Ну-ну. И облазил с этой целью все этажи?

— Такое вполне возможно, — продолжал Ливайн. — По закону, его поступок станет кражей, только когда он выйдет из магазина, не заплатив за зажигалку.

— Понятно. Что ж, тогда давайте забудем об этом. Зря я вообще поднял тревогу.

— Нет-нет, я просто изложил вам техническую сторону дела. Нам необходима ваша помощь. Обычно мистер Гуинн преследует воров в судебном порядке, но без надежного свидетеля в суд не пойдешь. Если мы арестуем этого человека в магазине, он просто заявит, что искал продавца, и мы ничего не докажем. Возможно, его заявление даже будет правдивым. Если так, мы рискуем потерять платежеспособного покупателя. Так стоит ли поднимать шум?

— Что ж, если дойдет до суда, можете рассчитывать на меня. Я уже неоднократно давал свидетельские показания.

Пришел мистер Сайлио — поджарый, смуглый, деловитый мужчина, похожий, скорее, на банковского служащего, чем на сыщика. Он тотчас взял дело в свои руки. Мне велели стать возле лифтов и показать вора, когда он спустится. Мистер Ливайн разместился в центральном проходе, а сыщик — у дверей на улицу. Похоже, им было не впервой занимать эти позиции. Молоденького продавца отправили обратно за прилавок.

Посмотрев на часы, я с изумлением увидел, что с момента кражи прошло всего десять минут. Мы терпеливо ждали. Наконец открылись створки лифта, и в проход ступил человек в зеленом плаще. Следуя указаниям, я взмахнул рукой и пошел за вором, гадая, вооружен ли он. От этой мысли мне сделалось не по себе, и я замедлил шаг. Когда стало ясно, что вор направляется к парадным дверям универмага, я посмотрел в ту сторону и сквозь стеклянные створки увидел на тротуаре мистера Сайлио, который притворялся, будто вытряхивает из пачки сигарету. А мгновение спустя начальник охраны и управляющий уже снова были в магазине. Они вели под руки человека в зеленом дождевике.

Увидев на его физиономии улыбку, я растерялся. У вора был здоровенный нос, испещренный склеротическими прожилками, и широкий рот, который казался еще шире, потому что в нем не хватало нескольких передних зубов.

— Извините, сэр, — вежливо, но холодно произнес начальник охраны. — Этот господин утверждает, что вы взяли с прилавка зажигалку и не расплатились за нее.

Меня возмутила легкость, с которой Сайлио переложил всю ответственность за происходящее на мою голову. Верзила в зеленом плаще передернул плечами и снова расплылся в улыбке, но его белесые голубые глаза смотрели на меня злобно и колко.

— Неужели? — с зычным утробным смешком спросил он. — Вы имеете в виду вот эту зажигалку? — Вор извлек из кармана хромированного рыцаря.

— Да, это она, — мрачно подтвердил я.

Он расстегнул плащ, переложил зажигалку в левую руку, а правой полез в карман брюк.

— Что ж, — сказал он, протягивая Сайлио клочок бумаги. — Как видите, у меня есть чек.

Охранник осмотрел чек и передал его управляющему. Тот метнул на меня взгляд, полный холодного бешенства, и вернул чек покупателю.

— Если угодно, могу показать вам и чековую книжку, — предложил тот. — Там еще сохранился корешок.

— Не надо, сэр, все в порядке, — заискивающе проговорил охранник.

Управляющий рассыпался в извинениях, совершенно, по моему мнению, неуместных, и человек в плаще прервал его, сказав:

— Ничего страшного не случилось. На вашем месте я действовал бы так же. Бдительность никогда не помешает.

— Это все моя вина, — молвил я. — Простите за причиненные неудобства.

Никто не удостоил меня ответа. Я развернулся и покинул универмаг Гуинна, твердо пообещав себе, что больше никогда в жизни не оставлю в его кассе ни единого цента.

Я не мог ошибиться. Я видел, как верзила в плаще стянул зажигалку. И никакого продавца он не искал. Должно быть, сыграл с нами хитрую шутку, применил какой-то ловкий воровской прием, но я не мог понять, как он это проделал. Открыв дверцу машины, я скользнул за руль, и в этот миг на раму окна легла мясистая рука, а затем я увидел улыбающуюся физиономию верзилы в зеленом дождевике. Он протянул мне сверкающего рыцаря.

— Не желаете приобрести отличную настольную зажигалку, приятель? — Верзила зычно рассмеялся. — Уступлю без торговой наценки.

Прежде чем ответить, я дважды дернул кадыком.

— Я доподлинно знаю, что вы украли ее. Но как вам удалось раздобыть чек?

— Если расскажу — купите?

— Нет! Я не дам вам за нее и десяти центов!

— Ладно, ладно, мистер доброхот, — весело произнес вор. — Так и быть, просвещу вас. Нынче утром я купил тут одну такую зажигалку, спрятал в укромном местечке, а после обеда вернулся и взял вторую, уже бесплатно. К сожалению, вы это заметили. Но чек, полученный утром, сослужил мне добрую службу. Магазин закрывается в половине десятого, и я хотел заглянуть туда еще разок после ужина, разжиться третьей зажигалкой. А вы расстроили мои планы и, следовательно, теперь должны купить у меня зажигалку, потому что вечером я не смогу вернуться в магазин. По вашей милости, приятель, я остался в убытке.

— Пожалуй, мне следовало бы отправиться к мистеру Сайлио и рассказать, как вы все провернули.

— Вы это серьезно? Что ж, идемте. Я тоже с удовольствием послушаю.

— Подите прочь! — заорал я.

Вор усмехнулся и побрел своей дорогой.

Я закурил сигарету. У меня тряслись руки. Не от стыда, как раньше, в магазине, а от злости. Будь этот ворюга с меня ростом или чуть поменьше, я бы догнал его и избавил от оставшихся зубов. Надо пойти к Ливайну и потребовать, чтобы он провел инвентаризацию. Тогда сразу выяснится, что одна зажигалка похищена. Но после того как управляющий окатил меня ушатом холодного презрения, я не испытывал ни малейшего желания помогать ему.

К машине приблизился патрульный полицейский.

— Это ваша машина, сэр?

— Разумеется, моя!

— Не соблаговолите ли вылезти? Есть разговор.

Недоумевая, я выбрался на тротуар.

— Взгляните, — сказал полицейский. — Вы нарушили правила стоянки. Здесь красный бордюр.

— Ничего подобного! — возмутился я. — В красной зоне только передний бампер, а колеса далеко за чертой, и я никому не мешаю. Могли бы уж сделать мне поблажку…

— Не спорьте со мной, сэр, — устало процедил полицейский, извлекая из кармана книжечку с квитанциями. — Обычно я ограничиваюсь устным замечанием и прошу водителя переставить машину, но вам выпишу штраф за препирательства. Слава богу, у нас еще остались бдительные и ответственные граждане, как тот господин в зеленом плаще, который обратил мое внимание на вашу машину. Он же вам говорил, что вы в красной зоне, хотел помочь избежать неприятностей, а вы его не послушали, послали ко всем чертям. А еще гражданин! Ну ладно, ваше имя, сэр?