Хочу поблагодарить всех студентов истфака МГУ имени М. В. Ломоносова выпуска 1981–1986 и особенно Рауфа, Костю и Леху за то, что вы были в моей жизни. Многих лет жизни всем!

Особая благодарность моим коллегам-писателям, Дмитрию Ромову, автору серии «Цеховик», и Михаилу Владимировичу Иванову по кличке Артур Болен. Первый терпеливо полгода выслушивал мои рассказики с воспоминаниями о Москве восьмидесятых, пока их не собралось столько, что я подумал: а не сделать ли мне книгу? Второй написал свой роман-исповедь «Лестница в небеса», я прочел и понял: а ведь так можно! После его благословления я решился приступить к работе. В общем, без Дмитрия и Михаила этой книги бы не было. Теперь дело за малым: пусть читатель решит, стоило ли мне их благодарить.

Я не ангел и не бес, я обычный человек, которому довелось прожить в двух — быть может, в трех — эпохах. Я совершил множество ошибок и даже вещей, которых стоит стыдиться, и часто помогал близким, заслужив, надеюсь, их благодарность. Я добивался успехов и терпел поражения, вырастил сына и трио дочерей, построил не один дом и посадил десятки деревьев. И теперь я хочу рассказать немного о пережитом, о том, что может быть интересно читателю. О том, как я был мажором в СССР.

Перед вами не исповедь. Исповедь — жанр сложный и не каждому взявшемуся за перо доступный. Она есть чувствописание, и я, увы, не готов к подобному. Не потому, что не хочу каяться, а потому, что элементарно не помню свои эмоции, тревоги и сомнения, дурные или светлые мысли в тот или иной момент моего прошлого, тридцать-сорок лет назад. Но я готов к честному рассказу, без утайки и увиливаний.

И еще. Мой личный компас совести всегда — и в юности, и в зрелости, и на пороге старости — всегда указывал одно направление: быть порядочным человеком. А все прочее — рост, вес, статус, пайки, деньги, звания и чины — было и остается второстепенным. Я так думаю!

Мое детство было наполнено глубоким символизмом. Пусть меня упрекнут в излишней склонности к притянутым за уши ассоциациям, но было так. Мое первое воспоминание как вспышка слайда на стене: я сижу на подоконнике и с интересом разглядываю гигантский плац дивизии МВД, что на Красноказарменной улице. Потом я немного подрос и переехал на Юго-Запад, на улицу имени великого академика, где, вывешиваясь из окна, смотрел на большое футбольное поле. Там, за окном, с утра до вечера гоняли мяч, а вдали в яркий солнечный день сверкал шпиль на высотке МГУ.

Чем не символ? Первая часть детства прошла под знаком марширующих строем колонн, вторая — под знаком свободного самовыражения, которое дарят футбол и научный поиск. Точно так же и вся моя жизнь разделилась на две неравные части: в первой я, скованный одной цепью, живя в «красной казарме», ходил в колоннах на демонстрации и жил в счастливой уверенности, что вокруг все прекрасно, что мне всегда помогут; во второй — самостоятельно выгребал против течения, пихался локтями во имя личного успеха, ежесекундно ожидая подножки или толчка в спину, и развивал свой разум, освободившись от навязанных штампов и идеологем.

Там, в самой ранней части моего детства, мне было тепло, уютно и безопасно, мне не нужно было думать о куске хлеба и кружке молока, я был уверен, что меня все любят, и понятие зла было отвлеченной книжной абстракцией. Точно так же было со мной, пока я жил в Советском Союзе.

В своем раннем детстве, в семье, где рождались одни девки, я был пупом земли, и мои еще не повзрослевшие тетки считали меня мажором, завидуя моему положению в семейной табели о рангах. Точно так же смотрели на меня окружающие, когда я оканчивал школу и когда был студентом-аспирантом, ибо мой отец десять лет отработал на серьезном посту в ЦК КПСС, инструктором в Отделе науки и учебных заведений, и потом на дипломатическом поприще, а в моей большой многопоколенной семье было не счесть лауреатов всех уровней премий СССР, профессоров и «небожителей», не вылезавших из-за границы, что по тем временам считалось суперкруто.

Да, я был мажором, но мажором советского разлива! По крайней мере, с точки зрения советского обывателя.

Ему, этому измученному постоянным дефицитом вечному «доставале», казалось, что за заборами государственных дач спрятан рог изобилия, изливающий свои дары избранным непонятно за какие заслуги. Когда под закат перестройки развернулась борьба с привилегиями, в Кремлевском дворце съездов депутатов лишили знаменитых сосисок из спеццеха при Управлении делами ЦК КПСС. Народные избранники были крайне раздосадованы. Вот такой сосиской, пока ее не запретил Горбачев, награждала наша партия моего отца, пересчитывавшего трупы убитых в Сумгаите и стоявшего перед разъяренной толпой в Нагорном Карабахе. Готовы ли были поменяться с ним местами журналист-«правдоруб» или обезумевший «демократ», вопивший на митингующих площадях о зажравшейся партократии?!

^{Уже пуп земли, но еще не мажор (фото из семейного архива)}

Сразу предвижу упреки в лакировке действительности. Ну что ж, попробую честно рассказать, как оно было.

У нашей семьи была трехкомнатная квартира и личное авто. Достойный уровень по тем временам. Вот только все эти блага были приобретены задолго до возвышения отца. Скромные молодые преподаватели, они удачно распорядились доставшимся наследством, помогли родители, и сами многого добились. Отец накануне перехода в ЦК КПСС из МГУ, где преподавал, получил премию Ленинского комсомола за научный труд — монографию о восточном вопросе во внешней политике царской России, а не восхвалявшую ВЛКСМ, как в труде его конкурента на соискание награды. Только в середине восьмидесятых отцу удалось выбить для себя и жены небольшую двухкомнатную квартиру в Царском Селе на Новых Черемушках в хорошем кирпичном доме от ЦК, когда семья увеличилась до пяти человек и всерьез обсуждалось новое прибавление[1].

Машины отец от партии не получил: мы так и ездили все десять лет его работы на Старой площади на скромной «копейке», пока я ее не угробил окончательно, оторвав кулису. Считалось, что инструкторам и консультантам аппарата ЦК КПСС для разъездов достаточно машин по вызову из ведомственного гаража, а для нерабочего времени есть общественный транспорт. Так отец и ездил на метро на работу, когда переехал в новую квартиру. Готов побиться об заклад, что многие мне не поверят, но так все и было.

Слышали ли вы о кулинарии при столовой ЦК (ныне комбинат питания Кремлевский) в Никитниковом переулке? О, это было намоленное место, куда к вечеру стекались родственники и знакомые ответственных работников Аппарата. Оттуда эти святые люди выносили говяжью и свиную вырезку, печенку, те самые знаменитые сосиски и замороженные рыбные и картофельные котлеты, естественно, не забывая про свои семьи. Никаких деликатесов и банок с икрой. Кое-что из этого списка можно было обнаружить в праздничных заказах.

Нескромно по тем временам? Даже спорить с этим не буду: на фоне очередей на отоварку талонов на сливочное масло и позеленевшую колбасу где-нибудь в Магнитогорске подобное изобилие выглядело вызывающим. Когда с высоких трибун кричат о социальном равенстве, все в первую очередь вспоминают почему-то про желудок.

В том же здании, где была столовая с кулинарией, бок о бок с Троицкой церковью находился клуб, в котором время от времени устраивали закрытые показы зарубежных фильмов. Там я впервые посмотрел «Унесенных ветром» — уже раскрашенный черно-белый фильм, имевший в свое время такой оглушительный успех, что публика на премьере в Атланте разгромила кинотеатр. Об этом нам рассказал Виталий Вульф, будущий ведущий «Серебряного шара» и блистательный лектор. Зачем его выступления предваряли показы? Все просто: даже верхушка партаппарата соблюдала приличия и ими же установленные правила. Кинопоказы были не обычными сеансами, а просветительскими мероприятиями с демонстрацией фильма. Именно этой уловкой впоследствии воспользуются первые видеосалоны под крышей комсомола в конце восьмидесятых.

Неплохо у высшего партийного и государственного руководства и их семей было с медицинским обслуживанием. Повзрослевшим детям не стоило торопиться с браком. Женился или вышла замуж — все, отрезанный ломоть, не член семьи, на медобслуживание больше не рассчитывай. Исключением были студенты — вроде как иждивенцы. Гуманно!

Серьезные болезни лечили в ЦКБ, за здоровьем наблюдали в поликлинике на Сивцевом Вражке, затерявшемся в арбатских переулках. Лакированные полы, по которым посетители передвигались в войлочных музейных тапочках, красивая мягкая кожаная мебель, пневмопочта между кабинетами, чтобы секретная информация из карточек высокопоставленных больных не досталась врагу, вежливый медицинский персонал. «Полы паркетные — врачи анкетные», как шутили в медицинских кругах. Это как раз про Сивцев Вражек. Зато в стоматологии применяли «заморозку», в то время как в обычной поликлинике новокаин хранился у хирургов, и обычному терапевту просто не хотелось ноги бить и запросы писать. Кто жил — тот помнит! Удаление нерва без анестезии — бррр!

Наконец, отдых. К услугам государственных и партийных чиновников были многочисленные пансионаты и санатории ЦК КПСС — на кавказском побережье, в Крыму, в Подмосковье. Про заграничные поездки услышал лишь раз, когда родители собирались в Венгрию, куда так и не попали: накануне отпуска отца отравили в Армении во время командировки[2]. Они предпочитали речные круизы по Волге, и лишь однажды отец организовал семье автомобильный тур через Киев на Западную Украину и в Закарпатье. Принимали нас хлебосольно, везде встречали сопровождающие, на турбазах нас ждали люксы, а кое-где и накрытые за счет ОРСов[3] поляны.

Потом, анализируя это путешествие, я понял, что отец за десять лет лишь раз воспользовался своим положением. И ни разу не взял ни меня, ни мать в свои многочисленные командировки по стране, которую он облетел вдоль и поперек. И никогда не рассказывал, что в таких поездках участвовал чей-то сын или внук. Зато делился со мной, как приходилось отбиваться от коробок с подарками, особенно на Кавказе. Местные порою устраивали настоящий экшн, чтобы проявить свое гостеприимство.

Отец во главе или в составе межведомственных комиссий часто выезжал в Баку, и каждый раз принимающая сторона пыталась всучить подарки в конце поездки. Отец и сам не брал, и другим запрещал. Тогда руководство Азербайджана пошло на хитрость. Красивые плетеные корзины с дарами загрузили в самолет и выделили сопровождающего. Когда шло получение багажа пассажирами в Москве, он неожиданно обратился к делегации, указывая на транспортерную ленту:

— Товарищи, это ваше! Тут на каждой корзине ваши фамилии.

Что делать, не устраивать же скандал прямо в аэропорту? Пришлось брать.

Дело было накануне Нового года, и черная икра, орехи, фрукты и восточные сладости пришлись весьма кстати. Особенно поразил коньяк «Азербайджан» — лучший коньяк из тех, что я пробовал, ему в подметки не годился и знаменитый «Луи Кэнс». Когда бутылку открыли, над столом повис дивный аромат: можно было не пить, а просто вдыхать. Потом, после развала Союза, мне рассказали, что местные нувориши растащили бочки из-под этого коньяка и понаделали себе паркет. Беда!

За все эти годы я у моря побывал всего дважды, под Сочи. Жил в пансионате в так называемых бочках, как Диоген. Странная полукруглой формы металлическая конструкция на четыре кровати, накалявшаяся днем. Моими соседями кто только не был: и нефтяник из Сибири, учивший нас пить спирт, и какие-то мутные ребята из Питера, непонятно какими путями пробравшиеся в привилегированный, в принципе, пансионат. Молодежи вообще было много, и никто не козырял положением своих родителей: понты были не в почете. Это вообще была табуированная тема. Нас больше занимали вопросы, как с девчонками познакомиться, где разжиться дешевым винишком и кого позвать на пикник у кромки моря с мидиями, собранными своими руками и поджаренными на костре на ржавом листе, случайно подобранном в кустах, — обычные курортные радости, доступные всем без исключения.

Эта атмосфера демократизма, этот антигламур нам прививались с детства — не в обычных пионерских, а в спортивно-трудовых лагерях для школьников, где вместе проводили смену дети и ответработников, и так называемой обслуги. Я ездил в такой, в «Звенигородку», пока не вырос.

Я в разных лагерях успел побывать. «Звенигородка» выделялась среди обычных пионерских разве что уровнем комфорта (палаты на четыре-пять человек), чистотой, порядком и ухоженностью территории, разнообразием развлечений (у нас даже были уроки вождения и соревнования на лодках на Москве-реке) и плотной опекой вожатых, среди которых далеко не все были толковыми педагогами. Зато они жестко пресекали разговоры, кто чей отец, брат или дед.

Подобная атмосфера царила и на моей любимой «Клязьме», цековском пансионате на берегу одноименного водохранилища, о котором я по сей день вспоминаю со счастливой улыбкой, где я играл в футбол с Кареном Шахназаровым, сыном замзав Международного отдела, а позднее помощника Горбачева, и уступал в теннисном поединке шестилетней Ане Курниковой, чья бабушка работала в ЦК. Мы с отцом шутили: «Нас обыгрывают все, даже старики и дети», — не подозревая, с кем нам довелось скрестить ракетки.

Как-то зимой накануне Олимпиады мы с дядей, который тогда был юн и строен, предавались любимому развлечению — пинали друг другу мяч на асфальтовом теннисном корте, засыпанном снегом. Мимо проходили два мужика пенсионного возраста, слегка навеселе после хорошего обеда. Видимо, это обстоятельство сподвигло их предложить нам сыграть двое на двое. Игра надолго не затянулась, потому как одному игроку-сопернику кто-то из нас заехал локтем в глаз.

— Вы совсем спятили? — шипел на нас отец, чтобы никто посторонний не услышал. Я редко его видел в такой ярости.

— Да что мы сделали?

— Вы хоть знаете, кого приложили, два балбеса? Вы Трапезникову, моему шефу, глаз подбили!

К чести Сергея Павловича, заведующего Отделом науки ЦК, члена ЦК КПСС и депутата четырех созывов Верховного Совета СССР, никаких последствий инцидент не имел. Хотя от его научных трудов хотелось схватиться за парабеллум и футболист из него был никакой, мужиком он оказался не злопамятным.

Мы жили на «Клязьме» все три летних месяца плюс сентябрь. В остальное время она и подобные пансионаты («Сосны», «Поляна», «Горки» и другие), работали только в выходные, и любой заезд — и летний, и зимний — стоил немалых денег. В нашем распоряжении был двухкомнатный номер без особых излишеств: с ванной и холодильником, но без кухни (на этаже была общая кухня с четырьмя электроплитами и гладильная комната). Питались мы в столовой, где все стояли в одной очереди в кассу и на раздачу без каких-либо скидок на ранги, как и в буфете, где можно было увести из-под носа солидного партчиновника последнюю бутылку чешского пива.

Кстати, о пиве и других горячительных «излишествах». Вопреки расхожему мнению, буфет не ломился от зарубежных напитков — их вообще не было, кроме слабоалкогольных. То же чешское пиво («Пльзень» или «Золотой фазан») «выбрасывали» редко, из вина — только грузинское (постоянно были лишь «Цинандали» и «Мукузани», все остальное, включая любимое нами «Лыхны», — время от времени), водка — только «Столичная», коньяк — только грузинский, три и пять звездочек. Рассказы о забитых «Наполеоном» балконах — это смешная байка из знаменитой студенческой песни.

Питание в столовой было разнообразным, скорее диетическим, чем с изюминкой. И уж точно не было ни деликатесов, ни каких-либо изысканных блюд. Самое дорогое и топовое блюдо — вырезка в яйце за 56 копеек. Для нас с женой и маленьким ребенком, живших на стипендию, оно было не по карману, и мы ждали родителей на выходные, чтобы полакомиться.

Представляю, как у многих из старшего поколения сейчас подгорит: вот, мол, буржуи! Небось и рябчиков едали с ананасами?!

Были рябчики, были, правда, без ананасов, но с куропатками. В магазине «Дары природы» мы регулярно этих птичек приобретали и готовили на мой день рождения. Стоили они совсем недорого. Было две проблемы: как их аккуратно ощипать и, главное, как съесть так, чтоб не сломать зуб о мелкую дробь. Иногда попадалась.

Как-то раз я пригласил своего клязьминского друга Андрея с женой в только открывшийся после реконструкции ресторан «Пекин». Смотрим меню, ничего не понимаем. Спрашиваем официанта:

— Что посоветуете?

— Возьмите вырезку!

— Извините, но мы ею на даче уже наелись, может, еще что-то предложите оригинальное?

— Ну, не знаю, где вы там наелись. Тогда возьмите баранину, — хмыкнул официант и обсчитал нас под занавес на десять процентов.

Но вернемся на «Клязьму». Из Никитникова переулка каждый вечер летом и в сентябре в конце рабочего дня периодически выезжают комфортабельные автобусы. Едем быстро, по «зеленой волне», по улице Горького, потом по Ленинградке до окружной; короткий отрезок до Дмитровского шоссе, куда сворачиваем, и напротив прудов за поселком Северный снова поворот направо в неприметное ответвление, где в конце пути нужно проехать под «кирпич», чтобы добраться до «Клязьмы» и стоящего напротив через речушку пансионата Министерства обороны.

Подъезжаем к главному входу одноэтажного здания общего назначения с оригинальной системой дневного света. Сверху крыша смотрится странно — как большое поле, усыпанное детскими куличиками-колпаками из прозрачного пластика. Здесь и столовая с буфетом, и кинозал, где Карен Шахназаров под овации публики представит свои первые фильмы, и большая бильярдная с огромными, в пол, панорамными окнами, где мною сыграны сотни партий и выкурены тысячи сигарет. Налево и направо, как огромные крылья, раскинулись пятиэтажные жилые корпуса. Чуть в стороне стоят две отдельные небольшие трехэтажные виллы квартирного типа: там живет народ повыше в должности, чем обычные инструктора, но и не в роскоши.

Вокруг корпусов все вылизано: ровный газон, цветники, чистые прогулочные дорожки, петляющие между аккуратно постриженных деревьев. Футбольное поле, пять теннисных кортов, площадки под бадминтон и городки, лодочная станция и даже уличный кегельбан к концу восьмидесятых — партия следит за здоровьем своих комиссаров в непыльных шлемах. Говорили, это место выбрал лично Хрущев, когда приезжал сюда ловить рыбу.

На футбольном поле сражаются между собой команды пансионатов, на кортах, ярко залитых вечером прожекторами, не умолкает стук мячей и громкие крики болельщиков. Рыбакам — раздолье, рядом большая вода. Грибники прочесывают близлежащий лес, любители пеших прогулок через тот же лес могут добраться до большого вольера с ланями. Одним словом, живи и радуйся, наслаждайся природой, спортом, компанией единомышленников или просто любителей «расписать пулю» или сыграть партию в шахматы.

Но есть одно большое «но». Дары эти заемные, на пенсию или при переводе на другую работу в кармане не унесешь. А захочешь соломки на будущее подстелить — жди неприятностей.

Когда моя бабушка решила переоформить свою дачу на маму — у стариков уже не хватало ни сил, ни средств, — мы, естественно, не отказались, но это была тайна тайн, даже по телефону, который прослушивался (я это точно знаю), говорить на эту тему — портить бате нервную систему. Нам он поведал о драме своего коллеги, случившейся как раз из-за дачного вопроса.

— Вызвали его в партком, как узнали про его дачку, и говорят: или сдай государству, или пиши заявление по собственному.

— И что он, сдал? — ахнули мы с мамой хором.

— Заявление написал! — грустно усмехнулся папа.

^{Вход в главный корпус оздоровительного комплекса «Клязьма»}

^{Переход между корпусами}

^{Игра в городки}

^{Современный вид (фото из архива оздоровительного комплекса «Клязьма» Управления делами Президента РФ)}

Вот такие нравы царили в высшей партийной среде. Все слышали, как выпихивали из квартир и госдач кремлевских неудачников. Горбачев тоже не избежит сей печальной участи, когда придет его черед. Но и второй эшелон бойцов партийного фронта находился под прицелом. Рассуждение было простое: дали тебе две комнаты в цековском пансионате, что тебе еще нужно, товарищ?

Конечно, я далек от мысли, что подобный опыт — вообще все, что я описал выше, — служил примером республиканскому, краевому и областному начальству. На том уровне порою хапали без разбора — взятками, услугами, дефицитом, закатывали пиры Валтасаровы, набивали подвалы и бидоны из-под молока золотом и брильянтами, прятали наворованное по родственникам, позабыв, что в гробу карманов нет. Кое-что прорывалось на общественное обозрение — как результат дворцовых интриг, а не в порядке партийного самобичевания.

Так вышло, например, с сочинско-краснодарским делом.

Из протокольной записи заседания секретариата ЦК 29 марта 1983 года, составленной Клавдием Богомоловым, первым замом заведующего Общим отделом ЦК КПСС. Выступает Иван Густов от КПК:

«Взяточничеством были поражены многие работники крайкома, горкомов, исполкомов местных Советов. Бывший секретарь крайкома партии Тарада за счет взяток и злоупотреблений скопил ценностей на один миллион рублей. Эти ценности были спрятаны в канистрах в гараже его водителя на территории Краснодарского края…».

Расследование, на результаты которого опирался докладчик, привело к аресту полутора тысяч ответственных работников разного уровня, более пяти тысяч были исключены из партии. Беда в том, что эта чистка, по масштабам сопоставимая со сталинской, имела целью не оздоровление обстановки (скорее она парализовала край, многие, испугавшись, просто бежали, как был вынужден сделать создатель «Краснодарского чая» Устим Штейман), а устранение потенциального соперника, уже «сбитого летчика» Сергея Медунова.

Можно подумать, что где-то было лучше. Наверное, где-то и было, а где-то было намного хуже: в Узбекистане и Азербайджане точно был советский феодализм, где за взятки решался любой вопрос и была своя такса на любую госдолжность.

И в самой столице далеко не так было гладко, как мне тогда представлялось при виде идиллической клязьминской жизни. Уже упомянутый Богомолов получал колоссальные гонорары за откровенную халтуру от государственных издательств — за сборники партдокументов, публикация которых входила в его служебные обязанности. На даче Михаила Георгадзе нашли при обыске несколько десятков миллионов в рублях и валюте и… золотые унитазы. Николай Щелоков, которого ныне стало модно защищать, не смог оправдаться на том же заседании секретариата, где пороли Медунова.

Из выступления Николая Савинкина, заведующего Отделом административных органов ЦК КПСС:

«Щелоков действительно присвоил без наличия на то соответствующего разрешения три подаренных ему машины „Мерседес“. Одну машину он записал на сына, вторую — на жену, третью — на дочь. Только под серьезным нажимом он сдал две из этих машин, а третья так и осталась у его сына. За счет Министерства внутренних дел Щелоков начал строить дачу для своего сына на Соколиной горе. Дача, которую он построил в Калининграде для тестя, после смерти тестя была передана жене Щелокова. О том, что Щелоков признает наличие этих злоупотреблений, говорит уже тот факт, что он после разбирательства вернул государству сто шестнадцать тысяч рублей»[4].

Эти наследники Сталина, которые, наконец-то вздохнув свободно после смерти Вождя, стали жрать в три горла, превратившись в коллективного инженера Корейко, набивая канистры сотенными купюрами, чтобы потом, предав всех и вся, дать возможность своим детям разграбить то, что было создано трудом миллионов и ценой жизней миллионов!

Но пока эти детишки в основной массе из-под плинтуса не высовываются: не гоняют наперегонки по центру столице на иномарках, не устраивают кутежи в ресторанах с битьем посуды и мазаньем официантов горчицей, не бахвалятся друг перед другом неправедно нажитым богатством. Стоит им проколоться — и суровая машина КПК возьмет за жабры дурных отцов. Тут не спасут ни депутатская неприкосновенность, ни инструкции по наружному наблюдению, осуществляемому органами государственной безопасности СССР (утверждены приказами № 0015 от 2 марта 1973 и № 0035 от 7 марта 1987 года), выводящие из-под надзора КГБ руководителей партийного и советского аппарата, начиная с уровня председателя поселкового или сельского советов народных депутатов и секретаря райкома комсомола. «Черные кабинеты», Двенадцатый отдел КГБ СССР (прослушка) бдят круглые сутки и информируют кого надо о любых грешках. Попадешься, положишь партбилет на стол — и адью.

Хоть убейте, в толк не возьму, зачем им все эти богатства были нужны, неужели заранее готовились к приходу Бориса Ельцина, к прихватизации? Тратить, по сути, было не на что: банкеты оплачивали подчиненные, машина служебная, квартиры детям можно было через местный исполком устроить. Подобное, чего скрывать, было повсеместно.

Но богатый дом не возведешь — и сложно из-за тотального дефицита, и внимание привлекает… Я роскошные дворцы видел только в Закарпатье: отделанные мрамором, с белыми колоннами у входа, с заборами из листов нержавеющей стали, по которым шли причудливые узоры. Местные нас уверяли, смущаясь и пряча глаза, что виллы эти понастроили шабашники, что по всему Союзу мотались, что у них на каждый гвоздь квитанция. Ага, на фондируемый материал, ну-ну… Почему-то слабо верится, что руководство области и правоохранители в стороне остались.

Зато я верю, что не один мой отец был настоящим коммунистом и патриотом, что стяжательством и конформизмом страдали далеко не все партийцы. В девяносто первом им пришлось пройти нелегкую проверку на прочность[5]. И я верю, что тысячи моих сверстников, чьи отцы занимали ответственные посты, были нормальными и порядочными людьми и семья прививала им здоровый взгляд на действительность, правильные моральные устои.

Конечно, встречались на моем пути и зазнайки, и пижоны, и сложно четко определить, из какой среды, чьих кровей. Но так заведено в мире еще со времен египетских: всегда в толпе серых куриц найдется свой павлин. Не благодаря, а вопреки, ибо шагать в ногу со временем не так уж сложно — так было, так есть и так будет. Не очень сложно было подчиняться простым правилам: скромность украшает, лишнего не болтай, не нужно выпендриваться — сколько раз мы слышали подобное от родителей.

Вот мы и помалкивали. Лишь через много лет я узнал, с детьми каких непростых людей меня сводила судьба — в школе, на отдыхе, в МГУ, в военных лагерях. Сколько интересного можно было узнать! Помощник Андропова, важный чин во внешней разведке, руководители из Секретариата Верховного Совета и Совмина, видные дипломаты, куратор от КГБ Академии наук… С дочкой последнего вообще получилось забавно, ведь наши отцы работали, по сути, бок о бок. А я и не знал, и она то ли не ведала, то ли постеснялась сказать, то ли в ее семье было принято за правило языком о работе отца не трепать.

Быть может, ответ насчет устоев и нравов гораздо проще, чем я себе вообразил. Нашел я как-то на Ютубе любительский фильм про клязьминскую жизнь в девяностом году (там можно своими глазами увидеть все то, что я описал) и был поражен и поведением молодежи, и их разговорами. Импортные сигареты, болтовня про баксы… Выходит: какое время, такие и детки. О tempora! О mores! Грустно.

А в мои студенческие годы была популярна такая веселая песенка, часто звучавшая в компаниях:

А кто я есть? Я есть советский парень, Простой советский дипломат. Меня туда устроил брат.

Там было много куплетов — про осетрину из собственного пруда, про девчонку из ЦК, где нужна своя рука, и много других (при желании найдете текст в интернете). Заканчивалась она так:

А с кем я пью? Я пью с простым соседом. С простым соседом со двора, Он с партбилетом номер два.

Эта песня — не злая сатира, а шуточная, ее пели, не опасаясь каких-либо последствий. И меня в шутку звали порой мажором, зная, где работает мой отец, но и видя мои растоптанные туфли. Я был как все: обычный советский парень, с которым хоть в пивнушку-автомат на улицу Строителей, хоть на университетском Большом Сачке лекцию прогулять[6].

^{Как тут разберешься, кто есть кто, когда мы на овощебазе перебираем гнилую капусту? (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{А здесь с первого взгляда понятно, кто мажор? (фото из личного архива Н. Чувичкиной)}

Каково же было мое удивление, когда в последнее время мне стали попадаться на глаза современные статьи про советских мажоров. Набор классических штампов: престижный вуз, выгодное распределение после окончания, шмотки-«фирма́», иномарки, поездки на заграничные курорты, вечеринки на номенклатурных дачах (интересно, куда смотрела охрана из «девятки», управления охраны КГБ СССР?), кутежи в «Арагви» и «Праге», «Мальборо» и рок-н-ролл…

Ребята, вы ничего не перепутали? Трудно спорить с историями про образование и дальнейшую карьеру (а какой родитель не желает подобного своему чаду?). Но откуда денежки на роскошную жизнь, из тайной кубышки отца сперли? Я могу допустить, что «золотые мальчики» из семей торговой мафии или «цеховиков» могли пускаться во все тяжкие, но дети партийных и советских работников? Три раза ха-ха!

Неужто эти сказки доморощенные писаки и прочие любители посмаковать светские сплетни ушедших времен вытащили из пыльных подшивок газет конца восьмидесятых? Чей заказ выполняете? Если вы верите в свою писанину, обратитесь к мозгоправу, у вас проблема. Если решили заработать на хайпе, есть темы поинтереснее. Если ваша задача любыми путями очернить наше прошлое, тогда понятно и очень знакомо: «прощай, немытая Россия», квасной патриотизм, а вот на Западе… Плавали — знаем.

Правда, некоторые «эксперты» по сладкой жизни эпохи застоя и сумбурных годов перестройки подводят иногда к следующему заключению: трудно сегодняшнему читателю понять мажористость того поколения «золотых мальчиков», ибо на фоне «подвигов» современной элиты мажоры СССР выглядят нелепо и странно. А как они должны выглядеть, если вы рисуете карикатуру, используя в качестве источника обложку «Крокодила»?

Расскажу такую историю.

Руководство «Клязьмы» заботилось о своих постояльцах. Два раза за сезон семьям выдавались скромные продуктовые заказы, которые включали в себя, помимо гречки и сыра «Виола» (считались бешеным дефицитом), два килограмма воблы. О, я был крутым парнем в своей компании в Москве, со мной было классно пойти попить пивка под рыбку! Нереальный дефицит, однако!

Если бы кто-то решил в то время нарисовать на меня дружеский шарж, он бы изобразил меня так: на груди надпись «Мажор», в одной руке вобла, в другой — оторванная ручка переключения скоростей — мои скипетр и держава, на голове треуголка из газеты, а на ногах стоптанные башмаки на высоком каблуке. Дальше я расскажу, отчего я вижу себя именно таким, но сперва постараюсь объяснить, почему только в СССР мог родиться столь противоречивый типаж.

Прежде чем отдать в издательство рукопись этой книги, я показал ее своим друзьям, чьи имена звучат на ее страницах. Было бы непорядочно публиковаться без их согласия.

К моему удивлению, я услышал: все твое описание сейчас — это попытка оправдаться и извиниться за «золотую ложку» во рту. Это твое заблуждение, что тебя все вокруг оценивают не по твоим делам и заслугам, а считают, что все тебе досталось легко и непринужденно из-за твоих блестящих предков. Мол, у тебя была такая стартовая площадка, что…

Мой студенческий друг Костя выразился резче: «Да, ты родился с серебряной ложкой во рту. А когда тебе было пятнадцать, получил еще одну. Прекрасно. Отличная стартовая площадка.

А ты — ракета на этой площадке. И эту ракету твои предки долго строили, перед тем как запустить в полет. Так вот, Толя, какая бы выдающаяся ни была стартовая площадка, да хоть вся в брильянтах и золоте, если в ракету было бы залито не то топливо или в ней были бы вопиющие конструктивные недостатки — хер бы она взлетела! Или бы, взлетев, тут же на старте и взорвалась. Или даже если бы взлетела, то полетела бы не вверх, а куда-нибудь вбок, по дороге все и всех круша и убивая. Печальная картина.

Да, тебя правильно выстроили и влили правильное топливо. Но! Но! Это не только заслуга твоих предков. Потому что, пока ты рос, ты должен был, образно говоря, не жрать дерьмо, чтобы не портить чистоту топлива. Ты не должен был молотком бить по опорам конструкции и так далее. Да, у тебя были пайки и „Клязьма“. Но ты не только ел эти пайки и играл в теннис с Курниковой. Ты вообще-то книжки читал, учился и окончил с красным дипломом истфак. Ты кандидатскую защитил у значительного ученого, которому было по барабану, чей ты сын. И защитил ты ее, потому что была хорошая диссертация. А вот если бы написал херь, то, уверен, тебе бы припомнили фамилию, в том смысле, что ты ее позоришь. И это большой груз, который ты выдержал».

Ок, выдержал, ай, молодца! С чего бы мне оправдываться? Разве я пишу исповедь с целью извиниться за батон тонкой докторской колбасы, которую приносил отец с работы? Наоборот, я пишу обо всем, что было в молодости, с сарказмом там, где пишу про кремлевские дары, ибо выглядели они убого, — и с иронией там, где просто рассказываю о своей жизни, ибо я готов ее вспоминать лишь с улыбкой. Никакого покаяния: «не лучше ли… быть приличным человеком» — мое кредо, как завещал нам Владимир Высоцкий.

И другая история Кости, в которой я по его просьбе убрал некоторые имена и географические привязки, это мое утверждение лишь подтверждает:

«В начале девяностых на Рублевке снимался фильм, действие которого происходит в одном из дачных поселков. Выбрали одну из стоящих в ряд трех дач, подаренных в свое время Сталиным академикам-атомщикам, — дом с историей, который арендовали за приличные деньги.

В разгар съемок неожиданно заявился сын хозяйки лет двадцати. Походил с брезгливым видом. Уселся в гостиной, где мы готовились снять очередную сцену.

Гостиная, как ты понимаешь, огромная, с полагающимися камином и картинами по стенам, среди которых — обязательный Айвазовский и прочие подлинники совсем не Васей Пупкиных. Сцену нужно было снять с помощью кран-стрелки. То есть камера не на штативе, а на специальном приспособлении парой метров в длину, что позволяло чуть подняться или подвигаться из стороны в сторону.

Оператор забирается на кран, его начинают поднимать. И вдруг этот гаденыш заявляет:

— Заденете хоть чуток стены или картины — вам хана!

Малость оторопев, мы, как ты догадываешься, предложили во избежание подобного казуса картины эти на время съемки снять. Этот молокосос расплывается в паскудной улыбке и запрещает:

— Нет, нельзя.

Я вскипел моментально. Просто помню, что в мгновение, плюнув на все обязательные ужасающие последствия, рванулся, чтобы дать ему в харю. Слава богу, наш директор перехватил меня и вытолкал взашей, поручив раздобыть телевизор-плейбэк взамен вышедшего из строя.

Я отправился на поиски по поселку, где набрел на дом сына академика Сахарова. Познакомились, выпили, договорились насчет телевизора.

Вскоре к нам присоединился внук Брежнева, сосед и закадычный друг хозяина дома, предложивший, в свою очередь, и свой телевизор, если первый не подойдет.

Я сидел с ними и офигевал: мало того, что дед одного гонял сына другого, а они дружат, невзирая на прошлое, так еще и оказались вполне свойскими мужиками, без чванства и готовыми помочь.

В это время вся группа в дичайшем напряжении снимала пару-тройку часов нужную сцену. А этот малолетка так и не сдвинулся с места. Сидел, наблюдал, не переставая улыбаться.

Закончили! Выдохнули! Не тут-то было! Этот паскудник заявляет, что режиссер и оператор должны остаться с ним выпить, иначе дальнейших съемок ни завтра, ни в другие дни не будет! И взрослые именитые дядьки были вынуждены остаться и пить с ним, чтобы в процессе услышать: с вами можно и посидеть, но не с остальной съемочной группой. Вы — элита, они — челядь!

К чему я это все, Толя? К тому, что у этого гаденыша стартовая площадка была не чета твоей, в разы похлеще, а вырос совершеннейший ублюдок и гондон. И таких историй тьма, не мне тебе говорить».

Что тут скажешь, Советский Союз, громогласно трубивший про социальное равенство, порождал такую гремучую смесь типажей, что и Шекспиру не снилось. Очень странная это была страна — планета СССР.

Я родился и почти тридцать лет прожил в Советском Союзе. Я не застал полет Гагарина и не видел ликующих улиц наших городов, но четверть века я жил с ощущением гордости за свою родину и в уверенности, что живу в лучшей стране на свете. Потом, при Горбачеве, все посыпалось. Сперва участились катастрофы, и в народе зашептали про генсека: «меченый»; следом взбесившаяся от вседозволенности армия отрицания прошлого, как назвал журналистский пул один из его участников, начала наполнять наш комфортный информационный вакуум грязными помоями. И большинство повелось, не осознавая последствий, — плюс превратился в минус, стремительно, всего за пару лет. Вместо созидательной работы, вместо серьезных реформ, способных вытолкнуть СССР на новый виток, получили очернение всего и вся, старт разграбления страны и предательство элит, разложивших изнутри партию, народы и весь Союз.

В 1978 году в СССР прибыла с визитом советолог с мировым именем Элен Каррер Д’Анкосс, элегантная шарман, истинная парижанка и француженка во всем, хоть и урожденная Зурабишвили. Она приехала к нам в гости и поразила тем, что с удовольствием лопала гречку[7]. Еще большее удивление вызвали ее слова:

— Я уверена, что Союз через десять лет распадется!

Мы дружно посмеялись: страна только что приняла новую Конституцию и готовилась к Олимпиаде — локомотив СССР гордо несся вперед, и ничто не предвещало беды. Правильно гласит русская пословица: в своем глазу бревна не увидать.

Еще она позабавила нас своим наблюдением:

— У вас в магазинах шаром покати. А придешь в гости — столы ломятся от еды. Как так?

Как, как — вот так. Все крутились, кто как может, и жили неплохо, очень пьяно, дружно и весело, с уверенностью в завтрашнем дне, в достойной жизни пенсионера, в предсказуемых обстоятельствах — в уютном мещанском мирке с его мелкими радостями и бедами, с засоренными идеологическими штампами мозгами («советский человек — это звучит гордо»), в повседневной беготне «чтоб все было, как у людей» — унизительной, если разобраться. Кто-то устраивал личный достаток, забивая квартиры как символом достатка коврами, хрусталем и ненужными книгами, которые годами пылились на полках. Кто-то двигал науку и прогресс человечества, используя возможности государства сосредоточивать на нужном направлении серьезные силы и средства. По крайней мере, так объяснял мне мой дед, сыгравший не последнюю роль в создании ТУ-144 и ТУ-154 (закрытая Ленинская премия 1980 года).

Вражьи голоса источали свой яд, пытаясь «открыть нам глаза». Большинству — не без оснований — монотонный бубнеж из радиоприемника под скрипы глушилок казался происками империалистов. Куда больше в озлоблении народа, в его отвращении от клятых коммуняк наделала антиалкогольная кампания Лигачева, превратившая спокойных людей в озверевшую толпу у входа в винный магазин.

Сегодня я далек от обожествления «совка». Да-да, я использую это презрительное название, потому что отчетливо вижу коренные недостатки, глубинные противоречия и порою звериную сущность социалистической системы. Я верю ныне в частную собственность, мощный потенциал рыночной экономики и преимущества ссудного капитала. Да что там говорить — не слепо верю, а давно на собственной шкуре проверил и убедился в этих столпах капитализма. Но я одновременно стараюсь быть объективным и признаю многие достижения СССР.

Союз Советских Социалистических Республик — это целый мир, цивилизация. Особая экономическая система, которую целенаправленно разрушал Госплан[8], и он же стимулировал стройку таких объектов, которые до сих пор нас кормят, поят, греют, возят и освещают; своя надстройка со вставшими на ремонт социальными лифтами в эпоху застоя; своя идеология, превращенная с тяжелой руки Иосифа Сталина в веру, которую требовалось принять не умом, а сердцем; своя культура, подарившая нам убогие книги, пылившиеся в магазинах, фильмы, провалившиеся в прокате, и музыку, от которой не было спасения, но и нетленные шедевры и великие имена, которыми гордимся и мы, и будут гордиться наши дети.

СССР — это страна тотальных запретов. Запрет — оружие труса. Конечно, запрет запрету рознь, общество не способно самоорганизоваться без ограничений. Но принцип «все, что не разрешено, запрещено» — последнее прибежище слабака. Не можешь победить — запрети! Когда Горбачев с подачи Александра Яковлева провозгласил: «Все, что не запрещено, разрешено», — общественный мозг взорвался. Правда можно? И нам за это ничего не будет?

Кругом реяли красные флаги, огромные транспаранты перекрывали половину окон в домах на центральных проспектах, а на подъезде к Новодевичьему кладбищу нас приветствовал с билборда Ленин: «Верной дорогой идете, товарищи!». Степень окружающего абсурда зашкаливала до той степени, что воспринималась как норма. Громкие лозунги и формульные славословия с трибун вызывали усмешку. В колонны строились по привычке, а не по зову души, на партсобрания ходили, как повинность отбывали, в Сибирь ехали не за туманом, а за длинным рублем. Если нужно было кого-то обличить, осудить, вывести на чистую воду, делали это на автомате, без прежнего огонька и ярости, как было, когда громили генетиков или топтали Бориса Пастернака. Одним словом — застой.

Не успел я поступить в МГУ, как меня тут же припахали к участию в ноябрьской демонстрации как вожака растерянной кучки студентов. Провели со скрипом и стонами пару репетиций на огромной асфальтовой площадке в Лужниках за Ярмаркой, худо-бедно научили держать строй, правильно поворачивать, где нужно, и кричать, когда скажут. Потом был генеральный прогон на вечерней Красной площади. Весело не было, было нудно-тоскливо, а порой противно: мне приходилось стращать моих «овечек» карами комсомольскими.

Накануне седьмого ноября я отправился к своему дядьке на дачу. Веселый и беззаботный, редкая душа компании, Мишук постоянно собирал у себя народ, чтобы славно напиться. Его кредо — «лечу к тебе на крылышках любви», звучавшее, стоило ему услышать, что у кого-то завелась бутылочка горячительного. Мы считали друг друга (и считаем до сих пор) братьями, разрыв в возрасте позволял: он окончил истфак МГУ накануне моего поступления. Как обычно, было много портвейна и мало еды, и я крепко набрался, хотя и пытался спасти положение, приготовив тазик оливье на всю компанию.

Утро главного праздника страны выдалось хмурым, под стать моему настроению и состоянию. Чудом не проспав, я добрался до подземного перехода, где был выход в Александровский сад и где была назначена точка встречи. И так бледный, я натурально позеленел, когда группа меня встретила оглушающим известием:

— Все в сборе, но у нас замена: вместо двух наших девчонок из общаги приехали их соседки-немки.

^{Когда на демонстрацию ходили как на праздник. Дед Черемухин Г. А. с мамой, Первомай — 1949 (фото из семейного архива)}

^{Истфак МГУ на демонстрации (из личного архива О. Олейникова)}

^{Истфак МГУ не любил США (из личного архива О. Олейникова)}

^{Дружными рядами, вперед, к победе коммунизма. Не дошли… (из личного архива О. Олейникова)}

Увидев гримасу боли на моем лице, та, кто представилась Хельгой, меня успокоила:

— Не волнуйся, мы из ГДР! Ну что тебе стоит? Для нас это такое событие — пройти по Красной площади!

Что мне стоит?! Да всего мне это будет стоить! Иностранки в моей группе, провокация — и вперед на Севера, куда Макар телят не гонял. Ну, здравствуй, северный олень!

Я отошел от группы в тяжких раздумьях. Тут меня под локоть подхватил неприметный мужик в сером костюме.

— Проблемы?

Ну, все, приплыли, подумал я, окончательно превратившись в гоблина цветом лица и раздумывая, сразу сдаваться или включить дурака. Только я собрался на чистосердечное, сглотнул, кэгэбешник огорошил:

— Держись, парень! Выйди на свежий воздух, подыши — сейчас полегчает!

Я вышел в Александровский сад. Ночью подморозило, по земле мела легкая поземка, ледяной воздух охлаждал горящее лицо и прочищал мозги.

Кто я такой, чтобы спорить с органами? Сказано: держись! Значит, будем держаться, авось пронесет. В конце концов, что хуже, точно получить по шапке за разведенный бардак с отягчающими последствиями в виде моего выхлопа или провести группу в полном составе и заслужить благодарность комитета комсомола?

Провел! Не подвел русский авось!

Был такой деятель в брежневские времена, Михаил Суслов, главный идеолог, второй человек в стране и любитель цитат Маркса, Энгельса, Ленина, из трудов которых он этих цитат понадергал на целую картотеку (эта картотека, кстати, открыла ему дорогу во власть еще при Сталине). Он, помимо всего прочего, чуть не угробил ГУМ: какое торжище напротив Мавзолея?! Спасибо дедушке Лене, что вовремя вмешался!

Невероятный начетчик, Суслов не был первопроходцем в превращении марксизма в убогий Новый Завет под названием «марксизм-ленинизм», который был жив, потому что верен (парадокс: слово «вера» в устах атеиста). Но он довел это поклонение до абсурда, выхолостив живую мысль до примитивных формул. Вторым его достижением стало создание армии «сусликов», которые держали за горло всех, кто так или иначе был связан с идеологией, включая деятелей культуры, и десятилетиями мучили студентов любого заборостроительного или шапкозакидательского института своей новой Троицей — диаматом, истматом и политэкономией.

У этой армии не было бы проблем, если бы СССР превратился в планету, летящую в безбрежной пустоте к победе коммунизма. Но СССР жил не в космическом вакууме, кругом были враги, сравнение с жизнью которых было не в пользу нашей страны. И это была проблема проблем.

Суслов и его «суслики» не придумали ничего лучше, как начать запрещать и обличать как пороки элементарные вещи и явления, призванные служить человеку. В 1978 году я поехал в свой первый зимний молодежный лагерь от ЦК. Новый год мы встретили очень весело, под живую музыку — рок-н-ролл, который исполняла какая-то группа, чуть ли не «Машина времени»[9]. В дальнейшем подобных концертов не было: Брежнев все больше болел[10], и Суслов на пару с Черненко прибрали власть к рукам со всеми вытекающими последствиями, в том числе покончив с рок-н-роллом в цековских стенах раз и навсегда.

Этот человек в футляре (о нем так и вспоминали знавшие его лично) чем-то неуловимо напоминал Аракчеева с его любовью к порядку и воинскому строю: все должно быть по формуле, утвержденной в ЦК и подкрепленной соответствующей цитатой из классиков. Сказано вам: человек произошел от обезьяны. Отставить вольнодумство! Равняйсь — смирно!

Как-то раз через много лет, не то в Тае, не то на Гоа, в местечке у водопада, где живут дикие обезьяны, столкнулся с мартышкой. Она сидела под деревом, внимательно за мною наблюдая, и… дрочила задней лапой. Не помню, пришли ли мне в голову какие-либо аналогии, зато моя спутница презрительно буркнула:

— Все вы, мужики, козлы и хамы!

У нее, окончившей торговый техникум, сомнений в теории Дарвина не было, а вот я колебался. Мне было сложно представить, как такое сложное существо, как человек, может эволюционировать из примата, из этой бесстыдницы-мартышки, и наличия противопоставленного большого пальца недостаточно, чтобы изменить целый мир. Впрочем, ответ Церкви о «венце божьего творения» меня не устраивал в равной степени, ибо что же это за венец такой, что тысячелетиями мучает и уничтожает миллионы себе подобных?

У многих в СССР зрели и вопросы, и сомнения, и раздражение от начетничества. Страна-победитель, страна, покорившая космос, на моих глазах превращалась в Зазеркалье, наполненное не смыслами, а символами — гротескными, кафкианскими. Что сделали «суслики», чтобы убогий хрусталь не превратился в символ богатства; чтобы принятие Продовольственной программы приводило к изобилию, а не к введению талонов на сливочное масло; чтобы отрицание бога с помощью «Мелодий и ритмов зарубежной эстрады» в ночь пасхального крестного хода не приобретало гротескные черты подмены символа веры Манифестом Коммунистической партии?

Да и была ли вера в утопию, о которой без устали твердили большевики?[11] В этом вопросе официальная пропаганда добилась обратного: все уяснили, что есть символы, в которые верить не нужно, но поклоняться им необходимо. Патриотизм советского человека — это «давайте по телевизору парад посмотрим», а идейность — «давайте выпьем за Первомай». В итоге возникла удивительная форма коллективного сознания — презрение к общественной морали, скрытое у обывателя и открыто исповедуемое миром криминальным[12].

Как вам комсомольский рок-н-ролл в митрополичьих палатах в исполнении сотрудников ЦК ВЛКСМ? Думаете, гротеск, злая шутка? Тогда давайте перенесемся в ростовский Кремль образца семидесятых-восьмидесятых годов, в котором Гайдай снимал «Ивана Васильевича».

Вопреки расхожему мнению, заслуги комсомола в его реконструкции были равны нулю, если не сказать больше: обещанных школы и библиотеки город не дождался, и тем не менее ЦК ВЛКСМ отхватил-таки себе этот лакомый кусок. Видимо, основную роль сыграл патронаж комсомольским «Спутником» маршрутов «Золотого кольца», в котором Ростов Великий стал одним из бриллиантов. А сама гостиница, козырно расположенная в митрополичьих палатах, ответработникам ЦК ВЛКСМ весьма приглянулась, невзирая на некую идеологическую двусмысленность. Но в 1967 году Суслов, который через десять лет с радостью отправит молодежь в пешее (лыжное) неэротическое путешествие на Северный полюс, в силу еще не вошел, а потому возражать не стал, закрыв глаза на медвежьи шкуры в люксах и реки медовухи, текущие по устам лидеров передового отряда партии.

^{Обычная фотография из 80-х никого бы тогда не удивила. Мы даже не понимали происходящего абсурда. На этом фото под сотню студентов-иностранцев, которые три дня подряд зачитывали свои доклады в рамках Ленинских чтений. Три дня… сто докладов… о В. И. Ленине! Как у всех мозги только не вскипели? Кстати, иностранцам понравилось. Загадка (фото из архива Н. Чувичкиной)}

А самим молодежным вожакам, умудрявшимся с высокой трибуны сообщать, что они спят в обнимку с «Комсомолкой» или «многое вынесли из этих стен», имея в виду знаменитое здание на Маросейке, к двусмысленности было не привыкать, ибо даже зарплату с командировочными получали в храме Николы в Кленниках, где располагалась бухгалтерия ЦК ВЛКСМ. Единственным фиговым листком стало само название, потому как комплекс допетровских зданий на озере Неро никаким кремлем не являлся. Но не говорить же борцам за идеологическую чистоту: поехали на выходные к митрополиту? И наоборот, «поехали в Кремль» звучало мощно, по-государственному. А при чужих можно было сказать: поехали в молодежный международный (с намеком на элитарность) лагерь «Спутник».

Не отправлять же своих коллег по ЦК в дремучие леса Вологодчины в Ферапонтов монастырь, где туристическая инфраструктура являла собой печальное зрелище?[13] В Ростове же все было живенько и атмосферно, включая ресторан в бывшей трапезной и лавки с сундуками в номерах, а также вечерние дискотеки с рок-н-роллом под древними сводами при ярко включенном свете. Довелось лично наблюдать это безобразие — угнетающе скучное. А вот почувствовать себя Жоржем Милославским было прикольно.

^{Тот самый Ферапонтов монастырь, студенты на экскурсии (фото из личного архива Н. Чувичкиной)}

Человек — существо с невероятной приспосабливаемостью к внешним раздражителям (вспомним вопросы к старику Дарвину). Ответ советского — в смысле гражданства, а не придуманного Федором Бурлацким образа — человека сводился к простым формулам: будь ты хоть поэтом, изволь быть трудоустроен; следи за языком, но можешь ругать советскую власть в курилках и на кухне; заливай рефлексию «Слезой комсомолки»[14]; тащи в дом все, что не приколочено; толпой и батьку бить легче; семья и друзья всегда помогут. Вот в это верили свято!

В начале нулевых встретился в Вене с человеком, сбежавшим из СССР накануне ГКЧП.

— Устал от Австрии, домой хочу. Здесь от местной воды волосы выпадают и ногти слоятся. И люди не те, малахольные, без огонька.

— Да что же ты дома, в Москве, будешь делать?

— Не знаю. А стоит ли гадать? Приеду — друзья помогут.

Я сперва хмыкнул скептически, потом задумался. На меня от этого простого ответа дыхнуло таким ностальжи, такой верой в утерянное, давно забытое и выброшенное, как использованная салфетка! Этот потерявшийся во времени, уже постаревший и облысевший мужик все еще верил в идеалы своей юности, в то коллективное бессознательное, что мы создавали в противовес «сусликам». Они тоже твердили о силе коллектива, вот только наше и их понимание товарищества кардинально отличалось: им нужно было управляемое стадо, как их натаскивали в Высшей партийной школе, а нам — крепкий локоть друга, который не предаст в трудную минуту. Как тогда шутили: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Ведь правда имели! Глупый ответ: «Каждый даст два рубля, будет двести у тебя» — это от жлобов и ресторанных халдеев, мы на деле так не думали.

Об этом товариществе, которому учила не партия, а улица, Оруэлл не написал в своем «Скотном дворе» — наверное, не знал подробностей или, что больше похоже на правду, другие задачи перед собой ставил. Зато написал Ремарк, четко разложив все по полочкам.

Стоит отдать должное «сусликам»: в некоторых вопросах они действовали не во вред, а во благо. Когда пропаганда — отлаженный и четкий механизм, опять же таки подчиненный раз и навсегда утвержденным формулам, — занималась не превознесением великих целей и верности Учению, а прозаическими, практическими вопросами государственного строительства, тем, что мы сегодня называем хорошим словом «скрепы», у нее получалось очень недурственно. Почему? Да потому, что уровень лжи здесь опускался до минимальных значений[15].

Воспитание патриотизма подрастающего поколения? Да! Патриотизм в наше поколение вколочен гвоздями, причем правильный, здоровый патриотизм, хотя в семье не без урода. Мы искренне гордились своей страной, сжечь или порвать советский паспорт нам бы в голову не пришло.

Уважение к старшим, к ветеранам войны? Да! А как иначе? Из старого мира перенесенное понятие многопоколенной семьи в Советском Союзе приобрело новое звучание: старшие помогают младшим, потом младшие помогают старшим, но мы чтим стариков за их подвиг, иначе нас просто бы не было.

Будь проклята эта война! Мы выросли на книгах и фильмах о войне, в редкой семье не было медалей. Большая беда народа цинично эксплуатировалась «сусликами», большинство из которых сами хлебнули лиха, но в сухом остатке как минимум мы, молодые и избежавшие того ужаса, имели уважение к пережившим.

А самой системе на конкретного человека было наплевать, даже на прошедшего войну. Помню, заполнял анкету на выезд по турвизе и встретил там вопросики. О, от них разило смрадом, казалось бы, ушедших времен: был ли под оккупацией, есть ли родственники за границей? Ну, был, ну, имею, что докопались? Все, невыездной?

Стабильность? Да! Твердые цены, с голода не умрешь, карьерная предсказуемость — по любой линии, хоть по партийной, хоть по хозяйственной, производственной или гуманитарной. Жизнь казалась асфальтовой дорожкой в лесу, хотя к закату социализма она запетляла, как звериная тропа. И старикам в СССР не приходилось бутылки собирать, чтобы выжить.

Вбитая в общественное сознание идея ценности образования, чистой непыльной работы. Стране были нужны научные кадры, «суслики» помнили о том, что войны выигрываются за школьной партой. Тысячи вузов, миллионная армия студентов. И эти рассадники вольнодумства, традиционно самая взрывоопасная страта, контролировались жестко, пассионарность молодежи даже в позднем СССР оказалась бесплодной.

Мониторили настроения студентов постоянно — с выдумкой, но туповато. Сейчас мелькают на экранах отдельные политики, учат нас, как правильно жить. А в начале восьмидесятых один из них, будущий депутат Госдумы, пришел в общагу и на студенческом сабантуе, произнеся тост за дорогого Леонида Ильича, внимательно проверил реакцию.

Ощущение безопасности? Да! Почему пишу не просто «безопасность», а именно «ощущение»? Да нет[16] безопасности в этом мире — ни сейчас, ни в СССР, ни в прочих заграницах. Возьмем, к примеру, не самый горячий в плане происшествий восемьдесят первый год. Одиннадцать попыток самосожжения на Красной площади. Гибель командования Тихоокеанским флотом в авиакатастрофе в Пушкино и еще более пятидесяти авиапроисшествий с многочисленными жертвами, среди которых столкновение пассажирского самолета с ракетоносцем, когда был поставлен «рекорд» несмертельного падения с высоты, не самое трагичное по количеству погибших: был Норильск, девяносто девять человек. Гагры — железнодорожное столкновение, семьдесят погибших, более ста раненых. Страшное наводнение в Хабаровском крае. Список могу продолжить, но и так понятно, что было именно «ощущение безопасности», искусно создаваемое властями.

Может, они и правы были, ответа у меня нет. Обществу куда хуже, когда пресса раскачивает, раздувает. Еще хуже, когда происходит рутинизация трагедии, превращение ее в инфоповод. На это некоторые справедливо возражают, что атмосфера тотального замалчивания довела СССР до краха. До сих пор никто не придумал, где золотая середина.

В СССР очень любили детей, причем, по мнению мэтра питерской журналистики Миши Иванова (Артура Болена), автора «Лестницы в небеса», «как-то даже преувеличенно горячо». А как иначе? Демографическую яму после войны никто не отменял. Вот и строили садики и школы, пионерлагеря и здравницы. И изрекали банальности с трибун, мол, дети — наше будущее, в то время как в Казани пацаны сбивались в банды и лупили это «будущее» арматурными прутками.

В старых дворах, в переулочках арбатских, детей выпускали лет с трех одних и без всякой опаски. И за ними сразу начинали присматривать те, кто постарше. Уникальный микромир, ныне забытый. В новых микрорайонах было уже по-другому, куда более раздробленно и по-пацански жестко. И все же Сливко, Фишер и Чикатило казались пришельцами с другой планеты, настолько в умах наших родителей не укладывались их деяния. Детей берегли, детей защищали, и незнакомый человек мог в любую секунду прийти на помощь ребенку, не опасаясь обвинений в педофилии.

Мне лет двенадцать было. Дед меня повез в Ленинград, заболел, и я неделю один рассекал по незнакомому городу, самостоятельно обежав основные музеи. С той поездки я заложил традицию вывозить детей и внуков в Питер в первый раз. Я сейчас не решусь отправить их одних гулять по городу, даже выбрав отель в самом центре. А тогда мы жили где-то на отшибе в гостинице министерства речного флота (дед был главным редактором морского журнала «Вымпел»), но страха за внука у него не было: в семидесятых была совсем другая атмосфера — безопасность детей была на суперуровне.

Но случались и проколы. В последний день я один отправился в «Север» на Невском проспекте, ибо обещал родителям торт из самой знаменитой кондитерской Петербурга — Ленинграда. Отстоял очередь, купил, немного волнуюсь насчет времени до отправки поезда (мы дневным уезжали). Тут черт меня под руку толкнул: взял и такси остановил. Меня довезли, но мелочи не хватило. Я говорю таксисту: обожди, сейчас деда найду и рассчитаюсь. Вышел, оставив торт в машине. Когда вернулся, машины и след простыл.

Но история имела продолжение. Где-то через месяц в московской квартире раздается звонок и меня приглашают к трубке по имени-отчеству. У родителей глаза по пять копеек. Мне сообщают, что злодей найден (я на вокзале диспетчеру такси накатал заяву), осужден коллективом и уволен. Ждите денег от него, уверяют. До сих пор жду…

Странный мир, знакомый и загадочный, весь сотканный из противоречий, по которому многим хочется лить ностальгические слезы и одновременно скрипеть зубами от ярости. Что бы с ним стало, если бы не пришел Горбачев, а с ним большая беда? Быть может, наша страна была обречена, как пророчествовала Д’Анкосс и как считали советники Рейгана, назвавшие СССР колоссом на глиняных ногах. Но, быть может, еще был потенциал, и нам просто не повезло со своим Дэн Сяопином?

Увы, история не терпит сослагательного наклонения, хотя мне все время хочется задать вопрос совкодрочерам: неужели вы скучаете по лечению зубов без наркоза, по вечному стоянию в очередях, по общественным туалетам, загаженным до уровня коровника где-нибудь на Нечерноземье, и по рассказам близких, как оно было в сталинских лагерях?

Вот лишь один документ, чтобы проиллюстрировать мою мысль о том, что поздний СССР — Кафка чистой воды. Инструкция Минфина СССР от 28 апреля 1986 года «О порядке обращения в доход государства предметов, оказавшихся в качестве подарков от иностранных организаций»: подарки стоимостью свыше пятидесяти рублей должны сдаваться частными лицами соответствующим организациям с последующей их реализацией через комиссионные магазины без компенсации их стоимости. Получается, мой тесть, который вывез с Кубы чучело крокодила и для этого оформил его как подарок министра (по-другому вывезти не получилось бы), мог его легко лишиться, болтани он на таможне об обстоятельствах дела?

Казалось, руководители разных рангов соревновались между собой, как бы побольнее лягнуть, чем бы еще унизить советского человека. Мы перестали замечать, как о нас постоянно, буквально ежедневно, вытирали ноги. Кому-то приходило в голову, почему лучшая гостиница в любом крупном городе называлась «Интурист»? Что это за сверхчеловек, именем которого называют здания? Почему не «Советская» (такие тоже были, но трубой пониже) или на худой конец «Ленинская»? Но мы знали, что иностранный турист — зверь полезный, из него валюту добывают, и не роптали перед закрытыми для нас валютными барами и московской «Березкой» на Малой Грузинской, где черную икру продавали за баксы.

Вы забыли про эти подробности — те, кто ностальгирует по СССР? Я жил куда лучше многих из вас, я был, как уже написал выше, мажором (не по духу или образу жизни, всего лишь по общественному положению: с двумя комнатами на госдаче, кремлевскими сосисками в холодильнике и с воблой в спецпайке), но мне и в страшном сне не придет в голову мечтать о возврате в тот мир. И слезы я готов лить лишь по утерянному чувству гордости за свою страну и по своей молодости — она была классная!

Мое превращение в мажора произошло внезапно. Так артист просыпается наутро знаменитым: открыл глаза — ба, я суперстар!

Отца взяли в ЦК на работу в конце 1978 года, и первое, что он сделал, — вручил мне билет на концерт «Бони М».

Это, доложу я вам, дорогого стоило. Человек с таким билетом в кармане был сродни небожителю, первым среди равных, ведь музыка «Бони М» в СССР была мегапопулярной, звучала из каждого утюга, на любой дискотеке, а задорное диско от ямайцев из Германии выпустили на виниле незадолго до их эпических гастролей в СССР.

Приезд «Бони М» в Москву был шоу мирового масштаба — без преувеличений! Именно эти концерты журнал «Тайм» назвал событием года, культурным прорывом железного занавеса. Московские записи продюсер группы продал за бешеные деньги европейским студиям домашнего видео. Фотографии участников группы, наряженных в русские меха, на Красной площади облетели газеты всей планеты.

С этими шубами, кстати, вышла настоящая полудетективная история. Артисты в Москве попросили море водки и русские меха. В «Березках» шуб не оказалось, и организаторы концертов не знали, что делать. Связались с куратором от ЦК, и тот организовал подвоз шуб из Казахстана с меховой фабрики, уголовное дело вокруг которой прогремело на всю страну в начале семидесятых. Оформлялось все как бог на душу положит. Зато фото на Красной площади вышли шикарные.

Я пробирался к входу в концертный зал «Зарядье» в гостинице «Россия» через огромную толпу людей. Над ней висело облако пара, на улице было дико холодно. Но публику не смущали ни ожидание, ни мороз под минус тридцать — каждый рассчитывал урвать лишний билетик, и чем ближе к входу, тем больше мне предлагали: пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Позднее я слышал, что цена дошла до двухсот пятидесяти рублей — месячная зарплата на хорошей должности!

Интриги добавляли слухи: будут ли «южноамериканские музыканты», как их почему-то рекламировали публике, петь «Распутина» (там была строчка про «любовника русской королевы» и про секс, которого, как известно, в СССР не было) или им запретили? Не верьте тем, кто сейчас пишет, что песня так и не прозвучала. Именно с нее и начинался концерт. На сцену первым выбежал барабанщик, который стал выстукивать знакомый многим ритм, еще не добравшись до ударной установки, прямо по колонкам, установленным на сцене. Потом появились похожие на райских птичек артисты, и на весь зал грянуло: «Эй, эй, Распути́н!».

А в самом зале происходило странное: весь партер был заполнен солидными тетками с высокими прическами, увешанными золотом и держащими покерфейс, словно они были не на концерте, а на бюро райкома. Большую часть билетов распространили по организациям, и, как мне кажется, в основном они достались «нужным людям» из торговли в расчете на хорошие отношения в будущем. Рядом сидели ветераны с медалями и солидные мужи, которым место было не на диско-пати, а в каком-нибудь президиуме. Зачем они все пришли, для меня полная загадка.

Точно так же недоумевала на сцене Лиза Митчелл. Она не один раз показала руками: вставайте, надо танцевать, но не тут-то было. Тогда она и вовсе разошлась: спустилась со сцены в зал и начала приплясывать в проходе, призывая к ней присоединиться. Тетки в зале решительно окаменели и вцепились побелевшими пальцами в подлокотники, дежурившие в зале милиционеры сурово нахмурили брови: всем стало понятно, что выведут с концерта, только дернись.

Говорят, что на галерке все же кто-то танцевал. Как мне хотелось выбежать в проход и закружить вокруг певицы, не передать словами! Но мне довелось исполнить свою мечту лишь через много лет, когда на открытие казино «Кристалл» в Москве пригласили Лизу Митчелл. Фрэнк Фариан к тому времени умер, Бобби Фаррелл из группы ушел, но это не имело ровным счетом никакого значения: я танцевал под живую музыку от «Бони М», словно перенесся на двадцать лет назад! Жизнь удалась!

А в семьдесят восьмом, когда я в школе рассказал, что был на концерте, мне не поверили и обозвали хвастуном.

Впрочем, диско моему сердцу было идеологически чуждо. Оно принадлежало тяжелому року — «Дип Перпл» и «Юрай Хип». За «Июльское утро» я был готов броситься на любую баррикаду.

^{Обложки журналов и статьи о Boney M. Ноябрь-декабрь 1978 г.}

^{«Ночной полет на Венеру». Пластинка Boney M, выпущенная в СССР. 1980 г.}

^{Фото: Ekaterina34 / Shutterstock.com}

Как назло, в магазине «Мелодия» на Ленинском проспекте, в который я заглядывал каждый божий день, ибо учился в соседнем дворе, фарцовщики ничего достойного предложить не могли. Тогда я пустился в авантюру. На сэкономленный за несколько лет четвертной билет (деньги за обеды и проезд в троллейбусе, пришлось побегать от контролеров) я купил диск Донны Саммер, королевы диско. Клятвопреступный поступок был нужен для последующего обмена. Не помню, куда в итоге диск делся, но пару-тройку раз удалось на время поменяться с приятелями и подержать в руках двойной альбом японского концерта «Дип Перпл» и что-то из «Слэйда».

Потом вернулись из Токио моя двоюродная тетушка Оля, роскошная красавица-блондинка, и ее муж, который был страстным меломаном. В их тесной квартирке на Нагорной мне организовали истинный пир духа. Таинственно мигали разноцветные лампочки дорогущей японской стереосистемы, дядюшка что-то «химичил» с загадочным эквалайзером, с тихим шорохом опускался звукосниматель на очередной «пласт», а в наушниках, которые мне торжественно вручили, звучали басы и жесткие ритмы. Шла запись кассет, я держал в руках диск Ринго Стара c I’m the Greatest — и я был велик, я был счастлив! А еще у меня появилась лучшая коллекция рок-музыки во дворе!

Теперь в моей квартире гремел правильный тяжелый рок, а соседка барабанила в дверь, требуя немедленно прекратить и грозя мне карами египетскими и комитетом комсомола. Наивная, ее еще ждало то время, когда ко мне в квартиру станет набиваться до двадцати студентов, чтобы отметить завершение сессии громкой вечеринкой.

В начале мая 1981 года я совершенно случайно попал на концерт, просто услышав на улице жесткие рок-н-ролльные ритмы. Дело было на улице Волгина, концерт проходил в столовой геологоразведочного института и уже близился к завершению. На сцене была группа ребят, выглядевших как-то по-иностранному и исполняющих нечто совершенно антисоветское в хорошем смысле этого слова, словно мой Юго-Запад на короткое мгновение превратился в Вудсток. Мне сказали, что это некие «Россияне» из Питера, а их солист чем-то неуловимо напоминал молодых «Квинов».

Впоследствии я прочитал, что именно эти ребята были одними из создателей Ленинградской рок-лаборатории, а их лидер Жора Ордановский, прыгавший на сцене в Москве в реквизитном мундире с золотыми эполетами на голое тело, вошел в историю русского рока своим мистическим исчезновением в восемьдесят четвертом. Ничего даже близко похожего в последующие пять лет я не видел и не слышал[17].

Конечно, советский рок пришел к нам, к детям спальных районов, вместе с «Машиной времени». Помню, как-то на улице мне сосед дал послушать запиленную кассету. Запись была настолько плоха, что слов я не разобрал.

— Что-то западное? — спросил наивный я.

— Ты с дуба рухнул? Это же «Машина времени»!

С той поры песни Макаревича[18] и Кутикова вошли в мою жизнь, как у всего нашего поколения, — так же, как в мире победили «битлы». Но ненадолго, успех Владимира нашего Высоцкого «Машина» повторить не смогла. Не знаю, что случилось с Андреем. Думаю, его грехопадение началось еще в восьмидесятых, когда ему пошли авторские отчисления за публичное использование его музыки. Впрочем, еще в восемьдесят втором, когда мне притащили послушать первый винил «Охотники за удачей», изданный американцами, я почувствовал некую измену идеалам рока. Да, там был и «Новый поворот», и «Кого ты хотел удивить», но «Синяя птица» и другие песни, до сих пор любимые многими, — это была другая стилистика, все это был не рок-н-ролл. Не вышло из Макара советского Маккартни, хотя разговоры на этот счет какое-то время ходили.

Как-то не сложилось у меня с подпольными концертами и с квартирниками. Не нашлось нужных знакомых, или я вовсе не был таким уж страстным меломаном, поэтому поделиться особо нечем. Был как-то раз на одной тусовке, кто-то играл — довольно вяло, как мне показалось. Мне стало скучно, и я тихо ушел, не дожидаясь продолжения банкета. А ведь могло так случиться, что там был кто-то из ныне знаменитых, и я лишил себя возможности ныне прихвастнуть. Но богема — она во все века такая богема: никогда не знаешь, кто может выстрелить. Это еще красотка Дафна Дю Морье подметила в своем знаменитом романе.

Еще был эпизод с левым концертом «Воскресения» в Малаховке, но это оказалось липой. Я не поехал, а приятели, меня приглашавшие, вернулись из Подмосковья чертыхаясь. Жулья вокруг рок-тусовки вилось побольше, чем было талантливых музыкантов.

Успехи отечественных ВИА, их, казалось, быстрая дорога к славе и понимание, что советский рок — это реальность, а не несбыточная мечта, — все это двигало нами, побуждая браться за гитары. Сложно сказать, чего здесь было больше — жажды публичного признания, юношеских амбиций или легкого пути к сердцу компании, особенно ее женской половины? Я тоже этим переболел, ровным счетом ничего не добившись, — увы, ни голоса, ни слуха бог мне не дал.

Помню, в старших классах мои приятели «замутили» школьный вокально-инструментальный ансамбль, получив от директора добро и аппаратуру с инструментами. Я вечерами зависал в репетиционной в роли группы поддержки в одном лице. Как-то раз, когда они готовились к какому-то конкурсу, Валерке, их лидеру, не понравилось звучание песни. Всех перепробовали, и тут его взгляд упал на меня.

— Давай тебя послушаем. А вдруг ты у нас тайный певец века?!

Я вспотел, засмущался, повторяя про себя: вот он, мой шанс! Вышел на сцену, запел. После первого куплета Валерка остановился и махнул рукой: мол, не твое это — петь. В общем, артиста из меня не получилось.

У другого моего уже студенческого друга голос был. Более того, с его напором и пройдошеством в историю русского рока могла попасть колокольня. Согласитесь, рок на колокольне — это звучит круто!

^{А в общаге звон бокалов и гитары перезвон (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{Девушки от парней с гитарами не отставали (фото из личного архива К. Чармадова)}

В Новоспасском монастыре, что на Крестьянке, долгие годы шла реконструкция. Проводил ее ВЦНИЛКР. За страшным названием скрывалось вполне уважаемое учреждение — Всесоюзная центральная научно-исследовательская лаборатория по консервации и реставрации музейных и художественных ценностей. Руководил ею отец моего приятеля, который создал свою группу и выбил у отца место для репетиций — ту самую колокольню.

Уже не юный барабанщик, только вернувшийся из армии, был парнем деятельным и авантюрным. В частности, он свистнул из Дома Союзов, где подрабатывал дворником, стойки под микрофоны, утащив их на себе, засунув в брюки и под куртку и чуть не свалившись под ноги контролерам у самого выхода. Но ему карьера музыканта быстро надоела, и он стал пробовать себя где только можно: транспортировщиком одной нити на ткацкой фабрике имени Калинина, машинисткой в отделе учета на карандашной фабрике имени Красина, пока на короткое время не угомонился на КВН. Там он перезнакомился с кучей народу на ТВ и вместе с Михаилом Лесиным основал знаменитый в будущем «Видео Интернешнл», в котором директорствовал в девяностые. А в нулевые он создал культовую для многих передачу «Диалоги о рыбалке». Догадались, о ком я? Конечно же, это Леха Гусев, мой старинный друг со студенческой скамьи. Надеюсь, он не будет в обиде, что я слегка приоткрыл его секреты.

Познакомились мы тоже забавно и тоже благодаря музыке. Как-то раз, когда мой курс был «на картошке», я сидел в одиночестве на веранде спального корпуса и тихо наигрывал какую-то мелодию на гитаре. Тут появился парень постарше, присел рядом.

— Слабо под эту мелодию исполнить Гимн Советского Союза?

— Легко! — хмыкнул я, и далее мы полночи дурачились, перебирая весь мой небогатый музыкальный репертуар на заданную тему. Как я писал в главе «Планета СССР», идейность у нас была своеобразной.

Рождение первого ребенка и появление чуть позднее домашнего видео серьезно отодвинуло меня от музыки, западное кино овладело отныне моим сердцем. Но и сейчас, когда я слышу по радио заводные ритмы «Назарета» или задорную In the Summertime в исполнении «Манго Джерри» я прибавляю звук и улыбаюсь: здравствуй, молодость!

Я ворвался в мир злоупотребления алкоголем так же неожиданно и резко, как стал мажором. О чем думал мой папа, отправляя меня в этнографическую экспедицию в Абхазию в мои неполные семнадцать лет? Наверное, он нарисовал себе красивую картинку, как я славно проведу лето в экзотических горных местах и вернусь домой полный приятных и ярких впечатлений. Действительность мощно превзошла и его, и мои ожидания.

Лето восьмидесятого, за месяц до Олимпиады. На тентованном ЗИЛе, набитом под крышу походным снаряжением, пилим из Москвы через всю страну до Сухуми, где подбираем остальных участников экспедиции (от Института этнографии в рамках международного проекта исследования проблемы долгожительства). Далее двигаем до Очамчира, сворачиваем налево в горы и через Ткварчели забираемся в настоящую Абхазию, не имеющую ничего общего с бронзовеющими Гаграми.

Вдоль бурной горной речки петляет грунтовка с булыжниками и дремлющими буйволами, вдоль нее на склонах притаились двухэтажные домики: на первом этаже живут хозяева, а второй — с лучшей мебелью, коврами и посудой — стоит пустой и ждет гостей, как издревле заведено.

Устраиваемся в школе напротив сельпо, где на полках пылятся такие сорта водки, про которые в богатой Москве уже и не помнят. А зачем водка местным, если в каждом подвале хранится немереное количество красного вина и чачи?

Тут же на новеньких «Жигулях» подкатывает горец и зовет меня с собой:

— Сейчас слетаем ко мне домой, прихватим ведро вина и устроим небольшие посиделки прямо у вас. А потом подготовимся и отметим ваш приезд всем селом!

Едем, действительно берем ведро вина без всякой крышки. Держать его предстоит мне, причем на вытянутых руках. Задача оказывается мне не по силам: машину трясет, она резко маневрирует на неровной дороге, ведро раскачивается и вино плещет через край.

— Вай! Ты что, не мужчина? — причитает водитель, с горечью наблюдая, как коврик пассажирского сиденья быстро намокает.

Я молчу, но внутри себя чертыхаюсь: вино на возвратном ходе ведра окатывает мои белые брюки, которые уже приобрели буро-серый оттенок на самом интересном месте.

Вопрос с брюками решился неожиданно просто. Прямо напротив школы, под горой, неслась стремительная горная речка. Я поздно вечером спустился на берег, вбил в него крепкий кол, к которому прицепил свои многострадальные штаны. Через два дня активного полоскания брюки стали как новые. И никто на них не позарился. Святые люди жили в селе, хотя и безбашенные.

Дегустация вина, состоявшаяся вечером, скоро превращается в обыденность, ибо застольем заканчивается каждое интервью (так называется опрос живущих в деревне старцев). Эти посиделки — мы выдерживаем от силы три-четыре интервью, после чего нас, вконец упитых, отвозит на базу наш верный ЗИЛ, — проходят по четкому сценарию, без каких-либо отклонений.

Стартом застолью выступали три рюмки чачи с неизменными тремя тостами: за хозяина дома, за дружбу народов и за мир во всем мире. Потом желающие переходили на вино, которое разносили женщины в чайниках, наливая его в обычные граненые стаканы. Закуска была незамысловатой (тушеная домашняя курица, мамалыга с сулугуни, мягкий сыр из буйволиного молока, напоминающий нежный творог, овощи и сезонные фрукты), а вино — великолепным, как и красноречие тостующих.

Главный колхозный банкет по случаю нашего прибытия проходил по иному сценарию. Традиционные три тоста с чачей продолжило необычное действие, связанное с вином. Кто-то встал и произнес тост. Далее эстафету подхватил «тост о двух стаканах». Это означало, что перед тостующим ставили именно два стакана с вином. Он поднимал первый, говорил тост, выпивал со всеми, а затем поднимал второй и снова произносил тост. Далее следовал тост о четырех стаканах, потом — о восьми, шестнадцати, двадцати четырех.

Понятно, что стаканов на такой аттракцион не хватало, поэтому их без зазрения совести отбирали у сидящих за столом, наскоро ополаскивали и расставляли наполненными перед выступающим. И, естественно, никто не требовал, чтоб тостующий сразу выпивал весь объем, но не выпить его он не мог, а это ни много ни мало составляло два-три литра «Изабеллы»! Чтобы «пивец» мог передохнуть, бралось алаверды — отдельный тост от сидящих за столом, в том числе и от гостя.

Если задача обычных посиделок — просто отдохнуть в приятной компании, оказав уважение хозяину дома, то застолье в честь нашего приезда, на котором собрались все жители села мужского пола — мандариново-мимозные короли, хвалившиеся машинами, как в старину своими конями, и прочими мужскими радостями, — преследовало весьма неожиданную цель: никто не должен был уйти на своих ногах. Для этого в качестве «стремянной» хозяйка дома вынесла для особо крепких поднос с кружками пива. Смутно помню, как нас как дрова грузили в кузов ЗИЛа. А наутро все начиналось по новой[19].

В СССР пили и по-другому, по-черному. Работяги в конце смены хлопали на троих, колхозники допивались до мутного глаза, шабашники могли бросить работу и уйти в многодневный загул, развязав по случаю Красной горки, интеллигенция банкетировала по любому поводу, а в буфетах при университетских аудиториях лекторам наливали коньяку для связок. Партаппарат подавал всем пример, умудряясь, как в Краснодарском крае, заработать уголовные сроки за пристрастие к официальным пирушкам. В буфете цековского пансионата утром в воскресенье буфетчица готовила подносы, на которых стройными рядами стояли прозрачные чайные стаканы с водкой и томатным соком на запивку. Далее к стойке украдкой и с оглядкой начинали подтягиваться вершители судеб страны — трубы горели.

^{Студенты пили по-разному: вот культурный вариант (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{Студенты пили по-разному: могли и по-черному (фото из личного архива О. Олейникова)}

Держалась лишь Томская область под твердой и бескомпромиссной рукой Егора Лигачева. В догорбачевские времена поехала туда межведомственная комиссия по науке, включая одного академика. Лигачев, в то время еще первый секретарь обкома, ее решил принять за городом, на стилизованной заимке. Стол заставлен сибирскими дарами, спиртного ноль.

Академик:

— Неужели мы не выпьем за щедрый сибирский край?!

Все молчат, включая моего батю, главу комиссии (ему не по чину члену ЦК указывать). Лигачев молчит. Академик снова:

— Щедра сибирская земля, да в горле сухо.

Лигачев буркнул официанту:

— Налей ему!

Официант выудил из буфета графинчик, собрался налить академику. Тот, поняв перспективы, молвил:

— Лей в стакан для воды!

Наверное, ситуация напомнила ему хорошо известную историю про его коллегу по Академии Александра Засядько, который меру знал.

История выражения «Засядько меру знает» приобрела ныне вид дурного исторического анекдота. Я же слышал другую версию, причем от куда более компетентных людей, чем доморощенные историки интернет-разлива. Возможно, это тоже легенда, аппаратная, из Общего отдела ЦК КПСС, который в том числе занимался министерскими назначениями.

Итак, на очередном застолье в Кремле, в большом зале и в присутствии множества орденоносцев, которых как раз и чествовали, Засядько, в то время возглавлявший комбинат «Сталинуголь», на весь зал гаркнул на официанта, убрав водочную рюмку и подставив стакан для воды (примерно 150 граммов):

— Лей сюда!

Этим он обратил на себя внимание Вождя. Далее официант для второго тоста уже без напоминаний налил ему в тот же бокал, и все заметили, что Сталин посматривает в сторону Засядько. А в третий раз будущий министр прихлопнул бокал ладонью, не давая его наполнить, и снова гаркнул:

— Засядько меру знает!

Прошло какое-то время, и Сталину передали список возможных кандидатов на пост министра угольной промышленности. Напротив каждой фамилии были пометки Общего отдела ЦК КПСС, напротив Засядько — «пьет». Сталин красным карандашом перечеркнул эту пометку и написал: «Засядько меру знает, назначить».

Отменным, видимо, хитрецом был Александр Федорович. Во всяком случае, выражение его прижилось, особенно среди мужей, уверявших в эпоху застоя своих жен на семейных застольях, что дно еще не пробито.

Увлечение алкоголем достигло таких размеров, что породило даже городские мемы. В советской Москве широко применялось выражение «час волка». Оно имело два значения. Первое имело отношение к часам на здании Театра Образцова: в 11:00 появлялся волк с ножом, и как раз в это время начиналась торговля спиртными напитками. Второе — это обозначение промежутка между 18:00 и 19:00. Оно возникло в связи с новым ограничением времени продажи алкоголя согласно очередному антиалкогольному закону СССР от 16 мая 1972 года. Соответственно, рабочему люду требовалось рвать когти, чтобы успеть затариться спиртным после работы.

Не буду описывать повсеместное увлечение портвейном и плодово-ягодным вином: про это не писал разве что ленивый. Но на ум приходит одно воспоминание о культуре употребления спиртных напитков, которое разительно отличалось у разных социальных групп, доходя порой до курьезов.

Конец восьмидесятых, стройматериалов нет от слова ни хрена, потому валю у себя и у соседей по даче сухие сосны, отвожу их на лесопилку, чтобы на доски распустить. По итогу решаю главного по пилам отблагодарить. Привожу ему бутылку «Аиста», неплохого по тем временам коньяка. Почему-то решено распить бутылек тут же в моей машине (загадка для меня, что мешало в кабинете?). Отъезжаем метров на десять от главного здания, тут же появляются яблоко в качестве закуски и классический граненый стакан. Мне, непонятно за какие заслуги, быть может, как дароносцу, наливают первому. Полный стакан. Я начинаю, прихлебывая небольшими глоточками, как привык. У мужиков глаза квадратные. Мне вдруг говорят:

— Братишка, можно мы нашим покажем, как ты пьешь? Нас бы точно стошнило от такого способа!

Я в ответ:

— Не вопрос.

Через пять минут вокруг машины стоит толпа мозолистых мужиков, наблюдающих за моим бенефисом, открыв рот. Вот я ржал потом, рассказывая своим друзьям о случившемся!

Правда, с появлением в Кремле Лигачева нам всем резко стало не до смеха. Когда он затеял борьбу с пьянством, многие обзавелись самогонными аппаратами, включая и нашу семью благодаря семейным связям с заводом «Запорожспецсталь». Любые посиделки обязательно сопровождались обменом рецептами. Из них самым убойным оказался вариант самогона на горохе и кефире — жуткое вонючее пойло, единственным достоинством которого был короткий срок созревания браги. А гнала самогон моя мама, доцент-гуманитарий в третьем поколении — когда на даче, а когда и в московской квартире, затыкая вентиляционные отверстия, чтобы соседи не догадались.

Представьте картину маслом, как говаривал Давид Гоцман. Киев, шикарная гостиница «Жовтневий», лучший номер люкс со сверкающей лаком столовой. На столе официантка расставляет тарелки: украинский борщ с пампушками, жареные колбаски, одним своим шкворчанием сводящие с ума, вареники с луком и картошкой под шапкой из сметаны, сало с чесночком, помидоры «бычье сердце» с капельками на срезе… Стоит официантке удалиться, как на столе появляется литровая бутыль, и мы наслаждаемся трапезой, тайком запивая ее «гороховкой». Перед каждым возлиянием приходится зажимать носы, ибо этот самогон ничто не брало — ни марганцовка, ни ореховая скорлупа, ни самодельный угольный фильтр…

Другим способом выживания в ту неблагословенную эпоху стало домашнее вино. Мой приятель научил меня, как готовить вино из черноплодки. Нужно было отжать из ягод сок, постаравшись не уделать кухню несмываемыми пятнами, потом добавить сахар и ягодные дрожжи (я использовал плесень с клубники на грядках), залить в большие бутылки и натянуть на горлышко перчатку. Когда эта перчатка поднималась, вино было готово. Но вот беда: до этого момента следовало снимать пену, а у меня что-то пошло не так. Пена перла как бешеная, я постоянно переливал из бутылки в бутылку, потом в ход пошли трехлитровые банки. Вино вышло так себе — очень терпкое и слабенькое. Но через пару лет я нашел на балконе случайно забытую банку, пережившую и зной, и морозы, покрытую паутиной и пылью, словно из элитных винных подвалов. Великолепный янтарный цвет, а внутри банки не уксус, как ожидалось, а очень недурственное крепленое. Бывает же такое!

Думаю, в Кремле были правы, когда забили в колокола относительно угрозы всеобщей алкоголизации. Но им не хватило смелости признать главное: повальное увлечение спиртным было примитивным, но действенным способом заглушить пустоту и отупляющую скуку в душе у многих советских людей, их усталость от серых будней, от пустых обещаний с высоких трибун. Вместо того чтобы увлечь их новыми смыслами бытия, Лигачев со товарищи ничего лучше не придумал, как прибегнуть к варварским административным методам, словно на дворе было сталинско-хрущевское время. Но времена изменились, и люди не простили нового издевательства над собой. Борьба с пьянством обернулась очередной глупой кампанией, от которой остались горькие воспоминания, вкус и запах «гороховки» и смешные казусы вроде комсомольской свадьбы с молочными коктейлями и «Буратино».

Вот и новый штришок к образу мажора СССР — бутылка мутного «ароматного» самогона в кармане вместо элитных спиртных напитков в обществе знойных красавиц!

Звонит мне как-то раз мой любимый дядя, оторвав меня от просмотра «Утренней почты»:

— Старик, виноват! Закрутился, тебя не поздравил с окончанием университета. Какие планы на обед? Может, состыкуемся, пообедаем вместе? Я как раз в вашем районе буду, освобожусь аккурат к четырнадцати ноль-ноль.

— После завтрака и до пятницы я совершенно свободен — радую я собеседника словами Винни-Пуха. — Куда пойдем?

— Давай в «Гаване» встретимся в полтретьего.

— Заметано!

Двухэтажная стекляшка на Ленинском проспекте с экзотической карибской кухней по неведомой мне причине мною еще не «охвачена» в плане знакомства с ресторанной жизнью столицы. Интересно! Я весь в предвкушении новых открытий!

Собираюсь не спеша, ехать недалеко. Начищаю туфли гуталином, подстелив газетку, под монотонный бубнеж телевизора.

Ухо вылавливает отдельные фразы: молодые ангорчане… в порядке поиска… граммов триста красненького… молочная свадьба… Тьфу! Снова про борьбу с алкоголизмом! На ум невольно приходит: ангорчане огорчены новыми инициативами партии и правительства и лично товарищем Михаилом Сергеевичем Горбачевым!

Встречаемся у входа в ресторан вовремя, без опозданий. Поднимаемся на второй этаж. Народу немного: в полупустом зале полно свободных столиков, накрытых белоснежными скатертями. И усатый официант, наряженный в белую рубашку с черной бабочкой, не крутит нам бейцы про «свободных мест нет», провожает до столика у окна, небрежным жестом смахивая табличку «резерв». До вечернего аншлага времени предостаточно, и какой ему смысл терять потенциальные чаевые от двух благородных донов?

В ожидании меню дядюшка бурчит:

— Ну почему скатерти в кабаках всегда влажные?

— Их специально смачивают. Чтобы на столе распрямлялись и не морщили, — поясняю многоопытный я, не понаслышке знакомый с внутренней кухней ресторанов.

Кстати, о кухне. Нам уже предложено меню: солидная голубая папка, украшенная напоминающими еловую «вагонку» узорами и темно-синим гербовым прямоугольником с непонятной женской фигурой, вооруженной длинным крестом. Внутри листочки со стилизованным красной рамочкой прейскурантом и угрожающим предупреждением: «Московский трест ресторанов. Ресторан „Гавана“. Уважаемые гости! Наш ресторан перешел на механизированный расчет с посетителями. В целях устранения недоразумений просим правильность счета, заполненного автоматически машиной, проверить, сравнив его с шифром блюд в меню».

И, правда, слева от каждой позиции в прейскуранте напечатаны четырехзначные цифры шифра. И нам совершенно механизированным образом предлагаются самые кубинские блюда типа угря с хреном или грибов в сметане. Впрочем, роптать не стоит: экзотика представлена, и непонятные названия рождают многие вопросы к официанту, и среди них главный вопрос современности — ну где же водка или на худой конец выдержанный ром?

— Однако, однако… — оригинальничает дядя, пародируя Кису Воробьянинова. — Икра кетовая — три шестьдесят четыре! Салат из помидоров — рупь четырнадцать копеек!

— Помидоры — в оригинальном маринаде, — терпеливо поясняет официант. Чувствуется, что его изрядно достали подобными вопросами. — Парни, возьмите мясное ассорти и креветки «Барадеро»[20] на горячее. Суп есть будете?

— Суп — «Кубинские ночи», это как? — ухохатываюсь я.

— Консоме, — со значением отвечает заслуженный работник зала. — Уху любите? Тогда берите рыбацкий суп «Перла-дель-Сур».

— Ушица — это отлично, но как же быть с водкой?

— Берите «Боржоми», никто не жаловался! — тихо произносит официант.

— Какой «Боржоми»? — я чуть не кричу в полный голос. — Мы кто, язвенники-трезвенники?

— Никто не жалуется, — чуть не хныча отвечает «халдей».

Тут дядя толкает меня ногой под столом и взглядом показывает на соседей. Там компания из пяти человек с характерным профилем — не иначе, торговцы гвоздиками с Черемушкинского рынка решили отдохнуть после насыщенного трудового дня, притомились пятерки с десятками считать. На столе те самые бутылки с «Боржоми». Гость столицы в пестрой рубашке и в не менее пестром галстуке тостует, шевеля бровями и смело размахивая прозрачным стаканом. Он явно навеселе. Чуть подальше у окна с видом на Ленинский проспект сидит молодая пара интеллигентного вида, у них на столе тоже полупустое «Боржоми». Что-то горячо обсуждают, и раскрасневшийся молодой человек то и дело снимает свои очки, чтобы протереть их салфеткой.

— Минералочку из рюмок не пьют. Так что не обессудьте — только стаканы, — окончательно расставляет все по местам официант.

Пока ждем свой заказ (я последовал совету официанта, а дядя рисковать не стал и выбрал лангет «Росафе» за рубль двадцать три и сыр за двадцать одну копейку), делимся наболевшим:

— При царе в войну, — рассказывает дядя, — водку и коньяк подавали в чайниках. Дайте заварки — значит, коньяк, кипяточку — значит, водки.

— Знаю, у Пикуля читал в «У последней черты». А ты в курсе, что отец его книгу отстоял, не хотели публиковать? Распутин и все такое… У нас даже есть экземпляр с его дарственной надписью.

Наш интеллектуальный треп прерывает появление официанта с закусками и бутылкой «Боржоми». Он демонстративно ее открывает, но характерного шипения нет. Праздник не сорвется!

Обошлись нам эти посиделки в двадцатку: червонец — за стол, червонец — за «Боржоми». И трешка сверху официанту — душевный человек оказался, с понятиями.

Примерно в году восемьдесят седьмом — восемьдесят восьмом жена моего приятеля Екатерина позвала меня с собой в театр: билет пропадал, и лучше спутника, чем я, в моменте не нашлось. В антракте она, поколебавшись, выдала мне фразу, которая сразила меня наповал:

— Давно хотела тебе сказать, но все не решалась. Одеваешься ты как бог на душу положит. Да что там говорить — отвратительно ты одеваешься, как нищеброд!

Мне пришлось критически на себя взглянуть: редкий случай, когда тебя так приложат по-свойски. Катька была абсолютно права: своим нарядам я не придавал ровно никакого значения, ведь, как думал я и многие мои знакомые, встречали нас не по одежке, а по уму. По крайней мере, мы так себе вообразили — возможно, просто по причине стесненных обстоятельств. Сейчас, когда в моем шкафу висят галстуки от Бриони, пальто от Пал Зильери и парижский костюм, мне смешно вспоминать мои «луки» в университетские годы.

Принятая дома семейная диктатура хорошего вкуса по неведомой мне причине не распространялась на шмотки, что я напяливал на себя. Именно напяливал, а не надевал, потому как «фирмо́й» или «клевым прикидом» то убожество назвать язык не поворачивается. Одевался я во что придется: были джинсы — носил, не было — использовал брюки от костюма. Свитера занашивал до дыр, ботинки — до гибели подметки, тельняшка была мне дороже самой модной майки с принтом.

С другой стороны, в чем была моя неправота? Будь у меня на руке «Улисс Нардин» вместо подаренной мне на свадьбу «Сейки»-штамповки, я бы окончил МГУ с красным дипломом? Я его и с «Сейкой» получил. Если бы стал я носить новые джинсы, отклячивая зад, чтобы все увидали вожделенный лейбак, меня бы все девушки тут же полюбили? Сильно сомневаюсь. Стоило уделять столько времени моим знакомым, помешавшимся на тряпках, на эту мишуру? Они не стали суперменами и скорее впустую потратили себя на сиюминутное желание повысить свое ЧСВ, чтобы в итоге получить проблемы с сессией и кучу долгов.

Жил я на стипендию, левые доходы появились, когда я уже стал аспирантом, когда пошли доходы от репетиторства, а родители в молодежной моде ничего не понимали и подарками не баловали, не из скупости, но признавая свое несовершенство. Мама была записной модницей, но все ее попытки меня приодеть заканчивались неоднозначно — что ж тут отмалчиваться, грустно они заканчивались для обеих сторон.

Мама чувствовала, что я отнюдь не испытываю восторга, на который она рассчитывала. А я мялся, краснел, выдавливал из себя слова благодарности — все ж я был воспитанным мальчиком, — но ее дары, как правило, отправлялись в стенной шкаф, чтобы упокоиться там на неопределенное время. Потом я как-то перебарывал себя, начинал их использовать, да еще удивлялся себе, с какого перепуга я так расфокусничался.

^{Икона стиля начала 70-х (фото из семейного архива)}

^{Что было бы, если явился на экзамен в таком виде? (фото из семейного архива)}

Однажды я попросил ее привезти мне из Тбилиси черный кожаный пиджак, который тогда был в моде и на образцы которого я время от времени засматривался, глядя на своих приятелей из кавказских республик. Они носили не только пиджаки, но и шикарные бельгийские кожаные плащи и куртки от бакинских «цеховиков», мало отличавшиеся по качеству от турецких изделий девяностых. Мне бы хватило пиджака, на большее я и не рассчитывал.

Когда мама вернулась домой, пробившись через неожиданный снежный буран в ноябре, она вручила мне свой подарок. Тбилисский самопал, купленный на Дезертирке (этот рынок жив и сегодня), был грубой толстой кожи, стоявшей колом, и совсем не походил на то чудо, что я себе нафантазировал. Ну не мог я явиться в нем в универ на глаза своих приятелей! Так что он висел в шкафу, пока я не поступил в аспирантуру, а приятели-пижоны не вернулись домой.

Мои попытки слепить «модный образ» заканчивались чистой клоунадой. Когда я отправился на первое московское свидание с будущей супругой, с которой мы сошлись на «картошке», я нацепил мамин блестящий ярко-синий французский плащ из материала типа клеенки и дедушкину фетровую шляпу. Мой восторг по поводу своего вида будущая жена Наталья снесла одним ударом.

— Что ты нацепил на себя женский плащ? У него же женская застежка!

Так одной фразой дочь портнихи, обшивавшей все Запорожье, угробила мою самооценку, отвадив на всю оставшуюся жизнь от самостоятельных попыток превратиться в этакого франта.

К тому времени я уже успел переболеть джинсоманией. Мама привезла мне из Франции джинсовый костюм — мне не понравился покрой куртки с карманами, как у школьной формы. Немного поносил, убрал в шкаф, потом на что-то поменял. Джинсы сносил до дыр и забыл про них на долгие годы, совершенно не интересуясь школьными спорами о достоинствах «ливайсов» в сравнении с «ависами». Широкие джинсовые клеши с клиньями и бахромой, которые таскала хиппующая «продвинутая» молодежь, мне казались дурацким деревенским шиком, их самопальные рубахи, слепленные из лоскутков ткани, и фенечки на запястьях — такой же клоунадой, как и моя выходка со шляпой и женским плащом.

Оставались костюмы. Универсальная форма для студента, они идеально подходили для вузовских аудиторий, библиотек, театров и даже ресторанов. Если была куплена «тройка» с жилетом, то вообще все было «в елочку» — строго и где-то даже со вкусом, как мне тогда представлялось.

Как-то раз на Большом Сачке я столкнулся с отцом, приехавшим читать лекции вечерникам. Встав друг против друга, мы одновременно, не сговариваясь, словно отражаясь в зеркале, засунули пальцы в кармашки своих жилетов. Выходит, я просто копировал образ отца, не только в одежде, но даже в жестах. Правда, стоит признать, что отец в плане моды не был столь консервативен: он мог позволить себе и бабочку, и клубный пиджак со светлыми брюками.

Взгляните на фотографию 1981 года. Трое из ларца, мы одеты в советские костюмы. Да-да, и модник по центру по имени Рауф, дружба с которым пережила уже сорок лет. На нем костюм от фабрики «Большевичка», купленный его отцом в универмаге «Москва», правда, это был лицензионный выпуск французского «Вестра Юнион», в районе ста рублей за штуку. Сейчас уже не узнаешь, но уверен, что тогда в универмаге «Москва» дядя Тельман купил сыну два костюма — второй представлен на свадебном фото — из-под полы. Азербайджанцам вообще было проще о чем-то договориться с торговлей: в них было сложно заподозрить «подсадную утку». Туфли у Рауфа, приобретенные у кого-то в Кировабаде, итальянские, бордового цвета на высоком каблуке: если бы были черными, признавался он, спал бы с ними, положив под подушку.

Я и бородач Костя, наш староста курса, выглядим, конечно, поскромнее, хотя туфли у меня тоже с высоким скошенным каблуком (комплексовал слегка из-за невысокого роста), но и заношены до предела. Лишь через два года я смог Рауфа перещеголять, ибо с подачи отца пошил себе костюмчик к свадьбе в цековском ателье на задворках Кутузовского проспекта.

В СССР много что строили — БАМ, борщ и… костюмы. А как еще назвать подобное действо, которое растянулось на месяц с гаком: сперва выбор ткани — обязательно серого, немаркого цвета — и фасона жилетки, потом многочисленные примерки?

На финал я пригласил Рауфа, чтобы он оценил или, что более вероятно, убедился, что мы тут, в Москве, тоже не лаптем щи хлебаем. Забрав костюм, мы двинулись домой, и в тот же день я чуть не пролюбил свою «прелесть», забыв ее в такси. Опомнился я быстро, когда сообразил, принимая от Рауфа свертки с полуфабрикатами к ужину, что в руках чего-то не хватает. Из магазина-кулинарии я бросился к стоянке, где нас высадили, и, о чудо, таксист нас поджидал. А я уже успел подумать: все, свадьбе финита!

^{Вот мой образец для подражания (фото из семейного архива)}

^{Или этот? (фото из семейного архива)}

^{Трое из ларца (фото из личного архива Р. Адгезалова)}

^{Рауф и я в тех самых костюмах (фото из личного архива К. Чармадова)}

— Залез в твой бумажный пакет, а там хорошая вещь. Уверен был, что вернетесь, — обрадовал меня водитель, восстановив мою веру в хорошее в людях, особенно в таксистах. После моей эпопеи с тортом в Ленинграде я к ним относился с большим недоверием.

Этот костюм потом долго служил верой и правдой всему нашему курсу, пока вконец не износились брюки. Как мог служить костюм студенческой банде, спросите вы? Изнутри был вскоре пришит особый карман, в который закладывались шпаргалки к экзаменам, так называемая бомба. Мне они обычно не требовались, а вот сокурсники, зная про мою предусмотрительность, постоянно просили их выручить.

Свадьба помогла и с обувью, и с такой полезной вещью в семейной жизни, как кольцо для невесты (жениху не обязательно и даже вредно), но на все остальное у нас просто не хватило. Ответственно заявляю, что в СССР было необходимо ввести правило, обязывающее родственников дарить деньги в момент подачи заявления на регистрацию брака, а не на самой свадьбе. Брачующимся (вот же дикое выражение!) выдавались талоны на приобретение вещей в специальных магазинах для новобрачных, одна штука в руки. Но денег у нас было немного, и поэтому мы купили дополнительно лишь туфли невесте и мне сабо, опять же таки на высокой танкетке[21]. Столько упущенных возможностей!

В том же ателье, где был построен костюм, чуть позже была приобретена ондатровая шапка. Подобный головной убор носили исключительно люди с положением. В Москве даже прозвали один элитный квартал «ондатровым заповедником». Недаром Владимир Войнович воспел такую шапку в своей одноименной повести 1987 года. В общем, ушанка у меня была зачетная, район у нас был спокойный: носил я ее смело и долго, никто не сбил и не отобрал[22].

Она да немаркий костюм — вот и все, чем я мог бы тогда похвастаться и совершенно не переживал по этому поводу. Что скрывать, на первом-втором курсе еще были какие-то амбиции на этот счет, но женитьба, потом рождение ребенка… вот буду я о такой ерунде думать, во что одеться, когда пора бежать на молочную кухню![23]

Вспоминает Наталья: «Мы, девочки-провинциалки, безусловно, хотели произвести впечатление на московских мальчиков-мажоров, впрочем, в той атмосфере студенческого пофигизма и демократизма это сделать было нетрудно и не было самоцелью. Белой вороной я себя точно не чувствовала. Тем более у нас — у меня и моей подружки — соседки по комнате в общаге на Вернадского — часто было столь мощное оружие, как трехлитровая банка черной браконьерской икры из Калмыкии и деревенская домашняя украинская колбаса. Кто бы тут устоял?

^{Первая красавица курса на студенческой свадьбе (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{Тот самый пиджачок, тот самый Гусев (слева) (фото из личного архива О. Олейникова)}

Ошибочно считают сегодня, что в СССР не было моды. Хватало женских журналов — польских, болгарских, чешских и даже французских — все это использовалось как образцы. Когда появился „Бурда моден“, счастье свалилось в виде выкроек. А хороших тканей, натуральных и достойного качества, тогда хватало.

Мы с девчонками, конечно, постоянно менялись друг с другом одеждой, кое-что покупали у спекулянтов, что-то можно было найти в фирменных магазинах. Особенно любила индийский „Ганга“ на Смоленской набережной (еще один был в Гольяново, но туда было далеко добираться).

Как-то раз купила там платье из мятой марлевки, приехала домой, собралась на встречу с подружкой. Мама встала в двери, требуя его погладить. Все мои ссылки на современную моду ее не убеждали. „Жеваная“ Европа для нее не стала авторитетом: пришлось подчиниться.

А вообще мне с мамой повезло. Она была широко известным в Запорожье мастером-закройщиком — дизайнером, конструктором и портнихой в одном лице. Так что с тканями и модными фасонами у меня проблем не было»[24].

Пока общество не придавало повышенного значения теме одежды, лично меня не трогали «запретные плоды» Америки, которым нас так долго учили, как сказал фараон… ой, «Наутилус». В моем случае Америка, Европа и прочие Японии со своими плодами-дарами пролетали мимо, правда, до поры и до того времени, когда они запретными быть перестали.

Возможно, свою роль играло отсутствие рекламы, постоянных призывов к шопингу и к трате денег на модные бренды[25]. И наоборот, когда появились образцы для подражания, все изменилось. Помню, как полстраны обсуждало наряды Раисы Горбачевой, впервые засветившейся перед широкой публикой в «Литературном кафе» на Невском в мае 1985 года. Вышедший в том же году фильм «Самая обаятельная и привлекательная», возможно, впервые в СССР предложил с широкого экрана женщинам всерьез задуматься о своем облике. Следом, в восемьдесят седьмом, Энне Бурда привезет в Москву первый номер своего журнала для СССР и устроит накануне Восьмого марта грандиозное шоу в Колонном зале Дома Союзов. Еще через год (или через два?) белый плащ певца Димы Маликова — весьма спорный, если подумать, сценический образ — буквально взорвет мозг молодежи. Как говорил муж элегантной первой леди, процесс пошел…

В конце восемьдесят восьмого отец отправился в Турцию на дипломатическую работу — естественно, по партийной линии, то есть секретарем парткома всего посольства. И в нашу с супругой сторону потек скромный ручеек уже настоящей «фирмы́». Посольские могли заказывать вещи через каталоги, да и в магазинах Анкары продавали не только ширпотреб. Началось приобщение меня к миру высокой моды. Я особо не сопротивлялся: в ушах так и звучали Катькины слова про нищеброда.

В общем, я стал внешне превращаться в тот тип, о котором ныне пишут «знатоки» мажоров СССР. Был ли я рад этому? Уверяю, присланная родителями из Анкары видеодвойка куда сильнее грела мою душу.

Подобное может случиться исключительно в молодости. Ответственность — понятие, приходящее с годами, с личным опытом, с печальными примерами опыта других. Как можно было доверить девятнадцатилетнему пацану жизнь и здоровье ста человек, о чем думали наши руководители, о чем думал я?

Впрочем, о чем я думал, понятно. Я попал в МГУ из средней школы, в которой был первым парнем на деревне. Безусловный лидер, избалованный девичьим вниманием и даже признаниями в любви, я привык высоко задирать нос. А тут в первый же день занятий, оценив состав аудитории, где декан зачитывал посвящение в студенты, я приуныл. Я был таким же, как все, даже хуже. Среди нас уже были ребята, прошедшие армию: мне они казались крутышами, конкурировать с которыми бесполезно. Нужно было что-то срочно придумать, чтобы окончательно не похоронить самооценку. Случай представился ровно через год.

В пионерлагерь под Бородино заранее прибыла группа продуманных юнцов во главе с начальником курса и комиссаром (ну куда же без него?), чтобы все подготовить к приему студентов, традиционно направлявшихся в начале второго курса на сельхозработы. Впоследствии эти избранные, к которым я прибился, задействовав административный ресурс в лице отца, с присоединившимися к нам поварихами из числа студенток должны были образовать элиту отряда — мажоров в тельняшках и телогрейках, освобожденных от работы в полях. Не барское это занятие месить можайские грязи! То ли дело пройтись по лагерю и насобирать опят на жареху.

^{Вот она, наша поварская бригада, мажорчик слева — отрядный комиссар, а не повар (фото из семейного архива)}

^{На полевом стане (фото из личного архива О. Олейникова)}

— Куда вы поганок набрали?! — сокрушается наш босс боссов (боссы — это мы, если кто не понял) Хариз Хасьянович, умница и душа-человек. Его лицо выражает тоску и восточный фатализм при мысли о грядущих испытаниях длиною в месяц. И дары бабьего лета его совсем не радуют.

Мой лучший друг родом из Гянджи, что зовется еще Кировабадом, бледнеет и начинает судорожно мыть руки: для него что благородные, что ложные опята — один черт.

— Какие поганки? Лучшие грибы на свете, пальчики оближете! — смело уверяю я, имея за плечами многолетний опыт наблюдения за мамой, готовившей «грибы в соплях» на все семейные праздники. — Только сметана нужна.

— Сметана будет! — наш староста курса, а по совместительству завхоз, уже завел нужные связи, чем несказанно гордится. Его прекрасные греческие глаза лучатся энергией, борода воинственно топорщится: он уверен в своих силах, еще не подозревая, какие испытания его печени готовит столь ответственная должность. Ему предстоит пить много, причем из разного размера посуды: с нами, с водителем, с нужными людьми из рюмок, граненых стаканов, майонезных банок, но пока он об этом не подозревает.

И вправду ведь добывает стакан сметаны, внеся спокойствие в наши ряды: с таким завхозом не пропадем.

Достаточно было мне продемонстрировать нашему коллективу свои кулинарные умения в виде жареной картошки с грибами в соусе «жюльен», и тут же родился ответ, как решить вопрос со сменщиком для прикомандированного к нам такого же безусого, как и я, повара из восьмой столовой МГУ. Остались живы после грибов — такому гастроному и весь отряд можно доверить. А после моего бодрого заявления о кулинарном курсе УПК в десятом классе у начальства отпали последние сомнения.

Знали бы наши вожди, что это был за опыт! Практику я проходил в модном заведении на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов — кафе под названием «Луна». После я год в рестораны не ходил, настолько яркими вышли впечатления.

Поварами работали двое молодых, недавно дембельнувшихся парней, не отмывшихся от армейского пофигизма. Никаких техникумов или кулинарных школ за плечами. Зато антисанитария была выдающейся. Повара ходили в резиновых сапогах, ибо под ногами хлюпала грязь, и их не смущало подобрать с пола бифштекс, если он после подбрасывания (фирменный поварской прием) улетал на пол. Для этой цели у них за кушаком из вафельного полотенца вокруг талии была воткнута специальная вилка.

Нам, изумленным и не верящим своим глазам практикантам, доверили чистить замороженный лук в земляных комьях. На мое предложение его помыть, мне объяснили, что я идиот: слезами умоюсь. И чтобы сильно не расстраивался, три перекуса за четыре часа смены и как завершающий штрих — дегустация алкогольных остатков, уцелевших с вечера в баре на втором этаже. И возможность провести в кафе компанию в любом количестве и в любое время, минуя грозного швейцара на входе.

Интересно, наш начальник курса, зная столь ошеломляющие подробности, и в этом случае мне бы доверился? Или всему виной был мой оптимизм, замешанный на нахальной уверенности в собственных силах? Или грибы и вправду были хороши?

Я бросился в бой, как в морскую пучину, загремел противнями, ножами и терками. Внутренняя сила наполняла меня, я твердой рукой вел свой маленький отряд поварят от завтрака до ужина. А как иначе? Ведь рядом были девчонки, и на одну я уже положил глаз. Любовь творит с нами чудеса даже у кухонной плиты!

Сердечные страдания терзали не одного меня, но и Костю, нашего завхоза. Он не мог поразить воображение избранницы кулинарными талантами, и тогда он придумал оригинальный ход. Как-то раз он заявился к нашей столовой верхом на лошади и был немедленно окружен толпой желающих покататься. Разумеется, первой стала его пассия.

Я не раз слышал за семейным столом одну байку. Отец, назначенный командиром отряда в «наказание» за парижскую командировку, удивил своих подопечных, раздобыв в колхозе лошадь, на которой объезжал обрабатываемые поля — как красный командир на боевом коне. Можете представить восхищение студиозов и рост авторитета молодого кандидата наук?

Теперь перед моими глазами тоже был конь (скорее унылая кляча, но это мелочь). В голове немедленно возникла картина, как я и моя суженая уносимся на белогривых лошадях в поля, в неизвестность…

Но второго коня Костя обеспечить не мог. Он и эту клячу раздобыл, споив местного лесника. Так что пришлось мне вернуться к плите и сосредоточиться на соли: как известно, пересоленная еда — признак неразделенной любви.

Как ни странно, все закончилось благополучно для всех — для меня, для начальства и даже для однокурсников. Более того, мой авторитет вознесся столь высоко, что уступал лишь старосте курса, тайно закупавшему все возможные виды алкоголя в соответствии с хотелками юных рабов картофельных полей. Через несколько лет, когда мы попали в военные лагеря, знавшие про мой кухонный подвиг безуспешно требовали от наших полковников делегировать меня на полевую кухню.

Чем не общественное признание? Быть может, это и был высший триумф моей суетной жизни! Ведь я не отступил при виде монструозных электрокотлов, огромных чанов и духовок, говяжьих полутуш и мешков с крупами. Более того, там, на кухне, где всегда было чисто, я встретил свою первую жену, подарившую мне впоследствии двоих самых лучших детей на свете! Удивительными кольцами порой сплетаются наши нити судьбы.

Да простят меня все народы СССР за это признание, я очень люблю Азербайджан. Я люблю его природу, его людей, кухню, дары. Этот край полон чудес: на полях растут трюфели[26], в садах — шикарные фрукты, на огородах — лучшие на свете помидоры, в море, что омывает его берега, плавают осетры, и черную икру тут можно есть ложками, не говоря уже о двух урожаях за год в Ленкоранской области. Причина этой любви, вернее ее стартер, — московские рестораны.

В СССР кабаки не были чем-то доступным лишь кругу избранных. При цене самого дорогого блюда в полтора-два рубля[27] компания из двух человек могла спокойно провести вечер с шампанским и фруктами плюс горячее — червонец за все про все. Не стоит сегодня судить о ресторанных ценах на основании старых счетов, встречающихся в Сети: официанты безбожно обсчитывали, особенно большие пьяные компании, причем не боялись оставлять следы в виде собственноручно заполненных счетов с личной подписью. Меню всегда было заранее напечатано на машинке, но ежедневно в нем проставлялись цены на имеющиеся в моменте позиции. Строчки часто не совпадали, что нередко приводило к спорам с халдеями. В общем, цены были вполне доступны простому человеку.

Потому-то в московские рестораны, которых было немало, постоянно стояли очереди, нужен был особый подход в виде умения дать взятку швейцару, чтобы вечером прорваться в зал, а если человек становился официантом в заведении общепита первой категории, про такого говорили: он достиг своего потолка. Рассказывают, что один из будущих «крестных отцов» Петербурга, который в восьмидесятых работал барменом в пивном ресторане, гонял свой персонал за то, что они подъезжали на работу на личных авто.

В семье в детстве мне привили бестрепетное отношение к посещению ресторана. Мы с отцом могли пообедать в «Славянском базаре» после посещения Сандунов или рвануть в «Узбекистан» после заплывов в исходящем паром на морозе открытом бассейне «Москва». Рассказывали, что шахтеры из-под Донецка могли слетать в столицу, чтобы славно отметить квартальную премию. Что же до московской интеллигенции, она себе ни в чем не отказывала: банкеты по случаю защиты диссертации, получения высокой премии или новой монографии в те годы были вполне рядовым явлением. Но моя ресторанная история в первые годы учебы в универе не была чем-то обыденно-привычным — это был форменный разгул.

Сразу оговорюсь: моя мажористость к этому не имела ровным счетом никакого отношения, зато приятельство с Рауфом — самое непосредственное. Так получилось, что на нашем курсе сложилось небольшое азербайджанское землячество, и я к нему примкнул, так сказать, за компанию, как национальное меньшинство.

Я уже признался в любви к азербайджанцам, потому могу себе позволить некие обобщения. Если в азербайджанской семье рождается мальчик, особенно при наличии старших сестер, можете быть уверены: из него будут растить избалованного юного балбеса. Дома он еще сдерживает инстинкты из уважения к старшим, но если его отправят одного за пределы республики, он непременно пустится во все тяжкие. И об учебе в вузе он серьезно задумается хорошо если ближе к окончанию[28]. А сейчас гуляй, пока молодой! Можешь сидеть неделю на одной картошке, но, получив денежный перевод из дома, сразу отправишься в кабак, не задумываясь о последствиях. Вот такие это были ребята, с которыми меня свела судьба в виде похожего на молодого сицилийского мафиози Рауфа, здоровенного лба, любившего подраться и красиво погулять.

^{Пока мы гуляли в ресторанах, будущие жены трудились не покладая рук. Это не могилы, это археологические раскопки (фото из личного архива Н. Чувичкиной)}

Как я уже отмечал, азербайджанцам из-за их характерной внешности было легче решать вопросы со сферой услуг, и рестораны не были исключением: столик на вечер в престижном заведении бронировался без проблем. И официанты их любили, ибо знали: эти на чаевые скупиться не будут, как и проверять в конце счет. В отличие от гостей столицы москвичи могли себе позволить, даже будучи изрядно подшофе, бросить на стол писульки официанта со словами: «Считай лучше, считай еще!». Был в моей жизни случай, когда в гостинице «Советская» хозяин банкета четырежды отбрасывал от себя счет и каждый раз получал новый и на меньшую сумму!

Однажды Рауф после очередного семинара в нашей группе мне предложил:

— Хочу пригласить тебя на день варенья. Собираю наших — ну, земляков то бишь, — пойдем в ресторан. Покушаем, потанцуем, научим тебя нашим танцам.

— А подарок? Что тебе подарить?

— Не заморачивайся. Система простая: я плачу за стол, вы скидываетесь по червонцу на культурную программу.

— Это как?

— Ну, в оркестр засылаете монету, они играют, что закажешь. Что тут непонятного? От каждого гостя — песня или танец в честь дня рождения.

Признаюсь, такая система была для меня внове. Понятное дело, я согласился и остался в полном восторге от вечера. Рассказать родителям, «что ужинали» (помните фразу Ширвиндта в «Вокзале для двоих»?), не смог, зато заказ музыки у ресторанных лабухов в качестве подарка имениннику — это было прекрасно и достойно пышного описания[29]. Конечно, главным номером была лезгинка, причем несколько раз за вечер, и я очень быстро научился ее отплясывать. Асса!

Вообще московские рестораны того времени — это не про поесть, а про развлечься. Выйти в люди, на других посмотреть, себя показать, хорошо потанцевать, склеить даму на вечерок или с продолжением, как следует выпить, в конце концов. С последним у нас было скромно, зато гуляли от души, не успевая заправлять в брюки влажные после очередного танца рубашки. Я совершенно не помню, какие блюда мы предпочитали выбирать из меню, хотя обладаю в этом вопросе удивительной избирательной памятью, а столичным ресторанам первой категории было что предложить гостям. Но горячие кавказские танцы с платочком в стиле Мимино до сих пор как живые стоят у меня перед глазами.

Рауф, Джек, Шамиль Маленький (он же Мелкий) и Большой (за глаза прозванный в шутку Глубоким, о чем он не ведает и по сей день), Гамлет, Халик — сколько чудесных вечеров провели мы вместе! Сколько знаковых гастрономических мест столицы прочесала наша веселая компания: «Метрополь», «Москва», «Минск», «Космос», «Баку»…

^{Знаменитый интерьер ресторана «Метрополь». Фото из 90-х, но в 80-х все было так же (фото из архива гостиницы «Метрополь»)}

Вспоминает Рауф: «Ресторан „Баку“ мы, как ни странно, не любили, скучно там было, музыки не хватало, вернее танцев. Потом придумали себе развлекуху. Брали с собой мелкого армянина Рубика, он кого-нибудь провоцировал, и все заканчивалось дракой. Как-то раз нарвались на вахтовиков, человек двадцать, еле ноги унесли…». Меня туда уже не звали, и слава богу: я не любитель был кулаками махать.

Когда кавказский период моей ресторанной эпопеи сменился на московский (в смысле состава участников, а не географическом) стало не менее весело, но более пьяно: мы заказывали одну бутылку водки на всех, а потом потихоньку употребляли принесенное с собой в немалых количествах спиртное и ни разу не попались, даже в пафосном «Пекине». Единственный прокол — случай в ресторане «Загородный», когда один из нас умудрился выставить пустую бутылку на козырек крыльца, примыкавший к окну у нашего столика; естественно, бутылка покатилась и грохнулась вниз, и нам пришлось на последние деньги заминать скандал.

В общем, скромный студент, а потом аспирант за десять лет умудрился побывать практически везде, если говорить о ресторанной столице, кроме «Националя», «Арагви» и «Интуриста» (туда, по слухам, можно было попасть лишь по приглашению гостя-иностранца), и даже прорвался в валютный ресторан в Центре международной торговли.

С последним вышла интересная история. Оказалось, была лазейка для советского человека, которому за валюту светила серьезная статья уголовного кодекса (знаменитая «бабочка» — статья 88). Если связи позволяли — в моем случае помог дядюшка, дававший уроки истории дочке администратора из ресторана «Русский», — можно было оставить рублевый депозит в бухгалтерии и выпить и поесть на эту сумму. Естественно, денег не хватало, чтобы продолжить праздник жизни, но ушлые официанты без проблем подтаскивали за рубли хоть водку, хоть коньяк, безбожно накручивая цену.

Я так разыграл приятеля, день рождения которого отмечали. Подошел к нашему столу официант, заранее мною проинструктированный и получивший на карман, и говорит имениннику:

— Вам коньяк передали из Петровского зала!

Немая сцена. Все же валютный ресторан, народу много, но знакомых не видать, неужто кто-то из иностранцев сподобился? Долго меня пытали друзья, пришлось признаваться.

ЦМТ, этот оазис капитализма в центре столицы мирового коммунистического движения, поражал воображение советского человека. Огромный атриум с часами-петушком, прозрачные лифты — «жуки на стенах», солидные мэны, пьющие неизвестные напитки у стойки бара, яркие «ночные бабочки» — другой загадочный мир. Но в ресторане кутили по-нашему, по-российски — с размахом, с хороводами вокруг столов, и иностранцы, по-моему, были в полном восторге от наблюдений за широкой русской душой и с большой охотой принимали участие в общем веселье.

Мою свадьбу гуляли в знаменитом месте, в зале «Ротонда» ресторана «Прага». Всем известная полукруглая колоннада, за которой возвышается купол со шпилем, — это терраса, примыкавшая к залу. Она была заставлена в летнее время бетонными чашами с цветами, и мы устроили там импровизированную дискотеку под магнитофон. В одну из таких чаш мою тетку попытался уронить во время танца подгулявший гость, приземлившийся точно по центру клумбы, — все тот же бородатый Костя.

Увы, это оказалось не только единственным бесчинством, но и, как мы поняли впоследствии, главным событием свадьбы. По крайней мере, только оно и вспоминается сегодня. Эх, нужно было баяниста, что ли, пригласить?

И, конечно, запомнился сам зал и ресторан, в котором перебывали все отечественные знаменитости прошлого века. Отметить свадьбу в «Праге» — это дорогого стоило, и дорого в смысле денег, хотя конкретных цифр не помню (кажется, в районе пятисот рублей за компанию из тридцати человек).

Где-то в районе памятника Юрию Долгорукому и на Пушкинской площади у «Лиры» собирались «журналисты» и примкнувшие к ним неформалы — хиппи, любители рока, панки-гопники, рестораны не жаловавшие и ошивавшиеся в той же «Лире» или в «Космосе», а то и просто толкавшиеся на Тверской вокруг своих лидеров, которые давали уроки безобразий и как портвейн пьянствовать. Любители подрыгать ногами отправлялись в чинные «Времена года» в ЦПКиО или в полубандитское «Молоко» («У фонтана») в Олимпийской деревне (открылось во время Фестиваля молодежи и студентов 1985 года, заправлял там некий Ефим Письман), где угощали молочными коктейлями, курами гриль и… запросто могли раздеть до трусов[30]. Там царил свой микромир, своя субкультура с непередаваемым сленгом и странными обычаями, включая брейк-данс на улице.

^{А ведь был баянист, но он скрывал свои таланты и предпочел упасть в клумбу (фото из личного архива О. Олейникова)}

Плясали также в «Метелице», а к середине восьмидесятых — в гостиницах «Салют», «Космос», «Измайловская» и «Орленок», причем народ с востока столицы запросто перся на Юго-Запад, в то время как «южане» отмахивались от люберов, гонявших их по Измайловскому парку.

Все это началось с середины восьмидесятых, после Фестиваля, прошедшего на удивление тускло и неинтересно. И, конечно, это уже история не про кабаки, а про дискотеки, которые плодились, как грибы, во второй половине восьмидесятых. Нормальная, если разобраться, метаморфоза юношеских развлечений: сменить строгий костюм с галстуком на «бананы», «варенки» и токсичной расцветки куртки, лезгинку — на брейк-данс, салат «Столичный» — на бигмак, очередь за которым на Пушкинской площади вошла, наверное, в Книгу рекордов Гиннеса. Молодежь хотела перемен — окей, получите, распишитесь.

В самих же советских ресторанах эпохи перестройки цены стали расти как на дрожжах. Сто рублей на четверых — нормальный ценник для того времени, как и все более скудеющий ассортимент блюд в меню. В свои права вступала эпоха кооперативных кафе и ресторанов, которые навсегда перечеркнут одну из самых ярких страниц моей молодости, но и подготовят появление новой, не менее захватывающей и интересной.

Невский проспект плывет в раскаленной жаре, как задуманный Петром корабль, но никак не слететь ему со стапелей дворцов в прохладную реку. Столица туманов и вечных депрессий вдруг решает оспорить пальму первенства Сочи, разгоняя туристов с залитых августовским солнцем тротуаров в тень галерей бывших торговых домов.

Я слоняюсь по городу, отдыхая от сидения в архивах. Собираю материалы к диссертации, но сегодня изгнан из рая прохладных залов бывшего здания Сената в связи с санитарным днем.

Хочется кушать, несмотря на плавящийся асфальт. Я иду по проспекту в надежде найти компромисс между телом и желудком, обливаясь потом и прислушиваясь к кваканью в животе. Идея толкаться в душных полуподвальных столовых или пирожковых с их подозрительным ассортиментом и подкрашенным жженкой чаем в больших титанах выглядит крайне сомнительной. Придется кутить на остатки командировочных.

Тенистая Садовая манит и разворачивает меня налево, вывеска «Баку» выдает мгновенное озарение: кто, как не мои любимые азербайджанцы, меня правильно накормит обедом, когда на улице под тридцать градусов слетевшего с катушек северного лета?

Тихий по случаю обеденного времени зал ресторана расслабляет, выбор блюд для меня не является проблемой, и я отмахиваюсь от папки с меню.

— Хочу кюфту-бозбаш и сто граммов водки, — официант понятливо кивает.

Я сижу за столом не один, в «совке» тебя никто не спрашивает о твоих желаниях по поводу размещения в ресторане. Напротив — то ли командировочный, то ли местный ценитель кухни золотой Гянджи, где собрались бабушки, готовящие самые лучшие блюда на свете. Именно там корни той бомбической кухни, в которой даже суп загадочно именуется «соусом». Я знаю, что выбрать, когда прошу бозбаш и водку. Случайный сосед по столу тоже не лыком шит: он, не задумываясь и не пародируя, в точности повторяет мой заказ.

Приносят мой суп. В пиале плавает, как Невский в жарком Ленинграде, монументальная тефтеля, внутри которой спрятано сокровище — ароматная алыча, способная своей кислинкой повергнуть жирный привкус бараньего бульона.

Я выпиваю рюмку водки, заедаю ее ложкой горячего ароматного варева. Оно устремляется по пищеводу, чтобы, встретившись с огненной водой, взорваться в желудке, как гастробомба.

Бах! Меня отбрасывает на подушки дивана, на лбу выступает легкий пот — и вдруг мир вокруг расцветает радугами, и я люблю всех, даже соседа напротив.

Вижу, он испытывает то же самое. Ему и мне так хорошо, что мы, не сговариваясь, сливаем в рюмки остатки из графинчика (у каждого свой брат-близнец по объему), не говоря ни слова, чокаемся и повторяем наше священнодействие.

Не знаю, то ли звезды так сошлись, то ли виной всему жара и атмосферное давление, то ли мне случайно досталась лучшая на свете кюфта-бозбаш, — ничего подобного я более не испытывал, чего и вам желаю испытать! Ваше здоровье!

Полноценный рассказ о зажравшихся типах, вызывающих общественное осуждение и нервную дрожь у обывателя, тех самых, кого прозвали «золотой молодежью», был бы неполным, если пропустить тему личного автомобиля. Ведь во все времена шмотки, тачки, кабаки — это как три источника и три составные части марксизма у Суслова и его «сусликов», можно сказать, персональная троица грехопадения для любого мажора.

В СССР человеку могли «простить» коллеги, соседи и родственники хорошую квартиру, дачу, премию за заслуги, но машина… О, здесь слово «зависть» нужно писать крупными буквами.

На недавно прошедшем юбилее моей мамы ее ученица, а ныне замдекана серьезного вуза, спросила:

— Как вы не боялись подъезжать к работе на собственной машине в начале семидесятых?

— Как-то не задавалась я этим вопросом. Я к тому времени привыкла уже, что в семье есть своя машина, — удивленно ответила мама, ведь речь шла не о «Мерседесе» или на худой конец о «Волге» — об ушастом «Запорожце»!

Прошло полвека с тех пор, как мать поразила в самое сердце сотрудников своего факультета демонстрацией «богатства», а отголоски той зависти еще живы! Иначе подобный вопрос не только не прозвучал бы, но и не возник. Идут разговоры, не оставляют людей воспоминания…

Но я не удивлен, ибо сам оказался в подобной ситуации. Как-то раз подъехал к МГУ на убитой «копейке» родителей, где столкнулся со своим учителем английского, состоявшимся и обеспеченным человеком (личным переводчиком Сергея Бондарчука во всех его зарубежных проектах)[31]. Он переменился в лице, когда увидел машину, и спросил:

— С каких это пор аспиранты раскатывают на своем авто?

На дворе был 1989 год.

Личную машину не спрячешь, она всегда на виду. Вот она стоит у подъезда, и весь дом напряженно наблюдает, как ее владелец грузит в багажник какие-то сумки или тащит из квартиры аккумулятор, чтобы завестись в крепкий мороз. Не получилось? Так этой сволочи и нужно! Не будет людей смущать! Иногда от переполнявшей злобы могли и гвоздем крыло процарапать — не из вредности или хулиганства, просто из зависти.

^{Сын с детства к рулю привыкал. Потому и стал, наверное, чемпионом Москвы по дрэг-рейсингу-2007 (фото из семейного архива)}

Знали бы они, эти завистники, что владельцу личной машины стоило скорее посочувствовать, чем исходить на него лютой злобой. Ведь приобретший машину человек становился рабом железной банки на четырех колесах, получая сорок сороков бед и напастей в нагрузку к своей удаче. Это сегодня мы имеем кучу автосервисов в шаговой доступности и возможность заказать любую автозапчасть, не выходя из дома. А в те времена?.. Тогда мы бились за любую мелочь и все выходные порой тратили на обслуживание или ремонт своих тачек. Разбудите меня ночью, и я не задумываясь расскажу, как поменять тормозные колодки на любой модели «Жигулей», или как выставить момент зажигания на ВАЗ-2106. Сама жизнь превращала нас в мастеров «очумелые ручки».

Прежде чем машину чинить, ее следовало сперва приобрести — тот еще квест в условиях развитого социализма. В семидесятых с этим было как-то попроще, находились свои нестандартные решения, работало сарафанное радио, и неведомым образом по Москве проносился слух: в Южном порту или на Варшавке вот-вот откроют прием заявок на приобретение машины, на оформление так называемых открыток. Туда съезжался народ и дежурил днями и ночами в ожидании старта.

У моих родителей был такой случай. Каким-то образом они узнали, что на Варшавке вот-вот начнется запись. Три дня и три ночи они ездили отмечаться в стихийно возникшей очереди, пока к толпе не вышел в начале рабочего дня директор комплекса:

— Товарищи! Я вам официально заявляю: записи не будет!

Разочарованные люди, чертыхаясь и проклиная собственную глупость, стали разъезжаться по домам. Не успели родители подкрепиться наскоро приготовленным поздним завтраком, раздался звонок друга, неведомо каким способом пробившегося к единственной телефонной будке в том районе:

— Началось!

Родители бросились в свою машину, помчались обратно на Варшавку. Запарковаться сразу не вышло. Прослышав об открывшейся записи, к Варшавке съехалось пол-Москвы.

— Наташка, беги к магазину! — в отчаянии вскричал отец.

Мать бросилась к уже сформировавшейся очереди, не разбирая дороги, напрямки через сугробы. Успела. Вожделенная открытка добыта!

На самом же деле никакой открытки люди не приобретали. Наоборот, они получали чистый бланк или конверт с марками (напечатанными или приклеенными), вписывали туда свои точные данные и адрес, сдавали в окошко, а взамен обретали хрупкую надежду на успех и запись в амбарной книге с указанием своего номера в очереди[32].

Далее следовало ждать от производственного управления «Автотехобслуживание» Волжского объединения по производству легковых автомобилей при Министерстве автомобильной промышленности СССР «приглашения за покупкой» заветных «Жигулей». Человека информировали о времени получения машины, о сумме к оплате и об адресе магазина — на Бакунинской улице, в Южном порту или на Варшавке. Никаких заказных писем: столь желаемый всеми конверт просто бросали в почтовый ящик, и всегда существовала опасность, что «приглашение» затеряется.

В семидесятых очередь двигалась относительно быстро, родителям удавалось менять машину раз в два-три года. В восьмидесятых они получили свою открытку через девять лет, когда жили уже по другому адресу.

Сегодня кажется нелепостью, но в СССР купивший машину выигрывал джекпот: подержанное авто стоило дороже нового, а цена на новое на черном рынке была на 50–100 % больше официальной. Соответственно, если не убьешь в хлам свое «корыто» и не попадешься ОБХСС при перепродаже, деньги на новое у тебя будут, и еще останется, чтобы обмыть покупку после раздачи долгов (машину продавали только после покупки новой, а потому требовалось занимать).

Так было не всегда. До 1971 года торговля подержанными машинами осуществлялась исключительно через «обезличку», то есть продавец не видел своего покупателя, он просто сдавал машину в магазин, а потом получал там деньги. Естественно, о левой марже, которую порождал дефицит, в данном случае речи идти не могло. Поэтому практиковалась форма продажи по доверенности, что несло немалые риски для продавца, вплоть до криминальных.

И вот в 1971 году выходят новые «Типовые правила торговли автомобилями», разрешившие продавцам и покупателям договариваться напрямую, и, как говорится, понеслось… В 1975 году торговля автомашинами через «комки» составляла шестьдесят четыре процента всего оборота комиссионной торговли в СССР.

В середине восьмидесятых было громкое дело, связанное с арестом руководства магазина в Южном порту. Им инкриминировали, во-первых, взятки за занижение стоимости, которые давали частные продавцы, чтобы уменьшить базу начисления семипроцентных комиссионных; во-вторых, продажу своим людям машин, выставленных по схеме «обезлички» (она сохранилась); в-третьих, продажу своим людям выставленных по той же схеме кузовов и прочих автозапчастей; в-четвертых, воровство денег, которые должны были быть отданы продавцу автомобиля, если он за ними не явился, например умер, а наследники были не в курсе или их просто не было. Подобная деятельность была невозможна без ментовской «крыши», которая получала через дирекцию магазина и крутившихся вокруг него «жучков» доступ к самому вожделенному дефициту в СССР — к новым автомобилям и запчастям.

В журналистском кинорасследовании «Мафия в СССР. Пираты Южного порта» упоминается некий Большой Дядя, который в начале восьмидесятых обделывал свои делишки в Южном порту, прозванному к тому времени Фестивалем за нон-стоп нелегальную торговлю «бэушками» и постоянные криминальные разборки задолго до прихода туда чеченской банды Лазанских в конце восьмидесятых.

Непосредственно в Южном порту дирекции проворачивать махинации было крайне затруднительно. Поэтому открывались полуподпольные филиалы «комиссионки» — иногда просто снимался пустующий летний домик в каком-нибудь дачном товариществе, и там тоже проводили комиссионное переоформление для прикрытия криминальных схем.

^{Первые модели «Жигулей» (слева направо): ВАЗ-2101 (в серии с апреля 1970), ВАЗ-2102 (с осени 1971) и ВАЗ-2103 (с сентября 1972).}

^{Фото: wikipedia.org/ Гарольд. CC BY-SA 3.0}

Именно в такое место в районе Внуково отправились родители, когда в последний раз продавали свою подержанную машину. Простая сделка напоминала триллер. Были найдены покупатели, гости столицы из Грузии, в паспорте которых стояла прописка: село Гурджаани, район Цинандали. Поехали через всю Москву во Внуково и по дороге высадили из машины кузена отца с дипломатом, где уже были припрятаны деньги от грузин — сумма, которая составляла разницу между ценой продажи и той, что будет вписана в будущую справку-счет. Оформили все благополучно[33], но через несколько дней мать пригласили на беседу в ОБХСС. Трясясь от страха, она приехала в местный отдел, но вскоре вздохнула с облегчением: ее вызвали совершенно по другому делу. Оказалось, милиция следила за шиномонтажом, где мать недавно чинила колесо, и ее вызвали для простого опроса.

Несмотря на наличие в семье машины, я права получил относительно поздно, хотя была возможность это сделать еще в последнем классе школы на курсе УПК. Но я предпочел, ко всеобщему удивлению, кулинарию. Я имел навыки управления автомобилем и даже провез как-то семью от Суздаля до Юрьева-Польского, будучи еще школьником. Но вскоре я умудрился «вписаться» в дерево на дачном участке, «лихо» развернувшись, прямо перед нашим отъездом в Москву. Видимо, именно эта маленькая трагедия что-то сломала во мне: не то чтобы я стал бояться сесть за руль, но осторожность восторжествовала. Лишь когда в восемьдесят четвертом родился сын и пришла пора возить его в ясли, выбора у меня уже не было.

Машину, щетку и жену не доверю никому — гласит народная мудрость. Но отец проявил истинную широту сердца, пересев на метро и отдав мне ключи от семейной «копейки». Внука он боготворил и ради него был готов на любые жертвы. Началось мое приобщение к крепко спаянному сообществу автолюбителей.

Многое довелось испытать: и расчистку от снега персонального парковочного места, и автопробег через полстраны и обратно (поездка в Закарпатье), и мучения с постижением на собственном опыте «жигулевской» матчасти, и бесплодные поиски запчастей, и кражу запасного колеса из багажника. И снова помогал отец, несмотря на кличку «рукожоп», которой наградил его дед. У отца и вправду с деревяшками и железками были непростые отношения, но в советские времена выбора особого не было. Как-то раз он умудрился выбить ногой домкрат, уронив мне на спину нашу «копейку».

— Держи машину! — вот и все, что я услышал, напрягаясь изо всех сил, чтобы дать ему возможность прикрутить оторванный глушитель.

^{Тот самый «рукожоп»: выходные под машиной или рядом с ней (фото из семейного архива)}

Шли годы, наша «копейка» все больше ветшала. Вот уже переднее крыло оказалось приварено к кузову обрезком бампера. Не счесть, сколько раз мне снимали номера гаишники; особо зверствовал пост на въезде в Москву с Дмитровского шоссе, причем каждый раз, когда я ехал встречать родителей в аэропорту Внуково.

— Что это?! — спросил меня в ужасе англичанин, который приехал по обмену в Москву на стажировку и которого мне поручили сопровождать. Вероятно, он решил, что машина заминирована, когда, открыв дверь, увидел странные провода, что шли от рукояток печки-обогревателя через «ветровичок» к приводам «дворников».

— Русская смекалка! — гордо ответил находчивый я. Без этого сложного механизма «дворники» отказывались возвращаться в исходное положение.

Последним аккордом добивания «Жигуля» стала оторванная кулиса. Она обломилась почти у основания, и мне пришлось приварить к огрызку небольшую трубку большего диаметра. Теперь у меня была лучшая в мире по шкале хитрозадости противоугонная сигнализация: уходя домой из машины, я прихватывал с собой ручку переключения скоростей, вынимая ее из трубки-гнезда, и со смехом рассказывал друзьям придуманный образ: угонщики вскрывают мою машину и — тут немая сцена — не понимают, как скрыться с места преступления!

Преступники, к моему разочарованию, так и не попались в мою ловушку, зато маму я чуть не довел до инфаркта. Как-то раз она взяла у меня машину, чтобы решить какие-то свои дела. Через час она позвонила мне домой, чтобы в полном ужасе сообщить:

— Сыночек, я оторвала кулису!

— Ну и силища у тебя! — посмеялся я, а потом успокоил.

Но все когда-нибудь кончается. Закончились и мои мучения. Как-то в начале зимы восемьдесят девятого мне позвонил тесть из Запорожья:

— Собирай деньги и приезжай. Я машину от завода получил!

Так в моей жизни появилась красная «шестерка» с запорожскими номерами. Чем не «Феррари» современных мажоров!

Удивительным образом все звезды сошлись. И инициатива тестя, парторга цеха крупного украинского завода, решившегося встать в очередь за авто, и удачное соотношение цены и престижа модели («шаха» ценилась, но стоила дешевле ВАЗ-21063), и наличие почти всей суммы в кармане, ибо я стал очень прилично зарабатывать частными уроками. Я не понимал, что особо радоваться тут нечему: государство уже включило печатный станок, денег у населения резко прибавилось, и добром все кончиться не могло.

Как же я холил и лелеял свою «ласточку»! Полировал, натирал «торпеду» специальным составом и даже самолично обработал днище, пороги и внутренние скрытые полости ядреной смесью «мовиля», пластилина и керосина! Вонь стояла несусветная, жена отказывалась пускать меня в постель, но на какие жертвы не пойдешь ради такого сокровища. Первая машина — это как первая любовь, такое не забывается.

И кровью сердце обливалось, когда уже через год мне пришлось заняться частным извозом, ибо учеников вдруг как отрезало. Пошли аварии, поломки — я словно душу свою на злато менял. Зато в нашем дворе я был первым, у кого появилась своя, а не папина машина! Одним словом, мажор!

Девяностый год. Советский Союз умирал мучительно, смердя и выкашливая из своих отравленных пропагандой легких сгустки то ненависти, то старых обид. Старшее поколение как ошалелое носилось по митингам и спорило где только можно, доказывая, как обустроить страну, причем у каждого был свой уникальный рецепт. А молодежь бегала в поисках «бананов» и «конверсов», дрыгалась на концертах под забойный рок и вопила, что ждет перемен. Те, кто поумнее, думали, где и как заработать, желательно много.

Что нами двигало? В кругу моих приятелей, уже распрощавшихся со студенческой беззаботностью, хватало вполне упакованных личностей. Квартиры, левые заработки и даже личные машины у особо удачливых — хватало на вполне пристойную жизнь. Но мы как заведенные то и дело повторяли на своих посиделках: поезд отходит, мы можем не успеть!

Нас толкало честолюбие. Оно, как загнанный в клетку скворец, металось в груди и долбило в мозг: думай, думай — делай, делай!

Вот мы и думали, а порой делали, причем такое, что без смеха и не вспомнишь.

Как-то раз в квартире соседа, превращенной в аналог мужского клуба, за очередной партией в нарды возник План. Приятель рассказал: на углу Московской, Ярославской и Тверской областей есть село — такая Тмутаракань, где можно за бутылку водки взять ведро клюквы. Другой приятель, мой говенный квазикомпаньон и бизнес-соперник в будущем, говорит:

— Давай к твоей «шахе» прицепим мой фаркоп, возьмем у твоего деда прицеп, накупим водки и рванем делать бизнес!

Я с умным видом:

— Нужна тара под клюкву, — начитался про затоваренную у Аксенова, интеллектуал хренов.

Готовимся.

Надо купить водку. Подваливаем на колесах к магазину с черного входа, там кучкуется народ. Точно будет завоз! И прямо на наших глазах подъезжает крытый грузовик. Державин (его так приятели прозвали) мне говорит:

— Лезь под машиной прямо в подсобку, у меня одежда чистая.

Полез. Договорился. Тащу на себе два ящика водки в мешках из-под сахара. Народ бунтует — Державин быкует. Уехали.

Забили прицеп водкой и картонными коробками. Едем. Цивилизация все дальше, болота с клюквой все ближе. Я кричу в окно, подсчитывая будущие барыши и путая героев «Пятнадцатилетнего капитана»:

— Я — Себастьян Негоро, торговец огненной водой!

Асфальт кончился, пошел слалом по дороге леспромхозов. Трясет адски.

Проезжаем поселок. Державин спрашивает:

— Может, местный хозмаг заценим на ништяки? Тут, в провинции, чего только не встретишь.

Остановились, пошли в магазин. Веники и ведра. Возвращаемся — вокруг машины ходят кругами мужики.

— Шо вещем вкушного? — интересуются аборигены, шамкая траченными бытом челюстями.

У меня на машине запорожские номера. Потому отвечаю на автомате:

— Яблок нема!

Уезжаем. Тут Державин грустно вздыхает и говорит:

— А не кажется тебе, что от машины водкой воняло?

Я по тормозам. Выхожу — из клюзов прицепа льется водяра! Побили! Я давай стакан подставлять — Державин, гад, ржет! Короче, тридцать процентов в бой. Уже не смеюсь.

Приехали в деревню, нашли дом по наводке. Чуть не получили по сусалам от местных баб: будете знать, как наших мужиков спаивать!

Несолоно хлебавши дуем домой. А вокруг — красота! Сосны после сбора смолы, как резные столбы дворцов! И грибов завались.

Остановились. Выпили по пять капель — стресс снять. Собрали грибов, похожих на рядовки. В ближайшей деревне сменяли немного водки на картошку (та еще сцена обмена) и поехали домой. А ночью распродали с машины остаток водки по червонцу за бутылку и вышли в ноль.

Мы по первости не делали бизнес, мы в него играли — с тем же азартом, что и в нарды. Хотелось утереть нос приятелям, выкинуть «шесть-шесть» в ответ на их «два-два». За подобный романтизм жизнь вскоре спросит с нас строго.

А еще нужно было выдавить из себя стыд. Как зубную пасту из тюбика — бесповоротно. Помню, как тот же Державин, вечный змей-искуситель в моей тогдашней жизни, зазвал меня ночью торгануть пивом на нелегальном торжище автозапчастями на МКАД. Боже, какой стыд меня тогда душил, как я прятал лицо, чтобы, не дай бог, не узнали знакомые. Я даже не заметил, как у меня украли из открытого багажника выставленный на продажу аккумулятор, настолько мне было не по себе.

Пройдет немного времени, и стыд улетучится. Не мы такие — жизнь такая, как бы это банально ни звучало. Новые времена изменят нас, наивных совков, сдерут с нас, как кору, все то светлое и благородное, что привила нам советская власть и семья — крепкое товарищество, веру в родину и гордость за великую страну, дружбу народов, уверенность в завтрашнем дне. Жалею ли я об этом? Маржой клянусь — жалею!

Если бы во времена моей молодости существовала желтая пресса, ее корреспонденты не вылезали бы из кооператива РАНИС, что на Николиной Горе. Вот где была наивысшая концентрация сливок общества, партийно-государственной и научно-культурной элиты, и ее отпрыски составляли закрытое сообщество, разбившись на две группы со странными названиями «капище» и «блевище».

Здесь на веранде местного клуба играли виртуозы с мировым именем, а однажды группа молодых музыкантов пыталась своим концертом заработать на дорогу домой. Это выступление вошло в историю советского рока, ведь это была никому не известная тогда «Машина времени».

Здесь был знаменитый Дипломатический пляж, где в жаркие дни яблоку было негде упасть и куда мечтали попасть многие, чтобы поглазеть на выставку иномарок съезжавшихся туда иностранцев или перекусить в скромном кафе на берегу Москвы-реки в обществе местных кинознаменитостей.

Здесь на футбольном поле с самодельными воротами за пятьдесят рублей или на ухабистом общественном теннисном корте можно было померяться силами с Никитой Михалковым, Андреями Кончаловским и Тарковским или узнать в толпе зрителей знакомые всей стране лица академиков или композиторов.

^{Бесшабашный московский хирург, потомственный житель Николиной Горы летит по спуску к Диппляжу. До стихийного «автосалона» еще далеко, так что все закончится благополучно (фото из личного архива Д. Панченкова)}

^{Тихон Петрович и мадам Клементина Черчилль во время ее визита в больницу МПС, 1945 (фото из семейного архива)}

^{На Николиной Горе (фото из семейного архива)}

Для меня же Николина Гора — это прежде всего место, где жили и живут наши ближайшие родственники. Мой прадед, генерал-майор медицинской службы Тихон Петрович Панченков, был одним из основателей РАНИСа. В силу сложных обстоятельств он был вынужден покинуть кооператив, но оставил старшего сына в «заложниках»: брат моей бабушки Роман женился на Элеоноре Францевне Врублевской, которая долгие годы была бессменным секретарем кооператива. Здесь выросли кузен и кузина моего отца Николай и Ольга, с их детьми я продолжаю поддерживать самые теплые отношения. Так что о делах местных я знаю не понаслышке.

Но я совру, если напишу, что хоть как-то участвовал в компаниях местной молодежи. Поэтому обращусь к воспоминаниям непосредственных очевидцев. Слово известнейшему сегодня врачу Павлу Воробьеву. Вот что он написал про никологорскую «золотую молодежь»: «Мы никогда себя не идентифицировали с этим „жупелом“, наоборот, дистанцировались. Наши отцы-матери не были ни особо богатыми, ни особо влиятельными, ни особо известными — так, интеллигенция, молодые профессора (физики, химики, врачи), актеры, учителя музыки, художники, инженеры. Ни они, ни мы не были богемой. Просто жили мы в легендарном поселке Николина Гора, и это откладывало отпечаток на всю нашу детскую и юношескую жизнь. Наши соседи играли существенную роль в жизни страны, прежде всего в ее культурной и нравственной составляющей, — и об этом мы знали. Но мы просто жили, не выпендриваясь. Хотя вскоре и сами стали играть эту роль»[34].

В этом «не выпендриваясь» — квинтэссенция не только никологорского понимания жизни молодым поколением, но и всех других элитарных поселков, окружающих Москву, наше эстетическое и нравственное кредо вне зависимости от происхождения, положения родителей, достатка, доходов, общественного положения или места проживания. Именно об этом я писал в предыдущих главах, пытаясь на разных, порой на простейших уровнях показать, что внутренняя интеллигентность продолжала играть главную роль в позиционировании себя теми, кто как раз мог позволить себе «выпендриваться» или демонстрировать столичный снобизм.

Даже Александр Липницкий, культуролог, рок-музыкант, журналист, притащивший в восьмидесятых на Николину Гору и богему, и андеграунд, был скорее трудяга, чем понтовщик и тусовщик. Да, он устраивал здесь рок-фестиваль и постоянные сборища странных для местной почтенной публики личностей, но он без устали работал над сложнейшими композициями группы «Звуки Му» вместе с Петром Мамоновым, помогал записывать музыку Александру Башлачеву и многим другим, чьи имена давно на слуху. «Нет ни кола да ни двора, но есть Николина гора».

Труд на отдыхе вообще много значил в нашей дачной жизни, и Николина Гора не была исключением. Чего только стоил проект знаменитой бетонной яхты, которую совместными усилиями никологорцев довели до ума и даже смогли спустить на воду, чтобы в итоге упокоить ее останки на чьем-то участке. Я уже молчу об обязательной трудовой повинности, которую накладывали на нас наши бабушки, требуя непременно сегодня вскопать ту самую грядку.

Именно под таким углом зрения смотрела на меня и моего «старшего брата» дядю Мишу моя бабушка и его мать Марина Тихоновна Панченкова на нашей даче в Пушкино: нечего без дела болтаться, клубничная плантация сама себя не вскопает. Дед, Юрий Александрович Золотухин, тот самый, кто возил меня в Ленинград, напротив, считал, что дача — это прежде всего спорт любых видов: от велосипедных прогулок в Екатерининской березовой роще в запретной зоне Учинского водохранилища до карточных баталий в «шестьдесят шесть» и «преферанс». Профессиональный игрок на бильярде в молодости, он неизменно вносил элемент азарта в любую нашу игру.

Однажды он переиграл сам себя, не приняв во внимание мой рано раскрывшийся талант прохиндея. Перед отъездом в Москву он предложил нам проредить участок от сорняков за скромную таксу в три копейки за маленький и пять копеек — за большой. Мы согласились без долгих раздумий: нам был нужен новый футбольный мяч.

Мы начали с энтузиазмом, потом наш пыл подугас: попадалась все время какая-то мелочь, на мяч ее явно не хватало.

— Мишук, зачем нам ковыряться с этой ерундой? — спровоцировал я дядьку, который всегда прислушивался к моим советам, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте.

— А какие у нас варианты? — грустно вздохнул он.

— Как какие?! — вскричал я, все более загораясь своей гениальной идеей. — На заднем дворе, где общая дорога с соседкой, такие лопухи по обочинам — копеек на десять потянут, не меньше!

К возвращению деда была собрана полная тачка сорняков, от чего он пришел в ужас. Торг был долгим, но компромисс был найден: всех денег мы не получили, но мяч нам все же достался[35].

^{Прабабушка Вера Викторовна Панченкова, урожденная Соболева, с отцом на руках (фото из семейного архива)}

В Пушкино, на той самой Акуловой горе, которую увековечил Владимир Маяковский, в доме, который построил прадед Тихон Петрович, прошло мое детство — безмятежное, счастливое, полное проказ и маленьких приключений.

Мы с Мишуком были неразлучны, пока он не стал интересоваться девчонками. Я все никак не мог взять в толк: на кой ему сдались эти задаваки? Нет, понимал я, прикольно обстрелять с дерева шишками местных красоток, дефилирующих вдоль нашего забора, но тратить время в их обществе, когда вокруг столько интересного? Лучше отправиться на пруды лягушек пострелять из самострела, уверял я дядюшку. Или сразиться в крокет, или в бадминтон — обязательно на счет и через сетку, — мяч попинать на худой конец.

Крокет — это было серьезно, это было действо, сводившее вместе всю семью, притягивавшее соседей для соревнований между дачными участками, между дамами и мужской половиной, между старшим и младшим поколениями. Каких только комбинаций пар мы не придумывали! Каждый сезон где-то заказывались новые шары взамен поврежденных, а мы со «старшим братом» готовили площадку, выравнивая ямки и подсыпая песочек — требовалось непременно идеальное поле, дабы исключить любые споры. Ведь сражались мы не на жизнь, а на смерть!

^{Пушкинский крокет (фото из семейного архива)}

Увы, мне так и не удалось приучить ни своих детей, ни их друзей к любимой игре своего детства. Травяное поле было безупречно, как и новый комплект шаров и молотков. Но, видимо, не хватило мне того куража, что был у деда, его умения нас завести.

Спортивные баталии часто заканчивались шашлыками. Они вошли в нашу жизнь раньше, чем завоевали Подмосковье. На даче приятеля своего детства, отец которого, Аркадий Лурье, известный художник-иллюстратор, вывез концепцию мангала со своей родины, из Сухуми, мой молодой папа влюбился на всю жизнь в священнодействие с мясом на углях. Железным мангалом мы не обзавелись, его заменили кирпичи. Зато с идеальным мясом проблем не было.

Совсем недалеко от Пушкино, в Тарасовке, находилось уникальное для Советского Союза заведение — шашлычная «Кооператор», по сути, частный ресторанчик. Скромный шалман на берегу Клязьмы с несколькими столиками под пластиковой рифленой крышей и маленьким зальчиком, он притягивал к себе и известных спортсменов из расположенной поблизости футбольной базы «Спартак» и просто любителей хорошо поесть. Шашлыки, цыплята табака, чебуреки — вкуснее, чем в «Арагви», — готовил шеф Георгий Гоголадзе. Здесь можно было разжиться заготовкой шашлыка по-карски из почечной части баранины на косточке и домашним вином, доставленными прямо из Грузии.

Если семидесятые для меня прошли под знаком Пушкино, то восьмидесятые разделились на «Клязьму» и Кратово — большой дачный кооператив, включавший поселок старых большевиков и примкнувших к ним работников ЦАГИ, а также дачи многих известных всей стране людей. Здесь в тени старых сосен в разные годы жили Михаил Зощенко и Сергей Эйзенштейн, Мариэтта Шагинян и Булат Окуджава, сказочник Александр Волков и автор «Железного потока» Александр Серафимович. Мама в детстве играла с девочками-соседками Анастасией и Марианной Вертинскими, а отец раскланивался через забор с профессором из «Гаража» Леонидом Марковым.

Напоминающий охотничий домик с большой выносной террасой на втором этаже был построен по оригинальному проекту моей прабабушки Нины Федоровны Черемухиной, а наблюдал за ходом работ и непосредственно в них участвовал ее шестнадцатилетний сын и мой дед Георгий Алексеевич. Его отец, Алексей Михайлович, в тот момент доводил до ума свой проект первого в СССР вертолета, работу над которым прервал его арест в тридцать восьмом по делу туполевцев.

Поселок назывался «Отдых», но отдыхом здесь и не пахло. Дед не мыслил себя без работы. Если бабушка Наталия Дмитриевна, урожденная Трембовельская, могла позволить себе посидеть в шезлонге с книжкой в руках, то деду непременно требовалось что-то пилить, строгать, натачивать. В сараях были сложены ящики с невероятной коллекцией метизов. Предназначение некоторых инструментов можно было понять лишь из серьезных технических справочников, а под грудой досок пряталась неработающая трофейная немецкая мини-электростанция. Тачку украшало колесо от шасси самолета, инженерные решения в доме ставили в тупик видавших виды специалистов.

^{Наталья Дмитриевна и Георгий Алексеевич (фото из семейного архива)}

На нас с отцом дед смотрел как на бесплатную, но малополезную рабочую силу. Я не роптал, я учился. В итоге, начав с изготовления замысловатой по дизайну двери в чулан под лестницей, продолжив декоративной отделкой прихожей и своей спальни, я взялся за строительство бани, которое растянулось на пятилетку. Мне было всего двадцать пять лет, дури и сил у меня хватало.

Техническим консультантом и соавтором проекта стал, естественно, дед. Бабушка смотрела на нас с ужасом, но, привыкшая к нашим чудачествам, особо не возмущалась. Родители, жившие в то время в Анкаре, предвкушали, как соседи станут их поздравлять с легким паром.

Баня была задумана с размахом. Не просто скромная парилка с купленной по случаю дровяной печкой для сауны, душевой и комнатой отдыха, но двухэтажные хоромы с большой бильярдной на втором этаже. Забегая вперед, признаюсь: когда все было уже построено, встал вопрос, как же мы занесем наверх бильярдный стол, если узкая винтовая лестница и каркасно-обшивная система устройства второго этажа стали непреодолимым препятствием? В итоге баня сегодня — живое доказательство, что даже техническим гениям свойственно ошибаться. Наверное, проще разработать аэродинамику для реактивного сверхзвукового самолета, чем предусмотреть подобную мелочь.

Я ввязался в авантюру со стройкой, когда в стране было много разговоров и споров, как жить дальше, но со стройматериалами и умелыми рабочими руками была беда. Я копал фундамент под будущую баню и раскорчевывал участок под говорильню делегатов I съезда народных депутатов СССР. Пока академик Сахаров вещал о долге перед человечеством, я метался в поисках цемента и кирпича. Когда в Прибалтике два миллиона человек проводили акцию «Балтийский путь», я с друзьями организовал нашу собственную живую цепь, передавая друг другу кирпичи для возведения первого этажа. Принятие Декларации о государственном суверенитете РСФСР закончилось побегом мастера, нанятого для строительства второго этажа, и мне пришлось доделывать все в одиночку. В ответ на статью Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?» я закончил устройство крыши. В общем, я надорвался, как СССР в перестройку.

^{Та самая баня (личное фото автора)}

^{Дачные развлечения: горка своими руками (фото из архива Н. Чувичкиной)}

В новом десятилетии, в девяностые, когда заработали рыночные отношения, я признался себе, что жилы рвать — это хорошо в молодости, но теперь лучше довериться профессионалам. Баня в результате была достроена и даже не сгорела, хотя попытки были. А я впредь зарекся самостоятельно изготавливать «вагонку», вытесывать брусья для перекрытий из поваленных на участке елей и рисковать своей шеей, монтируя сложную систему стропил из самодельных ферм. Все ж таки головой у меня получалось работать лучше, чем руками. Впрочем, баня стоит до сих пор — немного неуклюжая, но мощная, как бетонный бункер, и на сегодняшний день никому не нужная. Печальное напоминание о несбывшемся, о моих титанических усилиях или памятник ушедшей эпохе…

Дача в «Отдыхе» в восьмидесятые — это не только тяжкий труд, но и сотни чудесных вечеров у камина, множество разговоров об истории, литературе, громких статьях в журналах, новых противоречивых фильмах и политике — обо всем том, что нас тогда необычайно занимало. Удивительное это было время — вторая половина восьмидесятых, когда мы жили ожиданием выходных, чтобы спорить, спорить… Эта забытая атмосфера интеллигентного дома, где большой семье, объединившей несколько поколений, было интересно друг с другом, тепло и уютно… а также очень вкусно. И даже хитрый пес, сожравший как-то полную кастрюлю маринованного говяжьего шашлыка, неосмотрительно оставленного на открытой террасе первого этажа, не оставил нас голодными. У мамы всегда «с собой было» — даже припрятанная бутылочка настоянного на апельсиновых корочках домашнего самогона.

Тогда стало известно многое из нашего недавнего прошлого, и я часто себя спрашивал, глядя на своих стариков: как же они все это выдержали? Как не озлобилась моя бабушка, Наталия[36] Дмитриевна, пережившая арест и ссылку отца и чуть не умершая от голода в Сибири, куда, как декабристка, поехала за своим первым возлюбленным, отправленным в лагерь? Где находил силы дед, Георгий Алексеевич, чтобы строить для страны самолеты после того, как не видел шесть лет отца, сидевшего в «шарашке» на улице Радио вместе с Туполевым и Королевым? О чем думала другая бабушка, Марина Тихоновна, преподавая историю в Историко-архивном институте и вспоминая тюремную эпопею своей матери, Веры Викторовны, урожденной Соболевой, «посмевшей» открыть аптеку в годы НЭПа? Почему она не стала прожженным циником, зная, что ее отец, Тихон Петрович, вытащил жену из лагеря, согласившись работать в холерных бараках? Как они, подчас ощущая себя пасынками своей страны, могли творить, изобретать, лечить и оставаться патриотами нашей Родины, не допуская даже мысли о побеге за границу? Возможностей у них хватало: в Париже жили родственники, и никто из бабушек-дедушек не был невыездным. И как же они отличаются от нынешней «элиты», для которой заграничный багет милее родных никологорских осин, кратовских сосен и пушкинских яблонь.

На Николиной Горе в многократно поделенном доме было тесно, все друг у друга на головах, три поколения с трудом размещались в небольшом пространстве второго этажа. Кузен отца, Николенька, как ласково его называли домашние, наконец не выдержал и задумал превратить часть огромного деревянного гаража, возведенного напротив ворот еще до войны, в жилое помещение. Все свои выходные он там проводил. Рукастый и упрямый, он решил все сделать без чужой помощи.

Когда он пригласил всех нас на дачу на ближайшие выходные, отец первым делом решил, что ему требуются рабочие руки. Но все оказалось куда интереснее.

Сын хирурга, внук выдающегося врача, придумавшего оригинальный метод анализа крови на СОИ, он продолжил семейную традицию и уже заработал серьезный авторитет: хирург из него вышел первоклассный. И спасенные пациенты чем только его не благодарили: в этот раз ему подарили живого барашка. Которого предстояло разделать на шашлык.

— С ума сошел? — отмахивается отец от сомнительной чести участвовать в убийстве живого существа. — Это же агнец божий. Посмотри, какой кроткий.

— Э-э-э… какой баран, слюшай? Баран в Москве учится — это калым декану, — подражая кавказскому акценту, дядька отвечает словами бородатого анекдота. — Мне помощник нужен, один никак.

Мы стоим у того самого гаража. На траве лежит черный барашек и, вытянув голову, безразлично пялится в какую-то точку. Ноги у него скручены веревками: его и правда жалко.

— Бери Топку, — называет меня моим детским именем мама. Она женщина суровых правил и считает, что из сына следует растить не нюню, но мужика: методы у нее жесткие, да и отца она готова защищать любыми способами.

— Справишься? Ноги подержишь — и все дела! — интересуется дядька.

Я уныло киваю: мать не переспоришь.

Дядя Коля сразу развивает кипучую деятельность: выкатывает из гаража мотоцикл с коляской, в которую забрасываются лопата, канистра с водой, железный крюк, устрашающего вида секач, пустой таз, моток проволоки и скрученная в рулон клеенка. Туда же с горем пополам пристраивают барашка. Сразу чувствуется, что все продумано, дядька хоть и редкий зануда, но умелец на все руки.

Мы выкатываемся из ворот и тарахтим в сторону леса. Мотоцикл знаменитый, немецкий трофейный, отец с дядькой в детстве с него не слезали: в семейном альбоме хранится такая фотография. Они вообще очень дружны, как настоящие братья, а не двоюродные.

^{Тот самый мотоцикл (фото из личного архива Д. Панченкова)}

Добираемся до места, и дядька начинает подготовку. Расстилает клеенку, выкапывает небольшую ямку, потом пристраивает лопату между двух деревьев, как перекладину от турника, достает из карманов куртки сверток с хирургическими ножами — один длинный, два коротких. Следом приходит черед барашку: Николай подтаскивает его к ямке, чтобы башка оказалась строго над ней, и оттягивает ее максимально назад, открывая горло.

— Держи передние ноги покрепче и берегись задних копыт, может лягнуть.

Он абсолютно спокоен. Что ему — он каждый день людей режет, подумаешь, какой-то баран. Меня же колотит внутри, во рту какой-то кислый привкус, меня чуть не тошнит, когда после взмаха ножом, располосовавшего горло почти до хребта, в ямку начинает стекать кровь — ярко-красная и алая.

Барашек недвижим, но когда мне кажется, что все закончилось, он неожиданно начинает яростно дергать ногами, я с трудом удерживаю передние, а от задних один раз чувствительно прилетает.

— Нормально? Живой? — спрашивает меня дядька и отрезает баранью башку.

Я киваю и спрашиваю вроде спокойно, хотя голос дрожит:

— Что с головой станешь делать? Шкуру оставишь?

— В муравейнике потом прикопаю и на гараже череп повешу. А шкуру на выброс. Сейчас снимем ее, свалим в нее потроха и прикопаем.

— Со шкурой — да, возни много. Пару лет назад родителям привезли лосиную. Скребли ее, скребли, потом шерсть полезла и от мух спасенья не стало. Так и выбросили, — солидно, как мне кажется, отвечаю я, пытаясь выглядеть знатоком.

Дядька делает круговые надрезы на всех ногах, потом длинный разрез от паха до грудины, открывая взгляду что-то белое, а не ожидаемое красное. Он работает спокойно, не обращая внимания на алеющую и пузырящуюся в ямке кровь. Просит меня взять моток проволоки из коляски и закрутить задние ноги восьмеркой в несколько витков. За эти петли мы подвешиваем тушу на крюк. Теперь удобно заниматься разделкой.

Когда шкуру удается спустить с задка и наконец появляется мясо в белой и полупрозрачной пленке, барашек в моих глазах уже просто мясо, будущий шашлык и суп на костях. Мне уже не страшно, скорее интересно.

Я думал, что шкуру получится снять как чулок, но все несколько сложнее. Дядька, сменив длинный нож на короткий, аккуратно подрезает места соединения шкуры и мяса, не спеша сдвигая ее все ниже и ниже. На мое предложение ее оттянуть, он лишь отмахивается: мол, не учи ученого.

— Вот теперь можешь поучаствовать, — говорит он. — Просунь руку поглубже между шкурой и тушей и отрывай, сколько сможешь.

Мне брезгливо, но я вида не подаю. Вдвоем дело спорится. Вскоре шкура оказывается на клеенке, на нее сваливают потроха, а яички, печень, почки и сердце отправляются в таз.

— Самый деликатес, — уверенно кивает на ливер дядя Коля, — кишки тоже ценный продукт, но с ними возни много. Не хочу заморачиваться.

Вскоре приходит черед мяса. В таз летят грудная часть с ребрышками, шея, обе лопатки. Дядька орудует лишь своим длинным ножом, только тазовую кость разрубает пополам секачом. Одним словом, профессионал, я преисполнен уважения.

Закопав шкуру с потрохами и закончив с грязной работой, моем руки из канистры, поливая по очереди друг другу. Я усаживаюсь в коляску и гордо держу обеими руками таз с мясом и костями, сверху их венчает баранья голова.

Когда мы добираемся до участка, дядька идет открывать ворота, и вдруг из-за них нам слышится: бе-е-е… Побледневший, он поворачивается ко мне и пялится на башку в тазу, будто подозревает, что она ожила и над ним теперь смеется. Но блеяние снова раздается из-за ворот.

Дядя Коля решительно распахивает ворота и видит своего коллегу-грузина, проходящего в его отделении практику.

— Коля, дорогой! Смотри, что я тебе привез! — радостно кричит будущее медицинское светило, удерживающее нового барашка.

Вы видели хирурга-профи побледневшим после операции? Я видел!

В жизни каждого мужчины — впрочем, как и у многих женщин — возникает момент, когда остаешься один, без семейных подпорок и ежеминутной опеки родителей. Это называется взросление — свободное падение под воздействием силы жизни, когда отсутствует или ничтожно мала воля людей, тебя породивших, их влияние на твой выбор. Ты сам принимаешь решения, ты за них отвечаешь перед теми, кто тебе доверился, и вместе со свободой получаешь ответственность.

В моей жизни взросление разделилось на два этапа. Первый начался достаточно рано, в девятнадцать лет. Женился, решили мои родители, — изволь сам строить свою семейную жизнь. Была ли это материнская ревность, или гнев на меня за скоропалительное решение, или, наоборот, мать вздохнула с облегчением, получив возможность сосредоточить свою любовь полностью на отце, — ответа я не знаю, но и не спрашивал. Сама же мама мне признавалась, что потом корила себя, считая, что в каком-то смысле меня бросила.

Я же так не считал. Во мне не было никакой обиды: напротив, все было логично. Мать в целом отличалась суровым подходом к воспитанию, чуждая всякому сюсюканью и обнимашкам. Раз она выбрала такую модель отношений, думал я, значит, так и должно быть.

Нет, конечно, мы жили вместе с родителями, нам был предоставлен и кров, и стол. Но крутиться мы должны были сами, планировать свой бюджет следовало из расчета исключительно наших стипендий, но при этом мы хорошо понимали, что роптать не стоит: наши сокурсники жили в куда более стесненных обстоятельствах. Мне хотелось гульнуть, развлечься, приодеть жену и дарить дорогие подарки близким, но сильно на «стипуху» не разгуляешься. Доходило до курьезов: когда мы оставались одни на «Клязьме», нам приходилось здорово экономить, чтобы элементарно не остаться голодными. Я отправлялся в лес собирать грибы, чтобы приготовить нам с женой ужин, а не питаться в столовой, где многие блюда стоили натуральные копейки. И ждать выходных, когда приедут предки и можно будет шикануть, заказав себе что-то подороже.

Мне не приходило в голову начать фарцевать или участвовать в каких-то иных полукриминальных темах. Единственное, что я себе позволял, — это написать за деньги курсовую знакомым (правда, эта практика закончилась, не успев толком начаться, потому что я «засветился») или выиграть в карты, в преферанс, или в нарды небольшую сумму у не особо близких знакомых или у родственников-смельчаков. Признаюсь, эти левые доходы были весьма кстати.

Навсегда в моей памяти останутся самые светлые воспоминания о военных лагерях. Какой-то «умный» — спасибо ему! — человек решил, что студентам-журналистам кровь из носу нужна их стипендия именно под Ковровом, где мы вместе тянули лямку службы, чтобы стать младлеями. Вот тут мне карта пошла! Набивший руку в почти ежедневных преферансных баталиях дома, играя уже на высшем любительском уровне (родня со мной за стол уже отказывалась садиться), я хорошо подзаработал, и, приехав в лагеря с трешкой в кармане, домой возвращался в приподнятом настроении и с пухлым бумажником.

Я и семейную жизнь решил начать с ремонта в своей комнате, исполненного своими руками. Правда, с руками, как и с материалами, все обстояло печально. На антресолях обнаружились рулоны обоев, пролежавшие там со времен нашего въезда в новую квартиру — пересохшие и оригинального, мягко говоря, цвета кофе с молоком. В качестве «помогая» был приглашен Костя, обладавший, помимо навыков доставщика сметаны, двухлетним опытом работы на стройке.

— Любой ремонт начинается с треуголки! — уверил меня мой приятель и скрутил из газет двух кособоких уродцев, мало напоминавших головной убор Наполеона, до сих пор украшающий стены ресторана «Прокоп» в Париже[37].

Кто я был такой, чтобы спорить с помощником штукатура? Пришлось надевать и далее подносить, намазывать, держать, а также исполнять все принятые на Руси поклоны в адрес мастера ремонта. В общем, мы кое-как справились, и комната в таком виде простояла еще лет пятнадцать.

Родители при взгляде на это безобразие не сказали ни слова и даже не потребовали от меня все переделать к рождению внука. Зато с ребенком нас крепко выручали. И с вещами, и с возможностью сосредоточиться на учебе. Эта помощь дорогого стоила, и я до сих пор благодарен родителям за те годы, наполненные теплом и поддержкой. Нормальная семья, нормальные отношения: меня не баловали, но и не отбросили, как ненужную вещь, не позабыли, как птенца, вылетевшего из гнезда навсегда. Жили с родителями без выпендрежа, без каких-то идиотских дорогих подарков, но в любви и заботе. По-моему, самые правильные отношения.

^{На истфаке, помимо истории, я научился рубить деревья (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{…их распиливать (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{…собирать строительный мусор (фото из личного архива О. Олейникова)}

Следующий этап наступил, когда родители переехали в новую квартиру, оставив нам свою кооперативную. Отныне я, имея жену и ребенка, стал полностью отвечать сам за себя. Быт обрушился на меня во всей своей неприглядной красе эпохи развитого социализма.

Первым делом следовало обеспечить семью питанием. Тут никак было не обойтись без главной фигуры московского продуктового магазина — без мясника!

Среди них встречались на редкость колоритные персонажи. К примеру, в магазине «Диета», что был на площади Гагарина, рубщиком работал выпускник истфака, а впоследствии мультимиллионер, переключившийся с мяса на нефть, к которому в охрану ушел от Ельцина небезызвестный Коржаков. Правда, Игоря Варварова это не спасло — его застрелили через три месяца.

Другой мой знакомый мясник чудом выскочил из «мясорубки» знаменитого уголовного дела рыбных магазинов «Океан», закончившегося серьезными сроками для фигурантов и одним расстрелом. Стоило ему принять на грудь, как он начинал делиться:

— Не разгонишься на этом мясе, как на рыбе при Вове Фишмане[38]. Вот же глыба был человек, да жадность сгубила. Всему нас научил. Слышал про «ледяную глазурь»?

— Нет. А что это, способ готовки?

— Ха, вот ты скажешь! Такая готовка лет на пять тянула с конфискацией. Водицы в коробку с рыбой плеснешь да сунешь в морозильную камеру. На двадцать кило — пару литров, нам всем на мелочишку.

Я лишь головой киваю: мол, какие молодцы!

— И про то, как икру бодяжили, тоже не слыхал? — делился со мной, как с родным, разомлевший от пива мясник, довольный произведенным впечатлением. Я, похоже, уже кум и сват, почти подельник или ученик мастера гнать левак.

— А ее можно было как-то бодяжить? — удивляюсь я искренне.

— А то! С черной вообще вопросов не было. Нальешь в бочонок спитого чая, немного подождешь — и готово дело. А вот с красной вышла незадача. Что только не пробовали — не выходит, хоть ты лопни! — искренне возмущается мой собеседник.

— И как, нашли способ? — я икру в свободной продаже в магазинах не видел, но мне интересно.

— Нашли! Пивко она любит, как и я. Пивом разбавляли, надувались икринки, на вид лучше икры не придумаешь, — говорит мне прожженный жулик от торговли, протягивая на здоровом листе оберточной бумаги отрубленный кусок мясной туши и пряча мои мятые рубли в карман грязного халата. После таких признаний о столь «выдающихся» во всех смыслах делах, моя скромная мзда смотрится жалким подношением.

Но стоит ли мне ссориться со столь нужным и уважаемым человеком и его коллегами? Не стоило смотреть на них с брезгливостью, несмотря на их пристрастие к алкоголю и к разного рода махинациям: любой приличный москвич, если не мог похвастаться таким полезным знакомством, считался пропащим. Вспоминается, как мой товарищ, высоко взлетевший на бизнес-стезе в девяностых — нулевых, постоянно с гордостью всем рассказывал, как я его познакомил со «своим» мясником в девяностом году. Для него это было актом невиданной щедрости, а для меня несложно: у меня таких знакомых мясников было целых три штуки!

Они обитали в разрубочной — в странном помещении с обитыми оцинковкой стенами и холодильниками. Посередине стояла здоровенная деревянная колода, под ногами шастали крысы, которых мясник безжалостно давил ногами.

Вырезку у него забирал директор, потому для своих он обычно отрубал хороший кусок задней ноги (модных нынче разрубов типа стейка тогда не знали, да и мясо в СССР было не мясной, а молочной породы: его следовало тушить или перемалывать на фарш, а не обжаривать за несколько минут). Стоило это недорого: при госцене в 1,8–2 рэ, мясники брали по 2,5 при цене на колхозном рынке в 3,8–4 рубля. К концу восьмидесятых цена у них выросла до трешки. Через мясника можно было забрать и любой дефицит, если таковой случался в магазине. Как он делился с руководством доходом от своего левака, я не помню, хотя мне точно рассказывали.

Сейчас такое сложно представить, но в советское время шлявшиеся в подсобках посторонние никого не удивляли. Наоборот, продавцы к ним относились с уважением — клиенты! Для меня же эти работники ножа и топора стали настоящим спасением, особенно в последние годы СССР.

Худо-бедно решив вопрос с питанием, я взялся за обустройство квартиры.

Прожив в ней почти всю свою не столь длинную жизнь, я уже имел опыт домашнего благоустройства по-советски. Назывался он «сделай сам».

Коридор украшали длинные, во всю стену, застекленные книжные полки, в которые отец, смонтировавший эту конструкцию взамен паркетных досок на кирпичах (его первый опыт мебельщика), сумел вписать небольшой одностворчатый шкаф. Он разобрал старый полированный гардероб и одну дверь использовал для нового вместилища шапок и туфель, а вторую превратил в мой рабочий стол, прослуживший мне верой и правдой много лет. На нем я работал и над школьными заданиями, и над студенческими курсовыми, и над своей диссертацией, увлеченно колошматя по клавишам раритетной печатной машинки «Мерседес»[39]. Стол, в свою очередь, был встроен в еще одну самодельную конструкцию от пола до потолка, которая гордо именовалась «кабинет» и которую мы вместе с отцом соорудили взамен какой-то детской мебели, не заморачиваясь с остеклением и сложными столярными решениями.

Наверное, читатель в недоумении: как ответственный работник ЦК с женой — университетским преподавателем могли мириться с подобным безобразием. Ответ прост: мебель в СССР достать было трудно, и она стоила отнюдь не копейки[40]. Когда отец получил премию Ленинского комсомола, она почти полностью ушла на заказ нового кабинета (две тысячи рэ за мебель, пятьсот — на банкет). Обычные книжные полки за стеклом, открытая ниша под скромную аудиоаппаратуру и немного шкафов и шкафчиков с дверцами. Все скромно, минималистично, но крепко скроено: этот кабинет прожил почти полвека и до сих пор стоит на даче в Кратово.

Сам проект кабинета-библиотеки придумала и начертила моя мать. Мастера, его воплощавшие, были настолько впечатлены, что попросили разрешения строить подобные стенки для других заказчиков. То есть в то время даже столь простое решение было чем-то из области фантастики, все приходилось изобретать самим. И на скидки, не говоря уже про роялти, за креатив рассчитывать не приходилось.

Получив в полное владение квартиру, я бил копытом, как молодой конь, мне не терпелось что-нибудь этакое сотворить: мол, сам с усам и руки из нужного места растут. Правда, начал я все же с обустройства детской, причем для любимого сына отважился на покупку яркого бело-оранжевого гарнитура, который мы собрали с тестем, не обнаружив, к нашему удивлению, ни одной лишней детали к концу. Дополнил все это великолепие детский спортивный комплекс, переживший впоследствии нашествие нескольких поколений детей и внуков. До сих пор жив — вот это качество!

^{Вот такой «Мерседес» (личное фото автора)}

^{Та самая детская комната (фото из семейного архива)}

Следом взгляд мой остановился на кухне. Кухня похвастать модным дизайном не могла: какой-то бабушкин буфет неожиданного бледно-розового цвета, напротив — разваливающиеся полки и странная фанерная конструкция непонятного происхождения, доставшаяся родителям по наследству и заменяющая разделочный стол и место хранения кастрюль. Требовалось креативное решение — такое, чтобы все приходящие гости женского пола говорили моей жене: муж-то у тебя — орел! Не чета нашим!

Орлом быть очень хотелось, и я стал думать. Решение нашлось на стыке двух событий: во-первых, родители купили себе румынский кухонный гарнитур «Роксана» (восемьсот рэ — как ни крути, занимать пришлось) с кучей настенных шкафчиков, во-вторых, я соорудил на даче дверь в подлестничный чулан, посадив на жесткий каркас набранную «елочкой» «вагонку», обожженную паяльной лампой и обработанную горячей олифой и лаком. В итоге родился гигант дизайнерской мысли с эпическим проектом русской избы с итальянским колоритом.

Первым делом был обшит потолок все той же «вагонкой», которой я разжился у брата все того же Кости (мы вообще были долгие годы неразлучны). Кухня хотя и визуально уменьшилась в высоту, но стала выглядеть необычно и с претензией на оригинальность. Приходившие в гости друзья цокали языками и ждали продолжения. Начались мои муки конструирования, потом раскроя материала и финальной сборки.

Не буду вдаваться в детали и скажу так: кухонная мебель вышла прочнейшей — чего только стоили дверцы на рояльных петлях из «вагонки», посаженной на толстую фанеру толщиной в три сантиметра, — не лишенной изюминки и не боявшейся ни влаги, ни огня. Когда ровно через десять лет рабочие стали разбирать эту конструкцию, они поинтересовались, не применялись ли мною советские ГОСТы для строений и сооружений на случай ядерной войны. Одним словом, надежная, как всякий самопал, склеенный упорством и любовью, в отличие от гражданского флота.

Но где же итальянские мотивы? Они создавались аксессуарами — лампой-люстрой на витом шнуре, которую можно было поднимать-опускать, скатертью-клеенкой и шторами — все в красно-белую клетку — и оригинальной керамической посудой благородного красного цвета. Все это было приобретено в знаменитом «Бермудском треугольнике» на Юго-Западе, как прозвали в народе маршрут между расположенными там магазинами «Ядран», «Лейпциг» и «Польская мода». Каталогов с продвинутым дизайном мы в глаза не видывали, но тяга к прекрасному жила в нашем сердце, а чувство стиля пришлось нарабатывать по ходу дела.

Жены приятелей таки признали, что я — орел! Кухня никого не оставила равнодушным, и я до сих пор тешу себя мыслью, что восторги были не искусственными. Люди вообще в то время были куда честнее и откровеннее. Если они говорили, что это хорошо, значит, это и впрямь было как минимум неплохо.

Следующим шагом на пути поражения в самое сердце наших друзей стали наши с супругой кулинарные поиски и, главное, моя лидирующая роль в этом процессе: обычные мужики за кухонным столом предпочитали выпивать и закусывать, а не творить.

Как тонко подметил Алексей Зимин, Россия — это страна, залитая майонезом. Даже моя мать, кулинар от бога, готовая к смелым экспериментам и дополнившая грузинскими блюдами в своей авторской трактовке русское меню с его классическими восемью закусками, раз в сезон закупала в августе в одном и том же магазине в Пушкино десять банок зеленого горошка — четко по количеству салатов «Оливье» для будущих семейных праздничных застолий на весь год.

Не скажу, что мы смогли избавиться от этой напасти, но с традиционным кулинарным консерватизмом советского стола боролись с энтузиазмом. Помогали и украинские корни супруги, которая нас радовала варениками с вишней, и мои попытки всех удивить с опорой на творчески переработанные, вычитанные в книгах рецепты. В СССР с этим было сложно: как писал Вениамин Похлебкин, вопиющая гастрономическая безграмотность и неприхотливость населения дополнялись полным безразличием со стороны государства к вопросам хорошего вкуса, отдавшего все на откуп медицине, которая больше вредила, чем помогала своими диетическими бреднями и советами, похожими на инструкции.

Неприхотливость восполнялась объемами. Одна корпулентная дама с выдающимися женскими признаками мне призналась: «При „совке“ мы метали как не в себя. Как в нас влезали такие объемы? Если стол был с выпивкой, надо было умножать втрое количество еды. А все жаловались на пустые магазины!»

Зримым свидетельством этой неприхотливости был ассортимент чековой продуктовой «Березки» на Сиреневом бульваре. Имея задачей максимально высосать из сограждан эквивалент валюты, магазин тем не менее поражал убожеством набора на прилавках. Никаких хороших вин из Европы, особых деликатесов или местных специалитетов. Отсутствовало даже оливковое масло прямого отжима («экстра вирджин»). Кофе был представлен преимущественно в виде растворимого — тогда мы поголовно по нему с ума сходили.

По сути, все, что предлагала тогда эта «Березка», — отражение тогдашней мечты народа о хорошей жизни, то, чем при должном усердии можно было разжиться через знакомых в торговле (в том же «Елисеевском» при несчастном Соколове)[41]. Сегодня ассортимент в какой-нибудь «Пятерочке» в Подмосковье куда более разнообразен. И нам в те времена приходилось многое изобретать, по сути, заново (пиццу, пасту с соусом или гамбургер), чтобы хоть как-то выйти из положения, имея под рукой весьма ограниченный выбор доступных продуктов и весьма туманное представление о конечном результате.

Не скажу, что у нас все получалось: тот же соус бешамель почему-то упорно превращался в клейстер, а булочками для бургеров, приготовленными по рецепту из журнала «Бурда моден», можно было колоть орехи. И пустеющие полки магазинов, в свою очередь, превратились в барьер для нашей тяги к сублимации хотя бы на гастрономическом поприще. Как же мы смеялись, читая опубликованную тогда книгу Елены Молоховец, которая писала: если у вас ничего дома нет, а надо накормить нежданных гостей, спуститесь в погреб и отрежьте полфунта ветчины… Ветчину тогда мы видели исключительно на картинках в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Но все равно мы пытались, и что-то у нас получалось: мы были молоды, полны энтузиазма, нам было что обсудить с друзьями, было чем закусить и даже находилось что выпить, несмотря на происки Лигачева. И на нашей небанальной кухне было тесно, но очень здорово и душевно. И даже выпендривались мы как-то по-дружески, не обидно для других.

Эх, хорошие были времена! Ни зависти, ни злобы среди своих, только надежда. И я чувствовал себя крепким хозяином, уже взвалившим на свои плечи, несмотря на возраст, множество семейных забот и даже дачу, которую мне доверили родители, уехав работать в Анкару.

И каково же было мое замешательство, когда я снова почувствовал себя маленьким мальчиком, приехав к предкам в гости в Турцию и оказавшись полностью на их попечении! Неожиданные повороты преподносит нам порой судьба!

Скорый поезд София — Москва устало приближается к путевому упору первого перрона. Позади остались трудный маршрут через разъяренную Румынию, охваченную восстанием против Чаушеску, и мои метания между Киевским и Белорусским вокзалами (расписание полетело ко всем чертям), постоянные звонки в железнодорожную справочную и страх за жизнь матери. Она возвращается из Турции, чтобы завершить защиту докторской диссертации, но время для поездки выбрано явно неудачное.

Поезд наконец встает. Я встречаю усталую мать, обнимаю ее и принимаю чемоданы.

— Как ты? — задаю актуальный, но глуповатый в нынешних обстоятельствах вопрос.

— Да уж, натерпелась страху, — делится мама. — В Стамбуле офицер по безопасности предупредил: будут стрелять, ложитесь на пол. Но все обошлось. Бегала по вагонам какая-то вооруженная шпана, но без последствий. Сигареты просили. А перед глазами стоят румынские дети: босиком в снегу, тянущие руку за милостыней к проходящему вагону… Ого, какая красная!

Мать переключается на мою новую «шестерку» и с довольным видом обходит ее по кругу, с интересом разглядывая мою четырехглазую красотку с буквами «ЗП» на номерном знаке.

— Представляешь, — довольный, делюсь я, пристраивая чемоданы в багажник, — только забрал из магазина, поехал на учет ставить — нужно здание было объехать, — как меня крутануло на ровном месте. Вот где страху натерпелся.

Мы выезжаем с площади у Белорусского вокзала, традиционно забитой машинами. Если и есть в Москве шанс встрять в пробку, то это здесь, в районе Брестских.

— Как же вы сейчас тут живете? У нас в Анкаре такого наслышалась…

— Ага, я так и понял, когда от вас нам три недели назад посылку передали. Макароны, кетчуп, печенюшки…

— А что ты удивляешься? По телевизору показывают пустые прилавки, народ разные ужасы рассказывает.

— Все не так уж плохо, мам. Не верь, что по телевизору болтают. Ты бы еще в Кашпировского поверила… «Даю установку…» «Ты не собака, ты свинья…»

Мы вместе смеемся над анекдотом, который я недавно рассказал родителям в письме и которым пятилетний сын вывел из транса у телевизора другую свою бабушку.

— В общем, — продолжаю я прерванную тему, — все и вправду не так уж плохо, но приходится крутиться. Утром встаю и объезжаю все приличные магазины в районе. Хорошо, сейчас морозы, но что делать, если оттепель вдарит, ума не приложу… Балкон забит мясом в картонных коробках (еще обмотал их фольгой для изоляции), в морозилке упаковка сливочного масла на двадцать кило — примерзла, не вытащить… В коридоре мешок картошки — а куда ее еще денешь — и мешок сахару. Хорошо, что талоны ввели летом. Я у родни и приятелей набрал и разом целый мешок через знакомых в магазине выкупил. А у тебя дома холодильник забит замороженными грибами, а шкафы — крупами и солью.

— Экий ты добытчик! — хвалит меня мама: в ее представлении мужик всегда мужик, а жена не просто замужем, но за мужем.

Она снимает шапочку — машина наконец прогрелась — и встряхивает короткой прической. В ушке посверкивает «ландыш золотистый» — сережка в форме цветка с жемчужинкой. Видя мой взгляд, мама кокетливо дотрагивается до камушка:

— Помнишь?

Еще бы мне не помнить! Летом всей семьей отдыхали в Чешме под Измиром, на берегу знаменитой Чесменской бухты, где в морском сражении наши потопили турецкий флот. Мать пошла купаться и утопила сережку: замочек расстегнулся, и она соскочила. Я вовремя услышал мамины стенания, попросил оставаться на месте, а у немцев-соседей по пляжу — маску и трубку для подводного плавания. Доплыл, нырнул тройку раз — и нашел! Чудо!

— Я в честь твоего подвига написала поэму в гомеровском стиле. Про деяния славного героя на дне морском, в царстве Посейдона. Планирую зачитать вам на Новый год!

— Послушаем, послушаем…

Я вдруг резко торможу и прижимаюсь к бровке. Не выключая двигатель, чтоб мама не замерзла, бросаюсь через сугробы у обочины в магазин у дороги. Через десять минут возвращаюсь обратно, радостный как слон, нашедший связку бесхозных бананов.

— Вот! — предъявляю удивленной маме причину своего броска и своей радости. В моих руках две баночки с майонезом.

— Не поняла? — еще больше удивляется мама.

— Что непонятного? Едем, вижу, тетки в авоськах тащат майонез. Значит, где-то поблизости «выбросили». И дают по две банки в руки. Вот я и тормознул наудачу. А удача любит смелых, глазастых и тех, кто быстро соображает!

— Глазастый… — восхищается мама.

— А что делать? Хочешь жить — умей вертеться. Главное подспорье — моя «ласточка», — я любовно глажу рулевое колесо, — без нее никуда. А еще нам нужна морозильная камера.

Мама удивленно требует пояснений.

— Такой аппарат сейчас можно приобрести. Здоровая бандура, но у тебя на кухню встанет в аккурат. Весь балкон поместится, — поясняю я, имея в виду свои запасы скоропортящегося мяса. — Ты лучше расскажи, как там папа.

— Папа — сложно. Ты же его знаешь: ничего мне не рассказывает. А сам хмурым с работы возвращается. Его тут на днях из ЦК заданием напрягли: надо в тюрьму турецкую передать подарки товарищам из Курдской рабочей партии от наших коммунистов. Вот он и крутится, ищет решение, чтобы с местными журналистами отношений не испортить.

— Вот же ж! — в сердцах восклицаю я. — Самим тут жрать нечего, народ потихоньку звереет, а они все туда же: помощь братским компартиям!

Кто эти «они», маме объяснять не нужно: эти «они» — и наши кормильцы последние десять лет, и источник нашей сегодняшней головной боли. Отец потому и ушел из ЦК, что не понимал, что происходит, но и, видя бездействие отдельных «товарищей», по сути, установку на саморазрушение аппарата, уже не хотел участвовать в развале страны. Не сказал бы, что у него и у меня есть догадки, куда все идет, но ощущение грядущей беды нарастает.

А за окнами предновогодняя Москва. Горят «снежинки» иллюминации на столбах, народ спешит за подарками, настроение хоть и слегка тревожное, но уже праздничное. И не хочется думать ни про разрушенную Берлинскую стену, ни про бесславную гибель Чаушеску, о которой только что объявили по радио, ни про болтуна Горбачева, который тащит нас в пропасть. Скоро наступит новый 1990 год, и мы, как издавна принято, надеемся на все хорошее и на счастливое избавление от всех наших страхов.

Мы не знаем, что пройдет всего полгода — и страну захлестнет продовольственный кризис, когда с полок магазинов сметут последнее, что там еще оставалось, и про удачу с майонезом придется забыть навсегда. Что еще через год в Москву войдут танки, и в ночь ожидания штурма я прокачусь на своей «ласточке» в первый и последний раз по пешеходному Арбату, когда буду возвращаться за новой партией добровольцев, добиравшихся до Белого дома, несмотря на комендантский час. Что все закончится плохо в стране, попавшей в руки проходимцев, умело дирижирующих толпой, которая снесет памятник Дзержинскому и подвергнет публичному осмеянию бывших коллег отца на Старой площади.

Мы не знаем, что живем на переломе эпохи. Мы всего лишь ждем новогоднего чуда — как, наверное, ждали его в последний день декабря 1916 года мои предки — инженеры и художники. Но истории наплевать на наши надежды, ее бег неотвратим, и часы отсчитывают нам минуты и часы. Тик-так, тик-так…

С чего начинается Родина, мы все хорошо знаем: Михаил Матусовский нам подробно все объяснил — ни убавить, ни прибавить. Но где она заканчивается, если ты живешь в СССР? В магазинах дьюти-фри в Шереметьево, куда советский человек забегал перед вылетом просто поглазеть (ну не тратить же там свои копеечные командировочные?), или на пункте смены железнодорожных колес в Бресте или в Чопе? Эта разница в ширине колеи и яркие витрины забитых до отказа магазинчиков в аэропорту словно прочерчивали незримую пунктирную линию — куда более явную, чем печать-прямоугольник «СССР — выезд — число — ЧОП КПП», которую шлепал суровый пограничник в твоем паспорте[42].

Заграница — свободный мир, где есть стриптиз и фильмы для взрослых, равно как и право болтать что вздумается. Где на улицах взрывают бомбы и разгоняют водометами борющихся за свои права, как нам показывают в передаче «Международная панорама». Где настоящие коммунисты сидят в тюрьмах, а не заседают в президиумах, и потому на время командировки нужно сдать свой партбилет от греха подальше. Таинственный континент, полный опасностей и диких зверей, как нас уверяют перед отправкой на различных комиссиях и инструктажах, и заповедная мечта измученных постоянным дефицитом «руссо туристо, облико морале» оторваться по полной в шикарных магазинах. А еще сто сортов колбасы на витрине. Боже, ну почему все так зациклились тогда на этой чертовой колбасе?

Заграница и манит, и пугает, обещает свои дары и невероятные приключения за железным занавесом. Пересек границу — все, ты уже лишился поддержки и защиты великой державы, ты уже сам за себя.

Конечно, подобное было не всегда и не везде. Моя любимая супруга, с который мы вместе с двухтысячного года, окончившая школу на Кубе, мне многое рассказала о жизни в нашей огромной колонии. В том числе о том, как Родина никогда не забывала о своих детях в тропическом раю. Как юная уралочка участвовала в жизни пионерской дружины и была в составе команды, выносившей флаг организации под звуки марша, торжественно чеканя шаг. Как четыре-пять раз в неделю желающим показывали советские фильмы в летнем кинотеатре. Как наши бежали на экскурсию на советские военные корабли, чтобы полакомиться черным хлебом. Как постоянно устраивались концерты наших артистов. Но и как люди сходили с ума в прямом смысле от местного климата, а в переносном — от душевных терзаний, на что потратить скромные зарплаты.

Этот иррациональный страх, эти странные ощущения одиночества, брошенности, наверное, были не у всех, кто выезжал, но они были. Что бы ни говорили сегодня ненавистники СССР, нас хорошо научили жить в коллективе, растворяться в коллективном бессознательном, чувствовать постоянный пригляд, и стоило вырваться из этого круга, возникал когнитивный диссонанс, с которым справлялись, хорошо напившись. Читал у Бориса Николаевича Григорьева в «Скандинавии с черного входа», как важные шишки из ЦК КПСС, приехав в Данию, ни разу не выходили в город, не вылезая из своего номера в здании посольства и уничтожая местные запасы спиртного. Когда ты всю свою жизнь посвятил созданию образа «СССР — осажденная крепость», сам в него поверишь и личным примером подтвердишь окружающим.

Я себя осажденным не ощущал, и выезд из СССР не выглядел для меня ни трагедией, ни возможностью «обогатиться» и наесться колбасой[43]. До Горбачева мне было хорошо и комфортно в своей стране, за исключением походов к стоматологу. Отсутствие хорошего мяса компенсировалось кулинарной выдумкой. Всегда рядом были друзья, с которыми можно весело время провести и сделать вместе что-то полезное. Звучавшая с экранов государственная ложь проходила мимо сознания, не цепляя, зато личные перспективы были ясны и понятны. Так что поездка за границу была для меня в первую очередь способом расширить свой кругозор, удовлетворить любопытство. Мечты о дальних странах жили во мне с детства, я даже всерьез думал о карьере моряка торгового флота и занимался в военно-морском клубе — к ужасу моих предков, видевших во мне серьезного ученого-историка в будущем.

Потом это увлечение прошло, но тяга к путешествиям никуда не делась. Я жадно впитывал рассказы родителей об их парижских командировках, мысленно переносясь на улочки вокруг Лувра, где фланировал Д’Артаньян и прятался от католиков Бернар де Мержи, и смотрел слайды из мировых столиц, которые показывал всей семье дед, увлекавшийся фотографией и постоянно выезжавший в загранкомандировки по приглашению «Боинга» и «Конкорда». И порой с тоской спрашивал себя: неужели мне никогда не доведется повидать этот такой интересный и пленительный мир?

К счастью, у меня все получилось, и в свою первую поездку за границу я отправился еще студентом. У учащихся на кафедре истории южных и западных славян была летняя практика — выезд по обмену в страны, историей которых они занимались. Так сложилось, что «чехословацкая» группа состояла из одних девушек, и ответственный за поездку поставил на парткоме вопрос, что возглавить группу должен непременно юноша. Выбор пал на меня: отец постарался, и комитет комсомола, где я активно работал с первого курса, поддержал мою кандидатуру. Более того, решили добавить еще одного парня. С моей подачи им стал киргиз Ырызбек, приятель подружки моей первой жены, с которым мы много общались. Стоит ли верить после такого выбора хейтерам СССР, обвиняющим советское прошлое в презрительном отношении к нерусским?

Мне пришлось взять на себя все организационные хлопоты — в первую очередь оформление выездных анкет. Эти здоровенные простыни формата А1 могли поставить в тупик даже бывалого человека. Есть ли родственники за границей, что делали во время войны члены семьи, были ли под следствием? Мне пришлось заполнять анкеты за всю группу, и никто не роптал на мое погружение в семейные тайны — наоборот, были благодарны.

Зря волновались: все выездные комиссии для студентов оказались чистой формальностью, паспортов на руки никому не выдали, и даже скромные командировочные в чехословацких кронах мы со старшим группы получили на всех в офисе, расположенном в торце «Метрополя», выходящем на жуткий памятник Карлу Марксу[44]. Рассовали «фантики» по карманам, получили благословение от вождя мирового пролетариата — можно и в путь.

И вот скорый поезд Москва — Прага уносит нас из столицы нашей родины. В вагонах международного класса все непривычно: вместо четырех полок — три, а еще внутри купе под откидной крышкой столика спрятана раковина, куда мы сразу засунули свои припасы. В соседнем вагоне едут на конференцию два профессора из Томска. Их продуктовый запас в дорогу — странный набор из разносортных сырокопченых колбас, причем не цельной палкой, а кусочками разной длины. Такое ощущение, будто их собирали по всем родственникам и знакомым — кто сколько может.

Как же горько наблюдать подобную картину — незадолго до семидесятилетнего юбилея Октябрьской революции под бодрые рапорты о выполнении Продовольственной программы, детища Горбачева, отвечавшего в то время за аграрный сектор. Впрочем, чувство стыда будет меня преследовать на протяжении всей поездки, особенно усилившись, когда мы будем принимать чехов и словаков в СССР. Ведь это был обмен: сперва мы поехали к ним, потом они к нам.

Здравствуй, Прага! Прекрасная, как юная девушка, столица и одновременно чарующий старинный город, романтичный, словно самим богом созданный для влюбленных. И наши встречающие доброжелательны и отзывчивы, ни разу не ткнув нам напоминанием о шестьдесят восьмом годе, и сразу предлагают нам любую сумму в кронах при условии, что мы им вернем дома эквивалент, когда они приедут. На что они потом потратили наши рубли, для меня так и осталось загадкой. Я же воспользовался этим предложением и набрал подарков семье. Бокалы из Праги до сих пор стоят в мамином буфете, а в шкатулке — скромные сережки с чешскими гранатами. Себе ничего не купил, даже популярные в Союзе ботинки «Цебо». Вот такой бессребреник из меня получился.

И, конечно, пиво. Нет, не так надо писать это слово о пражском пиве после напоминающего мочу молодого поросенка напитка из московских пивных-автоматов или даже из «стоячки» «Пльзень» в парке Горького. Специально поехал туда, вернувшись в Москву, чтобы сравнить впечатления: ну что сказать… я потом год не мог пить наше пиво, долго привыкать заново пришлось.

Пиво! И чудесный «Велкопоповицкий козел» в пивной у Градчан, стены которой украшены богатой коллекцией рогов, и темный лагер в пивном саду «У Флеку» со старинными фресками на стенах, и моя главная любовь — бархатная «мальвазия» в одноименном скромном кабачке, притаившемся в подворотне неподалеку от Карлова Моста[45]. Согласитесь, студент без пива — это оксюморон!

После Праги мы поехали по стране, где нас ждала волнительная встреча с железным занавесом. Дорога из Брно до Братиславы, по которой мы ехали на автобусе, петляла вдоль реки Морава. Обычный сельский, ничем не примечательный пейзаж.

— Там, за рекой, уже Австрия, — со значением сообщила нам наша сопровождающая.

Мы вылупились на Австрию: капиталистический рай ничем не поражал, ни железа, ни слабого подобия занавеса не наблюдалось, даже фиолетовые коровы попрятались. Сплошное разочарование!

Не знаю и не могу потому утверждать, испытали ли наши гости похожее чувство, посетив нашу страну. Наверное, для них также было волнительно и интересно оценить наши просторы, наш гигантизм и бросающуюся в глаза после уютной Чехословакии нашу неустроенность быта.

Я взял на себя поездку в Ленинград. Приехал заранее, чтобы все подготовить в студенческом общежитии. Увы, меня ждали неприятные вопросы, почему здесь такие жуткие панцирные кровати, серое белье, нет горячей воды в жаркий август и почему в этой жемчужине Российской империи, в нашей Северной Венеции, такие обветшалые дома и разбитые трамвайные пути. Питер восьмидесятых, запущенный и уже полубандитский, вызывал противоречивые чувства.

Мы в меру своих сил пытались сгладить пребывание наших гостей в СССР своим гостеприимством, но внутри, начиная с Праги, нарастал печальный звон валдайского колокольчика: почему, почему, почему… Разницу в уровне жизни не увидел бы лишь «суслик», спрятавшийся в посольстве за стаканом водки. Как же так выходит, что мы никак не устроим свою страну, чтобы не сгорать от стыда за загаженные туалеты? Юношеский максимализм требовал честных ответов, к которым мы не были готовы. В итоге, ничего лучше не изобретя, сказали друг другу: эх, хорошо им там жить под нашим «зонтиком». Глупо, наивно? А что еще мы могли придумать?

Моя поездка за границу, успехи в учебе и статус кандидата в члены КПСС[46] имели неожиданное последствие, которое грозило навсегда похоронить мою детскую мечту о путешествиях по всему миру. Меня попытались завербовать на работу в КГБ.

Дело было весной восемьдесят шестого, я заканчивал обучение в МГУ, последний курс. Дома раздается звонок.

— Анатолий Владимирович? Вас беспокоят из Комитета государственной безопасности. Хотелось бы с вами встретиться и обсудить один вопрос. Когда сможете подъехать?

— Могу сегодня.

— Тогда через час на Парке Культуры?

— Да, конечно.

— Отлично, запишите номер. Когда будете на месте, позвоните мне из автомата у станции «кольцевой».

Я в растерянности, даже в некоем раздрае. Начинаю припоминать все возможные прегрешения, но ничего, кроме запроса в первый отдел о допуске к работе в АВПР и ЦГВИА, в голову не приходит. Поведение — самое благонадежное, должность отца обязывает.

Приезжаю, звоню, получаю инструкцию: пройти до конца 1-й Фрунзенской, перейти через дорогу на набережную и ждать. Добираюсь быстро.

Вскоре подходит неприметный незнакомый человек, быстро светит «корочками» и начинает разговор (выходит, у него моя фотография была? Я, правда, на набережной стоял в гордом одиночестве, ошибиться трудно.)

— Какие у вас планы после окончания учебы?

— Планирую поступать в аспирантуру.

— Мы хотим вам предложить работу в нашей структуре.

Я начинаю блеять, что планы ломать не хотелось бы, что я мечтаю о научной карьере, что я плохо схожусь с людьми и вряд ли им подхожу. Видя мой настрой, собеседник предлагает подумать и обещает перезвонить. Через несколько дней он и вправду перезванивает, я отказываюсь, он воспринимает это спокойно.

Позднее знающие люди меня просветили, что это был кадровик из ГУР. Почему? Просто здание Пентагона в двух шагах, хотя и здание Агентства печати «Новости», Союза журналистов СССР и Отдела печати Министерства иностранных дел СССР тоже было неподалеку, напротив метро, и там кэгэбешников было как блох на Тузике. Так и остался в неведении, кто меня вербовал, зато не перекрыл себе путь за границу, выезжая впоследствии нормальными дорогами, а не тайными тропами.

Через пару лет отец перешел на работу в МИД, и я дождался посещения настоящей капстраны, пусть и не в процветающей Европе. Причем не просто короткой поездки, но длительного проживания в Анкаре и путешествий по всей Турции — в Стамбул, Каппадокию, Памуккале и Измир.

В первой поездке в Турцию на знаменитом Восточном экспрессе[47] мне довелось увидеть в Болгарии мрачное зрелище, практически предупреждение о наших грядущих несчастьях. Поезд подошел к болгаро-турецкой границе и надолго остановился. В полной темноте между железнодорожными путями что-то странно шумело и шевелилось. Вдруг вспыхнули прожектора, и я словно стал участником съемок фильма о войне: на путях сидела огромная толпа — женщины, старики, дети на чемоданах и узлах. Это была депортация турецкого населения из Болгарии.

Другой знак, как я понял позже, я увидел в Стамбуле, во дворце Топкапы. У входа рядом с турникетом сторож-полицейский зачем-то снял свой автомат и передернул затвор. Меня также передернуло: в восемьдесят девятом подобная картина для меня выглядела дико. Пройдет меньше года, и никого в СССР подобным уже не удивишь.

Но было и другое: с нами, со мной и женой, приключилась история, от которой не может не веять гордостью за советский паспорт! Сегодня нам подобные ощущения не светят, есть от чего загрустить.

Приехали в том же Восточном экспрессе на турецкую границу, увидели огромную очередь к пограничникам. Наша соседка по купе, молодая полька, выскочившая первой из поезда, с ухмылкой, даже не думая пригласить нас к ней присоединиться, показывает в конец хвоста: мол, там ваше место. Тут жена достает советский паспорт, к ней подходит «погранец» и показывает: вам к другому окошку, где ни одного человека. Мы гордо проходим регистрацию, а супруга, не удержавшись, как правильная украинка, не забывшая гнета Речи Посполитой, говорит польке:

— Советский Союз — это не Польша, это великая страна! Жди своей очереди, курва!

^{Армия и партия едины! Отец с военными атташе в Анкаре (фото из семейного архива)}

Видели бы вы, как разобиженная пани вытаскивала потом свой чемодан из нашего купе, пряча глаза и кусая губы.

Но после истории с паспортом случилось посещение летней резиденции нашего генконсульства в Стамбуле. Помнивший еще Михаила Илларионовича Кутузова, старинный дворец на берегу Босфора в Бююкдере, куда в султанские времена переезжало на лето все посольство Российской империи, — с бальным залом, роскошными когда-то спальнями, каретными сараями, запущенным садом и морской купальней — поражал своей ветхостью и пренебрежением к собственной истории у тех, кому доверили представлять великую страну. В стране с валютой всегда были проблемы, всегда находилось на что ее тратить — на те же подарки братским компартиям. Сколько десятилетий ни у кого не доходили руки, не просыпалась совесть и память, чтобы что-то изобрести, перехитрить систему? Какое счастье, что сегодня у России нашлись средства и желание вдохнуть жизнь в этот удивительный памятник дворянской архитектуры конца восемнадцатого века!

Дальше — больше. Мое знакомство с закрытым миром советских диппредставительств «подарило» мне неприятное открытие: если где и были в СССР мажоры, их следовало искать среди детишек наших дипломатов. Зазнайство, представление о себе как о высшей касте, начинавшееся с посольской школы и продолжавшееся потом в МГИМО, плохо скрываемая насмешка над реалиями СССР, культ западного образа жизни, оголтелый вещизм — я был в шоке!

Отец начал свою работу в качестве парторга с приведения в чувство директора школы, допустившего разделение учеников на две касты — детей дипломатов и обслуживающего персонала[48]. Мать была в ужасе от уровня знаний школьников, родители которых попросили ее подготовить своих чад к поступлению в московские вузы. Доводилось наблюдать такую сцену: стоило кому-то вернуться из города с фирменными пакетами в руках, на балкон посольского дома высыпало множество жен сотрудников, чтобы оценить, из какого магазина покупки. Рассказывали, что из Сирии, из апельсинового рая, выгнали молодую семью дипломатов низкого ранга за то, что они кололи своим детям витамины, чтобы не тратиться на фрукты. А сколько «трагедий» пережили посольские, не имевшие доступа к каталогам товаров по выписке?

^{Летняя резиденция генконсульства в Стамбуле, в Бююкдере, до реставрации (фото из личного архива Е. Кудрявцевой)}

^{Посольская самодеятельность в Анкаре. Догадайтесь, кто в центре! (фото из семейного архива)}

Представляю, как возмутится моими наблюдениями Дмитрий Песков, который в то время работал переводчиком в нашем посольстве и с которым я в девяностом году шапочно познакомился на теннисном корте в Анкаре. Но я описываю именно свои впечатления — ощущения человека со стороны, а не из системы советской дипломатии. Она калечила людей, в первую очередь детей, с точки зрения принятой в СССР общественной морали, прививая им ложное ощущение избранности[49] — так мне представлялось тогда, и сейчас я думаю, что я прав. Всегда где тонко, там и рвется. Противостояние двух миров особенно резко проявлялось на их стыке, особенно тогда, когда началось усиление Запада за счет стран Варшавского договора, когда рухнула Берлинская стена, а главный «сапог»[50] в Анкаре со смехом нам с отцом признавался под рюмочку в посольской бане: «Ну что я могу предложить американцу — яхту, виллу? Пробовал. В ответ услышал: дружище, у меня все это есть. А у тебя?».

С другой стороны, этим детям гораздо легче удалось пережить крушение СССР и вписаться в новую Россию. Впрочем, не стану изображать из себя невинную овечку: меня тоже посещали мысли о необходимости как-то устроиться в стране, где уже началось великое разграбление. Бесславный, в чем-то даже карикатурный финиш огромной державы, народ которой прагматично променял светлую, но несбыточную мечту на джинсы и колбасу, чтобы потом разочароваться и в надеждах на помощь Запада, и в мире всеобщего благоденствия.

Теперь я готов ответить на вопрос, вынесенный в заголовок. Чем заканчивается Родина? Для меня и для моего поколения, как и для более старшего, родина закончилась спуском флага СССР в Кремле 25 декабря 1991 года в 19:35 по московскому времени. Страна, в которой я родился и которая навсегда вписана в мой паспорт, прекратила свое существование. На этом закончилась и моя история мажора СССР.

^{Декабрь 1991 года в советской и зарубежной прессе}

Остров свободы, Куба, дышащая сексом, сигарным дымом и румбой. Залитая солнцем и ромом, пропахшая тропической сыростью и удивительным местным кофе с горчинкой в послевкусии. Непонятно как выживающая после ухода советских «товарии»[51], как называли кубинцы спецов из Союза: в отелях воруют ровно половину того, что в сейфе в номере, невзирая на любовь к России, а шведский стол на Варадеро ошеломляет размахом и разнообразием, чтобы потом было что захватить домой кухонным работникам как остатки. И поражающая своих гостей островной экзотикой: чучелами крокодилов, банановыми чипсами, как из картошки, черепаховыми стейками и супом и, конечно, дарами моря и океана, которые можно добыть своими руками.

Идем на лобстера. Сифари — так называется подобное приключение.

Стоит забрезжить восходу, вырываемся в море на небольшом катере, оставляя восходящее солнце за кормой. За штурвалом местный Дерсу Узала, почему-то откликающийся как на Хуана, так и на Ваньку. Похожий на Пузыря из сказки, он скалит все время зубы в улыбке и по-русски «шпрехает» прилично.

— Где же снасти? — спрашиваю я, щуря глаза: солнце скипидарит кожу уже не на шутку, и мы не снимаем маек с длинным рукавом и прикупленных по случаю беретов в стиле Команданте.

Валера, наш новый знакомец, прижившийся на Кубе, как Хемингуэй, и подбивший нас на необычную охоту, откидывает крышку сидения и вынимает странный самопальный девайс, какую-то металлическую загогулину на деревянной ручке, которую словно отхватили от швабры.

— Какая же это снасть? — смеется сын, а я подхватываю. Настроение — пять баллов. — Это же кочерга какая-то для мангала!

— Все учтено великим тайфуном с ласковым женским именем, — на полном серьезе отвечает Валера. Фраза звучит двусмысленно: на Кубе тропические ураганы не редкость, а большая беда, уносящая жизни, деревья и тяжеленные бетонные крышки водонакопителей.

Вскоре катер сбрасывает ход, Хуан, подрабатывая двигателем, заставляет наше судно практически замереть на месте.

— Смотрите, — показывает Валера в воду.

Внизу на белоснежном песке дна темнеет какой-то прямоугольник, до него метров пять или десять. Мы недоуменно пожимаем плечами. По-моему, нас нагло дурят. Но Валера начинает облачаться — ласты, маска, трубка, перчатки с открытыми пальцами и его мини-кочерга, годящаяся в море разве что на то, чтоб девчонкам купальники срывать. Но девчонок в ближайшем обозримом пространстве не наблюдается, и Валера уходит под воду. Он стремится вниз, к тому самому прямоугольнику, назначение которого — очередная загадка.

— Не стоим, — весело кричит Хуан, приплясывая на месте от нетерпения, и тычет нам в руки маски и ласты, — давай-давай, помогай-помогай! Прыгай!

Но мы не спешим, нужно все рассмотреть.

Вот Валера подплывает к прямоугольнику, из-под него вырывается что-то, потом замирает, и тут наш человек на Кубе стремительно скользит в толще воды и орудует своей палкой с крючком, схватив добычу рукой в перчатке. Это «что-то» медленно всплывает, и мы к своему удивлению понимаем, что это и есть тот самый лобстер, за которым приплыли. Топорщатся длинные усы, скрученное тело неподвижно, морской гад замирает где-то посередине между дном и поверхностью.

— Давай-давай! — снова кричит Хуан, и мы уже не мешкая ныряем в воду, поняв, что наша задача — сбор добычи.

Валера всплывает, продувается и вновь уходит вниз. Я спешу к нему на помощь, а сын хватает лобстера за усы и плывет обратно на катер.

Вблизи тот самый прямоугольник похож на обычный асбестоцементный лист, из которых собирают сантехкабины в панельных домах. Он стоит на четырех кирпичах, и я понимаю, что это такая ловушка для лобстера, как щель в подводных скалах.

Валера шурудит под плитой своим крючком, и снова оттуда вырывается добыча. Лобстер замирает на нескольку секунд, скручивает шейку, а затем резко ее распрямляет и, как реактивный снаряд, отлетает на пять-шесть метров, чтобы снова замереть. Валера времени не теряет, бросается за ним вслед, хватает рукой в перчатке, а крючком рвет что-то под головогрудью. Враг повержен и медленно всплывает немного вверх. Теперь моя очередь хвататься за усы.

Таким макаром мы довольно быстро собираем хорошую связку и забираемся на катер. Хуан радостно кричит, показывая всем известный жест, символизирующий мужскую силу:

— От этого — во-о-о!

Мы снимаем амуницию и разглядываем свой улов.

— Какой-то лобстер недоделанный, — удивляюсь. — Где клешня?

— А ее оторвали проклятые гринго, и получился кубинский лобстер, а по-научному — большой лангуст, — смеется Валера, и мы смеемся вместе с ним: на Кубе веселье — это нормальное состояние души.

Хуан разделывает одного «лобстера», разрубая широким мачете мощную шейку. Он поливает белое мясо лаймом, присыпает его серой солью и перцем. Ба, да это же карибское севиче! Лапки безжалостно отрываются и летят за борт.

— Это же крутейшая закуска под пиво, — грустно провожаю взглядом уплывающий деликатес.

— Нет льда — нет пива. Кубинская мудрость, — просвещает нас Хуан. — Ром гостям — от пуза!

Наш катер устремляется строго на восток. Позади широкими бурунами расходится лазоревая вода, блестят на солнце брызги. Там вдали, за спиной, чужая сторона, Америка, на землю которой, как я часто в шутку говорю друзьям, моя нога ступит только в сапоге оккупанта.

«Гудбай, Америка, о, где я не буду никогда…» — даже оглядываться не стану. Мой взгляд устремлен вперед, где за океаном и разжиревшей Европой лежит моя многострадальная страна, которая еще стоит на коленях после того насилия, что над ней учинили. Но я верю, что ей достанет сил, как много раз в прошлом, подняться и засиять назло всем недругам, подобно утренней звезде. Замучаетесь нам клешни отрывать, надорветесь. Гудбай, Америка!

Из воспоминаний консультанта Международного отдела Станислава Меньшикова «На Старой площади»: «В отличие от общепринятых представлений работникам нашего уровня квартиры предоставлялись отнюдь не автоматически. Тем более если у нового работника была своя жилплощадь».

Отец подробностей не рассказывал, но был уверен в том, что он не отравился форелью на Севане, а его именно отравили. В те годы армянское руководство проводило странную идеологическую линию, фактически подготавливая будущий всплеск национализма. И у ЦК, который представлял отец, было много вопросов в связи с деятельностью научных учреждений, которые он инспектировал. И, видимо, его вопросы не понравились местным принимающим.

Отделы рабочего снабжения. Когда мы узнали этот факт, аж передернуло, мерзко стало, словно в ушат с дерьмом макнули. Дикая сцена: в охотничий домик, где мы отдыхали, врывается всклоченный человек и, не обращая на нас внимания, начинает пересчитывать бутылки водки в холодильнике. Потом мы догадались: ему же за них потом отчитываться…

Зарплата Щелокова, по воспоминаниям дежурного по его приемной Владимира Сорокина, была очень высокой — около полутора тысяч рублей, у жены — около четырехсот, но сколько же министру нужно было лет копить, чтобы отдать такую запредельную для СССР сумму? Если учесть, что Щелоков ежемесячно только на покрытие текущих расходов на питание, театральные билеты, книги и личные подарки отдавал помощникам двести — двести пятьдесят рэ, за два кремлевских пайка — сто сорок рэ, выходит, он всю свою бытность на посту руководителя МВД только и делал, что откладывал деньги, чтобы с партией рассчитаться. Верится слабо, особенно с учетом пристрастия семьи Щелоковых к драгоценностям, живописи и приобретению картин, не говоря уже о покупке дачи в Болшево за большую сумму (называют от двадцати пяти до двухсот тысяч рублей). Правда, почему-то, как видим, на заседании Секретариата Савинкин заявил о строительстве дачи, что не соответствовало действительности: дачу Щелоковым в семьдесят четвертом продал эстрадный певец Эмиль Горовец, уезжавший в Израиль. Дача, по его словам, была шикарной — генеральской. И ее продажа открыла певцу дорогу в эмиграцию.

Увы, вспоминая, как столпы советского общества — секретари и председатели разных «комов», на словах преданные бойцы партии и пламенные коммунисты, — в одночасье перековались в демократов и тайных борцов с режимом, из товарищей в господа, сдав свой партбилет, как стеклотару, верю я в это с большим трудом. Но не все, далеко не все. Отец — да, себя не предал: когда пришел его черед делать свой выбор, он сказал, что «на этих мразей работать не будет». А многие его коллеги, не предавшие и не принявшие, или сгорели за считаные месяцы, или пустили себе пулю в висок.

Так назывался большой вестибюль в Первом гуманитарном корпусе в МГУ имени М. В. Ломоносова, где на батареях сидели прогульщики лекций. На Строителей была ближайшая к комплексу зданий МГУ на Ленинских горах и проспекте Вернадского пивная.

Ее вкусовые предпочтения мама узнала еще в 1973 году, когда она в первый раз была приглашена к нам в дом. Заранее, по телефону, она предупредила, что ее закормили икрой и прочими советскими вкусностями, и просила простой русской еды. Чего проще? Мать приготовила свой обычный борщ по-московски (с сосисками и чесноком), на второе — мясное рагу с соусом из тушеных овощей (морковка, лук, болгарский перец), на гарнир — разваристую гречку. На третье был компот из сухофруктов. Парижанка была в восторге.

Был в наше время такой анекдот. На Красной площади парад, в строю невзрачные мужчинки в очках и с портфелями. Удивленные иностранные гости интересуются, кто это. «Это Госплан СССР — наше самое мощное оружие! Берегись, Америка, скоро узнаешь почем фунт госплана!» — отвечают им знатоки.

Везде пишут, что «Поворот» был написан в 1979 году. У меня серьезные сомнения насчет моей памяти в данном случае, но мне кажется, что эта песня звучала на нашей дискотеке 1 января 1979 года. Не кидайтесь в меня тапками, я не помню лиц музыкантов. Кто тогда знал в лицо Андрея Макаревича, ныне объявленного иноагентом?

В конце февраля восемьдесят первого отец столкнулся с Брежневым в кулуарах XXVI съезда. Картина трагическая: генсек двигался как автомат, его поддерживали и направляли руки охранников, лицо напоминало маску. До сих пор помню оглушенное состояние отца, не понимавшего, как глубоко больной старик может управлять огромной страной.

В книге А. В. Островского «Кто поставил Горбачева?» собрано множество признаний руководителей высшего звена о том, что на самом верху никто не верил ни в коммунизм, ни в развитой социализм, даже Юрий Андропов. Во что же верили? Островский на этот счет промолчал, я же отвечу, как понимаю: верили в государство, в великий Советский Союз, государственник — это была идеология правящей элиты, циничная до крайней степени на фоне славословий в адрес Ленина. Но в мою задачу не входит исследование этого феномена, я пишу лишь о своих ощущениях того времени.

Ничто не вечно под звездами: нечто подобное, но куда более растянутое по времени, пережила Европа накануне Реформации, когда убийство или кражу можно было искупить покупкой у попов индульгенции.

Из отзыва моей сокурсницы после подобной поездки: в Вологде накормили гороховым супом, в монастыре в столовой реставраторов — ячменной кашей: почувствовали себя курами.

Этот красивый образ, понятный старшему поколению, сегодня требует, видимо, пояснения. «Слеза комсомолки» — это убойный коктейль из поэмы Венички Ерофеева «Москва — Петушки».

Выше я уже писал, что тайными «государственниками» были все власти предержащие. На такой волне возникали даже свои лидеры мнений, те, кого сегодня называем ЛОМами, — странное явление, свидетельствующее о кризисе официоза. Например, «почвенник» Виктор Астафьев. Сегодня мало кто помнит, но в середине восьмидесятых много шума наделал его спор с Натаном Эйдельманом.

Забавное сочетание, не находите? Взрыв мозга у иностранца: что значит отрицание через утверждение? Примерно так же, как наше восприятие болгарского шиворот-навыворот качания головой, где «да» — это «нет».

Вероятно, этот концерт был дан по пути в Вильнюс, куда ребята ехали на фестиваль политической песни (другое название — фестиваль патриотической песни). В Сети есть, кому интересно, любительский фильм о той поездке.

Официально признан иноагентом.

Вот же благословенные времена, люди и край, который через десять лет утонет в крови и разрухе! Впрочем, корни будущих несчастий Абхазии прорастали не одно десятилетие: уже в восьмидесятом местные не переставали подчеркивать: мы маленький, но гордый народ!

«Барадеро» — так было в меню. Вероятно, имелся в виду Варадеро, лучший кубинский курорт. Впрочем, сами креветки от этого крупнее не стали: в СССР знали лишь один сорт — среднего размера пандалус или креветка северная, поставлявшаяся обычно варено-мороженой в хлипких картонных коробках.

Увы, именно сабо, как это ни дико звучит в условиях подготовки к свадьбе. А что было делать, если иного варианта на высоком каблуке не было: не дышать же жениху в пупок невесте?

На районах, как сейчас выражаются, молодежные банды развлекались, сбивая с прохожих дорогие шапки, чтобы подобрать и быстро убежать. В школьные мои годы доводилось о таком слышать, но в восьмидесятые на Юго-Западе стало поспокойнее.

Боюсь, знатоки молодежной культуры того времени меня неправильно поймут, ибо слово «молоко» ближе к концу восьмидесятых вызывало ассоциации, далекие от грудного кормления. Лучше быть отцом урода, чем фанатом «Депеш Мода». Каждый четверг в «Молоке» (Олимпийская деревня) собиралось под сотню странных парней в черных косухах и очках-авиаторах. Венцом их праздника безумства станет парад депешистов в центре Москвы в 1991 году, когда к шествию будут подбегать ошалевшие милиционеры и спрашивать: вы кто, фашисты?

Мне тоже перепало от тещиных щедрот: она мне смастерила отличный пиджак из кожзама, который я с удовольствием носил.

В диппредставительствах и прочих советских организациях за рубежом все обстояло иначе. Буквально все были заражены шопоголизмом, носились по распродажам и смертельно завидовали коллегам, если тем удавалось что-нибудь этакое урвать. Западная реклама с ее отточенными технологиями сносила напрочь моральный кодекс строителя коммунизма и правила поведения советских граждан за границей. И возвращавшиеся в Москву гордо задирали нос, специально выставляя на всеобщее обозрение модные кроссовки или пушистые свитера из ангорской шерсти. Мажоры, что с них взять!

Да-да, я не ошибся, именно в полях, а не в лесу, как в Перигоре во Франции или в Крыму.

Вот примерный список цен и ассортимента образца восьмидесятых: икра осетровая с маслом — 1,84 рубля, порожки — 0,15, а знаменитые слоеные пражские расстегаи — 0,16, салат мясной — 0,61, салат столичный — 1,08, севрюга отварная — 0,61, осетрина горячего копчения — 0,89 (маленькая порция — 100 граммов на выходе, за большую цена могла быть в районе трех рублей), солянка (суп) рыбная — 0,69 или 1,27 в зависимости от рыбы, солянка мясная — 0,98, грибной жюльен — 1,08, курица жареная — 1,33, судак отварной, соус польский — 0,94, севрюга по-московски — 1,96, шашлык свиной — 0,57, бастурма из вырезки — 0,75, свинина эскалоп — 0,76, бифштекс натуральный с яйцом — 1,02.

Надо признать: нет правил без исключений. С нами учился один азербайджанец, который был заточен на конкретный результат с первых дней учебы. К нашей компании он не имел никакого отношения.

Получая сорок рублей стипендии, а потом и пятьдесят шесть, как отличник, я вполне мог себе позволить такие траты раз в два-три месяца. Но самому пригласить ребят мне уже было не по карману. Так что остается тешить себя мыслью, что мое общество — само по себе украшение их компании. Шутка.

Пуганый народ приходил туда с «фирменным» шмотьем в пакетах и переодевался внутри. Милиция как класс отсутствовала. Примерное представление о том, как все это развлекалово выглядело (но без закулисных подробностей), можно составить по фильму Шахназарова «Курьер» — там есть сцены, снятые именно в «Молоке».

Этим человеком был Борис Ноткин, интереснейшая личность, Учитель с большой буквы и прекрасный рассказчик. Мне бы не хотелось, чтобы о Борисе Иосифовиче, неизменном ведущем телепередачи «В гостях у Бориса Ноткина», у читателя сложилось превратное представление из-за небольшого анекдота, тем более что, возможно, в его фразе был заложен скрытый сарказм. Его уроки я всегда вспоминаю с теплотой. Он постоянно нам рассказывал — конечно, на английском — разные истории из своей жизни, обучая искусству устного перевода. Вот одна из них: «В первую свою поездку в Лондон на съемки „Ватерлоо“ я взял с собой черную икру, которую хотел презентовать консультанту по батальным сценам. Англичанин мне ответил: „Только не обижайтесь, лучше вам подарить ее кому-нибудь другому. Во время войны я служил офицером связи на Каспии. Маленький остров, все привозное. Если начинался шторм и корабль снабжения не мог пристать, что порой растягивалось на недели, мы использовали свой НЗ — двухсотлитровую бочку черной икры. С тех пор я на нее смотреть не могу“».

Существовала теоретическая возможность позже заявиться в магазин и получить официальное подтверждение своей очереди.

Далеко не всегда такие сделки проходили гладко. На продавцов смотрели как на спекулянтов, грабящих простой народ. Случись что, идти жаловаться было некому. Слышал про случаи, когда покупатель в последний момент отдавал лишь сумму, указанную в справке-счете, пугая продавца: радуйся, что хоть это получил! Некоторые персонажи, не понимая по наивности сути сделки, бежали в милицию, чтобы потом умолять не заводить дело уже на них самих.

Наша Николина Гора. М.: Издательский дом Тончу, 2008. Книга 2. С. 529 (впервые привожу сноску с точными данными, ибо этот сборник воспоминаний — большая редкость).

Возмездие за неправедные дела неотвратимо: в этом я убедился, когда через много лет, вспомнив о воспитательных методах деда, от большого ума предложил дочерям собрать с небольшого картофельного поля на даче колорадских жуков. Они долго упирались, ныли, что им брезгливо, но предложенная цена в один доллар за штуку поборола их лень. Вечером мне были предъявлены планшеты с наклеенными (!) в ряд тварями, чтобы избежать торгов, в количестве пятисот штук. Несмотря на протесты внутренней «жабы», пришлось раскошелиться, хотя терзают меня смутные подозрения, что на двух сотках столько жуков уместиться никак не могло.

Наталья или Наталия? Казалось бы, одно и то же имя. Но все не так, когда дело доходит до бюрократии. Так что бабушка моя — Наталия, а мама — Наталья, и не дай бог ошибиться в написании при оформлении документов.

Уверяют, что молодой генерал оставил там свою шляпу в залог за съеденный обед.

Владимир Фишман был директором одного из фирменных магазинов «Океан». Одним из первых попал в поле зрения следствия по так называемому рыбному делу, изрядно покутив за границей со своим подельником Ефимом Фельдманом. Осужден на двенадцать лет.

Она и сегодня украшает мой кабинет и вполне работоспособна.

Когда я попросил отца помочь с покупкой болгарского комплекта жилой комнаты «Таня», он пытался через кого-то в ЦК все устроить, но в итоге я сам договорился, забрав стенку-некондицию без мягкой мебели, которая мне была не нужна.

Доступа, естественно, в ту «Березку» у меня не было. Я сужу сегодня по найденным в Сети каталогам. Юрий Соколов, если кому-то непонятно, — это расстрелянный директор гастронома «Елисеевский».

К Олимпиаде в аэропортах слово «выезд» уже заменили на всем знакомый треугольник, глядевший направо (>).

У жены, напротив, выезд на Кубу вызывал воодушевление, надежду на лучшую и более яркую жизнь. В Магнитогорске, где она провела свое детство, было все серо, мрачно, безысходно, и возможность «наесться колбасой» была не отвлеченным понятием, а очень даже практичным — после стояния в очередях, чтобы отоварить талоны на ту же колбасу или сливочное масло. Куда мне, москвичу-мажору, ее понять!

Потом там устроили авиационные и железнодорожные кассы для выезжающих за рубеж.

К моему горю, его уже не было в 2000 году, когда я снова попал в Прагу.

Признаюсь честно: я вступал в партию исключительно из карьерных соображений, ведь мне предстояло работать по идеологической линии. Я гордился своей страной, но исключительно как государственник, а не коммунист. Сложно было верить в социалистические идеалы, когда сама жизнь их отрицала на каждом шагу. А атака журналистов на мой зашоренный мозг на заключительном этапе перестройки завершилась моим выходом из партии незадолго до ГКЧП «в связи с утерей связей с первичной парторганизацией» (забавная формула, не так ли?), что означало, что я просто-напросто перестал платить партвзносы. Не из скупости, мне подсказали простое решение опытные товарищи. Представляете шок отца, секретаря посольского парткома, которому тут же донесли на меня его товарищи из ЦК? Но, к его чести, он и это пережил достаточно спокойно. Идеалистом он точно не был.

Я ожидал увидеть роскошный поезд, созданный в моем воображении талантом Агаты Кристи. Но Восточный экспресс оказался скромным сидячим составом, связывающим Стамбул с Германией. Сперва был советский поезд Москва — София, потом пересадка на этот экспресс.

Обратная дорога тоже не обошлась без приключений. Из-за закрытия болгаро-турецкой границы в конце августа 1989 года колонна дипломатических машин, в которой везли возвращавшихся в СССР, с трудом прорвалась на болгарскую территорию, чтобы найти наш вагон в чистом поле. Утром его прицепили к маневровому паровозу и довезли до Софии. Дальше все было штатно, по расписанию.

Жена делилась своими впечатлениями от посольской школы на Кубе. Даже в социалистической стране, в огромной советской колонии, которая была не чета турецкой и где политработников от ГлавПУРа и представителей от ЦК было не счесть, в школе ощущалась существенная разница между детьми дипломатов и всеми остальными, начиная со школьной парковки посольского автобуса, отдельного класса «А» и заканчивая победами в конкурсах и «натянутыми» пятерками в аттестате.

Даже отец, имевший огромной опыт аппаратной и «паблик рилейшнз» работы, чувствовал первый год снисходительное отношение со стороны главных наших дипломатов. Со временем оно рассеялось.

«Сапог» — военная разведка, «погоны» — комитетская, ПГУ, на посольском сленге. Реальная история.

Не знаю подробностей того, как спустили советский флаг на Кубе, но во многих наших посольствах смена флага превратилась в фарс. Его поменяли под покровом ночи, никого не ставя в известность. Но в Турции наши все сделали по протоколу, в присутствии официальных лиц. Об этом писал Владимир Анатольевич Георгиев — исследователь истории внешней политики России, дипломат, учитель, патриот (Георгиев В. А. Страницы памяти. Документы. Воспоминания. Научные статьи / сост. Н. Г. Георгиева. — М.: Проспект, 2023. С. 52).