Дэвид Розенфельт.
Открыть и закрыть
(Энди Карпентер – 1)
Эта книга — вымышленное произведение. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или использованы в вымышленных целях. Любое сходство с реальными событиями, местами или людьми, живыми или умершими, является случайным.
Дебби, которая делает всё возможным, стоящим и весёлым
И Хайди, Россу и Бренди, которые подарили мне гордость
БЛАГОДАРНОСТИ
Речь «Я бы не справился без своих товарищей по команде», которую я обычно считаю невыносимой, к сожалению, здесь настолько точна, что я вынужден её произнести. Поэтому, без какого-либо порядка, я хотел бы искренне поблагодарить:
Мои агенты — Робин Рю из Writers' House в Нью-Йорке, занимающаяся книгами, и Сэнди Вайнберг из Summit Talent and Literary Agency в Лос-Анджелесе, занимающаяся фильмами. Они — двое самых талантливых, честных и преданных своему делу людей, с которыми мне посчастливилось работать.
Множество замечательных людей из Warner, включая, помимо прочего, Джейми Рааба, Сьюзан Ричман, Боба Кастильо, Колина Фокса, Джули Лу и, в особенности, Сару Энн Фрид, выдающегося редактора, благодаря которой книга получилась такой связной. Все они не могли бы оказать ещё большей поддержки автору-новичку, который понятия не имеет, что делает.
Джерри Эсбин, Дэвид Маталон и Стив Рэндалл — три друга, которые были рядом, когда я в них нуждался, и которые научили меня, что большой бизнес может быть разумным, человечным и приносить массу удовольствия.
Мои юридические консультанты по книге: Джордж Кентрис из Финдли, штат Огайо, и Эрик Вайс из Клифтона, штат Нью-Джерси. Они щедро поделились со мной своим замечательным опытом, и если книга не будет продана и мне придётся совершить серьёзное преступление, это произойдёт в Финдли или Клифтоне.
Эл и Нэнси Сарнофф, которые оказали любую посильную помощь, а в их случае она оказалась весьма существенной.
Те, кто читал книгу в ранних черновиках и высказал мягкую критику, которую я, честно говоря, терплю только в таких случаях. Среди них Дебби Майерс, Хайди, Росс, Линн, Рик, Майк, Сэнди и Адам Розенфельт, Стефани Аллен, Бетси Фрэнк, Эмили Ким, Джерри Эсбин, Стив Рэндалл, Роберт Гринвальд, Джо Куджини, Джордж Кентрис, Аманда Барон, Холли Силлау, Эдна, Эбби и Сэнди Сильвер, Нэнси Картер, Роз Вагнер, Сюзанна Джармуш, Нэнси и Эл Сарнофф, а также вся замечательная семья Хеллер.
Роберт Гринвальд, невероятно талантливый режиссёр и продюсер, а ещё лучший друг, который сделал всё возможное, чтобы помочь мне всем, чем мог. Именно поддержка и советы Роберта — единственная причина, по которой я пишу сегодня. Оставляю читателю решать, хорошо это или нет.
Я буду рад отзывам о книге от всех читателей, присланным по адресу dr27712@aol.com.
ТУННЕЛЬ ЛИНКОЛЬНА — СТРАШНОЕ место. Особенно сейчас, в конце рабочего дня. Я — одно звено в бесконечной цепочке водителей, которые везут свои машины в атмосфере стопроцентно чистого угарного газа. Рабочие туннеля патрулируют проходы вдоль стен; полагаю, они там для того, чтобы ни одна машина не разгонялась больше трёх миль в час. Их лёгкие, должно быть, рассчитаны на полтора часа. Вокруг нас — тысячи тонн грязи и воды, которые только и ждут, когда в них прорвётся трещина.
Я обычно избегаю этого туннеля. Это один из трёх основных путей между Нью-Йорком и Северным Джерси, где я живу. Я предпочитаю мост Джорджа Вашингтона, где много кислорода и нет ощущения, будто проезжаешь сквозь огромный аппарат МРТ.
Дело в том, что я нечасто бываю в Нью-Йорке, а если и бываю, то лишь в абсурдно ошибочно называемый «час пик». Но мне нужно было зайти в юридическую библиотеку Нью-Йоркского университета, чтобы покопаться в материалах для апелляционного дела, которое я веду, и я весь день проторчал в суде, так что вот я здесь.
У меня два выбора. Я могу думать о своей неминуемой смерти от удушья под всей этой грязью и водой, зная, что мои близкие будут вечно гадать, где моё последнее пристанище – в Нью-Йорке или в Нью-Джерси. Или я могу думать о самом деле и о том, какова моя стратегия, если Апелляционный суд нам откажет. Я поддерживаю это дело, но оно на грани.
Мой клиент — приговорённый к смертной казни Уилли Миллер, двадцативосьмилетний афроамериканец, осуждённый за убийство молодой женщины по имени Дениз Макгрегор в переулке за баром в Ти-Нек, штат Нью-Джерси, где он работал. Это дело мой отец, Нельсон Карпентер, вёл семь лет назад, будучи окружным прокурором штата. По иронии судьбы, именно отец виноват в том, что я сейчас занимаюсь этим делом.
Я вспоминаю почти два года назад, когда я сидел дома и смотрел по телевизору матч «Джайентс» против «Редскинз». Это было холодное, ветреное декабрьское воскресенье – день, когда пасовать было сложно, поэтому каждая команда пыталась перехватить мяч. Мой отец пришёл посмотреть игру вместе со мной. Он никогда не был большим футбольным болельщиком, и мой фанатизм по отношению к «Джайентс» явно был перенят где-то ещё. Но с тех пор, как год назад умерла моя мать, он стал ходить со мной на матчи всё чаще. Не думаю, что футбол ему стал нравиться больше; просто одиночество стало ему нравиться ещё меньше.
Должно быть, он поднял эту тему в перерыве, потому что если бы это случилось во время игры, я бы его ни за что не услышал. «Помнишь дело Вилли Миллера?» — спросил он.
Конечно, я это сделал. Мой отец добивался смертной казни и получил её; такое я вряд ли забуду.
«Конечно. А что скажете?»
Он рассказал мне, что недавно ему стало известно о некой информации. Он не стал раскрывать, как именно это произошло, и даже о чём именно, но сказал, что ему стало известно, что один из присяжных солгал в ходе voir dire, и это была серьёзная ложь, которая, если бы она была раскрыта суду, могла бы привести к новому судебному разбирательству.
Он ломал голову над тем, что делать с этой информацией, поскольку раскрытие подробностей означало бы нарушение привилегии. Однако, будучи судебным чиновником, он чувствовал себя неловко, скрывая её, поскольку Уилли Миллер имел право на то, чтобы правда вышла наружу.
«Как бы вы отнеслись к возможности представлять его интересы в апелляции?»
«Я?» Я уверен, что мой рот был набит картофельными чипсами, поэтому, вероятно, вырвалось «Мннпфх?»
«Да. Вы могли бы поручить расследование следователю, выяснить факты без моего ведома, а затем обратиться в апелляционный суд».
Насколько я помнил, дело было совершенно открытым и закрытым. Уилли Миллер, даже с точки зрения моего скептически настроенного адвоката, был убийцей. Я не собирался ввязываться в апелляцию из-за формальности. А что, если дело будет решено? Мне придётся пройти через суд, который я обречен проиграть.
"Нет, спасибо."
«Это было бы важно для меня».
Вот оно, предложение, от которого не было оправдания. В моей семье, когда просили кого-то об одолжении, было приемлемо отказаться. Но как только человек говорил, что это для него важно, это переходило черту и становилось непреложным требованием. Мы не употребляли эти слова легкомысленно, и они имели огромный вес.
«Тогда я это сделаю».
«Знаешь, у тебя нет шансов».
Я рассмеялся. «Тогда какого чёрта тебе так важно, чтобы я вошёл в болото?» Так мы называли судебные разбирательства, которые тянулись бесконечно, практически не оставляя шансов на окончательную победу.
«Потому что этот человек приговорен к смертной казни».
«Гиганты» начали вторую половину матча, «Редскинс» пробежали по всему полю и заработали тачдаун, а я оказался в ситуации, которая вполне могла оставить меня навсегда застрявшим в туннеле Линкольна.
Но нет! Внезапно, без предупреждения, машины впереди резко увеличивают скорость, и я выжимаю газ почти до пяти миль в час. С такой скоростью есть шанс успеть домой к завтрашнему утру в суд.
НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ ЗОЛОТИСТОГО РЕТРИВЕРА. Знаю, знаю, это большая планета, полная чудес, но золотистые ретриверы – самые лучшие. Мою зовут Тара. Ей семь лет, и она – самый идеальный компаньон, какой только можно себе представить. Она ещё и весёлая, игривая и умная. Единственная проблема, которую она когда-либо создавала, – это то, что я провожу с ней так много времени по утрам, что почти всегда опаздываю на работу.
Это утро – как раз тот случай. Я выгуливаю Тару целый час, играю с ней в парке в мяч, а потом возвращаюсь домой и кормлю её. Мне нужно быть в суде к половине десятого, поэтому я принимаю душ всего за восемь секунд и почти всегда одеваюсь в машине по дороге. Я бы с удовольствием взяла её с собой, и она часто приходит ко мне в кабинет, но судебные приставы скептически относятся к собакам в суде. Чего они не понимают, так это того, что она умнее половины адвокатов, которые там работают.
Попрощавшись и угостив её печеньем, я останавливаюсь у газетного киоска по дороге в суд, хотя и серьёзно рискую опоздать. Решение остановиться, по сути, непроизвольное; я давно уже признал остановку у этого конкретного киоска своим непреходящим суеверием. Лучше уж опоздать и навлечь на себя гнев судьи, чем разгневать бога газетного киоска.
Название этого суеверия – «Eastside News», и, уверен, оно так названо, потому что находится всего в нескольких кварталах от школы «Paterson Eastside High School». Там не только продаются все мыслимые журналы мира, но и висит вывеска, гласящая, что это «единственный в Патерсоне иногородний газетный киоск». Легко понять, почему нет конкурентов на эту честь: за все годы, что я здесь бываю, я ни разу не видел, чтобы кто-то купил газету «
Владелец газеты «Eastside News» — Кэл Моррис, сорокапятилетний афроамериканец. За всё это время я считаю Кэла другом, хотя мои знания о нём ограничиваются его профессией и тем фактом, что он ненавидит «Никс» и «Рейнджерс». Однажды я подслушал его рассказ о своих футбольных подвигах в школе «Истсайд», хотя это было лет за десять до того, как я там учился. В любом случае, мы никогда не говорим об этом. Кэл кажется вполне приятным парнем, но его роль в моей жизни сводится исключительно к удовлетворению моих суеверий.
Как я уже сказал, я опаздываю, поэтому я быстро начинаю остальную часть ритуала.
Кэл звонит другому клиенту, но краем глаза замечает меня.
«Как дела сегодня, Кэл?»
«Ниже, Энди, очень низко».
«Надо их поднять», — мой привычный ответ.
«Я пытаюсь, но они становятся все ниже».
Мы оба смеёмся, хотя никто из нас уже несколько лет не считал это смешным. Я покупаю «
Здание суда округа Пассейик – почтенное старинное здание, и назвать его самым впечатляющим в центре Патерсона – значит не осыпать его сдержанными похвалами. Отец как-то сказал мне, что внушительный размер здания и залы суда в нём могут сыграть против обвиняемых, особенно тех, кто обвиняется в относительно незначительных правонарушениях. Присяжный, глядя на это величественное здание, говорит: «Должно быть, это серьёзное преступление, раз его рассматривают здесь. Давайте предъявим обвинение этому мерзавцу». В наши дни интересы этого мерзавца обычно представляю я, Энди Карпентер, адвокат.
Сегодня моя клиентка – Кармен Эрндес, двадцатитрёхлетняя иммигрантка из Пуэрто-Рико, обвиняемая во взломе ювелирного магазина. В юридическом сообществе не было особой борьбы за то, чтобы заполучить Кармен в качестве клиента. Я получила это задание, потому что его мать – Софи, владелица фруктового киоска по соседству с моим офисом. Что я знаю о Софи, так это то, что она работает по шестнадцать часов в день, каждое утро сияет улыбкой и покупает летние фрукты раньше всех. Я также знаю, что она просила моей помощи, и деньги не были проблемой, потому что у неё их нет. Я не знаю, является ли её сын мошенником. Но именно это мы здесь и собираемся выяснить.
Это третий и последний день судебного разбирательства. Помощник окружного прокурора Норман Трелл, как обычно, компетентно представил свою позицию компетентному жюри присяжных, и вскоре они будут компетентно обсуждать дело и признавать Кармен виновной. Единственное, что мешает всей этой компетентности, — это моё заключительное слово.
Я бросаю быстрый взгляд на большую дверь в глубине комнаты, хотя знаю, что она откроется только через три минуты. Затем я снова смотрю на Кармена, одетого в костюм, словно он надел его впервые в жизни. Вероятно, так оно и есть; этот костюм висел у меня в шкафу до начала суда. Рост Кармена 190 см, а мой 170 см; он выглядит так, будто последние шесть часов провёл в сушилке.
Я встаю и начинаю свою речь, направляясь к присяжным, хотя знаю, что меня вот-вот прервут. Их лица скучающие, глаза остекленевшие – двенадцать бедолаг, которые не смогли получить ни справку от врача, ни справку от начальника, чтобы не быть присяжными. Для этих обеспокоенных граждан единственный положительный момент предстоящей речи заключается в том, что она последняя, которую им придётся услышать.
«Дамы и господа, за последние несколько дней вам пришлось выслушать много разговоров, и я достаточно умен, чтобы знать, что не стоит больше терзать вас наповал».
Двое присяжных улыбаются, показывая, как мало юмора они видели в последнее время. Остальные десять считают, что я их морочу.
«Мне нужно говорить только о двух вещах, а потом я замолчу. Первое — косвенные улики. Кармен Эрндес обвиняется на основании таких доказательств. Никто не видел, как он вламывался в магазин. Никто не видел, как он брал драгоценности. Никто не видел, как он выходил из магазина. Вместо этого у нас есть догадки, предположения и предположения. Прокурор, мистер Трелл, говорит: «Ну и ну, при таких обстоятельствах мне определённо кажется, что это сделал мистер Эрндес».
Я смотрю на Трелла, но он не отвечает мне взглядом. Он не любит адвокатов и не доверяет им, и, по его мнению, я худший из всех. Я продлеваю взгляд, главным образом потому, что дверь откроется через пятнадцать секунд.
«Что ж, дамы и господа, этого недостаточно». Ещё одна пауза для пущего драматического эффекта, пока я с нетерпением жду. Дверь открыта.
И она открывается. Лори Коллинз входит сзади. Я оборачиваюсь, но и все остальные тоже. Когда Лори Коллинз входит в комнату, ты оборачиваешься, чтобы увидеть её. Всё просто. Она красивая, сексуальная женщина, и я бы сказал это, даже если бы не спал с ней. Я бы сказал это, даже если бы она не смогла выбить из меня всё дерьмо.
Лори, как и было указано, одета в консервативный брючный костюм. Рост Лори — 170 см, светлые волосы и идеальное телосложение. Эта фигура выделяется, несмотря на в остальном не слишком откровенный наряд, но, с другой стороны, фигура Лори смотрелась бы великолепно, будь она в виннебаго.
Лори, кажется, чем-то взволнована и делает движение, чтобы привлечь моё внимание, что совершенно необязательно. Я киваю и поворачиваюсь к судье Кастену.
«Ваша честь, можно вас на минутку?»
Судья Кастен не склонен разбрасываться моментами и пристально смотрит на меня, словно желая заставить меня отозвать прошение. Когда я не отступаю, он наконец спрашивает: «В чём проблема, мистер Карпентер?»
«Я не совсем уверен, Ваша честь, но мисс Коллинз определенно не стала бы прерывать вас, если бы это не было важно».
Если и существует такое понятие, как суровый вздох, то Кастену это удаётся. «Сделай его кратким».
Я подхожу к Лори, на лице которой всё ещё читается волнение. Слова её не меняются, хотя она говорит так тихо, что слышу их только я.
«Привет, Энди», — говорит она. «Что нового в юридическом мире?»
Возможно, вы не думаете, что это большая новость, но я выгляжу ошеломленной, как будто она сообщила нечто сенсационное.
«Да ничего особенного», — говорю я. «Там всё ещё жарко?»
Она с энтузиазмом кивает. «Да, почти восемьдесят, хотя грозу обещают. Кстати, ты же понимаешь, что твой отец расстроится?»
Мой отец не только отставной окружной прокурор, но и легенда юридической профессии. Как покажут следующие несколько минут, ген легенды, очевидно, перескочил через поколение.
«Ты думаешь, я боюсь своего отца?» — спрашиваю я ее, не веря в такую возможность.
«Окаменела», — говорит она.
«Тогда я скажу ему, что это была твоя идея».
Я торжествующе сжимаю кулак и смотрю в небо, словно благодаря Бога за эту удачу. Возможно, я немного преувеличиваю, но это не самые умные присяжные в мире.
Едва сдерживая волнение, я поворачиваюсь и иду к Кармену за столом защиты. Поскольку он знает по-английски всего около четырёх слов, я не пытаюсь понять смысл сказанного, шепча ему на ухо.
«Все это время я думал, что мог бы стать вторым Линкольном, если бы у меня были мозги».
Я расплываюсь в широкой улыбке и обнимаю его. Он решает, что случилось что-то хорошее, поэтому тоже расплывается в такой же широкой улыбке и обнимает меня в ответ. Мы – одна счастливая команда: адвокат и клиент. Среди тех, кто не так счастлив, – судья Кастен.
«Возможно, вы хотели бы просветить нас относительно происходящего, мистер Карпентер?»
С улыбкой на лице я поворачиваюсь и иду к судейскому залу. «Простите, Ваша честь, но я подумал, что мой клиент должен первым услышать хорошие новости».
«И какие же это хорошие новости?» — спрашивает он.
«Ну, я не понимаю, почему мы узнали об этом таким образом…» Я на мгновение сдернул улыбку, чтобы молчаливо укоризненно взглянуть на прокурора Трелла. «…но я только что получил сообщение о том, что ещё один человек признался в преступлении, в котором судят моего клиента. Эта информация есть в СМИ. Он арестован и в данный момент находится под стражей».
В зале суда стоит шум, или, по крайней мере, настолько сильный, насколько это может выдержать эта жалкая компания. Я смотрю на присяжных, которые уже полностью проснулись и возбуждённо переговариваются между собой. «Неужели это правда?» — думают они. «Значит ли это, что мы можем идти домой?»
Кармен пожимает руки и обнимает всех, кто попадается на глаза; на мгновение мне кажется, что он сейчас случайно задушит судебного пристава. Я смотрю на стол обвинения, где один из помощников Трелла вскакивает и выбегает из комнаты, уже вытаскивая на ходу мобильный из кармана. Я наблюдаю за ним, пока не оборачиваюсь на всё более раздражающий звук. Это молоток Кастена, и он бьёт по нему изо всех сил.
В конце концов, порядок восстанавливается, хотя бы для того, чтобы утихомирить этот дурацкий молоток. Кастен поворачивается к Треллу, который всё ещё выглядит озадаченным.
«Мистер Трелл, что вам известно по этому поводу?»
Трелл не знает, как отнестись к этому, ведь он не уверен, правда ли это. Он колеблется. «Я сейчас всё проверяю, ваша честь». Он поворачивается к дверям в задней части зала суда, словно показывая Кастену, откуда придёт ответ.
По команде ассистент открывает двери и возвращается в комнату, убирая телефон в кобуру. Он быстро подходит к Треллу и шепчет ему на ухо. Я понимаю, что игра вот-вот закончится.
Трелл энергично кивает, а затем снова поворачивается к Кастену. Кажется, он так наслаждается тем, что собирается сказать, что у него буквально текут слюнки. Он говорит самым низким голосом: «Ваша честь, мне сообщили, что в этом сообщении нет ни капли правды». Рузвельт говорил менее драматично, когда объявлял о нападении на Перл-Харбор.
Едва Трелл закончил говорить, как голова Кастена, как и всех остальных голов в зале суда, повернулась в мою сторону.
Я пожимаю плечами, словно я невинный наблюдатель. «Я так же удивлён, как и вы, судья. СМИ в этом городе выходят из-под контроля».
Он, конечно, не верит. «Это странное поведение даже по вашим меркам».
Конечно, он не знает моих стандартов, но сейчас не время его просвещать. Я пожимаю плечами так сильно, что у меня болят плечи. «Ваша честь, вы же не думаете…»
Он перебивает меня, что, кстати, очень кстати, ведь я не совсем понимал, как закончить предложение. «Закончите своё заключительное слово, а потом я хочу, чтобы оба адвоката были в совещательной комнате. Присяжные проигнорируют весь этот инцидент».
Я иду к присяжным, качая головой от изумления от такого поворота событий. Посмотрим, проигнорируют ли они это…
«Второе, о чём я хотел с вами поговорить, — это обоснованные сомнения. Если кто-то из вас, хотя бы на мгновение, поверил, что кто-то другой признался в преступлении, в котором обвиняется мой клиент, то у вас должны быть обоснованные сомнения в его виновности».
В кресле Трелла раздаётся выстрел, заставляя его взлететь на ноги. «Протестую! Протестую!»
Он кричит так громко, что мне приходится перекрикивать его присяжным, указывая на Кармен. «Вы не можете быть абсолютно уверены в виновности этого человека и в то же время быть готовыми поверить, что это сделал кто-то другой!»
«Возражение! Возражение!» Этот Трелль — настоящий собеседник. А вот Жан Вальжан никогда не стучал по камням так сильно, как Кастен стучит молотком.
«Судебный пристав, удалите присяжных».
Глядя, как присяжные выходят из зала суда, я знаю, что Кастен собирается меня осудить, возможно, даже с презрением. Я также знаю, что я сын своего отца, и Кастен слишком уважает и дружит с Нельсоном Карпентером, чтобы уничтожить его первенца и единственного ребёнка.
Кроме того, Кармен Эрндес станет свободным человеком в течение часа, что делает этот день очень хорошим.
МОЕ ДЕТСТВО ПОЛНО ПРЕКРАСНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ, по сути, прекрасные воспоминания – это единственные, которые у меня остались. Я поговорил об этом с психотерапевтом, и мы практически сошлись во мнении, что в детстве, должно быть, случались неприятные вещи, но я просто подавлял их в себе. Я спросил его, как долго я смогу подавлять их, и он ответил, что, возможно, вечно. Мне это помогло, поэтому я ушёл с терапии, прежде чем смог всё испортить, и разобраться в своих истинных чувствах.
Это было восемь лет назад. Пока всё хорошо.
Но если одно воспоминание и выделяется среди всех остальных, так это наши с отцом походы на матчи «Янкиз». Мы жили в Патерсоне, где до сих пор находится мой офис. Поездка от нашего дома до стадиона «Янкиз» составляла восемь миль по трассе №4 до моста Джорджа Вашингтона, затем по Кросс-Бронкс до моста Мейджор-Диган и стадиона. Без пробок это занимает около двадцати пяти минут, то есть в реальной жизни это занимает около полутора часов. Но меня это не волновало, потому что я знал, что в конце пройду через туннель и выйду на свои места, и увижу самое прекрасное зрелище в мире. Внутренний двор стадиона «Янкиз».
Зелёный цвет этого инфилда был и остаётся не похожим ни на один другой цвет. Можно купить коробку с полумиллионом карандашей Crayola и всё равно не приблизиться к этому цвету. На его фоне выделяется сдержанный загар грунтовой части инфилда, которая после полива становится насыщенно-коричневой. Их работа, забота о домашнем поле «Янкиз», — тяжёлое, но благодарное бремя, с которым они справляются безупречно.
Сегодня я увижу этот инфилд, ведь у нас с отцом билеты на игру. Как всегда, я забираю его из дома и отправляюсь на стадион. Поездка туда такая же восхитительная, такая же полная предвкушения, как в молодости. Разница лишь в том, что за рулём я, что не может быть правильно, ведь когда мы едем на матчи, мне снова восемь.
Но мы доберемся туда, припаркуемся на нашем специальном месте, которое вытащит нас после игры быстрее, чем кто-либо другой, мой отец станет моим «папой», и все будет в порядке с миром.
Сегодня «Янкиз» играют с «Ред Сокс». Раньше я ненавидел «Ред Сокс», как и «Ориолс», и «Индианс», и «Уайт Сокс», и всех остальных, кроме игроков в полосатой форме. Но теперь я больше не ненавижу, я слишком высокомерен для этого. Ненавидеть — значит придавать этим командам уровень важности, которого они не заслуживают. Мы пренебрегаем нашими соперниками, мы не ненавидим их. Они этого не достойны.
Наши места – ложи на уровне поля, третий ряд за третьей базой. Если и есть более идеальное пространство в шесть футов, я понятия не имею, где оно находится. Я посасываю мороженое и размышляю, почему еда, продаваемая у лотков, вкуснее, чем та же, что продаётся где-то ещё, когда отец толкает меня локтем и указывает на табло. Ему не нужно ничего говорить: четвёртый иннинг, пора делать ставки.
Не знаю, когда это началось, но, кажется, в раннем подростковом возрасте. Мы с отцом ставили на всё в четвёртом иннинге. Мы ведём учёт ставок; в какой-то момент, кажется, я задолжал ему миллион долларов. Для второкурсника это было тяжёлым бременем, но я отыгрался, и даже больше. Сегодня он должен мне сорок одну тысячу триста пятьдесят пять долларов. У меня всё хорошо.
Трот Никсон выходит на площадку, чтобы сразиться с Роджером Клеменсом. Теперь очередь моего отца делать ставки, потому что он отстаёт. Он просчитывает бесконечные варианты, словно готовит юридическую схватку.
«Спорю на пятьсот долларов, что первая подача будет страйком», — уверенно говорит он.
«Ты в деле», — говорю я без всякой необходимости, ведь все ставки сделаны. Клеменс бросает слайдер в футе от поля. Хорошее начало для меня, но я не склонен к самоуверенности. Четвёртый иннинг может оказаться очень длинным.
«Шестьсот на то, что он сделает удар по базе. Ты даёшь три к одному».
На этот раз я просто киваю, он знает, что он в игре. Никсон выскакивает в центр, Уильямс останавливает Кноблауха и легко справляется. Я торжествующе сжимаю кулак. «Даа ...
Пока мы ждали Гарсиапарру, мой отец сказал: «Я надеялся, что Николь присоединится к нам».
Не сейчас, папа. Тебе следует оставить реальный мир на парковке.
«Мы с Николь разошлись, папа. Ты иногда об этом забываешь». Он также забывает, что, когда я здесь, я снова становлюсь восьмилетней. Как я могу жить с женой, которая живёт отдельно?
«Старик не может надеяться?»
«Старик должен сосредоточиться на игре, потому что я стираю его часы». Я пытаюсь снова его сосредоточить, но мне это дается с трудом.
Он смотрит на свою программу, и я думаю, что, возможно, он вернётся в бейсбол. К сожалению, это не так.
«Судья Кастен рассказал мне о вашей выходке в зале суда».
Ой-ой. Попался, но не отступлю. «Ты имеешь в виду тот трюк, который оправдал моего клиента?»
«Я имею в виду тот, из-за которого тебя могли лишить лицензии».
«Риск стоил того», — парирую я.
«В будущем вам, возможно, стоит заменить риск серьёзной подготовкой», — настаивает он. «Кстати, как у вас дела с апелляцией Миллера?»
«Решение может быть вынесено в любой момент», — говорю я. «Я надеюсь». Папа беспокоится из-за такой мелочи, как смертный приговор в четвёртом иннинге?
«Вы должны понимать, что даже при повторном рассмотрении это дело невозможно выиграть», — говорит он. «Я всё предусмотрел». «Кстати, Гарсиапарра на свободе». Похоже, это сработало, и наши юридические карьеры отошли на второй план. Скоро на кону будет ещё больше фальшивых денег.
«Гарсиапарра нарушит правила на первой подаче. Восемьсот баксов. Девять к двум». Он выглядит довольно уверенным, поэтому я так же уверенно говорю ему, что он в игре.
Клеменс замахивается, и Гарсиапарра делает пас по правой линии поля. Я встаю. Мяч идёт по кривой… по кривой… честно!
«Честный мяч! Честный мяч! Честный мяч!» — кричу я. Ненавижу болеть за что-то против «Янкиз», и все вокруг смотрят на меня с презрением, но во мне кипит дух соперничества. Я торжествующе поворачиваюсь к отцу, а он, как положено, склоняет голову в знак поражения.
«Даже смотреть не можешь?» — ликую я. Но дело не только в этом. В какой-то краткий, ужасный миг я осознаю, что он на самом деле не может смотреть, не может говорить, даже сидеть не может. Он падает, ударяясь головой о перила перед нами, а затем падает на землю, его тело нелепо застревает между сиденьями.
И тут я начинаю кричать, кричать громче, чем кто-либо когда-либо кричал на стадионе «Янки». Кричать громче, чем кто-либо когда-либо кричал на стадионе.
Но мой отец меня не слышит, и мне больше никогда не будет восемь лет.
ТОЛПА НА ПОХОРОНАХ, КАК БУДЕТ, БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА СТАДИОНЕ, но все присутствующие считают своим долгом поговорить со мной, убедить меня, что знали моего отца, и выразить своё сожаление. Это должно было бы меня успокоить. Но это даже близко не помогло.
Само кладбище простирается на многие километры пологих холмов, которые были бы прекрасны и вдохновляли, если бы не бесконечные ряды надгробий. Неужели здесь похоронено так много людей? Испытывали ли их близкие ту же боль, что и я?
Я говорю кому-то, что хочу произнести надгробную речь, но меня страшит сама перспектива. Лори говорит, что мне не нужно этого делать, что никто не будет обо мне плохо думать, если я этого не сделаю. Она права, но я всё равно иду туда. Я смотрю на толпу. Кажется, единственные люди в Америке, которых нет на этих похоронах, — это те, кто лежит под всеми этими надгробиями.
«Каждый из вас знал Нельсона Карпентера по-своему, — начинаю я. — Как и у всех, у него были свои ярлыки, и он носил их с гордостью и достоинством. Для многих он был окружным прокурором, блестящим человеком, беззаветно преданным правосудию и готовым на всё, чтобы обеспечить всем справедливое и беспристрастное отношение в соответствии с законом.
Для многих из вас он был просто другом, и когда у вас был Нельсон Карпентер, вам не требовались другие друзья. Потому что он не просто был рядом, когда вы просили его о помощи; у него было шестое чувство, которое видело вас насквозь, и щедрость, которая могла оказать эту помощь без вашей просьбы.
«Но я знал Нельсона Карпентера как отца, и это делает меня счастливее любого из вас. Потому что его семья была для него всем миром, и, скажу я вам, лучшего мира для жизни не было».
У меня всё время горло словно в тисках, но я не плачу, как и на похоронах матери три года назад. Но я помню, что тогда был отец, с которым я мог разделить боль, и я мог сосредоточиться на его поддержке. Теперь же я один.
Единственный ребенок становится еще более единственным.
Потом я иду к машинам, кивая в знак благодарности оставшимся четырём-пяти миллионам человек, которые только что подошли ко мне. Мне навстречу идёт Филип Гант, сенатор США Филип Гант, будущий будущий тесть.
Филипп был старейшим другом моего отца, и хотя эта дружба всегда казалась мне маловероятной, она была удивительно крепкой и долговечной. Именно их отношения изначально сблизили их детей. Филипп был расстроен, когда Николь ушла от меня; я всегда думала, что ей, должно быть, было труднее сообщить ему эту новость, чем мне.
Филипп доминирует в каждой комнате, где он когда-либо находится, даже в комнатах без стен, среди тысяч людей и холмов, усеянных надгробиями. Когда он подходит ко мне, все остальные словно растворяются в воздухе. Он властно похлопывает меня по плечу. Филипп всё делает властно.
«Великолепная речь, Эндрю. Я знал Нельсона дольше, чем кто-либо здесь, и, должен сказать, каждое сказанное тобой слово было правдой».
Филипп типично, что даже когда он пытается быть любезным, он одерживает верх, на этот раз предполагая, что мне нужно его подтверждение того, что я действительно знал своего отца.
На этот раз он зашёл слишком далеко. «Спасибо, Филипп. Я ценю это», — резко отвечаю я.
«Я разговаривал с Николь, — говорит он. — Она была очень расстроена».
Я киваю, потому что знаю, что это правда: Николь очень любила своего свёкра. Я даже удивлён, что её здесь не было.
«Ужасно, — говорит он, качая головой. — Просто ужасно. Просто дайте мне знать, если я смогу что-то сделать».
Я снова киваю, Филипп садится в лимузин размером с Северную Дакоту, и шофер придерживает ему дверь, когда он садится. Я оборачиваюсь и вижу Лори, которая была великолепна на протяжении всего этого. Она берёт меня за руку и нежно сжимает её.
«Ты в порядке?» — спрашивает она.
«Я в порядке», — лгу я.
Мне не хочется идти домой, поэтому мы идём в спорт-бар «У Чарли». Это мой самый любимый ресторан в мире; да что там, лучший ресторан в мире. На самом деле, каждое блюдо в меню здесь лучше любого другого блюда в любом другом ресторане мира. Некоторые считают, что я переоцениваю «У Чарли». Я считаю этих людей глупыми.
В любом случае, в «Чарли» я чувствую себя как дома, а не дома, поэтому именно здесь я хочу быть. Мы идём к нашей любимой кабинке в углу, рядом с видеовикториной. Заказываем бургеры и пиво, и я начинаю планировать свою жизнь сироты.
Первым делом мне нужно будет вернуться к отцу. Нужно будет разобрать его документы и личные вещи, убедиться, что всё в порядке. Это будет непросто. Лори обещает помочь, но мне хочется всё сделать самой, словно это какой-то обряд посвящения, который мне предстоит пройти.
Вскоре мы уже смеёмся и шутим, хотя каждые несколько минут меня мучает чувство вины за то, что я смеюсь и шучу. Но мы наслаждаемся обществом друг друга, и это приятно.
Мы с Лори спим вместе всего две недели, всего четыре раза. Каждый раз был лучше предыдущего, и первый раз был неплохим. У неё голубые глаза, которые, как она утверждает, на самом деле зелёные, и когда смотришь в них, кажется, что ты находишься на прекрасном пляже в прекрасный день и пьёшь чудесный напиток с зонтиком.
Она также лучший следователь из всех, кого я знал: умная, жёсткая и непреклонная, по крайней мере, когда ей не мешает её честность. Она бывший полицейский, а я юрист, что, вероятно, объясняет, почему я считаю всех своих клиентов невиновными, а она — виновными. В этом разница между юридическим факультетом и полицейской академией. Мы преодолеваем этот разрыв, соглашаясь с тем, что все клиенты имеют право на наилучшую возможную защиту.
Я долго колебался, прежде чем позволить отношениям с Лори перейти в сексуальную, не говоря уже об эмоциональную плоскость. Я женат на Николь с двадцати трёх лет, и до этого я не был настоящим энтузиастом, поэтому даже после расставания я чувствовал, что изменяю ей, находясь с другой женщиной.
Я также опасался смешивать приятное с полезным, понимая, к каким трудностям это может привести. Но главная причина, по которой я не решался переспать с Лори, заключалась в том, что всякий раз, когда я поднимал эту тему, она отвечала «нет». Две недели назад она передумала, и, по совпадению, именно в этот момент я перестал колебаться.
Но сегодня вечером Лори не моя возлюбленная и не мой исследователь. Она моя подруга, и время, проведённое с ней у Чарли, приносит мне утешение. Она отвозит меня домой, останавливаясь около девяти. Я живу во Франклин-Лейкс, престижном пригороде примерно в получасе езды к северо-востоку от Нью-Йорка. В каждом доме, включая мой, ухоженные газоны и идеально ухоженные цветы, за которыми мы, живущие здесь, не ухаживаем. Я никогда не проверял, но во Франклин-Лейкс, пожалуй, самое большое количество садовников на душу населения в Соединённых Штатах.
Чего здесь нет, так это ощущения настоящего района, по крайней мере, того, что я помню. У меня с соседями отношения на уровне «махания рукой»; это пригородный аналог отношений, основанных на кивке головы и лифте, для тех, кто живёт в многоэтажках.
«Хочешь войти?» — спрашиваю я.
«Не думаю, что стоит. Думаю, тебе нужно побыть одному».
Я не спорю, потому что мы оба знаем, что она права: ее пребывание сегодня вечером было бы неправильно для нас обоих.
Хорошо, что Лори не приходит, потому что, когда я захожу в дом, Николь сидит на кожаном диване в кабинете, гладя Тару и ожидая меня.
«Привет, Энди».
«Николь…» — самый умный ответ, который я могу придумать.
«Я слышал о Нельсоне… Я был в Сиэтле, навещал бабушку… Я приехал сюда так быстро, как только мог… О, Энди…»
Она подходит и обнимает меня, хотя мне от этого неловко. Интересно, чувствует ли она то же самое, но никаких признаков не видно. Честно говоря, я не думаю, что Николь когда-либо позволяет себе чувствовать себя «неловко». Чувство неловкости просто заставит её чувствовать себя неловко, поэтому она просто избегает этого.
«Он был по тебе без ума», — говорю я, движимый внезапным желанием заставить ее почувствовать себя лучше.
«И я чувствовала то же самое по отношению к нему. Ты в порядке?»
«Я держусь. Я еще не уверен, что до меня дошло окончательно».
Она всё ещё обнимает меня, и это одно из самых долгих объятий в моей жизни. И нет никаких признаков того, что это скоро закончится.
«Энди, я думал… даже до этого… я не хочу просто так сдаваться».
Я не могу подобрать слов, что для меня необычно, и это продолжается довольно долго. Неловкое молчание заставляет её разорвать объятия.
«Теперь твоя очередь что-то сказать», — говорит она, хотя я это и так знала.
Я стараюсь изо всех сил. «Николь, мы живём раздельно уже полгода. За это время я так и не стал известным корпоративным юристом и не решил баллотироваться в Конгресс».
«Энди…»
«И я всё ещё представляю людей, которые считают Бифа Веллингтона рестлером. Короче говоря, я больше не тот, кого вы, похоже, хотите».
«Так что, может быть, я попробую измениться. Стоит попробовать, правда?»
Я не уверен и говорю ей об этом. Она воспринимает это как уверенное «да».
«Поэтому я подумал, что мы могли бы начать встречаться… поужинать вместе или что-то в этом роде?»
«Хочешь начать встречаться?» — спрашиваю я. «Что случилось, ты не можешь найти никого, кто бы отвёл тебя на выпускной?» Это звучит грубо, а звучит мило.
«Энди, давай начнем сначала». Она снова обнимает его, на этот раз одни части тела трутся о другие.
«Мне что, купить тебе бутоньерку?» Я уже открыто перешла на жеманство. Даже Тара выглядит отвращённой.
Никто никогда не обвинял меня в том, что я надёжная опора, особенно Николь. Думаю, мы попробуем. Это был бы хороший день для моего отца.
ДОМ, В КОТОРОМ Я ПРОЖИЛ(А) ПЕРВЫЕ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ ЖИЗНИ, РАСПОЛАГАЛСЯ НА 42-Й УЛИЦЕ В ПАТЕРСОНЕ, ШТАТ НЬЮ-ДЖЕРСИ. Это имеет большое значение, учитывая характер развития ПАТЕРСОНА. В центре города есть экономически неблагополучный район, где преобладает афроамериканское население. Далее идут улицы с номерами от 1 до 42, заканчивающиеся у реки Пассеик. Именно там, где должна была бы проходить 43-я улица.
Чем выше номер улицы, тем дороже и привлекательнее дома. Годами почти все жители улиц выше 20 были белыми. Однако постепенно афроамериканцы начали подниматься «вверх» — к середине 20-х, затем к началу 30-х и далее к небесным 40-ка. Белые же затем переезжали ещё выше, опасаясь, что смешение рас в районе снижает стоимость их жилья.
Если взглянуть на общую картину, то казалось, будто белых гнали к морю, в данном случае к реке, и что в конце концов она расступится, позволив им бежать в пригороды. Они так и сделали, толпами, и теперь в Патерсоне преобладают афроамериканцы. Дома выглядят точно так же, но люди выглядят иначе.
Я очень горжусь тем, что мои родители не последовали за толпой за реку, но мне немного стыдно, что я это сделал. Но я люблю этот дом и этот район, и ещё больше люблю своих родителей за то, что они не бросили его.
Я подъезжаю к дому, Тара сидит на переднем сиденье и смотрит в окно на окрестности, словно подумывает о покупке недвижимости. Мы подъезжаем к дому, теперь уже без семьи, и я делаю глубокий вдох, направляясь к нему. Мы поднимаемся по ступенькам, где я покрыл себя славой, играя в ступбол. Мы поднимаемся на крыльцо, с которого я раньше наблюдал за летними грозами, заворожённо наблюдая, как вода с такой силой ударяется о землю, что отскакивает на 15 сантиметров назад.
И вот мы входим в дом. Завяжите мне глаза, и я смогу описать каждый квадратный дюйм дома, перечислить каждый предмет мебели, который когда-либо в нём стоял, но я едва ли смогу вспомнить, как выглядит хоть один дом, в котором я жил с тех пор.
Когда я внутри, боль начинается где-то в животе и продолжает сверлить всё глубже. К тому времени, как я оказываюсь в логове, она достигает неизведанной глубины, но я решаю не поддаваться ей. Моей решимости хватает секунд на восемь, и я начинаю рыдать. Тара тычется носом рядом со мной, давая понять, что любит меня и всегда рядом. Интересно, понимает ли она, насколько это помогает; я верю, что понимает. Сила собачьей любви поразительна.
Я беру себя в руки и начинаю. Отец хранил всё в четырёх картотечных шкафах в своём кабинете, и следующие три часа я разбираю бумаги и документы. Всё кажется мне характерно простым и организованным; отец никогда бы не допустил иного. Мой невысказанный (даже себе) страх найти что-то тревожное (старое любовное письмо к любовнице?) вскоре сменяется лёгкой скукой, пока я продираюсь сквозь материал.
Кажется, я помню, что на чердаке много всего, поэтому беру стремянку и поднимаюсь туда. Там пыльно; это место явно не часто посещалось. Там стоят коробки со старыми бумагами, книгами, фотографиями и памятными вещами, и я невольно теряюсь в них. С уколом вины я понимаю, что не вела хронику своей жизни, а затем с грустью понимаю, что никто этого не заметит.
Многие из увиденных мною предметов пробуждают старые воспоминания, хотя некоторые из них появились буквально задолго до моего времени. Есть пожелтевшая газетная вырезка с того дня, как мой тринадцатилетний отец поскользнулся в трещине льда в местном пруду, а также фотография Филиппа, промокшего насквозь после того, как он героически вытащил его. Этот случай отец рассказывал мне, наверное, раз шесть; он искренне считал, что Филипп спас ему жизнь. Удивительно, но я никогда не слышал, чтобы Филипп упоминал об этом, хотя это, безусловно, добавило бы блеска его политической карьере.
Я беру фотографию родителей на пляже. Меня поражает, как комфортно они выглядят вместе; я не помню времени, когда всё было иначе. Глядя на их молодость, кажется удивительным, что их больше нет, или даже то, что они вообще когда-то существовали в таком виде.
Фотография в рамке, и когда я пытаюсь вернуть её на место, я вижу, что за ней что-то спрятано. Я открываю рамку и достаю другую фотографию: четверо мужчин, держась за руки, улыбаются и смеются, позируя перед камерой. Всем мужчинам, кажется, чуть больше двадцати, и мой отец — один из них. На подъездной дорожке позади них стоят две машины 1960-х годов: одна повёрнута к камере боком, другая — к ней.
Чёрно-белый снимок был сделан ночью, и молодые люди выглядят весёлыми, возможно, пьяными. На заднем плане — деревья и большой, подстриженный газон, но место съёмки мне не знакомо.
Я собираюсь положить фотографию на место, потом внимательно всматриваюсь и снова её беру. Один из мужчин похож на молодого Виктора Маркхэма, очень богатого и влиятельного местного промышленника. Я никогда не встречался с Маркхэмом, но девушка его сына – та самая молодая женщина, за убийство которой много лет назад был осуждён мой клиент, Уилли Миллер. Хотя изначально обвинением по этому делу занимался мой отец, я до сих пор не знал, что он знал Виктора Маркхэма в молодости. Странно, что он об этом не упомянул.
Именно дело Миллера наконец вырывает меня из дома. Я кладу фотографию в карман и ухожу. Сегодня днём мне нужно съездить в тюрьму к своему клиенту, чтобы рассказать ему о происходящем. Именно ему вполне может быть сделана смертельная инъекция, так что, думаю, он имеет право знать.
Отвезя Тару домой, я отправляюсь в тюрьму, которая находится примерно в двадцати пяти минутах езды от Патерсона, недалеко от аэропорта Ньюарк. Место это кажется садистским, ведь заключённым приходится постоянно слушать, как те, кто живёт на свободе, буквально взмывают в небо. Должно быть, это делает их существование в клетке ещё более тесным. С другой стороны, им никогда не приходится питаться едой из самолёта.
Посещение камер смертников – это то, к чему я, пожалуй, никогда не привыкну и никому не рекомендую. Первое, что я замечаю, первое, что я всегда замечаю, – это то, как здесь чисто. Какая ирония. Людей, содержащихся здесь, считают отбросами общества, недостойными даже жизни, но их «дом» поддерживают в чистоте с таким рвением, с каким не сравнится даже Диснейленд.
Это место кажется совершенно серым, словно я смотрю на него чёрно-белыми глазами. Зловоние безнадёжности витает повсюду; оно напоминает приют для животных, в котором я нашёл Тару. Все сидят в клетках, просто ждут смерти, зная, что никто не придёт и не освободит их.
Я прохожу процедуру регистрации и жду, пока охранник Дэнни не придёт и не отведёт меня в тюремный блок. Мы с Дэнни уже хорошо знакомы, и меня поражает его способность сохранять чувство юмора в такой обстановке. Он, конечно, не Джерри Сайнфелд, но ничего.
Мы идём по коридору, по обе стороны которого расположены камеры, прямо как в кино, и заключённые отпускают язвительные замечания в адрес юридической профессии в целом и меня в частности. Ничто из этого не лестно, а некоторые просто жестоки.
Дэнни это забавляет. «Они уже неплохо тебя узнают».
Я просто киваю и иду быстрее; мне не до шуток.
Меня наконец привели в камеру Вилли Миллера, небольшой железный ящик, где он провёл последние семь лет. Он очень мускулистый и поддерживает себя в отличной форме благодаря тренировкам. Мне не хватает дисциплины, чтобы заниматься спортом, хотя я знаю, что это поможет мне прожить долгую и здоровую жизнь. Вилли вот-вот казнят, а он не пропускает ни дня.
Вилли не замечает моего появления, пока я не вхожу в камеру, и этот раз не исключение. Я жду, когда Дэнни откроет дверь, но вместо этого он приезжает и ставит металлический стул у входа в камеру.
Я озадачен и недоуменно смотрю на него. Он объясняет: «Никакого прямого контакта с посетителями за последние два месяца». Он имеет в виду оставшееся время жизни Вилли, и я, от лица Вилли, крайне раздражен.
«Меня обыскали и пропустили через металлоискатель. Ты боишься, что я подсуну ему зубы, чтобы он мог перекусить решётку?»
«Правила есть правила, Энди».
Я вижу, что ему плохо, и мне тоже стыдно, что я его расстроила. Но я продолжаю, потому что Вилли чувствует себя хуже всех.
«Ты уверен? Правила есть правила?»
"Это верно."
«У тебя есть ручка? Потому что я хочу это записать. „Правила есть правила“», — повторяю я. «Какая замечательная фраза. Ничего, если я буду пользоваться ею на коктейльных вечеринках?»
Ему не до моих бредней. «Позови, если понадоблюсь», — говорит он и уходит.
Я поворачиваюсь к Вилли, который лежит на своей койке во всю длину дома, то есть в двух метрах от меня. «Как дела, Вилли?» Вопрос невинный, но он нажимает на кнопку.
Он встаёт и идёт ко мне, бросая вызов. На мгновение я рад, что Дэнни не пустил меня в камеру.
«Какая, чёрт возьми, разница? Думаешь, в следующем году кто-нибудь скажет: «Интересно, что чувствовал Вилли за пятьдесят семь дней до того, как его прикончили?»
«Что же такого чертовски раздражительного в камерах смертников?»
Вилли смотрит на меня какое-то время, а потом начинает смеяться. Странно, но я знал, что он так и будет. Я знаю Вилли и люблю его, к тому же, я считаю его таким же невиновным, как и остальные мои клиенты.
«Чувак, ты псих, понимаешь? Конечно, если бы у меня был адвокат, а не псих, меня бы здесь не было».
Это стало привычным рефреном, и я отвечаю тем же. «Надо ли напоминать вам, что я не был вашим адвокатом, когда вас сюда отправили? Я просто занимался вашей апелляцией. Небольшой, но важный момент».
Вилли оглядывает камеру. «Ты, кажется, не очень привлекателен», — логично отвечает он.
«Это потому, что Верховный суд стал настоящей занозой в заднице в этой области».
«Еще одна белая чушь», — говорит он.
«Вы когда-нибудь слышали о Кларенсе Томасе?» — возражаю я.
«Нет, а за кого он играет?»
Я смеюсь так громко, что звук разносится по коридорам. Вилли чертовски хорошо знает, кто такой Кларенс Томас, он прочитал всё о его деле, включая информацию о том, кто когда-нибудь может вынести по нему решение.
Словно удовлетворившись тем, что рассмешил меня, он сразу переходит к делу. Мы уже это обсуждали.
«Мы получим новый судебный процесс?»
«Решение Апелляционного суда может быть вынесено в любое время».
«Мы победим?»
«Думаю, да», — говорю я. «Но даже если мы его получим, мы всё равно окажемся в дерьме».
«Я снова проиграю?» — спрашивает он.
Я притворяюсь озадаченной. «Проиграть? Кто-то сказал „проиграть“? Знаю, я слышала это слово, просто оно мне незнакомо».
«Сделайте так, чтобы так и оставалось».
Подробности дела Вилли мы, по сути, не обсуждали, поскольку меня волновала только техническая сторона апелляции. Мы рассматриваем ряд аргументов, но наш главный аргумент — тот факт, что одна из присяжных по делу Вилли открыто солгала, скрывая, что её брат был полицейским. Что ещё важнее, этот брат был убит при исполнении служебных обязанностей шесть месяцев назад. Это не располагает к дружелюбному отношению к обвиняемому.
Но если нас ждёт новый суд, нам придётся действовать быстро. Я решаю рискнуть, главным образом потому, что больше не о чём говорить. «Знаешь, тебе придётся помочь мне больше, чем своему предыдущему адвокату».
Он насторожился. «Что, чёрт возьми, это значит? Мне нечего тебе сказать, кроме того, что я ему сказал».
«Это потому, что я еще не начал свои тонкие, проверочные вопросы».
«Почему бы тебе просто не спросить отца? Он был чертовски уверен, что знает всё, что произошло той ночью».
Не так уж редко встречается ситуация, когда приговорённый к смертной казни затаил обиду на прокурора, который его туда отправил, и Вилли открыто говорил о своей ненависти к моему отцу. Из-за этих чувств нам с Вилли потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы установить взаимное доверие.
Он явно не в курсе последних событий, и я не вижу смысла их скрывать. «Мой отец умер на прошлой неделе».
Лицо Вилли отражает его чувства, вернее, отсутствие чувств, когда он услышал эту новость. Ни вины, ни торжества, ничего. «Мне тебя жаль, мужик», — говорит он.
Я киваю в знак благодарности. «Ты готов?»
"Готовый."
«Ладно», — говорю я. «Давайте начнём с самого простого. Вы её убили?»
Я почти никогда не задаю этот вопрос, поскольку, если клиент отвечает «да», мне запрещено позволять ему говорить «нет» на суде. Это называется подстрекательством к лжесвидетельству. Я спрашиваю, потому что знаю, каким будет его ответ. От этого мне не легче.
«Я не имею ни малейшего понятия».
Дальше всё пошло наперекосяк. В ту ночь Вилли был совершенно пьян и ничего не помнил о случившемся. Но он никогда в жизни не совершал актов насилия, за исключением нескольких уличных драк. Он не стал бы, не мог бы убить женщину.
Мы не продвинулись далеко, что сейчас не является большой проблемой, поскольку мы даже не знаем, будет ли когда-нибудь новый суд. Этот разговор лишь подтвердил мне, что Вилли никогда не будет давать показаний ни в одном суде, где я буду его адвокатом. Защита «я был слишком пьян, чтобы вспомнить, сделал ли я это» обычно не приводит к победе.
Спустя ещё двадцать минут безуспешных поисков я отправляюсь домой, где нахожу Николь, готовящую ужин. Это само по себе редкое событие: Николь умеет готовить три вида еды, лучшая из которых — сэндвич с тунцом. Но вот она готовит спагетти, а это значит, что она пытается «изменить себя», а значит, мне придётся есть ужасные спагетти.
За пределами кухни у нас, похоже, всё идёт довольно неплохо. Мы оба понимаем, что пробуем почву, что не способствует спонтанности, но я согласен с её оценкой, что мы делаем успехи. Секса у нас пока не было, что показывает, насколько незначительным был этот прогресс, но, думаю, мы к нему приближаемся.
Если бы у нас не было общего прошлого, не уверен, что мы бы безумно влюбились друг в друга. Но у нас есть прошлое, и я просто не готов от него отказаться. Я ещё не говорил об этом Лори и убеждаю себя, что это потому, что мы с ней не виделись. Я также говорю себе, что ничем ей не обязан, что у нас нет никаких обязательств друг перед другом, но я никак не могу перестать чувствовать себя полным придурком.
НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО МНЕ ПРИШЛОСЬ ЗАГЛЯНУТЬ В ОФИС РОДЖЕРА СЭНДБЕРГА. Роджер известен как «адвокат адвоката», и годами он лично представлял интересы многих ведущих юристов в округе. Они с моим отцом были близкими друзьями двадцать лет, и мой отец доверил Роджеру свою жизнь. Раз уж его жизни больше нет, вот я здесь.
Цель этого визита — обсудить вопросы наследства и ознакомиться с условиями завещания моего отца. Я прихожу на десять минут раньше и начинаю читать один из старых журналов на полке в приёмной. По какой-то причине во всех кабинетах врачей, стоматологов и юристов, где я когда-либо был, есть журналы только четырёхмесячной давности. Куда попадают журналы, когда они впервые поступают? Существует ли некое чистилище для публикаций, в котором они обязаны пребывать, пока информация в них не перестанет быть актуальной?
Я беру в офисе последний номер журнала Forbes, шестимесячной давности
Дверь кабинета Роджера открывается, и он выходит мне навстречу. Роджер — очень представительный мужчина с доброй улыбкой и мягкими манерами. Он — воплощение невозмутимости — ловкий трюк, который ему удалось провернуть, ведь он был женат пять раз. У меня был только один неудачный брак, и я совершенно расстроен.
«Извини, что заставил тебя ждать, Энди».
Роджер жмёт мне руку, а потом обнимает, как на похоронах. Я не большой любитель объятий, но обнимаю его в ответ.
"Без проблем."
Мы обмениваемся любезностями о его жене и детях, которых я смутно знаю, и он расспрашивает о моей практике. Я коротко рассказываю о ней, и тут его взгляд начинает стекленеть. Уголовное право — не для Роджера.
Мы заходим в его кабинет, и он предлагает мне сесть на диван. Он подходит к столу и начинает собирать документы, которые собирается мне показать. Он обращается с юридическими документами, как дилер в Лас-Вегасе с картами… плавно, без лишних движений.
«Роджер, прежде чем мы начнём, я хочу тебя кое о чём спросить. Мой отец когда-нибудь упоминал, что знал Виктора Маркхэма?»
Он, кажется, удивлён вопросом. «Конечно, разве вы не помните? Он вёл дело об этом убийстве несколько лет назад… когда в том баре убили молодую женщину. Полагаю, жертвой была девушка сына Маркхэма».
«Знаю. Я занимаюсь апелляцией».
«Правда? Твой отец это знал?»
Я киваю. «Определённо. Он это поощрял».
«Во всяком случае, насколько мне известно, именно так Нельсон познакомился с Виктором Маркхэмом», — говорит он.
«Я говорил о гораздо более раннем времени. Почти сорок лет назад. Я почти уверен, что это был один из людей на фотографии, которую я нашёл на чердаке. Папа тоже был на фотографии».
«Он никогда мне об этом не говорил. Но, видимо, я многого о твоём отце не знал».
Роджер только что поджёг фитиль, и всё, что мне остаётся, — ждать, пока он доберётся до динамита и взорвётся. Он не отпускает подобных комментариев, если ему не нужно сказать мне что-то важное. У меня возникает твёрдое предчувствие, что мне это не понравится. Я точно знаю, что боюсь этого, поэтому делаю такой глубокий вдох, что в комнате почти не остаётся воздуха.
«Что вы имеете в виду?»
Он смотрит мне прямо в глаза. «Я был очень удивлён суммой денег в наследстве твоего отца. Очень удивлён».
Пора выдохнуть; я с облегчением узнал, что дело в деньгах. Мне вполне комфортно, и мне, честно говоря, не нужно жить на наследство. Но я всё ещё удивлён.
«Правда? Папа всегда был очень осторожен с деньгами».
Он кивает. «Так оно и было».
«Сколько осталось, Роджер?»
Он делает глубокий вдох и нажимает на детонатор. «Двадцать два миллиона долларов».
«И мелочь», — зачитывает он газеты. «Четыреста тридцать две тысячи пятьсот семьдесят четыре доллара мелочью».
Мой разум сразу же регистрирует три варианта, перечисленные в порядке убывания вероятности. Во-первых, Роджер совершил ошибку. Во-вторых, Роджер шутит. В-третьих, я богат! Я богат! Я богат!
Я встаю, сам не зная почему. «Не может быть, Роджер. Это заманчивая мысль, но это просто невозможно».
«Вы понятия не имели, что у него такие деньги?»
«Он этого не сделал», — твёрдо отвечаю я. «Я знала, что за эти годы он сделал несколько удачных вложений, но не так. Он бы мне сказал. Он бы увеличил мне карманные деньги».
«Не знаю, что сказать, Энди. Но это всё правда».
Ноги, кажется, подкашиваются, и я снова падаю на диван. Роджер приносит мне книги и внимательно изучает каждый их сантиметр, и в этом нет никаких сомнений. Я действительно богат.
Источник этих денег пока неясен, но, похоже, это не результат каких-то особенно продуманных инвестиций. Деньги вложены в долгосрочные муниципальные облигации, не облагаемые налогом, и приносят гораздо меньший процент, чем могли бы.
Всё это кажется мне бессмысленным, поэтому я решаю провести расследование и принимаю логичное решение назначить своего следователя. Я звоню Лори из кабинета Роджера и рассказываю ей о том, что мне удалось узнать, и о размерах своего богатства.
«Ты вдруг стал гораздо привлекательнее, ты такой очаровательный красавчик», — восторженно говорит она.
Поскольку я не рассказал ей о Николь, сейчас, похоже, неподходящее время для сексуальных/романтических шуток. Поэтому я этого не делаю, а она обещает быстро разобраться во всём этом. Не сомневаюсь, что она это сделает.
Вернувшись домой, я рассказываю Николь эту новость, и её удивление не уступает моему. Отцу вряд ли кто-то стал бы хранить такую важную тайну от своей семьи, и, полагаю, моя мать тоже была в неведении. Она была биологически неспособна хранить секреты; она бы рассказала мне об этом без всяких подсказок.
Обычно у меня нет проблем со сном. Моя способность мгновенно засыпать — это благословение, которое я никогда не принимал как должное. Но сегодня я полночи ворочаюсь с боку на бок.
У меня даже нет Тары в постели, чтобы погладить её; после возвращения Николь Тара вынуждена спать на одеяле на полу. Я мог бы погладить Николь, но она, возможно, придаст этому больше значения, чем следовало бы. Поэтому я просто лежу с открытыми глазами, уставившись в потолок. Должно быть, стать сиротой, мужем и мультимиллионером за одну неделю — это меня, должно быть, напрягает.
На следующее утро я впервые после похорон иду в офис. Придя, я застаю свою секретаршу-администратора Эдну за разгадыванием кроссворда. Эдне шестьдесят шесть, и она с гордостью и часто заявляет, что работала каждый день с самого детства, но за пять лет работы на меня она не проработала ни одного настоящего дня. Если вы думаете, что я сейчас ей это скажу, вы не знаете ни её, ни меня.
У Эдны, если верить её словам, одна из самых больших семей в Соединённых Штатах. Нет ничего, что можно было бы упомянуть – будь то опыт, профессия, талант, недуг… всё… что бы не было у кого-то из членов семьи Эдны. Единственное, что их объединяет, – это то, что все постоянно советуют Эдне не работать. Если бы я мог поговорить с ними всеми, а для этого потребовалась бы площадка размером со стадион «Янки», я бы заверил их, что их советы приняты во внимание. Эдна много чем занимается, но работа – не одно из них.
Но что бы ни говорили об Эдне, она – величайший талант кроссвордистки, когда-либо рождённый этой страной. Это поразительно: она может разгадать головоломку
Я прихожу пораньше и пытаюсь расслабиться, что для меня означает хороший баскетбол на носках. Беру пару свёрнутых носков (некоторые хранятся в офисе специально для этого) и бросаю мяч в выступ над дверью. Приходится делать вид, что веду мяч, поскольку свёрнутые носки не отскакивают, и придумываю игры, в которые можно играть.
Прямо сейчас я нахожусь в центре напряженной игры, ситуация становится еще сложнее из-за того, что я также выполняю функции комментатора.
«Карпентер делает ложный бросок, время на бросок выключено, игровое время истекает, его товарищи по команде освободили площадку, освободив ему место… Карпентер любит наносить последний бросок… два броска сравняют счёт, три — выиграют. Болельщики вскочили на ноги».
Эдна наблюдает за этим без видимых эмоций, не впечатлённая моим мастерством, ведь она уже рассказывала мне, что баскетбол носками изобрёл её дядя Ирвин. Дверь открывается, и входит Лори с огромным арбузом в руках. Даже это не мешает мне сосредоточиться.
«Карпентер отступает, на часах три. Он разворачивается, прыгает, стреляет… и попадает!» Выстрел действительно улетел, но я ещё не закончил. Я жду несколько мгновений, чтобы добиться эффекта.
«И фол!»
Я подхожу к своему несуществующему противнику и врезаюсь прямо в его несуществующее лицо.
«В лицо, сосунок! В лицо!» — рычу я.
Лори наконец-то удалось поставить арбуз на стол, и она поворачивается ко мне и моему воображаемому противнику: «Кажется, ты его запугал».
«Её. Я её запугал», — говорю я. «Я совмещаю спортивные и сексуальные фантазии. Это экономит время».
Лори, как всегда, оглядывает офис, и на ее лице отражается недовольство тем беспорядком, который я устроил.
«Это свалка», — говорит она довольно точно.
«Так вот почему ты принёс арбуз весом в 400 фунтов? Чтобы придать помещению более престижный вид?»
Мы оба знаем, что Софи, хозяйка фруктового киоска внизу, отдала нам арбуз в качестве частичной платы за защиту сына. Я бы предпочёл персики, но сейчас ещё не сезон.
«Когда-нибудь вам, возможно, захочется принимать оплату настоящими деньгами. Хотя, несмотря на ваше богатство, вам это не нужно».
Это меня настолько заинтересовало, что я отложила мяч. Я иду к ней, по пути задавая вопросы.
«Ты деньги проверял? Откуда он их взял? Они действительно мои?»
«Да. Я не знаю. Да».
Я сосредотачиваюсь на негативе. «Ты не знаешь, откуда он это взял?»
Лори достаёт диетическую газировку из маленького холодильника и открывает крышку, прежде чем ответить. «Верно. Но я знаю,
Теперь всё плавно перешло от очень странного к совершенно нелепому. Тридцать пять лет назад моему отцу было чуть больше двадцати пяти, и он учился на юридическом факультете. Как, чёрт возьми, он смог раздобыть два миллиона долларов?
Лори продолжает: «Это становится ещё более странно. Он ни разу не притронулся к облигациям за все эти годы. Основной долг просто рос за счёт процентов».
«Но он любил играть на фондовом рынке. Выйдя на пенсию, он целыми днями сидел у телевизора и смотрел, как по экрану бегает эта дурацкая тикерная стрелка».
Она качает головой. «Не с такими деньгами. Брокерской конторе было приказано никогда не предлагать новые инвестиции… им даже велели никогда ему не звонить… делать вид, что денег не существует».
«Вы говорили с ними?»
Она кивает. «Не те люди, что были там тогда, но инструкции были переданы, и никто их не оспаривал. Ни один человек там никогда не говорил с твоим отцом о деньгах».
«Мне нужно выяснить, откуда он его взял».
У Лори есть раздражающая привычка выдавать информацию по частям, и сейчас она продолжает выдавать её по частям. «Сюжет закручивается. Согласно брокерским записям, это был всего лишь один кассовый чек… так что отследить его с этого конца невозможно».
Это невероятно раздражает, поэтому следующие десять минут я провожу с Лори, обсуждая, как получить больше информации. Мы вместе приходим к выводу, к которому она уже пришла: единственный способ узнать больше — это вспомнить жизнь моего отца.
Лори считает, что мне следует бросить это дело, что дальше ничего не получишь. Невысказанное беспокойство заключается в том, что есть что-то, что можно потерять, что мой отец совершил нечто настолько неблаговидное, чтобы получить эти деньги, что он не мог заставить себя никому об этом рассказать или даже прикоснуться к ним тридцать пять лет.
Перспектива пойти дальше пугает, но у меня нет выбора. Я не хочу чувствовать, что не знал большую часть своего отца, хотя факты явно свидетельствуют об обратном. Мы обсуждаем, как действовать дальше, и я думаю, что хочу взять инициативу в свои руки, а не Лори.
Звонит телефон, и мы ждём, когда Эдна ответит. К четвёртому звонку становится ясно, что она не ответит; 48-й номер по горизонтали, должно быть, требует от неё всей её немалой концентрации. Я поднимаю трубку, и меня шокирует голос клерка судьи Хендерсона. Хэтчет хочет поговорить со мной по делу Миллера. Это может означать только одно: решение Апелляционного суда уже вынесено.
Я хватаю куртку и направляюсь к двери, но Лори идёт рядом и спрашивает, будем ли мы ужинать сегодня вечером. Наступает момент истины, и я чуть не подавилась языком.
«Лори… Николь вернулась в город… мы… ситуация…» Сами слова, когда их произносят, звучат еще более нелепо, чем на бумаге.
В её тоне сразу же появляется вызов: «Говори, Энди. Николь вернулась в город, и что это значит?»
«Я не уверен. Часть меня говорит, что всё кончено, а часть — что нужно посмотреть, к чему это приведёт».
«И ты думаешь, я буду торчать тут, пока твои части дерутся? Забудь об этом, Энди».
«Я знаю, это трудно… но если ты просто попытаешься понять…» Я умираю, а она не подает виду, что собирается отпустить меня.
«О, я понимаю. Я понимаю, что твоя жена, та самая жена, которая тебя бросила, решила дать тебе второй шанс, и ты им хватаешься. Что ж, ты можешь пройти этот сложный путь и без меня».
Я начинаю болтать ещё, но она пренебрежительно замечает, что Хэтчет Хендерсон не любит, когда его заставляют ждать. Её слова одновременно и правда, и акт милосердия, и я могу уйти, сохранив остатки достоинства.
Хотя я иду не в зал суда, а только в кабинет судьи, я решаю не злить бога суеверий и останавливаюсь у газетного киоска Кэла Морриса. Я уже купил сегодняшнюю газету, поэтому беру «
Судья Уолтер Хендерсон, более известный как Хечет Хендерсон, — крупный, внушительный мужчина, который поддерживает форму, придерживаясь безуглеводной и безжировой, полностью юридической диеты. Он терроризирует всех, кто предстаёт перед ним, хотя меня — меньше, чем большинство. Я развил в себе способность отстраняться и смотреть на него как на карикатуру на «злого судью», и обычно моя реакция — веселье. Он инстинктивно это чувствует, и это сводит его с ума.
Хэтчет наотрез отказывается участвовать в светских беседах, составляющих основу социальных отношений между нормальными людьми. «Привет» для него — бессмысленная и бесполезная болтовня; каждое слово, которое он произносит или позволяет себе услышать, должно нести информацию. Сейчас меня это устраивает, потому что я жду именно информации. Я узнаю, умрёт ли Вилли Миллер или ему предоставят новый суд.
Секретарь Хэтчета проводит меня в его покои, которые славятся своей темнотой. Шторы задернуты, и Великий читает дело за своим столом в скудном свете настольной лампы.
Он не поднимает глаз, но знает, что я рядом. Он также знает, что я знаю правила игры: стоять как идиот и ждать, пока он заговорит. Это может продолжаться долго, и в этот раз это продлилось десять мучительных минут.
Наконец он говорит, не поднимая глаз: «Говори».
Теперь я могу свободно открыть рот. «Рад снова вас видеть, судья».
«Мне жаль твоего отца». Для него это удивительный порыв человечности.
«Спасибо», — отвечаю я.
«Лучший парень. Лучший парень», — он буквально хвастается. «Один из лучших».
«Спасибо», — снова отвечаю я.
«Ты уже это говорил», — Хэтчет снова в роли. «Решение будет вынесено сегодня апелляционным судом. Твое дело будет пересмотрено».
Вот и всё. Вилли спасён, по крайней мере, на время. Топор произнёс это с таким безразличием, что это застало меня врасплох, хотя, конечно, я ничего другого и не ожидал.
Я буду скромен в этом вопросе. «Это хорошие новости. Это правильное решение».
«Чушь собачья».
Я согласно киваю. «Это другой взгляд на ситуацию».
Он снимает очки и смотрит на меня, всматриваясь в темноту. Это плохой знак. Возможно, обо мне больше никогда ничего не услышишь.
«Вас отправили на пересмотр дела по формальности». Он произносит «формальность» с таким презрением, что стискивает зубы. Выговаривает «формальность», но, пожалуй, не буду на это указывать. Лучше просто послушаю.
«В суде вам понадобится гораздо больше доказательств, — продолжает он. — Улик было достаточно, чтобы осудить Миллера десять раз подряд, и это не изменится».
«Ну…» — начинаю я.
«Чушь собачья». Интересно, откуда он знал, что я собирался сказать?
Твой отец хорошо поработал, ведя дело, но Даффи-чёрт возьми, Дак мог бы прижать Миллера. И твои судебные выходки, если ты будешь настолько безумен, чтобы рискнуть получить неуважение к суду и попробовать их, не помогут.
Вопрос зреет у меня на языке, но я не решаюсь задать, потому что боюсь ответа. Ничего не могу с собой поделать. «Судью назначили?»
«Ты смотришь на него», — говорит он с явным удовольствием.
«Замечательно», — лгу я. Если не считать того, что мне только что свалили двадцать два миллиона долларов, а казнь моего клиента в ближайшее время не предвидится, эти пару дней выдались тяжёлыми.
«Знаешь, — говорит он, — есть люди, которые за моей спиной называют меня Топором Хендерсоном».
«Нет!» — я в шоке. «Зачем им это?»
«Потому что я отрезаю яйца адвокатам в своем зале суда, которые меня бесят».
«И вам следует это сделать».
«Судебное разбирательство назначено на четыре недели. Я хочу, чтобы ваши ходатайства были поданы в течение десяти дней».
Это просто неприемлемо. Четыре недели — это слишком мало. Мне всё равно, пусть его называют Топором, я не позволю ему вытирать о меня ноги. «Судья, мне нужно больше времени. Подготовка займёт…»
Он перебивает меня: «У тебя четыре недели».
Я уже вне себя от злости. Этот мудак ни за что не ввяжет меня и моего клиента в это. «Четыре недели», — киваю я.
Я понимаю, что Хэтчет снова смотрит на бумаги на своём столе. Он фактически отмахнулся от меня.
«Приятно было пообщаться, судья». Он не отвечает; я перестал существовать. Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и ухожу, закрыв за собой дверь. Я не прощаюсь. Это его научит.
Моя следующая остановка — в тюрьме, чтобы лично сообщить Вилли хорошие новости. Это первый из таких визитов, которого я ждал с нетерпением, хотя уже начинаю сосредотачиваться на том, насколько сложным будет этот судебный процесс.
По дороге в камеру Дэнни спрашивает, есть ли у меня новости об апелляции Вилли. Он, очевидно, чувствует, что есть.
«Я действительно хочу сначала поговорить об этом с Вилли», — говорю я.
Он кивает. «Понимаю. Надеюсь, его снова будут судить».
Я просто киваю, всё ещё уклончиво. Мне кажется, было бы предательством по отношению к Вилли рассказать об этом кому-то ещё, прежде чем я расскажу ему.
Дэнни продолжает: «Я не всегда сочувствую заключённым, понимаешь? Но мне нравится Вилли. Я не знаю, что он сделал или не сделал, но я сужу о них по тому, как они себя чувствуют здесь. И мне нравится Вилли».
Вилли ждёт меня, но пытается вести себя безразлично. У него не очень получается, но это неважно. Я сразу перехожу к делу.
«Мы услышали решение Апелляционного суда. Мы добились повторного рассмотрения дела».
Вилли словно вздрагивает, когда слышит это. Я нервничал, ожидая, что скажет мне Хэтчет, а я всего лишь адвокат. Вилли слушал, чтобы узнать, выживет он или умрёт. Он будет жить, по крайней мере, пока. Не представляю, как бы я себя чувствовал, если бы мне пришлось сказать ему, что апелляция отклонена. Не знаю, как бы я это сделал.
Я звоню Лори и сообщаю ей хорошие новости. Мы договариваемся встретиться следующим утром в восемь часов в моём кабинете. За следующие четыре недели предстоит выполнить работу примерно на три месяца, и Лори будет отвечать за большую её часть. Она не упоминает Николь или нашу с ней ситуацию, но и не шепчет милые глупости в трубку. Это будут самые длинные и самые короткие четыре недели в моей жизни.
У НИКОЛЬ И ДИ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ПЛАНЫ НА УЖИН. Я всё ещё чувствую вину перед Лори, поэтому мщу Николь, ведя её в спорт-бар, где никогда не был. Раз она не жалуется на мой выбор, это показывает, как сильно она старается.
Из спорта Николь терпит только спортивные машины и иногда футболки. Это было проблемой в нашем браке. Однажды я сел на диван и так долго смотрел футбол, что она подошла и полила меня водой. Тара слизывала воду с моего лица, и я не пропускал ни одной игры.
Это место оказалось довольно классным: девять больших телевизоров и наушники, которые подключаются к столу, так что можно слушать любую игру. К сожалению, сейчас идёт только хоккей, который меня не интересует. У меня есть правило: я болею только за те виды спорта, где могу выговорить хотя бы 30 процентов имён игроков. Не думаю, что Николь большая поклонница хоккея; она смотрит на экран и спрашивает, какой сейчас иннинг.
Николь, похоже, не очень впечатлилась этим местом. У неё есть эта загвоздка: она хочет, чтобы в ресторане была съедобная еда, а её еда, похоже, не дотягивает до нужного уровня. Я совершаю ошибку, спрашивая, как ей салат.
«На самом деле, — говорит она, — я никогда раньше не говорила этого о салате... но это слишком сложно».
Я киваю с характерным пониманием. «То же самое с бургерами. Они полезны для зубов».
Она улыбается и берёт меня за руку. «Просто хорошо быть вместе».
Сейчас я думаю, что она, возможно, права. Всё становится комфортнее, всё больше похоже на старые времена. Конечно, именно старые времена привели к нашему расставанию, но сейчас я готов закрыть на это глаза.
Я знаю Николь с четырнадцати лет. Мой отец и Филип Гант были старыми друзьями, вместе учились на юридическом факультете Йельского университета. Затем они оба устроились в окружную прокуратуру. Хотя для моего отца это стало смыслом жизни и страстью, для Филипа это стало отличным карьерным ростом, и через четыре года он оставил борьбу с преступностью, чтобы бороться за голоса избирателей.
Тевье был бы в восторге от наших ухаживаний; это было самое близкое к договорному браку, какое допускает Конституция США. Нас познакомили на благотворительном балу в загородном клубе семьи Николь – событие настолько важное, что мама купила мне новый тёмно-синий блейзер и брюки цвета хаки. Я пошёл неохотно, предпочитая тратить время на общение с друзьями, чем знакомиться с этой шикарной девчонкой из частной школы. Я был крут, мои друзья были крут, киоск с мороженым, у которого мы тусовались, был крут, а загородный клуб, как говорили, был совершенно некрутым.
Для некрутого места, там были одни из самых крутых вещей, которые я когда-либо видел, и одной из самых крутых была Николь. Она была великолепна, ростом 175 см, с кудрявыми чёрными волосами, голыми плечами, плавно спускающимися к идеальной шее, и улыбкой, которая освещала всю комнату. Но самое главное, самое важное, самое потрясающее – у неё была декольте! Да, настоящее декольте! И на ней было платье, которое её открывало! Оглядываясь назад, понимаю, что декольте было не так уж и много, но в том возрасте, в тот вечер, мне казалось, будто я смотрю в туннель Линкольна.
Я чуть не подавился языком, когда нас представили друг другу, но к концу вечера всё стало комфортнее. Я потчевал её историями о своих бейсбольных достижениях, а она рассказала мне о своём путешествии по Востоку с семьёй. В ней чувствовался лёгкий бунтарь, а улыбка говорила, что она понимает, насколько абсурдно показная обстановка, но это было непросто, потому что ей, чёрт возьми, это очень нравилось. Она была весёлой, умной и, разговаривая, касалась моей руки.
Думаю, с того вечера мы оба знали, что будем вместе. Школа и семейные обязанности держали нас порознь в течение следующих восьми лет, но мы никогда не теряли связь. Мы даже говорили о наших отношениях, как о мимолетных, безобидных увлечениях, пока не вернулись к чему-то серьёзному. Друг к другу.
Когда я учился на третьем курсе юридического факультета, мы каким-то образом одновременно поняли, что время пришло, и начали серьёзно встречаться. Меньше чем через десять месяцев мы поженились, а затем устроили свадебный приём, на который можно было бы прокормить Гватемалу три месяца.
Кажется, было бы слишком упрощённо сказать, что мы отдалились друг от друга, что наши стили жизни окончательно перестали быть гармоничными. Но, насколько я могу судить, именно это и произошло, и когда Николь наконец ушла от меня, преобладающее чувство, которое я испытывал, сменилось с грусти на облегчение.
Но теперь она говорит мне, что нам хорошо быть вместе, и я верю в это. Я дал этой женщине пожизненное обязательство, и именно это я пытаюсь выполнить. Этому миру нужно больше честных и ответственных людей, таких как я.
Теперь, когда она сказала, что это правильно, я поднимаю бутылку пива. «Я выпью за это. Как твой отец?»
«Очень занят. Они всё ещё бьются над этим законопроектом о преступности… пытаются принять его до летних каникул. Но он очень рад, что мы всё улаживаем».
Несколько дней назад она сказала, что мы «пытаемся» всё уладить. Похоже, нам это удалось, пока я не обращал внимания.
«Мой отец был бы так же счастлив. Должно быть, это отцовская особенность».
Она кивает, словно это здравый смысл. «Есть ли успехи с таинственными деньгами Нельсона?»
Я качаю головой. «Ещё нет. Знаешь, все эти годы я думала, что вышла за тебя из-за твоих денег, а теперь оказалось, что ты женился на мне из-за моих».
Она смеётся. «Двадцать два миллиона долларов? Для нас, Гантов, это просто чаевые».
Она шутит, но не так уж далека от истины. Николь — выходец из настоящих денег, денег настолько древних, что изначально их называли «вампум».
Она соблазнительно наклоняется вперёд. Это её отточенный наклон. «Но вы, богатые мужчины, меня возбуждаете».
Я тоже делаю ей соблазнительный наклон, но у меня это получается не так хорошо. «Когда я стою на кошельке, мой рост шесть футов и четыре дюйма».
«А когда ты лежишь?» — мурлычет она.
У нас не было секса с тех пор, как она вернулась, так что сейчас здесь больше возбуждения, чем я помню. Мы как два ребёнка, которые дразнят друг друга, но оба знают, чем всё это закончится.
«Как насчёт вернуться к нам?» — мой остроумный ответ. Похоже, это срабатывает довольно хорошо, потому что в следующее мгновение мы уже дома, стоим у кровати и медленно раздеваем друг друга.
Тара снаружи комнаты, скребёт лапой дверь. Николь всегда чувствовала себя неловко, когда Тара была в комнате, когда мы занимались сексом. Сейчас я даже не слышу её нытья; всё моё внимание сосредоточено на Николь. Это совсем не похоже на отношения мужа и жены, и я чувствую, что она немного нервничает. Вступайте в клуб.
«Энди, с тех пор, как мы расстались, я ни с кем не была».
«Знаю», — отвечаю я. «Я следил за тобой».
У меня такая проблема: я шучу в неподходящее время. И в подходящее тоже, хотя таких случаев уже не так много.
«А ты?» — спрашивает она. «Ты с кем-нибудь встречался?»
Я киваю, хотя она не видит меня в темноте. «Олимпийская женская волейбольная команда, Мишель Пфайффер, женское подразделение «Театристов», сёстры Уайт, Ванна, Бетти и Реджи…»
Она перебивает меня, и это к лучшему, ведь неизвестно, сколько бы я ещё болтала. «Я совсем забыла об этом», — говорит она.
"Что?"
«Ты никогда не затыкаешься».
С этими словами она собирается меня заткнуть, лишь изредка стонет. У неё это отлично получается, но, чёрт возьми, кто-то же должен был это сделать.
Я отлично выспался, и это отлично сработало, несмотря на обычно эффективный сигнал пробуждения, заложенный в моей голове. Я выпиваю чашку кофе, запиваю мороженым M&M's и отправляюсь в офис. Впервые за долгое время я чувствую себя хорошо; идея с головой окунуться в дело Миллера меня даже заманчива.
Я захожу к газетному киоску Кэла Морриса не из суеверных побуждений, а чтобы почитать, что пишут СМИ о перспективах Уилли. Пока что они верят версии обвинения о том, что это всего лишь формальность, и что во второй раз результат будет таким же. Чутьём я понимаю, что они, вероятно, правы, поэтому я, перешагивая через интуицию, беру на заметку встретиться с прессой и изложить свою точку зрения. То есть, как только мы выработаем свою точку зрения.
По пути в офис меня останавливает Софи, которая стоит и ждёт меня перед своим фруктовым киоском. Она протягивает мне две дыни – второй платёж по юридическим счетам сына.
«Спасибо», — говорю я. «Знаешь, самое приятное в оплате дынями то, что они не подпрыгивают».
Она и близко не понимает шутку. Если шутка рассказана в киоске с фруктами и её никто не понимает, раздаётся ли при этом звук?
Зайдя в кабинет, я увидел Лори, сидящую там и ожидающую меня. В воздухе витает запах раздражения.
«Доброе утро», — бодро говорю я. Ответа, на который я рассчитывал, не последовало. Вернее, ответа не последовало вообще.
Я смотрю на часы. Ой-ой. «Ты злишься, что я опоздал».
«Опоздание на сорок пять минут. Это не имело бы большого значения, если бы встреча была назначена на три часа дня. Но поскольку она была назначена на восемь утра, сорок пять минут — это очень много».
«Извини. Я поздно легла». Я вижу реакцию Лори, но слишком поздно, слова уже вылетели из моего рта. Возможно, я говорила и более глупые вещи в своей жизни, но не могу вспомнить, когда именно. Это не лить бензин в огонь, это скорее как лить фреон на замёрзшую тундру.
Лори, надо отдать ей должное, молчит. Значит, мяч всё ещё на моей стороне. «Ладно… ты прав… я придурок».
«Давайте не позволим этому очевидному факту мешать нашей работе, хорошо? И давайте оставим личную жизнь каждого в тайне».
Она права, по крайней мере, пока. Напряжение между нами вряд ли исчезнет, и рано или поздно с ним придётся разобраться. Мы оба это знаем. Но сейчас не время, не сейчас, когда дело Миллера уже на носу. Эдны, конечно, ещё нет, поэтому я завариваю кофе, и мы сразу же приступаем к работе.
Лори провела предыдущую ночь за чтением стенограммы первого судебного заседания, и это заставляет меня ещё больше чувствовать вину за то, как я провёл эту ночь. Её реакция довольно предсказуема.
«Это катастрофа. Всё как по маслу», — говорит она.
Это стиль Лори. Она оптимистка по жизни и полный пессимист в работе. Она не только считает, что все клиенты виновны, но и предполагает, что их тоже признают виновными. Казалось бы, мне придётся подбадривать и мотивировать, но в этом нет необходимости. Лори — настоящий профессионал; она сделает для клиента всё, что в её силах, несмотря на свои личные взгляды.
Мы начинаем обсуждать дело, и она спрашивает, почему адвокат Вилли, Роберт Хинтон, не признал себя виновным в прошлый раз. Я и сам задавался этим вопросом и решил спросить об этом Вилли. Возможно, Вилли категорически отказался признать себя виновным в преступлении, которого изначально не совершал. Возможно, мой отец не согласился бы на это. Хотя он и не был сторонником смертной казни, на него, вероятно, оказывалось сильное давление, чтобы он довёл дело до конца.
Я спрашиваю Лори, слышала ли она когда-нибудь о Хинтоне, но она — нет, и я тоже. Нам придется его найти; он должен дать нам какую-то информацию, которую не дают расшифровки.
Стенограммы дают лишь версию роковой ночи, которая, по всей видимости, губительна для дела Вилли. По версии обвинения, Вилли Миллер ушёл с работы за час до убийства, выпил и вернулся через переулок, пройдя через заднюю дверь. Он зашёл в женский туалет, где наткнулся на Дениз Макгрегор. Вилли, предположительно, ударил Дениз по голове и вытащил её в переулок, где нанёс ей несколько ударов ножом для стейков из бара.
Кэти Перл, тридцатипятилетняя официантка из соседней закусочной, возвращалась с работы через переулок и увидела Вилли, стоящего над телом. Он убежал, выбросив нож в мусорный бак в трёх кварталах от дома, а затем спрятался в дверном проёме и рухнул в пьяном угаре.
Как будто этого было мало, по всему лицу Вилли были царапины, а под ногтями Дениз были обнаружены его кровь и следы кожи. Чтобы добавить ещё одну положительную черту характера, которую присяжные должны были учесть, на руках Вилли были следы от игл. Это настолько неопровержимое доказательство, что я отношусь к нему с подозрением.
Лори верит каждому слову правительства, в то время как я считаю, что это должны решить присяжные.
«Они уже это сделали», — отмечает она.
«Приговор отменен», — отмечаю я.
«Он это признает».
«Нет, он не спорит. Он ничего не помнит. Он был слишком пьян».
«Энди, прочти стенограмму. Это не совсем детектив».
«Мне кажется, что это подстава».
Она презрительно смеётся. «Ты потрясающий», — говорит она, но на самом деле имеет в виду, что я придурок.
«Спасибо, но хватит обо мне. Что мы знаем о жертве?»
Лори перечисляет факты, которые мне уже известны. Дениз Макгрегор работала репортёром в местной газете
«Разве это не Виктор Маркхэм?»
«Понятия не имею, как выглядит Виктор Маркхэм», — говорит она. Но затем указывает на мужчину, стоящего рядом с ним на фотографии. «Но, кажется, я его узнаю».
Он мне совсем не знаком, и Лори говорит, что, по её мнению, это Фрэнк Браунфилд, застройщик, построивший уродливые торговые центры по всему Нью-Йорку. У Лори есть подруга, которая работает у него, и она познакомилась с Браунфилдом около года назад. Всё это лишь добавляет головоломки; мой отец тоже никогда не упоминал, что знает Браунфилда.
Лори переворачивает фотографию и читает дату на обороте: 14 июня 1965 года.
«Вот
«Что?» — спрашиваю я.
Она достаёт из сумочки листок бумаги и подтверждает свои воспоминания. «Кассовый чек, который твой отец получил на два миллиона. Он был внесён 17 июня 1965 года».
Меньше чем через неделю после того, как мой отец позировал для фотографии с будущими «Кто есть кто» американской промышленности, о знакомстве с которыми он никогда не признавал, он получил два миллиона долларов, о существовании которых он так и не признался. Если эти два факта не связаны, то речь идёт о серьёзном совпадении.
Лори спрашивает, стоит ли ей проверить дальше, но мне нужно расставить приоритеты. Я говорю ей, что мне нужна её постоянная работа над делом Миллера, и мы договариваемся, что она найдёт Хинтона, адвоката Вилли, чтобы получить его записи и впечатления с первого судебного заседания. Тем временем я собираюсь убить одного свидетеля двумя выстрелами и поговорить с Виктором Маркхэмом.
НА МОЙ ВЗГЛЯД, ВИКТОР МАРКХЭМ НИКОГДА НЕ ЗАБЛУЖДАЕТСЯ по дороге на работу. Первым делом он, без сомнения, садится на заднее сиденье машины и говорит шоферу: «Отвези меня в офис». Но если бы его вдруг бросили на произвол судьбы, ему пришлось бы просто поднять глаза. Там, над офисными зданиями Парамуса, возвышается огромная надпись «Markham Plaza».
Если он добирался до подземной парковки и всё ещё не был уверен, что добрался туда, куда нужно, его успокаивали, когда он брал талон в автомате. Женский голос, сгенерированный компьютером, говорил ему: «Добро пожаловать в Markham Plaza. Пожалуйста, возьмите талон. Хорошего вам дня».
«Спасибо, обязательно», — любезно отвечаю я, когда машина меня встречает. Мне кажется, что эта конкретная компьютерная женщина, возможно, влюбилась в меня, но, въезжая на парковку, я слышу, как она так же тепло приветствует парня в соседней машине. Женщины.
Я поднимаюсь на лифте в вестибюль, достаточно большой, чтобы «Никс» могли проводить домашние матчи. Я вхожу в другой лифт, и на этот раз ко мне обращается мужской голос, созданный компьютером: «Добро пожаловать в «Маркхэм Плаза». Нажмите, пожалуйста, этаж по вашему выбору».
«Сделаю», — говорю я. «Кстати, на парковке есть девушка, которая тебе может понравиться. Низкорослая, с металлическим отливом, но с хорошим характером».
К сожалению, позади меня в лифт заходит парочка, и они слышат мой разговор.
Я им неуверенно улыбаюсь. «Лифт разговаривает». Хе-хе.
Они не отвечают, и нам приходится несладко, особенно им. Это они застряли в лифте с психушкой.
Приёмная перед кабинетом Виктора – просто потрясающее зрелище. Я размышляю о стоимости картин на стенах и понимаю, что, пожалуй, смогу себе их позволить. Мне нужно привыкнуть к этой мысли; я самый разгильдяй из всех разбогатевших в стране.
Секретарша Виктора, Элеанор, кажется, постоянно хмурится. Очевидно, её работа — защищать Виктора, и я сомневаюсь, что Норман Шварцкопф смог бы провести мимо неё целый батальон без предварительной записи. К счастью, у меня есть такая возможность, и она пропускает меня.
Я вхожу в кабинет Виктора, который на фоне приёмной напоминает страну третьего мира. Виктор сидит за столом. Высокий, с седеющими висками, в костюме-тройке, который слегка натягивает его довольно массивный живот. Не думаю, что когда-либо сидел за столом, не сняв пиджак, но вот Виктор во всех трёх костюмах, откинувшись в глубоком кожаном кресле, смотрит на мир так, словно его ничто не волнует. И, честно говоря, для этого нет никаких причин.
«Мистер Маркхэм, меня зовут Энди Карп...»
Он перебивает меня: «Я знаю, кто ты. Мне жаль твоего отца. Ты хороший человек».
«Да, я хотел поговорить...»
Он снова это делает. «Ты хотел поговорить об этом убийце». Он имеет в виду Уилли Миллера, но я сомневаюсь, что он вообще знает его имя. «Я тебе в этом не помогу», — продолжает он. «Тебе не следовало добиваться нового суда. Это пустая трата денег налогоплательщиков. Конец обсуждения».
Поскольку это, по сути, не было обсуждением, я считаю его заявление о прекращении преждевременным. «Вообще-то, я думал, что с тех пор…»
И снова: «Поскольку у меня есть влияние, а жертва — девушка моего сына, я мог бы поговорить с губернатором и добиться смягчения приговора этому мерзавцу до пожизненного. Забудьте. Как я уже сказал, разговор окончен».
Это начинает раздражать. «Я люблю пиво», — быстро говорю я.
«Что, черт возьми, это должно значить?» — спрашивает он.
«Ничего. Я просто хотел проверить, смогу ли я сказать одно законченное предложение, не перебивая тебя, и «Мне нравится пиво» было самым быстрым предложением, которое я смог придумать».
В этот момент ворчливый, властный тип обычно неохотно смеётся и немного расслабляется. Виктор, к сожалению, похоже, не знаком с этим стереотипом. Он смотрит на меня с таким же уважением, как на таракана, которого только что обнаружил в своих рисовых хлопьях.
«Ты действительно большой умник, как я и слышал».
«Спасибо большое». Это моё второе предложение подряд, так что я чувствую себя довольно бодро.
«Чего вам надо? Я занятой человек».
Я собирался поговорить с ним о деле Миллера, но он ясно дал понять, что единственный способ получить ответы на эти вопросы — это заслушать его показания под присягой. Я плавно перехожу к плану Б, достаю фотографию и кладу её ему на стол. «Мне было интересно, когда и где была сделана эта фотография».
Впервые я вижу человеческую реакцию. Не могу сказать, что это, может быть, из-за газов, но что-то проникло сквозь его внешнюю оболочку. Через мгновение это проходит, и он снова контролирует ситуацию.
«Откуда ты это взял?»
«Это было у моего отца».
«Кто эти люди?»
«Второй слева — это ты».
Он слишком резко качает головой и больше не смотрит на фотографию. «Это не я».
Я удивлён, ведь это явно он. «Ты хочешь сказать, что дело не в тебе? Ты придерживаешься такой позиции?»
Это его раздражает; человеческие реакции быстро становятся обыденностью для Виктора Маркхэма. «Позиция? Мне не нужно занимать позицию. Это не я».
«Вы знали моего отца где-то... лет тридцать пять назад?»
«Нет. А теперь, если это всё, моя девушка проводит вас».
«Твоя девушка старше тебя».
Он уже звонит по внутренней связи Элеонору.
Я продолжаю его донимать. «Почему ты так расстроен, что у меня есть эта твоя фотография?» Я снова смотрю на фотографию, а затем на Виктора. «Может быть, потому, что ты с тех пор немного перекусил».
Он не отвечает, делая вид, что больше не обращает на меня внимания. Дверь открывается, и появляется зловещая Элеонора. Я могу либо последовать за ней, либо она вышвырнет меня сквозь стеклянную стену.
«Кстати, Виктор. Я буду давать тебе показания об убийстве Макгрегора. Можешь сделать это по-простому, а можешь вызвать повестку. Дай мне знать».
Я подмигиваю Элеоноре и продолжаю говорить с Виктором: «Пусть твоя девушка позвонит моей».
Я спускаюсь вниз, вымещая свою злость на Викторе, отказываясь разговаривать с лифтом. Звоню в офис из телефона-автомата в вестибюле, застаю свою девушку Эдну с набитым ртом и жду, пока она проглотит, чтобы получить мои сообщения.
«Звонил мистер Кэлхун из компании Allied. Он сказал, что дело в вашей машине».
Я ужасно отношусь к оплате счетов; они лежат на моем столе до тех пор, пока коллекторские агентства не позвонят с напоминаниями.
«Забудь. Он из коллекторского агентства. Я разберусь с этим позже».
«Муж моей кузины Ширли, Брюс, работал в коллекторском агентстве. Он мог бы вам рассказать…»
Я перебиваю её: «Эдна, ещё кто-нибудь звонил?»
«Кэл Моррис».
"ВОЗ?"
«Кэл Моррис из газетного киоска. Он сказал, если вы не знаете его имени, должен вам сказать, что сегодня они висят очень низко».
Кэл никогда раньше мне не звонил; я даже не подозревал, что он знает моё полное имя. «Он сказал, что хотел?»
«Он мне ничего не сказал, — говорит Эдна, — но сказал, что это срочно, и он казался очень расстроенным».
На обратном пути я захожу к газетному киоску, и, конечно же, Кэл с нетерпением ждёт, когда я с ним свяжусь. Он закрывает киоск и ведёт меня в соседнюю закусочную на чашечку кофе. Мы садимся за столик, и он выпивает кофе.
«Это моя дочь, Энди. Её арестовали. Вы должны её освободить, она не могла этого сделать».
«Не напрягайся, Кэл. Начни с самого начала».
Кэл мало что знает, кроме того, что его единственную дочь, Ванду, арестовали по обвинению в проституции. Ей всего шестнадцать, и до сегодняшнего дня Кэл считал её девственницей. На самом деле, он до сих пор так считает.
Кэл знает, что у меня есть связи в местной системе правосудия. Он в отчаянии и предлагает заплатить мне любую сумму. Поскольку деньги сейчас не моя главная проблема, я отмахиваюсь, бормоча что-то о бесплатных газетах и журналах. Впрочем, я не это имел в виду, ведь оплата газет — часть моего суеверия.
У меня около часа до встречи с Лори, поэтому я говорю Кэлу, что заеду в полицейский участок и посмотрю, что можно сделать. Он так благодарен, что, кажется, вот-вот расплачется, и мне приятно, что я могу помочь. Конечно, если я смогу помочь.
Я иду в участок и, к счастью, встречаю Пита Стэнтона. Пит не только мой хороший друг (мы вместе играем в ракетбол), но и лейтенант, и он у меня в долгу. Это не значит, что он не будет меня донимать, это значит, что рано или поздно он сдастся.
По совпадению, Пит был тем детективом, которому изначально поручили дело Уилли Миллера, и он руководил расследованием. Он предполагает, что я пришёл к нему именно по этому поводу, и удивляется, когда я рассказываю ему о дочери Кэла, Ванде.
Хотя Пит не имеет никакого отношения к делу Ванды, он находит её досье и просматривает его. Я говорю ему, что Ванда Моррис — проблемный ребёнок, но, быстро прочитав, он решает, что она проститутка.
Я поправляю его: «Предполагаемая проститутка».
«На кого я похож?» — усмехается он. «На Джона Кьюри? Она якобы пыталась приставать к полицейскому. У Vice якобы есть запись».
«Очевидный случай провокации».
Пит смеётся и показывает мне свою табличку на столе. Он указывает на слово «лейтенант». «Видишь?» — говорит он. «Значит, я тут крутой».
Я киваю. «Ты, чёрт возьми, легенда, смесь Дж. Эдгара Гувера и Элиота Несса. А это значит, что ты всё время расхаживаешь в платье в поисках алкоголя».
Он игнорирует это. «Да ладно тебе, Энди, зачем ты мне про проститутку говоришь? Я занимаюсь серьёзными делами, типа убийств. Если эта проститутка затрахает парня до смерти, приходи и поговори со мной».
«Ты у меня в долгу». Мне не хотелось использовать свой козырь в самом начале разговора, но я не хочу снова опаздывать на встречу с Лори. Я представлял брата Пита по делу о наркотиках в соседнем городе. Я его отпустил, а имя Пита не упоминалось. У его брата сейчас всё хорошо, он изменил свою жизнь, и Пит помнит. Пит из тех, кто будет помнить об этом до самой смерти, а может, и через несколько лет.
Это не значит, что он легко сдастся. «Ты что, звонишь своей девчонке по этому делу? По делу проститутки? Ты же знаешь не хуже меня, что она всё равно через день снова окажется на улице».
«Ее отец — мой друг».
Пит кивает; дальнейшие объяснения не нужны. Пит — парень, который понимает, что такое дружба.
«Я позвоню Макгинли, — говорит он. — Заставлю его признать себя виновным и получить условный срок. Она останется чистой, и это снимет с неё все обвинения».
«Спасибо. А теперь займёмся более важными делами».
Он удивлён. «И это ещё не всё? У тебя есть ещё один друг, у которого сын — грабитель банков? Или поджигатель? Почему бы тебе просто не дать мне список твоих друзей, и мы не будем никого арестовывать с такими фамилиями?»
Я не встретил сарказма, который мог бы меня остановить, поэтому продолжаю: «Что вы знаете о Викторе Маркхэме?»
«Он богатый негодяй, — он на мгновение задумывается. — Это, пожалуй, лишнее».
Как богатый человек, я оскорблён, но не показываю виду. «Какое отношение Маркхэм имел к делу Миллера?»
«Хочешь, я расскажу тебе то, что ты уже знаешь? Жертва была девушкой его сына. Они были вместе, когда это случилось».
«Знали ли вы о какой-либо особой связи между Виктором Маркхэмом и моим отцом?»
Пит бросает на меня вспышку гнева. «У твоего отца не было особых связей. Кроме как с правдой».
«Ты думаешь, я этого не знаю?»
Он кивает. «Да, конечно. Извините».
Я жду, что он продолжит, расскажет, что ему известно. Мне не придётся долго ждать.
«Сын Маркхэма, Эдвард, был непредсказуемым», — говорит он. «У меня было ощущение, что Виктор дергает за ниточки, как будто он переживал, что ребёнок может сказать или сделать сам. Ничего особенного, просто такое предчувствие».
Я отношусь к этому очень серьёзно. Пит — выдающийся коп; многие делают номерные знаки и говорят в душе: «Передай мыло, Бабба», — из-за чувств, которые Пит испытывал.
«Где сейчас Эдвард?» — спрашиваю я.
«Он работает на своего отца. Отличная работа».
Я киваю. «Должно быть, он отлично прошёл собеседование».
Я благодарю Пита и ухожу, заехав по пути в офис к газетному киоску. Я говорю Кэлу, что Ванда должна явиться в суд через три дня, и если она будет вести себя хорошо, всё будет хорошо. Пока что. Кэл так благодарен, что я думаю, он сейчас расплачется или, что ещё хуже, обнимет меня. Но поскольку глубокие эмоции не являются частью наших отношений, я рада, что он этого не делает.
Я прихожу в офис пораньше, а Лори ещё не приехал. Мне приходит сообщение от Ричарда Уоллеса, заместителя окружного прокурора. Уоллес — лучший адвокат в департаменте; если он ведёт дело Миллера, то и без того невыполнимая задача становится ещё сложнее.
Уоллес дружелюбен, когда я ему звоню; за эти годы у нас сложились хорошие рабочие отношения. Конечно, он может позволить себе быть любезным; он победил меня в двух из трёх судебных процессов, в которых мы с ним соперничали. И у меня нет ощущения, что он слишком переживает из-за этого.
Другим фактором, способствующим нашему хорошему взаимопониманию, стало то, что он раньше работал у моего отца, окружного прокурора и начальника департамента. Мой отец был наставником Уоллеса, и они испытывали взаимное уважение. Отчасти это чувство передалось и мне.
По сути, речь идёт о раскрытии информации – процессе, в ходе которого обе стороны заранее представляют свои доказательства, чтобы другая сторона не попала в засаду и имела время подготовиться. В данном случае это не так важно по двум причинам. У нас уже есть всё, что было раскрыто на первом судебном процессе, так что им нечего нам сообщить. А нам вообще нечего им предоставить.
Ричард сообщает мне, что проводятся дополнительные анализы ДНК из кожи под ногтями Дениз, чтобы установить более тесную связь Вилли с преступлением, чем позволяли технологии, применявшиеся на момент убийства. Мы будем критиковать улики как ненадёжные и собранные некомпетентно, но проблема в том, что они не надёжны и не были таковыми. Я делаю заметку, чтобы подумать о том, чтобы пригласить нашего эксперта опровергнуть их слова.
«Когда будут результаты?» — спрашиваю я.
«Как раз вовремя для вступительных заявлений».
«Почему Хэтчет так торопится?»
Я слышу, как он пожимает плечами в трубку. «Ты же знаешь Хэтчета. Он не большой любитель технических апелляций. Наверное, так он это показывает. Я сам просил больше времени; это портит мне отпуск».
Ближе к концу разговора Ричард поднимает вопрос о возможности обсуждения сделки о признании вины. Он делает это с минимумом деликатности.
«Хотите поговорить о сделке о признании вины?»
«Конечно. Мы примем увольнение и извинения от государства. Что-нибудь скромное, но не приторное».
Он смеётся смехом великодушного победителя. Мы договариваемся поговорить завтра в его офисе, хотя я не представляю, к чему это может привести. На Ричарда будет слишком сильное давление общественности, чтобы он исправил несправедливость, которую представляет собой формальность апелляции. К тому же, Вилли заявил, что ни за что не признается в том, чего не делал, или, как в данном случае, в том, что он не может себе представить, чтобы когда-либо сделал.
Приходит Лори, ведёт себя холодно, но профессионально. Мне кажется, что нужно что-то сделать, чтобы разрешить ситуацию, но я не знаю, что именно. Её поведение совершенно адекватно, что ещё больше раздражает.
Мы принялись изучать все материалы по делу, хотя оба уже перечитывали их как минимум трижды. Я позволяю мыслям блуждать, не сдерживая их логикой. Я часто обнаруживаю, что это приводит меня туда, куда я хочу, хотя так же часто это не приводит никуда.
«А что, если Дениз была не просто случайной жертвой? А что, если у убийцы был мотив?»
«Вроде…», — подсказывает она.
«Не знаю… она была репортёром… может быть, она собиралась написать статью, которая ранила бы убийцу. Он избавился от неё, чтобы предотвратить публикацию».
«Зачем ей писать историю о таком неудачнике, как Уилли Миллер?»
Я бросаю ей вызов: «Кто сказал, что убийца — Вилли Миллер?»
«Жюри».
Меня начинает раздражать её пессимизм. «Неужели ты не начинаешь подозревать, когда видишь столько доказательств? Не кажется ли тебе, что обвинение, возможно, слишком уж убедительно?»
«На самом деле, нет», — говорит она. «Я склонна считать доказательства убедительными. Чем больше доказательств, тем убедительнее».
Я уже собирался оспорить эту логику, как вдруг раздался стук в дверь: Лори заказала нам китайскую еду. Она не спросила, что я хочу, но я не стал обращать на это внимания, решив, что она нападает на меня в кулинарном смысле. Она также нападает и в финансовом смысле, расписавшись за большие чаевые и попросив курьера списать всю сумму с моего счёта.
Она начинает распаковывать еду, и я спрашиваю, что она заказала.
«Брокколи, приготовленные на пару, обжаренные кончики спаржи и жареные водоросли с тофу».
У меня от этого не текут слюнки. «Вы что, организуете кейтеринг на съезде кроликов?»
«Это полезно, в отличие от той жирной отравы, которую ты вечно заказываешь». Она откусывает два кусочка и смотрит на часы. «Мы почти закончили? У меня планы».
Ох, ох. Страшные планы. У меня в животе образовалась яма размером с Аргентину.
«Планы?»
«Да, планы», — говорит она. «То есть, у меня есть жизнь, поэтому я строю планы».
«Хорошо. Я это заслужил».
«Нет. Если бы я дал тебе то, что ты заслуживаешь, я бы оказался в той же ситуации, что и Вилли Миллер».
Меня это раздражает, а уровень моего раздражения всегда был прямо пропорционален уровню моей смелости. На самом деле, это и моя теория тоже. Я верю, что все настоящие герои проявляли свою храбрость только в гневе. Думаешь, Натану Хейлу нравились те, кто накинул ему верёвку на шею? Думаешь, Дэви Крокетт считал мексиканцев, перешедших через стены Аламо, своими друзьями? Я ничем не отличаюсь. Разозлите меня как следует, и не успеешь оглянуться, как обо мне начнут слагать песни.
Вот так. «Смотрите, мы начали вмешиваться. Это было мило… очень мило… но мы так и не принесли клятву».
Она готова к этому. «Точно. Это вы с Николь дали клятву».
«На самом деле, так и было. И кто-то из нас, возможно, нарушит эту клятву, но мы об этом узнаем не скоро».
Она встаёт. «Я рада за тебя, но у меня планы. Что ты хочешь, чтобы я сделала дальше?»
Похоже, она не станет есть китайскую еду, оставив всё мне. Ммм. Завтра у меня останется достаточно, чтобы сделать сэндвичи с жареными водорослями.
«Посмотрите на показания очевидца… Кэти Перл. Может, нам удастся её встряхнуть. Может, она это и сделала, ради всего святого».
«Помимо нашей личной ситуации, какие у вас проблемы в этом деле?»
Она смотрит мне прямо в глаза, хотя всегда так делает. Она заядлая любительница разглядывать людей глазами; я же, наоборот, смотрю на рот говорящего.
«Моя проблема в том, что мы защищаем жестокого убийцу, Энди. Если нам удастся добиться успеха, чего, конечно, не случится, он снова окажется на улице».
«А если он этого не сделал, то тот, кто это сделал,
Она вздыхает со смирением, но в глубине души понимает, что я прав. Мы уже это проходили. У нас есть своя роль, и если мы не выполним её в полной мере, система не будет работать.
«Хорошо. Это работа, и мы её делаем. С чего
«С Дениз МакГрегор».
ВИНС САНДЕРС — ГРУБЫЙ, НЕПРИЯТНЫЙ, ОЧЕНЬ толстый мужчина, который сто двенадцать из своих пятидесяти одного года проработал в газетах по всему Восточному побережью. Он из тех, кто, как вы думаете, всё ещё печатает статьи на своём старом Smith-Corona, пока все его коллеги сидят за высокотехнологичными компьютерами. Когда я прихожу к нему в офис, он с невероятной скоростью ищет информацию в интернете. Ну что ж.
Винс был начальником Дениз в газете
«Работаешь над чем-то? Ты шутишь? Дениз всегда над чем-то работала».
Я спрашиваю его, знает ли он, над чем она работала. Он не знает.
«Она мне не сказала, но была очень рада. И, должно быть, это было здорово, потому что она пригласила меня встретиться здесь на следующий день, в субботу. Она прекрасно знала, что по субботам я не поднимаю свою жирную задницу».
Я смеюсь, потому что, вроде как, так и должно быть, но он меня за это упрекает. «Чему ты, чёрт возьми, ржёшь?» — спрашивает он.
«Я подумал, что, судя по размеру твоей задницы, ты не отдыхаешь по субботам, потому что крановщики не работают по выходным».
Он смотрит на меня несколько мгновений, словно решая, стоит ли убивать. У него нет пистолета, а значит, ему придётся поднять этого же жирдяя со стула, чтобы встать и задушить меня. Похоже, он решает, что это того не стоит.
«Ты думаешь, что, оскорбляя меня, можно получить информацию?» — спрашивает он.
«Надеюсь, вы оцените мою честность».
Он качает головой. «А я нет. К тому же, я на диете. Только рыба».
«Ага», — говорю я. Как бы я ни старался это скрыть, боюсь, мой скептицизм всё же даёт о себе знать, хотя он, похоже, этого не замечает.
«Вы когда-нибудь замечали, что вся рыба на вкус одинаковая?» — спрашивает он. «Мне кажется, в мире существует только один вид рыбы, но для обмана людей используются разные названия».
Ради нашей зарождающейся дружбы, пожалуй, соглашусь. «Если подумать, — говорю я, — я никогда не видел в одной комнате меч-рыбу и камбалу».
«Конечно, нет», — говорит он. «Никто не видел. Потому что это, чёрт возьми, одна и та же рыба. Говорю вам, это обман общественности».
Я киваю. «Возможно, отсюда и пошла поговорка: „Тут что-то нечисто“».
«Чёрт возьми, конечно», — соглашается он. И затем добавляет: «Ты пришёл сюда поговорить о рыбе?»
Он знает, что я этого не делал, поэтому я возвращаюсь к Дениз. «Разве необычно, что Дениз не рассказала тебе, какую историю она исследовала?» — спрашиваю я.
«Необычно, но это было не в первый раз. Я давал ей большую свободу действий, потому что доверял ей».
«Она оставила какие-нибудь записки?»
Он качает головой, когда воспоминания нахлынули. «Это было самое странное: я ничего не мог найти. А Дениз всё записывала. То есть, говоришь ей «доброе утро», и она всё записывает. Знаете такой тип?»
Я не понимаю, но всё равно киваю. «А как же Эдвард Маркхэм?»
Винс снова рассмеялся, на этот раз чуть более радостно. «Дениз привела его на вечеринку. Я поговорил с ним пару минут, а потом сказал ей, что он высокомерный мудак. Вот она, блин, разозлилась».
"Почему?"
«Он стоял там, когда я ей сказала». Он снова начинает смеяться, и я присоединяюсь. Я начинаю думать, что мы приятели, но следующее, что я понимаю, — он смотрит на меня так, будто я какая-то слизь, которую он только что измазал своими ботинками.
«Позвольте мне спросить вас кое-что: почему вы защищаете мерзавца, который убил Дениз?»
Я смотрю ему прямо в лицо. «Не думаю. Я считаю, что настоящий убийца где-то разгуливает».
Он смотрит на меня несколько мгновений, и меня охватывает чувство надвигающейся гибели. Наконец он качает головой и говорит: «Твоя задача — верить в это».
Я качаю головой. «Нет. Моя работа — защищать его. Верить в него — не моя работа».
«Если у вас появятся реальные доказательства, дайте знать, чем я могу помочь. Мы с моей толстой задницей можем многое сделать, если захотим».
«Спасибо», — говорю я. «Когда всё это закончится, я отведу тебя в ресторан и куплю тунца».
В тот вечер я дома, буквально по щиколотку в бумагах. Мой рабочий стиль — сидеть на диване, заваливать бумагами всё остальное пространство дивана, журнальный столик и пол и рыться в них. По телевизору идёт баскетбольный матч, который служит фоновой музыкой. «Никс» играют с «Пэйсерс», и я ставлю на «Никс» минус три. Аллан Хьюстон только что сделал бросок с дистанции. Хочется хоть раз в жизни сделать бэкхенд по линии, как Пит Сампрас, и сделать бросок с дистанции так же плавно, как Аллан Хьюстон. «Никс» ведут на одиннадцать, остаётся всего минута, моя ставка зафиксирована, и, как говорила моя мама: «Деньги идут к деньгам».
Раздаётся звонок в дверь, и я кричу Николь, чтобы она открыла. Она меня не слышит, поэтому я открываю сама, что, кстати, к лучшему, ведь Лори входит вся такая взволнованная. В прошлый раз, когда она была здесь, она была взволнована совсем иначе, но это уже в прошлом.
Она даже не поздоровалась, а сразу начала рассказывать. Это знак того, что она в курсе дела, и я этому рад. Как оказалось, её визит вообще не имеет никакого отношения к делу Миллера.
«Вы должны это услышать», — говорит она. «Я случайно встретила своего друга, того, что работает у Фрэнка Браунфилда, застройщика? Он согласился, что парень на фотографии похож на Браунфилда, поэтому я дала ему копию фотографии, и он сказал, что посмотрит».
«И?» — спрашиваю я.
«А час назад мне перезвонил… сколько сейчас, десять часов?… от моего друга…»
В этот момент в комнату спускается Николь. В списке тех, кто, как я надеялся, должен был присоединиться к нам в тот момент, Николь стоит сразу после Чарльза Мэнсона.
«О, привет, Лори. Как дела?»
Лори колеблется, а потом говорит: «Ладно… Всё в порядке. Я не заметил, что помешал чему-то».
«О, нет. Я как раз собиралась идти спать. Увидимся ещё, Энди?» Это Николь, ещё одна великодушная победительница.
«Погоди-ка. Лори нужно со мной кое о чём поговорить».
Николь кивает. «Приятно было тебя видеть, Лори».
Николь поднимается наверх; теперь моя очередь говорить. Жаль, что у меня такое чувство, будто я проглотила арбуз весом в двести килограммов от Софи.
«Я должен был тебе сказать. Николь вернулась».
Лори делает вид, что удивлён. «Да правда? Ты шутишь! Я просто подумала, что у неё сломалась машина, и она остановилась здесь, чтобы позвонить и попросить о помощи».
«Лори…»
«Твоя жена тебя ждёт. Поговорим о Браунфилде завтра».
«Нет, давай лучше поговорим о нём. И что тебе позвонил твой друг и сказал?»
Энтузиазм в голосе Лори уже не звучит, но она говорит: «Он сказал, что на фотографии не Браунфилд, если подумать, то он совсем не похож на Браунфилд, и Браунфилд ничего об этом не знает».
"Так?"
«Он говорил не по себе и так яростно всё отрицал, что можно было подумать, будто парень на фотографии голый в постели с козой. А потом, перед тем как повесить трубку, он спрашивает, откуда я взял эту фотографию».
"Что вы сказали?"
«Если это не Браунфилд, то какая вам разница?»
Итак, теперь у нас есть, казалось бы, безобидная фотография группы парней, ни один из которых не признаётся, что был на ней. И мы ни на шаг не приблизились к разгадке причины.
Лори уходит, а я поднимаюсь наверх. Николь уже в постели, ждёт меня, как и обещала. Она читает книгу, но поднимает взгляд, когда я вхожу.
«Раскрыть дело об убийстве?»
Николь использует слово «это» как средство дистанцирования. «Это» дело об убийстве. «Тот» твой друг. Это принижает важность того, о чём она говорит, и уничтожает любую связь с ней.
«Нет. Но ситуация с фотографией становится всё более и более странной. Браунфилд категорически отрицает, что это он…».
«Может быть, это была группа мужчин, которые собрались вместе, чтобы изменять своим жёнам. Знаешь, такое тоже случается».
«За исключением того, что на этот раз все могло закончиться тем, что мой отец получил два миллиона долларов».
«Куда ты клонишь, Энди? Что ты будешь делать, если узнаешь, что произошло?»
У меня нет на это точного ответа. Я не могу предсказать свою реакцию, пока не узнаю, на что именно я реагирую.
К этому времени я уже разделся. Я сбрасываю одежду быстрее, чем баскетболисты срывают с себя разминочные костюмы перед игрой. Я ложусь в постель, и Николь сбрасывает бомбу.
«Вы с Лори были вовлечены».
Ой-ой. «Это настолько очевидно?»
Она кивает. «Это же так очевидно».
«Мы начали… а потом остановились».
«Что случилось?» — спрашивает она.
«Ты», — отвечаю я.
ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ — ЭТО ПРОСТО НЕДОСТАТОЧНО ВРЕМЕНИ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ К ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ. Некоторые адвокаты тратят столько времени, выбирая костюм для вступительного слова. Но это всё, что нам дал Hatchet, так что нам придётся с этим смириться.
Всё уже начинает рушиться. Нужно подать ходатайства, оспорить доказательства, изучить материалы дела, опросить свидетелей, пообщаться со СМИ и помолиться. Мне понадобится помощь.
Обычно я бы обсуждала пополнение команды с Лори, но в последнее время это не очень комфортно. Я какое-то время пытаюсь с этим справиться, но потом решаю, что не воспользоваться её мнением — значит причинить страдания моему клиенту из-за моей личной ситуации. Я не могу этого допустить.
Лори полностью согласна, что нам нужна помощь, и, подумав минуту, называет имя, которое я никогда раньше не слышал: Кевин Рэндалл.
«Он ничуть не хуже любого адвоката, которого я когда-либо встречала», — говорит она. «И ему можно доверять полностью и безоговорочно».
Лори не разбрасывается похвалами без разбора, так что я заинтригован.
«Где он тренируется?»
«Нет, он ушёл», — говорит она. «Он ушёл».
«Почему?» — спрашиваю я.
«Потому что у него есть совесть».
Как продолжает Лори, Кевин окончил юридический факультет Гарварда около двадцати лет назад, но вместо того, чтобы присоединиться к однокурсникам на их пути к славе в корпоративном праве, он пошёл работать к окружному прокурору округа Эссекс. Он был талантливым прокурором, проницательным и целеустремлённым, но, к несчастью, не осознавал своих способностей. Кевин выигрывал дела благодаря своему мастерству и трудолюбию, что заставляло его беспокоиться, что, возможно, невиновные обвиняемые попадут в тюрьму из-за недостатка у них адвокатов.
Чтобы противостоять этой ситуации, Кевин решил стать адвокатом. Всё пошло не совсем так, как он надеялся. Теперь, выиграв дело, он начал беспокоиться, что несёт ответственность за опасных преступников, разгуливающих по улицам. Это подтвердилось, когда одна из его побед закончилась убийством двух человек в результате вооружённого ограбления через месяц после того, как Кевин добился от него освобождения от обвинения в ограблении магазина. Кевин винил себя в этих смертях.
По словам Лори, это стало последней каплей. Побывав и прокурором, и адвокатом, Кевин уже не мог выбрать сторону. Единственным шансом остаться в юридической системе была должность судьи, поэтому Кевин Рэндалл сделал очевидный выбор.
Он открыл прачечную.
Мы с Лори едем в Ист-Брансуик, чтобы увидеть Кевина в его нынешнем заведении, расположенном в безвкусном торговом центре. Там есть 7-Eleven, китайский ресторан, работающий только на вынос, пункт обналичивания чеков и «Юридический дом» – заведение Кевина. Вывеска снаружи гласит: «Бесплатная юридическая консультация, пока вы моетесь и сушитесь».
Я смотрю на это место, а затем на Лори, которая в совершенстве овладела искусством читать мои мысли. Она понимает, что я не могу поверить, что мы вообще здесь.
«Открой свой разум, — говорит она. — Расслабь свой зад и открой свой разум».
Лори упомянула, что довольно хорошо знает Кевина, но не вдавалась в подробности. На самом деле, я думаю, она знает его более чем хорошо, возможно, даже гораздо лучше, чем просто хорошо. У меня есть подозрение, что она когда-то знала его в библейском смысле, и мой подозрительный ум приходит к выводу, что это одна из причин, по которой она его рекомендовала. Но я согласилась попробовать, так что мы приступаем.
Внутри это место похоже на прачечную, что само по себе неудивительно, ведь оно ею и является. В заведении всего одна посетительница – женщина средних лет, которая разговаривает с владельцем, Кевином. К моему огромному облегчению, он ростом 175 см, весит около 15 кг и лысеет. У него нет горба, и он не пускает слюни во время разговора, но его общей непривлекательности должно хватить, чтобы сдержать мою зависть.
Кевин и женщина оживлённо обсуждают что-то, но мы с Лори с нашего наблюдательного пункта не слышим этого, поскольку стиральные машины и сушилки слишком шумят. Женщина выглядит расстроенной, и жесты Кевина показывают, что он пытается её успокоить. Похоже, это не срабатывает, и она вскидывает руки и уходит.
Кевин видит Лори и машет нам рукой. Когда мы подходим, он всё ещё качает головой после встречи с женщиной. Лори крепко обнимает его и целует, заставляя меня на мгновение задуматься, не ошиблась ли я в своих первоначальных ревнивых инстинктах. Нет, она на семь сантиметров выше его. Не может быть.
«Привет, Кевин, познакомься с Энди. Энди, Кевин».
Мы пожимаем друг другу руки и говорим, как приятно познакомиться. Я спрашиваю его, насколько трудная клиентка та женщина, которая только что ушла.
«Они не бывают жестче», — говорит он.
Лори спрашивает: «В чём проблема? Или это привилегия, и об этом нельзя говорить?»
«Нет, я вам скажу, — говорит он. — Она положила семьдесят пять центов, а полотенца так и не высохли».
Мы заходим в кофейню за углом, чтобы поговорить, и я рассказываю о деле Миллера. Кевин берёт три куска пирога и миску с фруктами, пока я раскладываю всё по полочкам, и я не сомневаюсь, что он будет есть, пока я говорю. К счастью, случай не такой уж сложный, иначе ему пришлось бы промывать желудок.
Я спрашиваю его, что он думает, и жду ответа, пока он глотает. Он говорит, что мы в затруднительном положении. Боже мой, Кларенс Дэрроу жив!
Лори спрашивает его, не хотел бы он присоединиться, на что он отвечает: «Нет, спасибо. Мы это уже проходили».
Я чувствую облегчение, ведь я пока не разделяю высокого мнения Лори об этом парне. Но Лори продолжает на него давить, и он, кажется, слабеет, поэтому я вставляю то, что, на мой взгляд, очевидно: «Без обид, я уверен, что ты крутой юрист, но ты же управляешь прачечной».
Кевин кивает и поворачивается к Лори. «Видишь? Он умный парень. Ему нужен кто-то, кто не будет халтурить и ныть весь день».
Мы ещё немного поговорили об этом, и он действительно начал впечатлять меня своим взглядом на дело и на закон. Лори применила к нему свой недюжинный дар убеждения, и он в конце концов неохотно согласился присоединиться к команде, но лишь на второстепенную роль. Он будет выполнять черновую работу, подавать ходатайства и продвигать дела, но не будет принимать активного участия в суде. Меня это вполне устраивает, поскольку я не собирался ему предлагать.
«Я думаю, нам следует обсудить мой гонорар», — говорит он.
«На вывеске написано, что ваш совет бесплатный», — отвечаю я.
«Мой бесплатный совет: не используйте слишком много моющего средства. Мой гонорар юристам — полтинник в час. Ты настолько богат, как говорит Лори?»
Я бросаю на Лори пронзительный взгляд, она пожимает плечами. «Это само собой вырвалось», — говорит она.
Я качаю головой, разочарованный несправедливостью происходящего. Почему к нам, богатым, не могут относиться как к обычным людям? «Хорошо. Полторы сотни в час. Но за свой пирог плати сам».
«Готово», — говорит Лори. Затем они пожимают друг другу руки. И обнимаются. Это прекрасный момент. В зале нет ни одного человека с сухими глазами, если не считать моих обоих.
Мы договариваемся, что Кевин придёт в офис следующим утром, а мы с Лори договариваемся встретиться позже, чтобы вместе съездить на место преступления. Я отправляюсь в суд на встречу с Ричардом Уоллесом, что мне совсем не нравится.
Если вы смотрели сериал «Джеральдо», «Ларри Кинг» или любую другую из сотни кабельных программ, освещавших процесс над Симпсоном или провал импичмента, то вы заметили, что девяносто пять процентов всех юрисконсультов, которых они приглашают, называются «бывшими прокурорами». Это как быть бейсбольным менеджером: каждый день на работе приближает вас к увольнению. Только каждый день, когда вы прокурор, приближает вас к увольнению. В нашей профессии преобладает мнение, что «бывший» — это лучший прокурор.
Исключением из этого правила является Ричард Уоллес. Он занимается судебным преследованием уже восемнадцать лет, и если выпьет достаточно, то признается, что ему это нравится. Он — второй человек в департаменте, то есть высшая невыборная должность. Именно этого он и добивается, ведь если бы он поднялся ещё выше, ему пришлось бы обменять суд на исполнительный трон.
С точки зрения адвоката, хорошая новость об Уоллесе заключается в том, что он не врёт; вы, по сути, понимаете его позицию и причины. Плохая новость об Уоллесе заключается в том, что он не врёт, а это значит, что вы не сможете разоблачить его врёт и выставить его в плохом свете.
Моя теория о прокурорах заключается в том, что они — посудомойщики юридической профессии; их главная цель — отмыть свои тарелки. Проблема в том, что преступники постоянно сваливают на эти тарелки всё больше и больше еды, и им никак не удаётся их отмыть. Но они продолжают стараться, и Уоллес, несомненно, надеется, что я помогу ему засунуть тарелку Вилли Миллера в посудомоечную машину.
Мы садимся в два тридцать, точно по расписанию, и к двум тридцати одной он заканчивает болтать и делает предложение. Вилли может признать себя виновным в убийстве и лишить жизни без права на условно-досрочное освобождение. «Отличное предложение», — говорит он с каменным лицом.
«Вау!» — говорю я. «Жизнь в клетке-вонючке до конца своих дней. Надо быть сумасшедшим, чтобы не согласиться. Чёрт, как бы мне это предложили! Я бы и сам за это ухватился».
«Если он не возьмёт, можете смело сказать ему, чтобы он не распаковывал вещи. Он и глазом моргнуть не успеет, как снова окажется в камере смертников».
«Он этого не примет».
Уоллес качает головой, словно огорчённый моим ответом. «Энди, этот суд уже состоялся. Ты же читал стенограмму; это будет как вставить кассету в видеомагнитофон и прокрутить её снова».
«Ты не принимаешь во внимание мою гениальность».
«Топор недоволен твоими гениальными способностями. Он порежет тебя на мелкие кусочки и скормит судебным приставам».
Я сейчас не в настроении выслушивать нотации, даже если каждое его слово — правда. Особенно потому, что каждое его слово — правда.
«Так вот за чем вы меня сюда пригласили? За пожизненным заключением без права досрочного освобождения?»
«Вот и всё. И нас за это раскритикуют в прессе, но нам придётся с этим смириться».
«Вы — настоящий образец мужества».
Он улыбается. «Вот за это мне и платят такие мелочи».
«На этот раз тебе придётся их заслужить, — говорю я. — Вилли откажется от твоего предложения».
Мой ответ его не удивил, но он был недоволен тем, что у него всё ещё грязная тарелка. «Тогда, полагаю, увидимся в суде, советник», — пожимает он плечами.
Выходя, я рычу на него, чтобы начать запугивать, но он уже разговаривает по телефону, так что, похоже, это не производит особого эффекта.
Поскольку до встречи с Лори у меня есть несколько часов, я отправляюсь в тюрьму, чтобы оставить разговор с Вилли позади. Позади нас.
Вилли перевели из камеры смертников в камеру строгого режима. Разница едва заметная: приходится жертвовать напряжением, страхом и зловонием смерти ради права находиться в окружении вдвое большего количества убийц и насильников, чем раньше. Вилли уже своего рода знаменитость, ведь не так уж много людей возвращается с той стороны. Похоже, это не улучшило его настроения.
Я рассказываю ему о предлагаемой сделке, а он посылает меня к чёрту. Я понимаю, что он обращается ко мне как к представителю системы, но я говорю ему, что он не должен убивать гонца. Он отвечает, что не только не убил бы гонца, но и Дениз, поэтому не признаёт себя виновным.
«Вилли, весьма вероятно, что ты проиграешь этот процесс».
"Почему?"
«Посмотрите на это так. Предположим, футбольная команда Университета Динки играет с командой Университета Флориды и проигрывает со счётом сто десять:0. Затем кто-то говорит: «Эй, подождите-ка, разносчик воды, которого наняла команда Университета Флориды, не был допущен к игре, потому что у него плохие оценки, и он использовал слишком большое ведро». Поэтому они решают, что игра не засчитывается, и решают переиграть её на следующей неделе».
«Ты собираешься перейти к сути до начала суда?» — спрашивает он.
Я киваю. «Когда они переиграют игру, как думаешь, Динки победит?»
«Это зависит», — отвечает он, — «от того, привезет ли Динки туда ту же команду».
«Та же команда».
«Но я не пойду на просмотр с той же командой. У меня новый тренер. Ты».
«Этого будет недостаточно. Динки всё ещё Динки. Пусть их тренирует Билл Парселлс, и они всё ещё Динки». Возможно, я немного увлекаюсь аналогией, но он всё равно в теме.
«То есть ты просишь меня разбить самолёт команды «Динки» ещё до того, как он доберётся до Флориды. Не могу, Энди. Я на этом самолёте».
Я точно не смогу его переубедить, да и не хочу, потому что, наверное, поступил бы так же. Если бы меня посадили в тюрьму без права на условно-досрочное освобождение, первым делом я бы попытался покончить с собой. С таким же успехом можно позволить это сделать государству. К тому же, я делаю это не только ради Вилли и не только ради себя. Я делаю это ради старого доброго университета Динки.
Я звоню Николь и говорю, что вернусь домой только к вечеру, и она расстроена, потому что её отец приехал в город на летние каникулы и хотел поужинать с нами. Я говорю ей, что не смогу прийти, и что она должна пойти с ним. Я упускаю часть о встрече с Лори в кинотеатре для взрослых.
В ночь её убийства Дениз и Эдвард пошли в кино. С тех пор кинотеатр, который они посещали, не слишком преуспел в конкуренции со стороны торговых центров вдоль шоссе. Тогда он назывался «Cinema One» и показывал только что вышедшие фильмы; теперь это «Apex», и сегодня вечером там с гордостью показывают
Мы стоим перед театром, как, должно быть, Эдвард и Дениз. Очередная пара на свидании, только одному из них осталось жить всего час. Дениз нет, чтобы рассказать нам об оставшейся части вечера, так что нам остаётся только полагаться на показания Эдварда. Пока у меня нет оснований сомневаться в этом. По крайней мере, в этой части.
«Значит, они уезжают отсюда», — говорю я, — «сразу после полуночи».
Лори кивает. «И они решают пойти выпить.
Я указываю вниз по улице. «Они идут в ту сторону, хотя Эдвард припарковался там. Значит, они не просто так прошли мимо бара… они собирались туда пойти».
«Эдвард сказал, что это был бар, куда он ходил, когда учился в колледже».
Эдвард учился в Университете Фэрли Дикинсона, меньше чем в миле от того места, где мы стояли. Я киваю. «Хочешь выпить?»
Мы проходим три квартала до бара. Интерьер, похоже, превратился из модного в унылый, и около десяти посетителей, похоже, не ждут начала встречи книжного клуба. Телевизор над бильярдным столом настроен на рестлинг, и это привлекло внимание большей части компании.
Бармен — крепкий парень лет сорока, с дружелюбным, но седым лицом. Как будто мы позвонили в Central Casting и попросили прислать нам бармена. Он приезжает.
«Помочь тебе?» — спрашивает он.
Я указываю на телевизор. «А можно переключить на CNN? Скоро пресс-конференция Дональда Рамсфелда».
У нас с Лори возникла странная синхронизация. Стоит мне открыть рот, как она начинает закатывать глаза. «Не обращай на него внимания, — говорит она. — Он ничего не может с собой поделать».
Бармен пожимает плечами. «Без проблем». Можно подумать, он каждый день слышит шутки про Дональда Рамсфелда. Следующий вопрос он адресует Лори: «Чем я могу вам помочь?»
«Мы ищем парня по имени Донни Уилсон».
«Ты его нашел».
Удивленный Лори говорит: «Тот самый Донни Уилсон, который работал здесь семь лет назад, в ту ночь, когда была убита Дениз Макгрегор?»
Он кивает. «Моя карьера не особо ладится, понимаешь?»
«Ты помнишь что-нибудь о той ночи?» — спрашиваю я.
«Ты шутишь? Как будто это было вчера».
Это смешанное благо. Он сможет описать нам, что произошло, но также будет выглядеть убедительно перед присяжными. Когда преступление произошло так давно, защита, в частности, рассчитывает на стирание памяти ключевых свидетелей. Этот же парень считает, что это произошло вчера, что недостаточно стирается для наших целей.
Я прошу его рассказать о той ночи, и он сразу же начинает: «Рассказывать особо нечего. Зашли какой-то парень-преппи и симпатичная девчонка… не очень-то похоже, что они здесь свои, но кто знает, понимаете? Тогда это место было пошикарнее. В общем, девчонка встаёт и идёт в туалет. Я был очень занят, потому что Вилли, тот самый, который её убил, ушёл час назад».
«Вы слышали шум борьбы?»
«Нет», — говорит он. «На самом деле, я даже не знал, что произошло, пока парень мне не рассказал. Потом появился этот парень постарше. Оказывается, этот преппи позвонил своему отцу и в полицию, когда обнаружил тело девки. Когда приехали копы, всё вокруг превратилось в зоопарк».
Лори наклоняется к нему, чтобы поговорить, словно у неё есть секрет, которым они собираются поделиться. «Слушай, Донни, не пойми меня неправильно, но если ты ещё раз назовёшь Дениз МакГрегор шлюхой, я отрежу тебе яички и засуну их тебе в глотку».
Я всегда готов помочь Донни, говорю ему: «Я видел, как она это делала много раз. Это занимает всего несколько секунд».
У Донни достаточно здравого смысла, чтобы нервничать и вести себя уважительно. «Эй, я не хотел тебя обидеть».
Лори дарит ему самую милую улыбку. «Ничего не занято».
Теперь мне нужно заставить Донни думать о ночи убийства, а не о перспективе проглотить его яички. Задача не из лёгких, но я пытаюсь. «Итак, Дениз встаёт, чтобы позвонить. Телефон в женском туалете».
«Точно. В дамскую комнату… в дамскую комнату». Лори его нервирует.
«И это был последний раз, когда вы ее видели?»
«Ну, я потом видел её в переулке. Ну, знаешь… её тело. Тело той женщины».
Мы с Лори идём в женский туалет, чтобы проверить, что там, и Донни очень рад нашему визиту. На двери выцветший рисунок Клеопатры, что означает, что это женский туалет. Я начинаю толкать дверь, но Лори хватает меня за руку.
«Куда ты, по-твоему, направляешься?»
«Чтобы проверить комнату, посмотреть, где находится телефон, раскрыть преступление, что угодно».
«Позволь мне убедиться, что там пусто», — говорит она.
Я качаю головой с притворным отвращением. «Да ладно, это же бизнес. Зачем тебе всё превращать в секс?»
В этот момент, ещё до того, как Лори успела сказать мне, какая я свинья, дверь ванной открылась. Из неё вышел человек; кажется, женщина, но это лишь предположение. Вес не меньше двухсот пятидесяти фунтов, с татуировками по всем плечам и рукам. Если бы она играла за «Динки», мы бы могли надрать задницу команде университета Флориды.
Я делаю глубокий вдох и жду, когда вся жизнь перестанет проноситься перед глазами. Если бы Лори меня не остановил, я бы осталась одна в ванной с Королевой Конг.
Я очень быстро учусь. «Лори, может, тебе стоит пойти и посмотреть, есть ли внутри ещё кто-нибудь?»
«Может быть, мне стоит это сделать».
Лори заходит в дом и возвращается через несколько мгновений.
«Путь чист, мачо».
Я киваю и вхожу. За исключением, возможно, встречи с мамой, когда я была слишком маленькой, чтобы помнить, это был первый раз в моей жизни в женском туалете. Оказывается, я не так уж много потеряла.
Этот дамский туалет настолько же невразумителен, насколько и не впечатляет. Рядом с телефоном были пятна крови, и полиция, по версии следствия, Дениз ударили по голове, а затем вытащили в переулок. Поскольку не было никаких доказательств сексуального насилия, я не понимаю, почему нападавший не убил её прямо там, но он явно этого не сделал. Кровь была бы повсюду.
Мы с Лори выходим в переулок, где было найдено тело. Он находится не дальше, чем в пяти метрах от двери в туалет. Из основного зала ресторана коридор не просматривается, поэтому, если Дениз была без сознания и не могла кричать, вполне логично, что её и нападавшего не заметили бы. Скорее всего, она была без сознания, судя по крови в туалете и следам на задниках её обуви, указывающим на то, что её тащили по коридору.
Хотя здесь, очевидно, нет подходящего места для жестокой расправы, этот переулок особенно бесчестный. Различные заведения выбрасывают мусор вокруг нескольких мусорных контейнеров у дальней стены, и вокруг них роется столько бездомных животных, что, похоже, приходится бронировать столик. «Два помеси ротвейлера, столик на двоих? Да, мы немного отстаём. Не хотите ли выпить из желоба, пока ждёте?»
Один из самых загадочных аспектов — что делал здесь очевидец посреди ночи. Адвокат Вилли, Хинтон, едва коснулся этого вопроса на суде, но, с другой стороны, он вообще почти ничего не говорил. Казалось, у него не было стратегии, не было четкой цели и желания расследовать дело до тех пор, пока он не найдет слабые места в версии обвинения.
Мы немного посидели на месте преступления, почти не разговаривая, каждый из нас погрузился в собственные мысли о том, какой ужасной, должно быть, была та ночь для Дениз Макгрегор. Я пытаюсь представить себе Уилли Миллера, совершающего это преступление, но не могу. Пытаюсь представить кого угодно, совершающего это преступление, но всё равно не могу.
Я отвожу Лори обратно в офис, поскольку именно там она оставила машину. Она упоминает фотографию, и я понимаю, что не думала о ней весь день. На следующий день я обедаю в клубе Филипа Ганта. Он позвонил и пригласил меня, сказал, что хочет «поболтать», но на самом деле хотел узнать, как у нас с Николь дела. Я воспользуюсь ситуацией, чтобы спросить его о фотографии. Я сделаю это, потому что мне нужно узнать информацию о богатых людях, а Филипп, как говорится, всем всё расскажет.
Когда я прихожу домой, Николь спит, и я с уколом вины понимаю, что рад этому. Мне нужно продумать предстоящие дни, чтобы события не проносились мимо. Хочу побыть наедине с бокалом вина и Тарой, не обязательно в таком порядке.
Сидя и потягивая вино, я в пятьдесят миллионов раз размышляю о том, как нашла Тару в приюте для животных. Ей было два года, и её бросил там хозяин, который переезжал и не нашёл для неё места. Её собирались убить – «усыпить» – так говорят в приютах, – и я взяла её к себе в последний день её жизни.
Мне всё равно, даже если эти люди переместились в телефонную будку; им следовало бы освободить место для Тары. За то, что они чуть не стали причиной её смерти, они заслуживают того, чтобы оказаться в камере рядом с Вилли Миллером. Но, конечно, я рада, что они её не оставили, потому что иначе я бы не пила вино и не гладила её. Жизнь Тары необычайно проста: она хочет быть со мной, чтобы я гладила её по голове и чесала живот. Эта простота помогает мне сейчас.
Я около часа обдумываю свою стратегию, как юридическую, так и личную, а потом засыпаю на середине. Два часа спустя я оказываюсь в том же положении, когда звонит телефон. Звонят из кабинета начальника тюрьмы, сообщают, что на Вилли Миллера напали двое заключённых с ножами, и он находится в тюремной больнице.
Я на мгновение задумался, стоит ли позвонить Лори и рассказать ей, что происходит, но решил отказаться. Это не принесло бы никакой пользы, разве что составило бы компанию и немного смягчило бы дискомфорт от поездки в тюрьму в три часа ночи. Я вырасту и справлюсь сам.
У главных ворот меня встречает охранник и отвозит в тюремную больницу. Он не знает о состоянии Вилли, и, если я не никудышный знаток человеческого поведения, ему всё равно.
Он привёл меня в комнату Вилли и оставил там на произвол судьбы. В комнате было темно, Вилли спал, и я стояла там, не зная, что делать. Я не хотела его будить; он мог быть серьёзно ранен и очень слаб. С другой стороны, я не хотела провести всю ночь в ожидании его пробуждения.
«Какого черта ты смотришь?» Это голос Вилли, но в темноте я не вижу, как шевелятся его губы.
«Вилли?» — спрашиваю я. Это короткий, глупый вопрос, за которым следует ещё один. «Ты не спишь?»
«Чёрт, да. Думаешь, сможешь подкрасться ко мне в темноте? Потому что дальше по коридору есть два парня, которые тоже решили подкрасться ко мне».
«Вы сильно пострадали?» — спрашиваю я.
«Нет, всего несколько порезов на руке».
Он продолжает рассказывать, как двое мужчин подошли к нему в комнате отдыха и набросились на него с заострёнными кухонными принадлежностями. Они, как и я, не знали, что у Вилли чёрный пояс по карате. Через несколько мгновений они потеряли сознание, а Вилли отделался лишь несколькими незначительными порезами.
Я расстроена из-за того, что Вилли пришлось через это пройти, и теперь я единственная в комнате, кто так себя чувствует. Вилли просто в восторге.
«Чувак, это было самое весёлое, что я провёл за семь лет», — говорит он, покатываясь со смеху. «Эти ребята решили, что я труп. Вы бы видели, что я с ними сделал. Им пришлось отрывать их от пола лопатой».
«Я рада, что ты так хорошо провёл время», — говорю я. «Это тоже очень скрасило мой вечер».
Сарказм Вилли почти не улавливает. Когда я ухожу, он говорит: «И я должен поблагодарить тебя, приятель».
Я останавливаюсь у двери. «Ну как?»
«Они упомянули твоё имя. Сказали, что будут преследовать меня, потому что ты не знаешь, когда остановиться. Это было как раз перед тем, как я их разоблачил».
Это меня удивляет. «То есть, они напали на тебя по какой-то причине? Это не было просто случайным нападением?»
Вилли смеётся над моим тюремным нэтом: «Случайное нападение? Здесь такого не бывает, чувак. Нет, у того, кто их послал, была причина, и держу пари, он заплатил кучу денег, чтобы это сделать. Должно быть, ты чего-то добился, чувак».
Не думаю, что поделюсь этим с Вилли, но единственное, что меня смущает, — это то, что кто-то пытался убить Вилли, потому что я что-то раскопал. Я вижу три небольшие проблемы: я не знаю, кто это мог быть, не знаю, зачем им понадобилось преследовать Вилли, и я не раскопал абсолютно ничего.
Я предлагаю перевести Вилли в одиночную камеру для его же безопасности, но он ведёт себя так, будто я пытаюсь украсть его велосипед. Он обещает, что сможет позаботиться о себе сам, и, похоже, это обещание он сдержит.
Я отправляюсь домой, чтобы спокойно поспать три часа, прекрасно понимая, что утром буду в таком же замешательстве.
Когда я утром прихожу в офис, КЕВИН ЖДЁТ МЕНЯ, УЖАЧИВАЯ ВТОРОЙ малиновый пирог. Эдна уже вовлекла его в свой утренний кроссворд и хвастается своими навыками. Он, как и ожидалось, впечатлён. Я слышу, как она говорит ему, что у него талант к кроссвордам; она говорит это небрежно, как Джо Ди Маджио, наверное, сказал бы новичку: «Отличная рука, малыш».
Мне нравится стиль Кевина. Когда его рот не настолько набит, чтобы говорить, у него сухое чувство юмора, но он работает прямолинейно. Его стиль работы в этом деле прост и соответствует заявленному: он хочет, чтобы я давал ему задания, а он выполнял их в меру своих возможностей. Исходя из этого опыта, если бы я управлял крупной фирмой, я бы занимался подбором кадров в прачечных. Первое задание, которое я даю Кевину, — подготовить ходатайство о смене места рассмотрения дела.
Ходатайства об изменении места рассмотрения дела почти никогда не удовлетворяются, и почти никогда не должны удовлетворяться. Если шумиха вокруг преступления настолько велика, что невозможно сформировать беспристрастное жюри, то эта шумиха редко бывает локальной. Судьи понимают это, и, поскольку они и так по природе своей защищают свою территорию, почти всегда отклоняют ходатайство.
Причина, по которой я прошу об изменении места проведения заседания, в данном случае связана скорее с Хэтчетом, чем с сообществом. Я бы с удовольствием отстранил Хэтчета от дела, но у меня нет на это оснований. Даже если бы я попытался, это ни к чему бы не привело и, скорее всего, разозлило бы его. Запрос на изменение места проведения заседания — это способ отстранить его, не указывая его как причину.
Кевин обрисовывает мне, в чём будет заключаться его аргументация, и она убедительна. Дело Вилли в то время не получило особого освещения в СМИ, поэтому на данном этапе уровень его осведомлённости в других сообществах вряд ли будет высоким. Однако местные жители слышали о нём, и, что ещё важнее, они знают, что присяжные признали Вилли виновным в первый раз. Обвинение уже представило местным СМИ аргументы о том, что решение суда было отменено по формальным причинам, в результате чего у потенциальных присяжных сложилась презумпция виновности Вилли.
Кевину также удалось получить конкретную, подробную информацию, показывающую, какое внимание СМИ уделяли этому делу, и что недавнее освещение было практически исключительно локальным. Это хороший аргумент, Кевину удастся его убедительно доказать, и мы проиграем.
Я вымотался после вчерашнего вечера и с удовольствием отменил бы обед с Филиппом. Проблема в том, что обед с Филиппом никто не отменяет. Поэтому я отправляюсь на встречу с ним в теннисный клуб «Вестмаунт» в Демаресте. Он находится в двадцати минутах езды от моего офиса, но по сути это совсем другой мир. Там тридцать восемь кортов с твёрдым покрытием, грунтом и травой. Территория клуба идеально благоустроена, на семидесяти одном акре есть три великолепных бассейна, ресторан мирового класса, потрясающие дайкири и болбои на каждом корте. Кроме того, насколько я могу судить, в клубе нет ни одного приличного теннисиста.
Когда я вошёл, Филипп сидел в гостиной, ковыряясь в тарелке с фруктами. Он, кажется, рад меня видеть и знакомит меня с богатыми людьми, с которыми можно познакомиться. Я на мгновение задумался, у скольких из них меньше денег, чем у меня, и решил, что я лишь середнячок. Вот только дождусь гонорара по делу Вилли Миллера.
Мы болтаем без всякой цели, пока не заканчиваем обед, после чего я достаю фотографию и спрашиваю Филиппа, узнаёт ли он кого-нибудь из мужчин. Сначала он узнаёт только моего отца, поэтому я упоминаю Маркхэма и Браунфилда. Он несколько раз встречался с обоими, и, хотя они гораздо моложе, он всё же считает, что это могут быть они, хотя и далеко не уверен.
«Почему это важно для тебя, Энди?»
Я рассказываю ему о деньгах, о которых он уже слышал от Николь, и о том, как фотография может быть с этим связана. Я говорю ему, что мне интересно, потому что Маркхэм и Браунфилд так упорно отрицали это. Но я умалчиваю о главной причине: мне нужно узнать о смерти отца то, чего я, очевидно, никогда не знала при жизни. Озвучить это было бы похоже на предательство отца, а я не собираюсь говорить об этом с Филипом.
«Итак, чем я могу вам помочь?» — спрашивает он.
«Ну, с вашими связями в деловых кругах и доступом к информации…»
«Хотите, я осмотрю Браунфилд?»
Я киваю. «И, возможно, узнаю что-нибудь о том, чем он и Маркхэм занимались тридцать пять лет назад. Посмотрим, была ли между ними какая-то связь».
«Или с отцом?»
Другого пути нет. «Или с отцом».
Он обещает сделать всё возможное, и я не сомневаюсь, что он это сделает. Затем он переходит к собственной повестке дня встречи.
«Как дела у Николь?»
«Хорошо. Очень хорошо». Я говорю это искренне, и, возможно, это правда. Конечно, если бы Николь накануне вечером напала на меня с мясницким тесаком, я бы всё равно сказал Филиппу: «Хорошо. Очень хорошо».
Он доволен; это, очевидно, подтверждает то, что Николь сказала ему вчера вечером. «Отлично», — говорит он. «Не хотелось бы мне ещё одного зятя обходить».
Он спрашивает, есть ли у меня время выпить чашечку кофе, а я отвечаю, что нет. Благодарю его за помощь, а затем говорю тестю то, что, наверное, не стоило бы говорить.
«Мне нужно разобраться с проституткой».
Филип спрашивает, что, чёрт возьми, я несу, и мне приходится задержаться ещё на пять минут, рассказывая о Ванде, дочери Кэла. Но я наконец уезжаю, чтобы поехать в суд и заняться делом Ванды. Кажется, это как раз подходящее время, чтобы потворствовать своему суеверию, и по дороге я заезжаю в газетный киоск Кэла. Он закрыт впервые на моей памяти. Полагаю, Кэл будет в суде, чтобы поддержать свою дочь.
Я прихожу в суд и договариваюсь встретиться с Вандой в приёмной. Когда я вхожу, она сидит за столом. Ей всего шестнадцать, а лицо у неё лет на десять старше и печальнее. Её вид меня потрясает.
Есть одна вещь, которую практически все мои клиенты приносят на наши первые встречи… взгляд, выражающий страх. Все, кроме самых закоренелых преступников, искренне боятся предстоящего процесса, прекрасно понимая, что он может закончиться заключением в стальной клетке. Многие из них делают вид, что им всё равно, но если заглянуть им в глаза, можно увидеть страх. Как ни странно, это одна из вещей, которые мне нравятся в моей работе: если я делаю её хорошо, я избавляюсь от страха.
В Ванде этого страха нет. Её глаза говорят мне, что для неё это проще простого, что она сталкивалась и с гораздо худшим. Её взгляд пугает меня до чертиков.
Когда я вхожу, Ванда смотрит на меня так, словно на комара, залетевшего в открытое окно.
"Что?"
"Ага."
«Меня зовут Энди Карпентер. Я друг вашего отца. Он нанял меня представлять ваши интересы».
Ванда, похоже, не считает это достойным ответа. Видимо, я её ещё не очаровал.
«Он приедет сегодня?»
«Кто?» — спрашивает она.
«Твой отец».
Она коротко и безрадостно смеётся, и это ещё больше меня нервирует. «Нет, не думаю». И она снова смеётся.
Я объясняю ей, что я её адвокат, и подробно излагаю предъявленные ей обвинения. Она воспринимает всё это практически без реакции, словно слышала всё это уже много раз. Я не думаю, что дочь Кэла девственница.
«Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?»
«Сколько времени это займет?»
«Недолго осталось. Соглашение уже достигнуто. Тебе просто нужно проявить раскаяние, и...»
Она перебивает меня: «Что я должна показать
«Раскаяние. Это значит, что ты должен извиниться. Просто скажи судье, что сожалеешь, и больше так не будешь».
"Хорошо."
«И Ванда, когда ты это говоришь… имей это в виду».
Она неубедительно кивает. Я говорю ей, что мы четвёртые в списке, и её вызовут примерно через час. Она хмурится и смотрит на часы, словно у неё есть билеты в театр, и она рискует пропустить увертюру.
Я выхожу из комнаты, недоумевая, как отец может быть настолько слепым, чтобы не понимать, кем стал его ребёнок. Мне жаль Кэла, потому что вытащить Ванду из этого состояния – это совсем не значит, что её жизнь изменится. И мне жаль Ванду, потому что она никогда не наденет корсаж и не пойдёт на выпускной.
Округ достаточно благосклонен, чтобы предоставить адвокатам защиты небольшие кабинеты в здании суда, чтобы мы могли продуктивно провести время, ожидая, когда колесо правосудия неумолимо подъедет к нам. Я направляюсь в назначенный мне кабинет на третьем этаже.
Выйдя из лифта, я столкнулся с Линн Кармоди, судебным репортёром из «
У меня никогда не было проблем с журналистами. Я отношусь к ним как к людям, а не как к объектам для манипуляций. Мне кажется, так мне проще ими манипулировать. Я давно усвоил, что в общении с прессой искренность — самое важное качество. Если вы умеете имитировать искренность, вы справитесь.
Линн — исключительно хороший репортёр. Она освещает судебные события почти пятнадцать лет, не стремясь к чему-то другому. Она понимает невероятную человеческую драму, которая каждый день разворачивается в залах суда, и с удовольствием делится этими эмоциями со своими читателями. Мы с ней отлично ладим, потому что понимаем друг друга. Она знает, что я расскажу ей только то, что будет способствовать моей собственной цели, и она сделает то же самое.
Я не знаю, что ей сказать о Вилли, поэтому говорю банальности о нашей уверенности на суде, намекая на новые доказательства разговорами о том, насколько этот процесс будет отличаться от предыдущего. Странно, что мне не приходится отвечать на кучу проницательных вопросов по делу, поскольку, похоже, она не слишком им интересуется.
Линн задаёт столько же вопросов о причине моего присутствия здесь, сколько и о деле Миллера. Я рассказываю ей о Ванде, хотя и умалчиваю о своей связи с ней через Кэла. Ему не нужно, чтобы его имя мелькало в газетах, хотя я вообще не понимаю, зачем Линн писать об этом. Она спрашивает, можно ли ей спуститься со мной вниз, когда будет обсуждаться дело Ванды, и я пожимаю плечами и говорю, что не против. Она, очевидно, помешана на судебных процессах.
Звонок раздаётся несколько мгновений спустя, и мы с Линн спускаемся вниз. Мы входим в зал суда, и я удивляюсь количеству присутствующих представителей прессы. Очевидно, после моего дела есть дело, представляющее общественный интерес, и я подумываю о том, чтобы пообщаться с собравшимися журналистами и обсудить перспективы Уилли. Мне просто хотелось бы рассказать более убедительную историю.
По пути к столу защиты я прохожу мимо Алекса, который служит здесь судебным приставом с XIV века. Алекс выглядит на двадцать лет старше своих семидесяти одного года. В этом здании суда металлоискатели — первая и последняя линия защиты: если злодеи доберутся до Алекса, они победят.
«Сегодня важное дело, Алекс? Пресса в полном составе».
Он удивленно оборачивается, как будто не заметил их.
Русская армия могла бы незаметно подобраться к Алексу. Он пожимает плечами. «Понятия не имею. Никогда раньше не видел их здесь так много».
Я сажусь за стол, пока судья Уоллинг заканчивает дело о правонарушении, связанном с хранением наркотиков. Уоллингу шестьдесят два года, и он, пошатываясь, идёт к пенсии, словно марафонец, бегущий раз в год, к финишу. Он практически проспал это дело, и я сомневаюсь, что мы с Вандой сможем обеспечить ему более серьёзное стимулирование.
Прокурор Ванды, Барри Маллинс, подходит поздороваться и обсудить окончательные условия сделки. Ванда не будет возражать против обвинения, Уоллинг прочтёт ей нотации о её греховности, и она получит два года условно. Если она не будет признавать вину, её досье будет снято. По моим предварительным оценкам, этого не произойдёт, и это не произойдёт.
В любом случае, все это просто и уже было сделано миллион раз; можно с уверенностью сказать, что в будущем ни один адвокат не будет ссылаться на дело
Наконец, Ванду приводят и объявляют наше дело. Ванда не стала ни дружелюбнее, ни оживлённее, ни нервничать.
Не поднимая глаз, Уоллинг спрашивает, готово ли государство продолжить. «Да, ваша честь», — отвечает Маллинз.
«А защита?»
«Да, Ваша честь», — говорю я нараспев.
Уоллинг впервые поднимает взгляд, снимает очки, чтобы увидеть меня. Он выглядит удивлённым.
«Что ж, мистер Карпентер, это необычное дело для вас».
Я слегка кланяюсь. «Возвращение к моим скромным корням, Ваша честь».
Я что-то чувствую и оборачиваюсь. Пресса двинулась вперёд, целая толпа, видимо, заинтересованная в этом разговоре. Я рад, что мой ответ был, как всегда, остроумен.
Маллинз, не слишком озабоченный зрелищностью, переходит к делу: «Ваша честь, мисс Моррис была арестована 15 мая этого года за домогательство к сотруднику полиции. Окружная прокуратура и адвокат обвиняемого согласились на условно-досрочное освобождение по этому делу, если суд сочтет это целесообразным».
Судья Уоллинг изучает документы, лежащие перед ним, словно решая, согласится ли он на это соглашение. Ожидание решения – не самое напряжённое время. Подобные дела ему, вероятно, уже десять тысяч раз попадались, и можно с уверенностью сказать, что следующая сделка о признании вины, которую он откажется принять, будет первой.
Закончив, он снимает очки и смотрит на Ванду, застав её зевающей. «Юная леди, вы знаете, что здесь происходит?»
«Да, я выхожу». Старая добрая Ванда, должно быть, была лучшей выпускницей своего выпускного класса школы обаяния.
Уоллинг недоволен ни её ответом, ни её поведением. «Возможно, вас перевели на испытательный срок. Это разница». Он смотрит на меня. «Надеюсь, мистер Карпентер вам это объяснил».
Я киваю. «В мельчайших подробностях, Ваша честь».
Уоллинг поворачивается к Ванде: «Ты понимаешь разницу?»
"Ага."
«От вас ожидается, что вы найдете подходящую работу и воздержитесь от подобных действий в будущем».
Ванда тычет большим пальцем в мою сторону. «Скажи это
Теперь она официально действует мне на нервы, и, думаю, Уоллингу тоже. Он спрашивает её: «Зачем мне это говорить мистеру Карпентеру?»
«Потому что он мой сутенер».
До меня доходит смысл её слов за долю секунды. Однако прессе требуется гораздо меньше времени. Среди них сразу же поднимается шум, и я с ужасом осознаю, что они были к этому готовы.
Уоллинг стучит молотком, чтобы заставить замолчать. «Что вы сказали?» — спрашивает он.
«Я сказала, он мой сутенер». Потом она смотрит на меня с недоумением. «Я думала, они это знают».
Уоллинг поворачивается ко мне: «Мистер Карпентер, есть ли у вас какие-либо комментарии по поводу заявления вашего клиента?»
Меня подставили. Не знаю, почему и кто это сделал, и не могу поверить, что Кэл мог так со мной поступить.
«Ваша честь, она явно использует другое значение слова «сутенер», от латинского
«Он держит меня и ещё кучу девушек на улице. Мы платим ему часть того, что зарабатываем».
Уоллинг поворачивается ко мне. Он так веселится, что я вижу, как он пересматривает своё решение уйти на пенсию. «Что ж, мистер Карпентер, мне кажется, это похоже на определение Вебстера».
Прежде чем я успеваю ответить, Ванда сбрасывает ещё одну бомбу: «И он получает бесплатный минет, когда захочет».
Пресса неистовствует, смеётся и ликует, словно в ночном клубе. Я пытаюсь взять себя в руки.
«Ваша честь, это странно. Отец мисс Моррис — мой друг, и он позвонил мне и попросил помочь его дочери. Я никогда раньше с ней не встречался».
Ванда вмешивается в разговор: «Моё настоящее имя не Моррис, и мой отец умер десять лет назад».
Уоллинг почти радостно поворачивается ко мне: «Мистер Карпентер?»
Я смотрю на Ванду, затем на истеричных репортеров, затем снова на Уоллинга.
«Защита отдыхает», — говорю я.
Дальше всё идёт наперекосяк. Поскольку подобное обвинение выдвигается в открытом суде, Уоллинг обязан передать дело окружному прокурору для расследования. Слушание по результатам расследования назначено на два месяца, и Ванде предписано явиться. Она говорит, что явится, но не явится. Это было её заключительное выступление.
Когда я наконец выхожу из зала суда, я сталкиваюсь с Линн Кармоди. Она пытается перестать смеяться, чтобы заговорить со мной. Это займёт какое-то время, поэтому я прохожу мимо неё. Она поворачивается и идёт рядом со мной, наконец-то сдерживая смех.
«Извини, я просто не мог тебе сказать».
Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. «Так ты знала об этом?»
Она кивает. «Мои коллеги убили бы меня, если бы я вам сообщила».
«Кто меня подставил?»
«Понятия не имею», — она поднимает руку, словно давая клятву. «Честно говоря, не знаю».
Я ей верю. Если бы она защищала источник, она бы так и сказала.
«И вы собираетесь напечатать эту историю?» — спрашиваю я.
«Энди, ты шутишь? Это будет на первой странице».
Я просто качаю головой и ухожу, а она окликает меня и говорит, что если я узнаю, как это произошло, я должен ей рассказать, и она это тоже напечатает. Как-то меня это не очень-то утешает.
Я выхожу из здания суда и останавливаюсь у газетного киоска. Он всё ещё закрыт, и меня не покидает тревожное предчувствие, что он никогда больше не откроется. Что, чёрт возьми, случилось с Кэлом Моррисом?
На следующее утро я прихожу в офис и вижу нечто новое: Эдна открыла газету не на странице с кроссвордом. На самом деле, газета даже не раскрыта, потому что Эдна, Лори и Кевин смотрят на первую страницу. Мне не хочется на неё смотреть, но я ничего не могу с собой поделать. Там есть фотография нас с Вандой и заголовок «Клиент другого типа?»
Я стону, а Эдна пытается меня успокоить, говоря, что фотография хорошая, что на ней я выгляжу как чуть более полная версия её дяди Сидни. Лори вмешивается, рассказывая, что она работает уже давно и никогда не видела сутенера красивее. Я улыбаюсь и стараюсь вести себя добродушно. У меня такое же хорошее чувство юмора, как у всех, но мне обычно нравится, когда шутка направлена на другого.
Это тревожит на уровне, выходящем за рамки полного публичного унижения. Кто-то приложил невероятные усилия, чтобы сделать это со мной, и при этом продемонстрировал невероятную силу. Если я прав, они даже заставили человека, Кэла, исчезнуть. Не думаю, что у Кэла вообще есть дочь, а если и есть, то Ванда точно не она. Его либо запугали, либо он ему подкупил; это была не мелкая шутка, чтобы смутить меня. Это было сделано, чтобы продемонстрировать мою силу. Это была не отрубленная лошадиная голова в моей постели, но это сработало.
Как только мои сотрудники перестают хихикать, мы начинаем перебирать варианты. Я прихожу к выводу, что Кэлу заплатили, и ещё больше полагаю, что на это потребовались бы серьёзные деньги. Поскольку мы с Лори совали свой нос в жизнь Маркхэма и Браунфилда, людей с очень солидным состоянием, похоже, что один из них или оба замешаны в этом деле.
Это маловероятное предположение, но инстинкт подсказывает, что я прав. Лори и Кевин представляют противоположную точку зрения, считая меня сумасшедшим. Надеюсь, они правы, потому что если нет, то мой отец каким-то образом был замешан в чём-то настолько ужасном, что эти люди отчаянно пытаются это скрыть.
После получаса бесплодных обсуждений Лори предлагает попытаться найти Кэла. Я говорю ей, что хочу, чтобы она это сделала, но не сейчас. Теперь нам нужно сосредоточить всё внимание на Вилли Миллере.
Кевин подробно и аргументированно объясняет изменение места проведения слушания. Я вношу пару мелких правок, оттираю пару пятен от горчицы и поручаю ему передать дело в Hatchet. Я также поручаю ему заниматься всеми вопросами, связанными с раскрытием информации, в офисе окружного прокурора. Прошло всего пару дней, но я уже уверен, что могу передать ему что-то, зная, что всё будет сделано. Приятное чувство.
Лори сообщает о своих успехах, которые не столь обнадёживают. Я этого ожидала: когда убийство совершено так давно, маловероятно, что появятся новые подробности. Ещё больше тревожит её неспособность найти адвоката Уилли, Роберта Хинтона. Его неуловимость озадачивает. Адвокаты обычно не любят исчезать; это затрудняет им привлечение новых клиентов.
Лори собирается удвоить усилия по поиску Хинтона, а также организовать допрос свидетеля, чьи показания помогли похоронить Уилли на первом суде. Она также наняла эксперта по ДНК, чтобы мы могли его использовать для опровержения доказательств обвинения или для того, чтобы предотвратить их распространение. Как и смена места слушания и практически всё остальное, связанное с этим делом, это практически безнадёжное дело, но я согласен встретиться с ним сегодня в три часа дня.
Мы уже заканчивали разговор, когда зазвонил телефон. Эдна, несмотря на то, что ей было сказано нас не перебивать, всё равно это сделала.
«Я думаю, ты захочешь это взять», — говорит она.
"Кто это?"
«Это ваша жена. Похоже, что-то срочное».
Я поднимаю трубку и разговариваю с Николь секунд десять, пока она рассказывает мне, что произошло. Я вешаю трубку и направляюсь к двери.
«Все в порядке?» — спрашивает Лори.
Я говорю ей: «Николь нашла сообщение с угрозами на автоответчике внизу».
«Что там было написано?»
Я качаю головой. «Пока не знаю. Но что бы там ни было, это ещё не самое худшее».
«Что самое худшее?»
«У нас внизу нет автоответчика».
Я добрался домой в рекордные сроки. Николь была на грани истерики, когда я с ней разговаривал, и вряд ли она успокоится до моего приезда. И вряд ли она успокоится после моего приезда.
Я подъезжаю к дому и вижу, что она выглядывает из-за штор, поджидая меня. Она открывает дверь и ведёт меня к автоответчику, установленному в кабинете. Такого автоответчика я раньше никогда не видел.
Чтобы не оставлять отпечатков пальцев и казаться уверенным в своих действиях, я нажимаю кнопку воспроизведения кончиком ручки. Голос генерируется компьютером, фактически скрывая говорящего.
«Считайте свой позор в суде лишь началом… небольшим признаком нашей силы. Мы больше вас, Карпентер… гораздо больше. Мы можем делать, что хотим… когда хотим. Так что прекращайте свой крестовый поход, пока не стало слишком поздно. Прошлое осталось в прошлом».
Николь смотрит на меня, словно я могу сказать что-то, что развеет её страх. Что-то вроде: «О, и это всё? Не волнуйся. Я сказал другу, что он может вломиться в дом и оставить автоответчик с угрозами».
Она видит, что мне нечего предложить утешительного, поэтому говорит с большим драматизмом: «Энди, они были здесь. Пока мы спали. Они были у нас дома».
В памяти всплывает Майкл Корлеоне, говорящий с Пентангели после того, как боевики обстреляли его дом. «В моей спальне, где спит моя жена! Куда мои дети приходят играть со своими игрушками!»
Я решаю не упоминать упоминание Николь в «
«Нет, не я», — говорит она, прежде чем взорваться. «Я не полицейский, Энди. Я не хочу, чтобы это произошло в моём доме!»
«Конечно, ты не знаешь, Николь, и я тоже. Но…»
Теперь она более сдержанна, но в её голосе звучит такая напряжённость, какой я, кажется, никогда не слышал. Меня поражает, что я никогда не видел Николь испуганной. Она выросла в мире, где у неё не было причин для страха.
«Я не хочу, чтобы в моей жизни были такие ужасные люди, с которыми ты имеешь дело. Ни убийцы, ни проститутки, ни другие животные. Я этого не хочу и не заслуживаю».
«Мы не знаем, кто это сделал. И почему».
Она качает головой, словно я не понимаю. «Это неважно. Главное, чтобы это не повторилось».
Я начинаю осматриваться, но не могу представить, что найду хоть какую-то зацепку. Тара обнюхивает всё вместе со мной, хотя, если бы она собиралась участвовать в расследовании, я бы предпочёл, чтобы она лаяла во время взлома. Я пытаюсь всё сложить воедино: драка в здании суда, фотография, двадцать два миллиона долларов, нападение на Уилли Миллера, суд… Где-то здесь есть ответ, но будь я проклят, если знаю где.
Теперь я говорю вслух, но про себя: «Всё смешивается».
"Что?"
Я говорю Николь: «Все эти детали, фотография… суд. Как будто это кусочки одной головоломки. Но это же бессмыслица. Какого чёрта фотография, сделанная моим отцом тридцать пять лет назад, может иметь какое-то отношение к Вилли Миллеру?»
«Что бы это ни было, оно того не стоит. Эти люди опасны. Энди, нам это не нужно».
Конечно, она права, но неужели, прожив столько лет со мной, она думает, что я могу просто так всё бросить? Неужели она меня совсем не знает?
«Возможно, вам стоит на некоторое время уехать».
"Куда?"
«Не знаю… один из домов твоего отца. Канны, Гштаад, Аспен… выбирай любой дом».
«Почему? Потому что ты боишься за меня? Потому что ты не собираешься прекращать свои дела? Потому что ты собираешься стать мучеником? Потому что ты упрямый сукин сын?»
«Е. Все вышеперечисленное».
Она принимает решение. «Нет, Энди, я не уйду. Я не создатель этой проблемы, и не мне её решать».
Я НЕНАВИЖУ ДНК БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОПЕРУ. Я НЕНАВИЖУ ЕЁ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ящериц. Я ненавижу ДНК больше, чем бессмысленные тачдауны аутсайдера, которые перекрывают фору, когда я ставлю на фаворита. Я признаю, что это величайшее изобретение со времён отпечатков пальцев и что это невероятно ценный инструмент, помогающий торжествовать правосудие, но всё это для меня ничего не значит. Я ненавижу ДНК, потому что она скучная, потому что я никогда её не пойму, и потому что она почти всегда работает против меня.
Сегодня днём я встречаюсь с доктором Джеральдом Лэмпли, внештатным профессором химии в колледже Уильяма Патерсона. Доктор Лэмпли раньше был штатным профессором, и его карьера длилась до тех пор, пока правосудие не открыло ДНК.
Как только специалисты в области уголовного правосудия начинают что-то использовать, им нужны эксперты, которые бы им это объяснили. Они очень хорошо платят этим экспертам, поэтому доктор Лэмпли внезапно утратил своё жгучее желание преподавать химию студентам. И это, конечно, не только ДНК. Есть люди, которые зарабатывают состояния, потому что понимают и могут объяснить присяжным, как и почему брызгают кровь. В каком безумном мире мы живём.
Эксперты, как правило, каждый раз дают показания в пользу одной и той же стороны, а доктор Лэмпли известен как свидетель защиты. Другими словами, он склонен утверждать, что ДНК, область его компетенции, ненадёжна. Конечно, он не утверждает, что эта наука — фиктивна, поскольку, если бы он когда-нибудь убедил в этом правосудие, то вернулся бы к преподаванию химии на полную ставку. Поэтому доктор Лэмпли ограничивается показаниями о недостоверности ДНК в данном конкретном случае на суде.
Доктор Лэмпли успел ознакомиться с заключением обвинения о намерениях в отношении ДНК в деле Уилли Миллера. Они планируют использовать новый тип теста в дополнение к ПЦР и ПДРФ, которые они уже использовали. Я спрашиваю доктора Лэмпли, чем этот новый тест должен быть лучше.
«Правительство утверждает, что оно значительно точнее». Он говорит «правительство», как будто речь идёт о финнах.
Я прошу его объяснить, и он отвечает, что если новый тест покажет, что Вилли Миллер совпадает с ним, то вероятность его ошибки составляет один к шести миллиардам. Результаты старых тестов упали примерно на один к трем миллиардам.
Было бы забавно, если бы не было так удручающе. «Одного из трёх миллиардов им мало?»
«Цель науки и ученых — стремиться к абсолютной уверенности».
Главный вопрос здесь заключается в том, хотим ли мы просить Хэтчета провести слушание по делу Келли-Фрая. Такое слушание определит, достаточно ли надёжен новый тест, чтобы представить его присяжным. Тесты более раннего типа не требуют такого слушания, поскольку в прошлом уже проводились тесты Келли-Фрая, так что Хэтчет может быть уверен в своих силах, принимая эти тесты в качестве доказательств.
Слушание по делу Келли-Фрая представляет собой от семи до десяти дней мучительно скучных и подробных показаний учёных. Они могли бы говорить на суахили, поскольку слушают их адвокаты и судья, ни один из которых не имеет ни малейшего представления о том, о чём говорят учёные. Но адвокаты – адвокаты, судья – судьи, и обвинение выигрывает.
Через пять минут нашего разговора я принимаю решение насчёт суда Келли-Фрая: я не буду его требовать. Мы всё равно проиграем, и это будет пустой тратой времени, но я не поэтому его не добиваюсь. Если мы в итоге проиграем процесс, и Вилли приговорят к смертной казни, я хочу подать апелляцию его будущему адвокату, основываясь на том, что его адвокат-идиот Энди Карпентер даже не просил о слушании по делу Келли-Фрая.
Меня больше интересует беседа с доктором Лэмпли о сборе доказательств по этому делу. Именно в этой области ДНК часто подвергается критике, и подобное дело предоставляет больше возможностей, чем любое другое. Доказательства были собраны в то время, когда ДНК-анализ находился на относительно раннем этапе развития, и использовались менее сложные методы сбора. Если мы сможем доказать, что этот сбор был ошибочным, то результаты будут бесполезны для обвинения.
Доктор Лэмпли соглашается изучить дело и связанную с ним работу полиции. Предложение не слишком щедрое, ведь он берёт с нас триста долларов в час, но я согласен. Я пока не говорю ему, что не собираюсь проходить тест Келли-Фрая, поскольку почти уверен, что это охладит его энтузиазм. С подготовкой и презентацией тест Келли-Фрая обойдётся ему в двадцать тысяч. Это гораздо лучше, чем проверять выпускные экзамены.
Покончив хотя бы на время со скучными разговорами о ДНК, пора сосредоточиться на истории Уилли Миллера, если, конечно, у него есть история. Я беру Кевина и Лори с собой в тюрьму, чтобы они услышали всё сами.
Вилли уже вернулся в основной зал, и лишь небольшая повязка выдаёт его веселье в комнате отдыха. Его глаза чуть не вылезли из орбит, когда он увидел Лори. После того, как я представил всех, Вилли помахал пальцем между мной и Лори и сказал мне с похотливой ухмылкой: «Ууууххх… ты и она?» Когда он это сделал, я сразу же стал сторонником смертной казни.
«Не начинай, Вилли. Мы здесь, чтобы поговорить о тебе».
Все еще глядя на Лори, он говорит: «Мужик, твоя жизнь намного интереснее моей».
Мне наконец удалось вернуть его в колею, и мы обсудили ночь убийства. Он, кажется, помнит, как пришёл на работу в тот вечер, но всё последующее — словно провал, вызванный алкоголем.
«Ты помнишь, когда ты начал пить?» — спрашивает Лори.
«Ты имеешь в виду ту ночь?»
Она кивает, и он говорит: «Нет. Я бы не стал, вот что странно. Но, кажется, всё-таки стал, да?»
«Судя по анализам крови, — говорю я. — У вас когда-нибудь были проблемы с алкоголем?»
"Неа."
«Как долго вы работаете в этом баре?»
«Примерно шесть месяцев».
«Были какие-нибудь проблемы до той ночи? Какие-нибудь инциденты? Вас когда-нибудь за что-нибудь ругали?»
Он качает головой. «Нет. Я выполнял свою работу и никого не трогал».
«А как насчет следов от игл на твоих руках?»
Вилли реагирует на это, напрягаясь и вспыхивая. «Я никогда не принимал наркотики. Никогда».
Это, конечно, бессмыслица. Я видел следы на полицейских фотографиях. «Тогда откуда взялись эти следы?»
«Знаешь, что значит «никогда»? Я
Мы допрашиваем Вилли ещё час, но это ни к чему не приводит. Он никогда раньше не видел Дениз Макгрегор, понятия не имеет, что произошло той ночью, но не может поверить, что мог кого-то убить. Это не слишком убедительные доказательства для присяжных.
Я прихожу домой, и меня встречают, мягко говоря, бурными овациями. Тара, кажется, рада меня видеть, виляет хвостом и любезно принимает вечернее печенье. Николь же более сдержанна, ведь она всё ещё не оправилась от инцидента с автоответчиком. Должна признаться, что и я сама ещё не до конца отошла от этого, и я ещё раз проверяю все двери и окна, чтобы убедиться, что они заперты.
Мы едим дома, потому что Николь, похоже, не горит желанием идти в ресторан с самым известным сутенёром Нью-Джерси. Меня это вполне устраивает, ведь у меня куча дел. Я всё ещё работаю над этим в час дня, а потом засыпаю на диване, положив голову Тары мне на бедро. Мальчик и его собака.
На следующее утро я оцениваю ситуацию и не чувствую удовлетворения. Я почти ничего не узнал, чтобы помочь Вилли Миллеру, а суд стремительно приближается. Я также понятия не имею, какие тайны скрываются за фотографией и деньгами моего отца, и не понимаю, почему меня преследуют и угрожают. Пока всё плохо.
Единственная зацепка на данный момент — это мини-откровение Винса Сандерса о том, что Дениз работала над чем-то секретным и волнующим её, когда её убили, и что впервые за всю её карьеру она, похоже, не делала записей. Это не ошеломляет, но интересно и, вероятно, стоит изучить подробнее. По крайней мере, пока не появится что-то получше.
Я возвращаюсь в кабинет Винса Сандерса, не задерживаясь у стойки регистрации, поскольку теперь знаю дорогу. Вхожу через открытую дверь и вижу, как Винс бросает бумажные самолётики в мусорную корзину. Надо бы научить этого парня играть в баскетбол носками.
«Преданный своему делу журналист, — восхищаюсь я, — неустанно трудится, чтобы защитить право людей на информацию».
Он продолжает бросать самолёты. «Наряду с правом нанять проститутку, это одна из наших самых священных традиций».
«Ты же знаешь, это была подстава», — неуверенно отвечаю я. «Я думал, что помогаю другу».
«Правда? Жаль. Это была хорошая статья. Продал много газет».
«Ты — медийная пиявка».
Он кивает. «Всегда были. И всегда будут. Кстати, не могли бы вы пригласить меня на сегодня пару двадцатиоднолетних близняшек-проституток? Примерно на десять часов?»
«Без проблем. Я об этом позабочусь».
«Отлично. И пусть зовут меня лордом Сандерсом. Нет, лучше по-другому. Одень их в индейские наряды и назови Маленькое Перышко и Журчащий Ручеёк».
"Хорошо."
«И скажите им, чтобы называли меня Шеф Сломанная Резина».
«Готово. Теперь ты мой должник».
Я достаю фотографию отца и кладу её на стол. «Давайте начнём с этого».
«И что с того?» — спрашивает он.
Я показываю на отца. «Это мой отец почти сорок лет назад. Я хочу знать, кто остальные трое».
Он смотрит на него какое-то время. «Ничего страшного. Мы просто пропустим его через наш супер-компьютер для распознавания лиц».
«Это важно, — говорю я ему. — Если моя догадка верна, это может быть как-то связано с убийством Дениз».
Он смотрит на меня несколько мгновений. «Думаю, ты самый тупой сутенёр, которого я когда-либо встречал».
«Спасибо за вашу поддержку».
Я готов уговорить его воспользоваться своими источниками, чтобы проверить это более подробно, но мне этого не пришлось делать, так как он снова посмотрел на картинку и указал на четвертого человека.
«Знаешь, этот парень выглядит очень знакомым».
"Кто это?"
Он не отвечает, просто подходит к домофону и нажимает кнопку. Женский голос спрашивает, что ему нужно.
«Попроси Карла зайти, ладно?» А потом, обращаясь ко мне, добавил: «Карл точно знает».
Нет смысла спрашивать Винса, кто, по его мнению, это может быть, поскольку Карл уже в пути, и он «будет знать наверняка».
Входит Карл. Ему под шестьдесят, в костюме и галстуке. Неужели в газетном бизнесе больше нет ни одного человека, запачканного чернилами?
Винс не удосуживается меня представить, а Карл, похоже, вообще не замечает моего присутствия. Винс протягивает ему фотографию.
«Этот парень кажется вам знакомым?» Ему даже не нужно объяснять, о каком парне идет речь.
Карл достаёт очки, линзы которых толще, чем у телескопа «Хаббл». Он надевает их и всматривается в картинку не более трёх секунд.
«Ему бы и следовало. Я раньше на него работал. Это Майк Энтони».
Винс торжествующе улыбнулся мне: «Я же говорил».
«Кто такой Майк Энтони?» — спрашиваю я.
Винс говорит: «Он был редактором в небольшой газете в округе Эссекс. Скажу вам кое-что: он был немного сумасшедшим, но отличным журналистом».
Карл согласно кивает. «Один из лучших».
«Он на пенсии? Где я могу его сейчас найти?» — с надеждой спрашиваю я.
Винс говорит: «В той огромной редакции на небе».
«Мертв?» Почему мы не можем отдохнуть?
Карл вмешивается: «Он покончил с собой. Кажется, мы опубликовали эту статью лет шесть-семь назад».
Я смотрю на Винса, чтобы понять, о чём говорит Карл. Он объясняет: «Карл ведёт страницу некрологов. Мы пишем их и откладываем, пока человек не уйдёт. Хочешь, прочтёшь свой?»
«Нет, спасибо», — говорю я.
Карл говорит: «Ты уверен? Я всё равно сегодня над этим работаю. Добавляю сутенера в качестве главной роли».
«Оказывается, он это отрицает», — говорит Винс.
«К счастью, мне не нужно включать опровержение. Мертвецы редко подают в суд».
Карл смеётся над своей шуткой и уходит. Я до сих пор слышу его смех, когда он идёт по коридору. Я рад, что моя боль может принести ему немного радости.
Я спрашиваю Винса, где найти семью Дениз Макгрегор, на случай, если они смогут мне что-нибудь рассказать. Конечно, если они согласятся поговорить с этим мерзавцем, представляющим убийцу их дочери.
«Кажется, её отец жил где-то в Южном Джерси; адрес вам, наверное, дадут в отделе кадров. Не думаю, что она когда-либо упоминала свою мать».
«Ее отец еще жив?»
«Я не знаю, но…» Он, кажется, погружается в свои мысли.
«Но что?»
Он говорит: «Возможно, это совпадение, но я помню, как Дениз задавала мне кучу вопросов о Майке Энтони. В тот момент я подумал, что он предложил ей работу получше, и она присматривалась к нему, решая, стоит ли соглашаться».
«Это было примерно в то время, когда она умерла?»
Он кивает. «Думаю, да».
Я какое-то время пытаюсь выудить у него побольше информации, но у него больше нет воспоминаний. Мне кажется, он выдал мне важный фрагмент пазла, хотя я всё ещё не уверен, как он в него вписывается. Но в одном я готов поспорить: Дениз точно
Прежде чем я ушёл, Винс дал мне адрес, по которому жил отец Дениз, когда она там работала, а также копии всех рассказов, которые она написала за год до своей смерти.
«Спасибо», — говорю я. «Я твой должник».
Винс говорит мне, что если я смогу уговорить близняшек спеть голую версию джингла Doublemint, то мы квиты. Он также говорит, что чувствует, что я на верном пути, и готов помочь всем, чем смогу. Я благодарю его, не упоминая, что я далёк от истины.
Выходя, я встречаю Лори на парковке. Мой острый ум юриста подсказывает, что это не совпадение.
Она подтверждает это. «Я рада, что застала тебя».
"Как дела?"
«Я разыскал Хинтона… адвоката Вилли».
«Ты его нашёл?»
«В каком-то смысле так и есть», — говорит она.
«Сегодня у нас загадочное настроение?»
«В коллегии адвокатов нет никаких записей о нем, он никогда не занимался нигде, кроме дела Вилли Миллера, и он никогда не заканчивал юридическую школу, по крайней мере, в этой стране».
«Вы хотите сказать, что адвоката Вилли никогда не существовало?»
«Я говорю вам, что адвокат Вилли не был адвокатом».
Это ошеломляющая новость, и в каком-то смысле даже неловко. Подобное открытие, безусловно, стало бы верным решением для нового судебного разбирательства, но новый блестящий адвокат Вилли, Энди Карпентер, до сих пор не нашёл этому объяснения. Если бы Вилли не получил одобрения Апелляционного суда на обвинение в неподобающем поведении присяжных, это бы вообще не всплыло, и его бы казнили.
Следующий, более важный вопрос, который приходит на ум: как Вилли оказался у Хинтона? Ответы на этот и другие вопросы может дать только Вилли.
«Пойдем, навестим Вилли».
«Не могу», — говорит Лори. «У меня свидание за обедом».
Я вздрогнула, уже направляясь к своей машине. Повернулась и впервые заметила, что в машине Лори кто-то есть. Кто-то красивый, если вам нравятся высокие, стройные и привлекательные мужчины. Лично мне – нет.
«С ним?»
Она кивает. «С ним».
«Он выглядит знакомым».
«Его зовут Бобби Рэдберн. Возможно, вы видели его по телевизору. Он играет за «Янкиз».
Я бы предпочел, чтобы она ударила меня по голове доской, и если уж на то пошло, она бы сделала то же самое.
«Я знаю, за кого он играет. Его даже в стартовом составе нет». Это её научит.
«Это всего лишь вопрос времени», — говорит она. «Он невероятно атлетичен. Хочешь с ним познакомиться? Я могу взять у него автограф». Ей это очень нравится.
"Нет, спасибо."
Она кивает. «Тогда увидимся позже в офисе».
Я делаю ещё одну попытку. «Ты предпочтёшь пообедать с парнем, у которого жалкое соотношение страйкаутов и выходов на улицу, чем отправиться в тюрьму строгого режима?»
«Это непростой выбор, — говорит она. — Я подумаю об этом за обедом».
ПЕРЕД ТЕМ КАК ОТПРАВИТЬСЯ В ТЮРЬМУ, Я ЗВОНЮ Ричарду Уоллесу, чтобы договориться о встрече. Он говорит, что у него есть несколько минут, и что я могу приехать прямо сейчас, ведь он тоже собирался мне позвонить. Приятно, когда меня ждут.
Приехав, я сразу перехожу к делу. Я рассказываю ему, что Хинтон не юрист, и наблюдаю за его реакцией. Он, кажется, искренне удивлён и не понимает, как такое могло произойти. Он обещает разобраться, и я говорю ему, что это доказательство того, что я рассматриваю как заговор с целью осуждения совершенно невиновного Уилли Миллера.
Он улыбается. «Если это правда, это явный повод для нового судебного разбирательства. Но ты уже получил новый суд, Энди. И у Миллера уже новый адвокат».
Система подвела Вилли Милли. Она подставила его, одобрив мошенничество и позволив Хинтону представлять его интересы. Насколько я знаю, суд мог назначить его; у Вилли точно не было средств на юридическую защиту.
"Так?"
«Поэтому я собираюсь ходатайствовать об увольнении, а затем подам в суд на государство на десять миллионов долларов».
Он смеётся. «Наличные или чек?» Он невозмутим, и хотя меня это раздражает, я не могу сказать, что виню его. Мы оба знаем, что увольнения мне не видать.
Затем Уоллес рассказывает, зачем он мне звонил. На него оказывают давление сверху, требуя заключить сделку о признании вины, хотя он, похоже, не понимает, почему. У меня есть подозрение, что Маркхэм и/или Браунфилд используют своё влияние, чтобы надавить на начальника Уоллеса, но я никогда не смогу этого доказать.
Новое предложение Уоллеса — от сорока лет до пожизненного заключения с возможностью условно-досрочного освобождения через двадцать пять лет. Уилли будет шанс выйти только в пятьдесят три. Это всё ещё ужасно, но гораздо лучше, чем жизнь без условно-досрочного освобождения или иглы в руке.
Не думаю, что Вилли согласится, но это его решение, и я говорю об этом Уоллесу. Он говорит мне, что, хотя ему и пришлось предложить, он надеется, что Вилли не согласится. Уоллес считает, что тот, кто способен так расправиться с Дениз Макгрегор, не заслуживает того, чтобы снова ощутить вкус свободы. В этом мы согласны.
Я обещаю поговорить с Вилли и еду в тюрьму, чтобы увидеть его. Я спрашиваю, где он нашёл Хинтона.
«Откуда у меня адвокат? А где, по-твоему, я его взял? У этой чёртовой феи-адвоката?»
«Если бы я знал, где ты его взял, я бы не спрашивал. Так что не расстраивай меня, ладно?»
Он видит, что я раздражён, и не хочет злить меня ещё больше. Я его единственный адвокат; более того, теперь я знаю, что я вообще у него никогда не был адвоката.
«Суд назначил мне этого придурка».
"Вы уверены?"
«Вот что он мне сказал. Думаешь, у меня были деньги, чтобы ходить и брать интервью у адвокатов?»
Вилли кивает. «Он так и сделал. Он что, морочит мне голову?»
Подтверждаю, что Хинтон действительно морочил ему голову. Уилли задаёт очевидный вопрос: «Зачем ему быть моим адвокатом, если ему за это не платят?»
Я уклоняюсь от ответа, но ответ у меня в голове уже давно устоялся. Хинтону платил кто-то другой. Кто-то, кто хотел, чтобы Вилли Миллер проиграл. Вполне возможно, тот же, кто заплатил Кэлу Моррису и тем, кто напал на Вилли.
Прежде чем уйти, я поднимаю вопрос о новом предложении Уоллеса. Его ответ краток и по существу.
"Нет."
«Это лучшее предложение, которое они могут сделать», — говорю я.
«А затем вернитесь и скажите им, чтобы они взяли свое лучшее предложение и засунули его себе в задницу».
«Я не говорю, что вам стоит это принять; я говорю, что вам следует серьёзно обдумать это. Если мы проиграем в суде, всё обернётся гораздо хуже».
«Я уже говорил вам, мы не проиграем в суде», — говорит он.
Мне не удастся убедить его в наших тяжёлых обстоятельствах, поэтому я ухожу и возвращаюсь в офис. Лори вернулась с обеда с мистером Удивительным. Надеюсь, он порвал вращательную манжету плеча, передавая картошку. Она проверила и узнала, что суд на самом деле не назначал Хинтона, и Уоллес также оставил сообщение, подтверждающее этот факт.
Я планирую поднять этот вопрос перед Хэтчетом на завтрашнем предварительном слушании, но мне нужно привести факты в порядок. Это значит, что сегодня снова придётся засиживаться допоздна, поэтому я беру все бумаги и отправляюсь домой.
Когда я подъезжаю, перед домом стоит огромный лимузин с шофёром за рулём. Я захожу внутрь и вижу Николь, сидящую на кухне и пьющую кофе. Она выглядит недовольной, что нас роднит.
«Привет, Николь».
«Привет, Энди».
«Судя по размерам лимузина снаружи, здесь находится либо президент Соединенных Штатов, либо султан Брунея, либо ваш отец».
«В третий раз точно», — говорит Филипп, входя на кухню, улыбаясь, но не излучая тепла.
«Папа услышал о том, что случилось». Она берёт Филиппа за руку, предполагая, что это её способ показать мне, кого она имеет в виду под «папой». «Он обеспокоен».
«Вступайте в клуб», — говорю я.
«Что ты с этим делаешь?» — спрашивает Филипп.
«Я вызвал полицию, убедился, что окна и двери заперты, починил сигнализацию… но самое главное, я пытаюсь выяснить, что происходит и кто мог это сделать».
«У вас есть какой-нибудь прогресс?»
«Да ничего особенного», — стонет Николь от разочарования, но я продолжаю говорить с Филиппом, который кладёт руку ей на голову, чтобы успокоить. «Ты проверяла Браунфилд?»
Он кивает. «Да. Он учился в бизнес-школе в Лондоне весь год, когда была сделана эта фотография».
«Возможно, он вернулся на одни из школьных каникул».
Филип снисходительно улыбается, словно я — какой-то житель глуши, пытающийся понять большой город. «Я потянул за несколько ниточек и связался с иммиграционной службой. По их данным, он находился в Лондоне четырнадцать недель подряд, начиная с этой даты. Если дата верна, то это точно не Браунфилд».
Это ещё одна тревожная новость, которая пополнила мою стопку уже имеющихся. Мы с Лори были уверены, что это был Браунфилд, и что его категорическое отрицание было вызвано его участием в каком-то преступном заговоре. Если он был за границей, то теряет связь с фотографией и датой, когда мой отец получил деньги. Моё лицо, должно быть, выражает разочарование и досаду, потому что Филипп тут же набрасывается на это.
«Могу ли я предложить что-нибудь?» — спрашивает он. Скромность ему не очень удаётся.
"Конечно."
«Поскольку мы не знаем, что или кто за этим стоит, я предлагаю вам устранить потенциальную опасность».
«И как мне это сделать?»
«Отказавшись от дела об убийстве. Оно всё равно не принесёт много денег, и, в любом случае, деньги тебе больше не нужны. И, возможно, стоит перестать смотреть на эту фотографию. На всякий случай».
Меня очень раздражает, особенно предложение отказаться от дела Миллера. Он что, думает, что это видеоигра? Неужели он не понимает и не уважает, что на кону реальная жизнь?
«Филипп, если ты не против, это просто смешно. Я доведу дело до конца. Моему клиенту грозит пожизненный срок».
«Он уже проиграл один суд. И вы, как и я, знаете, как мало шансов переломить ситуацию. Чёрт возьми, когда я работал прокурором, я бы умолял взять меня за такое дело».
Уверен, это правда, ведь Филипп был там только ради огласки. Я собираюсь ему ответить, но он всё ещё не сдаётся. «Кроме того, Эндрю, — говорит он, — жизнь Николь под угрозой».
«На самом деле, нет. У меня есть. Но я понимаю твою точку зрения и уже предложил Николь уехать в безопасное место, пока всё это не закончится. Может быть, ты сможешь убедить её в моей правоте». Мы говорим о Николь так, будто её нет, а когда рядом Филипп, её фактически нет. Мне грустно, что исчезновение той Николь, которую я знал, произошло именно при мне.
Затем Филипп наносит свой круговой удар справа. Он говорит мне, что я не могу ясно мыслить, и если бы я рассуждал, то понимал бы, что любое открытие может негативно повлиять на память моего отца.
«Мой отец ни разу в жизни не нарушил закон», — говорю я.
Он подходит и обнимает меня за плечо. Мне, наверное, даже больше нравится обнимать, чем целовать. «Послушай, мы тут все родственники. Я на твоей стороне. Но, Эндрю, твой отец не заработал два миллиона долларов, развозя газеты. Если бы заработал, он бы не скрывал и не трогал это все эти годы. Ты должен смириться с этим фактом».
В этом Филип, конечно, прав, и после его ухода я пытаюсь похоронить эту правду в горе бумаг. Но безуспешно. Поэтому я пытаюсь немного поспать, ведь завтра у меня первая встреча с Хэтчетом на его стадионе, и мне лучше быть готовой, потому что он и Уоллес точно будут готовы. Но и это мне не удаётся; я не могу перестать думать о том, что мой отец никогда не прикоснётся к этим деньгам.
Я отчётливо помню время, когда мне было одиннадцать. Моя спальня находилась рядом с кухней, но было уже за полночь, и родители считали, что я сплю. Но это было не так, и странные интонации в их голосах, особенно в голосе отца, не давали мне уснуть, и я прикладывал ухо к стене.
Они обсуждали мою просьбу, поданную ранее в тот же день, поехать в лагерь с ночёвкой предстоящим летом. Просьба не казалась неразумной: два моих лучших друга уже были там годом ранее и собирались вернуться. Но лагерь стоил больше двух тысяч долларов, плюс всё снаряжение и одежда, и именно эти финансовые обязательства обсуждались моими родителями.
«Ты должен сказать ему, Нельсон, — сказала моя мать. — Он взрослый молодой человек, он поймёт».
«Я знаю, что он так и поступит», — ответил мой отец. «Но я просто не готов сдаться и отказаться от управления этим».
Мама заметила, что у них сейчас просто нет денег, и что в любом случае летний лагерь — это роскошь, а не необходимость. Лучше копить деньги на колледж, который, по её словам, уже не за горами.
Мой отец был непреклонен. Его голос дрожал, когда он говорил о том, как хотел, чтобы я пережил этот опыт, как хотел, чтобы я пережил всё то, что ему самому никогда не довелось пережить. Он как-нибудь найдёт способ, как это сделать.
На следующее утро, к моему вечному стыду, я не забрал свою просьбу. Тем летом я отлично провёл время в лагере, и теперь я знаю, что мой отец, который так отчаянно хотел, чтобы я поехал, что испытывал невыносимую боль, хранил миллионы долларов, к которым он отказывался прикасаться.
Деньги, которые он заработал не разноской газет.
МОЛОТОК ТОПОРНОГО СУДА РАЗБИВАЕТ ДЕЛО «
Я впервые вижу Вилли вне тюрьмы. Он в тюремной одежде, руки скованы за спиной, но я всё равно вижу, что он наслаждается этим крошечным глотком почти настоящей жизни. Я куплю ему обычную одежду, чтобы он носил её, когда будут присяжные; в тюремной одежде он выглядит как настоящий.
По какой-то причине нас решили разместить в зале суда номер три, самом современном и, безусловно, наименее впечатляющем из шести залов в здании. Как будто дизайнера привели в типичный номер отеля Holiday Inn и сказали: «Дайте мне это».
Здесь мало места для публики и прессы, и, возможно, именно этим и обусловлен выбор этого места. Хэтчету нравится спокойный и контролируемый зал суда; если бы он мог, думаю, он бы вёл процесс в пластиковом пузыре. Лично мне нравится суматоха и неорганизованность. В данном случае я особенно хочу, чтобы присяжные были в тонусе и были готовы мыслить нестандартно.
Что мне нравится в этой комнате, так это то, что, поскольку она довольно маленькая, адвокаты находятся близко и к судье, и к присяжным. Есть хорошие возможности для взаимодействия, ведь небольшие отступления могут иметь непропорционально большой эффект. Подыгрывать присяжным будет сложно, когда за столом бдительный Топор, но я всё равно попробую.
Хэтчет записывается в протокол и спрашивает: «Прежде чем мы рассмотрим эти ходатайства, есть ли что-то, что нам нужно обсудить?»
«Ваша честь, — говорю я, — я бы хотел попросить снять наручники с моего подзащитного всякий раз, когда он находится в зале суда. Это ненужно, неудобно и предвзято по отношению к присяжным».
Хэтчет оглядывается: «Вы видите здесь присяжных, мистер Карпентер?»
«Нет, Ваша честь. Но я предполагаю, что будут».
«Ходатайство отклонено». Не самое лучшее начало.
Я настаиваю. «Ваша честь, можно ли хотя бы надеть наручники на его руки спереди? Мне сообщили, что это значительно уменьшит дискомфорт, не представляя при этом серьёзной физической опасности для членов суда».
«Мистер Уоллес?» — спрашивает Хэтчет.
«Без возражений, Ваша честь».
«Очень хорошо. Охранник, пожалуйста, поправьте наручники так, чтобы они были спереди».
Охранник подходит и делает именно это. Когда он заканчивает, Вилли наклоняется ко мне и шепчет: «Спасибо, мужик. Ты уже лучше, чем предыдущий адвокат».
Я просто киваю, пока Хэтчет перебирает бумаги. «Начнём с ходатайства об изменении места рассмотрения дела. Мистер Карпентер, я ознакомился с вашими материалами. Хотите что-нибудь добавить?»
Я встаю. «Да, Ваша честь. Мы считаем, что обвинение, высказав прессе своё мнение о новом судебном процессе по несущественному формальному поводу, нанесло ущерб мнению присяжных и…»
Хэтчет перебивает меня: «Это всё в вашем резюме. Я спросил, хотите ли вы что-нибудь добавить».
«Прошу прощения, Ваша честь. Этот документ адекватно отражает нашу позицию, хотя, возможно, и преуменьшает ту страсть, с которой мы её придерживаемся».
«Я весьма впечатлён», — говорит Хэтчет. «Мистер Уоллес?»
«Наши документы для ответов готовы, Ваша честь». Уоллес из тех, кто подошёл бы к учителям старших классов и поблагодарил бы их за честный и продуманный итоговый экзамен. «Мы считаем, что дела, получившие гораздо большую огласку, без особых затруднений позволили сформировать беспристрастные жюри».
«Я склонен с этим согласиться», — говорит Хэтчет.
«Ваша честь», — вмешиваюсь я, пытаясь остановить волну. «Наши статьи очень подробно освещают события в СМИ как внутри, так и за пределами нашего сообщества. Мы считаем…»
Он перебивает меня: «„Подробно“ — это ещё мягко сказано. Буду признателен, если в будущем вы будете более лаконичны. Но взгляните на ситуацию с другой стороны, мистер Карпентер. Каждое отклонённое мной ходатайство даёт вам право на апелляцию в будущем».
«Мы бы предпочли изначально получить оправдательный вердикт, Ваша честь».
«Тогда представьте свою лучшую версию. Что дальше?»
«Дело Роберта Хинтона, так называемого адвоката мистера Миллера на первом судебном процессе», — говорю я.
Хэтчет кивает и снимает очки. Он уже всё слышал, поэтому смотрит на Уоллеса.
«Это не может быть правдой, не так ли?»
Уоллес отвечает: «Боюсь, что, по нашим данным, это так, Ваша честь. Мы не можем найти мистера Хинтона, но нет никаких записей о том, что он когда-либо был членом коллегии адвокатов».
«Как это могло случиться?»
«Мы всё ещё расследуем это. Но, похоже, мистер Миллер нанял мистера Хинтона независимо от суда, и его полномочия не были проверены».
Хэтчет поворачивается ко мне: «Соответствует ли это вашему пониманию фактов?»
Я бросаю быстрый взгляд на Уилли, прежде чем ответить: «Да, Ваша честь, но нас больше всего беспокоит не представительство моего клиента, или его отсутствие, на первом судебном процессе, каким бы ужасным оно ни было. Этот вердикт уже отменён».
Хэтчет, похоже, удивлён этим. «Тогда что именно тебя беспокоит?»
Итак. «Ваша честь, мы считаем, что это доказательство того, что заговор существовал на момент убийства и продолжается по сей день, с целью защиты интересов определённых влиятельных лиц. Мы хотели бы просить о предоставлении существенной свободы действий для рассмотрения этого вопроса в суде».
«Есть ли у вас еще какие-либо доказательства этого заговора?» Хэтчет явно настроен скептически, как я и предполагал.
«Мы его разрабатываем, Ваша честь».
Уоллес вмешивается: «Ваша честь, удовлетворение ходатайства защиты означало бы предоставление им лицензии на проведение трудоёмкой промысловой экспедиции. Штат предлагает, чтобы, когда и если информация будет
Я ожидал, что Хэтчет согласится с Уоллесом, но вместо этого он повернулся ко мне: «Мистер Карпентер, мистеру Хинтону заплатили за его услуги?»
«Не мой клиент, Ваша честь. Хинтон выступал в качестве государственного защитника, назначенного судом. Моему клиенту,
Хэтчет, похоже, очень этим обеспокоен. «Мистер Уоллес, мы имеем дело с чрезвычайным обстоятельством, при котором в суде по делу, караемому смертной казнью, было совершено мошенничество. Поскольку мы можем с уверенностью предположить, что большинство адвокатов, даже фиктивных, преследуют хотя бы какую-то финансовую выгоду, то вполне вероятно предположить, что мистера Хинтона подтолкнуло к этому лицо или лица, не являющиеся ответчиком, готовые оплатить его услуги».
«От этого до доказательств невиновности подсудимого еще очень далеко», — говорит Уоллес.
Хэтчет кивает. «Это правда, и, мистер Карпентер, я не собираюсь допускать дачи показаний в духе колумбийского эскадрона смерти». Это отсылка к защите по делу Симпсона. «Но я склонен предоставить некоторую свободу действий. Мы будем рассматривать каждый вопрос отдельно».
«Благодарю вас, ваша честь». Это не победа, но гораздо лучше, чем я ожидал, и Уоллес выглядит немного удивлённым.
Хэтчет продолжает двигаться дальше, обращаясь к Уоллесу: «Я считаю, что есть проблемы с ДНК, которые нам нужно решить?»
«Государство представило свои намерения на этот счёт. Сейчас проводятся дополнительные испытания».
Хэтчет кивает. «Мистер Карпентер, если вы хотите заказать Келли-Фрай, советую вам сделать это как можно скорее».
«Ваша честь», — отвечаю я, — «мы со всем уважением указываем на то, что мы не можем начать решать, следует ли оспаривать доказательства, пока не увидим эти доказательства».
Я уже решил не просить о решении Келли-Фрая, но, отложив объявление этого решения, я могу дать нам больше времени для подготовки к судебному разбирательству.
Уоллес этого не допустит. «Ваша честь, как известно защите, система Келли-Фрая предназначена для оспаривания самой технологии, независимо от конкретного дела. Результаты будут известны только к моменту судебного разбирательства, и если защита будет ждать до этого момента, чтобы решить, следует ли добиваться слушания, назначенная вами дата судебного разбирательства почти наверняка будет отложена».
Я вмешиваюсь: «В интересах правосудия защита согласна на отсрочку, хотя мы бы предпочли, чтобы нашему клиенту не пришлось сидеть в тюремной камере, пока обвинение приводит себя в порядок».
Уоллес начинает раздражаться, чего я и хочу, но Топор отказывается продолжать эту перепалку.
«Господин Карпентер, ваш запрос об отсрочке решения отклонен. Вы запрашиваете решение Келли-Фрая или нет?»
«Нет, ваша честь», — Уоллес удивленно оборачивается. «Но защита оставляет за собой право оспорить представленные доказательства».
«Без возражений, Ваша честь», — соглашается Уоллес.
«Очень хорошо. Что дальше?»
«Есть вопрос об освобождении под залог, Ваша честь», — говорю я.
«В деле, караемом смертной казнью?»
«Прокуратура официально не заявляла о своих намерениях на этот счет».
«Это всего лишь формальность, — говорит Уоллес. — Документы сейчас готовятся».
«Мой клиент уже отсидел семь лет в тюрьме за преступление, которого не совершал. Каждый дополнительный день — это невыносимое наказание».
«Ходатайство об освобождении под залог отклонено. Что-нибудь ещё?»
Прежде чем Уоллес или я успели ответить, Хэтчет стукнул молотком. «Увидимся на отборе присяжных».
Мы с Кевином прощаемся с Вилли и договариваемся встретиться с ним, чтобы обсудить некоторые детали дела. Когда он уходит, Кевин говорит: «Судья оказался не таким уж жёстким, как ты меня убедил».
«Подожди, — говорю я. — Подожди».
Нью-Джерси всегда был штатом с кризисом идентичности. Он фактически разделён на три части: часть около Нью-Йорка, часть около Филадельфии и всё, что между ними. Эта средняя часть включает в себя как модные пригороды, так и города с низким и средним классом и сельскохозяйственные угодья. Именно в экономически депрессивных сельскохозяйственных районах выросла Дениз Макгрегор, поэтому именно туда я сегодня и отправлюсь.
Поездка по Гарден-Стейт-Паркуэй проходит в пробках из-за пробок на пляже, и ситуация усугубляется тем, что пункты взимания платы, кажется, стоят каждые двадцать футов. Я сворачиваю на Нью-Джерси-Тернпайк, и поездка идёт гораздо плавнее. Это даёт мне время подумать.
Я узнал, что отец Дениз всё ещё живёт здесь, но решил не звонить заранее и не готовить его к моему приезду. Скорее всего, он не захочет со мной разговаривать, поскольку, без сомнения, считает, что я представляю убийцу его дочери, и думаю, у меня будет больше шансов, если я застану его врасплох. У меня нет никаких предубеждений относительно того, что я могу от него узнать, но если моя теория о том, что убийство Дениз не было случайным, а имело преднамеренный характер, верна, то чем больше я смогу о ней узнать, тем лучше.
Вскоре я оказываюсь на узкой, преимущественно грунтовой дороге в очень унылом районе. Проезжаю мимо нескольких хижин, все с животными и грузовиками у входа. Наконец я останавливаюсь у ветхого трейлера, на котором указан адрес отца Дениз, который я знаю. Я рад, что он не часть трейлерного парка, поскольку, похоже, именно там всегда обрушиваются торнадо. У меня нет времени размышлять о метеорологическом значении этого явления, потому что я вижу пожилого мужчину, покачивающегося в кресле-качалке перед трейлером.
Рядом с мужчиной сидит большая немецкая овчарка, она молчит, но смотрит на меня так, словно только что принесли обед. Я подъезжаю к машине довольно близко и выхожу, оставляя дверь открытой, чтобы, если собака погонится за мной, у меня был запасной выход.
Я подхожу к мужчине, но он, по-видимому, даже не замечает моего присутствия.
«Здравствуйте, я ищу Уолли МакГрегора».
«Он слепой парень в кресле-качалке».
Я оглядываюсь, чтобы увидеть, здесь ли тот человек, о котором он говорит, и затем со смущением понимаю, что он говорит о себе и что он уже выставил меня идиотом.
«Вы Уолли МакГрегор?»
Он смеётся. «Я ведь не смогу тебя обмануть, правда?»
Я смеюсь в ответ. «Нет, я слишком сообразительный для этого. Меня зовут Энди Карпентер».
"Что я могу сделать для вас?"
«Я хочу поговорить с тобой о Дениз».
Я вижу, как он напрягается, услышав имя Дениз; эмоции не имеют срока давности, когда родитель теряет ребенка.
"Почему?"
Я размышлял над тем, чтобы скрыть правду, не говорить ему, что я представляю интересы Вилли, пока не получу от него информацию. Но сейчас я не могу этого сделать. Он имеет право знать, а также право выгнать меня, если захочет.
«Я представляю интересы мужчины, которого, по словам полиции, она убила. Я считаю, что они взяли не того человека».
Он не отвечает, лишь слегка покачивается вперед и назад, обдумывая ситуацию.
«Я понимаю ваши чувства, — говорю я. — Но я был бы очень признателен, если бы вы поговорили со мной».
«Я слышал о пересмотре дела… Мне позвонил мистер Уоллес. Не могу сказать, что я этому рад».
Он думает ещё немного, а я жду. «Но я хочу, чтобы настоящий убийца был наказан, и не понимаю, как разговор с кем-то может снизить вероятность этого».
"Спасибо."
Он приглашает меня в трейлер на чашечку кофе, и я следую за ним. Его слепота, конечно же, не мешает ему передвигаться, и он варит кофе всего за три минуты.
Пока он этим занимается, я осматриваю помещение. На стене висит несколько фотографий. На одной из них молодая женщина, возможно, лет двадцати одного, сидящая на лошади. Это первая фотография Дениз Макгрегор, которую я видел, не сделанная коронером, и это делает факт её жестокой смерти ещё более ужасающим.
«Она была очень красивой молодой леди», — говорю я.
Очевидно, Уолли не видит, где я нахожусь, поэтому он спрашивает: «На какую картину ты смотришь?»
«Дениз сидит на лошади».
Уолли кивает. «Она была красива, это точно. Но это не Дениз… это её мать, Джули. Все говорят, как они похожи».
«О. Джули...»
«Живая?» — перебивает он. «Не могу сказать, насколько я знаю. Она бросила нас с Дениз, когда той был всего годик. Джули не была семейным человеком; её нельзя было связать. Поэтому, когда она оказалась с мужем и ребёнком на руках, она просто ушла и не оглядывалась назад».
Уолли Макгрегор потерял жену, дочь и зрение, но у него есть талант заставить гостя почувствовать себя абсолютно комфортно. Это очень ценный талант.
«И ты вырастила Дениз одна?»
Он смеётся. «Когда я потерял зрение, она словно меня вырастила. Не было ничего, что Дениз не смогла бы сделать».
«Есть ли у вас какие-либо идеи, над чем она работала в момент убийства?»
«Конечно, нет. Но Дениз звонила мне и читала все свои статьи, как только они попадали в газету. Мне это так нравилось. Она была отличным писателем».
Я читал её статьи, и он прав. Она была потрясающим писателем.
«И ты понятия не имеешь, зачем кому-то понадобилось ее убивать?»
«Нет. Все любили Дениз… это бессмыслица… вам стоит спросить Миллера, почему он сделал то, что сделал».
«Так ты думаешь, это был он?»
Он пожимает плечами. «Я просто знаю, что мне сказала полиция. Но если вы ищете причину смерти Дениз, то её нет».
Он качает головой и в миллионный раз переживает всю бессмысленность происходящего. «Чёрт, да их просто нет».
Я вижу, что Уолли начинает расстраиваться, и даю ему время, чтобы боль утихла. Я знаю людей, потерявших детей, и они говорят мне, что боль никогда не проходит, она с ними круглосуточно, но со временем появляются техники, которые помогают её замаскировать. Уолли это удаётся, и мы разговариваем, избегая Дениз.
Позже я спрашиваю его об Эдварде Маркхэме, и он говорит, что они никогда не встречались, даже на похоронах. Эдвард прислал большую цветочную композицию и соболезнование, но сам не явился. Уолли, похоже, не особенно расстроился из-за такого неуважения; Эдвард никогда не представлял для него особого интереса. Дениз, по сути, никогда не упоминала Эдварда.
Мне уже почти пора уходить, и Уолли понимает, что не дал мне того, что нужно. Он сам поднимает этот вопрос. «Значит, ты думаешь, что её мог убить кто-то другой?»
Я киваю. «Я так думаю. Но я не знаю наверняка».
«Если ты что-то узнаешь, я хочу знать. Пообещай мне это».
«Обещаю», — говорю я. Я сдержу это обещание, чем бы всё ни обернулось.
Возвращаться в офис уже поздно, поэтому я отправляюсь домой. Навалилась куча личных дел, и не последнее из них – разобраться с деньгами отца. Оставлять их просто лежать в облигациях с низкими процентами – это просто финансовое безумие, но я пока не склонен к этому. Может быть, какой-нибудь психотерапевт объяснит мне причину, и я точно могу позволить себе Зигмунда Фрейда, если он свободен. И если бы у меня было время.
Николь заметно потеплела и встречает меня бокалом шардоне и поцелуем. Мне это приятно, и я это ценю, но я знаю, что у меня не будет времени уделять ей внимание, и это меня немного терзает. Я говорю ей об этом, и она понимает, поэтому после ужина я уединяюсь с Тарой и возвращаюсь к работе.
Мне нужно разобраться с последними записками Кевина, в которых он утверждает, что смертная казнь в данном случае не должна рассматриваться. Главное, что он делает, – это явно несправедливый способ её применения по всей стране. Расовая предвзятость не только очевидна, но и количество оправдавших приговорённых к смертной казни ошеломляет. Только в Иллинойсе за пятнадцать лет было оправдано больше приговорённых к смертной казни, чем казнено.
Работа Кевина снова профессиональна и хорошо обоснована: это чёткое и лаконичное обвинительное заключение против смертной казни, и я вношу в него лишь несколько изменений. К сожалению, мы с Кевином оба знаем, что оно снова обречено на провал, по крайней мере, в том, что касается Хэтчета. Он давно выступает за смертную казнь, и с учётом приближающихся выборов в следующем году мы вряд ли сможем изменить его мнение.
Я также поручил Кевину подготовить список свидетелей, а также изучить список свидетелей, предоставленный нам Уоллесом. Как обычно, Уоллес предоставил нам объёмный список, в котором указаны все возможные лица. Он ни за что не собирается вызывать даже десять процентов из этих людей, но хочет, чтобы мы использовали наше ограниченное время и ресурсы для расследования дел тех, кто не явится в суд. Это не очень приятно, но таковы правила игры. Я попросил Кевина прийти ко мне или даже к Уилли с любыми лицами из списка, чья роль в деле нам неизвестна, чтобы мы были готовы к любым неожиданностям.
Так много дел, так мало времени. Судебное заседание приближается, как товарный поезд, и у нас серьёзные проблемы. Я засыпаю около двух часов ночи, так ничего и не сделав, кроме того, что ещё больше утомился.
БУДИЛЬНИК ЗВОНИТ В ШЕСТЬ УТРА. Я учился на юриста или на фермера? Я быстро прогуливаюсь с Тарой, потом принимаю душ и иду в офис.
Сейчас я полностью погружен в работу и могу полностью сосредоточиться на деле. Замечаю, что в таком состоянии я могу куда-то ехать и ничего не помнить о поездке. Удивительно, что я не попадаю в аварии, но, видимо, инстинкты берут верх.
Сегодня утром в моей голове полный бардак, я пытаюсь совместить миллион дел, которые нужно сделать и изучить. Кевин приезжает на встречу с консультантом по работе с присяжными. Я никогда не пользовался их услугами, всегда доверяя своей интуиции, но Кевин убедил меня быть непредвзятым. После этого я пойду давать показания Виктору Маркхэму в офис его адвоката.
Я прихожу в офис в восемь тридцать, что слишком рано для Эдны, поэтому я удивляюсь, когда дверь не заперта. Я также беспокоюсь, что кто-то мог проникнуть ночью, но быстро осматриваюсь и ничего подозрительного не вижу.
Через мгновение я уже ничего не вижу, потому что меня по голове ударяет то ли кулаком, то ли битой. Дальше всё довольно размыто, но я слышу свой замедленный крик и падаю на землю.
Подняв взгляд, я увидел мужчину в лыжной маске. Поскольку снега в офисе давно не было, я инстинктивно прикрылся. Это оказалось удачным решением: он ударил меня ногой в живот, а затем ещё раз в грудь и голову.
Я осознаю, что рядом нет никого, кто мог бы мне помочь, что этот монстр может пинать и бить меня сколько угодно. К счастью, он останавливается после ещё нескольких метких ударов, каждый из которых вызывает острую боль во всём теле. Он наклоняется и рычит сквозь маску.
«Тебе лучше научиться принимать предупреждения, придурок».
Я пытаюсь ответить, но очередной удар заставляет меня замолчать.
«В следующий раз ты умрёшь, придурок. Умрёшь».
Он отходит и выходит за дверь, представляя собой самое красивое и размытое зрелище, какое я когда-либо видел.
Через несколько минут я, пошатываясь, добираюсь до телефона и звоню в полицию. Спрашиваю Пита Стэнтона и рассказываю ему, что произошло. Затем опускаюсь на пол и жду приезда кавалерии.
Первым солдатом в дверях оказывается Эдна, которая кричит, увидев меня. Она тоже не красавица по утрам, но, похоже, я выгляжу хуже. Она реагирует на кризис просто потрясающе: достаёт холодные тряпки, чтобы приложить их к моим синякам, и помогает мне дойти до дивана.
Вскоре всё вокруг заполняется парамедиками и полицией. Парамедики хотят отвезти меня в больницу, но я отказываюсь. Вроде бы ничего не сломано, хотя всё тело ужасно болит, и я просто не могу позволить себе терять время. Вместо этого они отводят меня в подсобку и оказывают помощь, пока полиция осматривает место происшествия.
Парамедики наконец закончили, и я тащу своё избитое и забинтованное тело в приёмную. Из полицейских остался только Пит, который разговаривал по телефону. Он жестом попросил меня подождать, беззвучно проговорив, что у него важный звонок в офис.
Я, пошатываясь, добираюсь до дивана и сажусь, и через несколько минут Пит вешает трубку. Вместо того, чтобы подойти ко мне поговорить, он звонит ещё раз. Я не обращаю на него особого внимания, пока не слышу отрывок.
«Мне нужно заехать в химчистку, и я не знаю, успею ли помыть машину. Так что, думаю, минут в семь. Ладно. До свидания». Я этого ждал?
Он вешает трубку и поворачивается ко мне. «Хорошо. Поговори со мной», — говорит он.
«Поговорить с тобой? О чём? О каком-то монстре ростом два метра и весом в двести килограммов, который избил меня до полусмерти? Не думаю. Признаюсь, тогда это казалось важным, но это меркнет по сравнению с тем, что у тебя не будет времени помыть свою чёртову машину. Это действительно заставляет всё увидеть в перспективе».
Он смеётся; похоже, этот эпизод волнует не его, а меня. Он говорит, что мне нужно ответить на несколько вопросов, а также дать описание нападавшего.
«Я его не видел, Пит. Этот сукин сын был в лыжной маске».
«Ты ничего не можешь мне дать? Может быть, какой-нибудь особый голос?»
Я пытаюсь вспомнить, но почти ничего не нахожу. «У него большие ноги».
«Ну вот, теперь мы движемся к чему-то».
Я очень раздражён. «Послушай, ко мне в дом вломились, мне угрожали, а теперь ещё и избили прямо в моём офисе. Шерлок, ты случайно не видишь в этом какой-то закономерности?»
«Энди, я вижу это каждый день. Это происходит постоянно, и ты защищаешь большинство мерзавцев, которые это делают».
Я качаю головой. «Этого не должно было случиться со мной. Я же юрист, ради всего святого. Когда я злю людей, они должны встать и возразить».
Пит спрашивает меня, не пропало ли что-нибудь в офисе или есть ли что-то, что оставил после себя злоумышленник.
Никаких доказательств этому нет, о чем я ему и говорю.
«Хмммм», — хмыкает он.
«О чем ты там бормочешь?»
«Очевидно, что злоумышленник был здесь только для того, чтобы сделать то, что он сделал: избить вас и угрожать вам».
«Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше».
«Во сколько вы приехали?»
«Рано. Восемь тридцать».
«Ты всегда приходишь первым?»
«Нет. Когда мне нужно быть в суде, я иногда не прихожу туда до полудня».
«Кто-то следил за тобой, Энди. Есть идеи, кто это может быть?»
"Нет."
«Может быть, очередной сутенер хочет захватить вашу конюшню?»
"Иди в жопу."
«Поверьте мне, сейчас оно выглядит гораздо лучше, чем ваше лицо».
Пит задаёт мне ещё много вопросов, и я отвечаю на них по мере сил. Ну, может, не совсем так подробно, потому что я забываю упомянуть про отца, деньги и фотографию. Нам с моим психотерапевтом предстоит о многом поговорить.
Пит возвращается в офис, обещая задействовать лучших своих людей в этом деле. Он также упоминает о нашей следующей встрече, на которой он будет давать показания в качестве ключевого свидетеля по делу Миллера. Мне предстоит атаковать Пита на перекрёстном допросе, что будет непросто.
Когда Пит уже уходил, появилась Лори. Она не слышала о нападении, и первое, что она увидела, — моё избитое лицо.
«Боже мой. Что случилось?»
«Что-то вроде предварительного совещания», — говорю я. Слушай, я с ней спал. Надо быть смелым.
Она касается моей руки, и я не могу сдержаться, морщусь от боли. «Не трогай. Пожалуйста, не трогай».
Её это устраивает. Я знала, что так и будет.
Я звоню Николь и рассказываю ей о случившемся, боясь, что она узнает об этом из СМИ. Она обеспокоена и расстроена, хотя и меньше, чем когда в дом вломились. Я снова предлагаю ей съехать, пока опасность не минует, но она снова отказывается.
Вскоре появляется Кевин и проявляет гораздо больше сочувствия, чем Лори. Вскоре мы возвращаемся к деталям дела, и я почти забываю о своей боли. Почти, но не совсем.
На нашу встречу приходит консультант по работе с присяжными. Её зовут Марджори Клейман, и, к моему огорчению, она мне сразу понравилась. Отец воспитал меня в духе старой школы судебного адвоката, а консультант по работе с присяжными — часть новой. Марджори чуть за тридцать, она непритязательна во внешности, одежде и манерах и абсолютно уверена в своей способности помочь мне подобрать присяжных.
Она объясняет то, что называет «наукой» процесса, который заключается в проведении опросов среди выборочных групп присяжных, задавая им сложные вопросы об отношении к делу и образе жизни. Затем ответы сопоставляются с отношением этих людей к информации по конкретному делу. Меня не сбивает с толку то, что она говорит, но, с другой стороны, сколько раз я могу быть сбит с толку за один день? Я нанимаю её прямо на месте и даю ей неделю на ответ. Это щедро: отбор присяжных начинается через десять дней.
Я прошу Лори присоединиться ко мне для дачи показаний Виктору Маркхэму, и мы направляемся в офис некоего Брэдли Андерсона, адвоката Виктора. Я беру Лори с собой, потому что она умная, а в данном случае две головы лучше одной, особенно учитывая, что одну недавно ударили кулаком.
Брэдли Андерсон — один из немногих адвокатов, которых я встречал, кому подходит прозвище «Эсквайр». Его просторный и богато обставленный кабинет расположен в элегантном довоенном здании в Риджвуде. Конференц-зал, казалось бы, больше подошёл бы для государственного ужина, чем для дачи показаний по уголовному делу, но именно для этого мы здесь и собрались.
Нам поставили тарелку с фруктами, сыром и крекерами, но они такие тонкие и нежные, что их, вероятно, стоит назвать чем-то гораздо более изысканным, чем «крекерами». Также стоит серебряный кофейник с чашками размером меньше обычной пробирки.
Виктор изображает любезность, когда мы приходим, даже выражает сочувствие моим синякам. Как будто ему совершенно нечем заняться, кроме как немного поболтать с нами за кофе. Брэдли держится отстранённо, но вежливо, хотя, по-моему, он чувствует себя так, будто пачкает себя, разговаривая с нами. Брэдли объясняет, что обычно не занимается уголовным правом, но Виктор — мой близкий друг, так что если бы мы могли продолжить…
Когда стенографистка готова, я задаю Виктору несколько предварительных вопросов о его бизнесе и семье. На самом деле, я забиваю эти вопросы до смерти скучными мелочами и чувствую, как Лори пронзает меня взглядом, недоумевая, что я, чёрт возьми, делаю.
Я пытаюсь разозлить Виктора Маркхэма, вытащить его из своей глянцевой раковины и докопаться до его сути. Мне это удаётся, когда я спрашиваю его, наверное, уже в пятый раз об оценках его сына Эдварда в Фэрли Дикинсон. Виктор рычит в ответ, а Брэдли грозится прекратить допрос. Я угрожаю вызвать Виктора к Хэтчету за невнимательность. Теперь, когда я добился нужного мне тёплого тона, пора перейти к делу.
Цель допроса, по крайней мере, свидетеля, выступающего против обвинения, не обязательно заключается в сборе информации и уж точно не в том, чтобы сбить его с толку. Скорее, цель — привести свидетеля к присяге и тем самым заставить его отвечать. Эти ответы затем служат основой для перекрёстного допроса, и свидетель не может придумать новую версию, будучи загнанным в угол.
«Насколько хорошо вы знали Дениз МакГрегор?»
«Я не очень хорошо её знал, — говорит Виктор. — Но Эдвард надеялся на ней жениться».
«Они были помолвлены?»
«Нет, я так не думаю».
«Вы не знаете наверняка, был ли помолвлен ваш сын?»
«Он не был занят», — раздраженно выпалил он.
«Знаете ли вы, над какой историей работала Дениз, когда она умерла?»
"Конечно, нет."
Допрос переходит к ночи убийства. «Почему Эдвард позвонил вам из бара?»
«Как вы, наверное, понимаете, он был ужасно расстроен. Он всегда обращался к отцу в трудные времена. И до сих пор так делает. Я это поддерживаю».
«Где вы были в то время?»
«В клубе».
«Что это может быть за клуб?»
«Загородный клуб Прикнесс. Мы являемся его членами уже много лет».
«Откуда он узнал, что вы там?»
«Это был пятничный вечер. Я всегда в клубе по пятницам».
«И что сказал тебе Эдвард, когда он позвонил?»
«Он рассказал мне, где находится, и что его девушку убили. Он попросил меня немедленно приехать туда».
«И вы это сделали?»
Он кивает. «Да».
Я достаю фотографию, которую нашёл в доме отца. «Покажите, пожалуйста, себя на этой фотографии».
Брэдли, очевидно, был к этому готов. Он тут же вмешивается и советует Виктору не отвечать, поскольку это не имеет отношения к делу Миллера. Никакие мои настойчивые уговоры, даже угроза «Топора», не могут заставить его изменить решение.
Мой последний вопрос к Виктору касается текущего местонахождения Эдварда, поскольку Лори не смогла его найти.
Виктор улыбается. «Он в Африке, на одном из этих сафари. Боюсь, с ним просто невозможно связаться».
Я улыбаюсь в ответ. «Тогда нам придётся поговорить с ним лично».
ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ПРОЛЕТЕЛИ, КАК БУДТО ДЕСЯТЬ МИНУТ, И ВСЁ, ЧТО Я ПОНИМАЮ, – ПРИСТАВ НАЧИНАЕТ: «В деле народа против Уильяма Миллера председательствует достопочтенный судья Уолтер Хендерсон…»
«Уильям» сидит за столом защиты в новом костюме, который я специально для этого случая купил Эдне, и выглядит он великолепно. Он также выглядит спокойным и собранным; он уже побывал в гораздо более низких ситуациях и столкнулся с гораздо более серьёзными соперниками, чем сейчас, и, по его мнению, импульс набрал обороты. Он не очень ясно мыслит.
Каждый раз, когда начинается просмотр, меня охватывает особое чувство – волнение, смешанное с тошнотой. Единственное, с чем я могу сравнить это чувство, – это слова бывшего чемпиона «Бостон Селтикс» Билла Расселла о том, что, сколько бы он ни играл, его всё равно рвало в раздевалке перед каждой игрой. Не думаю, что рвота на столе защиты – это правильный способ завоевать расположение Хэтчета, поэтому я сдерживаю этот порыв.
Для меня испытания — это стратегия и противостояния. Стратегия — одна из моих сильных сторон, но в реальной жизни я не очень хорошо справляюсь с противостояниями, поэтому мне приходится справляться с этим по-другому.
Отец читал мне нотации, что судебный процесс — это серьёзное дело, а не игра, но теперь я с ним не согласен. Для меня судебный процесс и связанное с ним расследование — это, по сути, игра. Я превращаю их в игру, чтобы справляться со всеми этими противостояниями и преуспевать в них. В спорте каждая игра между участниками — это противостояние, но я могу с этим справиться, потому что в этом и заключается цель игры. Как только я могу отнести судебные процессы к той же категории, они становятся безличными, и я чувствую себя свободным.
Отбор присяжных заседателей особенно сложен и опасен для защиты в судебных процессах по делам о смертной казни. Это связано с тем, что каждый присяжный должен иметь право на смертную казнь, то есть быть готовым проголосовать за смертную казнь, если она будет сочтена оправданной. Такие присяжные по определению более консервативны и более благосклонны к обвинению.
Первого потенциального присяжного вызывают для допроса нас с Уоллесом. Марджори сопровождает меня во время этого утомительного процесса, который становится ещё сложнее из-за настойчивого желания Хэтчета задавать вопросы самому.
Номер один — швейцар, который утверждает, что ничего не знает об этом деле. Он также утверждает, что совершенно непредвзят, не имеет предубеждений против полиции или системы правосудия и готов рассмотреть смертную казнь, если потребуется. Этот парень явно предпочтёт несколько недель просидеть в ложе присяжных, чем открыть двери. Марджори не возражает, но Уоллес бросает вызов, и его отпускают.
Нам потребовалось два дня, чтобы сформировать коллегию присяжных из двенадцати человек и двух запасных. Среди них семь белых, четверо чернокожих и один латиноамериканец, пять мужчин и семь женщин. Все двенадцать утверждают, что обладают абсолютно открытыми взглядами. Не думаю, что за всю свою жизнь я встречал двенадцать человек с абсолютно открытыми взглядами, но я вполне доволен этой группой. Марджори в полном восторге, но если бы она думала, что у нас куча индюшек, это означало бы, что она плохо справилась.
Настоящее действие в суде начинается со вступительных заявлений. Прокурор встаёт и представляет присяжным план процесса. Он рассказывает им, что им предстоит услышать, что он собирается доказать и что всё это будет означать. Его цель — звучать уверенно и убедить присяжных в наличии у него улик против этого человека, а затем ему предстоит представить доказательства, соответствующие его обещаниям, данным во вступительном заявлении.
Ричард благодарит присяжных за готовность служить, а затем некоторое время рассказывает об их обязанностях перед законом. Всё это звучит просто и шаблонно, пока он наконец не обращается к Вилли Миллеру.
«И он напился», — говорит Уоллес, указывая на Вилли. «С многими из нас такое случается, да? Но что мы с тобой делаем, когда слишком много выпиваем?»
Он смеется про себя, словно вспоминая прошлые ночи в студенческом общежитии.
«Ну, признаюсь, я засыпаю. Меня просто вырубает. Но в этом плане я немного необычный. Другие люди, может быть, даже некоторые из вас, немного отрываются, веселятся, а может, даже говорят что-то не то».
Большинство присяжных кивают вместе с ним. Это начинает напоминать собрание анонимных алкоголиков.
Уоллес становится серьёзным. «Но не Вилли Миллер. Нет, Вилли обращается со своим алкоголем немного иначе. Вилли убивает людей. А 14 июня 1994 года Вилли Миллер убил Дениз Макгрегор. Она была трудолюбивой, умной молодой женщиной, любящей дочерью, полной жизни, которой сегодня нет с нами, потому что Вилли Миллер провёл ночь, пьянствуя и убивая.
«Ваша работа очень серьёзная, не сомневайтесь. Но в данном случае она не особенно сложная. Потому что мы докажем всё, что я вам расскажу о той ночи. Каждый её отвратительный момент. Мы покажем вам, кто такой Вилли Миллер и что он сделал. Мы предоставим вам неопровержимые вещественные доказательства, и вы услышите показания очевидца преступления. Именно так, очевидца. Кто-то видел Вилли Миллера, стоящего над телом, через несколько мгновений после совершения преступления. Она придёт сюда и расскажет вам, что видела. И у вас не будет никаких сомнений в её правдивости.
«От имени государства мы докажем, что Уилли Миллер — хладнокровный убийца. Мы докажем это не просто вне разумных сомнений, мы докажем это вне всяких сомнений. Спасибо».
Уоллес заканчивает выступление как раз перед обедом, и у Лори, Кевина и меня есть два часа, чтобы решить, стоит ли мне выступать со вступительным словом сейчас или подождать, пока обвинение закончит изложение своих доводов и настанет время представить наши.
Я вовлекаю Вилли в наши обсуждения, как всегда делаю с моими клиентами. Им от этого легче, хотя я никогда не слушаю их. Вилли считает, что мне следует говорить сейчас, поскольку Уоллес только что выставил его чудовищем, и он думает, что я смогу его оправдать. Лори считает, что мне следует подождать, что Уоллес не зашёл так далеко, как мог бы, и что нам понадобятся все наши лучшие аргументы после его главного обвинения, которое, по её ожиданиям, будет сокрушительным. Кевин считает, что мне следует говорить сейчас, иначе присяжные подумают, что мне нечем опровергнуть только что сказанное.
Я решил выступить сейчас, поскольку чувствую, что если я этого не сделаю, это может спровоцировать эффект катка. Я хочу, чтобы присяжные поняли, что у этого аргумента есть и серьёзная, противоположная сторона, и если я не скажу им об этом прямо сейчас, боюсь, они её не поймут.
Когда суд возобновляет заседание, я говорю Хэтчету, что хочу выступить с вступительным словом. Я встаю и обращаюсь к присяжным.
«Я начну с ответа на вопрос, который наверняка вас волнует. Вы, должно быть, задаетесь вопросом, почему, если это убийство было совершено так давно и если Уилли Миллера схватили так скоро после него, его только сейчас привлекают к суду. Что ж, по правде говоря, его уже судили однажды и признали виновным. Приговор был отменён, и мы снова здесь».
Я вижу, как Уоллес почти встаёт, раздумывая, стоит ли возражать. Ему нужно было бы включить эту информацию, но он не понимает, зачем я её поднимаю.
Я продолжаю: «Вообще-то, я не должен говорить, что
«Протестую!» — Уоллес вскакивает на ноги.
«-мой клиент теряет семь лет своей жизни-»
«Протестую!» Уоллес сходит с ума, а Хэтчет бьёт молотком.
«Судебный пристав, удалите присяжных. Я увижу обоих адвокатов в кабинете».
Я выполнил свою задачу, жюри встряхнулось и, надеюсь, теперь будет ожидать борьбы двух конкурентов. Это поставило нашу сторону в более равные условия, а это всё, на что мы можем надеяться в данный момент.
Вернувшись в зал суда, Хэтчет не обрушился на меня так сурово, как я ожидал. Уоллес жалуется, что я не могу выдвигать нелепые обвинения в предполагаемых заговорах, но Хэтчет всё равно хочет выносить решение по этому вопросу постепенно, по мере продвижения дела. Он знает, что я пытаюсь собирать доказательства на ходу, и, возможно, чувствует себя виноватым, торопя меня с судом. Он говорит, что я могу говорить о заговоре и фальсификации в своём вступительном слове, но прежде чем я смогу дать более подробную информацию, я должен получить разрешение суда. Это разумное решение, которое улучшает моё мнение о Хэтчете.
Уоллес недоволен результатом этой встречи, но мы оба знаем, что он будет часто расстраиваться во время суда. Мой стиль как адвоката защиты часто заключается в том, чтобы высмеивать версию обвинения, представлять её не заслуживающей серьёзного рассмотрения присяжными.
Адвокаты, даже те, кто понимает, что отождествлять себя с собственной позицией — безумие, склонны превращаться в свою защиту в ходе судебного разбирательства. Если их сторона проигрывает, то проигрывают и они, и главное для адвоката — позволить объективности и страсти сосуществовать в его сознании.
Когда я пытаюсь выставить Уоллеса в плохом свете, он автоматически реагирует, что я выставляю его в плохом свете. Он профессионал, и это не умаляет его профессионализма, но с ним будет трудно справиться, и иногда он будет впадать в ярость. Жаль, что мне приходится выставлять его в таком свете, но для меня это просто часть игры.
Когда мы возвращаемся в зал суда, я продолжаю своё обращение к присяжным: «Интересный вопрос, который вам предстоит задать, заключается не в том, совершил ли Уилли Миллер это ужасное преступление. Он просто не совершил его, и доказательства это подтвердят. Доказательства, на которые ссылается мистер Уоллес, не существует, что бы он ни утверждал. Он представит сфабрикованное доказательство, в которое, без сомнения, искренне верит, но тем не менее это иллюзия.
Но самое интересное — почему Вилли Миллер вообще предстаёт перед вами. Потому что здесь нет ни одного несчастного случая, ни одной ошибки в идентификации. В этом деле нет ничего случайного. Вилли Миллера подставили… хитро, дьявольски и безжалостно. Это подлог, начавшийся в ночь убийства, фактически задолго до неё, и продолжающийся до сих пор.
«Дениз МакГрегор трагически погибла в ту ночь, но Вилли Миллер — вторая жертва, и масштабы его страданий поразят вас».
Я отпиваю воды из стакана за столом защиты и слегка киваю двоюродному брату Кевина, сидящему в первом ряду за столом защиты, прямо там, где мы его и посадили. Слово «поразительно» стало толчком, поэтому он встаёт и проходит несколько шагов ко мне, наклоняясь и делая вид, что шепчет что-то на ухо. Я киваю, и он выходит из зала суда через задние двери.
Я снова поворачиваюсь к присяжным. «Когда я закончу, обвинение представит свою версию. Я уже знаю, из чего она состоит, и поверьте мне на слово, самая важная часть этого дела — показания очевидцев».
Я останавливаюсь, как будто серьезно обдумывая важность такого свидетеля.
«Очевидец. Звучит весьма знаменательно, не правда ли? Это слово звучит так, будто ему предшествует барабанная дробь. Обычный человек думает: ну, можно же и признать себя виновным, ведь у него…»
Я отбиваю барабанную дробь руками по перилам ложи присяжных.
«…очевидец».
Присяжные смеются, и именно этого я и добиваюсь.
«Каждый день, каждый миг, мы становимся свидетелями того, что происходит на наших глазах. Несколько мгновений назад мужчина встал со стула, поговорил со мной и покинул зал суда. Поскольку здесь больше нечего делать, полагаю, большинство из вас наблюдали за ним. Вы были очевидцами».
Среди присяжных раздаётся лёгкий ропот, когда Кевин лезет под стол защиты и достаёт большой кусок картона. Он протягивает его мне, а я передаю его присяжным, предварительно зарегистрировав его как вещественное доказательство защиты.
На доске шесть фотографий шести разных мужчин. Все они немного похожи и одинаково одеты. Любой из них мог быть двоюродным братом Кевина, если только никто не следил за ними пристально.
«На одной из этих фотографий — человек, который только что со мной разговаривал. Интересно, сможет ли кто-нибудь из вас его опознать? И если бы вы попытались, вы бы тоже сказали: „Я настолько уверен, что это был он, что, основываясь на своей уверенности, послал бы кого-нибудь на казнь“».
Выражение их лиц ясно отражает тот факт, что они понятия не имеют, какая из фотографий правильная, и боятся, что им действительно придется попытаться ее выбрать.
«Думаю, нет. И помните, никакого шока или волнения это не вызвало. Вы были внимательны, но ни у кого не было ножа, никто не истекал кровью прямо перед вами, и вы не боялись за свою жизнь. Как вы думаете, это облегчило бы вам работу или усложнило бы?»
Пауза для пущего эффекта. «Думаю, гораздо сложнее».
Многие присяжные кивают вместе со мной.
«Тяжело, да? И подумать только, вы все были…»
Я снова отбил барабанную дробь по перилам жюри.
«…очевидцы».
Я не буду распространяться, главным образом потому, что не хочу испортить что-нибудь стоящее. К тому же, Уоллес не вникал в подробности представленных доказательств, так что мне не нужно вдаваться в подробности, как я буду их опровергать. Если я их опровергну.
Когда я вернулся к столу защиты и сел, Уилли выглядел просто ошарашенным. Боюсь, он сейчас даст мне пять и стукнет в грудь, но ему удаётся сдержать этот порыв. Придётся поговорить с ним о том, как выглядеть бесстрастным. Однако, думаю, Ли Страсберг не смог бы научить Уилли выглядеть бесстрастным.
Хэтчет решает, что уже слишком поздно начинать вызывать свидетелей, и объявляет перерыв. Пока мы заполняем портфели, а присяжные уже распущены, ко мне подходит Уоллес с лёгкой улыбкой на лице.
«Вверху справа», — говорит он.
"Прошу прощения?"
Он указывает на доску с шестью фотографиями. «Парень, который был в зале суда, — это фотография в правом верхнем углу».
По правде говоря, я понятия не имею, какая из картинок правильная. Я смотрю на Кевина, который слышал Уоллеса и, очевидно, знает, кто из них его кузен. Кевин кивает. Уоллес прав.
Я улыбаюсь. «Мне повезло, что ты не в жюри».
Он улыбнулся в ответ: «Ты права».
МОЙ МЕТОД РАБОТЫ ВО ВРЕМЯ СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА заключается в ежевечерних встречах с остальной командой защиты, чтобы мы могли подготовиться к следующему судебному заседанию. Иногда я провожу эти встречи дома, но в связи с ситуацией Николь и Лори мы встречаемся в офисе.
Я вынужден признать, что всё ещё в опасности; те, кто ворвался в наш дом и напал на меня в офисе, вполне могут нанести новый удар, возможно, с более смертоносными последствиями. Наверное, мне стоит нанять телохранителя, но моё упрямство сопротивляется этому.
Ирония этих угроз в том, что я не совсем понимаю, от чего они меня предостерегают. Вполне возможно, от дела Миллера, если бы не тот факт, что нелогично думать, будто адвокат просто так сдаст дело в разгар судебного разбирательства, тем более что его просто заменит другой адвокат.
Кроме того, если бы я был тем, кто хочет добиться повторного осуждения Вилли, я бы хотел, чтобы дело пошло как можно быстрее. Чем больше затягивается процесс, тем больше внимания уделяется суду, тем больше шансов найти оправдательные доказательства.
Другая возможность, конечно, — фотография. Я не особо упорствовал в поисках; мы лишь спросили Маркхэма и Браунфилда, есть ли они на снимке. Если этого достаточно, чтобы вызвать такую бурную реакцию, то тайна, скрывающаяся за снимком, должна быть поистине провокационной. Тогда почему же он такой безликий?
Я всё ещё не уверен, есть ли связь между фотографией и делом Миллера, но нутром чую, что она есть. Если я прав, это значит, что мне нужно активизировать расследование, пока не стало слишком поздно и Вилли не вернулся в камеру смертников. И если я это сделаю, я, вероятно, окажусь в большей опасности и мне понадобится ещё больше телохранителя. И так по кругу: «Как круги, которые вы находите в ветряных мельницах своего разума».
Встреча была короткой и по существу. Кевин и Лори поделились со мной своими впечатлениями от вступительных аргументов (в основном положительными). Кевин справедливо считает, что нам предстоит нелёгкая борьба, и что мы должны рассчитывать на то, что присяжные не придут к единому мнению. Поэтому с помощью Марджори он выделил двух присяжных, которые, скорее всего, будут на нашей стороне. Одна из них, 24-летняя афроамериканка, работает ассистентом преподавателя в колледже. Другая, 34-летняя латиноамериканка, работает менеджером по работе с клиентами в агентстве прямой почтовой рекламы. Кевин считает, что мне следует по возможности говорить с ними напрямую, и я согласен, что, в рамках разумного, я так и сделаю.
Лори сообщает мне, что нашла Бетти Энтони, вдову Майка Энтони, журналиста, который, как мы полагаем, является четвёртым человеком на фотографии. Я просил её не связываться с Бетти, так как хочу сделать это сам. Мне нужно только найти время.
На следующее утро Уоллес вызывает своего первого свидетеля, детектива Стивена Прентиса. Обвинение всегда строит свою версию обвинения снизу вверх, устанавливая все факты неопровержимым образом. В момент убийства Прентис был молодым патрульным и первым отреагировал на звонок Эдварда в службу спасения 911.
«Можете ли вы описать обстановку, когда вы впервые приехали?» — спрашивает Уоллес.
Прентис кивает. «Тело мисс Макгрегор лежало лицом вниз в переулке за барной стойкой. Вокруг неё было много крови».
Уоллес представляет несколько ужасающих фотографий Дениз и места убийства, чтобы подкрепить слова Прентиса. «И что вы сделали первым делом?»
«Я оцепил территорию. Вокруг были люди, любопытные, и я хотел убедиться, что они ничего не трогают до прибытия детективов».
«Вы видели где-нибудь орудие убийства?»
Прентис качает головой: «Нет».
«Был ли среди присутствующих кто-то, кого вы сочли подозреваемым?»
«Нет, но там была очевидица. Она была очень шокирована. Я поместил её в комнату над баром, чтобы она дождалась детективов и могла дать им показания».
«Сколько времени потребовалось, чтобы прибыть первому детективу?» — спрашивает Уоллес.
«Примерно десять минут».
«И кто это был?»
«Детектив Пит Стэнтон».
Уоллес заставляет его объяснить, что с появлением Пита его основная функция была выполнена. Прентис, очевидно, выполнил свою работу профессионально и по всем правилам, и на перекрёстном допросе мне удастся добиться от него лишь ограниченного количества информации. Я начинаю с того, что показываю ему полицейские фотографии остальной части переулка, сделанные в ночь убийства.
«Детектив Прентис, вы женаты?»
"Да, я."
«Вы бы нервничали, если бы ваша жена сказала вам, что собирается сегодня около часа ночи тусоваться в этом самом переулке?»
«Я бы посоветовал ей этого не делать», — говорит он.
«Почему? Ты считаешь это опасным?»
Он пытается уйти от ответа: «Есть много мест, где ночью небезопасно».
«Спасибо за это. Это одно из таких мест?»
«Да, я бы так сказал».
«Существовала ли в то время в этом районе проблема бездомности?»
«Я думаю, что да».
«По вашему опыту, является ли одной из причин распространения бездомных психические заболевания?»
«Возражение. Психические заболевания не входят в компетенцию этого офицера».
Я отвечаю: «Я просто прошу свидетеля высказать свои убеждения, основанные на его опыте».
«Отклонено. Можете отвечать».
«Я считаю, что психическое заболевание — одна из причин бездомности, да», — говорит Прентис. «Есть и другие причины».
«Была ли заперта задняя дверь бара?»
«Нет. Бармен сказал, что он всегда был открыт, когда бар работал».
«Значит, любой, кто шел по переулку, мог войти в бар через эту заднюю дверь?»
«Да, я так полагаю».
«И если бы они это сделали, то первой дверью, куда они войдут, была бы дамская комната, где была Дениз МакГрегор?»
«Сначала идет кладовая, а потом дамская комната».
«То есть работа Вилли Миллера не давала ему никакого уникального доступа в эту комнату?»
Уоллес возражает: «Свидетель не имеет прямых знаний, позволяющих ему делать выводы об уникальном доступе обвиняемого». Хэтчет поддерживает это возражение.
«Но войти мог кто угодно?»
"Да."
«Можете ли вы сказать, что переулок был чистым, когда вы приехали?»
«Ну, крови было много».
«Понимаю, но я имею в виду, помимо доказательств убийства. Переулок выглядел так, будто его недавно чистили?»
«Нет, я бы так не сказал».
«Значит, место происшествия уже было грязным. Мусор, еда из ресторанов, отходы животноводства?»
"Да."
«Детектив Прентис, вы сказали, что первым делом оцепили место преступления. Зачем вы это сделали?»
«Чтобы не допустить, чтобы люди топтались по уликам и искажали их. Чтобы сохранить улики».
«Вам это удалось?»
«Да, я думаю, что это так».
«Заходили ли люди в эту конкретную зону?»
«После того, как я там побывал, — нет. Я убедился, что никто не находится на месте преступления, чтобы эксперты могли выполнить свою работу».
«Я не эксперт в подобных вопросах, так что, возможно, вы мне скажете… существует ли закон о загрязнении, который гласит, что это может произойти только после прибытия полиции?»
«Конечно, нет, — говорит он. — Заражение может произойти в любой момент».
«А до вашего прибытия кто-нибудь был на месте происшествия?»
"Да."
Я изображаю удивление. «Кто?»
«Ну, Эдвард Маркхэм, его отец...»
Я перебиваю. «Отец Эдварда Маркхэма там был? Это что, семейная вылазка?»
«Нет, он позвонил не только в полицию, но и отцу».
Под давлением Прентис вынужден признать, что на месте преступления была также группа людей из бара.
«Значит, до того, как вы туда пришли, по переулку ходило по меньшей мере полдюжины человек?» — спрашиваю я.
«Да», — признаёт он.
«Просто болтаетесь и загрязняете окружающую среду?»
Он этого не признает, но ему это и не нужно. Я внедрил эту идею в головы присяжных, и это всё, что я собирался сделать.
Затем Уоллес звонит специалисту, работавшему на месте, который руководил сбором крови и других улик. Она производит впечатление абсолютного профессионала и уверена в том, что выполнила свою работу хорошо. Максимум, что мне удалось от неё добиться, – это то, что с тех пор методы улучшились, и что, собирая кровь, она не думала о ДНК. Она покидает место происшествия невредимой.
Следующим, кто избежал какого-либо ущерба от моего перекрёстного допроса, стал Донни, бармен. Уоллес рассказывает ему свою историю, и его воспоминания остаются кристально чистыми. Я почти не пытаюсь нападать на него, поскольку его информация достоверна, но не слишком вредна для Вилли. Но мне нужно высказать несколько соображений, чтобы присяжные помнили, что мы — сила, с которой приходится считаться.
«Как долго вы работали с Вилли Миллером?»
«Примерно шесть месяцев».
«Был ли он надежным работником?»
«С ним всё было в порядке. Пока он выполнял свою работу, мы не особо общались».
«Значит, насколько вам известно, ему никогда не делали выговор? Ему никогда не угрожали увольнением?»
"Нет."
«Вы подавали спиртные напитки в этом заведении?»
Донни смеётся: «Конечно. Это был бар».
«Имел ли Вилли Миллер доступ к этому напитку? Был ли он ему легко доступен?»
«Ну, конечно. Я имею в виду, что это было не такое уж большое место».
«Вы когда-нибудь видели его пьяным до той ночи?»
«Нет», — быстро уточняет он. «Сотрудникам запрещено пить на работе».
«Это правило?» — спрашиваю я.
"Да."
«Значит, мистер Миллер следовал этому правилу? Он не пил на работе?»
«Если и говорил, то я этого не помню».
«Сделали бы ему выговор, если бы его поймали за распитием спиртного на работе?»
"Конечно."
Я переключаю внимание: «Когда Эдвард Маркхэм рассказал вам, что произошло, что вы сделали?»
«Я вышел на задний двор и увидел… тело молодой женщины». Донни произносит «молодую женщину», настороженно глядя на Лори. У этого мужчины сильный инстинкт самосохранения. «Он сказал, что вызвал полицию, поэтому я просто подождал с ним».
«Когда приехала полиция, вы сказали им, что, по вашему мнению, это мог быть Вилли? Я говорю о том, что было до того, как свидетельница рассказала, что видела».
"Нет."
«То есть у вас не было оснований подозревать, что он мог совершить это убийство?»
"Нет."
Я отпускаю его и возвращаю инициативу Уоллесу. Он делает то, что должен: быстро привлекает свидетелей, необходимых для построения его дела. Каждый из них – кирпичик в фундаменте обвинения, и к тому времени, как они закончат, они рассчитывают, что у них будет дом, который не сможет разнести в пух и прах этот болтливый адвокат защиты, то есть я.
Следующий — Эдвард Маркхэм, который явно не проводил голодовку во время своей недавней поездки в Африку в знак протеста против пересмотра дела обвиняемого в убийстве его подруги. Он как минимум на 40 фунтов тяжелее, чем видно на фотографиях в момент убийства, и, хотя ему всего чуть больше тридцати, он уже производит впечатление стареющего плейбоя.
«Вы с Дениз МакГрегор давно встречаетесь?» — спрашивает Уоллес.
«Примерно три месяца. Мы были довольно напряжёнными».
«Есть ли у вас планы пожениться?»
«Конечно, были», — говорит Эдвард. Он усмехается. «Но я не осмелился её спросить».
Уоллес переносит его в ночь убийства и роковой поход Дениз МакГрегор в туалет.
«Как долго ее не было, прежде чем вы начали беспокоиться?»
Эдвард, похоже, обдумывает этот вопрос, словно ему задают его впервые, и пытается восстановить его в памяти. Готов поспорить на двадцать два миллиона долларов, что они с Уоллесом как минимум дважды отрепетировали каждое слово этих показаний.
«Я бы сказал, минут десять. И даже тогда я не особо волновался. В конце концов, о таких вещах обычно не задумываешься. Но я подумал, что, возможно, что-то не так».
«И ты встал, чтобы проверить ее?»
«Да», — говорит Эдвард. «Я подошёл к двери туалета, а она была приоткрыта, понимаете, не до конца закрыта. Я не знал, стоит ли мне зайти внутрь или, может быть, найти другую женщину, чтобы проверить её. Я подумал, что она, возможно, заболела или что-то в этом роде».
"Что ты сделал?"
«Я несколько раз заходила в комнату, просто крича «Дениз!», но ответа не было. Тогда я приоткрыла дверь пошире и заглянула».
«Что вы нашли?»
«Ну, сначала ничего. Я огляделся, но её там не было, поэтому я пошёл обратно к столу. Я правда не знал, что и думать. А потом увидел кровь».
"Кровь?"
«Похоже, так оно и было, и всё ещё мокрое. Оно было разбрызгано по полу возле телефона. А телефон висел на рычаге». Эдвард молодец, его хорошо отрепетировали.
«Что вы сделали дальше?» — спрашивает Уоллес.
«Я очень забеспокоился… запаниковал… и начал осматриваться. Я вышел в коридор и увидел, что выход в переулок находится прямо здесь. Я пошёл туда и… и… увидел её».
Эдвард делает вид, будто пытается сдержать эмоции, переживая произошедшее. «Это был самый ужасный момент в моей жизни».
Уоллес дает ему несколько секунд, чтобы прийти в себя; я могу использовать это время, чтобы справиться с тошнотой.
«Что произошло дальше?»
«Ну, я подошёл к ней… Я потрогал её, чтобы проверить, дышит ли она, но она не дышала. Тогда я вернулся в бар и позвонил 911, а потом позвонил отцу. Потом я рассказал бармену, и мы просто ждали, пока все соберутся».
Уоллес передаёт Эдварда мне. Я не хочу слишком много с ним делать, потому что мне придётся вызывать его во время выступления защиты. Я просто хочу посеять сомнения у присяжных и, возможно, развеять представление об Эдварде как о скорбящем почти вдовце.
Я начинаю с его отношений с Дениз.
«Мистер Маркхэм, как зовут отца Дениз МакГрегор?»
Он удивлён вопросом. «Я… я не помню».
«А как насчет имени ее матери?»
«Не знаю… давно это было. Кажется, её родители жили не здесь».
«Вы видели их после похорон?»
«Нет, я так не думаю».
«Вы видели их
«Нет, я была очень расстроена, под воздействием успокоительного… Я чувствовала себя виноватой с тех пор, что не пошла, но я была не в том состоянии…»
«Вы не были на похоронах Дениз МакГрегор?» Я в таком шоке, что вы могли бы меня сбить с ног юридической агитацией.
«Нет, я же тебе только что сказал, я...»
Я перебил его: «Вы знаете, над чем работала Дениз перед смертью?»
«Нет. Я знаю, что это была история».
«Да, мистер Маркхэм, именно это она и писала. Рассказы», — мой голос полон презрения. «Но вы не знаете, над каким из них она работала?»
"Нет."
«Есть ли у вас любимый рассказ, который она когда-либо написала?»
«Не совсем. Она была потрясающим писателем. Все её произведения были великолепны, но она не очень-то о них распространялась».
«Расскажите нам какую-нибудь из ее историй».
Эдвард выглядит потрясённым, поэтому Уоллес возражает. «Это ни к чему хоть отдалённо не относится».
«Ваша честь, — отвечаю я, — мистер Уоллес разыграл для свидетеля целую мыльную оперу о том, насколько они с жертвой были близки, и как он собирался сделать ей предложение. Полагаю, он назвал их отношения напряжёнными. Если это имело значение, то, безусловно, мои доводы о том, что это чушь, не менее важны».
«Мы
Хэтчет увещевает Эдварда: «Свидетель будет говорить только для того, чтобы ответить на вопросы адвокатов».
Эдвард смирился. «Да, сэр. Извините».
«Давайте пойдем дальше, мистер Карпентер», — говорит Хэтчет.
«Да, Ваша честь». Я ещё немного поразвлекался с этим разделом допроса, а затем перешёл к ночи убийства.
«Было ли много крови возле ее тела, когда вы ее нашли?»
«Да, это было везде».
«А когда вы прикоснулись к ее коже, она была холодной?»
«Нет, не совсем. Но я чувствовал, что это ужасно… что она мертва. Она не дышала».
«Откуда вы знаете, что она не дышит?» — спрашиваю я.
«Я положил руку ей на грудь… вот здесь». Он кладёт руку себе на грудину, чтобы продемонстрировать. «Она вообще не двигалась».
Я киваю и подхожу к столу защиты. Кевин протягивает мне листок бумаги, который я передаю секретарю суда. Я представляю его как доказательство защиты и передаю копию Эдварду.
«Мистер Маркхэм, это полицейский отчёт о событиях ночи убийства. Можете ли вы прочитать присяжным вслух второй абзац снизу?»
Эдвард находит нужный абзац и начинает читать. «Одежда Маркхэма, включая рубашку, свитер, брюки, обувь и носки, была осмотрена и не содержала никаких следов крови».
«Спасибо», — говорю я. «Не могли бы вы рассказать присяжным, как вам удалось пройти по лужам крови, окружавшим жертву, а затем коснуться её кожи и груди, не испачкавшись при этом её кровью?»
На его лице промелькнуло беспокойство, что странно, ведь то же самое отсутствие крови, которое ставит под сомнение его достоверность, даёт ему неопровержимое доказательство того, что он сам не убийца. Он никак не мог зарезать Дениз таким образом, чтобы на нём не было крови.
«Не знаю… Наверное, я просто был очень осторожен. Я всегда был очень брезглив к крови, поэтому, наверное, и избегал её. Всё происходило так быстро».
«Что происходило быстро?»
«Знаете, я нашла тело, позвонила в полицию и отцу... это было похоже на сон».
Я киваю, словно он только что всё прояснил. «Сон, в котором ты не пачкаешь одежду».
«Возражение».
«Устойчивый».
«Вопросов больше нет, Ваша честь», — говорю я. «Но защита оставляет за собой право вызвать этого главного свидетеля по нашему делу».
Судя по выражению лица Эдварда, я не думаю, что он с нетерпением ждет отзыва.
Бетти Энтони живёт в маленькой квартире с садом в Линдхерсте. В комплексе, наверное, пятьсот квартир, и если какая-то из них отличается от других, то это очень незначительная разница. Поскольку у меня есть только адрес, а не номер квартиры, я понятия не имею, в какой именно квартире она живёт.
Я останавливаю пятерых или шестерых её соседей, никто из которых о ней не слышал. Мне приходится идти в офис аренды, где я жду, пока одинокий агент будет расхваливать пожилой паре преимущества трамвая, который идёт прямо от жилого комплекса до супермаркета. Это определённо подходящее
Наконец, агент находит номер квартиры Бетти, и я иду туда. Бетти, очевидно, с любовью и заботой ухаживает за своим маленьким кусочком земли; перед домом разбит небольшой цветник, который выглядит очень ухоженным. Бетти нет дома, и я пытаюсь решить, стоит ли ждать, когда наконец-то появится возможность. Её соседка возвращается домой и говорит мне, что Бетти всё ещё работает в универмаге «Карлтон», где продаёт нижнее бельё.
Отдел нижнего белья находится на третьем этаже Carlton's и явно не предназначен для мужчин. Покупательницы смотрят на меня как на инопланетянина, а некоторые снисходительно улыбаются: «Какая прелесть, он жене что-то покупает».
Первое, что я замечаю, — это манекены в лёгких, но сексуальных бюстгальтерах и трусиках. Они невероятно стройные; будь я женщиной, которая следит за своей фигурой, я бы выкинула все книги о диетах и узнала, чем кормят этих манекенов.
Не могу говорить за других мужчин, но для меня самое сложное в таких ситуациях — разобраться, кто работает в магазине, а кто нет. Покупатели и продавцы выглядят абсолютно одинаково. Я пробую связаться с тремя людьми, прежде чем нахожусь с настоящей продавщицей. Спрашиваю её, может ли она мне помочь.
«Если только вы не хотите что-нибудь примерить».
Полагаю, она уже шутила так с последними пятьюстами мужчинами, которых встретила в этом отделе, поэтому я улыбаюсь почти одобрительной улыбкой и спрашиваю, не знает ли она, где Бетти Энтони. Она знает.
«Бетти! Клиент!»
Бетти стоит у кассы, заканчивает покупку, и жестом показывает, что подойдёт через минуту. Я киваю, что подожду, и через несколько минут она подходит. Ей чуть за шестьдесят, у неё приятное лицо и слегка усталая улыбка. Она хотела бы встать с постели, и она этого заслуживает.
«Могу ли я вам помочь?» — спрашивает она.
«Я хотел бы поговорить с вами о вашем муже».
Она напрягается точно так же, как Уолли, когда я упомянул Дениз. Видимо, это моя миссия — ездить по штату и бередить старые раны у людей, которые заслуживают лучшего.
Наконец она медленно кивает, как человек, который ждал этого визита и одновременно боялся его. Я инстинктивно чувствую, что если выясню причину, то узнаю всё.
Бетти соглашается выпить со мной чашечку кофе, и я жду тридцать пять минут, пока она закончит свою смену. Мы идём в небольшую закусочную на той стороне улицы, где на столиках стоят маленькие музыкальные автоматы, которые никогда не работают. Я говорю ей, что представляю интересы Вилли Миллера, и наблюдаю за её реакцией.
Ничего подобного. Она понятия не имеет, кто такой Уилли Миллер, и не может представить, какое отношение к нему может иметь её муж. Это плохие новости.
Я рассказываю ей о фотографии и о своих подозрениях, что в ней есть что-то такое, что изменило очень много жизней, возможно, включая и жизнь Майка.
Она говорит мне: «У Майка было много друзей. Он был из тех людей, к которым люди, естественно, испытывали симпатию».
Затем я говорю ей, что женщину, в убийстве которой обвиняют Вилли, зовут Дениз МакГрегор, и мне кажется, я вижу в ее глазах проблеск страха, который она быстро скрывает.
Она отвечает: «Майк был замечательным человеком, прекрасным мужем и отцом. Он любил свою работу».
Подобные банальности меня не устроят; я знаю, что должен каким-то образом пробить эту броню. «Послушайте, я защищаю человека, которому грозит жизнь. Думаю, у вас есть информация, которая может мне помочь, а может, и нет. Единственный способ узнать наверняка — это говорить прямо».
Она понимающе кивает, но, кажется, съеживается в предвкушении. Это будет невесело.
«Почему ваш муж покончил с собой?»
На мгновение мне кажется, что она сейчас заплачет, но когда она отвечает, ее голос ясен и силен.
«Он был очень несчастным человеком. Его действительно преследовали призраки».
«Чем?»
«Я очень любила своего мужа, — уклоняется она от прямого ответа, — но я не могла ему по-настоящему помочь, по крайней мере, не так, как ему было нужно. И теперь у меня осталась только его память, и я не собираюсь её уничтожать. Ни ради вас, ни ради вашего клиента, ни ради кого-либо ещё».
Сидя напротив меня за этим столом, я нахожу ответ. Я чувствую его, я знаю его. Я должен добиться его, даже если это означает изводить женщину, которая явно страдает.
«Что-то произошло очень давно, и, я думаю, Майк был к этому причастен. Но что бы это ни было, оно уже позади. Этого не изменить. Мой клиент не должен отдавать жизнь, чтобы защитить тайну».
«Я ничем не могу вам помочь», — говорит она.
«Ты мне
Она задумывается на несколько мгновений, словно обдумывая мои слова. Затем её взгляд становится холодным, и она замолкает, словно кто-то щёлкнул выключателем. Окно возможностей закрылось, и я задаюсь вопросом, мог ли я что-то сделать, чтобы оно осталось открытым. Не думаю; думаю, это решение было принято давно.
«Я не собираюсь с тобой спорить, — говорит она. — Здесь ты не получишь того, чего хочешь».
Последняя попытка. «Послушай, я знаю, ты хочешь защитить память своего мужа… его репутацию. Поверь, я хочу сделать то же самое для своего отца. Но на кону жизнь человека. Мне нужно знать правду».
Я потеряла её. Она встаёт и готовится уйти. «Правда в том, что я любила своего мужа». Она говорит это с грустью, понимая, что её любви оказалось недостаточно.
Она уходит из закусочной. Пожалуй, я оплачу счёт.
Следующий день посвящён ДНК, и Уоллес вызывает доктора Хиллари Д’Антони, учёного из лаборатории, где проводились исследования. Она подробно, но лаконично объясняет процедуру, а затем переходит к результатам анализов кожи и крови из-под ногтей Дениз.
«Доктор Д’Антони, — спрашивает Уоллес, — какова математическая вероятность того, что кожа под ногтями жертвы принадлежала подсудимому Уильяму Миллеру?»
«Вероятность того, что это не так, составляет один к пяти с половиной миллиардам».
«А какова математическая вероятность того, что кровь под ногтями жертвы принадлежала подсудимому Уильяму Миллеру?»
«Вероятность того, что это не так, составляет один к шести с четвертью миллиарда».
Мой перекрёстный допрос сосредоточен в основном не на научных аспектах, а на методах сбора данных. Мне удалось убедить доктора Д’Антони согласиться с принципом «мусор на входе — мусор на выходе». Другими словами, результаты, которые может получить её лаборатория, зависят только от качества отправляемых образцов. Моя проблема в том, что у меня нет законных оснований для оспаривания образцов, и если среди присяжных есть хоть один умник, они это поймут. Кроме того, я собираюсь оспорить вещественные доказательства позже, в другом контексте.
«Доктор Д’Антони, — говорю я, — вы выдвинули весьма внушительные предположения относительно происхождения материала под ногтями подсудимого. Примерно один к шести миллиардам».
"Да."
«Вы уверены, что кровь и кожа действительно принадлежали подсудимому, не так ли?»
«Да, я прав. Результаты тестов весьма убедительны».
«Есть ли в этих тестах что-либо, что позволяет вам полагать, что обвиняемого не подставили?»
«Я не понимаю вопроса».
«Прошу прощения. Если бы я предположил, что обвиняемого подставили, и что протестированный вами материал был подброшен до того, как был отправлен вам, есть ли в ваших тестах хоть что-то, что опровергло бы мою правоту?»
«Нет. Мы проверяем предоставленный нам материал».
"Спасибо."
Следующий свидетель Уоллеса — лейтенант Пит Стэнтон. Я не жду этого с нетерпением. Пит — опытный, отличный свидетель, и то, что он скажет, будет крайне негативно для Вилли. Моя задача — попытаться разнести его в пух и прах, чего мне не хочется делать с другом. Хуже было бы только не разнести его в пух и прах.
Уоллес знакомит Пита с основами, начиная с его положения в отделе на момент убийства. Его цель — показать его стремительный рост, подтвердив его способности.
«Я был детективом второго класса».
«И с тех пор вас повысили?»
Пит кивает. «Трижды. Сначала был третьим детективом, потом четвёртым, а два года назад стал лейтенантом».
«Поздравляю», — говорит Уоллес.
«Протестую», — говорю я. «Мистер Уоллес принёс торт, чтобы мы могли задуть свечи и отпраздновать повышение свидетеля? Может, споём «Ведь он чертовски хороший детектив»?»
«Карьерный путь лейтенанта Стэнтона имеет отношение к его авторитету», — говорит Уоллес.
Я качаю головой. «Он здесь не для собеседования. Он представляет доказательства своего расследования».
«Постоянно», — говорит Хэтчет. «Давайте двигаться дальше».
Вскоре Уоллес доходит до сути своих показаний, которая касается орудия убийства.
«Где был найден нож, лейтенант Стэнтон?»
«Из мусорного бака примерно в трёх кварталах от бара. Он был в переулке за рестораном Ричи на Маркет-стрит», — отвечает Пит.
«Ты знаешь, чей это был нож?»
Пит кивает. «Это был один из комплектов из бара, где произошло убийство, и о пропаже которого впоследствии заявил бармен».
«А этот нож… что на нем нашли?»
«Кровь жертвы, Дениз МакГрегор. И точное совпадение отпечатков пальцев с отпечатками пальцев обвиняемого, Уилли Миллера».
Уоллес задаёт ему ещё несколько вопросов, но ущерб уже нанесён. Если я не смогу его исправить, то ничто последующее не поможет. Я встаю лицом к лицу с Питом, который вцепляется в него так, будто пытается забить гол.
«Доброе утро, лейтенант Стэнтон».
«Доброе утро, мистер Карпентер».
На этом и заканчиваются приятные моменты этого перекрёстного допроса. Отныне никаких ограничений.
«Как так получилось, что вы сосредоточились на Уилли Миллере как на подозреваемом?»
Его опознала очевидица, которая видела, как он стоял над телом, прежде чем убежать. Её зовут Кэти Перл.
«Эта очевидица, Кэти Перл, сказала ли она вам: «Я видела Вилли Миллера»?»
«Нет. Она не знала его имени. Она описала его, и бармен сказал нам, что оно очень похоже на имя подсудимого».
«То есть в этот момент он стал вашим главным подозреваемым?»
«Разумеется, это было на самом раннем этапе расследования, но он стал тем, кого мы хотели найти и допросить».
«И где вы его нашли?» — спрашиваю я.
«Он лежал в дверном проеме примерно в двух кварталах от места происшествия».
«Он сопротивлялся, когда вы его задержали?»
«Нет, он был недееспособен из-за алкоголя».
«Значит, он встал, пошел к машине, а вы отвезли его на станцию?»
«Нет, как я уже сказал, он был недееспособен из-за алкоголя и не мог ходить. Мы вызвали скорую, и его на носилках отвезли в больницу».
Я в недоумении. «Значит, он убежал с места преступления, но не смог дойти до машины?»
«Прошел примерно час, так что за это время у него было время выпить еще немного алкоголя».
«Вы нашли пустую бутылку?»
«Там было много пустых бутылок».
«А есть ли на ком-нибудь слюна Вилли?»
«Мы их не искали и не проверяли. Алкоголь, очевидно, был в его организме; выяснять, из какой бутылки он пил, было бесполезно».
«Лейтенант, когда вам поручают такое дело, вы же выдвигаете теории, не так ли? Вы пытаетесь воссоздать, хотя бы в уме, что произошло?»
«У меня есть теории, но сначала я иду туда, куда ведут меня доказательства. Мои теории вытекают из доказательств».
«Хорошо. Давайте обсудим эти улики. Начнём с ножа. Вы показали, что он был из набора ножей в баре, где произошло убийство, и где Уилли Миллер работал официантом. Это верно?»
"Да, это."
«Откуда именно вы это знаете?»
Пит теряет терпение. «Он был точно такой же, как те, что были в баре, но одного не хватало».
Я киваю, как будто это имеет смысл. Затем я говорю Хэтчету, что у судебного пристава есть два пакета, которые я ему передал, и которые я хотел бы использовать в качестве доказательства. Хэтчет подозревает, но разрешает, и пристав отдаёт мне пакеты.
Я открываю один из пакетов и достаю нож. Спрашиваю, можно ли передать его свидетелю. Хэтчет разрешает.
«Детектив, нож, который вы держите, — один из тех, что сейчас используются в баре, где произошло убийство. Не могли бы вы его осмотреть?»
Пит смотрит на нож, всё время настороженно поглядывая на меня. Затем я открываю другую упаковку и достаю ещё шесть ножей, все, по-видимому, идентичные первому, и тоже показываю их Питу.
«Один из этих шести ножей из того же набора, что и первый, и также использовался в баре. Пожалуйста, сообщите присяжным, какой именно».
Пит, конечно, не может, и он вынужден это признать.
«То есть, — спрашиваю я, — тот факт, что один нож кажется идентичным другому, не означает, что они из одного и того же ресторана?»
«Не обязательно, но это определенно увеличивает шансы, особенно если один из них отсутствует».
Я двигаюсь дальше. «Вы показали, что нашли нож, откуда бы он ни взялся, в трёх кварталах от бара, где он лежал в мусорном баке».
«Это верно».
«Итак, позвольте мне прояснить ситуацию», — говорю я. «Раз уж вы только что заявили присяжным, что ваши теории основаны на доказательствах, вы придерживаетесь теории, что Вилли Миллер взял нож с работы, убил им женщину, а потом не стёр ни её кровь, ни свои отпечатки пальцев?»
"Да."
«Редко бывает, чтобы убийцы были настолько глупы, не правда ли?»
«Чтобы убить кого-то, не обязательно быть выпускником колледжа».
«Спасибо, что сообщили об этом присяжным, лейтенант. Уверен, они понятия не имели». Извини, Пит, но мне помогает, если ты выглядишь высокомерным и не склонным к сотрудничеству.
Он смотрит на меня, но я продолжаю его утомлять. «Ну, лейтенант, вы признаете, что для того, чтобы все это сделать, нужно было обладать как глупостью, так и плохо развитым инстинктом самосохранения?»
Уоллес вмешивается: «Возражаю. Свидетель не психолог».
Хэтчет говорит: «Отклонено. Вы можете ответить на вопрос».
У Пита есть готовый ответ: «Когда люди пьяны, они часто склонны быть беспечными. И, как я уже сказал, он был очень, очень пьян. Он никак не мог мыслить ясно».
Я киваю, словно он только что всё мне прояснил. «Точно. Он был пьян. Так пьян, что смог убежать с места преступления, но не дойти до машины. Так пьян, что не мог ясно мыслить, чтобы стереть отпечатки, но достаточно трезв, чтобы принять осознанное решение спрятать нож в трёх кварталах отсюда».
Я вижу вспышку беспокойства в глазах Пита; он не был к этому готов.
«Убийства и убийцы не всегда логичны».
«Вы абсолютно правы, лейтенант. Иногда вещи не такие, какими кажутся».
Он злится. «Я этого не говорил».
«Я и не ожидал этого. Твоя задача — оправдать свои действия в этом деле, как бы бессмысленно это ни было».
Уоллес возражает, а Хэтчет поддерживает, приказывая присяжным не обращать на это внимания.
«Кстати, лейтенант, как вам удалось найти нож?»
«Поступил звонок в 911. Кто-то сообщил, что нашёл нож со следами крови».
"Кто-нибудь?"
Питу становится всё более неловко. «Мужчина. Он не назвал своего имени».
Мой тон становится всё более насмешливым, и я всё чаще смотрю в глаза присяжным, особенно тем двум, которых выбрал Кевин. Я пытаюсь привлечь их на свою сторону, чтобы мы вместе могли усомниться в достоверности слов Пита.
«Понятно. Кто-то, не назвавший своего имени, позвонил и сказал, что нашёл окровавленный нож, роясь среди ночи в мусорном баке».
«Такое случается».
«Похоже, да», — говорю я. «Этот человек-металлоискатель прикасался к ножу? На нём были обнаружены его собственные отпечатки пальцев?»
«Нет. Других отпечатков не обнаружено».
Я, кажется, удивлён, хотя и знал, что он ответит. «Итак, кто-то рылся в мусоре и увидел нож, на котором была кровь… Кстати, вы бы сказали, что это очень необычно для ножа для стейка, на котором была кровь?»
«Не человеческая кровь».
«Провел ли этот таинственный кто-то тест ДНК, пока он был в мусорке?»
«Возражение».
«Устойчивый».
«Как вы думаете, среднестатистический человек, проводящий вечера, роясь в мусорных баках, сможет отличить человеческую кровь от крови стейка? В темноте?»
«Возражение. Свидетель не мог знать, насколько осведомлены другие люди».
«Устойчивый».
Я высказал свою точку зрения. «Но этот аноним был достаточно умен, чтобы не прикасаться к ножу, верно?»
«Других отпечатков не было».
«Значит, этот человек не собирался брать что-то из мусорного бака. Он просто хотел убедиться, что всё в порядке. Может быть, проводил инвентаризацию?»
«Я не знаю, каковы были его намерения».
«Вам что-нибудь из этого кажется необычным, лейтенант?»
«Необычно, но не невозможно».
«А вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы подвергнуть это сомнению?»
«Я все подвергаю сомнению».
Я зашел на этом пути так далеко, как только мог, поэтому мне придется свернуть.
«Тогда позвольте мне задать вам гипотетический вопрос. Предположим, это подстава?»
«Возражаю», — эти слова Уоллеса становятся постоянными.
«Отменено».
Я продолжаю: «Просто ради рассуждения предположим, что это была подстава. Допустим, кто-то хотел, чтобы вы арестовали Уилли Миллера. В таком контексте разве все эти «необычные» вещи не имели бы смысла?»
"Нет."
«Нет?» — недоверчиво отвечаю я. «Неужели это действительно «нет», или просто если бы это оказалось подставой, то всё ваше расследование было бы бездарной шуткой? Что вы способствовали тому, что Вилли Миллер провёл семь лет в тюрьме за преступление, которого не совершал?»
«Возражение».
«Подтверждено. Присяжные не примут во внимание. Мистер Карпентер, если я ещё раз услышу подобную речь, вас обвинят в неуважении к суду, преступлении, которое вы действительно совершили».
Я извиняюсь и продолжаю, не желая терять темп. «Разве вы не нашли Уилли Миллера и не сказали: дело закрыто, давайте займёмся следующим?»
«Нет», — твердо говорит он, — «это не так».
«Разве это не правда, что вы видели все эти подсказки, разложенные перед вами, и следовали им, как вас и запрограммировали?»
Хэтчет как раз поддерживает возражения Уоллеса, пока я кричу на Пита, и он говорит Питу не отвечать. Он также отчитывает меня за то, что я ему надоедаю, только не так многословно.
«Больше вопросов нет».
Уоллес задаёт Питу несколько вопросов, чтобы реабилитировать его, а он всё это время смотрит на меня. Моя дружба с лейтенантом Питом Стэнтоном только что пошатнулась. Мне не нравится, что я выставляю его в плохом свете, но это то, чем я зарабатываю на жизнь.
Я назначаю Лори и Кевину вечернюю встречу в офисе на семь часов, но к моему приходу там только Кевин. Я привык доверять его интуиции и суждениям. Он считает, что сегодня я хорошо справился с Питом, но понимает, в чём наша проблема. У Уоллеса гора улик: нож, кожа, кровь, показания очевидца
Завтра Уоллес вызовет на свидетельские показания своего эксперта-криминалиста, а мы с Кевином приступим к планированию нашего перекрестного допроса.
Лори приходит необычно поздно, но с очень интересными новостями. Используя свои связи, она выяснила, что Эдвард Маркхэм дважды арестовывался за избиение женщин до убийства Дениз Макгрегор.
Не менее тревожен тот факт, что, хотя записи об этих нападениях впоследствии были удалены, мой отец должен был знать о них ещё тогда, когда вёл дело против Уилли Миллера. Однако нет никаких доказательств того, что он когда-либо предпринимал какие-либо действия. Считал ли он это неважным или же отдавал долг своему предполагаемому другу Виктору Маркхему, который, возможно, заплатил ему два миллиона долларов? Но как Маркхем мог предвидеть судебный процесс по делу об убийстве, который должен был состояться только через тридцать лет после выплаты?
Лори спрашивает, можем ли мы использовать аресты в суде, и Кевин справедливо указывает, что нет, поскольку Хэтчет никогда бы их не допустил. Закон ясен: предыдущие нарушения, даже если они были доказаны, должны быть практически полностью сопоставимы с правонарушением, являющимся предметом судебного разбирательства. В данном случае это не так.
«Жаль, — говорит Лори. — Этот ублюдок мог бы сделать это сам».
Я невольно задумался. «Я думал, ты уверен, что это сделал Вилли Миллер».
«Был. А теперь нет».
Это большая уступка для Лори, но я не собираюсь ею командовать.
Около десяти часов Кевин уходит, а Лори остаётся ещё немного, пока я заканчиваю подготовку к завтрашнему судебному заседанию. Когда она уже собирается уходить, она подходит ко мне и говорит: «Ты молодец, Энди. Никто не смог бы сделать лучше».
Я качаю головой. «Знаешь, — говорю я, — мой отец сказал, что я не смогу победить. Думаю, он был прав».
«Он тебя поддразнивал, и он ошибался. Спокойной ночи, Энди».
«Спокойной ночи, Лори».
Мы просто стоим, примерно в футе друг от друга. Мы оба понимаем, что опасно близки к поцелую, но через несколько секунд этот момент проходит. Она уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями.
Когда я был женат, или, по крайней мере, до нашего расставания, я и близко не подходил к тому, чтобы целовать других женщин. Звучит банально, но я редко думал о других женщинах, настолько святость брачных уз была укоренена во мне. Теперь всё изменилось, и не думаю, что это изменится в ближайшее время. Мне остаётся только понять, что это говорит о моём браке и обо мне.
Я разберусь после суда.
НИКОЛЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО С ОЧЕНЬ ПОНИМАЕТ, что происходит в суде, и как он влияет на наше общение. Она ждёт моего возвращения домой вечером и каждое утро встаёт, чтобы посмотреть, как я готовлю завтрак. Она говорит о том, как мы уедем куда-нибудь после суда; может быть, в роскошный отель на Виргинских островах, где мы провели медовый месяц. Это было в другой жизни, в то время и в том месте, с которыми у меня больше нет никакой связи. Я отчаянно жалею, что не смогу.
Мне удалось отложить романтически-эмоциональную сторону своей жизни, пока я разбираюсь с делом Миллера, но я знаю, что она где-то там, в тёмных уголках моего сознания, ждёт, когда же она меня разозлит. Я всегда считал, что главная составляющая любви — это желание и потребность делиться с любимым человеком всем, что у него есть, как хорошим, так и плохим. С Николь я этого не чувствую.
В глубине души я понимаю, что мы с Николь никогда не сможем вернуть то, что у нас было, или то, что казалось, было. Я всё надеюсь, что это изменится, но мне кажется, что этого никогда не произойдёт. Не думаю, что причина в присутствии Лори. Она не стоит между мной и Николь.
К счастью, у меня не так много времени, чтобы мучиться над этими вопросами. Вся наша команда работает по восемнадцать часов в день, и адреналин заставляет нас с энтузиазмом начинать каждое судебное заседание в девять утра. Ещё одна причина, по которой я могу приходить вовремя, заключается в том, что я больше даже не прохожу мимо газетного киоска по дороге в суд; он закрыт и служит символом моего унижения. Сегодня я даже прихожу на несколько минут раньше и использую это время, чтобы подготовиться к следующему свидетелю, эксперту-криминалисту Майклу Кэссиди.
Как сказал бы Генри Хиггинс, Кэссиди «источает самодовольство каждой порой, пока он, размазываясь по полу, скользит». Я считаю его крайне напыщенным и неприятным человеком, и надеюсь, что присяжные отреагируют так же. Его цель – дать показания о веществе, найденном под ногтями Дениз Макгрегор, а также о царапинах на теле Вилли, которые, очевидно, оставили эти ногти. У Уоллеса здесь много боеприпасов, и он не оставляет ни одного неразорвавшегося снаряда.
На большом плакате изображен цветной снимок ошеломлённого и поцарапанного Уилли Миллера, сделанный вскоре после ареста. Он выглядел бы ещё более виновным, только если бы держал табличку с надписью «Я сделал это».
Уоллес расспрашивает Кэссиди о фотографии, а у Кэссиди в руках деревянная указка, такая, какую учителя использовали в классах до того, как появился Интернет.
Уоллес спрашивает: «Где были царапины?»
Конечно, Стиви Уандер мог бы указать на царапины на фотографии, но Кэссиди делает это так, как будто присяжным действительно нужна его помощь, чтобы их увидеть.
«Они находятся здесь и здесь, на левой и правой щеках лица подсудимого».
Затем Уоллесу потребовалось около тридцати вопросов, чтобы получить информацию, которую он мог бы получить за два. Кровь и кожа под ногтями Дениз Макгрегор принадлежали не только Уилли Миллеру, но и, как установил Кэссиди, царапины на лице Уилли были оставлены теми же ногтями.
Уоллес передаёт показания мне. Если я не смогу заставить присяжных усомниться в Кэссиди, игра окончена.
«Мистер Кэссиди, какие еще посторонние материалы, помимо крови и кожи Вилли Миллера, вы обнаружили под ногтями жертвы?»
«Что ты имеешь в виду?» — спрашивает он.
«Какую часть вопроса вы не поняли?»
Уоллес возражает, что я спорю и придираюсь. Да, я прав. Хэтчет поддерживает возражение. Я перефразирую вопрос, и Кэссиди отвечает.
«Мы больше ничего не нашли».
Я изображаю удивление. «Насколько вам известно, был ли Вилли Миллер голым, когда его арестовали?»
«Меня там не было, но я думаю, что он был полностью одет».
«Есть ли основания полагать, что он был голым, когда совершил преступление?»
«Насколько мне известно, нет».
Я вмешался. «А царапины были где-нибудь еще, кроме лица?»
«Нет, это были единственные царапины. Но на каждой руке были следы от игл».
Медицинское обследование Вилли выявило следы от уколов на обеих руках, но, поскольку анализ крови не выявил в его организме никаких наркотиков, обвинение не смогло выдвинуть это на прямой допрос. Уоллес слегка улыбается, предполагая, что я неумело открыл дверь, через которую эта информация попала к присяжным.
«Да, следы от уколов, мы обязательно о них ещё услышим», — говорю я. «А во что был одет подсудимый, когда его арестовали?»
«Возражаю», — говорит Уоллес. «Ответ уже есть в протоколе. Его рубашка и джинсы
Хэтчет поддерживает возражение, и я любезно кланяюсь Уоллесу. «Спасибо. Так сложно уследить за всеми этими неопровержимыми доказательствами».
Я спрашиваю Кэссиди: «Его рубашка была из хлопка, не так ли?»
"Да."
«Но под ее ногтями не было следов ваты?»
"Нет."
«То есть она старалась трахнуть только его лицо?»
«На самом деле она поцарапала только его лицо», — говорит он.
«Я не могу точно сказать, что именно она искала, меня там не было».
«Нет. Я тоже. Можно мне твою указку? Она просто прелесть».
Ему хотелось бы ударить меня им по голове, но вместо этого он неохотно отдает его мне, и я подхожу к большой фотографии Вилли во всей его поцарапанной красе.
«Кстати, вы нашли линейку возле тела?»
«Линейка?»
«Ты же знаешь, что такое линейка? Она похожа на эту указку, только меньше, площе и прямее».
Уоллес возражает, а Хэтчет делает мне замечание: все как обычно.
«Меня озадачивает», — говорю я, — «то, что я лично не могу провести прямую линию, а жертва умудрилась поцарапать две из них».
Я указываю на царапины на каждой щеке, которые на самом деле почти идеально прямые и перпендикулярны земле.
«Для этого нет стандартных схем. Каждый случай уникален». Он становится всё более самодовольным. Пора его десамгитировать.
«Никакой закономерности? Разве само существование какой-либо закономерности не является ненормальным по определению?»
«Я не понимаю, что вы имеете в виду».
«Тогда позвольте мне объяснить вам, доктор», — рычу я. «Вот женщина, которую избивает и закалывает насмерть пьяный мужчина, который, должно быть, и сам по себе довольно неуравновешен. Поэтому она вырывается, отчаянно пытаясь защититься, пытаясь не дать ножу вонзиться в неё, пытаясь удержать его другую руку от удара…»
«Протестую!» — кричит Уоллес. «Есть ли в этой речи хоть один вопрос?»
«Устойчивый».
Я продвигаюсь вперёд. «Ладно, вот несколько вопросов. Почему она не трогала его одежду? Почему она не трогала эти руки? Почему, в панике, она решила оставить две идеально ровные царапины на каждой стороне его лица?»
Самодовольство исчезло. «Не могу сказать точно, но возможно...»
Я перебиваю его. «Возможно, кто-то держал её за руки после её смерти и царапал лицо Уилли Миллера, когда тот был слишком пьян, чтобы даже заметить это».
Уоллес снова встаёт. «Возражаю, Ваша честь. Должны ли мы продолжать слушать бред мистера Карпентера о его визитах в Страну Фантазий?»
Я поворачиваюсь и обращаюсь напрямую к Уоллесу, за что Хэтчет меня и накажет. «Если я в Стране Фантазии, тебе стоит туда съездить. Здесь, кажется, всё кажется более логичным».
После окончания суда я остаюсь наедине с Уоллесом в мужском туалете. Мы обмениваемся типичными для писсуара светскими беседами, а затем я задаю ему вопрос, который давно вертелся у меня в голове.
«Ричард, вы были в офисе в то время... почему мой отец подал в суд на Вилли Миллера?»
«Да ладно, Энди. Не верь своим речам. Тут гора доказательств».
«Нет», — говорю я. «В смысле, почему он сам вёл процесс? Он тогда уже был окружным прокурором и почти никогда не появлялся в зале суда».
Ричард на мгновение задумался. «Не знаю; помню, что и сам тогда об этом думал. Но он был непреклонен. Может быть, потому что это было дело, караемое смертной казнью. Может быть, учитывая участие Маркхэма, твой отец хотел взять на себя все политические удары, которые могли бы последовать, если бы процесс прошёл неудачно».
Я киваю. «Может быть».
Уоллес застегивается, прощается и оставляет меня обдумывать все остальные возможные варианты.
В «Топоре» объявляют перерыв, и я возвращаюсь в офис. Николь позвонила и оставила сообщение, напомнив мне о моём обещании посетить поместье Филипа после вечерней встречи в офисе. Он устраивает сбор средств для местного кандидата в Конгресс, за которого я бы не голосовал, даже если бы он был соперником Муаммара Каддафи.
Мы собираемся на наше вечернее заседание рано утром, в пять часов, главным образом для обсуждения завтрашнего перекрестного допроса очевидца Кэти Перл.
Лори не придет на встречу; она ушла к Бетти Энтони, чтобы попытаться сделать то, что не удалось мне — заставить ее рассказать о ее покойном муже Майке.
Мы с Кевином обсуждаем, как я буду вести себя во время завтрашнего выступления Кэти Перл, и считаем, что можем действовать достаточно эффективно. Самое захватывающее, нервирующее и опасное в перекрёстном допросе заключается в том, что невозможно точно предсказать, как он пройдёт. Между всеми участниками процесса в зале суда возникают приливы и отливы, которые могут увести ситуацию в разные стороны.
Адвокат, выполняющий навес, больше всего похож на разыгрывающего защитника в баскетбольном матче. Его задача — задавать темп, пытаться диктовать ход игры. Но, как и в баскетболе, адвокат не может определить, какую тактику и какую защиту будет использовать другая команда.
Самое главное, в отличие от баскетбола, здесь не серия из четырёх побед из семи; в течение двух дней не будет ни одной игры. Перекрёстный допрос свидетеля проводится один раз, и обычно победитель получает всё. Это может быть страшнее, чем туннель Линкольна.
Кевин в последнее время немного подавлен; его энтузиазм, похоже, угас, несмотря на то, что нам удалось добиться определённого успеха в опровержении свидетелей. Я спрашиваю его об этом, и он признаётся, что его терзает совесть. Короче говоря, он считает, что Уилли Миллер, вероятно, виновен, и, хотя он хочет нашей победы, Кевин опасается, что мы можем спровоцировать освобождение жестокого убийцы.
«Итак, — спрашиваю я его, — ты считаешь, что мы можем быть лучше прокуроров?»
Он отвечает: «Я думаю, вы, возможно, лучший адвокат, которого я когда-либо видел».
Я мог бы говорить об этом часами, но стараюсь сосредоточиться на Кевине. Он переживает из-за этого, и, возможно, я смогу ему помочь. Он считает, что я настолько хорош, что могу вынести ошибочный вердикт.
«А что, если бы мы не представляли его интересы?» — спрашиваю я.
«А потом он наймет кого-то другого».
«А что, — спрашиваю я, — если этот кто-то был лучше нас? Или даже не так хорош, как Уоллес? Разве не мог бы столь же легко быть вынесен неверный вердикт?»
Он кивает. «Конечно».
«Я скажу вам, как я это вижу. Для меня правильный или неправильный вердикт не зависит от точного определения виновности или невиновности подсудимого. Я считаю, что вердикт будет правильным, если обе стороны будут хорошо представлены и получат справедливое судебное разбирательство».
«Вы могли бы чувствовать себя иначе, если бы вас осудили ошибочно, — говорит он. — Или если бы кого-то из ваших близких убили, а виновный остался на свободе».
«Может быть, но я бы думал о себе, а не об обществе. Обществу нужна эта система. Слушай, ты отличный адвокат, и если бы у тебя было сто дел, возможно, ты бы оправдал нескольких виновных. Но что, если бы ты не взялся за эти дела? Значительную часть из них заняли бы менее достойные адвокаты, а некоторые невиновные могли бы быть осуждены».
Он улыбается. «Но ни одно из них не будет на моей совести».
«Разве тебе не говорили в юридической школе оставлять совесть в шкафчике?»
Сегодня мы не разрешим его сомнений; они слишком долго его преследовали. Но я надеюсь, что мы сделали шаг. Кевин — отличный юрист и ещё лучший человек.
Я приглашаю Кевина пойти на сбор средств в «Филипс», но он отказывается, так как ему нужно пойти в прачечную и вынуть мелочь из автоматов.
Я еду в поместье Филиппа в Алпайне. У него одиннадцать акров элитной недвижимости в самом дорогом районе Нью-Джерси, с великолепным ландшафтом, огромным бассейном, теннисным кортом, площадкой для гольфа и, хотите верьте, хотите нет, вертолётной площадкой.
Здесь также есть замечательный гостевой дом с тремя спальнями, примерно в ста ярдах от основного дома, который стал бы домом мечты для большинства семей. Филипп называет его «домом Николь», поскольку построил его незадолго до её рождения, в надежде, что она когда-нибудь переедет туда.
На самом деле, когда мы с Николь собирались пожениться, Филипп развернул кампанию, чтобы мы жили в этом гостевом доме. Он справедливо заметил, что он гораздо лучше всего, что мы могли себе позволить, и пообещал, что он достаточно отдельно стоящий, чтобы мы могли уединиться. В конце концов, рассудил он, он и так большую часть времени проводит в Вашингтоне.
Отец предостерегал меня от этого предложения, но мне хватило ума отказаться. Если бы мы переехали в гостевой дом, Филипп полностью бы нами владел.
Вечеринка сегодня вечером пройдёт на открытом воздухе, под звёздами, между гостевым домом и бассейном. Это часть скоординированных усилий Филиппа по активной поддержке других членов его партии. Филипп использовал своё влиятельное положение главы подкомитета по борьбе с преступностью, чтобы привлечь к себе внимание как к возможному кандидату в вице-президенты на следующих выборах, и он зарабатывает политические очки, собирая деньги для своих коллег.
Я прихожу, единственный мужчина во всём заведении, включая персонал, не в смокинге. Николь подходит ко мне, словно не замечая, что я не так одет, поскольку, я уверен, она к этому привыкла. Она берёт меня под руку и ведёт знакомиться с богатыми, полузнаменитыми и влиятельными людьми.
Мы болтаем около часа, и каждая минута невыносимо скучнее предыдущей. Наконец, я больше не могу, поэтому говорю Николь, что мне действительно нужно домой и поспать. Она, кажется, расстроена, но понимает. Меня вдруг осеняет, что ей здесь даже нравится; здесь она чувствует себя в своей стихии. Это пугает.
СВИДЕТЕЛЬНИЦА, КЭТИ ПЕРЛ, С 18 ЛЕТ СТАЛА МАТЬ-ОДИНОЧКОЙ, КОТОРАЯ СУТЬ СУДА. Ей приходится работать до часу ночи в захудалой закусочной. Эта дочь, как с гордостью сообщает Уоллес, только что выиграла стипендию в Корнеллском университете. Кэти – тот человек, которому присяжные верят, и уж точно не тот, кого они хотели бы видеть разоблачённым на суде.
Уоллес проводит ее через всю историю вплоть до того пугающего момента, когда она увидела Вилли Миллера, стоящего над окровавленным телом Дениз МакГрегор.
«Как вы оказались в том переулке той ночью, мисс Перл?»
«Закусочная, где я работаю, находится в соседнем квартале. Я срезаю дорогу с работы через переулок. Это экономит около десяти минут, а в час ночи каждая минута на счету». Все, включая присяжных, усмехаются, слыша этот комментарий. Все, кроме меня.
«Пожалуйста, опишите, что вы видели».
Она продолжает описывать эту сцену в ярких, суровых красках. Она видела Вилли, стоящего над телом, и он тоже её видел, но вместо того, чтобы напасть, убежал. Она благодарит Бога за это каждый день, и особенно за то, что смогла опознать его на опознании на следующий день.
Кэти — очень надежный свидетель, и, судя по реакции присяжных на нее, я не знаю, следует ли мне подвергнуть ее перекрестному допросу или попросить у нее автограф.
«Мисс Перл», — начинаю я, — «было ли для вас необычным срезать путь именно через этот переулок?»
«Нет, я делаю это каждую ночь».
«Каждую ночь? В одно и то же время?»
«Да. Я вышел в час дня и, конечно же, не задержался. Ровно в час я уже был там. Каждый вечер».
«То есть любой, кто наблюдал бы за вашим поведением в течение некоторого времени, знал бы, что вы там будете?»
«Зачем кому-то это нужно? Не думаю, что за мной кто-то следил».
«Понимаю. Но если бы кто-то
Она смотрит на Уоллеса в поисках помощи, но тот ее не ждет.
«Думаю, да».
«Спасибо. Итак, вы показали, что на самом деле не видели, как подсудимый наносил удары ножом Дениз Макгрегор, вы просто видели, как он стоял над её телом. Это верно?»
Кэти кивает чуть резче, радуясь, что с этим можно согласиться. «Верно. Он просто стоял там и смотрел на меня. Почти не двигался».
«Я думаю, что нечто подобное должно было быть очень страшным, особенно в это время ночи».
Ещё один энергичный кивок. «Да, так и было».
«Ты убежал?»
«Ну, нет… не сразу… сначала я не понял, что он стоит над телом. Было темно».
"Темный?"
Она быстро пытается исправить то, что, как она понимает, было неудачным решением. «Не настолько темно, чтобы я не могла видеть».
Я киваю. «Понимаю. Это была такая темнота, что можно было разглядеть лицо, но не тело. Вот такая темнота».
"Хорошо …"
«А потом подсудимый посмотрел на вас. Так ли это?»
«Верно. И он выглядел странно. Вне себя».
«Может быть, пьян?»
«Верно. Да».
«И что он делал с ножом?»
«Я не видела ножа», — говорит она.
Я смотрю на присяжных, чтобы убедиться, что им это так же непонятно, как и мне. Хотя нет, но скоро поймут.
«Помогите мне. Разве ножи видны в темноте, где видны лица, но не тела?»
Уоллес встаёт. «Возражаю, Ваша честь. Это издевательство».
«Поддерживаю. Перефразируйте вопрос».
«Да, Ваша честь», — я снова поворачиваюсь к Кэти. «То есть вы не видели ножа?»
«Я всегда это говорил. Я не видел ножа. Я не говорю, что его там не было, я просто его не видел».
«Без сомнения, он пробежал три квартала, выбросил его в мусорное ведро вместе со своими отпечатками пальцев и кровью и вернулся как раз вовремя, чтобы успеть на вашу прогулку в час дня».
Это было направлено на Уоллеса, но Кэти чувствует необходимость защитить себя.
«Я знаю, что я видела», — она указывает на Вилли. «Я видела его».
Я грустно качаю головой. «Нет, мисс Перл, боюсь, вы понятия не имеете, что видели».
«Возражение».
«Продолжается. Будьте бдительны, мистер Карпентер».
«Да, Ваша честь», — говорю я. «Я так и сделаю». Поэтому я перефразирую: «Итак, мисс Перл, поскольку было достаточно светло, чтобы видеть лицо подсудимого, и поскольку он смотрел прямо на вас, можно ли сказать, что он мог видеть ваше лицо?»
«Конечно… наверное».
«Но он не пытался причинить вам вред? Сделать с вами то же, что, по вашему мнению, он сделал с Дениз Макгрегор?»
«Нет, он просто убежал».
«Но он должен был понять, что вы можете его опознать, не так ли?»
"Наверное …"
«Он бы знал, что когда-нибудь ты станешь очевидцем, как сейчас?»
«Я так полагаю».
«Может, ему нечего было скрывать», — говорю я. «Больше вопросов нет».
Уоллес встаёт, чтобы её реабилитировать. «Мисс Перл, когда вы в следующий раз видели подсудимую после той ночи?»
«На следующее утро в полицейском участке он был в списке. Я сразу его узнал».
«С другими мужчинами?»
Кэти кивает. «Их целая куча».
«И у вас не было сомнений, что это тот человек, которого вы видели в переулке прошлой ночью?»
«Без сомнения. Он был тем самым. Я был уверен тогда, и уверен сейчас».
Кэти покидает трибуну. Я определённо не причинил ей достаточно вреда. Она казалась убедительной и не имела причин лгать. Будь я присяжным, я бы ей поверил. А если бы я ей поверил, я бы проголосовал за признание Уилли Миллера виновным в убийстве первой степени.
Едва успеваю я осознать, насколько удручающая ситуация, как она становится значительно хуже. Уоллес говорит Хэтчету: «Ваша честь, государство вызывает Рэнди Сачича».
Это плохие новости: я никогда не слышал о Рэнди Сачиче, а свидетели, о которых я никогда не слышал, — это наихудшие из возможных.
«Ваша честь, — протестую я, — в списке свидетелей обвинения такого человека нет».
Уоллес кивает. «Мы сожалеем об этом, Ваша честь, но мистер Сачич попал в поле нашего зрения только вчера поздно вечером. Сегодня утром наши люди допрашивали его, чтобы убедиться, что он надёжный свидетель».
«Ваша честь, — отвечаю я, — я не уверен, что наши „люди“ придут к такому же выводу, как „люди“ мистера Уоллеса. В любом случае, перед этими людьми не должно быть неожиданных свидетелей». Я указываю на присяжных, чтобы показать, о ком я говорю.
Хэтчет выпроваживает присяжных из комнаты, и мы с Уоллесом ещё немного поспорили. Хэтчет соглашается, и Сачичу разрешают войти. Когда присяжные возвращаются в комнату, я говорю с Вилли.
«Ты знаешь, кто этот парень?»
"Неа."
Когда присяжные расселись, привели Рэнди Сачича, и Вилли застыл от удивления. Он наклонился ко мне.
«Это парень в соседней со мной камере».
«Вы рассказали ему что-нибудь компрометирующее?»
"Что это такое?"
«Плохо. Ты ему что-нибудь плохое сказал?»
Вилли ранен. «Сколько раз мне тебе повторять, мужик? Мне нечего сказать плохого».
Уоллес, по-видимому, считает иначе. Он объясняет Сачичу его связь с этим делом, которая, по сути, имеет географическое значение.
«Я в соседней с ним камере».
Уоллес продолжает: «А с этой точки зрения вы двое можете разговаривать друг с другом?»
«Конечно», — отвечает Сачич. «Прямо через решётку». Он говорит это как ни в чём не бывало, словно они живут в пригороде и заезжают одолжить стаканчики сахара.
«Упоминал ли мистер Миллер когда-нибудь о преступлении, за которое он в настоящее время находится в тюрьме?» — спрашивает Уоллес.
Сачич согласно кивает. «Конечно, он постоянно об этом говорил. Он ни о чём другом не говорил».
«Он когда-нибудь говорил о законности обвинений?»
"Хм?"
Уоллес перефразирует: «Он когда-нибудь говорил, сделал ли он это или нет?»
Рэнди отвечает тихо, почти неслышно: «Да, много раз. Он так сказал».
«Пожалуйста, говорите громче, чтобы присяжные могли вас услышать, господин Сачич».
Как и было отрепетировано, Сачич обращается к присяжным: «Он сказал, что изрезал её на куски и смотрел, как вывалились её внутренности».
Присяжные в ужасе отшатнулись, и в зале суда раздался громкий гул. Хэтчет ударил молотком и потребовал тишины. Он её получил.
Уоллес заканчивает допрос, и Хэтчет приглашает нас к скамье подсудимых. Вне слышимости присяжных он предлагает мне выбор: отложить слушание на сегодня и начать перекрёстный допрос завтра или начать прямо сейчас.
Это сложный выбор. Если я замешкаюсь, присяжные будут сидеть с этим неоспоримым заявлением всю ночь. Если я уйду сейчас, то сделаю это без какой-либо информации о Сачиче и его истории. Я совершу смертный грех, задавая вопросы, на которые не знаю ответов.
Я коротко консультируюсь с Кевином, и он соглашается с моей оценкой. Нам нужно действовать.
«Господин Сачич, как так получилось, что вы живете в одном районе с господином Миллером?»
"Что ты имеешь в виду?"
«Ну, я не спрашиваю, кто был вашим агентом по недвижимости или какую сумму ипотеки вы взяли на мобильный».
«Возражение».
«Поддерживаю. Мистер Карпентер, хотелось бы поменьше сарказма и более чётких вопросов».
«Да, Ваша честь. Господин Сачич, почему вы в тюрьме? За какое преступление вас осудили?»
Уоллес возражает против релевантности, а я говорю Хэтчету, что, поскольку у меня не было времени допросить этого свидетеля, мне действительно нужна небольшая свобода действий. К тому же, преступление, за которое его осудили, вполне может подорвать доверие к нему.
Хэтчет отклоняет возражение и просит Сачича ответить.
"Изнасилование."
Я киваю. «Изнасилование. Понятно. Кого ты изнасиловал?»
Взгляд Сачича бегает по комнате; он думал, что пришел сюда поговорить о Вилли, а теперь его требуют признаться в изнасиловании под присягой.
«Я не говорил, что это сделал я».
«Ты это сделал?» В этом вопросе нет ничего плохого. Если он ответит «нет», он будет выглядеть лжецом. Да, и он насильник. Это как старый добрый вопрос: «Как думаешь, я достоин жить со свиньями?»
«Нет», — отвечает он.
Я подхожу к ложе присяжных. «Разве присяжные, сидящие в ложе, как эти люди, голосовали за то, чтобы признать вас виновным?»
"Ага."
«Вы ведь не стали бы лгать о том, совершили ли вы изнасилование на самом деле, правда? Ведь если бы вы это сделали, как присяжные могли бы поверить хоть чему-то, что вы говорите по этому делу?»
«Я не лгу».
«Значит, присяжные ошиблись?»
«Возражение. Задано и дан ответ».
«Отклонено. Можете отвечать».
«Да. Присяжные ошиблись».
«Теперь, что Вилли Миллер мог или не мог вам сказать...»
Он перебивает: «Он сказал мне, что это сделал он».
«Кто-нибудь еще слышал его признание?»
«Не знаю. Вам лучше спросить их самих». Он становится всё более агрессивным.
«Но когда вы это услышали, когда он вам это сказал, вы были наедине или рядом был кто-то еще?»
«Мы были одни».
«Как долго вы дружите с Вилли Миллером?»
«Мы только что познакомились… сидим там весь день и немного разговариваем».
«Считают ли вас большинство людей хорошим слушателем? Склонны ли они доверять вам свои секреты?»
Он кивает; с этим он согласен. «Наверное, да. Конечно. Я довольно хороший слушатель».
«У вас есть опыт священнослужения?» Это вызывает смех у галереи и присяжных, а также возражение у Уоллеса.
«Ваша честь, это нелепо».
«Устойчивый».
«Кто-нибудь обещал вам что-нибудь в обмен на ваши сегодняшние показания?»
"Нет."
«Не было разговоров о смягчении приговора или о том, что власти будут относиться к вам более благосклонно в будущем?»
Сачич смотрит на Уоллеса, обеспокоенный тем, что ему следует сказать. Я вскакиваю. «Хотите проконсультироваться с мистером Уоллесом? Мы можем уделить вам несколько минут, и вы получите дополнительные рекомендации, если это вам поможет».
«Протестую! Этот свидетель не был подготовлен, и я возмущен тем, что он это сделал».
«Устойчивый».
«Господин Сачич», — продолжаю я, — «какие, по словам властей, последствия ваших сегодняшних показаний?»
«Они сказали мне, что это будет хорошо смотреться в моей биографии».
«Кто рецензирует эту запись?»
«Комиссия по условно-досрочному освобождению», — неохотно говорит он.
Пора подводить итоги. «Хорошо, мистер Сачич, — говорю я, — давайте на минутку забудем о логике и вашей неубедительности и предположим, что всё произошло так, как вы рассказали, что Вилли Миллер признался вам в совершении преступления. Вы верите всему, что слышите в тюрьме?»
«Зависит от обстоятельств», — соглашается он.
«Как вы думаете, люди когда-нибудь лгут, возможно, чтобы выглядеть круче в глазах других заключённых, таких же уважаемых и невинных граждан, как вы? Или вы считаете, что все в тюрьмах строгого режима безупречно честны?»
«Послушайте, я просто помню, что он мне сказал, и, похоже, он не лгал».
Я грустно качаю головой. «Я удивлён, господин Сачич, ведь вы, как никто другой, должны распознавать ложь, когда слышите её».
Я отпускаю Сачича, и у Уоллеса остаётся лишь несколько дополнительных вопросов к нему. Кевин слегка кивает мне, показывая, что, по его мнению, мы фактически нейтрализовали показания Сачича, и я с ним согласен.
Уоллес называет Диану Мартез, ещё одно имя, которое мне незнакомо. Я уже собирался встать и возразить, но Кевин указал на её имя в списке. Там указано, что она работает в Cranford Labs, компании, которая занимается ДНК и более традиционными анализами крови. Мы не стали её опрашивать, поскольку у нас была чётко продуманная стратегия в этой области, которая заключалась в спорах о методах сбора образцов и возможном их загрязнении, а не о самой науке.
Я удивлён, что Уоллес звонит Мартесу на этом этапе дела, но меня это не беспокоит. Всё меняется, когда она входит в комнату, и я вижу лицо Уилли Миллера. Всё, что он говорит, очень тихо: «Оооох, чёрт».
Всё, что я могу сделать, — это сидеть и готовиться к тому, что непременно обернётся катастрофой, и это именно так. Мартес — двадцатишестилетняя латиноамериканка, чья связь с этим делом никак не связана с лабораторией, в которой она работает. Это совпадение, и Уоллес знал, что может положиться на него, чтобы минимизировать вероятность нашей предварительной проверки.
Уоллес рассказывает ей свою историю, которая произошла июньским вечером девять лет назад, почти за три года до убийства Макгрегора. Говоря с сильным испанским акцентом, она рассказывает о встрече с Уилли Миллером в баре. Он был сильно пьян, но она согласилась выйти с ним на улицу. Он завёл её в переулок за барной стойкой, где стал оскорблять её. Когда она попыталась выйти и вернуться в бар, он ударил её кулаками и ногами.
«Я кричала. Я умоляла его остановиться, но он словно не слышал меня. Я думала, он меня убьёт».
«Что произошло дальше?» — спрашивает Уоллес.
«Его друзья вышли и оттащили его от меня».
«Им было легко это сделать?»
«Нет, потребовалось четыре человека. Он совершенно вышел из-под контроля. Бился и ругался».
«Вы потом с кем-нибудь из них разговаривали?»
Она кивает. «Да, они сказали, что он уже делал это раньше, что у него проблемы с алкоголем, которые он не мог контролировать».
Уоллес вытягивает из неё информацию о том, что она лечилась в больнице из-за полученных травм, и предъявляет выписку из отделения неотложной помощи в подтверждение её слов. Затем он передаёт её мне для перекрёстного допроса. Я понятия не имею, о чём, чёрт возьми, её спрашивать.
«Г-жа Мартес, вы сообщили об этом предполагаемом инциденте в полицию?» — спрашиваю я.
«Нет, тогда я не был гражданином, и...»
«Вы находились здесь нелегально?»
«Да, но теперь я американка. Я стала гражданкой два года назад», — гордо говорит она. Отлично, теперь я попрошу её показать флаг, который она связала, чтобы повесить над зданием суда.
Она рассказала суду, что боялась сообщить об этом инциденте, опасаясь депортации. Она также не видела репортажей о первом судебном процессе, поскольку жила в другом городе с сестрой. Только увидев нынешнюю волну внимания СМИ, она узнала Вилли и дала показания, считая это своим долгом как гражданки Америки, страны, которую она любит, страны свободных и родины храбрых.
Я прекращаю свой крестный ход, прежде чем нанести ещё больший ущерб делу моего клиента. Я делаю это, хотя мне очень хотелось бы убить своего клиента за то, что он ничего мне об этом не рассказал.
Мы с Кевином и Лори договариваемся встретиться с Уилли в приёмной после заседания суда и сидим там, разговариваем, ожидая его. Кевин расстроен, что всё испортил, не разобравшись с именем Мартеса, но я его не виню. Я виню себя.
«Я не стал ее трогать».
«Как ты мог?» — спрашивает Кевин.
Я это игнорирую; это не вяжется с моим самобичеванием. «Я адвокат, защищающий человека, которому грозит жизнь. Я должен быть готов».
Лори пытается перевести разговор на быстро развивающуюся версию защиты. Она спрашивает, кто будет моими первыми свидетелями.
«Свидетели?» — спрашиваю я. «Вы хотите сказать, что у меня должны быть свидетели, которые могут помочь моему клиенту?»
"Энди-"
Я перебил её. «Наверное, я был в отъезде в тот день, когда это проходили на юрфаке. Потому что у меня нет ни хрена, и...»
Я мог бы продолжать в том же духе часами, но меня прерывают: в комнату вводят Вилли. Слава богу, это единственный человек, которого я бы предпочёл избить, чем себя.
Вилли, с несвойственным ему раскаянием, утверждает, что история, рассказанная Дианой Мартес, — правда. Он страдал алкогольной зависимостью более трёх лет, но протрезвел как минимум за шесть месяцев до убийства Дениз Макгрегор.
«Вы говорили нам, что у вас никогда не было проблем с алкоголем», — говорю я.
«Мне было неловко, понятно?»
Этот человек, большую часть последнего десятилетия проведший в камере смертников за убийство, смущался, когда признался, что у него были проблемы с алкоголем, которые он впоследствии преодолел. Уму непостижимо.
«Есть ли ещё какие-нибудь подобные мелкие инциденты, о которых вам стыдно говорить? Вы были причастны к убийству Кеннеди? Или, может быть, к похищению Линдберга?»
«Да ладно тебе, мужик. Больше ничего нет».
«Как вы стали трезвыми?»
«Я присоединился к программе. Это было нелегко, чувак, но я справился», — говорит он с вновь обретённой гордостью. Он называет нам имя одного из руководителей программы, и мы позволяем охраннику увести его.
Перед уходом он говорит: «Извините, если я все испортил».
Мой гнев утих, и я говорю ему, что все в порядке, что мы с этим разберемся, даже если на самом деле этого не произойдет.
Мы с Лори и Кевином возвращаемся в мой кабинет на вечернюю встречу. Я говорю Лори, что хочу, чтобы она не упустила из виду Бетти Энтони. У меня всё ещё есть убеждение, что ответ на всё кроется в этой фотографии, и ответ на неё — в Бетти Энтони.
Мы обсуждаем планы защиты, и когда всё заканчивается, Кевин первым уходит. Лори задерживается, и мы начинаем разговор. Я задаю ей вопрос, который не стоило бы задавать, но психологически не могу от него отказаться.
«Как дела у этого как его там?»
«Вы имеете в виду Бобби Рэдберна?»
Я киваю. «Это он. Тот парень, который не смог пробить бейсбольным мячом оконное стекло».
«Он извращенец, — говорит она. — Это распространённая мужская болезнь».
Я должен быть рад это слышать, и я рад, но мне также жаль, что она, очевидно, была обижена и разочарована.
«Послушай, Лори… мне нужно тебе кое-что сказать», — говорю я, не имея четкого представления о том, что именно я хочу ей сказать.
«Не надо», — она отпускает меня.
Прежде чем я успел снова взять трубку, в дверь постучали. Поскольку это тот самый кабинет, где меня чуть не убил грабитель, я зову его, чтобы узнать, кто это. Отвечают Николь и её отец, которые ужинали неподалёку и заглянули проверить, дома ли я, чтобы поздороваться. Я бы предпочёл, чтобы это снова был грабитель.
Николь и Филипп очень дружелюбны и тепло приветствуют Лори. Николь удивляется, сколько часов мы тратим на это дело, но я отвечаю, что, к сожалению, мы топчемся на месте и никуда не движемся.
Филипп говорит: «Возможно, это не ваша вина. Просто на этот раз ваш клиент может оказаться виновен».
«Это заставляет меня чувствовать себя намного лучше», — говорю я.
Николь и Филип ждут, пока мы с Лори обсудим ещё несколько аспектов дела, включая фотографию. Я говорю Лори, что готов, когда суд возобновит заседание в понедельник, обратиться в Хэтчет за разрешением дать показания Маркхэму и Браунфилду. Это будет непросто, но, думаю, есть большая вероятность, что он мне это позволит.
Лори, явно неловко от этой маленькой семейной встречи, прощается. Я отвожу Николь домой, зная, что я не с той женщиной. Когда-нибудь эта новость, возможно, не останется в тайне, и, возможно, даже вырвется из моих уст.
СУББОТА — МОЙ ДЕНЬ ОТДЫХА ВО ВРЕМЯ СУДОВОГО СУДА. Я стараюсь выбросить дело из головы, по крайней мере, на большую часть дня, и заняться чем-нибудь расслабляющим. В воскресенье есть время для более интенсивной подготовки, и я заметил, что если в субботу я отдыхаю, или почти отдыхаю, я чувствую себя в какой-то степени восстанавливающимся.
Сегодняшняя суббота выдалась особенно прекрасной, ведь Бог послал мне отдых – плей-офф «Никс» по телевизору. «Никс» играют с «Пэйсерс» в «Гарден», и в серии из семи игр счёт равный – по два матча. Я не ставлю на плей-офф «Никс», потому что мне не нужна поддержка, и потому что я всё равно не смог бы поставить против «Никс».
Мы с Тарой сидим на диване, чипсы, арахис, крендельки, газировка, вода и собачье печенье – всё под рукой. По крайней мере, я начинаю игру на диване; к концу первой четверти я уже хожу по комнате и кричу в телевизор. Тара спокойнее и сдержаннее, лает только тогда, когда судьи принимают особенно неприятные решения.
«Никс» ведут с разницей в одиннадцать, но, как это обычно бывает, теряют концентрацию и позволяют «Индиане» вернуться в игру. За три секунды до конца матча, когда «Никс» проигрывают два, Лэтрелл Спрюэлл взмывает в воздух на восемь футов после ведения и забивает трёхочковый. Затем Джейлен Роуз отчаянным броском с середины площадки попадает под кольцо. «Никс» победили, а я уже почти три часа ни разу не вспоминаю о реальной жизни.
Я пытаюсь решить, на кого поставить в предстоящем матче «Лейкерс» — «Блэйзерс», когда в комнату входит Николь. Мне приходится вздрогнуть, чтобы поверить своим глазам: она несёт корзинку для пикника.
«Пошли», — говорит она.
«Куда мы идем?»
«В Харперс-Пойнт».
"Ты серьезно?"
Она кивает. «Конечно. Ты всё равно собирался посмотреть другую игру, так что тебе не придётся работать. И это даст нам возможность побыть наедине и отвлечься от этого дела. Мы давно этого не делали, Энди».
Чувство вины поднимает свою уродливую голову, и я соглашаюсь. Я не беру Тару с собой, потому что читала о гремучих змеях в этом районе, и не хочу, чтобы любопытная Тара забралась куда не следует и была укушена.
Харперс-Пойнт находится примерно в двадцати минутах езды к западу отсюда, в небольшом горном хребте. Мы с Николь часто бывали здесь в более счастливые времена, и это необычайно красивое место. Здесь есть небольшой водопад и быстрый ручей, а также несколько пышно озеленённых зон, идеально подходящих для пикников.
Добравшись до места, мы направляемся к нашему любимому месту. Мы садимся на камни прямо у ручья, с видом на водопад. Я уже и забыл, насколько здесь может быть спокойно.
«У нас здесь много воспоминаний», — говорит Николь.
«Конечно. Кажется, я достиг пика своей сексуальности именно на этих скалах».
Она смеётся. «И с тех пор всё пошло наперекосяк».
Я пытаюсь это отрицать, но она, наверное, права. Мы лежим, наслаждаясь солнцем и невероятно успокаивающим шумом водопада. Николь не знает, что я лежу здесь и пытаюсь решить, стоит ли сейчас говорить ей, что у нас нет совместного будущего. Я не хочу начинать этот разговор, пока не буду уверена окончательно, потому что как только у нас появится уверенность, пути назад уже не будет.
Внезапно, несмотря на то, что я решила, что сейчас неподходящее время, мой рот начинает говорить: «Николь, нам нужно поговорить».
Она напрягается. «Не надо, Энди. Никто никогда не говорит: «Нам нужно поговорить», когда собирается поговорить о чём-то хорошем».
Я не могу отступить. «Николь… все всегда говорят, что браки не работают, потому что люди развиваются в разных направлениях. Но я не думаю, что это так».
Теперь она просто ждет, к чему я клоню, хотя, думаю, она уже знает.
Я продолжаю: «Думаю, мы всегда были очень разными. Конечно, мы выросли, но, думаю, эти различия были всегда. Думаю, с возрастом мы их замечаем больше. Мы меньше склонны их скрывать».
«Что ты говоришь, Энди?»
Я на мгновение останавливаюсь, потому что мне трудно дышать. Помню, в Харперс-Пойнте было больше воздуха. «Я говорю, что всё кончено, Николь».
Николь начинает распаковывать обед, словно если вести себя нормально, разговор сведётся на нет. «Энди, не делай этого. Пожалуйста. Ты совершаешь ошибку».
Мне очень жаль ее и себя, но я бы никому не сделал одолжения, если бы отступил сейчас.
«Нет, это не так».
Она все еще опустошает корзинку для пикника и роняет вилку на землю.
Я наклоняюсь, чтобы поднять его, и тут же слышу странный звук. На мгновение мне кажется, что Николь уронила что-то ещё, и это звук того самого предмета, падающего на землю. Я оглядываюсь, но там ничего нет.
Я снова сажусь и замечаю, что у Николь странное выражение лица. А затем я вижу растущее тёмно-красное пятно на её плече, похожее на открытую рану.
«Николь?»
«Энди, я…»
Только когда она падает мне на колени, я наконец осознаю, что произошло. Николь подстрелили. В одно мгновение мой разум переходит от дикой паники к кристально ясной сосредоточенности, и я понимаю, что не знаю, где стрелок, и что он, конечно же, может выстрелить ещё раз.
Я тяну Николь за камни, надеясь, что они нас защитят, но не могу быть в этом уверен, поскольку не знаю, откуда стреляет нападавший. Я смотрю на Николь, и её глаза закатываются, словно она теряет сознание. У меня нет никакого опыта оказания первой помощи, но у меня есть смутное предчувствие, что у неё может быть шок, и я знаю, что мне нужно как можно скорее позвать её на помощь. Вопрос в том, как это сделать.
Я выглядываю из-за камня, и тут раздаётся ещё один выстрел, рикошетируя в нескольких сантиметрах от моей головы. Становится ясно, что нам не добраться до машины, и столь же ясно, что нельзя оставаться здесь и надеяться выжить. В голове мелькает образ того самого момента в старых вестернах, когда герой поворачивается к кому-то и говорит: «Прикрой меня».
Я располагаю Николь так, чтобы она была надёжно закреплена и защищена камнями. Затем я двигаюсь вдоль камней, стараясь, чтобы они не мешали мне и стрелку. Когда я думаю, что уже вышел из зоны его возможного огня, я захожу в ручей. По опыту знаю, что вода должна быть очень холодной, но я её даже не чувствую.
Я позволяю течению унести меня, что очень сложно, поскольку вода становится всё более бурной. Примерно в ста пятидесяти метрах от берега я хватаюсь за ветку и подтягиваюсь к берегу.
Я продвигаюсь вглубь острова, планируя подняться на холм и спуститься к стрелку сзади. Мне придётся застать его врасплох и разоружить. Это не совсем моя специальность, но я каким-то странным образом не боюсь. Может быть, я слишком напуган, чтобы бояться.
Направляясь туда, где, по моим прикидкам, он должен быть, я слышу звук заведённого двигателя. Я быстро направляюсь на звук и выхожу на поляну как раз в тот момент, когда машина отъезжает. Это BMW последней модели, и я вижу номерной знак: CRS-432. Он неизгладимо запечатлелся в моей памяти.
Я спешу обратно к ручью, где всё ещё лежит Николь. Поднимаю её неподвижное тело, перекидываю через плечо и несу к машине. Кладу её на заднее сиденье и быстро прикладываю к плечу ткань, хотя кровотечение почти остановилось. Не желая думать о возможных последствиях, я мчусь в ближайшую больницу, звоню им с мобильного, чтобы они были готовы к нашему приезду.
Мы прибываем в больницу через пять минут, которые кажутся пятью часами. Нас действительно ждут и с самого момента прибытия работают с невероятной эффективностью. Парамедики тут же кладут Николь на носилки и вносят её в больницу, и один из них, проявив сочувствие, сказал мне, что да, она ещё жива.
Меня проводят в зал ожидания, где я провожу следующие два часа в полном неведении о состоянии Николь. Я звоню Филиппу и оставляю ему в кабинете сообщение о том, где я и что случилось. Мне говорят, что он в Вашингтоне, но они до него дозваниваются, и он немедленно вылетает обратно.
Наконец, выходит молодая женщина и представляется доктором Саммерс. Она не тратит времени даром.
«Ваша жена выживет. Пуля не задела жизненно важные органы».
Мне требуется некоторое время, чтобы эти слова осознались, и я могу задать другие вопросы. Доктор Саммерс сообщает, что Николь потеряла много крови, и сейчас завершается переливание. У неё раздроблена ключица, но со временем она заживёт.
«Когда я смогу ее увидеть?»
«Я бы сказал, примерно через час».
Я благодарю её и снова сажусь. Приезжает полиция, и я рассказываю детективу всё, что знаю. Единственное, что я упускаю, – это самый важный факт: номерной знак. Сейчас я никому не доверяю и буду держать карты при себе.
Через несколько мгновений после ухода полиции появляется Лори, хотя я понятия не имею, откуда она узнала о случившемся. Она видит меня, подходит и обнимает.
«Энди, Боже, прости меня. Как она?»
Я рассказываю ей то, что мне сказал врач, и Лори спрашивает, есть ли у меня какие-либо соображения, кто за этим стоит.
«Нет», — говорю я, — «но я знаю, за кем они гнались. За мной».
Внезапно меня переполняют накопившийся гнев и разочарование, и я пробиваю дыру в стене. Вернее, вмятину.
«Чёрт возьми! Николь велела мне бросить это, а кто-то выстрелил в неё, когда я не послушался».
Лори кладёт руку мне на плечо, но утешить меня невозможно. Ещё никогда я не был так близок к потере контроля, и мне приходится бороться, чтобы сохранить остатки самообладания.
«Энди…»
«Лори, как раз перед тем, как это случилось, я сказал Николь, что у нас ничего не получится. Что я больше не хочу этого».
«О, Боже…»
«А теперь из-за меня… она лежит там, и в нее переливают чужую кровь, чтобы она оставалась жива».
Лори остаётся со мной, пока врачи не разрешат мне увидеть Николь. Перед её уходом я не забываю назвать ей номер машины, которую видел на месте происшествия, и она обещает проверить.
Когда я вошла в палату Николь, её вид меня потряс. Она лежит, бледная и слабая, подключённая к аппаратам трубками. Глаза её открыты, но она, кажется, сонно шатается.
Я стараюсь быть оптимистичной. «Николь, как ты себя чувствуешь?»
Она смотрит в мою сторону, и я вижу, как её взгляд пытается сфокусироваться. Наконец она понимает, что это я, и начинает тихо плакать.
«Энди… о, Энди».
Я подхожу к ней и держу ее, изо всех сил стараясь не задеть ни одну из трубок.
«Успокойся… успокойся сейчас же. Тебе нужен отдых. Врач сказал, что всё будет хорошо, если только будешь покой».
«Это так больно, Энди».
«Я знаю. Я знаю, что это так».
«Где мой отец?»
«Он скоро будет здесь. Он был в Вашингтоне, но сейчас на шаттле. Он очень переживает за тебя».
Она тихо кивает, очевидно, очень устала.
«Николь, прости меня. Ты даже не представляешь,
Филипп приезжает примерно через час и полностью берёт ситуацию под свой контроль. Он организует перевод Николь в более престижную больницу рядом с домом и уже консультируется со своим личным врачом, который лечил Николь.
Филиппу почти нечего мне сказать, и я не могу его за это винить. Он предупреждал меня, что может случиться что-то ужасное, если я не отступлю, и он оказался прав.
НАША ЗАЩИТА НАЧИНАЕТСЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ, И наш первый свидетель — Лу Кампанелли, руководитель местной программы реабилитации от наркомании и алкоголизма. Кевин допросил его на выходных и сообщил мне, что мы можем добиться определённых результатов, если привлечём его к делу. Кевин также придумал, как использовать Лу для подтверждения нашей теории о том, что Вилли подставили.
Многие много говорят о помощи людям, но Лу Кампанелли посвятил этому свою жизнь. Ему шестьдесят четыре года, и вот уже сорок два года он помогает людям справиться с зависимостями. Таких Лу Кампанелли в мире не так уж много.
После того как я рассказал ему о его прошлом и попросил его описать тип программы, которой он руководит, я спросил его, был ли Вилли участником этой программы.
Лу кивает. «Он был выдающимся членом. Полностью посвятил себя трезвости».
«И вы были удивлены, узнав, что в ночь убийства его нашли пьяным?»
«Я был очень удивлён. Конечно, такое всегда возможно, каждый день — это борьба. Но да, в случае с Вилли я был удивлён и разочарован».
«А как насчёт наркотиков?» — спрашиваю я. «Насколько вам известно, Вилли когда-нибудь употреблял наркотики?»
Лу решительно и многозначительно качает головой. «Ни в коем случае. Уилли потерял сестру из-за наркотиков. Он был против них не только сам; он не потерпел бы, чтобы кто-то ещё их употреблял. Это просто невозможно».
Я киваю. «Что бы вы сказали, если бы я сказал, что есть показания о следах от уколов от наркотиков на руках Уилли Миллера?»
«Я бы сказал, что кто-то лжет».
Я подхожу к столу защиты, и Кевин протягивает мне папку.
«Ваша честь, я хотел бы представить это в качестве доказательства защиты номер четыре. Это результаты анализа крови, взятого в то время, которые не выявили никаких наркотиков в крови мистера Миллера».
Я возвращаюсь к Лу, на лице которого отражается нечто среднее между ухмылкой и презрительной усмешкой. «Я же говорил».
Я не могу не улыбнуться. «Да, вы это сделали, мистер Кампанелли. А теперь скажите мне… как эксперту по алкоголизму… как вообще напиться?»
«Что вы имеете в виду? Под употреблением алкоголя».
«Попадает ли алкоголь в кровь пьющего?»
"Да."
«Разве выпивка — единственный способ сделать это?»
«Насколько мне известно», — говорит он.
«Предположим, — спрашиваю я, — что я введу вам в руку большую дозу алкоголя с помощью шприца. Это поможет? Можно ли так опьянеть?»
Уоллес понимает, к чему я клоню. «Возражение. Чистая спекуляция».
«Отклонено. Свидетель ответит на вопрос».
Лу пожимает плечами. «Думаю, так и будет. Конечно».
«Возражаю! Ваша честь, свидетель не имеет квалификации эксперта в этой области».
Хэтчет снова отменяет решение, и Уоллес просит провести совещание вне пределов слышимости присяжных. Мы возвращаемся в кабинет, где он снова заявляет, что я выдвигаю безумные теории, которые Хэтчет должен защитить нежные уши присяжных от необходимости их слушать. Хэтчет отказывается, и мы сразу же возвращаемся в зал суда.
Продолжая свой прямой допрос Кампанелли, я замечаю, как Лори входит в заднюю дверь и садится за стол защиты.
«Господин Кампанелли, — продолжаю я, — можно ли ввести в кровь человека такое большое количество алкоголя, чтобы он полностью опьянел? Напился?»
"Конечно."
«Чтобы он потом ничего не помнил? В том числе и об уколах?»
«Думаю, это зависит от человека, но… почему бы и нет?»
Я улыбаюсь. «Не знаю, почему нет, мистер Кампанелли. Не знаю, почему вообще нет».
Я возвращаюсь к столу защиты, когда Уоллес начинает перекрёстный допрос. Я слышу, как он пытается заставить Кампанелли рассказать о том, как часто участники программы сбиваются с пути и уходят в запой.
Я наклоняюсь, чтобы поговорить с Лори: «Есть новости о номерном знаке?»
Она кивает. «Да, но тебе это не понравится. Это зарегистрированный номер, высший уровень допуска к государственной тайне. Узнать, у кого он, невозможно».
Это потрясающая новость. Чёртово правительство пытается меня убить?
Кампанелли покидает трибуну, а Хэтчет объявляет, что у одного из присяжных проблемы со здоровьем, требующие внимания, и отменяет заседание суда на вторую половину дня. Учитывая состояние моего дела, надеюсь, что это вирус, заразившийся 24 недели.
Удивительно, но Николь разрешили покинуть больницу, главным образом потому, что Филипп организовал для нее специальное помещение у себя дома с круглосуточным дежурством медсестер и врачом, который будет проверять ее состояние дважды в день.
На самом деле, я узнаю об отъезде Николь из больницы случайно. Я случайно звоню ей, когда она уже выписывалась. У меня такое чувство, что сейчас я не нужен ни ей, ни её отцу. В глазах Филиппа я совершил смертный грех, подвергнув его дочь серьёзной опасности, даже после того, как меня предупреждали о её возможности. В довершение всего, я ещё и отверг её. Его обвинения справедливы; я виновен в предъявленном мне обвинении.
Мы с Лори идём в бар Чарли, чтобы обсудить последние события. У меня не так много вариантов для защиты; моя стратегия заключается в том, чтобы поставить под сомнение показания свидетелей обвинения и создать впечатление, что дело сфабриковано.
Дело в том, что, хотя я и добился определённого успеха, этого оказалось недостаточно. Если не будет серьёзного развития событий, Уилли Миллер будет осуждён. А если какое-то серьёзное развитие событий всё же произойдёт, для меня это новость.
Лори спрашивает: «Вы собираетесь вызвать Вилли на допрос?»
«Как я могу? Он скажет только, что понятия не имеет, что произошло. Уоллес пригласит его на обед».
Как это часто бывало у меня во время скатывания в деменцию фрустрации, я достаю фотографию из дома отца и кладу её на стол. Я знаю каждый её квадратный миллиметр наизусть, но продолжаю смотреть на неё, надеясь, что она что-то мне подтолкнёт. Но этого не происходит; печальная правда в том, что я не приблизился к разгадке с того дня, как впервые её увидел.
Конечно, список вещей, которые я пока не могу понять, длинный, как моя рука. В самом верху — вопрос, почему человек, выстреливший в меня и сбивший Николь, был за рулём правительственной машины, да ещё и секретной.
И тут случается один из тех моментов, которые невозможно предсказать, но которые способны всё изменить. Пока мы говорим о номерном знаке, мой взгляд возвращается к фотографии отца, всё ещё стоящей на столе. Между моими глазами и фотографией — бутылка пива Лори. Стекло словно увеличивает изображение и звенит в моей голове.
«Знаешь что, — говорю я. — Я гений».
«Ты, конечно, хорошо это скрывал», — отвечает Лори.
«Пошли». Я кладу деньги, чтобы оплатить счёт, и направляюсь к двери. Лори приходится торопиться, чтобы не отставать. Она окликает меня, когда я направляюсь к парковке.
«Куда мы идем?»
«Я расскажу тебе по дороге».
Винс Сандерс был в своём кабинете в редакции, когда мы врывались. Я говорил ему, что нам срочно нужна его помощь, но не был уверен, что он меня слышит, потому что не мог оторвать глаз от Лори. Наверное, он принял её за одну из обещанных мной близняшек.
Наконец он замечает моё присутствие. «Откуда ты знаешь, что я приду так поздно?»
«Где бы ты был? На свидании?»
Винс спрашивает Лори: «Он всегда такой большой и занозой в заднице?»
«Я могу говорить только о последних трех годах», — говорит Лори.
Винс пожимает плечами. «Хорошо, чем я могу вам помочь?»
Я достаю фотографию и кладу ее на стол.
Винс вздыхает: «Я же тебе говорил, единственный парень, которого я знаю, — это Майк Энтони».
Я качаю головой. «Мне плевать на людей. Мне важен номерной знак».
Всё это время я фокусировался на людях в кадре, а не на машинах. Теперь я показываю на номерной знак одной из машин, той, что смотрит в камеру. Он, конечно, слишком мал для человеческого глаза, но я могу разглядеть буквы и цифры.
«Можешь увеличить это, чтобы мы могли прочитать?»
Он смотрит на него, прищурившись. «Мы можем попробовать».
Он встает, хватает фотографию и выносит ее из комнаты, возвращаясь всего через несколько минут.
«Через пять минут мы узнаем», — говорит он.
Он прав, хотя эти пять минут кажутся пятью неделями. Наконец, звонит телефон, и он отвечает лишь: «Да?», а затем вешает трубку.
Он поворачивается к Лори и мне: «Следуйте за мной».
Винс проводит нас по коридору в комнату, полную компьютеров. Он знакомит нас с Крисом Таунсендом, двадцатичетырехлетним парнем, которого Винс называет «лучшим из лучших». Он не говорит, в чём именно, и я не собираюсь спрашивать. Мне нужен только один ответ, и если мне очень-очень повезёт, он вот-вот появится на экране компьютера.
Крис подводит нас к самому большому экрану в комнате. Он мастерски управляет пультом, полным кнопок и устройств. Внезапно он останавливается, нажимает кнопку, и появляется фотография, всё ещё слишком маленькая, чтобы разобрать номерной знак. Он начинает увеличивать изображение, каждый раз увеличивая его. Я чувствую, как нарастает волнение: это сработает.
После ещё нескольких щелчков Крис говорит: «Это максимально близко, насколько я смог, не давая тексту стать слишком размытым». Мы все всматриваемся, пытаясь прочитать его; это нелегко.
«Дж… Б…», — говорю я.
Лори указывает на букву, которую я определил как «Б». «Это «Р», — говорит она. — Дай я сделаю это, я моложе тебя».
«Меня это не волнует, — говорит Винс. — Я слепой как крот».
Лори продолжает читать, а я записываю. «J… R… C… 6… 9… 3».
«Последняя цифра — 2», — говорит Крис.
Я говорю Лори: «Он моложе тебя».
Лори бросает на меня быстрый, пронзительный взгляд, но меня это не волнует. «Какой у тебя штат?» — спрашиваю я.
Крис отвечает: «Похоже на Нью-Джерси».
Я кладу листок бумаги в карман, и мы с Лори направляемся к двери.
«У тебя есть то, что тебе нужно?» — спрашивает Винс.
«Я очень на это надеюсь», — отвечаю я.
НОМЕРНОЙ ЗНАК ТРИДЦАТИПЯТИЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ – лучший из имеющихся у нас ключей к пониманию смысла фотографии. Это само по себе говорит о том, как мало мы достигли. Например, водительские права вполне могли оказаться выданными на имя моего отца, а значит, они были бы нам бесполезны.
Следующая задача, конечно же, — выяснить, кому принадлежал номер. Это будет непросто, и я знаю только одного человека, который может сделать это быстро и с необходимой осмотрительностью. К сожалению, это тот самый человек, на которого я напал несколько дней назад, давая свидетельские показания, — Пит Стэнтон.
Я знаю, где живёт Пит, поэтому мы с Лори едем туда. Это примерно в сорока пяти минутах езды, в маленьком городке под названием Крэнфорд.
«Я думал, копы должны жить в городе», — бормочу я, недовольный длительностью поездки и опасаясь реакции Пита на мое прибытие.
«Возможно, тебе не стоит жаловаться ему на это», — предлагает мне Лори. «Он изначально не будет так уж стремиться оказать тебе услугу».
Мы проезжаем около пяти минут, съезжая с шоссе, и тут на дороге появляется указатель. Он указывает водителю повернуть направо, чтобы попасть к загородному клубу «Прикнесс».
«Это клуб Маркхэма», — говорю я. «Надо пробраться туда и насыпать крема для бритья в его гольф-туфли».
Лори считает это не очень зрелой идеей, поэтому мы продолжаем путь к дому Пита, скромному дому в колониальном стиле в тихом, непритязательном районе. Мне бы очень хотелось отправить Лори одну, но моё мужское эго не позволяет, поэтому я поднимаюсь с ней по ступенькам и нервно звоню в дверь.
Через несколько мгновений Пит подходит к двери. Он открывает её и видит меня.
«О, Боже», — говорит он.
Я планирую немедленно извиниться за то, что был так резок с ним на свидетельском месте. Я собираюсь сказать, что просто выполнял свою работу, какой бы неприятной она ни была. Я попрошу у него прощения, скажу, как важна для меня его дружба, и надеюсь, что прошлое останется в прошлом.
К сожалению, мой план летит в тартарары, когда я вижу, что на нем нелепый красный халат, настолько комичный, что я физически и эмоционально не в силах удержаться от насмешек над ним.
«Отличный костюм, Пит. У всей команды такие?» — спрашиваю я.
На мгновение мне показалось, что он собирается меня убить, но, кажется, он решил, что не стоит заниматься всей этой бумажной волокитой, которая потом потребуется. Вместо этого он начал закрывать дверь.
Я отталкиваю её, удерживая открытой. «Подождите минутку! Нам нужна ваша помощь!»
«Забудь об этом». На самом деле мы толкаем дверь с разных сторон, как будто перетягивая канат наоборот, и я не выхожу победителем.
«Ну же, извини!»
Думаю, он понимает, что извинения были не самыми искренними, потому что он продолжает закрывать дверь.
Я кричу Лори: «Не стой там просто так!»
Спустя короткое мгновение, которое кажется часом, она пожимает плечами и говорит: «Мне нужна твоя помощь, Пит».
Пит тут же расслабляется и открывает дверь. Он обращается только к Лори. «Почему ты сразу не сказала? Что случилось?»
Я вскакиваю. «Нам нужно сбить старый номерной знак».
Пит игнорирует меня и снова обращается к Лори: «Что случилось?»
«Нам нужно найти старый номерной знак», — говорит Лори.
Меня это начинает раздражать — ведь в суде я выполнял только свою работу. «Эй, я что, невидимка?»
«Тебе повезло, что ты жив, — рычит Пит. — Ты превратил меня в чёртова идиота на свидетельском месте».
«Ты и так был полным идиотом. Я просто вынес это на чистую воду».
На этот раз я почти уверена, что если у него в этом милом красном халате есть пистолет, он меня застрелит. Лори велит мне подождать в машине, и, на мой взгляд, это мудрая идея.
С того момента, как я сажусь в машину, проходит всего минута-другая. Лори возвращается и садится на пассажирское сиденье.
«Пошли», — говорит она.
"Что случилось?"
«Он собирается позвонить. Мы должны получить его завтра».
«Видишь?» — говорю я. «Я же говорил, что справлюсь с ним».
Я высаживаю Лори у её квартиры и еду домой. Пит достанет нам информацию, и тогда у нас либо будет что-то, либо ничего. Я редко чувствовал себя менее контролирующим ситуацию.
На следующее утро я прошу о встрече в кабинете Хэтчета с ним и Уоллесом. Они слышали о том, что Николь застрелили, и я рассказываю им об угрозах, которые мы получили, и о нападении в моём кабинете. Я утверждаю, что кто-то активно пытается помешать правосудию, и прошу разрешить мне дать показания Виктору Маркхэму и Браунфилду по поводу фотографии.
Уоллес, похоже, искренне сочувствует моей ситуации, но вынужден подчеркнуть, что между фотографией и судебным процессом Миллера не установлено никакой существенной юридической связи. Формально он прав, и Хэтчет тоже формально прав, отклоняя мою просьбу. Что он и делает.
Нашим первым свидетелем сегодня утром станет Эдвард Маркхэм, на котором я планирую выместить свою злость. Лори присоединилась к нам с Кевином за столом защиты на праздничном вечере.
Оглядывая зал суда, я вижу, что Виктор приехал оказать сыночку моральную поддержку. Она ему понадобится.
Как только Хэтчет садится за скамью, дверь в задней части зала суда открывается, и появляется Пит. Он подходит ко мне, пока Хэтчет отдаёт распоряжение вызвать первого свидетеля.
Пит протягивает мне небольшой листок бумаги и говорит: «Я подумал, что должен доставить это лично».
Я смотрю на газету и думаю: «Вот это да!»
Лори толкает меня локтем. «Что такое?»
Я передаю ей листок; её шёпот звучит более библейски, чем мой. Она говорит: «Господи Иисусе». Она передаёт листок Кевину, но я не слышу, что он бормочет.
Хэтчет всё это видит. «Мы будем сегодня на уроке обмениваться записками или, может быть, вызовем свидетеля?»
Я встаю. «Ваша честь, мы вызываем Эдварда Маркхэма, но произошли важные события, и мы просим объявить небольшой перерыв перед его показаниями».
«Насколько кратко?»
«Остальная часть утра, Ваша честь. Мы готовы допросить свидетеля сразу после обеденного перерыва».
Хэтчет просит Уоллеса и меня подойти. Мы подходим, и я говорю им, что это может стать решающим прорывом, и что мне нужно утро, чтобы довести дело до конца. Это может изменить всё дело.
Я в шоке, когда Уоллес не возражает. Он знает, что его положение не пострадает от нескольких часов ожидания, и верит мне, что это действительно важное событие. Он ставит справедливость выше победы; мой отец был бы им чертовски горд.
Хэтчет соглашается, и я возвращаюсь к столу защиты. Я говорю Кевину, что если я не вернусь вовремя, он должен допрашивать Эдварда столько, сколько потребуется, просто следя за тем, чтобы он не покинул место до моего прибытия. Я даже не дожидаюсь ответа; я выхожу из здания и направляюсь к своей машине.
Моя поездка к Бетти Энтони выматывает нервы. Информация Пита обещает раскрыть это дело и выплеснуть наружу давно скрытые тайны, но она будет бесполезна, если я не смогу привлечь Бетти Энтони на свою сторону. И пока мне это не удалось.
Сначала я звоню ей в квартиру, надеясь, что она не на работе. Когда я прихожу и собираюсь позвонить, из квартиры доносятся звуки Фрэнка Синатры, поющего Коула Портера. Она дома.
Бетти подходит к двери, и, когда она видит меня, на её лице смешиваются раздражение и страх. До сих пор она отталкивала меня, но теперь боится, что я нападу на неё с такой стороны, что переверну её мир. Именно это я сейчас и собираюсь сделать.
«Привет, Бетти».
«Мистер Карпентер, я очень прошу вас прекратить беспокоить меня. Это не...»
«Я знаю о Джули МакГрегор».
Эффект мгновенный, и всё это видно по её взгляду. Сначала вспыхивает страх, когда она начинает осознавать слова, которые надеялась никогда не услышать. Затем приходит осознание, что этим словам нет оправдания, что сопротивление бесполезно. Затем её тело догоняет глаза, и она заметно обвисает, потеряв всякую борьбу.
Наблюдать за ее реакцией волнительно и ужасно, ужасно грустно.
Она не произносит ни слова, просто открывает мне дверь пошире. Квартира именно такая, как я и ожидал… небольшая, с недорогой мебелью, но в идеальном состоянии. В квартире много религиозных артефактов, а также фотографии членов семьи, в том числе и Майка.
Бетти начинает наводить порядок, вытирая пыль с чистых мест и переставляя вещи, которые не нужно двигать. Полагаю, так она пытается навести порядок в том, что вскоре превратится в хаос.
«Хотите кофе?» — спрашивает она.
«Да, спасибо».
Она пытается найти себе занятие. Мы оба знаем, что она собирается поговорить со мной, но я помогаю ей оттянуть это хотя бы на несколько минут.
Она готовит кофе и приносит его мне. Наконец, она спрашивает: «А насколько ты разбираешься?»
«Достаточно, чтобы рассказать миру эту историю. Недостаточно, чтобы доказать её».
Она кивает. «После той ночи он уже не был прежним. Он думал, что всё наладится, но с годами становилось всё хуже».
«Тогда вы его знали?»
«Да. Мы были помолвлены. Но он рассказал мне всю правду лишь спустя годы».
Пауза, пока она борется с чувством вины. «Но я не могла ему помочь».
«В глубине души он должен был знать, что это вылезет наружу, — говорю я. — Он больше не мог держать это в себе. И ты тоже не можешь. Больше не можешь».
Она вздыхает: «Я знаю».
«Расскажи мне о той ночи».
Она глубоко вздыхает и выдыхает. «Они были на Манхэттене на ужине, на какой-то церемонии награждения лучших студентов со всей страны. Что-то вроде мероприятия для будущих лидеров. Большинство из них никогда не встречались до того вечера».
Я начинаю спрашивать, знает ли она их имена, но решаю не перебивать. История сама польётся из неё потоком, и я не собираюсь как-то влиять на неё или мешать ей.
Она продолжает: «Компания начала выпивать на банкете, а затем отправилась в бар в Верхнем Вест-Сайде. Их интересовали только алкоголь и женщины, но был поздний вечер вторника, и в городе было тихо, так что с алкоголем им повезло гораздо больше».
«Бар собирался закрываться, и ничего особенного не происходило, поэтому они приняли предложение одного из членов своей группы пойти к нему домой, где они могли бы продолжить пить и поплавать в его бассейне.
«По пути в Джерси они кричали другим водителям, выкрикивая шутки и веселясь. Несколько человек кричали в ответ, но большинство просто игнорировали их.
«В пяти минутах от дома молодая женщина, которая, казалось, соответствовала их жизнерадостному характеру, остановилась рядом с ними на светофоре. Тот факт, что она была молода и привлекательна, делал ситуацию почти невероятно хорошей, и они пригласили её пойти с ними к дому поплавать, не ожидая, что она согласится.
«Но она последовала за ними и остановила свою машину на подъездной дорожке позади их машины».
Я уже знал это, потому что её машина позже тем же вечером появится на фотографии, а много лет спустя её номерной знак будет обработан компьютером и прочитан. Лейтенант Пит Стэнтон проверит этот номер и узнает её личность.
Молодую женщину звали Джули МакГрегор. Она была женой Уолли и матерью Дениз.
Наконец я прерываю Бетти, чтобы спросить ее, знает ли она, кто еще из мужчин был с Майком в ту ночь.
Она качает головой. «Нет, Майк никогда бы мне не рассказал. Я знала только одного из них; это был тот друг, с которым Майк приехал в Нью-Йорк».
Затем она колеблется, словно не зная, стоит ли продолжать. Но она понимает, что пути назад нет. «Есть ещё кое-что, что тебе следует знать».
"Что это такое?"
Она ужасно страдает. «Бедная молодая женщина. Репортёр, которую убили».
«Дениз МакГрегор», — говорю я.
Она кивает. «Да. Она была здесь, отслеживала произошедшее. Она пыталась собрать всё воедино. Мне было так её жаль».
«Сколько времени прошло с тех пор, как ее убили?»
«Думаю, несколько месяцев. Я узнал о её смерти гораздо позже».
«Узнала ли она, кто был там той ночью?» — спрашиваю я.
«Она знала только о тех же двух людях, что и я… Майке и Викторе Маркхэмах».
Я ухожу из «Бетти Энтони» только в одиннадцать тридцать. Суд возобновит заседание в два, но мне нужно сначала зайти кое-куда, даже если придётся опоздать. Это не газетный киоск и не какое-то суеверие, которому нужно потакать.
Мне нужно поговорить с отцом.
Я прихожу на кладбище, где уже не так много людей, как в прошлый раз, лишь несколько человек, отдающих дань уважения тем, кого любил. Я нахожу могилу отца и несколько минут пытаюсь взять эмоции под контроль.
«Папа, мне сегодня нужно кое-что сделать… Я не знаю, что из этого получится».
Меня охватывает чувство близости к нему; я никогда по-настоящему не верил в загробную жизнь, но в глубине души знаю, что он меня слышит.
«Я знаю о деньгах… и Викторе… и Майке Энтони… и теперь я знаю, что произошло той ночью. Но я не знаю о тебе. Ты был в этом замешан или просто знал об этом? Зачем ты взял деньги, если никогда не позволял себе к ним прикасаться?
«Папа, я знаю, кто ты, ничто не сможет этого изменить. Но, пожалуйста, пойми, мне нужно знать, что ты сделал».
Мимо проходит женщина и нерешительно заговаривает со мной.
«Простите», — говорит она. «Вы со мной разговаривали?»
Не желая выглядеть полным сумасшедшим, я отвечаю: «Да. Я спросил, который час».
Она смотрит на часы. «Час дня».
«Спасибо», — говорю я. И поворачиваюсь к отцу. «Пора двигаться дальше».
Я мчусь обратно в суд и прибываю чуть позже двух. Когда я вхожу в зал, Кевин допрашивает Эдварда Маркхэма. Очевидно, Хэтчет не предоставил ему дальнейшей отсрочки.
Я какое-то время стою в глубине комнаты, наблюдая за Кевином и решая, как именно мне поступить. Кевину, по сути, не о чем спрашивать Эдварда; я не давал ему никаких указаний относительно того, чего хочу добиться. Он тянет время, объясняя Эдварду то, что фактически является повторением его прямых показаний Уоллесу.
«И что вы сделали после того, как нашли ее?» — спрашивает Кевин.
«Как я уже говорил, я сначала позвонил в полицию. Я хотел, чтобы они немедленно вызвали скорую помощь, на всякий случай. Потом я позвонил отцу».
«Он был дома?»
Уоллес возражает, заявляя очевидное: все эти вопросы уже были заданы и получили ответы. Хэтчет отклоняет возражение, но его терпение уже на пределе.
«Нет, это было в пятницу вечером», — говорит Эдвард. «Он всегда в клубе по пятницам».
Кевин готовится задать ещё один вопрос, на который уже знает ответ, но тут оборачивается и видит, что я иду к нему. На его лице читается явное облегчение.
«Вопросов больше нет, Ваша честь», — говорю я.
«Что ж, мистер Карпентер, — говорит Хэтчет. — Я так рад, что вы смогли к нам присоединиться».
«Спасибо, Ваша честь, приятно здесь быть».
«Хотите вызвать еще одного свидетеля или у вас есть еще какие-то дела?»
«Если суд не возражает, защита хотела бы вызвать Виктора Маркхема».
Виктор, похоже, не удивлён, услышав своё имя, и ничуть не встревожен. Он готов выделить время из своего плотного графика, чтобы помочь делу справедливости. Чем они крупнее, тем они приятнее.
Я подхожу к Виктору с ненавязчивой улыбкой на лице и тихо говорю: «Мистер Маркхэм, — начинаю я, — была ли у меня возможность допрашивать вас под присягой в офисе вашего адвоката пару недель назад?»
«Ты это сделал».
«Хотите ли вы получить стенограмму этого интервью, чтобы иметь возможность ссылаться на него?»
«В этом нет необходимости. Я просто рассказал вам правду о том, что знаю. Это ничего не меняет».
«Помните, я спрашивал вас, знаете ли вы, над какой историей работала Дениз МакГрегор незадолго до своей смерти?»
"Да."
«И что ты сказал?»
«Я же сказал, что понятия не имею».
«Но вы ее знали?» — спрашиваю я.
«Я знала её лишь поверхностно. Она казалась очень милой. Для меня было важно, чтобы она понравилась моему сыну. И он действительно ей понравился».
«И он ей понравился?»
«Кажется, да», — быстро отвечает он, так что Уоллес вскакивает на ноги, но не успевает возразить, что Виктор никак не мог знать о чувствах Дениз.
Хэтчет просит Виктора немного подождать, прежде чем ответить, чтобы дать Уоллесу время возразить, если он решит это сделать.
«Возможно ли, что он ей вообще не нравился, но она пошла с ним, чтобы раздобыть информацию?»
«Не могу себе представить, зачем она это сделала».
«Возможно, эта информация поможет ей в работе над историей?»
«Мне точно ничего об этом не известно. Не думаю, что у Эдварда была какая-либо информация, полезная для репортёра. Вы могли бы спросить его об этом, когда он давал показания».
Виктор молодец; он, должно быть, обеспокоен тем, к чему все идет, но не подает виду.
Я киваю. «Может быть, я смогу вам в этом помочь. Когда ваш сын позвонил вам той ночью, чтобы сообщить об убийстве Дениз Макгрегор и о том, что он обнаружил тело, он выглядел расстроенным?»
"Очевидно."
«И вы разделили его горе? Вы тоже были расстроены этой новостью?»
Он слегка качает головой, передавая присяжным своё разочарование столь очевидными вопросами. «Конечно, я был. Молодую женщину убили».
«Чем вы занимались в то время?»
«Я был в вестибюле своего клуба и общался с друзьями».
«Какие друзья?»
Нахмурившись. «Боюсь, я действительно не помню. Всё это произошло много лет назад, мистер Карпентер, и я уверен, что разговоры были непринуждёнными. К тому же, мне повезло иметь много друзей. Мы отдыхали в нашем клубе в пятницу вечером».
Я понимающе улыбаюсь. «Но, может быть, разговоры были о гольфе, погоде или чём-то подобном?»
Он улыбается в ответ; мы становимся хорошими друзьями. «Скорее всего, насчёт гольфа».
«Итак, вы находитесь в вестибюле, вероятно, говорите о гольфе, и тут поступает звонок. Кто позвал вас к телефону?»
«Не помню. Полагаю, это был консьерж».
«В вашем клубе есть консьерж? Ух ты!»
«Возражение. Уместность».
«Поддерживаю. Мистер Карпентер, продолжайте».
«Да, Ваша честь. Итак, вам позвонили, Эдвард сказал, что нашёл тело своей девушки в переулке, и, боже мой, вы были расстроены. Вы поспешили к машине?»
«Да. Немедленно».
«Кстати, где в таких крутых клубах люди хранят машины?»
«Что ты имеешь в виду?» — спрашивает он.
«Они паркуются перед домом? Вы паркуетесь подальше и едете на трамвае до главного здания?»
«Имеются услуги парковщика».
«Конечно, парковка с парковщиком». Я бью себя по лбу, как бы говоря: «Как я мог быть таким глупым крестьянином?» Присяжные смеются.
«И вот вы получаете эту новость, выбегаете и говорите: «Парковщик, подайте мне мою машину, и быстро!»»
Я на мгновение замолкаю. «Разве богатые люди говорят «пронто»?»
Уоллес снова возражает, фактически действуя мне на нервы. «Ваша честь, — говорит он, — я не вижу в этом никакого отношения».
«Ваша честь, — отвечаю я с некоторым раздражением, — у меня здесь наметился определенный импульс, который прерывается постоянными заявлениями мистера Уоллеса о том, что он не видит смысла в том, что я говорю. Поэтому я хотел бы просить о двух вещах. Во-первых, чтобы суд дал указание мистеру Уоллесу прекратить перебивать; и, во-вторых, чтобы вы заставили его пройти вечерний курс по методам определения релевантности».
Уоллес в гневе: «Ваша честь, это самое...»
Молоток Хэтчета прерывает его. «Довольно, оба. Мистер Уоллес, я отклоню ваше возражение. Мистер Карпентер, я тоже не понимаю, к чему вы клоните, и я не собираюсь идти на вечернюю школу. Так что приступайте к делу».
Обещаю, что так и сделаю, и возвращаюсь к Виктору. Он стал ещё более враждебным, чувствуя, что присяжные согласятся, что я трачу их общее время впустую.
«Итак, после того как вы сели в машину, вы направились в бар, где произошло убийство?»
"Да."
«Это бар, который вы сами часто посещали, который был вам знаком, или Эдвард сказал вам, где он находится?»
«Он мне рассказал. Найти было несложно».
«Вы ехали быстро?»
Он кивает. «Очень. Я был очень расстроен».
«Знаю. Ты нам это говорил. Как далеко, по-твоему, от твоего клуба до бара?»
Он пожимает плечами. «Не знаю. Может, миль двадцать».
«На самом деле, это двадцать девять и семь десятых мили. Я проехал. Я проехал за сорок семь минут, но я не торопился, потому что не был так сильно расстроен, как ты. Сколько времени, по-твоему, это заняло?»
«Не знаю, но я уверен, что это было быстрее».
«Как быстро?» — нажимаю я на него.
«Не знаю. У меня не было причин засекать время поездки. Но я ехал быстро».
«Потому что ты был так расстроен».
"Да."
«Как думаешь, ты смог бы уложиться в сорок минут?»
«Может быть… Я не могу быть уверен».
Я иду к нему, засыпая вопросами еще до того, как он успевает закончить отвечать.
«Тридцать пять? Тридцать?»
Он начинает нервничать. «Я же сказал, я не могу...»
«Двадцать пять? Двадцать? Пятнадцать? Как думаешь, ты смог бы уложиться в пятнадцать минут?»
«Конечно, нет», — говорит он.
«Потому что, согласно полицейским протоколам и аудиозаписям, полиция прибыла на место происшествия через четырнадцать минут после звонка Эдварда, а вы уже были там».
"Так?"
«Поэтому Эдвард показал, что он позвонил им первым».
Виктор не может скрыть тревогу, охватившую его. «Это невозможно. Он, должно быть, ошибся в порядке звонков. Это было очень напряжённое время. Убили женщину».
«Он заявил присяжным, что сначала позвонил в полицию. Он был совершенно категоричен в этом».
«Ну, он ошибся. Люди ошибаются».
«Да, так и есть», — говорю я, — «и затем они сделают все возможное, чтобы их скрыть».
«Ты выдумываешь, пытаешься сделать что-то из ничего. Чтобы выставить меня и моего сына в плохом свете, как будто мы лжем…»
«Ты лжешь».
«Я говорю вам правду».
«Мистер Маркхэм, почему вы изнасиловали мисс Макгрегор?»
Уоллес вскакивает, словно его катапультировали. «Протестую, Ваша честь, это безумие! Нет никаких доказательств того, что Дениз Макгрегор занималась сексом в ту ночь, по обоюдному согласию или нет. Обвинять мистера Маркхэма подобным образом — просто бессовестно».
Хэтчет строго смотрит на меня. «Мистер Карпентер, если у вас есть какие-либо доказательства того, что жертва вступала в половую связь в ночь смерти, предлагаю вам представить их сейчас».
«Ой, извините», — говорю я. «Я не о той ночи говорил… Я о другой ночи. И я не о Дениз Макгрегор говорил, я о её матери».
Зал суда взрывается, как в замедленной съёмке, но только Виктор Маркхэм, похоже, не взволнован и не взволнован тем, что было сказано. Его взгляд прикован к задней части зала, когда дверь открывается, и входит Бетти Энтони, мгновенно придавая своим присутствием торжественность происходящему. Он словно сник; страх последних минут превратился в уверенность.
Он знает, что я знаю.
Я хочу насладиться этим моментом, хочу, чтобы он крутился там на ветру как можно дольше. Хочу, чтобы он сидел и осознавал, что правосудие вот-вот восторжествует для Дениз и Джули Макгрегор. Поэтому я жду несколько мгновений, прежде чем продолжить, пока Топор не приказывает мне это сделать.
Наконец я говорю Маркхему: «Это было тридцать пять лет назад, но ты помнишь это так, будто это было вчера».
Маркхэм всё отрицает, и я отпускаю его с места, при условии его повторного вызова. Я вызываю Бетти Энтони следующим свидетелем защиты. Уоллес возражает, справедливо утверждая, что Бетти нет в списке свидетелей, который мы предоставили обвинению.
Я прошу о встрече без присутствия присяжных, и мы с Уоллесом направляемся в кабинет Хэтчета. Я заявляю, что Бетти не предоставляла информацию до сегодняшнего утра, и подробно излагаю то, что она собирается сказать.
К его вечной чести, Уоллес отзывает свои возражения, и Хэтчет позволяет Бетти давать показания. Полагаю, он бы в любом случае вынес такое решение, но Уоллес берёт на себя ответственность за его исполнение. Уоллес — редчайший из прокуроров и адвокатов, тот, кто считает, что установление истины важнее победы. Когда правда выходит наружу, выигрывают все.
Бетти Энтони выступает с заявлением, чтобы рассказать историю, которую она поклялась никогда не рассказать, чтобы раскрыть слабости своего мужа, о которых она никогда не расскажет, чтобы исправить несправедливость, которую, как она решила, она никогда не исправит.
Я кратко рассказываю ей о том, кто она, где работает и за кого была замужем, – ровно столько, чтобы представить её как хорошую, порядочную и трудолюбивую женщину, которая, безусловно, заслужила бы доверие присяжных. Затем я рассказываю ей о той ночи, о том, как Джули встретила группу и последовала за ними обратно к дому. Она рассказывает тайну, которую её муж хранил всю свою взрослую жизнь, тайну, которая заставила его покончить с собой.
«Майк сказал, что она хочет поплавать, выпить и, возможно, подразнить его», — сказала Бетти. «Но они хотели совсем другого. Они хотели заняться с ней сексом. Это стало бы прекрасным завершением их невероятного вечера в большом городе, о котором они могли бы рассказывать друзьям ещё много месяцев».
Она начинает колебаться, и мне приходится её подталкивать. «Но ведь всё было не так, правда?» Это наводящий вопрос, но Уоллес не возражает.
Она грустно качает головой. «Нет. Они стали слишком наглыми, лапали её, а она была не настолько пьяна, чтобы это прекратить. Она разозлилась на них, вылезла из бассейна и пошла к своей машине. Но, похоже, алкоголь придал им смелости и понизил интеллект, поэтому они погнались за ней и оттащили её обратно. Они не собирались позволить ей испортить им вечер, особенно после того, как всё зашло так далеко».
Бетти глубоко вздыхает, набираясь сил, чтобы продолжить. «Она набросилась на них, пинала, кричала и царапала двоих. Это разозлило их, и они набросились на неё. Она кричала и отбивалась, но они были слишком сильны для неё, слишком вышли из-под контроля».
Бетти не может сдержать слов, ей трудно контролировать свои эмоции. «Расскажи остальное», — говорю я очень мягко. «Пора рассказать правду».
Она кивает. «Они изнасиловали её, по очереди держа, не обращая внимания на её крики. Наконец она вырвалась и побежала, но в панике поскользнулась и упала на мокрую поверхность возле бассейна, ударившись головой о цементный стол. Она была без сознания и истекала кровью, и они не знали, жива она или мертва. Потом один из них…»
«Продолжай, Бетти…» — говорю я.
«Один из них… не знаю, кто именно, толкнул её ногой в бассейн. Она ушла под воду и осталась там».
Присяжные и все остальные, кто слышит голос Бетти Энтони, заворожены её историей. Даже Хэтчет, кажется, заворожён, пока она сплетает историю, которую так долго скрывала.
Я смотрю на галерею и вижу, что Виктор уже вышел из зала суда; ничего страшного, он всё прочтёт завтра. Мне осталось только закончить показания Бетти.
«Миссис Энтони, вам когда-нибудь доводилось встречаться с Дениз МакГрегор, женщиной, убийство которой заставило всех нас собраться здесь сегодня?»
«Да. Она приходила ко мне».
«Зачем она это сделала?»
Она рассказала мне, что работает репортёром и пишет статью об убийстве, которое, по её мнению, было совершено много лет назад. Она также сообщила, что жертвой была её мать.
«Продолжайте, пожалуйста».
«Она знала об этом довольно много, об участии моего мужа и еще об одном мужчине, который был частью группы».
«Она сказала, кто это был?»
«Она это сделала… Виктор Маркхэм. Я это уже знал».
По залу суда проносится гул, который Хэтчет успокаивает ударом молотка.
«Спасибо, миссис Энтони, — говорю я. — Ваш свидетель».
Уоллес боится этого перекрёстного допроса, но вынужден его пройти. Он заставляет Бетти признать, что она все эти годы скрывала эту информацию, намекая, что её слова вызывают подозрения. Он также указывает, что у неё нет вещественных доказательств преступления, только слова её покойного мужа. Он действует очень профессионально в очень сложной ситуации.
При переадресации я представляю фотографию отца в качестве доказательства. Она, как правило, подтверждает её показания, показывая, что заговорщики находятся рядом с машиной Джули. Однако, очевидно, что она не содержит никаких неопровержимых доказательств их вины.
Когда я возвращаюсь к столу защиты, Уилли наклоняется ко мне и спрашивает, выиграли ли мы дело. Он думает, что сейчас придут, срежут ему наручники, и он сможет пойти домой. Я говорю ему, что до этого ещё далеко, и договариваюсь встретиться с Кевином и Лори у меня дома в семь.
ГОСТЕВОЙ ДОМ НА ПОМЕЩЕНИИ ФИЛИПСА переоборудован в небольшую больницу. У Николь есть больничная койка, современное медицинское оборудование, полный штат медсестёр и врач, который регулярно совершает обходы. Это поразительное преображение.
Филипп сейчас на политическом ужине, и я ему очень благодарен. Я позвонил Николь заранее и спросил, могу ли я прийти, и она не отказала. По понятным причинам, я не в восторге от этого визита, но знаю, что должен его посетить.
Я говорю одной из её медсестёр, кто я, и она сообщает Николь, которая тут же выходит. С ней всё в порядке, верхняя часть тела обмотана бинтами, чтобы помочь срастись сломанной ключице. Но она уже встаёт и ходит, хоть и с трудом, и хотя она выглядит бледной, трудно поверить, что прошло всего несколько дней с тех пор, как она лежала без сознания за этими камнями.
Напряжение между нами очевидно. Не успели мы поздороваться, как мне захотелось сменить тему. Я оглядела дом. «Я и забыла, какое это чудесное место».
Она улыбается. «Мой отец хотел, чтобы мы жили здесь, помнишь? Он построил для меня этот дом ещё до моего рождения».
«Оглядываясь назад, я не могу вспомнить, как у меня хватило смелости сказать ему, что мы этого не сделаем».
Она смеётся: «Ты заставил меня ему рассказать».
«Даже тогда я был мужчиной среди мужчин».
«Ты противостоишь ему лучше, чем большинство».
Я киваю; это, наверное, правда. «Как ты себя чувствуешь?»
«Довольно хорошо. В меня, конечно, не так уж часто стреляют, но, думаю, я довольно быстро восстанавливаюсь».
«Я никогда не прощу себя за то, что позволил этому случиться с тобой», — говорю я.
Она решила не отвечать и сменила тему: «Я видела сегодня в новостях, что случилось с Виктором Маркхэмом. Значит ли это, что ты победишь?»
«Не обязательно, но это точно поможет. Завтра заключительные прения».
Она кивает. «Ты уже поужинал? Хочешь что-нибудь поесть?»
Я отрицательно качаю головой. «Николь, я не уверен, что мы сказали всё, что хотели».
Она напрягается. «Не надо, Энди. Мне не нужно было ничего говорить, а ты сказал гораздо больше, чем я хотела услышать».
«Мне жаль… я не хотел, чтобы все закончилось так».
Она улыбается лёгкой ироничной улыбкой. «Видишь? У нас есть что-то общее».
Я снова начинаю говорить ей, как мне жаль, но она больше не может меня слушать. Она лишь качает головой, разворачивается и уходит в свою комнату. Я выхожу из её дома и иду к себе.
Тара ждёт меня дома, виляя хвостом, чтобы поздравить с удачным днём в суде. Приходит Лори и разделяет энтузиазм Тары, смягчённый долей реализма, которую вскоре добавляет Кевин, и с которой я полностью согласен.
Дело в том, что Уилли Миллер остаётся в крайне шатком положении. Против Виктора Маркхэма не доказано никаких улик, и, к сожалению, присяжные не вправе размышлять или даже рассматривать вопрос о его виновности или невиновности. Они созданы для того, чтобы судить только Уилли, и улики против него остаются неопровержимыми. Что бы ни случилось той ночью много лет назад, это не означает, что Уилли Миллер невиновен в убийстве Дениз Макгрегор.
Мы с Лори обсуждаем моё заключительное слово, которое последует завтра за Уоллесом. Наша позиция будет двухсторонней: мы будем утверждать, что Уилли подставили, и будем выставлять Виктора Маркхема тем, кто его подставил. Я считаю, что это выигрышная стратегия, но я уже ошибался.
Пит Стэнтон звонит и спрашивает, можем ли мы встретиться завтра в суде. Он получил отчёт о показаниях Бетти Энтони и хочет немедленно начать расследование в отношении Виктора Маркхэма. Мы договариваемся встретиться за чашечкой кофе.
Кевин и Лори уходят к десяти часам, сравнительно рано для этого испытания. Сегодня я сплю хорошо; просыпаюсь только от того, что хвост Тары бьёт меня по лицу. Я тянусь и чешу её живот, и следующее, что я понимаю, — уже утро.
Пит горит желанием наброситься на Виктора Маркхэма, и перспектива этого, по-видимому, заставила его хотя бы на время забыть, как сильно он ненавидит меня за нападение на него во время дачи показаний. За завтраком я рассказываю ему всю историю с фотографией и деньгами в наследстве моего отца, вплоть до настоящего момента. Он чувствует, что может выстроить дело против Виктора, но мы оба знаем, что времени на помощь Вилли с присяжными уже не хватит.
Сегодня утром пресса была переполнена новостями о судебном процессе; потенциальное падение Виктора Маркхэма превратило его из громкой истории в мегаисторию. Меня осторожно хвалят те же эксперты, которые называли меня несостоявшимся, но они всё ещё чувствуют, что нам предстоит нелёгкая битва.
На следующее утро у здания суда собралось гораздо больше людей, и представителей СМИ стало гораздо больше. Когда Уоллес выступил с заключительной речью перед переполненной галереей, в зале суда царила гораздо более напряженная атмосфера, чем когда-либо в ходе процесса.
Дамы и господа присяжные, вы вышли на финишную прямую. Я выскажу несколько замечаний, а затем то же самое сделает мистер Карпентер. После этого наступит самый важный момент этого процесса: судья Хендерсон разъяснит вам ваши обязанности перед законом. Он многое вам расскажет, но самое главное, что он скажет, — это то, что вы должны следовать доказательствам.
Поэтому я здесь, чтобы попросить вас не отрывать глаз от этих доказательств, как в наших заявлениях, так и в ходе ваших обсуждений. Мистер Карпентер будет говорить о предполагаемом убийстве, которое произошло более тридцати пяти лет назад, об убийстве, тело которого так и не было найдено. Он также будет говорить о предполагаемом заговоре, раскрытом лишь по слухам и удобно скрываемом все эти годы, вплоть до самого начала ваших обсуждений.
Он попытается подставить другого злодея, Виктора Маркхэма, вместо того, кого он представляет, Уилли Миллера. Но кровь и кожа под ногтями Дениз Макгрегор были не у Виктора Маркхэма. Весьма достоверный очевидец видел стоящим над жертвой не Виктора Маркхэма. Отпечатки пальцев не Виктора Маркхэма были на орудии убийства. И не у Виктора Маркхэма есть история нападений на женщин в состоянии алкогольного опьянения.
Единственный человек, на которого указывают все улики, — это Уилли Миллер, и именно его вы здесь судите. Я прошу признать его виновным в предъявленных обвинениях.
Уоллес слегка кивает мне и едва заметно улыбается, садясь. Я знаю, что он обоснованно рад, что хорошо справился со своей задачей, и испытывает огромное облегчение от того, что его работа закончена. Теперь моя очередь, и, кажется, все взгляды в зале суда одновременно устремляются на меня.
Когда я взялся за это дело, я убедил себя, что у Вилли есть шанс быть невиновным. Мне нужно это сделать, чтобы выступить на высшем уровне. Но тогда я верил лишь в возможность его невиновности, а теперь я в этом полностью уверен. Это создаёт для меня гораздо большее давление, требующее победы, и именно это давление грозит задушить меня, когда я стою перед заключительным словом.
Прежде чем начать, я бросаю взгляд в дальний угол галереи и вижу Уолли Макгрегора, впервые оказавшегося в зале суда. Он сидит прямо и ждёт справедливости для своей семьи. Это для тебя, Уолли.
Дамы и господа, я считаю, что Виктор Маркхэм был одним из группы мужчин, изнасиловавших и убивших Джули Макгрегор много лет назад. Но в одном я согласен с мистером Уоллесом: вы здесь не для того, чтобы решать это дело. И это убийство, каким бы ужасным оно ни было, беспокоит вас по одной-единственной причине. Оно стало мотивом для Виктора Маркхэма убить дочь Джули, Дениз Макгрегор, которая узнала правду и собиралась её раскрыть.
«Он лишил жизни мать, а затем ждал почти тридцать лет, чтобы уничтожить ее потомство.
Но вы не сможете заставить его заплатить за обе эти смерти. Это должны сделать другие присяжные, и поверьте, я не успокоюсь, пока они этого не сделают. Вы можете лишь сделать так, чтобы Виктор Маркхэм не объявил о новой жертве — о моём клиенте, Уилли Миллере.
«Против Вилли Миллера имеется множество улик, и мистер Уоллес блестяще их представил. Но каждый из них можно объяснить так, будто Виктор Маркхэм использовал свою огромную власть, чтобы подставить его в убийстве.
«Мистер Уоллес рассказал вам о том, что вам скажет судья Хендерсон. Но он упустил самое важное. Судья скажет, что для признания виновным необходимо признать Уилли Миллера виновным вне разумных сомнений. Со всем уважением, я бы предположил, что вы погрязли в разумных сомнениях».
Я подхожу к Вилли и кладу руки ему на плечи.
«Этот человек провёл последние семь лет своей жизни в камере смертников за преступление, которого не совершал. Мы все можем только представить себе весь ужас этого, но он это пережил.
Это не твоя вина, ты не имеешь к этому никакого отношения, и ты не можешь это стереть. Но есть кое-что, что ты можешь сделать: ты можешь положить этому конец. Ты можешь вернуть ему достоинство, самоуважение и свободу.
«Дамы и господа, вы можете пройти в комнату присяжных и сделать нечто совершенно чудесное. Вы можете вернуть Вилли Миллеру жизнь».
Я возвращаюсь к столу защиты, к шёпоту поздравлений Лори и Кевина и благодарности Уилли. Меня переполняет страх, что я сделал или сказал недостаточно, чтобы присяжные меня поняли, и мне хочется вернуться и накричать на них, чтобы они увидели правду, как говорит Энди Карпентер.
Хэтчет даёт присяжным указания. Мне кажется, он слишком акцентирует внимание на том, что присяжные не принимают во внимание виновность или невиновность Виктора Маркхэма, но в целом я считаю это справедливым.
На самом деле, я доволен игрой Хэтчета на протяжении всего матча; не думаю, что он отдавал предпочтение какой-либо из сторон. В целом, я рад, что он отклонил просьбу о смене места проведения.
Хэтчет отсылает присяжных, и это дело официально выходит из-под моего контроля. Прежде чем увести Вилли, он спрашивает меня, что я думаю, и я говорю ему то же, что говорю всем своим клиентам на этом этапе.
«Я не думаю, я жду».
ТЯЖЕСТЬ ОЖИДАНИЯ ЗАВЕРШЕНИЯ СОВЕЩАНИЯ ПРИСЯЖНЫХ не похожа ни на что, что я когда-либо испытывал. Единственное, с чем я мог бы сравнить это, и, к счастью, это лишь догадки, – это ожидание заключения биопсии, после того как мне сказали, что заключение будет свидетельствовать либо о неизлечимой болезни, либо о хорошем здоровье. В этот момент ситуация полностью выходит из-под контроля пациента и врача. Адвокаты испытывают такое же бессилие, ожидая вердикта.
Вся моя эксцентричность, все мои странности, все мои суеверия проявляются именно в этот период ожидания. Например, я говорю себе, что если жюри даст нам равные шансы, мы победим. Поэтому я всё делаю по чётным числам. Я встаю с кровати только утром, когда электронные часы показывают чётное число, заливаю в машину чётное количество галлонов бензина, смотрю по телевизору только чётные каналы и т.д.
Кроме того, я буду говорить себе, что наше дело правое, на что отреагирую, делая всё правой рукой, делая три поворота направо вместо одного налево и так далее. В этом нет никаких сомнений: ожидая вердикта, я превращаюсь в безумца.
К счастью для всего остального мира, я тоже становлюсь отшельником. Я категорически запрещаю всем, кто связан с защитой, связываться со мной, за исключением случаев крайней необходимости. Я хочу побыть наедине с Тарой и своими мыслями и сделать всё возможное, чтобы отогнать эти мысли от дела и зала суда.
Совещания по делу Миллера идут уже третий день, а от присяжных нет никаких вестей. Они не просили огласить им показания и не просили осмотреть доказательства. Если бы они сделали хоть одно из этих действий, Хэтчету пришлось бы уведомить адвокатов, а мы таких уведомлений не получали.
Случайно слышу, как телекомментатор, «бывший прокурор», говорит, что затянутое обсуждение — плохой знак для защиты, но выключаю телевизор прежде, чем успеваю услышать почему.
Я вожу Тару в парк поиграть в мяч, взяв с собой мобильный на случай, если секретарю суда понадобится связаться со мной. Мы играем в мяч всего около пятнадцати минут; Тара, кажется, становится медленнее с возрастом. Если Бог существует, почему золотистые ретриверы доживают только до раннего подросткового возраста?
По дороге домой мы останавливаемся в кафе и садимся за столик на улице. Я беру холодный кофе и яблочный пирог; Тара — бублик и миску воды. Мы как раз заканчиваем, когда звонит телефон, и мой живот подпрыгивает на четыре фута вверх.
"Привет?"
«Мистер Карпентер?»
Мне очень хочется сказать кассиру, что она ошиблась номером, но я этого не делаю. «Это я».
«Судья Хендерсон хочет, чтобы вы явились в суд в 14:00. Присяжные вынесли вердикт».
Вот и всё. Всё кончено, но я пока не знаю, чем всё закончится. Единственное чувство, которое может быть бессильнее, чем ожидание решения присяжных, — это ожидание
Я отвожу Тару домой, принимаю душ и переодеваюсь, а затем возвращаюсь в суд. Приезжаю в час сорок пять и пробираюсь сквозь толпу репортёров и операторов, которые окликают меня, и все их вопросы сливаются в один.
Они хотят знать, что я думаю, хотя на самом деле в этот момент нет ничего менее важного, чем мои мысли. Жребий брошен; это как записать матч плей-офф, а потом посмотреть его, не зная окончательного счёта. Нет смысла болеть, надеяться, гадать или думать. Всё уже кончено, так или иначе. Лодка, как говорится, уплыла.
Я киваю Кевину и Лори, которые уже сидели за столом защиты, когда я вхожу. Ричард Уоллес подходит, чтобы пожать мне руку, пожелать всего наилучшего и поздравить с отлично выполненной работой. Я искренне отвечаю ему тем же.
Когда приводят Вилли, я вижу напряжение в его глазах, в мышцах лица, в языке тела. Если врачи говорят, что обычный, повседневный стресс может сократить жизнь на годы, как это должно влиять на Вилли? Неужели ему уже вынесли смертный приговор другого рода?
Вилли просто кивает нам и садится. Он достаточно умен, чтобы не спрашивать, что я думаю; он просто подождет вместе с нами.
Входит Хэтчет, и суд призывают к порядку. Он не тратит времени даром, требуя привести присяжных, и через несколько мгновений они уже здесь, не выражая ничего своим бесстрастным выражением лица.
После оглашения приговора Хэтчет читает обязательную лекцию о необходимости соблюдения приличий в зале суда, и его суровость, вероятно, произведёт впечатление. Затем он обращается к присяжным.
«Дамы и господа присяжные, вынесли ли вы вердикт?»
Бригадир встаёт: «Да, Ваша честь».
«Пожалуйста, передайте его судебному приставу».
Судебный пристав подходит к старшине и получает от него бланк приговора. Затем он передаёт его секретарю.
Хэтчет говорит: «Подсудимый, пожалуйста, встаньте».
Вилли, Кевин, Лори и я стоим как одно целое. Я вижу, что моя рука лежит на плече Вилли, но не помню, как я её туда клал.
«Секретарь зачитает вердикт».
Сотрудница берёт бланк и просматривает его. Кажется, ей требуется четыре часа, чтобы начать читать, но на самом деле это занимает, наверное, четыре секунды. Каждое её слово выжимает из комнаты всё больше воздуха, и я начинаю думать, что вот-вот упаду в обморок.
«Мы, присяжные, в деле штата Нью-Джерси против Уильяма Миллера, признаем подсудимого Уильяма Миллера… невиновным в совершении преступления, связанного с убийством первой степени».
Галерея взрывается звуком, воздух хлынул в комнату и мои лёгкие. Вилли поворачивается ко мне с вопросительным выражением лица, словно ожидая подтверждения, что он услышал то, что, как ему кажется, услышал. Мне одновременно хочется кричать и плакать, но мои запреты преобразуют это в улыбку и кивок.
Вилли поворачивается и обнимает меня, потом Лори, потом Кевина, а потом мы все по очереди обнимаемся. Как я уже говорил, я не большой любитель объятий, но эти меня совсем не смущают. Особенно тот, где Лори.
Хэтчет стучит молотком, призывая к тишине, благодарит присяжных за их вклад в общество и отпускает их. Затем он совершает невероятно нехарактерный для Хэтчета, человеческий поступок: извиняется перед Вилли за годы заключения, надеясь, что тот сможет, несмотря ни на что, построить свою жизнь заново. Этот случай, по мнению Хэтчета, указывает на недостатки нашей несовершенной системы, одновременно демонстрируя её невероятную способность в конечном итоге всё исправить.
Уоллес подходит поздравить меня, а затем пожимает руки Кевину, Лори и Уилли. Пристав приходит, чтобы увести Уилли, и Уилли смотрит на меня с тревогой и недоумением. Я уверяю его, что он просто заполнит кое-какие документы, а потом отправится в мир.
Защита договаривается встретиться с Вилли сегодня вечером в «Чарли» на вечеринке по случаю победы, а я иду домой, чтобы тихо отпраздновать победу с Тарой. Мы с ней проводим пару часов перед телевизором, а собравшиеся эксперты-юристы нарекают меня юридическим гением. Оказывается, они не такие уж и тупые.
Тара, похоже, не впечатлена, поэтому мы отправляемся в парк. Я трачу свои пятнадцать минут славы, бросая Таре мяч, и меня трижды прерывают другие владельцы собак, которые просят у меня автограф, который я с размахом даю.
Я возвращаюсь домой, чтобы переодеться перед вечеринкой, и на моей голосовой почте появляется сообщение от Николь, поздравляющей меня с вердиктом.
По дороге в «Чарли» я заезжаю в полицейский участок, чтобы поговорить с Питом о его попытках поймать Виктора Маркхэма. Он с оптимизмом смотрит на то, как он поймает его за убийство Дениз. Показания Бетти указывают на мотив, а неточности в рассказе Виктора, например, время, которое потребовалось, чтобы добраться до бара, являются уличающими.
У полиции раньше не было оснований для расследования в отношении Виктора, поэтому только сейчас они узнают такие вещи, как отсутствие записи телефонного звонка Эдварда в клуб в тот вечер. Кроме того, что удивительно, парковщики клуба ведут подробные записи о времени въезда и выезда автомобилей членов клуба, и вместо того, чтобы выбросить эти записи, они отправляют их на хранение. Эти записи были извлечены, и они полностью противоречат истории Виктора.
Пита беспокоит его ощущение, что Виктор не мог сделать это в одиночку, и вообще, он не из тех, кто пачкает руки. Эдвард, который также юридически уязвим, не мог участвовать в самом убийстве, поскольку всё это время находился в баре и на нём не было следов крови. Пит считает, что Виктору помогали, но у него нет никаких зацепок относительно того, кто мог оказать эту помощь.
«У Чарли» переполнен; похоже, уже разнесся слух о нашем визите. Вилли в расцвете сил, наслаждаясь первыми минутами свободы. Он пригласил Лу Кампанелли, и когда приехали Лори и Кевин, хозяин заведения разместил нас в боковой комнате, где мы могли немного уединиться.
Вилли, к его чести и, несомненно, к облегчению Лу, упивается «Девственницами Мариями» направо и налево. Другой рукой он машет и поглядывает на каждую женщину в зале, наслаждаясь своей известностью и, очевидно, надеясь извлечь из этого выгоду. «Девственницы Марии» — единственные девственницы, которые сейчас интересуют Вилли.
Он поднимает в мою сторону свой бокал, произнося тост.
«Чувак, — говорит Вилли, — ты самый удивительный гений всех времен».
Я скромно отмахиваюсь от комплимента, хотя его справедливость очевидна даже самому невнимательному наблюдателю. Я продолжаю говорить Вилли, что он ещё ничего не видел и должен подождать, пока я не подам на Виктора Маркхэма гражданский иск от его имени.
Примерно через час после вечеринки я начинаю чувствовать себя ужасно уставшей. Сильное давление и эмоции дают о себе знать, и я прощаюсь. Я планирую встретиться с Вилли по поводу иска и его жизни в целом, с Кевином – чтобы обсудить перспективы его освобождения из «Ландромата» и перехода к партнёрству со мной, а с Лори – ну, кто знает?
Но все эти встречи придется отложить до двух недель, начиная с завтрашнего дня, потому что, как говорится, меня здесь нет.
LOVELADIES — НАЗВАНИЕ небольшого городка на острове Лонг-Бич. Его колоритное название не имеет никакого отношения к тому, как он выглядит сегодня: это благополучный семейный городок, расположенный на самом великолепном белоснежном пляже Нью-Джерси.
Раньше я проводил там много времени; это место, где я могу расслабиться и снять напряжение после напряжённого испытания. Следующие две недели моя жизнь будет состоять из лежания на пляже с Тарой, прогулок по пляжу с Тарой и чтения на пляже с Тарой. Там также есть рыбный ресторанчик под названием «Shack», где мы с Тарой можем посидеть на улице и поесть потрясающих креветок и лобстеров. Сказать, что я с нетерпением жду этого времени, значит продемонстрировать неадекватность языка.
Но прежде чем я успеваю к этому приступить, мне нужно сдержать обещание, и я делаю крюк к трейлеру Уолли Макгрегора. Он сидит в кресле-качалке, словно спокойно ожидая моего появления, хотя я и не звонил заранее. Его немецкая овчарка выглядит всё такой же злобной, но Тара, кажется, видит в нём что-то, чего не вижу я, потому что тут же выскакивает из машины и идёт к нему. Они начинают обнюхивать друг друга, что, похоже, проходит довольно неплохо, ведь через несколько секунд они уже лежат рядом на солнышке.
«Привет, Уолли», — говорю я. «Я видел тебя в суде в день заключительных прений, но потом я стал тебя искать, а тебя уже не было».
«Кажется, вы были очень заняты», — говорит он.
«Вы слышали, что случилось?»
Он кивает. «Лейтенант Стэнтон позвонил и сказал мне. Он сказал, что настоящий убийца — Маркхэм».
"Да."
«Он забрал всю мою семью. Мне кажется неправильным, что он все эти годы жил на свободе. Или что Уилли Миллер не жил на свободе».
«Нет», — говорю я, — «это определенно неправильно».
«Но лучше поздно, чем никогда».
«Намного лучше», — соглашаюсь я.
«Вы сделали хорошее дело, и я благодарю вас за это», — говорит он.
«Поверьте, я был рад это сделать».
Я остаюсь ещё на два часа, и за это время ни слова не проронено ни об убийствах, ни о суде. Мы в основном говорим о бейсболе, предмете, в котором его познания практически энциклопедичны. К тому времени, как я ухожу, Уолли Макгрегор уже не тот человек, которому я помог, и не тот, кого мне жаль. Он просто хороший друг.
Мы с Тарой прибываем на Лонг-Бич-Айленд ранним вечером, жаждущий тишины и покоя, как никогда в жизни. Первое, что я делаю, зная, что если не сделаю этого, то это будет тяготить меня, – пытаюсь понять роль отца в событиях, которые сформировали и разрушили столько жизней. К сожалению, пока мне это удаётся лишь отчасти. Никто не может сказать мне, был ли он непосредственно причастен к смерти и убийству Джули Макгрегор или почему он взял два миллиона долларов, а потом так к ним и не притронулся. Я могу строить догадки, иногда оправдывающие, иногда мучительные, но, похоже, им суждено так и остаться догадками.
Я могу составить более обоснованное мнение о его участии в процессе над Уилли Миллером. Полагаю, он считал Уилли виновным. Он, вероятно, никогда не знал имени Джули Макгрегор, и поэтому у него не было причин связывать убийство Дениз с той ужасной ночью много лет назад. Возможно, он принял непосредственное участие в обвинении благодаря своей прежней дружбе с Виктором, но он, должно быть, считал Уилли виновным. Подозреваю, что годы спустя он, возможно, начал сомневаться в этом убеждении, и именно поэтому он поручил мне взять это дело.
Я разрешил нескольким людям звонить мне на мобильный, но при этом настоятельно просил их делать это только в экстренных случаях. На десятый день я лежу в постели, около девяти утра, когда зазвонил телефон. Это Пит Стэнтон, с коротким сообщением. «Включи CNN».
Он вешает трубку, не дожидаясь моих слов, а я бросаюсь к телевизору и делаю, как мне говорят. Идёт пресс-конференция с участием нынешнего окружного прокурора, начальника Ричарда Уоллеса. Уоллес рядом с ним, когда он объявляет об аресте Виктора и Эдварда Маркхэмов. Они сдались властям, чтобы избежать унижения – оказаться в тюрьме в наручниках, и на следующее утро им предстоит слушание.
Я рад и более чем удовлетворён, и, полагаю, моя жажда мести хотя бы частично утолена, но я также странно отстранён от этой новости. Моя роль в этом деле окончена, и у меня нет желания её пережить или возродить. Оно находится в компетентных руках, о чём свидетельствует скорость, с которой ведётся расследование, и я бы предпочёл оставить его в покое.
Итак, если говорить о последних четырёх днях моего пребывания здесь, на пляже, я бы не назвал влияние этой новости столь радикальным. Вместо того, чтобы всё время гулять, загорать и читать, я включаю Walkman и иногда слушаю радиорепортажи о ситуации в Маркхэме.
Я узнаю, что для Виктора и Эдварда установлен условный залог в размере двух миллионов долларов, сумму, которую Виктор, конечно же, без труда собрал. Их с Эдвардом отпустили под электронный домашний арест, что означает, что они должны оставаться в доме Виктора, с высокотехнологичными браслетами на лодыжках, которые фиксируют их перемещения и не позволяют им сбежать. Виктор в электронных кандалах – вот на это я бы купил билет.
Я чувствую пользу от этого перерыва и даже чувствую, как внутри меня роится желание вернуться в дело. Сложно сказать, что будет дальше, но, безусловно, известность дела Миллера должна привлечь множество клиентов, желающих воспользоваться моими услугами.
Я уже минут через пять от дома, когда понимаю, что еду вовсе не к себе. Кажется, я почти неосознанно еду к Лори, хотя я ей точно не звонил и не говорил, что приеду. Честно говоря, я с ней не разговаривал с тех пор, как уехал.
Я был примерно в трёх кварталах от её дома, когда увидел, как она бежит трусцой по обочине, впереди меня и в том же направлении. В шортах и футболке она выглядит просто феноменально, и я очень медленно ехал за ней до самого дома, не желая портить кадр.
Когда она подъезжает к дому, я ускоряюсь и останавливаюсь перед ней, делая вид, что вижу ее впервые.
Она подходит к машине, слегка запыхавшись. «Мы что, преследуем кого-то?»
«Ты знал, что я там?» — спрашиваю я.
Она кивает. «Я опытный следователь. И у меня есть детектор слизи, который может обнаружить ухмыляющихся и пускающих слюни мужчин на расстоянии до мили».
Видеть Лори — это шок, в хорошем смысле. Две недели я держала себя в пластиковом пузыре, не впуская в себя реальную жизнь. Теперь я вижу Лори и невероятно рада, что она стала частью этой реальной жизни. Я просто поражена осознанием того, как сильно я по ней скучала.
Лори наклоняется и легко целует меня в щеку, а затем гладит Тару по голове. «Входи», — говорит она, и мы с Тарой так и делаем.
Лори даёт Таре собачье печенье, которое у неё дома есть для собак соседей, потом принимает душ и переодевается. Тара запрыгивает на диван, чтобы вздремнуть, а мы с Лори идём ужинать к Чарли.
Мы заказываем пару бургеров и картошку фри, хотя картошку фри нам приходится заказывать отдельно. Я хочу, чтобы она была очень-очень хрустящей, но повара, похоже, не хотят её готовить. Я уже привык заказывать их «обжаренными до неузнаваемости, чтобы их собственные мамы, которые любят картошку фри, не узнали, кто они», но это, похоже, не помогает.
Мы также угощаемся бутылками Amstel Light и поднимаем тост за свободу Вилли. Затем разговор переходит к другим делам, будущим клиентам и другим рабочим вопросам. В основном говорит Лори, а я чаще смотрю на него.
Наконец она замечает это и спрашивает, почему я на нее так пялюсь, а когда я не отвечаю сразу, она догадывается.
«Да ладно тебе, Энди».
«Что?» — невинно спрашиваю я.
«Нельзя ожидать, что мы просто сойдемся снова, как будто ничего не произошло».
«Не могу? Нет, конечно, не могу. Могу?»
«Нет, не можешь. Я знаю, что ты учился на юридическом, Энди, но ты когда-нибудь учился в начальной школе? Потому что ты ведёшь себя так, будто уже там».
«Я просто предлагаю медленно, очень медленно, посмотреть, сможем ли мы восстановить неделовую часть наших отношений». Я уже ползком лежу. «Которую я испортил, поведя себя как последний идиот».
«Это уже немного похоже на правду», — говорит она, слегка ослабевая.
«И еще, не помню, говорил ли я об этом раньше, но я действительно богат».
«Это гораздо более правдоподобно», — говорит она, сильно слабея.
«Я мультимиллионер, отчаянно нуждающийся в женщине, которую можно осыпать подарками».
Она кивает, чувствуя мою боль. «А я женщина, которая верит во вторые шансы», — говорит она.
Я наклоняюсь через стол и целую её, и она отвечает. Как сказала бы Джеки Глисон: «Как это мило». К сожалению, момент прерывает парень с фотоаппаратом, что необычно, ведь «У Чарли» – не туристическая ловушка. Он видел меня по телевизору в связи с делом Миллера и просит сфотографироваться с ним. Лори соглашается, и парень довольный уходит. Ах, звёздность.
Мы возвращаемся к Лори, но я не думаю, что буду пробовать что-то сексуальное; мне кажется, это было бы слишком торопить события. К счастью, Лори не соглашается и пробует что-то очень сексуальное. Она не просто пробует, а ещё и работает. Очень хорошо.
Это так хорошо работает, что я совершенно выматываюсь, но, хотя мы и договорились остаться на ночь, я не могу сразу заснуть, потому что Тару нужно выгуливать. Мы выходим на улицу, надеюсь, на короткую прогулку, но я её продлеваю, потому что ей очень нравятся запахи этого нового района.
Мне хорошо, пусть будет здорово, из-за того, как всё сложилось с Лори, и я словно заново переживаю этот день. Именно когда я вспоминаю наш вечер у Чарли, о том парне, который хотел сфотографироваться, меня вдруг осеняет, и я со всех ног везу Тару обратно к Лори.
Мы вбегаем в дом, и я сразу же направляюсь в спальню, где Лори крепко спит. Я пытаюсь её разбудить, но это непростая задача. Когда я изматываю женщину, я изматываю её.
Наконец мне удалось заставить её достаточно связно ответить: «Какого чёрта тебе надо?»
«Лори, дело в картинке».
Кажется, мой напряжённый голос вырывает её из сна. «Какая фотография?»
«Портрет моего отца, на котором изображены четверо мужчин».
«И что с того?» — спрашивает она.
«Там кого-то нет».
"ВОЗ?"
«Человек, который его забрал», — говорю я.
Я НЕСУ БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ и жду Винса Сандерса у его офиса, когда он приезжает в девять тридцать утра. Пока меня не было, он оставил на моём автоответчике удивительно тёплое сообщение, поздравляя и благодария меня за работу по поиску настоящего убийцы Дениз.
«Ох, чёрт», — говорит он, увидев меня. «Какого чёрта ты здесь делаешь?» Очевидно, он плохо сохраняет тепло.
«Мне нужна твоя помощь», — говорю я.
«Забудь. Я слишком занят».
Я поднимаю пакет. «Я принесла тебе дюжину пончиков с желе без рыбы».
Он смотрит на сумку, затем открывает дверь и жестом приглашает меня войти. «Сделай мой дом своим домом».
Мы заходим, и он съедает три пончика и выпивает две чашки кофе примерно за полторы минуты. Время, однако, не совсем уж необъяснимо. Он объясняет мне, что чтобы желе не вытекало из пончика, нужно укусить дырочку сбоку, через которую оно было вставлено. Гениально, но я пришёл сюда не за этим.
Винс видит, что мне не терпится приступить к делу, поэтому он останавливается, когда съедает четвертый пончик, и спрашивает, что мне нужно.
«Я хочу просмотреть копии вашей газеты за неделю от четырнадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Полагаю, она у вас есть на микроплёнке».
«Микрофильм?» — смеётся он. «Сегодня это всё равно что записать на пергамент. Всё компьютеризировано».
Я киваю. «Тем лучше».
"Что Вы ищете?"
В ночь убийства Джули Макгрегор мой отец, Маркхэм, Браунфилд и Майк Энтони были на какой-то конференции будущих лидеров в Манхэттене. Я хочу знать, кто ещё там был.
Он смотрит с сомнением. «Так что ты здесь делаешь? Если ты забыл, это газета из Джерси. Мы бы её не освещали».
«Я уверен, что так и было».
Через пять минут мы с Винсом уже разбирали старые бумаги. Он почти сразу нашёл статью и сразу понял, почему я сижу у него в кабинете.
«Господи Иисусе», — говорит он.
Я вскакиваю со стула и подхожу к экрану его компьютера. Статья уже там, и заголовок сразу бросается в глаза:
ФИЛИП ГАНТ НАЗВАН БУДУЩИМ ЛИДЕРОМ АМЕРИКИ
Не могу сказать, что это именно то, чего я ожидал, но это всёляет во меня ещё большее уважение к собственным предчувствиям. Потенциальные последствия этого ошеломляют, и я открываю рот от изумления. Это единственный рот в комнате, не набитый пончиком с джемом.
Винс смотрит на меня в ожидании подтверждения. «Гант был частью этого?»
Я пожимаю плечами. «Не могу быть уверен».
«Но ты считаешь, что это может быть он?» Винс — репортер, и он чувствует красоту этой истории.
Я киваю. «Думаю, так оно и есть».
Винс делает последний глоток; он хочет иметь возможность ясно сформулировать свою мысль. «Если да, то я первым узнаю историю. Мы с этим согласны?»
«Кристалл», — говорю я.
Я встречаюсь с Лори в офисе. Она следит за этим самостоятельно, и я не удивлён, что она продвинулась даже дальше меня. Она не только подтвердила, что Филип был там в тот вечер, но и у неё есть весь список будущих лидеров того года.
Быстрая проверка показывает, что в список входят молодые мужчины и женщины со всей страны, и что, по сути, Филипп был единственным, помимо моего отца, кто жил в Нью-Джерси. Я точно знаю, что в доме моего отца не было бассейна, так что вполне возможно, что именно в доме Филиппа была убита Джули Макгрегор. Вопрос в том, как это доказать.
Лори логично замечает, что столь давнее преступление не раскрыть с помощью вещественных доказательств, а нужен свидетель. Виктор упорно отказывается давать показания против кого-либо ещё, и именно поэтому Браунфилд не находится под стражей. Но поскольку Виктору грозит уголовная ответственность за убийство Дениз, похоже, именно он, скорее всего, раскроется.
Мы принимаем два решения, не обязательно в порядке важности. Во-первых, мы включим Пита Стэнтона в наши обсуждения, а во-вторых, я проведу сегодняшний вечер у Лори. Поэтому мы забираем Тару, немного прогуливаемся с ней, а затем везём её с собой в участок. Возможно, я смогу познакомить её с самцом из отряда кинологов.
Когда мы пришли, Пита там не было, но он появился через несколько минут. Конечно, он был удивлён, увидев Лори, меня и особенно Тару, сидящих рядом.
«Что это, чёрт возьми, такое? Семейный пикник?» — Он указывает на Тару. «Он что, приучен к туалету?»
«Она», — говорю я. «Её зовут Тара, и ты скорее нагадишь на пол, чем она».
«Ладно», — пожимает он плечами, — «что вы, ребята, хотите?»
Я продолжаю рассказывать, и он слушает, не перебивая. Когда я заканчиваю, он ещё несколько мгновений думает, прежде чем ответить. «Вы хорошо знаете Ганта. Думаете, он может быть причастен?»
«Я думаю, что он надменный, властный придурок, но я никогда не думал о нем как об убийце».
«Это был не мой вопрос».
Я киваю. «Думаю, он был там той ночью. Думаю, он готов был на всё, чтобы защитить свою позицию. Да, думаю, он был в этом замешан».
Пит переходит сразу к сути: «Тебе понадобится, чтобы Маркхэм его отдал».
«Как думаешь, он бы это сделал?» — спрашивает Лори.
Пит пожимает плечами: «Пока нет».
«Ты можешь меня туда провести?» — спрашиваю я.
Пит смеётся. «Он был бы очень рад тебя видеть. Вы хорошие друзья».
«Просто пустите меня внутрь».
Пит кивает. «Хорошо. Но только с Уоллесом на борту. Хочешь, я с ним поговорю?»
Я говорю Питу, что поговорю с Уоллесом, и звоню ему. Он настроен более скептически, чем Пит, возможно, потому, что не чувствует силы моего личного обаяния. Начальник Уоллеса должен избираться каждые два года, что делает его чувствительным к политическим реалиям жизни. Он звучит так, будто сожалеет, что вообще ответил на звонок.
«Энди, я даже не говорю о том, виновен ли Гант, и сможем ли мы добиться справедливости, даже если Маркхэм его сдаст. Я говорю, что решение преследовать Ганта — это очень важное решение. Нам обоим лучше быть в правильном положении».
«Согласен, но мы не принимаем это решение сейчас. Сейчас мы просто общаемся с Маркхэмом».
В конце концов он соглашается, как я и предполагал. Уоллес не из тех, кто замалчивает всё, каким бы политически значимым оно ни было.
Пит звонит, чтобы мы заехали к Маркхэму к нему домой. Я высаживаю Лори и Тару, а затем забираю Уоллеса. Мы уезжаем на моей машине.
Мы прибываем в «Маркхэмс», и патрульный у ворот пропускает нас. Судебная система постановила, что электронные браслеты на лодыжках недостаточны для удержания Виктора и сына в заключении, и что необходима вооружённая охрана, чтобы предотвратить их возможное бегство. Я согласен.
Дом не уступает дому Филиппа, то есть великолепен. Я размышляю о том, что эта сцена заключения Виктора, пусть и временная, довольно сильно отличается от того, где жил Вилли последние семь лет.
Патрульный сопровождает нас внутрь, и нас проводят в кабинет, где нас ждут Виктор и его адвокат, Сэнди Майкельсон. Виктор сменил адвоката после дачи показаний, что было мудрым решением, учитывая, что Сэнди – первоклассный адвокат по уголовным делам. Я просил, чтобы Эдвард не присутствовал на встрече, и, по-видимому, Виктор согласился, поскольку Эдварда нигде не видно.
Я ошеломлён видом Виктора Маркхэма. Он слегка бледный, хотя внешне почти не изменился. Однако его поведение изменилось настолько, что кажется совершенно другим человеком. Он был побеждён и унижен, и каждое его движение кричит об этом всему миру. По крайней мере, кричит об этом миру, если бы ему позволили выйти из дома.
Виктор, на самом деле, очень приветлив, предлагает нам выпить и приглашает сесть. Но он выглядит каким-то вялым, словно толстая, богатая степфордская жена. Уоллес сообщает ему, что в деле появились новые подробности, а затем предоставляет слово мне, чтобы я обрисовал ситуацию.
«Виктор, я здесь не для того, чтобы говорить вам, что ваше юридическое положение шатко. Сэнди может это сделать, но, думаю, вы уже знаете, что ношение электронного браслета на лодыжке — нехороший знак. И я здесь не для того, чтобы заключать сделку о признании вины; это работа мистера Уоллеса, если он захочет этим заняться. Я здесь, чтобы рассказать вам то, что знаю».
Виктор просто сидит и слушает, не реагируя заметно; я даже не уверена, слышит ли он, что я говорю. Но я продолжаю: «Я знаю, что вы, Фрэнк Браунфилд, Майк Энтони и мой отец были дома в ту ночь, когда умерла Джули Макгрегор. И я знаю, что Филип Гант был там с вами».
Я наблюдаю за глазами Виктора, когда упоминаю имя Филиппа, и реакция его несомненна. Сначала удивление, потом лёгкий намёк на страх, а затем, наконец, определённое смирение. В этот момент я понимаю, что Виктор в глубине души ожидал, что Филипп поможет ему, а не присоединится к нему в заключении.
«Я полагаю, что всё произошло в доме Филиппа. Пока не могу этого доказать, но поверьте, я смогу. В ваших интересах помочь мне».
Я ожидала, что Виктор откажется, по крайней мере, поначалу, но он застал меня врасплох. «А как это будет в моих интересах?»
Уоллес говорит: «Я готов обсудить возможность сделки о признании вины в обмен на ваши правдивые и полные показания».
Виктор смеётся, но смех его не слишком радостный. «Мне шестьдесят четыре года. Моя жизнь кончена, какое бы соглашение мы ни заключили. Что вы мне предложите? Окно в камере? Лишние сигареты?»
Сэнди наклоняется, чтобы что-то прошептать своему клиенту, а Виктор отвечает легким кивком.
«Я говорил не о сделке для тебя, — говорит Уоллес. — Я говорил о твоём сыне. Твоя жизнь — не единственная, которую ты разрушил».
Разговор продолжается ещё час, но большую часть времени с нашей стороны берёт на себя Уоллес. Я же большую часть времени думаю о Николь и о том, как ей будет ужасно, если эта встреча увенчается успехом. Я никак не могу предупредить Николь о происходящем, но чувствую, что предаю её, скрывая это.
Обе стороны согласны рассмотреть свои позиции. Уоллес обсудит с окружным прокурором, что они могут сделать для Эдварда, а Виктор проконсультируется с Сэнди о том, какие показания он может дать. Мы с Уоллесом удивлены, что всё прошло так хорошо.
Мы ещё больше удивляемся два дня спустя, когда Сэнди Майкельсон представляет Уоллесу предложение и даёт ему варианты показаний Виктора. Предложение заключается в том, чтобы Эдвард признал себя виновным в сговоре с целью убийства, что, вероятно, обернётся для него десятью годами тюрьмы. В предложении говорится о признании в убийстве Джули МакГрегор, упоминаются как Филип Гант, так и Браунфилд, а местом убийства указан дом Филипа. По словам Виктора, именно Филипп толкнул её ногой в бассейн, и Виктор полагает, что в тот момент она была без сознания, но жива.
Далее в нём подробно описываются события, связанные с убийством Дениз, которое, по утверждению Виктора, было физически совершено неизвестным преступником, нанятым Филиппом. По всей видимости, у Филиппа сохранились некоторые связи со времён его работы прокурором, ведавшим криминалом, и он использовал своё значительное состояние, чтобы нанять их. Если это правда, это также объясняет, как в последние недели были совершены различные нападения и угрозы.
Предложение о признании вины такого типа – это документ, составленный стороной, ведущей переговоры о признании вины, в котором подробно описывается, какими будут его показания в случае достижения соглашения. Закон гласит, что если стороны не придут к соглашению, обвинение не может извлечь из этого предложения никакой выгоды. Таким образом, оно становится признанием и показаниями, которых юридически никогда не существовало. Цель этого предложения – дать обвинению точно знать, какие показания оно хочет получить, чтобы в случае, если обвиняемый впоследствии откажется от своих показаний и даст другие показания, его смягченное наказание будет восстановлено в полном объеме.
Уоллес уже знает, как его начальник отнесётся к приговору Эдварду, и это предложение соответствует его принципам. Он сообщает Сэнди, что штат согласен; Хэтчету остаётся только поставить свою печать. Уоллес предоставляет мне право присутствовать на этой встрече в кабинете Хэтчета, за что я ему очень благодарен.
Хотя моя роль на встрече не будет существенной, я всё равно хочу быть готовым, поэтому приношу домой несколько книг, чтобы изучить соответствующее законодательство. Когда я прихожу домой, на автоответчике сообщение от Николь. Её голос звучит неуверенно, немного нервно, но, по сути, она просто интересуется, как у меня дела. Я ей не перезваниваю; я не могу рассказать ей, что происходит с её отцом, и мне кажется слишком нечестным начать разговор, не затронув эту тему.
На следующее утро в девять часов Уоллеса, Сэнди и меня проводили в покои Хэтчета. Он пристально посмотрел на меня. «Что ты здесь делаешь?»
«Я друг суда», — весело отвечаю я.
«С каких пор?»
Встреча проходит без сучка и задоринки. Хэтчет, должно быть, удивлён, когда упоминается имя Филипа, но не подаёт виду. Он задаёт Уоллесу и Сэнди корректные, поверхностные вопросы, и они дают правильные ответы. В заключение он подписывает сделку о признании вины. Ничего особенного, но когда результаты этой встречи будут обнародованы, разразится политическая буря, подобной которой не было со времён импичмента Клинтона.
Когда мы выходим из кабинета, мы втроём почти не разговариваем. Мы все понимаем последствия своих действий и собираемся вести дела профессионально. Сэнди идёт к Виктору, чтобы получить от него и Эдварда подпись на окончательном соглашении, Уоллес идёт готовить своего босса к дневной пресс-конференции, где будет объявлена новость, а я иду домой смотреть, что обещает быть потрясающим вечером по телевизору.
В три часа дня раздаётся звонок от Сэнди Майклсона. Довольно ровным голосом он сообщает, что звонит, чтобы сообщить о смерти своего клиента, Виктора Маркхэма. Подписав предложение и увидев, как Сэнди уходит, он пошёл в ванную и принял достаточно сильное обезболивающее, чтобы трижды убить себя.
Сэнди предполагает, что, несмотря на его тщательные объяснения, Виктор вполне мог полагать, что сам факт подписания предложения о продаже означал, что сделка Эдварда была надёжной. Он также считает, что самолюбие Виктора не позволило ему пережить публичное унижение, которое повлекло бы за собой его признание.
Мне неинтересно размышлять о трагедии Виктора Маркхэма. Дело в том, что это предложение как доказательство бесполезно, это недопустимые слухи в суде. В отсутствие вещественных доказательств Филипп снимается с крючка ещё до того, как осознаёт, что попал в аварию.
Моё расстройство окончательно. Лори подходит посочувствовать, но мне сейчас совсем не хочется никого видеть рядом. Я хочу побыть одна и утонуть в своих страданиях. Я не говорю ей об этом, потому что даже в таком состоянии разочарования я сохраняю свою слабость.
Лори считает, что нам не следует сдаваться, что всё ещё должен быть способ привязать Филиппа к этому делу. Я знаю, что это не так, и говорю ей об этом, но она продолжает подкидывать идеи, которые я постоянно отвергаю.
Она просит меня достать фотографию, что я неохотно делаю. Мы вдвоем, наверное, раз пятьсот её рассматривали, но сейчас она смотрит на неё внимательно, словно впервые. Это её метод расследования, о котором она часто мне рассказывала. Она способна заставить себя по-новому взглянуть на улики.
На этот раз, похоже, это ни к чему не привело. Она смотрела на него почти пять минут, а затем повернулась ко мне. «Вы уверены, что на заднем плане нет ничего, что указывало бы на дом Филипа?»
«Я уверен», — говорю я.
Она пытается протянуть мне фотографию. «Посмотри ещё раз».
Я не хочу, я больше никогда не хочу видеть эту дурацкую картинку. «Да ладно тебе, Лори…» — ныла я.
«Пожалуйста, Энди, мне не нравится видеть тебя в таком состоянии».
«Прежде чем станет лучше, станет еще хуже».
Она продолжает настаивать, поэтому я вздыхаю, фотографирую и разглядываю. По моим ощущениям, ничего особо не изменилось, и я ей так и говорю.
«Значит, ты не можешь сказать, что это дом Филиппа?» — спрашивает она.
Я снова замираю. «Нет. Честно говоря, я никогда не видел этих деревьев. Должно быть, он их срубил».
Теперь она снова смотрит. «Зачем ему рубить такие красивые деревья?»
И я снова смотрю на него свежим взглядом, как меня учил Лори. И вдруг я понимаю, почему Филип Гант срубил такие прекрасные деревья.
На следующее утро я приезжаю в поместье Гантов в одиннадцать часов, предварительно позвонив Филипу и сказав, что мне нужно с ним поговорить. Он был приветлив и без тени беспокойства в голосе; казалось, он ничего не знал о предложении Маркхэма. Я звоню в дверь, и дворецкий, Фредерик, отвечает.
«Добрый день, мистер Карпентер».
«Привет, Фредерик. Сенатор меня ждёт».
Фредерик кивает. «Да, сэр. Он в бассейне».
Я киваю и быстро прохожу через дом к задней двери. Направляюсь к бассейну и вижу Филиппа, сидящего в купальнике за столиком в тени зонтика, с напитком в руке и читающего книгу. Он слышит мои шаги и поднимает взгляд.
«Привет, Эндрю».
«Привет, Филипп. Я не отвлекаю от чего-то важного?»
«Нет… нет… совсем нет. Очень обидно за вас с Николь. Я очень хотел, чтобы всё получилось».
«И обычно ты получаешь то, что хочешь», — говорю я.
Я вижу, как он на это реагирует; обычно ему такое не говорят, хотя это, безусловно, правда. Он решает отнестись к этому спокойно, не обращая на это внимания.
Он ухмыляется. «Да, пожалуй, так и есть. Пожалуй, так и есть. Поздравляю с победой в этом процессе».
«Вы слышали о Викторе Маркхэме?» — спрашиваю я.
Он кивает. «Да, видел. Вся серия ужасна. Просто ужасна».
«Знаешь, — говорю я, — забавно. Такой секрет хранится почти сорок лет, а потом вот так просто выплывает наружу. Заставляет задуматься, правда?»
«О чем?» — спрашивает он.
«Если вам есть что скрывать, вы никогда не можете быть уверены, что это останется скрытым. Всегда есть беспокойство, всегда есть вероятность, что база не полностью прикрыта».
«Полагаю, это правда», — тон Филиппа теперь немного неуверенный, робкий.
«Только подумайте об этом деле. Ещё есть одна тайна, которую предстоит раскрыть. Кто-то всё ещё не найден».
«И кто же это может быть?» — спрашивает он.
«Парень, который сделал фотографию».
Судя по его взгляду, я привлек его внимание, поэтому я продолжаю: «Может быть, это он дал моему отцу деньги. Может быть, это он тот, чей это был дом».
Филипп сидит там, потягивает свой напиток, невозмутимый. Сукин сын. «Эндрю, — говорит он, — ты не хочешь продолжать».
Но я знаю, и я буду делать это. «Может быть, это он боялся, что его погубят… что его идеально спланированное будущее может быть разрушено. Может быть, это он убил Джули Макгрегор, чтобы защитить себя».
Филип ставит свой напиток: это его способ сказать, что пора быть серьёзным. «Ладно, Эндрю, что ты имеешь в виду?»
«Я говорю, что если бы я был этим человеком, я бы забеспокоился. Потому что такие секреты очень трудно хранить. А если бы этот человек был кем-то выдающимся, чертовски важным, то вся его жизнь могла бы пойти насмарку, медленно… верно… окончательно».
Как бы я ни презирал этого человека, я им почти заворожён. Он сталкивается с раскрытием тайны, настолько ужасной, что ради её сохранения он пошёл на убийство, но при этом он выглядит невозмутимым и полностью контролирует ситуацию. Это либо уверенность, граничащая с непобедимостью, либо игра, достойная «Оскара».
«Прощай, Эндрю», — говорит он.
Но я никуда не уйду. «Я знаю, что мой отец забрал твои деньги, и это было неправильно. Но ты спас ему жизнь, когда он провалился под лёд, а теперь он спасает твою. Ты был его самым старым другом, и он позволил этому затуманить ему рассудок. Но это уже не имеет значения, потому что знаешь что, Филипп? Плохая новость для тебя в том, что я не мой отец».
«Это действительно так, — говорит он. — Ты даже близко не стоишь к этому».
«Виктор Маркхэм предложил сделку о признании вины, Филип. Он сказал, что вы были там… что вы все привели Джули Макгрегор в этот дом».
На мгновение в глазах Филиппа мелькает неуверенность, но она тут же сменяется уверенностью.
«Я не верю, что это правда. Но даже если бы это было так, его смерть делает это бесполезным».
«Знаешь, — говорю я, — тело Джули МакГрегор так и не нашли».
Филипп улыбается, с безмятежной уверенностью. «Правда?»
«Если бы я был на твоём месте, если бы я был свиньёй, как ты, я бы закопал тело. А потом прикрыл бы его… ну, например, гостевым домиком. Который построили вскоре после той ночи. Ты строил его не как будущий дом для своего ребёнка, Филипп. Ты построил его как надгробие для Джули Макгрегор».
Я вижу это, быстрый взгляд паники, стальной клинок истины, пронзающий до костей. «Эндрю…»
«Филипп, ты же учился на юридическом факультете Йельского университета, так что, может, попробуем решить юридическую загадку? Готовы? Когда бесполезное предложение действительно бесполезно?»
Филипп не отвечает, поэтому я продолжаю: «Сдаться? Это когда ты хочешь получить ордер на обыск».
Он знает, что я его держу, но не сдаётся. Он улыбается почти грустно. «Мы можем договориться, Эндрю. Это было так давно».
Есть кое-что, что мне нужно знать, прежде чем всё это закончится. «Зачем ты это сделал, Филипп? Парень из твоей семьи, красивый, умный, ты мог бы заполучить много женщин. Зачем тебе в ту ночь понадобилась Джули Макгрегор?»
«Она не была невинна, Эндрю. Она хотела этого так же сильно, как и мы, а потом притворилась, что передумала. Что ж, к сожалению, мы так и не изменили своего решения».
«Итак, ты сделал то, что должен был сделать».
«И с тех пор нам приходится с этим жить. Это нелегко, уверяю вас».
«Да, ты действительно настрадался. Где был мой отец, когда всё это случилось?»
«В доме», — смеётся Филипп, словно рассказывая какую-то давнюю забавную историю. «Он слишком много выпил, и его рвало». Он снова смеётся, ещё громче. «У него был слабый желудок, и это стоило мне два миллиона долларов».
Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не задушить его. «Ты мерзавец, Филипп. В ту ночь мой отец потерял частичку себя и так и не вернул её. И ты заслуживаешь всего, что с тобой случится».
Филипп начинает говорить, но я слышу голос, но это не его голос. «Энди, что ты делаешь?» Это Николь, которая застала нас врасплох. Не уверен, что она услышала, но, думаю, этого достаточно.
«Извини, Николь. Всё уже сделано».
«Энди, что это даст? Ради бога, он же мой отец».
«Твой отец — насильник и убийца».
Прежде чем она успевает ответить, Пит, Уоллес и двое патрульных выходят из дома к бассейну. Фредерик идёт вместе с ними, словно сопровождая их. Уоллес подходит к Филиппу и протягивает ему листок бумаги, который тот не берёт. Уоллес кладёт его на стол.
«Это ордер на обыск этого помещения, сенатор. Он даёт нам право провести раскопки под гостевым домом, и он будет исполнен сегодня днём в соответствии с законом».
Николь подходит к Филиппу и хватает его за руку. «Папочка…» — говорит она, словно он собирается всё исправить.
Он просто сидит там, ничего не говоря и ничего не делая. Николь сидит там же, рядом с ним. Они, вероятно, всё ещё будут там, когда выкопают тело Джули Макгрегор. Но меня здесь не будет. Я хочу уехать от этого как можно дальше.
«БОГАТ ИЛИ БЕДЕН, ХОРОШО иметь деньги». Так говорила моя мама, поджимая язык, когда видела показное богатство. Конечно, она понятия не имела, что уже богата благодаря скрытому состоянию моего отца, но я учусь принимать это и жить с этим.
Мне все труднее научиться быть богатым.
Прошло два месяца с окончания суда над Вилли Миллером, а я до сих пор не прикасался к деньгам. Я планирую прикоснуться к ним, придумываю стратегии, как это сделать, но пока никакого реального контакта не произошло.
Лори считает, что мне нужна психиатрическая помощь, и это мнение стало ещё более резким с тех пор, как она случайно оказалась у меня дома, когда пришла почта. Дело в том, что я заказываю каталоги всех мыслимых и немыслимых товаров; мой почтальон поклялся выставить мне счёт за операцию по удалению грыжи. Многие товары мне нравятся, а Тара положила глаз на кашемировую лежанку для собаки из каталога «Yuppie Puppy». Но я так ничего и не купил. На это есть время.
Филипп ушёл из Сената и находится в тюрьме в ожидании суда. Он находится в настоящей тюрьме, поскольку система правосудия в своей безграничной мудрости решила, что, основываясь на опыте Виктора Маркхэма, идея с браслетом на лодыжку может иметь некоторые недостатки. Филиппа арестовали в тот же момент, когда были обнаружены останки бедной Джули Макгрегор.
Я разговариваю с Уолли Макгрегором как минимум раз в неделю. Он спокойно воспринял новость о Филипе, и мы вернулись к разговору о бейсболе. Уолли считает, что Уилли Мейс был лучше Микки Мэнтла, и это меня радует, ведь это значит, что нам всегда будет о чём поспорить.
С того дня, как я был дома у Филипа, я больше ничего не слышал о Николь, но видел её по телевизору во время слушания дела. Я пытался дозвониться до неё пару раз, но она не отвечала на звонки.
Кэла Морриса до сих пор не нашли. У меня сохранилась фотография, где он сидит на карибском пляже, пьёт пина-коладу и продаёт туристам
Я был занят, работая над кучей дел одновременно. Пытаюсь выманить Кевина из «Ландромата», но он сопротивляется. Если он скоро не сдастся, мне придётся нанять кого-то другого, чтобы справиться с нагрузкой.
Мы с Лори нашли свой ритм, не торопясь и наслаждаясь друг другом. Она для меня не только возлюбленная, но и друг, и я не хочу делать ничего, что могло бы раскачать нашу лодку. Я совершал ошибки с Николь, ошибки, которые боюсь повторять.
Меня никогда не обвиняли в интеллектуализме, и я черпаю свою философию везде, где могу. В фильме «
Я хочу, чтобы Лори стал ведущим игроком в моей «жизни после этого».