Я часто задаюсь вопросом, сколько еще самых худших дней в моей жизни мне предстоит пережить. Каждый раз, когда я уверен, что этот день настал, вселенная говорит: «Подержи мое пиво», и отрывает еще один кусочек моей души — и моего здравомыслия.

Прошло десять дней с тех пор, как я получил известие, навсегда изменившее мою жизнь. Десять дней с тех пор, как мой мир рухнул, и тот день был ничем по сравнению с сегодняшним.

Тогда я узнал, что мой отец, мачеха, сводная сестра и сводный брат погибли в автокатастрофе. Сегодня я стою на кладбище, смотрю на четыре гроба и прощаюсь с семьей, частью которой я так и не стал.

Я настолько онемел, что едва слышу священника, который монотонно произносит заученные слова, которые должны принести утешение. Они только усугубляют глубокую бездну отчаяния, которая растет во мне с тех пор, как я себя помню.

Оцепенение — моя единственная защита, единственный способ просыпаться каждое утро и притворяться, что я не в полушаге от того, чтобы сойти с ума и отпустить железный контроль, который я всю жизнь совершенствовал.

Блокировать свои эмоции и никогда не позволять никому увидеть, что на самом деле в моем сердце и уме, — единственный способ выжить в мире, частью которого я никогда не просил быть.

Тихие рыдания и громкие всхлипывания раздаются в воздухе, когда священник призывает людей подойти и положить розы на гробы в качестве последнего прощания.

Я сжимаю четыре белоснежные розы в руке так крепко, что у меня хрустят суставы, а шипы больно впиваются в кожу. Я сжимаю их еще сильнее, нуждаясь в еще большей боли. Мне нужно почувствовать что-то, что напомнит мне, что я все еще жив, даже если я провожу дни, желая, чтобы это было не так.

Что-то влажное стекает по моим пальцам сжатого кулака, и металлический запах крови щекочет мой нос. Вместо того, чтобы ослабить хватку, я сжимаю сильнее, вдавливая шипы в разорванную кожу, и приветствую боль, пока перед гробами выстраивается очередь.

Я наблюдаю, как один за другим люди кладут по розе на каждый из гробов. Я не присоединяюсь к очереди. Я уже попрощался, и положить цветы на гробы моей семьи не поможет мне волшебным образом закрыть эту главу или избавиться от пустоты.

Священник делает паузу, смотрит на меня с неуверенным выражением лица и указывает на гробы.

Я не двигаюсь. Я чувствую на себе взгляды всех присутствующих, чувствую их осуждение и презрение, пока священник продолжает свою заготовленную речь о том, как моя семья теперь вместе в загробном мире и смотрит на нас свысока. О том, что сегодня не день для скорби и печали, а день, чтобы праздновать их жизни, а не оплакивать их смерти.

Я надеваю на лицо бесстрастную маску и снова перестаю его слушать. Ему легко говорить о праздновании жизни, когда это не его семья будет похоронена.

Церемония заканчивается несколькими заключительными словами, и священник бросает комки земли на розовое ложе, покрывающее каждый гроб.

Толпа начинает шептаться, и тихий гул голосов звучит неестественно в тишине кладбища. Я знаю, что они смотрят на меня и осуждают за то, что я не плачу и не скорблю так, как, по их мнению, я должен. Я знаю, что они думают обо мне мерзости за то, что я не показываю им свою боль и не устраиваю сцен, как некоторые из родственников моей мачехи.

Я устремляю взгляд на точку вдали, пока люди расходятся от могилы. Я снова чувствую их взгляды на себе, но просто сжимаю цветы и наслаждаюсь болью, пронзающей мою руку, и каждой каплей крови, капающей с моего кулака.

Здесь никто не имеет значения. Пусть судят меня, как хотят, думают, что хотят. Мне плевать на всех них, и я не могу дождаться, когда больше никогда не увижу ни одного из них.

Наконец, после того, что кажется вечностью, я остаюсь один у могил.

На кладбище не опускают гробы в землю, пока люди смотрят, а ждут, пока закончится церемония. Я смутно помню, как директор похоронного бюро сказал, что это потому, что было несколько случаев, когда люди бросались в могилы. Но мои воспоминания не всегда надежны, когда я нахожусь в режиме выживания, так что кто знает, является ли это настоящей причиной или мой мозг просто решил, что это так.

В доме родителей моей мачехи проходит празднование жизни, но я не пойду. Я знаю, что меня там не ждут.

С большим усилием, чем должно быть, я разжимаю кулак, пальцы болят, а ладонь и пальцы горят от множества проколов, покрывающих мою руку.

Розы падают на землю и образуют небольшую кучку, их стебли испачканы кровью.

Развернувшись на каблуках, я направляюсь в противоположном от всех направлении и ухожу от семьи, в которую я никогда по-настоящему не вписывался, обратно в мир, который никогда не примет меня.

Распахнув дверь своей комнаты, я вхожу внутрь. Мои кузены и лучшие друзья, Джейс и Джекс, следуют за мной, их шаги тяжело стучат по блестящему деревянному полу.

— Милый, — говорит моя девушка Натали своим привычным ноющим тоном, проскальзывая через открытую дверь, прежде чем один из близнецов успевает ее закрыть.

Тяжело вздохнув, я плюхаюсь на декоративную кушетку в центре комнаты. Джейс и Джекс садятся на диван, единственную мебель в комнате, которая действительно удобна, кроме моей кровати, а Натали вбегает в комнату в дизайнерской одежде и с таким количеством дорогих духов, что даже курильщик, выкуривающий пачку в день, задохнется. Ее нелепо высокие каблуки стучат по полу, когда она останавливается передо мной, положив руки на бедра и надув губы.

— Где ты был? — Она моргает на меня большими глазами, как всегда, когда чего-то хочет.

— На встрече, — отвечаю я резко. Я не в настроении иметь дело с любой драмой, которую она собирается на меня обрушить, особенно после того, что я узнал сегодня.

— В доме? — Она бросает взгляд на близнецов.

Я киваю.

— Почему ты мне не сказал? — спрашивает она, снова обращая свое внимание на меня. — Я ждала целую вечность. — Ее губы снова выпячиваются в притворном недовольстве.

— Ждала меня? — Я поднимаю одну бровь.

Она скромно кивает.

— Почему?

— Потому что ты не отвечал на мои сообщения. Я волновалась за тебя. — Она поправляет дизайнерскую сумку на руке. Это одна из полудюжины сумок, которые я подарил ей за три месяца, что мы вместе, но поскольку сумки не входят в список вещей, которые меня интересуют, я не имею понятия, когда и почему я подарил ей именно эту.

— Так волновалась, что пришла ко мне в комнату, чтобы подождать меня. — Я говорю достаточно медленно, чтобы она нахмурила брови, как будто она понимает, к чему я клоню, но не совсем понимает, к чему именно.

— Да.

— Тогда почему ты не ждала меня у двери? — Поднимая одну ногу, я закидываю ее на кушетку и облокачиваюсь на подлокотник. Эта вещь нелепо непрактична и слишком мала для моего роста в шесть футов три дюйма, но это именно то, что можно было бы ожидать найти в общежитии элитного частного колледжа, где почитают роскошь, а традиции являются образом жизни.

— Что? — В ее голосе слышится легкое колебание, которое говорит мне, что она точно понимает, о чем я.

— Если ты ждала меня, почему не была у моей двери, когда я пришел? — Я кладу руку на спинку дивана.

— А, это. — Она смеется, и ее смех звучит так же фальшиво, как и ее предыдущее надувание губ. — Уильям разрешил мне побыть в его комнате, так как я не знала, как скоро ты придешь.

— Правда?

Уильям живет напротив меня, и единственная причина, по которой я не встаю и не бью его до крови, — это то, что я знаю, что ничего не произошло. Уильям — первокурсник из братства «Мятежники», того же, членами которого являются Джейс, Джекс и я, и неуважительное отношение ко мне, проявленное в виде прикосновения к моей девушке, было бы более чем достаточной причиной, чтобы покончить не только с ним, но и с его будущим членством.

Мятежники — самое влиятельное братство в кампусе, и, как и все четыре дома «Фоур Корнерс», членство в «Мятежниках» — это золотой билет в некоторые из самых эксклюзивных и влиятельных кругов в мире. Никто, даже Уильям, не настолько глуп, чтобы рисковать своим шансом стать частью нашего наследия ради чего-либо, даже ради круглой попки или пары упругих сисек.

— Да. — Она кивает, ее блестящие темные волосы прыгают вокруг головы идеальными пляжными волнами, которые являются ее фирменным стилем. — Он просто был милым.

— Зачем ты меня искала? — спрашиваю я, все еще резким тоном.

— Я хотела увидеть тебя. — Ее выражение лица меняется с невинного на соблазнительное. — Я подумала, что мы могли бы провести вместе немного времени, — мурлычет она. — Ты был так напряжен в последнее время, и я хочу помочь тебе почувствовать себя лучше.

— Может, позже, — говорю я, отмахиваясь, не заинтересованный в том, что она предлагает.

Обычно, когда я стрессую или имею дело с какими-то проблемами, лучший способ привести свои мысли в порядок — это погрузиться в желаемое тело, но в данный момент я не испытываю никакого интереса ни к ней, ни к кому-либо еще.

В ее осторожной маске мелькает тень гнева, но через секунду она исчезает, и она снова надувает губы.

— Ты уверен? Я купила новое белье… — она оставляет эту фразу висеть в воздухе.

Я не упускаю из виду, как ее взгляд скользит по близнецам и как в их глазах вспыхивает жар.

— Тебе пора. — Я указываю на дверь. Я привык к тому, что люди смотрят на моих кузенов, куда бы мы ни пошли, но сейчас не время для нее глазеть на них прямо передо мной. — Нам нужно заняться делами.

Это ложь, но это единственный способ заставить ее оставить меня в покое, без лишних сцен. Натали знает, что бизнес — это то, что обеспечивает ей сумочки и дорогие подарки, поэтому она никогда не сопротивляется, когда я использую это как повод, чтобы отделаться от нее.

Она улыбается мне кокетливо, но я вижу по ее глазам, что она злится.

— Увидимся позже?

— Позже. — Я даю неопределенный ответ.

— Сегодня вечером? — с надеждой спрашивает она.

Я качаю головой. Сегодня вечером я буду не в настроении видеться ни с ней, ни с кем-либо, кроме близнецов.

— Завтра? — настаивает она.

— Может быть. Я напишу тебе позже.

— Хорошо. — Она смотрит то на меня, то на близнецов, ее улыбка исчезает. — Тогда поговорим позже.

Я киваю ей. Она еще несколько секунд смотрит на меня, как будто ждет, что я что-то скажу, затем резко поворачивается на каблуках и выходит из моей комнаты, ее высокие каблуки неприятно стучат по полу.

— Чувак, — говорит Джейс, как только за ней закрывается дверь. — Тебе нужно ее бросить. Причем еще вчера.

Джекс кивает в знак согласия.

Они могут быть идентичны, даже в одинаковых черных рубашках и темных джинсах, которые на них надеты, но я могу отличить их с первого взгляда. Их различия незаметны, особенно когда у них одинаковые прически, но они есть, если знать, на что смотреть.

— Да. — Я откидываюсь на диван и недовольно вздыхаю. — Я знаю. Но проще просто держать ее на крючке, чем иметь дело с последствиями.

Джекс бросает на меня сомнительный взгляд.

— Ты в этом уверен? Она же не единственная, с кем можно поработать.

Я фыркаю от смеха.

— Поверь мне, я держу ее рядом не ради секса.

— Настолько плохо? — спрашивает Джейс, небрежно вытаскивая лезвие своего ножа-бабочки, которое мелькает блестящим металлом, когда он катает его по костяшкам пальцев сложным узором, который разорвал бы мне руку, если бы я попробовал повторить.

Я пожимаю плечами.

— В лучшем случае, среднее.

— Тогда какого черта ты все еще с ней? — спрашивает Джекс.

Близнецы для меня как братья, но мы не обсуждаем личные вещи. Я месяцами ждал, когда один из них заведет этот разговор.

— Как я уже сказал, это проще, чем иметь дело с последствиями разрыва с ней.

Они обмениваются взглядами.

— Наши семьи годами пытаются свести нас вместе, — напоминаю я им. — Помните, как мой отец давил на меня летом? Если я ее брошу, он мне этого не простит…

— Так ты терпишь Барби-золотоискательницу, потому что твой отец этого хочет? — Джейс ловко переворачивает клинок в руке, и снова мелькает блестящее серебро и раздается тихий щелчок металла о металл.

— В принципе, да. — Я поворачиваю шею, пытаясь избавиться от остатков напряжения. — А наличие девушки отпугивает остальных охотниц. Лучше остаться с известным злом, чем рисковать неизвестным.

Джекс откидывается назад и скрещивает руки на груди.

— Кстати, о социальных выскочках, когда появится маленький Фефе?

— Кто его знает, — ворчу я, и мое плохое настроение усиливается.

— Я до сих пор не могу поверить, что они заставляют тебя жить с ним в одной комнате. — Джейс качает головой и рассеянно подбрасывает нож в воздух. — Или почему, — добавляет он, ловя нож другой рукой и начинает крутить его на пальцах так же легко, как и своей ведущей рукой.

— Это школьная политика, — ворчу я. — Я и понятия не имел, что жить с сводным братом после того, как его семья сдохла, входит в правила, но, видимо, это так.

— Ты не можешь просто попросить своего отца сказать им, чтобы они пошли на хрен со своими правилами? — спрашивает Джейс. — Мы же не бессильны здесь. Воспользуйся своим статусом наследника основателя и избавься от него.

— Я пытался, но Жасмин убедила его, что это хорошо. — Я не могу скрыть горечь в своем голосе. — И ты знаешь, какой он. Он заботится только о защите нашего имиджа, поэтому повторяет ее чушь о том, что это сблизит нас, хотя на самом деле он просто не хочет показывать никаких семейных разногласий или слабости.

Джейс фыркает от смеха.

— Единственное, к чему приведет вас эта договоренность, — это к твоему сроку.

— Сто процентов, — соглашаюсь я.

Мягкий стук отвлекает мое внимание от близнецов. Вздыхая, я перемещаю взгляд на большую деревянную дверь.

— Кто там?

— Это я, — раздается приглушенный голос с другой стороны.

Я откидываю голову на спинку дивана.

— Конечно же, он появился именно сейчас.

— Ты меня впустишь?

— Дверь не заперта.

Дверь распахивается, и Феликс входит внутрь.

— Ты забыл, как открывать дверь? — спрашиваю я, когда он перекладывает сумку на плечо и закрывает за собой дверь.

— Я решил быть вежливым и попросить разрешения войти, — отвечает он с совершенно бесстрастным выражением лица. — Не волнуйся. Мне дали ключ, так что больше тебе не придется утруждать себя, кричать через всю комнату.

— Ты здесь меньше десяти секунд, а уже начинаешь меня раздражать. — Я выпрямляюсь, поставив обе ноги на пол и положив предплечья на бедра. — Поверь мне, когда я говорю, что сегодня не тот день.

— Принято к сведению. — Он оглядывает мою комнату, его взгляд останавливается на пустой кровати напротив моей.

Общежития в Сильверкресте варьируются от простых до роскошных, в зависимости от того, в каком здании вы живете и к какой группе принадлежите. Джейс, Джекс и я, вместе со всеми другими младшими членами братства, живем в Гамильтон-Хаус. Старшие члены живут в Ребел-Хаус, огромном викторианском особняке на окраине нашего уголка кампуса. Я чертовски не могу дождаться следующего года, когда настанет наша очередь переехать.

Каждая комната в общежитии рассчитана на двух членов, с кроватями, стоящими друг напротив друга, столами у дальней стены, несколькими полками, огромным деревянным шкафом по обеим сторонам комнаты и отдельной ванной комнатой. В центре комнаты находится общая зона отдыха с нелепым диваном, удобным креслом и журнальным столиком.

Само общежитие представляет собой автономное жилое пространство с конференц-залами и учебными комнатами, двумя тренажерными залами, бассейном, столовой, несколькими медиа-залами, несколькими общими помещениями и лаунджами, прачечной на территории и службой уборки. Единственное время, когда нам приходится уходить, — это когда мы идем на занятия.

Все в здании могут быть членами братства, но есть иерархия членства, и наша фамилия ставит меня, Джекса и Джейса на вершину списка.

Наши прадеды были членами-основателями братства еще в то время, когда была основана школа, а наши деды и отцы были высокопоставленными членами, когда учились в Сильверкресте. Это дает нам статус наследников-основателей и предоставляет нам особые привилегии, такие как возможность не делить комнаты, если мы не хотим. Это также гарантирует нам комнату в Rebel House в последний год обучения, в то время как другие старшие наследники должны заработать себе место в главном доме.

Близнецы живут в одной комнате, потому что так им больше нравится, но я последние три года пользовался своим положением и жил один.

До сегодняшнего дня.

— Ты ждешь гравированного приглашения? — спрашиваю я Феликса, и в моем голосе явно слышится раздражение от его присутствия в моей комнате. — Затащи сюда свою задницу и перестань висеть над душой, как привидение.

Он снова смотрит на меня.

— Вижу, ты по-прежнему сохранил свой солнечный нрав, которым славишься.

Гнев пронизывает меня, как живое существо, заставляя волосы на моей шее встать дыбом, пока все мое тело не напрягается, как змея, свернувшаяся кольцом и готовая наброситься на добычу. Феликс здесь меньше минуты, а я уже хочу разорвать его пополам. Как, черт возьми, я должен провести остаток года, будучи его соседом по комнате, и не убить его?

Феликс подходит к пустой кровати и бросает на нее свою сумку, как будто ему нет дела до всего на свете.

Мой сводный брат — один из самых раздражающих людей, которых я когда-либо встречал, и он также один из самых фальшивых.

Возможно, он обманул наших родителей, профессоров и всех остальных, заставив их поверить, что он так же совершенен, как и выглядит, но я видел его настоящего под тщательно выстроенной маской.

Все, от его одежды в стиле преппи до чрезмерно вежливых манер, так же фальшиво, как трехдолларовая купюра. То же самое и с маской безразличия, которую он всегда носит.

Феликс может быть мастером в сокрытие своих эмоций и притворстве, что у него их нет, но я знаю, что это только вопрос времени, когда его личность расколется и его истинная натура проявится на всеобщее обозрение.

Невольно я пробегаю взглядом по его фигуре, замечая его свободные спортивные штаны и мешковатую толстовку с капюшоном. Его волосы в беспорядке, а на ногах несочетающиеся носки и шлепанцы. Я не помню, когда в последний раз видел его в такой одежде. В ней он больше похож на обычного студента, а не на застегнутого на все пуговицы ботаника, к которому я привык.

— Пойдем, — говорит Джекс, отвлекая мое внимание от моего сводного брата. — Нам нужно заняться делами.

— Да. — Я встаю и бросаю Феликсу бесстрастный взгляд. — Даже не думай трогать мои вещи, или я тебя убью.

Он моргает, его лицо — картинка невинности.

— Откуда ты узнаешь, что я об этом думаю? Ты ясновидящий? Быстро, о каком числе я думаю?

— Смотри, что говоришь, ты, маленький…

Джекс хватает меня за руку и тянет к двери.

— Не обращай на него внимания. У нас сейчас нет времени на то, чтобы избавляться от тела.

Я позволяю Джексу вытащить меня из комнаты.

Радостная улыбка Феликса — последнее, что я вижу, прежде чем Джейс захлопывает дверь.

Я как раз бросаю чемодан на новую кровать, когда мой телефон издает звуковой сигнал, уведомляя о поступлении сообщения.

Я вытаскиваю его из кармана худи и проверяю сообщения.

Иден: Все в порядке?

Я: Пока что да.

Я: Ты уже в пути?

Иден: Почти у главных ворот

Я: Сейчас буду

Убрав телефон, я спешу в холл и вижу, что моя лучшая и единственная подруга ждет меня на входных ступеньках.

— Привет, — приветствую я ее и держу дверь открытой.

— Привет. — Она пропускает свой студенческий билет через считыватель, чтобы система зарегистрировала ее в доме как гостя, и входит внутрь.

Охрана в доме очень строгая. Каждый, кто переступает порог, должен зарегистрироваться в системе при входе и снова при выходе.

— Ворота открыты? — спрашиваю я.

Здание окружено высоким каменным забором с массивными и богато украшенными коваными воротами, которые можно закрыть для дополнительной безопасности, и нередко бывает, что удостоверения личности людей отклоняются, когда они пытаются пройти через них, если они не внесены в заранее утвержденный список разрешенных гостей. Я подал имя Иден сегодня утром, но я не имею понятия, была ли она уже в списке или нет, поскольку ее старший сводный брат является одним из лидеров братства.

— Нет, но у меня не было никаких проблем с входом. — Она оглядывается, когда мы проходим через главный вестибюль и направляемся к лифтам. — Боже. А я думала, что Белмонт — это роскошь.

— Это много, — соглашаюсь я, говоря тихо.

Несколько парней, толпящихся вокруг, бросают на нас странные взгляды. Я предполагаю, что они реагируют на наше присутствие в холле, а не на слова Иден, но ее щеки краснеют, и она замолкает.

Мы не разговариваем, пока я веду ее в комнату Киллиана, и она заметно расслабляется, когда я закрываю за нами дверь.

— Черт возьми, — говорит она, оглядываясь по сторонам. — Это определенно улучшение по сравнению со Стерджес-Хаусом.

— Действительно? — Я указываю на сторону комнаты Киллиана. — В Стерджесе мне не приходилось иметь с ним дело.

— Да, это отстой, — соглашается она. — Но это здание просто безумие. Как и эта комната.

— Не спорю, — неохотно соглашаюсь я.

Моя старая комната в общежитии была похожа: две односпальные кровати, два комода и немного места для вещей, но без отдельной ванной. Эта комната как минимум в четыре раза больше и сильно отличается от того элегантного и современного здания, из которого я только что переехал.

Гамильтон-Хаус — одно из старейших зданий на территории кампуса, и вместо того, чтобы быть ярким, блестящим и монохромным, как новые здания, оно имеет старинный готический викторианский вид, который придает ему уникальную атмосферу, отличающую его от всех других зданий на территории кампуса, за исключением главного здания, которое, как я слышал, еще более экстравагантно и нелепо.

Прогулка по коридорам похожа на путешествие на машине времени, после которого попадаешь в роман Брэма Стокера, и, если бы я не был так зол из-за того, что меня заставили жить с моим сводным братом, я бы, наверное, смог оценить историю и архитектуру этого места.

Это именно тот тип общежития, который я ожидал бы увидеть для членов столетнего тайного общества, притворяющегося братством.

Самое безумное, что, хотя братство существует с момента основания школы, никто ничего о нем не знает, в том числе его настоящее название. Мы знаем их как «Мятежники», но у них есть официальное название, которое является строго секретным. Его членам даже не разрешается рассказывать его своим супругам или детям, не входящим в братство, иначе их исключат. А никто не хочет рисковать быть исключенным из одного из самых влиятельных обществ в мире.

Иден прыгает на кровать, опирается на руки и рассеянно болтает ногами, глядя на сторону комнаты Киллиана.

— Как твой дорогой сводный брат относится к этой перемене в условиях проживания?

Я открываю чемодан, чтобы разложить одежду.

— Примерно так, как я и ожидал. Пока он только один раз угрожал меня убить.

— Это прогресс.

— Я бы не слишком радовался; он пробыл здесь всего две минуты, прежде чем его охранники утащили его прочь.

Она морщит лоб.

— Не знаю, кто хуже, Киллиан или близнецы.

— Киллиан, — говорю я без колебаний. — У близнецов хотя бы есть оправдание тому, что они придурки. Киллиан придурок просто потому, что он придурок.

Она хихикает.

— А какое у них оправдание? У них один мозг на двоих, так что это не их вина? — Ее улыбка исчезает, и она тревожно оглядывается по комнате. — Почему я чувствую, что разговор о них здесь привлечет их внимание или что-то в этом роде? Как будто они нас слушают.

— Я не проверял комнату на наличие жучков, так что никогда не знаешь. — Я складываю последнюю стопку одежды в комод и закрываю ящик бедром. Комод, вероятно, такой же старый, как и само здание, и я не могу не удивляться тому, как хорошо он сохранился, как и все остальное в доме, учитывая, что последние сто лет он простоял в доме братства.

— Ты действительно думаешь, что он поставил в комнате жучки? — нервно спрашивает она.

— Сомневаюсь. Думаю, они и так говорят, и делают здесь достаточно подозрительных вещей, так что прослушивание комнаты не в их интересах.

— Верно. — Она задумчиво сжимает губы.

— Что?

— Я просто не понимаю, почему ты вообще согласился жить с ним в одной комнате, — говорит она. — Я понимаю, что после трагедии членов семьи собирают вместе, чтобы они могли поддержать друг друга, но Киллиан — не твой настоящий брат. И к тому же он тебя ненавидит и не помог бы тебе, даже если бы ты горел.

— Да, — вздыхаю я. — Я тоже не понимаю. Я пытался поднять этот вопрос, когда психолог говорил о том, как важно опираться на семью, чтобы пережить тяжелые времена. — Я фыркаю. — Ему не понравилось, когда я сказал, что лучше скользну по перилам из лезвий и приземлюсь в бассейне с уксусом, чем буду жить с Киллианом.

Она кривится.

— Спасибо, что навеял мне эту картинку.

— Не за что. — Я застегиваю чемодан и прижимаю его к стене, чтобы потом заняться его хранением.

— Ну, как у тебя дела? — спрашивает она осторожным тоном.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да, хорошо. — Я расстегиваю сумку и вынимаю из нее еще вещи, чтобы убрать их.

— Так ты уже пережил это?

Я бросаю на нее бесстрастный взгляд.

— Ты действительно думаешь, что сорока восьми часов достаточно, чтобы пережить похороны более половины моих живых родственников?

Она морщится.

— Я не это имела в виду.

Я снова вздыхаю и возвращаюсь к распаковке вещей.

— Я знаю. И отвечая на твой вопрос, нет, я не пережил это.

— Прости. — Она бросает на меня извиняющийся взгляд. — Я не знаю, что сказать сейчас. Я хочу быть хорошей подругой и помочь тебе пережить это, но я не знаю, как это сделать.

— Для таких вещей не существует инструкции, — говорю я ей, раскладывая вещи из тумбочки у кровати. — Я знаю, что ты хочешь помочь, но никто ничего не может сделать. Мне просто нужно похоронить это глубоко в подсознании, как и все остальное дерьмо, которое случилось в моей жизни, и я переживу это.

— Думаешь это действительно хорошая идея?

— Нет. — Я закрываю ящик и кладу книгу, которую сейчас читаю, на глянцевую поверхность стола. — Но либо так, либо позволить горю сломать меня, поэтому я выбираю вариант А.

— Ты не думаешь, что тебе стоит поговорить с кем-нибудь, например, с психотерапевтом? — осторожно спрашивает она.

— Нет, — повторяю я и сдвигаю книгу ближе к краю стола, чтобы не видеть ее озабоченности и сочувствия в ее глазах.

— Но…

— Разговор с психотерапевтом не помог, когда мои родители развелись, когда мне было пять лет. Он не помог, когда мама заставила меня пойти к нему после того, как я увидел смерть своей няни, когда мне было десять, и он не поможет и сейчас. — Я указываю большим пальцем на сторону комнаты Киллиана. — Особенно с ним рядом. Последнее, что мне нужно, — это показать ему какую-либо слабость.

— Ты действительно думаешь, что он будет вести себя как козел из-за того, что произошло? — Она бросает взгляд на его пустую кровать и на меня. — Я знаю, что он козел и все такое, но он настолько козел?

— Понятия не имею, — честно отвечаю я. — Но я научился, что лучше его не недооценивать.

— Да, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. — Она кусает губу.

Я вижу, что она хочет сказать еще что-то, но, к счастью, не говорит. Я не имею ничего против терапии, но говорить обо всем том дерьме, что случилось в моей жизни, еще менее эффективно, чем разделить его на части и притвориться, что ничего не было, поэтому я отказываюсь от этого.

— Именно. — Я застегиваю сумку и бросаю ее на пол рядом с чемоданом. Почти смешно, как мало у меня вещей, учитывая, что я могу купить все, что захочу.

Это одно из немногих сходств между Киллианом и мной, и поскольку он такой же минималист, как и я, его квартира не похожа на взорванный склад Bergdorf's, как комнаты многих других людей.

Я не могу жить в беспорядке, и, к счастью, мой сводный брат тоже.

— Все готово?

Я киваю. У меня еще есть вещи, которые я хочу упорядочить, но я могу сделать это позже.

— Хочешь пойти со мной в столовую в Белмонте? — спрашивает она. — Сегодня вечер горячего супа.

— Конечно! — Я улыбаюсь ей. Столовая в ее общежитии — одна из лучших в кампусе, и она знает, что я никогда не откажусь от их вечера горячего супа.

Она улыбается в ответ.

— Мужчинами так легко манипулировать. Достаточно только помахать перед ними едой или сексом.

— Обещание секса на меня не действует. Ты знаешь это, лучше всех. — говорю я с усмешкой. — Но еда — да.

— Заткнись! — Сняв шелковую резинку для волос с запястья, она шутливо бросает ее в меня. — Это было один раз. И перестань смеяться. Это не так уж и смешно.

Я поднимаю резинку и бросаю ее ей обратно.

— Это было чертовски смешно.

Она закатывает глаза и снова надевает резинку на запястье.

— Ты же знаешь, я бы никогда так не поступила, если бы не была пьяна в стельку.

Я сжимаю губы, чтобы не улыбаться. Мы с Иден познакомились в первую неделю первого курса, а через несколько дней оказались на одной вечеринке. Она сильно напилась, и я отвез ее в общежитие, чтобы она могла выспаться. Но вместо того, чтобы позволить мне уложить ее в постель, она решила, что будет хорошей идеей соблазнить меня, исполнив танцевальный номер, который в своем пьяном состоянии она, должно быть, считала сексуальным.

Мне удалось не расхохотаться и в конце концов уложить ее в постель, но это до сих пор остается одним из самых смешных случаев в моей жизни, и как ее лучший друг, я обязан следить за тем, чтобы она никогда этого не забыла.

— Слава богу, я была с тобой, а не с каким-нибудь мерзавцем, который бы меня трахнул, когда я была слишком пьяна, чтобы даже говорить.

Моя улыбка исчезает.

— Да, я тоже рад, что это был я.

— Так, горячий суп? — спрашивает она, меняя тему.

— Да, только дай мне переодеться во что-нибудь, чтобы меня не выгнали с порога.

Иден откидывается на руки, пока я иду к комоду, чтобы достать брюки и рубашку на пуговицах.

Каждая столовая в кампусе имеет свои правила и дресс-код. Белмонта — одни из самых строгих, и любой, кто приводит гостя, не соблюдающего правила, получает нарушение в свою карточку.

К счастью, в Гамильтон-Хаус относительно либеральные правила в столовой, и члены сообщества могут носить практически все, что хотят, если не проводится специальное мероприятие или ужин. Гости не имеют такой же свободы, и им приходится соблюдать целый список правил, в том числе дресс-код, который не уступает правилам в Белмонте.

Насколько я знаю, я единственный не член, который когда-либо жил здесь, поэтому я не имею представления, какие правила применяются ко мне и разрешено ли мне приводить гостей.

— Ты будешь смотреть на меня, пока я переодеваюсь? — Я бросаю на нее дразнящий взгляд и снимаю толстовку.

— Ты же знаешь. — Она с преувеличением оглядывает меня с ног до головы. — Мне же нужно где-то развлекаться, раз все здесь меня ненавидят и считают меня фриком. И даже не в хорошем смысле этого слова.

— Привет, горшок, меня зовут котел. — Я бросаю ей свою футболку.

Хихикая, она ловит ее.

— Мне кажется, я должна засунуть несколько долларовых купюр в твои трусы.

— Долларовые купюры? — Я поднимаю бровь. — Ты забыла, в каком мире живешь?

— Моя вина. — Она заигрывающе хлопает ресницами. — Стодолларовые купюры.

— Так лучше.

Я как раз спускаю спортивные штаны с бедер, когда дверь комнаты распахивается и с громким хлопком ударяется о стену.

Иден испуганно вскрикивает и поворачивается к двери. Я бросаю взгляд на своего сводного брата, который на этот раз без охранников, когда он входит в комнату.

— В следующий раз закрой дверь. — Киллиан бросает на меня раздраженный взгляд. — Мне не нужно заходить и видеть, чем вы, ублюдки, собираетесь заниматься.

— Я переодеваюсь, — говорю я, стараясь, чтобы мой тон был ровным и невозмутимым. — В этом нет ничего странного.

Он, может, и застал меня в одних боксерах, но я отказываюсь показывать ему свою уязвимость или стыд. Теперь это и моя комната, и я могу переодеваться, когда захочу.

— Тогда поспеши, черт возьми. Никто не хочет это видеть. — язвительно говорит он и уходит к своей кровати.

Иден ловит мой взгляд.

— Я хочу это увидеть, — шепчет она.

Я сдерживаю смех и надеваю брюки.

— Мне нужна комната на ночь, — резко говорит Киллиан, стоя к нам спиной и роясь в тумбочке.

— Зачем? — спрашиваю я, застегивая брюки.

— Не твое дело, зачем. — Он бросает на меня гневный взгляд через плечо. — Просто не появляйся до полуночи.

— Хорошо. — Я хочу поспорить с ним, но не делаю этого. За долгие годы я научился выбирать битвы, и эта того не стоит.

Киллиан перестает рыться в ящике и сует что-то в карман. Не говоря ни слова, он выходит из комнаты, даже не закрывая за собой дверь.

Покачав головой, я застегиваю пуговицы на рубашке.

— И это только первый день, — бормочу я.

— Несправедливо, что он такой красавец, — говорит Иден, пока я надеваю туфли. — Ты заметил, что самые красивые парни всегда самые большие придурки?

Я сую школьный билет и телефон в карманы.

— Похоже, это здесь тенденция.

— Зачем, по-твоему, ему нужна комната сегодня вечером? — Она сползает с кровати и откидывает длинную косу за плечо.

— Понятия не имею. Перед уходом он сказал что-то о делах дома, так что, вероятно, это как-то связано с этим.

— Ты когда-нибудь мечтал стать членом братства? — спрашивает она тихим голосом, когда мы направляемся к все еще открытой двери.

Я невольно смеюсь.

— Ни на секунду.

В отличие от большинства братств, те, что есть в кампусе, принимают только по приглашению. Нет никаких поспешных решений, и чтобы стать членом братства, нужно пройти целый год испытаний и доказать свою лояльность. Насколько я слышал, менее двух третей парней, которым дают шанс вступить, в конечном итоге проходят все испытания и становятся полноправными членами.

Мне все это не кажется ничуть привлекательным, и я никогда не был так благодарен за то, что мой статус пасынка одного из основателей братства не достаточен, чтобы получить приглашение в клуб.

Она ждет, пока я закрываю за нами дверь.

— Правда? Тебе не интересно, что происходит в «Мятежниках» и правдивы ли слухи? — шепчет она.

— Нет.

Она бросает на меня сомнительный взгляд, когда мы вместе идем по коридору.

— Ты действительно даже немного не любопытен?

Я качаю головой.

— Ни капельки. Не мои обезьяны, не мой цирк.

Она хихикает и нервно оглядывается, как будто ожидает, что Киллиан или близнецы выпрыгнут из тени и застукают нас за разговором об их клубе.

— Ну, а я любопытна. Хотела бы я, чтобы тебя пригласили на посвящение, тогда я бы узнала от тебя все пикантные подробности.

Я кривлюсь.

— Ты же знаешь, что я ненавижу эту фразу.

— Я знаю, и именно поэтому я ее и говорю. — Она толкает меня рукой. — Сочные подробности — самые лучшие.

— Почему я тебя терплю? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть улыбку.

— Потому что «степфрики» должны держаться вместе. И у тебя нет других друзей, с которыми можно было бы тусоваться.

Смеясь, я открываю для нее дверь на лестницу.

— Сводные фрики, вперед.

Одной из первых вещей, которая сблизила нас с Иден, когда мы познакомились, был наш общий опыт быть нежеланными сводными братьями и сестрами влиятельных членов «Мятежников». Ее сводный брат Джордан — один из лидеров, и он ненавидит ее даже больше, чем Киллиан ненавидит меня.

Джордан придумал для нас термин «степфрики», и он же является причиной того, что никто в школе не хочет иметь дело с Иден.

Люди держатся от меня подальше, потому что я странный и не забочусь о том, чтобы вписаться в коллектив. Отчасти это также потому, что Киллиан открыто презирает меня, и люди не хотят попадать в его немилость, но в основном это потому, что мне плевать, нравлюсь я кому-то в этой школе или нет.

В отличие от меня, Иден заботится о том, что о ней думают. Она изо всех сил старается скрыть, насколько ее беспокоит издевательство Джордана и издевательства в школе, но она не выросла в этом мире, как я. И она все еще учится понимать, насколько непостоянны могут быть люди в нашем социальном слое и насколько мало они на самом деле значат в общей картине.

— Что ты хочешь делать сегодня вечером? — спрашиваю я, надеясь отвлечь ее от мыслей, которые, как я знаю, ее занимают.

— В девять во дворе будет кинопоказ, — говорит она, когда мы вместе спешим вниз по лестнице. — Или мы можем побыть в моей комнате и посмотреть что-нибудь до комендантского часа, так как Хайди уехала на съемки.

Я беру ее под руку, когда мы выходим из лестничной клетки и проходим через парадный вход здания.

— Все, что ты хочешь, мне подходит.

Несколько парней в холле бросают на нас косые взгляды, но я их игнорирую.

Жизнь в Гамильтон-Хаус потребует некоторой адаптации, но это только до конца года. Я буду в порядке, пока буду продолжать играть в свою любимую игру — злить Киллиана и выводить его из себя без всякой причины, просто потому что это весело.

Мой телефон несколько раз быстро подряд издает звуковой сигнал. Я беру его, чтобы проверить уведомления, и с усталым вздохом вижу имя Натали.

Мне хочется проигнорировать ее, но это только приведет к тому, что она завалит мой телефон звонками и еще больше разозлит меня.

Натали: Когда ты за мной приедешь?

Натали: Ты хочешь увидеть мое новое платье?

Натали: Думаю, тебе оно очень понравится

Последнее сообщение — ряд смайликов с ухмылкой и подмигиванием.

Я откидываю голову на мягкую спинку кровати. Я действительно не хочу брать ее с собой на вечеринку «Черное и белое» в King House сегодня вечером, но я не могу отменить без того, чтобы она не устроила истерику, а я совсем не в настроении иметь дело с этим, помимо всего остального, что у меня сейчас на повестке дня.

Я: Я заеду около 9

Натали: Ты уверен, что это достаточно рано?

Натали: Мы можем даже не выйти из дома, когда ты увидишь, как хорошо я выгляжу для тебя.

Она добавляет еще одну строку смайликов с подмигивающими глазками.

Я: Увидимся в 9.

Как только я кладу телефон на кровать, дверь моей комнаты распахивается. Феликс даже не смотрит в мою сторону, закрыв дверь и идет к своей стороне комнаты.

Мне не нравится раздражение, которое колет в груди от его легкомысленного пренебрежения.

Прошла неделя с тех пор, как Феликс переехал в мою комнату, и я его почти не видел. Каждое утро, когда я просыпаюсь, его уже нет, а по вечерам, когда я ложусь спать, его часто нет дома.

Я понятия не имею, как ему удается пробираться в комнату и выбираться из нее, не разбудив меня, и вместо того, чтобы радоваться, что он не мешает мне, его исчезновения меня раздражают. Так же, как и то, как он может так легко игнорировать меня и делать вид, что меня нет, когда мы вместе в комнате.

Все это не имеет никакого смысла, но я не могу сдержать свой гнев, когда он рыщет в одном из своих ящиков.

— Где ты был? — спрашиваю я, не успев себя остановить.

Он перестает рыться в ящике и медленно поднимает на меня взгляд.

— А тебе-то что?

— Мне все равно.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Почему бы и нет? Разве не так поступают соседи по комнате? Я просто беспокоюсь о твоей безопасности и о том, где ты был.

Он вытаскивает что-то из ящика и сует в карман.

— Я ужинал с Иден.

— Ты с ней трахаешься? — вопрос вырывается, прежде чем я успеваю его остановить.

Он фыркает от смеха и закрывает ящик.

— Нет, мы просто друзья.

— Ты думаешь, я в это поверю?

— Верь, во что хочешь. — Он бросает на меня бесстрастный взгляд. — Но зачем спрашивать, если ты уже решил, каким будет ответ?

— Может, я проверяю, скажешь ли ты мне правду.

— Я сказал тебе правду. — Уголки его губ поднимаются в небольшой улыбке, которая больше похожа на усмешку, чем на улыбку. — Я получу приз за то, что прошел твой тест?

Часть моего гнева тает. Обычно Феликс может сохранять маску безразличия, что бы ни случилось, и я не понимаю, почему мне нравится, что он сейчас ее не носит.

— Что? — осторожно спрашивает он, и его подобие улыбки исчезает.

— Ничего, — говорю я как можно более непринужденно. — Я просто решаю, каким будет твой приз.

— Может быть, ты оставишь меня в покое? — резко спрашивает он, теряя все больше своего железного самообладания.

Я улыбаюсь, когда он быстро вдыхает воздух и выпрямляет плечи, как будто приходит в себя после того, как позволил мне увидеть его слабость.

— Нет. Ты был хорошим мальчиком, — протягиваю я. — А хорошие мальчики заслуживают награду.

— Слишком поздно стать плохим мальчиком и солгать тебе? — Он скрещивает руки на груди, его ледяные голубые глаза прикованы к моим. — Мы с Иден трахаемся как кролики днем и ночью. Как тебе это?

— Слишком поздно. — Я качаю головой. — Я что-нибудь придумаю, не волнуйся.

Он закатывает глаза.

— Почему я чувствую, что моя награда будет наказанием?

— Потому что ты параноик и не веришь своему старшему брату.

Его глаза сужаются в гневном взгляде.

— Хватит уже с этой ерундой про старшего брата.

— Разве не поэтому ты здесь? Чтобы твой старший брат мог о тебе позаботиться?

— Я здесь, потому что в этой школе никому нет дела до того, чего я хочу, — резко отвечает он.

Волнение пронизывает мою грудь. Я не помню, когда в последний раз Феликс резко отвечал кому-то, и странное чувство предвкушения наполняет мою грудь, когда он снова бросает на меня гневный взгляд.

— Ты думаешь, школе есть дело до того, чего я хочу? — спрашиваю я, позволяя своему гневу взять верх. — Ты действительно думаешь, что ты был бы здесь, если бы им было дело?

— Конечно, нет. — Его взгляд настолько интенсивен, что я почти чувствую его как физическое прикосновение. — А я-то думал, что имя Хоторн что-то значит, — продолжает он, его глаза горят чем-то настолько мрачным, что кровь бурлит в моих венах и стучит в ушах. — Похоже, ты все-таки такой же никто, как и я.

Внизу живота снова появляется это странное предчувствие.

— Единственная причина, по которой ты здесь, — это то, что твоя шлюха-мать убедила моего отца, что это хорошая идея. Я бы тебя тут же выгнал, если бы мой отец не был таким слабаком.

— Яблоко от яблони недалеко падает, — презрительно усмехается он.

— Что ты сказал? — Все мое тело напрягается и гудит от электрической энергии.

— Ничего. — Он бросает мне невинную улыбку, которая почему-то полна снисходительности.

Я перекидываю ноги через край кровати и встаю.

— Что. Ты. Сказал? — повторяю я, делая шаг к нему с каждым рычащим словом.

Он выпрямляет плечи и встречает мой взгляд своим.

— Ничего.

Я сокращаю расстояние, между нами, шестью длинными шагами и останавливаюсь, когда наши пальцы ног соприкасаются, а груди находятся на расстоянии всего нескольких сантиметров.

— Ты уверен в этом?

Феликс даже не вздрагивает. И вместо того, чтобы отступить, как следовало бы, он наклоняется ко мне ближе.

— Уверен в чем?

Меня окутывает странный запах — смесь хлора из бассейна, цитрусовых и чего-то острого, вроде корицы. Они не должны сочетаться, но почему-то сочетаются.

— У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, что ты имел в виду, — говорю я, стараясь игнорировать странное тепло, которое собирается глубоко в моем животе.

— Или что? — Он наклоняет голову и приближается еще ближе. — Что мой старший брат со мной сделает?

На несколько мгновений мое зрение затуманивается, и в следующий момент я хватаю Феликса за свитер и отталкиваю его, заставляя спотыкаться, пока не прижимаю к стене.

В его глазах на мгновение мелькает что-то, что я не могу понять, а из его легких с быстрым шипением вырывается воздух.

— Продолжай испытывать меня, я тебя вызываю, блядь, — рычу я, прижимая его к стене своим телом.

Феликс с трудом вдыхает воздух и хватает меня за запястья. Но вместо того, чтобы сопротивляться или пытаться оттолкнуть меня, он просто держит их, его хватка слабая, а тело расслаблено.

Я ожидаю увидеть страх и, возможно, шок в его выражении лица. Вместо этого его голубые глаза настолько яркие, что кажутся почти подсвеченными, а искры огня в них делают его более живым, чем я когда-либо видел. Обычно глаза Феликса ледяные и совершенно не заинтересованные во всем, что его окружает.

Эта перемена возбуждает, и я не понимаю, почему она так меня волнует. Все, что я знаю, — это то, что я пробил его защиту, и мне чертовски нравится смотреть, как он сопротивляется.

— Это твой великий план? — спрашивает он, слегка задыхаясь от того, как сильно я прижимаю его к стене. — Ты действительно думаешь, что если будешь вести себя как пещерный человек и швырять меня по комнате, я сделаю то, что ты хочешь? — Он смеется, чертовски смеется.

Я, может, и не такой сумасшедший, как близнецы, и не такой жестокий, как Ксавьер, мой другой кузен в кампусе, но я не святой. Это не первый раз, когда кто-то попадает под мой гнев на этой неделе, но это первый раз, когда кто-то смеется, когда я такой.

Я настолько ошеломлен его реакцией, что замираю, невольно ослабляя хватку настолько, что он мог бы вырваться, если бы захотел.

— Язык проглотил? — Он отпускает мои запястья и опускает руки по бокам. — Или ты забыл, что сейчас ты должен угрожать мне смертью и пытаться вытянуть из меня информацию? — Медленная улыбка растягивает его губы. — Давай, старший брат. Покажи, на что ты способен. Я тебя вызываю, блядь, — говорит он, повторяя мои слова.

— Что с тобой, черт возьми? — шиплю я, наконец выходя из оцепенения под его насмешкой.

Обычно в этот момент люди либо умоляют меня отпустить их, либо делают именно то, что я хочу. Вызов Феликса — это совершенно новое явление, и я не уверен, что оно мне совсем не нравится.

Он снова смеется, низким, хриплым смехом.

— Многое.

— Ты собираешься сказать мне, что ты имел в виду раньше? — спрашиваю я, голова у меня немного кружится от того, сколько поворотов уже принял этот разговор.

Он изучает меня в течение нескольких секунд, по-видимому, не беспокоясь о том, что я все еще прижимаю его к стене и могу раздавить, если действительно захочу.

— Ты поверишь мне, если я скажу, что не имел ничего в виду и просто болтал чепуху?

— Нет.

Уголок его рта поднимается в ухмылке.

— Тогда, может, тебе стоит спросить свою девушку, почему она каждую среду в четыре часа ходит в нижний зал библиотеки.

Я несколько раз моргаю, пока его слова доходят до меня.

— В библиотеку?

— В главную библиотеку, рядом со старым архивом микрофильмов.

— Микрофильмы?

— В подвал. Мне нарисовать тебе карту?

— Осторожно. — Я сильнее прижимаю его к стене и прижимаюсь к нему всем телом, используя свою массу, чтобы прижать его к гипсокартону.

Горячее дыхание обдаёт мою щеку, когда его грудь поднимается и опускается, прижимаясь к моей.

Моя прежняя ярость улетучилась, сменившись чем-то столь же мрачным и диким. Чем-то, что я не уверен, хочу ли я выпустить наружу.

Я настолько сосредоточен на Феликсе, что кажется, будто мы попали в какую-то петлю обратной связи. Странный, опьяняющий запах хлора и корицы теперь стал сильнее, с легким оттенком цитрусовых, и странное покалывание пробегает по моей коже, когда тепло его тела проникает в меня.

Уголки губ Феликса поднимаются в улыбке.

Мои глаза без моего разрешения падают на его рот, и я не могу отвести взгляд, когда он проводит зубами по нижней губе, что выглядит гораздо более завораживающе, чем должно быть.

Резкий звук моего телефона вырывает меня из оцепенения. Я инстинктивно отпускаю его и отскакиваю от него.

Феликс смотрит на меня, его выражение лица возвращается к обычной маске безразличия. Когда я отхожу на полдюжины шагов, он отталкивается от стены и небрежно подходит к своей кровати. Я могу только смотреть, как он берет книгу в мягкой обложке с прикроватного столика, забирается на матрас и устраивается на подушках.

Он бросает на меня быстрый взгляд, на его губах появляется намек на улыбку.

— Хороший разговор.

Прежде чем я успеваю отреагировать или ответить, он открывает книгу и сосредотачивается на ней, чтобы отпустить меня.

Это наконец-то разбивает чары, под которые я, по-видимому, попал, и я ухожу в ванную, не обращая внимания на своего сводного брата. Когда дверь за мной закрывается, я прислоняюсь к раковине и делаю несколько глубоких вдохов. Они не помогают успокоить бурю, бушующую внутри меня.

Подняв глаза на зеркало, я безучастно смотрю на свое отражение и прокручиваю в голове последние несколько минут. То, что Феликс сдался и начал сопротивляться, должно было быть победой. Это не должно было меня возбуждать, и уж точно не должно было заставлять меня хотеть большего.

Но, с другой стороны, я не был единственным, кого это возбудило — или единственным, кому это понравилось.

Феликс, может, и выиграл этот раунд, но он даже не представляет, с кем имеет дело. И как далеко я готов зайти, чтобы остаться на вершине.

Приняв готовую позу, я ныряю в темные глубины бассейна дома Гамильтона.

Прохладная вода обволакивает меня, как знакомое одеяло, успокаивая мою раскаленную кожу, пока я плавно скольжу по ней. Я остаюсь под водой так долго, как могу, продвигаясь вперед мощными дельфиньими ударами ногами, пока мои легкие не начинают гореть, а разум не кричит мне, чтобы я дышал.

Я выдерживаю еще несколько секунд, преодолевая боль и замешательство, пока не вынужден всплыть на поверхность, чтобы не потерять сознание.

Как только моя голова появляется из воды, я делаю несколько глубоких вдохов и перехожу на баттерфляй, чтобы закончить круг.

Плавание — это одно из немногих занятий, когда я чувствую полный контроль над собой и своей жизнью. Я решаю, нырять мне или всплывать. Я могу выбрать, хочу ли я плавать не спеша или играть с инстинктами и испытывать пределы своей смертности. Это единственное место, где никто не может мне навредить, и единственное время, когда я чувствую себя по-настоящему свободным.

По крайней мере, так бывает обычно. Сегодня все по-другому, и все из-за моего проклятого сводного брата.

Жизнь с Киллианом хуже, чем я мог себе представить, и не по тем причинам, которые я предполагал.

Хотя мы знакомы с десяти лет и последние шесть лет являемся сводными братьями, мы не проводили вместе много времени.

Наши родители отправили нас в одну и ту же школу-интернат, как только высохли чернила на их свидетельстве о браке, но поскольку Киллиан на год старше меня, мы жили в разных общежитиях, учились в разных классах и практически не виделись, разве что мимоходом. Он, близнецы и остальные их дружки издевались надо мной при каждой возможности, но это было не постоянно, так как нас разделял целый кампус.

В прошлом году я наслаждался относительным спокойствием здесь, в Сильверкресте, но теперь, когда мы живем в одной комнате, становится все труднее и труднее избегать его.

Фрагментарные воспоминания о том, что произошло в нашей комнате ранее, пронзают мое сознание, вторгаются в мои мысли и увлекают меня подальше от моего счастливого места.

Сегодня не первый раз, когда я вижу, как Киллиан злится и теряет контроль. Это даже не первый раз, когда он направляет свою необузданную злость на меня или поднимает на меня руку.

Но это первый раз, когда его гнев возбудил меня, и именно об этом я не могу перестать думать.

Я знаю Киллиана почти десять лет, и он всегда был взрывным и легко выходил из себя. За эти годы я стал чертовски хорош в том, чтобы выводить его из себя, и доводить его до такой ярости, что он прибегает к детским оскорблениям и расплывчатым угрозам, — это одна из немногих вещей в этом мире, которые доставляют мне настоящее удовольствие.

Но это было ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, когда он швырнул меня в стену и прижал своим большим телом, и я понятия не имею, что, черт возьми, с этим делать.

Интенсивность его взгляда, напряжение его мышц, даже то, как он прижимался ко мне своим телом, возбуждали меня. Так же, как и осознание того, что он был так же сбит с толку, как и я, когда наконец отступил.

Это безумие, но видеть, как он теряет контроль, заставило меня захотеть поддаться своей собственной ярости. Отпустить себя и позволить себе почувствовать все то, что я так много лет подавлял.

Это почти так же опасно, как возбуждение, которое я видел в Киллиане. То, как он отдался моменту и как он наслаждался им так же, как и я. Это заставляет меня хотеть большего.

Отгоняя эти мысли из головы, я замечаю, что быстро приближаюсь к краю бассейна, и сосредотачиваюсь на том, чтобы правильно рассчитать время для поворота. Это то, что мне нужно. Потерять себя в воде и разбить мир на крошечные моменты, которые имеют смысл. Раз, два, три, четыре. Удар, поворот, гребок, вдох.

Блаженное спокойствие окутывает меня, когда я заканчиваю второй круг и начинаю третий. Моя цель — сто двадцать кругов за час, та же цель, которую я ставлю перед собой каждый вечер, когда прихожу плавать, чтобы измотать свое тело настолько, чтобы впасть в коматозный сон.

Мои мысли снова начинают блуждать, и я возвращаю их в настоящее, добавляя как можно больше силы в каждый удар ногами и гребок руками. При такой скорости я не смогу проплыть даже двадцать кругов, но боль в мышцах и жжение в груди — это именно то, что мне нужно, чтобы вернуться в зону и перестать думать обо всем, от чего я пытаюсь сбежать.

Я как раз подплываю к дальнему краю бассейна, когда что-то на бортике привлекает мое внимание. Это человек?

Смущенный, я поднимаю голову. Темная фигура приседает на краю бортика прямо передо мной. Я настолько удивлен, что мне нужно несколько секунд, чтобы понять, что эта фигура — не один из моих соседей по общежитию, пришедший поплавать в полночь. Если бы это был он, он не был бы одет с ног до головы в черное и не надел бы капюшон, скрывающий его лицо.

Этих нескольких драгоценных секунд колебания достаточно, чтобы выбить меня из ритма, и я пропускаю следующий гребок. Еще несколько секунд уходит на то, чтобы вернуть тело в синхрон, и это закрывает окно времени, которое у меня есть для выполнения поворота. В панике я пытаюсь остановить свой импульс, чтобы не врезаться в стенку.

Мои попытки не приносят результата, и у меня даже нет времени полностью поднять руки перед лицом, прежде чем я врезаюсь в стену почти на полной скорости.

Опираясь на свой тренировочный опыт, я заставляю себя расслабиться, и я как бы складываюсь в бок, как муха, разбивающаяся о лобовое стекло.

Все вокруг погружается в темноту и тишину, и на несколько мгновений я застреваю в этом состоянии между потерей сознания и ошеломлением, погружаясь все глубже в воду. Тьма вокруг меня рассеивается, и я пытаюсь отряхнуть последние остатки оцепенения и начать двигаться.

Мне кажется, что я плыву через патоку, когда я отчаянно хватаюсь за борт бассейна. Я хватаюсь за край и вытаскиваю голову из воды, но прежде, чем я успеваю вдохнуть, меня снова толкают под воду.

В голове взрывается боль, когда человек на бортике хватает меня за волосы и держит под водой.

Я все еще ошеломлен от удара, и прежде, чем я успеваю полностью осознать, что кто-то пытается утопить меня, вступает в действие мой инстинкт самосохранения, и я начинаю биться и рвать его руки в отчаянной попытке освободиться.

Мои легкие горят, а тело становится тяжелым, но мне удается обхватить его запястье одной рукой. Мне приходится немного повозиться, чтобы засунуть большой палец под его рукав, но как только я чувствую кожу, я впиваюсь пальцем в его запястье и давлю большим пальцем, чтобы попасть в нужную точку.

Его рука открывается, как автоматические двери, и он отпускает мои волосы. Вместо того, чтобы пытаться сделать то же самое с его другой рукой, я поднимаю руки над водой, используя старый плавательный прием, чтобы заставить себя погрузиться глубже в воду, чтобы он выбрал между тем, чтобы отпустить меня или упасть в бассейн.

Он отпускает.

Борясь с желанием всплыть, чтобы наконец вздохнуть, я использую последние силы, чтобы оттолкнуться от стены и увеличить расстояние между мной и тем, кто пытается меня утопить, и наконец выныриваю на поверхность примерно в двух метрах от края.

Я нахожусь в режиме выживания, борясь за то, чтобы держать голову над водой, и кашляя так сильно, что у меня переворачивается желудок, а горло болезненно сжимается при каждом задыхающемся звуке. Я все еще пытаюсь взять дыхание под контроль, когда гаснет свет, погружая комнату в темноту.

Отсутствие света дезориентирует меня, и я как будто вдруг забываю, как плавать, теперь, когда не вижу воду вокруг себя. Я барахтаюсь, все еще кашляя и хрипя, пытаясь сориентироваться, чтобы не утонуть в панике.

Мне требуется гораздо больше времени, чем должно, чтобы собраться с силами и доплыть до края, и я совершенно ничего не вижу, когда вытаскиваю себя из воды. Я падаю на настил, моя грудь поднимается и опускается, пока я выкашливаю то, что кажется половиной бассейна.

Что, черт возьми, только что произошло? Кто-то действительно пытался меня утопить?

Наконец я перестаю кашлять и лежу на настиле в изнеможении. Голова раскалывается, желудок горит, горло болит, а легкие и грудь пульсируют при каждом вздохе.

Я чувствую себя так, как будто прошел два раунда с кувалдой, а не чуть не утонул.

— Блядь, — стону я в окружающей меня кромешной тьме.

В комнате нет ни одного источника света, и тьма обволакивает меня, тяжелая и угнетающая, а коварный голос в моей голове шепчет, как все было бы проще, если бы я просто сдался и позволил ничтожеству наконец унести меня.

В другом мире, в другое время я, вероятно, согласился бы с этим голосом. Я бы позволил тьме овладеть мной и ждал, пока боль и страдания, которые преследуют меня повсюду, наконец прекратятся.

В моей груди вспыхивает что-то, что я не могу точно определить. Это не надежда и даже не решимость. Это что-то более мрачное, первобытное, почти дикое. Это азарт соревнования, смешанный с предвкушением того, что я наконец смогу отпустить и поддаться всему тому, что я годами подавлял.

Я никогда не чувствовал себя таким живым.

С стоном я подставляю руки под тело и поднимаюсь. Мне требуется гораздо больше времени и энергии, чем должно, чтобы ползти в том направлении, которое, я надеюсь, ведет к главным дверям, ориентируясь на край бассейна, чтобы не упасть обратно.

В конце концов я добираюсь до стены и встаю на шаткие ноги, чтобы нащупать дверь, выключатель света или что-нибудь еще, что поможет мне выбраться отсюда. Я провожу руками по гладким стенам, образуя сетку, а затем делаю небольшой шаг в сторону и начинаю все сначала.

Я настолько растерян, что даже не уверен, у какой стены нахожусь, но продолжаю искать, не позволяя себе остановиться, потому что знаю, что у меня не хватит сил начать все сначала, если я это сделаю.

Мне нужно убираться отсюда, пока тот, кто пытался меня убить, не вернулся, чтобы довести дело до конца.

Я раздражен и более чем немного пьян, когда открываю дверь своей комнаты.

Вечеринка в King House оказалась именно такой, как я и ожидал — душной, скучной и полной тратой времени.

Я никогда не пойму привлекательности тематических мероприятий, если только это не маскарад или костюмированная вечеринка. Когда все гости приходят в одинаковых цветах и координируют свои наряды, как старая пара в отпуске, это чертовски скучно и является лишь плохой отмазкой для людей, чтобы похвастаться своими последними модными приобретениями.

Единственное, что спасает этот вечер, — это то, что Кинги умеют устраивать пир. Еда всегда на высшем уровне, а напитки — лучшие из тех, что можно купить за деньги. То же самое и с выбором рекреационных наркотиков, которые у них всегда в наличии. Я мог бы наслаждаться вечеринкой и погрузиться в привычное опьянение, отгородившись от мира, но слова чертового Феликса, сказанные им ранее, продолжали звучать в моих ушах каждый раз, когда я начинал расслабляться.

Тогда, может, тебе стоит спросить свою девушку, почему она каждую среду в четыре часа ходит в нижний зал библиотеки.

Что он имел в виду? Действительно ли мне нужно об этом думать, или он просто болтал чепуху, чтобы подразнить меня?

Мысль о том, что Натали мне изменяет, наполняет меня острой яростью и заставляет хотеть пробить кулаком стену — или чье-то лицо — но не из-за Натали. Не совсем.

Меня приводит в ярость то, что она олицетворяет. Она моя девушка, и любой, кто прикасается к ней, демонстрирует неуважение ко мне.

Натали понимала, почему я согласился с ней встречаться. Я даю ей тот образ жизни и престиж, которых она жаждет, а она защищает меня от всех других девушек, подобных ей. Это также позволяет нам обоим не иметь проблем с отцами, и в обмен я оплачиваю ее дорогие привычки, а она предоставляет мне тело, в котором я могу потерять себя, когда меня охватывает желание.

В последнее время это случалось нечасто. На самом деле, в последние несколько недель этого не было вовсе. Обычно мне приходится активно подавлять свое сексуальное влечение, но уже более трех недель я не испытываю ни малейшего желания к Натали или любой другой девушке в школе. Я не хочу больше той же песни и танца, где я играю роль соблазнителя, а они — нежелательных дебютанток, которых я должен уговаривать сдаться. Мы оба знаем, что это всего лишь фасад и они хотят мой член так же сильно, как я хочу им его дать, но, как и все остальное в моей жизни, все сводится к внешнему виду и игре ролей.

Я думал, что сегодня вечером смогу преодолеть свой спад с помощью привычной смеси травки и выпивки, которая обычно действует как афродизиак и заставляет меня рваться в бой, еще не докурив косяк. Я думал, что с помощью наркотиков смогу заинтересовать свой член настолько, чтобы трахнуть ее или, по крайней мере, получить минет, но этого тоже не произошло.

Вместо этого я оставил разъяренную Натали в ее постели после нескольких неискренних поцелуев и использовал руку, чтобы как можно быстрее довести ее до оргазма, пока мой член оставался в состоянии нокаута.

Черт возьми, Феликс не просто вторгается в мою комнату, он захватывает мои мысли и мешает моей жизни. И он делает все это с чертовой улыбкой.

Уже почти три часа ночи, и в комнате темно, когда я наконец открываю дверь. Я не стараюсь быть тихим, закрывая за собой дверь и входя в комнату. Надеюсь, я разбужу Феликса. Он и есть причина моего настроения; ему должно быть неудобно и неприятно, потому что именно это он делает со мной с тех пор, как наши матери познакомили нас почти десять лет назад.

Делая как можно больше шума, я включаю лампу у кровати и смотрю на его сторону комнаты.

Я не знаю, что делать с приливом гнева, сжимающим мне грудь при виде его пустой кровати, и грубо снимаю костюм и бросаю его на стул у стола.

Он у Иден? Она живет в Белмонте, и у них строгие правила относительно ночлега гостей в комнатах. Это один из немногих домов, где действует комендантский час для посетителей, и каждый парень в кампусе знает, что трахнуть девушку из Белмонта означает приложить дополнительные усилия, чтобы обойти их одержимость сохранением чистоты своих жильцов или, по крайней мере, поддержанием иллюзии, что они чисты. Девушки из Белмонта могут жить в доме, основанном людьми, которые поднимают культуру чистоты на новый уровень, но это только делает их еще более жаждущими раздвинуть ноги и исследовать то, что им говорят, что они не должны хотеть.

Я не могу представить, чтобы Феликс каким-то образом получил разрешение переночевать в ее комнате, и он ни за что не рискнул бы нарушить их правила. Мало того, что он попал бы в беду, так еще и его лучшая подруга была бы вынуждена искать другое место для проживания, когда ее выгонят.

А в закрытом кампусе посреди нигде, окруженном лучшей охраной, которую можно купить за деньги, нет никаких вариантов проживания за пределами общежитий.

Феликс может быть чертовски раздражающим и слишком высокомерным для человека, чья мать является известной карьеристкой, но он не подверг бы Иден риску быть выгнанной из университета.

Это не значит, что он не трахается с ней; это просто значит, что он не делает этого ночью, когда должен спать в моей комнате.

Я качаю головой, отгоняя эту странную мысль, и отрываю взгляд от его идеально застеленной кровати. Сколько я на нее смотрел? Может, я пьян больше, чем думал, раз смотрю на мебель и спотыкаюсь, пытаясь понять, где мой сводный брат проводит ночи.

В ярости я топаю в ванную, одетый только в боксеры.

— Господи Иисусе, — восклицаю я, чуть не споткнувшись о ногу Феликса, когда вхожу в темную ванную.

Включив свет, я инстинктивно оглядываюсь в поисках признаков опасности.

Феликс стонет и закрывает лицо руками. Он лежит на полу в позе эмбриона, руки на голове, колени подтянуты к груди.

— Что за хрень? — Я качаю головой, и мой боевой настрой угасает, как и часть моего опьянения, при виде моего сводного брата на полу.

Его голос приглушен руками и пронизан болью, когда он отвечает:

— Киллиан?

— Что, черт возьми, произошло? — Я выключаю свет и опускаюсь на колени рядом с ним. Я не вижу крови, но это не значит, что он не ранен.

Он открывает лицо и смотрит на меня в замешательстве.

Боже, он в плохом состоянии. Его кожа бледная, губы почти бесцветные, а глаза покрасневшие. Он выглядит пьяным, но темный синяк на лбу говорит мне, что все, что происходит, не связано с алкоголем.

— Я ударился головой, — бормочет он. — Чуть не утонул.

— Что?

Если есть что-то, что Феликс умеет делать лучше всех, кого я знаю, так это плавать. Я никогда не признаюсь в этом, но, когда он в воде, он — поэзия в движении, грациозный, уверенный, точный и совершенный, его движения похожи на те, что показывают в учебных видео, где олимпийцам рассказывают, как улучшить свои навыки.

Такой человек не может случайно удариться головой и чуть не утонуть.

— В бассейне. — Он кривится. — Я плаваю, когда не могу уснуть.

Меня обдаёт запахом хлора, и тогда я замечаю, что его одежда натянута наспех, как будто он одевался в темноте.

Это заставляет меня насторожиться. Это произошло здесь, в доме, или он был в одном из многочисленных бассейнов школы?

— В подвале? — спрашиваю я, рассеянно проводя руками по его груди и рукам, чтобы проверить, нет ли травм.

Он кивает, но не двигается, когда я глажу его живот и бедра, а затем просовываю руки под его худое тело, чтобы проверить спину. Убедившись, что верхняя часть тела в порядке, кроме шишки на голове, я скольжу руками по его ягодицам, а затем проверяю ноги, одну за другой.

— Ты терял сознание? — спрашиваю я.

— Не уверен. Может, на секунду.

Это нехороший знак. У него может быть сотрясение мозга.

— Тебя тошнило?

— Если выблевать половину бассейна, считается? — Он стонет и прижимает ладони к глазам.

— Ты блевал? — повторяю я, пытаясь понять, что сейчас более серьезно: травма головы или то, что он чуть не утонул.

— Нет.

— Ты можешь встать?

— Я… я не думаю. Я едва добрался сюда.

— Как ты сюда попал?

— Не совсем уверен. — Он берет мою руку и позволяет мне подтянуть его, чтобы он сел. — Многое как в тумане.

— Ты кого-нибудь видел по дороге сюда?

Члены дома, возможно, не в восторге от того, что среди нас оказался посторонний, но я не могу представить, чтобы кто-то из них проигнорировал его в таком состоянии. Даже если им плевать на него и его благополучие, они по крайней мере понимают, что нападение на одного человека под нашей крышей — это нападение на всех нас.

— Насколько я помню, нет.

Он стонет, когда я поднимаю на ноги его безвольное и тяжелое тело.

— Ой, — он то ворчит, то скулит, когда я прижимаю его к себе и обхватываю его рукой за плечо.

— Я тебя отпущу, если ты на меня блеванешь, — предупреждаю я, держа его за талию и прижимая к себе.

— Замечено, — бормочет он, неуклюже спотыкаясь, когда я вытаскиваю его из ванной.

Он, похоже, не может собраться с силами, чтобы помочь мне, но я дотаскиваю его до кровати и сажаю на край. Он сразу же кладет голову на руку и склоняется вперед.

Я опускаюсь на колени перед ним. Он не сопротивляется, когда я отталкиваю его руку, чтобы увидеть его рану.

— Почему ты так добр ко мне? — спрашивает он дрожащим голосом, которого я никогда раньше не слышал.

— Потому что быть козлом сейчас — все равно что пинать котенка. — Я наклоняю его голову к свету, чтобы лучше рассмотреть его раны. — Неприятно, когда не можешь дать сдачи.

Ушиб оказался больше, чем я думал, так как большая его часть скрыта густыми волосами. Синяк большой и выглядит угрожающе, темное пятно резко контрастирует с его бледной кожей.

Я осторожно провожу по нему большим пальцем. Его кожа теплая, а шишка твердая и заметная, но он не морщится и не отстраняется.

— Кто это с тобой сделал?

— Почему ты думаешь, что кто-то это сделал?

Я бросаю на него бесстрастный взгляд и опускаю руку.

— Ты плаваешь, как рыба, и у тебя больше трофеев по плаванию, чем у Джейса ножей.

— Справедливое замечание. — Он улыбается мне. — Я не знаю, кто это был. Он был одет во все черное и был в капюшоне. Я не видел его лица.

— Что именно произошло?

— Я плавал круги и увидел кого-то на бортике, когда подплывал к концу бассейна. Он напугал меня до смерти, и я пропустил момент поворота. — Он указывает на голову. — Я получил это, потому что плыл слишком быстро, чтобы остановиться, и ударился о бортик бассейна.

Я видел, как быстро Феликс умеет плавать, и у него было бы всего несколько секунд, чтобы попытаться защититься, если бы он увидел нападавшего, когда был почти у стены.

— Что было дальше?

— Он схватил меня за голову и держал под водой, пока я был в шоке. Я вырвался, и он убежал.

— Ты видел что-нибудь, что могло бы помочь его опознать?

Он качает головой.

— Я был слишком занят тем, чтобы не утонуть и выкашлять всю проглоченную воду. А он выключил свет, когда убегал, так что я буквально ничего не видел в течение долгого времени.

Тот, кто это сделал, был чертовски умен, оставив его в полной темноте, пока он был без сознания. Или ему просто повезло, и он сделал правильный выбор, когда запаниковал и убежал.

— А до этого ты ничего не видел? Никого другого в комнате, никаких следов, характерную маску? Ничего?

Он снова качает головой.

— Он был в тени.

Я несколько секунд покусываю нижнюю губу и пытаюсь понять смысл того, что он мне только что сказал.

— Почему тебя это волнует? — спрашивает он, его голос такой тихий, что едва слышен.

Что-то в его тоне заставляет мое сердце сжаться. Он звучит так уязвимо, так разбито и потерянно. По какой-то причине это в миллион раз хуже, чем когда он скрывается за маской бесчувственного безразличия.

— Я думал, ты будешь рад, что кто-то пытался меня убить. — Он тихо смеется, но в его смехе и глазах нет юмора. — Я думал, ты будешь злиться, что им это не удалось.

Я сажусь на пятки, мне не нравится то, что его близость делает со мной.

Может, это из-за смеси алкоголя и травки, которая все еще осталась в моем организме, но у меня появляется странное желание утешить его. Обнять его и просто подержать, чтобы он знал, что он не один.

— Если кто-то напал на тебя в доме, это значит, что он либо живет здесь, либо работает с кем-то, кто здесь живет, — говорю я, мне не нравится, как хрипло звучит мой голос.

— Или он проник сюда.

— Возможно, но маловероятно. — Я потираю руки о бедра, просто чтобы чем-то их занять. — С камерами и журналами регистрации входов в систему практически невозможно проникнуть и остаться незамеченным без посторонней помощи. Завтра мы с близнецами вытащим журналы и получим разрешение от Джордана и ребят, чтобы проверить записи и убедиться, но мое чутье подсказывает мне, что мы имеем дело с кем-то изнутри.

— Как ты думаешь, они напали на меня потому, что это я, или потому, что я легкая мишень? — спрашивает он. — Я не из Ребелов, так что это не вызовет какой-то ответной реакции или мести, как если бы я был кем-то важным.

— Ты можешь и не быть Ребелом, но ты живешь здесь. — Мой тон гораздо резче, чем я хотел. — Ты так же мой сводный брат и живешь в моей комнате. Нападение на тебя — это нападение на меня, и это то же самое, что объявление войны.

— Ты даже не любишь меня, но готов пойти на войну за меня? — Он выглядит искренне сбитым с толку, как будто действительно не понимает, что я имею в виду.

— Так бывает, когда что-то принадлежит мне. — Я наклоняюсь ближе, останавливаясь, когда наши лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я не выбирал этого и не хочу, чтобы ты был здесь, но ты здесь. Это значит, что ты мой, и я всегда защищаю то, что принадлежит мне.

Он сглатывает, его глаза широко раскрыты в невинном удивление.

— Ты достаточно долго в семье, чтобы знать, что мы защищаем то, что принадлежит нам, — продолжаю я. — Ты не мятежник и у тебя нет фамилии Хоторн, но не заблуждайся, Феликс, ты — член семьи, и это делает тебя одним из нас, независимо от того, что мы чувствуем друг к другу.

Он кивает, всего лишь слегка наклоняя голову, чтобы показать, что понимает.

— Хочешь, я позвоню школьному врачу? — спрашиваю я. — Полагаю, есть причина, по которой ты этого не сделал.

Он несколько раз моргает, явно пытаясь понять, почему разговор резко изменил направление. — Не звони им.

Я не спрашиваю, почему. Я бы тоже не позвонил.

Персонал здесь лоялен к нашим родителям, а не к нам. Они знают, кто платит их зарплату и держит эту школу вдали от скандалов и внимания тех, кто может задавать вопросы о том, как здесь все устроено. Мы не можем им доверять, и ни для кого не секрет, что им плевать на нас, пока мы платим за обучение.

— У тебя когда-нибудь было сотрясение мозга? — спрашиваю я, вставая.

Он смотрит на меня, его голубые глаза широко раскрыты, но ясны, покраснение исчезло. Цвет вернулся на его лицо, а губы приобрели свой обычный темно-розовый оттенок. Он все еще в плохом состоянии, но ему уже лучше, чем когда я его нашел.

— Нет.

Я обхожу его и прощупываю под подушкой. Вместо изношенных пижамных штанов и поношенной рубашки, которые я ожидал найти, моя рука не нащупывает ничего.

— Где твоя пижама?

— Какая пижама?

Я удивленно смотрю на него.

— Я не ношу пижаму, — поясняет он.

— Но я видел, как ты ее носишь.

— Ты видел, что я надеваю после того, как встаю, или перед тем, как ложиться спать. — Его губы слегка приподнимаются в едва заметной улыбке. — Я сплю голым.

По какой-то безумной причине мой мозг как будто запнулся от его признания, и я опускаю глаза на его колени. Почему мысль о том, что он спит в моей комнате голым, возбуждает меня?

Это даже не похоже на обычное возбуждение. Эта мысль меня не заводит. По крайней мере, я так думаю. Я увлекаюсь странными вещами, но меня не привлекают мужчины, так почему, черт возьми, мне так нравится эта идея?

Алкоголь и травка влияют на меня сильнее, чем я думал.

Он ухмыляется.

— Ты что, собираешься схватиться за жемчуг? Это немного лицемерно, учитывая, что ты спишь в них. — Он смотрит на мои боксеры.

— Просто удивлен, что такой зажатый ханжа, как ты, не носит пижаму с ножками. Неправильно снова начинать оскорблять друг друга и вести себя как придурки просто так, но я слишком перебрал и слишком устал, чтобы осознать эту странную новую энергию, между нами.

Его ухмылка исчезает, но он не закрывается и не надевает свою маску.

— Даже чопорные ханжи любят время от времени ходить без трусов.

— Тебе нужно что-нибудь от боли? — я стараюсь сделать свой голос как можно более скучным. Мне нужно закончить этот разговор, пока мои мысли не стали еще более странными.

Он качает головой.

— Даже не думай умирать ночью, — говорю я через плечо, возвращаясь на свою сторону комнаты. — Я убью тебя, если ты умрешь на моей смене, — добавляю я, просто чтобы быть засранцем.

Он смеется, его смех звучит хрипло и немного мелодично.

— Принято к сведению.

Я совершаю ошибку, посмотрев на него, когда забираюсь в постель, и вижу его обнаженную грудь и длинный, стройный торс, когда он с гримасой спускает баскетбольные шорты с бедер.

Мои глаза прикованы к его члену, когда шелковистые шорты падают на пол.

Он мягкий, его ствол свисает над яйцами, как и у всех других членов, которые я видел, но по какой-то причине я не могу отвести от него глаз, когда он сбрасывает шорты и проводит рукой по своим растрепанным волосам.

Не обращая внимания на мою сторону комнаты, он сдвигает одеяло и показывает мне свою задницу, наклоняясь и разглаживая рукой то, что, как я полагаю, является складкой на простыне.

Меня снова наполняет это странное возбуждение, смешанное со странным чувством владения. Я не хочу его, не в этом смысле, но я не могу не думать, что он специально показывает мне все это. Что он позволяет мне увидеть все, что принадлежит мне.

Вид его идеальной попки, покрытой спермой, наконец-то отрывает мой взгляд от его задницы.

Что за черт?

Чувствуя себя более растерянным, чем когда-либо за долгое время, я выключаю свет.

Мне просто нужно выспаться после наркотиков и выпивки, и я вернусь к своему обычному режиму: ненавидеть своего сводного брата и не думать о том, что какая-то часть его тела покрыта моей спермой.

— Я ничего не вижу. — Джекс поднимает глаза от планшета. — Журналы чистые. Слишком чистые, — добавляет он. — Единственные записи о входе в подвал или бассейн прошлой ночью принадлежат Феликсу.

— Да, я тоже это видел. — Я откидываюсь на спинку роскошного дивана в комнате близнецов. — Что с записями с камер?

— Ждем, пока Аксель пришлет код доступа. — Джейс вытаскивает из кармана нож-бабочку и вертит его в руках так, что даже серийный убийца занервничал бы. — Долго ждать не придется.

— Ты думаешь, он врет? — спрашивает Джекс.

Я качаю головой.

— Сомневаюсь. У него настоящая травма головы, и ты не слышал, как он кашлял вчера вечером. Я думал, он выкашляет легкие. Из-за этого ублюдка я в пять утра загуглил «вторичное утопление», потому что думал, он сдохнет.

— Понял. — Джейс закрывает нож и сует его в карман.

Я жду, пока он набирает код на экране планшета, чтобы обойти систему безопасности камер видеонаблюдения в доме.

— Теперь у тебя тоже должен быть доступ. — Джейс не отрывает взгляда от экрана.

— Продолжай проверять журналы. Вернись на неделю назад. — говорю я Джексу, открывая ссылку, которую Джейс прислал мне на мой планшет. — Посмотри, не бросится ли тебе что-нибудь в глаза.

Джейс может быть блестящим стратегом и хакером, но навыки Джекса в распознавании закономерностей и его не менее впечатляющий талант в решении головоломок не имеют себе равных. Если кто-то и может понять, что, черт возьми, происходит, то это они.

Джекс кивает, и мы все трое сосредотачиваемся на своих экранах.

Согласно журналам регистрации, Феликс прошел по карте в подвал за пять минут до полуночи. Вместо того, чтобы сразу перейти к этим записям, я открываю камеру в коридоре возле своей комнаты. Я лучше пойму, что произошло, если отслежу движения Феликса с момента, когда он покинул нашу комнату.

— Хочешь, я расскажу тебе, что я нашел, или продолжить поиски? — спрашивает Джейс.

— Это поможет нам выяснить, кто это сделал? — я бросаю на него взгляд.

Он качает головой.

— Тогда продолжай искать, — говорю я, перемещая счетчик на записи, чтобы она начала воспроизводиться в четверть двенадцатого. — Проверь задний и боковой входы, окна подвала и погреб. Все, к чему у тебя есть доступ.

— Есть.

Я включаю воспроизведение, и менее чем через тридцать секунд Феликс выходит из моей комнаты с черной спортивной сумкой через плечо и в той же одежде, в которой я его нашел.

Я изучаю запись, впитывая каждую деталь кадров, ищу что-нибудь необычное или признаки того, что за ним следят.

Достаточно легко переключать камеры, когда он движется по дому, и я отслеживаю его, когда он идет по коридору, спускается по лестнице на первый этаж, затем пересекает вестибюль и использует свою карточку, чтобы попасть в открытую часть подвала.

Мне нужно ввести несколько кодов, чтобы переключиться на камеры в подвале, поскольку они находятся в другой системе, но вскоре я вижу Феликса, когда он выходит из подвальной двери и спешит в главный коридор.

Большая часть подвала закрыта для всех, кроме избранных старших членов и лидеров Ребелов. Это лабиринт туннелей и коридоров, проходящих на несколько этажей под землей, где происходит большая часть дел дома и общества. Эта зона тщательно охраняется, и даже несмотря на наш допуск и статус основателей, Аксель отказался предоставить нам доступ к камерам или журналам проходов из основной системы и проверяет их сам.

Остальная часть подвала открыта для всех членов. Там находятся наши шкафчики для хранения вещей, а также бассейн, пустой зал для собраний, которым никто не пользуется, и еще одно хранилище для персонала дома.

Ничего необычного не бросается в глаза, когда я наблюдаю, как Феликс направляется к бассейну и пропускает свою идентификационную карту, чтобы открыть дверь.

Включив режим ускорения в 2 раза, я жду, чтобы посмотреть, не последует ли за ним кто-нибудь. Я смотрю трансляцию почти двадцать минут, но ничего не происходит.

Феликс сказал, что проплыл всего несколько кругов, прежде чем на него напали, но даже через тридцать минут коридор по-прежнему пуст.

Сдерживая нарастающее раздражение, я переключаюсь на камеры внутри бассейна и запускаю воспроизведение за несколько секунд до того, как он вошел.

Бассейн пуст, когда он бросает сумку на стул, стоящий у стены, и снимает шлепанцы.

— Есть что-нибудь? — спрашиваю я близнецов, не отрывая глаз от экрана, на котором Феликс снимает футболку и бросает ее на сумку.

— Нет, — отвечает Джекс.

— Нет, — бормочет Джейс.

Странное чувство овладевает мной, когда я смотрю, как Феликс снимает шорты и вытягивает руки над головой. На нем крошечные плавки, которые сидят так низко на бедрах, что едва покрывают его член.

Еще одна из многих странностей Феликса заключается в том, что под его застегнутым на все пуговицы внешним видом ботаника он на самом деле находится в отличной форме. Но вместо того, чтобы хвастаться результатами своих усилий, он скрывает их под одеждой в стиле преппи. Глядя на него, никогда не догадаешься, но его мышцы длинные и подтянутые, и, хотя он не вылеплен из камня, у него хорошая мускулатура.

Игнорируя странное тепло, пронизывающее мой живот, я сосредотачиваюсь на Феликсе, который делает еще несколько растяжек, затем берет очки для плавания и направляется к дальнему краю бассейна.

От меня не ускользает, что он находится в мелкой части бассейна, когда он выравнивается по краю и принимает готовую позу. Через мгновение он ныряет в бассейн и мчится по воде, не всплывая, пока не доплывет до середины, и переходит на баттерфляй.

Я наблюдаю, как он проплывает два круга, внимательно следя за пространством вокруг бассейна, пока он плывет, как будто его преследует дьявол. Он движется так быстро, что его руки превращаются в размытое пятно на воде.

Он заканчивает третий круг и начинает четвертый.

Феликс сказал мне, что на него напали в конце третьего круга. Сделал ли он ошибку, потому что был в плохом состоянии из-за травмы головы?

Я продолжаю смотреть запись, пока он не заканчивает десятый круг, а затем весь экран темнеет.

— Что за хрень? — бормочу я и перемещаю счетчик воспроизведения вперед. Пять минут спустя камера снова включается, показывая пустой бассейн без каких-либо признаков того, что Феликс когда-либо был там.

Сбитый с толку, я возвращаюсь к камере у входа в бассейн и смотрю ее в 2-кратной скорости, ожидая, когда Феликс выйдет. После почти часа просмотра я останавливаю воспроизведение и расчесываю волосы рукой.

Что, черт возьми, происходит? Ничего из того, что я вижу, не имеет смысла. Феликс был в бассейне, как он и сказал, но нет никаких записей о том, что кто-то еще был в подвале, и нет записей о том, как он уходит.

— Проверь запись в холле, — предлагает Джейс, беря с стола свой ноутбук и открывая его. — Около половины второго.

Я переключаюсь на основную систему и открываю запись из вестибюля. Почти ровно в полвторого дверь в подвал распахивается, и Феликс спотыкается, выходя из нее.

Очевидно, что он ранен и дезориентирован, поскольку он тяжело падает на колени перед дверью. Ему требуется две попытки, чтобы встать на ноги, затем он шатается и спотыкается о стену в нескольких футах от себя. Через несколько секунд он опирается на стену и, наполовину идя, наполовину ползет вдоль нее, используя ее как опору, чтобы оставаться в вертикальном положении, пока пересекает вестибюль.

Прогулка должна была занять менее тридцати секунд, но прошло почти пятнадцать минут, прежде чем он добрался до лифта.

В вестибюле нет ни души, когда он нажимает кнопку и падает на стену. Когда двери открываются, он как бы бросается внутрь и падает на пол посреди лифта.

Я переключаюсь на камеру лифта и наблюдаю, как он поднимается на наш этаж и вылезает из лифта. Я снова переключаюсь на камеру, и у меня сжимается желудок, когда я вижу, как Феликс ползет по коридору, его руки и ноги дрожат, когда он тащит себя по толстому ковру.

Движение на экране отвлекает мое внимание от Феликса, и я фокусируюсь на Уильяме, который выходит из своей комнаты. Он, кажется, не замечает Феликса, когда запирает дверь, увлеченный своим телефоном.

Только когда он делает несколько шагов в сторону Феликса, он поднимает глаза и резко останавливается.

Феликс не показывает, что он видит Уильяма, и продолжает ползти по полу. Уильям оглядывается, как будто пытается понять, это шутка или какие-то домашние дела, о которых он не знает.

Убедившись, что в коридоре никого нет, он направляет телефон на Феликса и смеется.

— Мать твою, ублюдок, — шиплю я, когда Уильям, похоже, делает несколько фотографий.

— Уильям? — спрашивает Джейс, не отрываясь от ноутбука.

— Да, — подтверждаю я.

— Я разберусь, — говорит Джейс.

Я быстро киваю ему и снова сосредотачиваюсь на экране, пока Уильям буквально перешагивает через Феликса и продолжает свой путь.

Феликс наконец доползает до двери моей комнаты и достает ключ из кармана. Общежития — единственные комнаты в доме, где нет электронных замков. Все здание оборудовано камерами, в том числе десятками скрытых, которые персонал периодически перемещает, чтобы мы не могли их отслеживать, и мы полностью осознаем, что за нами постоянно наблюдают.

Единственное место, где у нас есть какая-то приватность, — это наши комнаты, а старые замки и ключи призваны создать у нас иллюзию, что мы имеем какой-то контроль в этой школе.

Феликс дважды роняет ключ, а затем почти минуту возится, пытаясь вставить его в дверь, прежде чем ему наконец удается открыть замок.

Последнее, что я вижу перед тем, как дверь закрывается, — это его ноги, исчезающие, когда он вползает внутрь.

— Что за хрень? — бормочу я.

— Что? — спрашивает Джекс, поднимая глаза от планшета.

— Ничего из того, что я только что видел, не имеет смысла.

— Да, и я знаю, почему. Что-то не так с камерами. — говорит Джейс, быстро набирая текст на клавиатуре ноутбука.

— Как будто они заглючили или кто-то их подделал? — спрашивает Джекс.

— Подделал, — Джейс нажимает на одну из клавиш, а затем поворачивает ноутбук.

Джекс и я наклоняемся вперед. На экране — пятисекундный клип с камеры у бассейна, на котором Феликс плавно движется под водой, затем выныривает на середине бассейна и переходит к своему идеальному баттерфляю.

— На что я смотрю? — спрашиваю я, пытаясь понять, что он пытается нам показать, пока ролик автоматически повторяется.

— Черт возьми, — говорит Джекс за мгновение до того, как я это вижу.

Это незаметно, но весь кадр видео слегка сдвигается, как только Феликс начинает грести, почти как будто что-то ударило по камере.

— Ты это видел? — спрашивает Джекс. — С дверью?

Я переключаю внимание на верхнюю часть кадра. Петля начинается заново, и через три секунды, как раз когда Феликс ныряет под воду своим первым гребком, положение двери меняется. В первые несколько секунд она плотно закрыта. В последние две секунды она слегка приоткрыта.

— Проверь коридор и другие трансляции с бассейна и посмотри, не подделали ли их тоже.

Джейс поворачивает ноутбук обратно.

— Уже проверил. И все камеры между дверью в подвал и бассейном. Все они были взломаны, — подтверждает он. — Нас взломали.

Джекс достает телефон из кармана и встает.

— Я позвоню Джордану.

— Картер все еще занимается этим делом? — спрашиваю я Джейса, пока Джекс отходит на несколько шагов, чтобы позвонить.

Он мрачно кивает.

— Конечно, блядь. — Я пропускаю руку по волосам. — Это не просто кто-то решил поиздеваться.

Джейс качает головой.

До сих пор часть меня верила, что то, что случилось с Феликсом, было неудачной шуткой, и тот, кто напал на него, просто хотел его подразнить.

Но взломанные камеры видеонаблюдения говорят об обратном.

Наша система — одна из лучших, и, насколько я знаю, уже много лет никто не мог ее взломать. Картер — единственный человек на территории кампуса, который имеет доступ ко всей системе, единственный, кто знает все уровни безопасности и точно знает, какие системы установлены и где. Даже Аксель, который отвечает за безопасность, не знает столько, сколько Картер.

Только хакер «черная шляпа»[1] мог сделать то, что сделал этот ублюдок, и это выходит за рамки шутки или попытки издевательства над Феликсом.

— Журналы проходов, — говорю я, когда Джекс садится рядом со мной с мрачным выражением лица. — Их подделали?

— Сейчас проверяю, — отвечает Джейс, набирая что-то на клавиатуре.

— И? — спрашиваю я Джекса.

— Джордан и Аксель идут посмотреть камеры и узнать, что мы нашли. — Он сует телефон обратно в карман. — А Нико хочет полный отчет, чтобы мы могли понять, что, черт возьми, произошло, поскольку Картер все еще пропал без вести.

— Они добрались до журналов проходов, — говорит Джейс, читая что-то на компьютере. — Я не вижу, что они изменили, но есть доказательства, что кто-то проник сюда и что-то подделал.

Я смотрю на близнецов.

— Это был настоящий удар.

Джекс кивает.

— Да. Но что-то здесь не так.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Все это выглядит неаккуратно.

— В каком смысле? — Джейс бросает на брата любопытный взгляд.

— Взлом системы выглядит профессионально, но то, как они пытались убрать Феликса, — это дилетантство.

Джейс откидывается на диван.

— Да, я тоже так думаю.

— Есть десятки способов утопить человека, не прикасаясь к нему, — продолжает Джекс. — Профессионал не стал бы ставить себя в такое уязвимое положение, особенно с целью, которая так хорошо плавает, как Феликс. Это все равно что пытаться перестрелять снайпера. Это ошибка новичка.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — И можно было бы подумать, что они захотят избежать следов на нем каких-либо улик. Никто ни за что не поверит, что он случайно заплыл к краю бассейна и утонул. А даже если бы и поверили, то передумали бы, как только увидели бы видеозапись.

— Не могу сказать наверняка, — отвечает Джейс, нажимая на клавиатуру. — Но похоже, что они взломали трансляцию после атаки, а не во время нее.

— Да? — спрашивает Джекс.

— Мне нужно, чтобы Аксель взглянул и убедился, что он видит то же, что и я, но похоже, что так и есть. — Он поднимает глаза от экрана. — Думаю, они не ожидали, что он будет сопротивляться, и вместо того, чтобы полностью удалить журналы и трансляцию, они просто удалили те части, где был виден их человек и где Феликс получил ранение.

— Но зачем им оставлять доказательства взлома системы? — спрашиваю я. — Почему бы просто не удалить все?

— Доказательства — это их визитная карточка. — Джейс закрывает ноутбук. — Я не могу найти фактическую подпись в их коде, но тот, кто это сделал, хотел, чтобы мы знали, что это они. Я не имею понятия, является ли это сообщением «Пошли вы, я проник в вашу систему» или «Ха-ха, я проник в вашу систему», но определенно они хвастаются перед нами.

— Это делает теорию о неаккуратном ударе более правдоподобной, — размышляю я. — Хакер — профессионал, но то, что они оставили столько улик, создает впечатление, что они настолько уверены, что их не поймают, что им все равно, поймают ли того, кто их нанял.

— Да, — говорит Джекс. — Это также говорит нам о том, что тот, кто это сделал, попробует снова. Не стоит проходить через столько хлопот, чтобы убрать студента колледжа, если ты действительно не хочешь его убрать.

— Да, — соглашаюсь я. — Ты видел, что случилось с его сумкой? — спрашиваю я Джейса. Ее не было в ванной, и я не видел ее нигде в комнате, когда уходил утром.

Он качает головой.

— После того, как он залез в бассейн, ее уже не было.

Я откидываюсь на диван и провожу рукой по волосам. Ее взял нападавший? И если да, то почему? Это было частью его плана или он запаниковал?

Я как раз собираюсь высказать свои мысли, когда у всех троих звонят телефоны.

— Они здесь? — спрашиваю я Джекса, когда он проверяет свой телефон.

Он кивает.

Я вздыхаю и выключаю планшет.

Последнее, чего я хочу сейчас, — это встретиться с руководством дома, но у нас нет выбора. Неважно, что нападение было на Феликс, а не члена дома. Нападение на него в нашем доме — это нападение на всех нас, и мы ни за что не можем оставить это безнаказанным.

Мне кажется, что мой мозг пытается вырваться из черепа, когда я тащусь по комнате и падаю лицом в постель.

Я провел большую часть дня, зарывшись под одеялом и пытаясь отгородиться от мира, но человек не может долго игнорировать полный мочевой пузырь, прежде чем рискнуть испачкать простыни. И после всего, что произошло за последние сутки, я отказываюсь мочиться в постель, как малыш.

Я не помню многое из того, что произошло прошлой ночью, по крайней мере после того, как я добрался до бассейна, но одна часть, которая ясна как день, — это когда Киллиан нашел меня лежащем на полу в ванной.

Я бы очень хотел, чтобы моя временная амнезия охватила эту часть ночи, потому что мое общение со сводным братом сбивает меня с толку не меньше, чем тот факт, что кто-то пытался меня убить.

Он был таким… милым, и его защитная реакция беспокоит меня гораздо больше, чем я хочу признать.

Киллиан не любит меня, и я не люблю его, но вместо того, чтобы оставить меня лежать на полу, он помог мне. И он позаботился обо мне по-своему, по-киллиански.

Я не знал, как на это реагировать. Он мог просто оттащить меня на кровать и оставить там, но он этого не сделал.

Он спросил, что случилось, действительно выслушал меня, а не отмахнулся, как от лжеца, и поверил мне.

А потом он осмотрел мою травму головы и сказал, что я его.

Я не выбирал этого, и я не хочу, чтобы ты был здесь, но ты здесь. Это значит, что ты мой, и я всегда защищаю то, что мое.

Он действительно так думал, или это было под влиянием алкоголя и всего остального, что я почувствовал от него вчера вечером? Он ходил на вечеринку в King House, а они известны своими незаконными развлечениями. Вчера вечером он определенно употреблял не только алкоголь.

Или, может быть, я неправильно все запомнил, и весь этот разговор был каким-то сном после сотрясения мозга. Может быть, он просто отнес меня обратно в постель, и не было никаких разговоров, проверки травм или заверений, что он мне верит и найдет того, кто пытался меня убить, потому что я для него важен.

Но я не важен, на самом деле. Он сказал, что нападение на меня — это нападение на него, но не потому, что ему не все равно, что кто-то пытался меня убить. Он обижен только потому, что моя мама вышла замуж за его семью, а мужчины из семьи Хоторн одержимы защитой своего ближайшего окружения.

Ему плевать на меня и мое благополучие. Он просто злится, что кто-то посягнул на то, что он считает своим.

Со стоном я переворачиваюсь на спину и смотрю на богато украшенный резной потолок и нелепую люстру, висящую над моей кроватью.

Я не имею понятия, который сейчас час, но урчание в животе подсказывает мне, что уже, по крайней мере, полдень. Мне следует попробовать что-нибудь съесть, но я едва дошел до ванной, не потеряв сознание. Я ни за что не дойду до столовой.

И даже если бы смог, сомневаюсь, что сейчас смог бы что-нибудь удержать в желудке. Я голоден, но мне также кажется, что меня стошнит, если я буду двигаться слишком быстро или пытаться делать что-то, кроме как лежать на спине, как инвалид.

В дверь резко стучат.

— Да? — отвечаю я и морщусь, потому что мой собственный голос причиняет боль голове. — Дверь открыта.

Я чуть не теряю дар речи, когда дверь распахивается и в комнату входит Уильям, одетый в латексный костюм французской горничной с высокими сапогами на каблуках, маленькой белой кружевной шапочкой и крошечной юбкой с разрезом сбоку.

Я настолько отвлечен его нарядом, что мне требуется секунда, чтобы заметить поднос, который он держит в руках.

— Да? — спрашиваю я, когда нахожу свой голос.

— Меня прислал Киллиан, — говорит он монотонным голосом, а его выражение лица холодное, как Арктика.

Я могу только смотреть, как он ковыляет в комнату и останавливается возле кофейного столика. На нем толстые каблуки, но они не менее семи сантиметров, и он явно не привык к ним.

— Ты хочешь, чтобы я поставил это здесь или там?

— Что это? — спрашиваю я, все еще полностью ошеломленный его нарядом.

Это наказание за что-то? Должно быть, да? Почему же еще он это носит?

— Еда, — говорит он, как будто я глупый.

— Еда? — спрашиваю я, фактически подтверждая его предположения.

— Да. — Он смотрит то на кофейный столик, то на мою кровать. — Ты хочешь это здесь или там? — повторяет он.

— Здесь, — говорю я, все еще не до конца понимая, что происходит.

Он шатается, и скрип латексного костюма становится громче, чем ближе он подходит.

— Киллиан тебя послал? — спрашиваю я, когда он ставит поднос на мой прикроватный столик.

Он кивает.

Я бросаю взгляд на поднос. На нем стоит серебряный термос, коричневый бумажный пакет, наполненный чем-то, две большие бутылки воды и тарелка с тостами с маслом.

— Тебе еще что-нибудь нужно? Он сказал мне принести тебе все, что тебе понадобится.

Я моргаю, глядя на него. Что, черт возьми, происходит? Это часть того, что Киллиан называет «я защищаю то, что принадлежит мне»? Или это просто какая-то странная обязанность сводного брата, и он делает это только для того, чтобы не попасть в беду за то, что позволил мне умереть с голоду?

— Нужно? — уточняет он, когда я не отвечаю сразу.

— Нет, — отвечаю я автоматически.

Он вытаскивает телефон из кармана своего белого фартука с оборками и протягивает его мне.

— Что это? И не говори, что это телефон. Я имею в виду, почему ты его мне даешь?

Он пожимает плечами.

— Понятия не имею. Киллиан сказал мне отдать его тебе, так что я отдаю.

Я рассеянно провожу большим пальцем по гладкой поверхности экрана.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю.

Не говоря ни слова, он выходит из комнаты, шатаясь на каблуках.

Когда он уходит, я смотрю то на телефон, то на поднос с едой, а в моей запутанной голове крутятся вопросы.

Очевидно, что сейчас я не получу никаких ответов, поэтому я кладу телефон и подбираюсь ближе к прикроватному столику. Запах масляного тоста не вызывает у меня тошноты, и только тогда я осознаю, как сильно хочу пить.

Осторожно беру поднос. Вода и термос неустойчиво качаются, но мне удается поставить его на колени, не пролив ничего.

Открыв одну из бутылок с водой, я подношу ее ко рту и делаю осторожный глоток. Вода прохладная, но не холодная, и я сразу же чувствую облегчение, когда она скользит по горлу, успокаивая боль, которая еще осталась с прошлой ночи.

Выпив еще несколько глотков, я закрываю бутылку, чтобы не запачкать постель, и беру кусочек теплого тоста. Я осторожно откусываю кусочек, готовый выплюнуть его, если мой желудок взбунтуется.

Но этого не происходит, и я делаю еще один укус, заглядывая в пакет. Внутри находится набор закусок, в том числе мюсли-батончик, несколько разных марок протеиновых батончиков, яблоко, пакет смеси орехов и завернутое пирожное.

Из любопытства я достаю пирожное. Это квадратик с финиками из столовой.

Я смотрю на него, не совсем понимая, что и думать. Финиковые квадратики — единственные десерты, которые я ем здесь, но это мое личное предпочтение, а не показатель кулинарных талантов поваров дома. Я никогда не был большим любителем сладкого и ненавижу вкус шоколада, но финиковые квадратики — один из немногих десертов, которые я люблю с детства.

Покачав головой, я кладу его обратно в пакет. Это просто совпадение. Квадратики — основной десерт в столовой и один из немногих десертов, которые можно взять с собой. Он оказался в пакете просто потому, что это удобно, а не потому, что кто-то знает, что это мой любимый десерт.

Последнее, что я проверяю, — это термос, и вместо ожидаемого кофе я нахожу суп. Или, по крайней мере, бульон.

Я наливаю немного в серебряную чашку термоса и делаю глоток. Бульон жидкий и невзрачный, но он теплый и ароматный, и взрыв соли и специй наполняет мои чувства, а теплая жидкость успокаивает мое больное горло.

Это костный бульон.

Киллиан знает, что я люблю пить костный бульон вместо кофе по утрам? Или это еще одно совпадение, и тот, кто готовил поднос, добавил его, потому что суп — это нормальная вещь, которую дают больному или раненому?

Покачав головой, я делаю еще один глоток бульона. Киллиан не составлял этот поднос и не имел к нему никакого отношения, кроме как попросил Уильяма принести его мне. Ничто на подносе не имеет никакого значения, и я должен перестать искать то, чего нет.

Я как раз заканчиваю есть тост, когда дверь распахивается и входит Киллиан.

— Ты еще жив, — замечает он и оглядывает меня, как будто проверяя, все ли со мной в порядке.

— Пока что да. Спасибо. — Я указываю на поднос.

Он пожимает плечами.

— А где твоя сумка?

— Моя сумка?

— Вчера вечером. Когда ты шел в бассейн, у тебя была сумка, но, когда уходил, ее уже не было.

— Не знаю. Когда я наконец включил свет, ее уже не было.

— Но они оставили твою одежду?

Я киваю.

— Она не была в сумке, может, поэтому?

— Возможно. Что в ней было? — Он подходит и становится рядом с моей кроватью.

— Не много. Мой телефон, запасное полотенце, наушники и блокнот, — говорю я, мысленно перебирая содержимое сумки.

— А твоих документов и ключей не было?

Я качаю головой.

— Они были в моих шортах.

Он задумчиво хмыкает.

— Думаешь, поэтому он забрал мою сумку? — спрашиваю я. — Потому что ему нужен был мой паспорт?

— Это имеет смысл. Если бы у него были твои документы и телефон, ты бы застрял в бассейне, пока кто-нибудь не заметил бы твое отсутствие и не пошел бы тебя искать. Ты видел, как он шел к стульям, прежде чем погас свет?

Я качаю головой.

— Я почти ничего не видел. Я был слишком занят тем, чтобы не утонуть.

Он кивает, выглядя большим и устрашающим, возвышаясь надо мной.

Обычно это бы меня раздражало, но сейчас мне приятно, что я не один.

— Вы что-нибудь видели на камерах? — спрашиваю я, не любя тепло, распространяющееся от моего живота.

Он качает головой.

— Нас взломали.

— Взломали?

Он мрачно кивает.

— И тот, кто это сделал, находится на территории кампуса.

— Правда? — спрашиваю я, и мой голос звучит выше, чем обычно.

Я не знаю, почему, но осознание того, что на территории кампуса находится хакер, достаточно опытный, чтобы взломать систему «Мятежников», пугает меня не меньше, чем осознание того, что кто-то пытался меня убить.

— Да. Аксель и Джейс работают над обратной инженерией взлома, чтобы выяснить, кто они и как именно они проникли, но это не была удаленная работа. Им пришлось либо физически подключиться к системе, либо воспользоваться внутренней сетью дома, и оба этих метода означают, что они должны были находиться рядом со зданием. Джордан и Нико хотят поговорить с тобой, — продолжает он. — Я рассказал им все, что ты мне рассказал, и они посмотрели запись, но у них есть вопросы.

Я киваю. Это неудивительно. Как лидерам дома, было бы странно, если бы они не хотели услышать всю историю непосредственно от меня.

Я не знаю о Джордане, Акселе и Нико ничего, кроме их репутации и того, что мне рассказала Иден, но они последние люди, с которыми я бы хотел связываться. Если слухи правдивы, все трое безжалостны и жестоки и не гнушаются делать все необходимое, чтобы достичь своей цели. Они также составляют невероятно сплоченную группу, и если один из них вовлечен, то два других недалеко.

По словам Иден, они были лучшими друзьями с детства и росли как братья, даже не имея между собой никаких кровных или родственных связей. Они все делают вместе, и все знают, что если задираешь одного, то задираешь всех.

— Они злятся? — спрашиваю я, не успев себя остановить.

— Они чертовски злы, но не на тебя. По крайней мере, пока.

— Пока? — осторожно спрашиваю я.

— Они согласились позволить тебе жить здесь из-за того, кто ты есть, и потому что мой отец сильно на них надавил, чтобы они не сопротивлялись, — говорит он. — Если окажется, что все, что произошло, произошло из-за того, что ты облажался или сделал что-то, что принесло твои проблемы в наш дом, то ты заплатишь столько же, сколько и те ублюдки, которые с тобой так поступают.

Я невольно сглатываю, когда по моему позвоночнику пробегает дрожь страха. Я достаточно долго жил в его мире, чтобы понять, что это не пустая угроза.

— Можешь придумать какую-нибудь причину, по которой кто-то мог бы на тебя нацелиться?

Я качаю головой.

Он сжимает губы, как будто хочет сказать, что это чушь.

— Это правда, — выпаливаю я. — Я не вовлечен в дела твоего отца, я всего лишь приемный сын. Твой отец не будет слишком огорчен, если меня убьют, но он сжег бы весь мир, если бы что-то случилось с тобой. Его врагам нет никакой выгоды в том, чтобы мстить мне.

— А что насчет семьи твоей матери?

Меня не удивляет, что Киллиан не знает много о семье моей матери. Он не является ее большим поклонником, а моя мама слишком занята ролью покорной жены, чтобы беспокоиться о том, как ладить с Киллианом.

— Они социальные выскочки, но не вовлечены ни в что, что могло бы сделать меня мишенью. У них нет ни власти, ни влияния, чтобы представлять проблему для кого-либо.

Он кусает уголок губы так, что у меня сжимается желудок.

Что за хрень?

— А как насчет семьи твоего отца? Или твоей мачехи?

Я качаю головой.

— Сомневаюсь. Семья моей мачехи еще менее влиятельна, чем семья моей мамы. И все они меня ненавидят. Они первыми будут радоваться, если меня убьют.

— А твой отец? — настаивает он. — Может быть, кто-то пытается отомстить ему, преследуя тебя?

— Возможно, но это не самая удачная стратегия, учитывая, что он мертв, — говорю я ровным голосом. — И даже если бы он был жив, причинить вред моей мачехе и сводным братьям и сестрам — это был бы способ добраться до него. Он практически не участвовал в моей жизни с тех пор, как он и моя мама расстались. Он их отец, а не мой.

Киллиан снова принимает задумчивый вид.

— Даже если тот, кто стоит за этим, думает, что то, что я первенец, что-то значит, он ошибается. Мой дед контролирует семейные финансы, а мой дядя с рождения готовился к тому, чтобы занять место деда, когда тот уйдет на пенсию. Мой отец был запасным, а не наследником. И все, что он мне оставил, было помещено в траст, к которому я не имею доступа до тех пор, пока мне не исполнится двадцать пять лет. Я настолько далек от того мира, насколько это возможно, при этом нося фамилию семьи.

Он кивает на телефон, который все еще лежит на кровати рядом со мной.

— Джейс установил трекер на твой старый телефон. Если тот, кто его взял, достаточно глуп, чтобы включить его, мы узнаем, где он находится. Он также скопировал все твои данные на этот телефон и удалил старый.

— Мне стоит беспокоиться о хакерских навыках Джейса? — спрашиваю я, не в силах сдержать улыбку. — Он прошел долгий путь от взлома школьных архивов, чтобы изменить оценки, до взлома местного полицейского участка, чтобы удалить штраф.

У Киллиана дрогнули губы в подобии улыбки.

— Он определенно вырос с тех пор. Просто не попадайся ему на глаза, и тебе не о чем беспокоиться.

— Замечено. — Я беру телефон и переворачиваю его в руках.

— В нем есть отдельный трекер, который будет работать, даже если ты вытащишь батарею или положишь его в сумку Фарадея[2], — говорит он, указывая на телефон. — А если ты три раза встряхнешь его, он отправит SOS-сообщение на мой телефон и телефоны близнецов с твоим местоположением. Не встряхивайте его, если у тебя действительно нет проблем. — Он пристально смотрит на меня. — Помнишь сказку про мальчика, который кричал «волки»? Здесь то же самое.

— Не трясти телефон три раза, если меня не убивают. Понял.

— Мне нужно идти на собрание. — Он быстро оглядывает меня. — Не делай ничего глупого, чтобы мне не пришлось тебя спасать.

Я сдерживаю желание закатить глаза и вместо этого улыбаюсь ему своей самой милой улыбкой.

— И не подумаю, старший брат.

В его глазах вспыхивает что-то темное, дикое и волнующее, но через мгновение это исчезает и заменяется скучным безразличием, к которому я привык.

— Не будь идиотом, — повторяет он, затем поворачивается на каблуках и направляется к двери.

Я не могу сдержать улыбку, когда она закрывается за ним.

Может быть, тебе стоит спросить свою девушку, почему она каждую среду в четыре часа ходит в нижний зал библиотеки.

Слова Феликса звучат в моих ушах, когда я спешу по задней лестнице библиотеки.

Я понятия не имею, почему я здесь и что я надеюсь найти, когда доберусь до стеллажей. Я знаю только, что этот дурацкий голос не заткнется, пока я сам не увижу, что имел в виду мой сводный брат, когда сказал это.

Я никогда раньше не был в подвале библиотеки, но мне несложно ориентироваться в многочисленных коридорах, которые извиваются под огромным зданием, когда я направляюсь к нижним стеллажам. Использовать главную лестницу было бы проще, так как она ведет прямо туда, куда я иду, но, если там кто-то есть, я не хочу заранее предупреждать их, что они скоро будут пойманы.

Я замедляю шаг, приближаясь к концу коридора, который должен привести меня к задней двери стеллажей, и смотрю на часы. Десять минут до четырех.

Стараясь быть как можно тише, я открываю дверь и проскальзываю через нее.

Комната огромная, вдоль стен стоят шаткие металлические стеллажи, забитые старыми книгами. По-видимому, здесь хранятся все книги, снятые с основных стеллажей, а также устаревшие издания, которые были заменены новыми версиями.

Вместо того, чтобы пробираться через беспорядок полок, чтобы осмотреть помещение, я держусь ближе к стенам. Здесь свет включается по датчикам движения, и я не собираюсь раскрывать свое местонахождение, если я не один.

За семь минут до четырех открывается главная дверь в стеллажи, и включается ряд ламп, когда кто-то проходит между полками.

Значит, Феликс не лгал.

Я остаюсь в тени, пока человек проходит между стеллажами, и слежу за ним по свету, который включается, когда он проходит мимо. Он останавливается посреди комнаты, и через мгновение последний из автоматических светильников выключается, погружая помещение в темноту.

Я сдерживаю желание пойти и посмотреть, кто, черт возьми, здесь, но вместо этого считаю свои вдохи, чтобы успокоиться. Грубая сила хороша в некоторых ситуациях, но не в этой. Мне нужно точно знать, что происходит, а это значит, что я должен дать событиям развиваться.

— Джей? — шепчу я, зная, что наушник, который я ношу, уловит мои слова.

— Контакт? — спрашивает он, его голос звучит кристально чисто через наушник.

— Да. Здесь кто-то есть. — Я быстро считаю ряд полок слева от себя, чтобы сообщить ему точное местоположение. — В середине комнаты, два ряда слева от центра.

— Принято. — На несколько секунд в наушнике наступает тишина, пока он подключается к камерам видеонаблюдения. — Ну-ну-ну. Какое интересное развитие событий.

— Кто это?

— Один человек, с которым мой дорогой брат сегодня разговаривал.

— Уильям? — я наполовину спрашиваю, наполовину шиплю.

— Именно он.

— Ублюдок, — бормочу я. — Он хочет, чтобы мы его убили?

— Похоже на то. — Я слышу, как лопается пузырь из жевательной резинки. — Хочешь, я запишу, что будет происходить?

— Да, — говорю я. — Мы решим, как поступить, когда узнаем, что происходит.

— Понял. — Он снова щелкает жевательной резинкой. — Хочешь, я испорчу его идентификатор, чтобы он не смог вернуться в дом без помощи Акселя, который должен будет его переустановить?

— Черт, да. — Я чувствую, как улыбка тянет уголки моего рта. — Сделай это.

У каждого из наших лидеров есть что-то, чем они славятся как абсолютные кошмары, и у Акселя это все, что связано с безопасностью. Мы все видели, как он разносит в пух и прах любого несчастного, который был достаточно глуп, чтобы позволить своей карте размагнититься или испортиться, и это никогда не бывает приятным зрелищем. Он также не просто читает лекции или заставляет парней просить прощения. Вместо этого они должны заслужить право на восстановление своих карт, делая все, что угодно, чтобы развлечь Акселя и унизить себя. Если я не могу задушить Уильяма, то по крайней мере могу представить себе несколько возможных сценариев, которые Аксель подготовит для него позже.

— Готово. — Джейс снова щелкает жевательной резинкой. — Хочешь, я буду за тобой присматривать?

— Да. — Я снова смотрю на часы. Две минуты до четырех.

Мы замолкаем, и я прислоняюсь к стене позади себя, пока мы ждем.

Ровно через минуту и двенадцать секунд главная дверь снова открывается, и на этот раз я слышу стук каблуков, когда кто-то еще входит в помещение.

Натали — одна из тех девушек, которые настаивают на ношении каблуков несмотря ни на что — даже у ее тапочек есть каблуки — но в школе много таких девушек, так что есть вероятность, что это не она.

Вместо того, чтобы направиться прямо к таинственной даме, которая стучит каблуками по стеллажам, а свет следует за ней так же, как следовал за Уильямом, я спрашиваю у своего наблюдателя, что он видит.

— Джей?

— Это она.

Неподдельный гнев, сжимающий грудь, мешает дышать, но я отгоняю его и сосредотачиваюсь на плане.

Выйти из себя и разнести их в клочья за то, что они действовали за моей спиной, помогло бы мне облегчить гнев, но гораздо более удовлетворительно играть в долгую игру и собрать как можно больше информации о ситуации, а затем использовать эту информацию, чтобы разрушить все аспекты их жизни, которые я могу.

Если ты свяжешься со мной или моими близкими, ты узнаешь, что это значит на самом деле.

Натали останавливается, и единственный свет в стеллажах гаснет.

— Хм, — говорит Джейс мне в ухо. — Похоже, он не так глуп, как я думал.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу их записать. Они переместились в единственную мертвую зону в комнате.

— Понял. — Я выпрямляюсь. — Можешь пропустить меня?

— Уже отправил на твой телефон.

Я проверяю сообщение, затем пробираюсь между рядами, в которых он отключил датчики, двигаясь медленно, чтобы не привлечь их внимание.

Чем ближе я подхожу, тем яснее слышу приглушенные голоса, но только когда я стою рядом с ними, отделенный от них одной полкой, я могу разобрать, о чем они говорят.

— Сколько еще мы будем встречаться здесь? — Голос Натали тихий и слабый, но ее слова звучат кристально чисто.

— Не слишком долго, — уверяет ее Уильям.

— Ты то же самое говорил несколько недель назад. — Ее голос звучит так же знакомо и раздражающе, как и раньше. То же самое и с тем, как она добавляет лишние слоги в свои слова, что напоминает мне капризного малыша, который не получает того, что хочет.

— Я знаю, детка. Но это того стоит. Обещаю. — ласково говорит он ей. — Ты же знаешь, что я сделаю для тебя все, что угодно, да?

Она фыркает «как скажешь», что мне тоже очень знакомо.

— Да ладно, детка, — говорит он, все еще убаюкивая ее, как щенка, которого он пытается заставить принять ласку. — Нам просто нужно придерживаться плана, и все это будет того стоить.

Осторожно я снимаю с полки, разделяющей нас, большую книгу, чтобы у меня была возможность не только слышать их, но и видеть.

В комнате темно, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть, как он обнимает ее и целует в шею, а она прижимается к нему, как настоящая золотоискательница. Она тихо вздыхает и прижимается к нему. Он хватает ее за задницу и сильно сжимает.

Я поднимаю телефон и включаю ночное видение на камере. Пора получить нужные доказательства, а потом убираться отсюда, пока я не совершил двойное убийство.

— Что ты узнал? — спрашивает она, все еще прижимаясь к нему, как кошка в течке. — Что-нибудь новое?

— Не особо. К и ребята сплотились вокруг него. — говорит он, прижимаясь к ее шее.

О ком они говорят? Я предполагаю, что К и ребята — это я и близнецы, но вокруг кого мы сплотились?

— Он такой раздражающий, — говорит она, уже не пытаясь шептать. — И такой драматичный.

Я с трудом сдерживаю смешок. Натали, называющая кого-то драматичным, — одна из самых ироничных вещей, которые я слышал за последнее время. Эта девушка — воплощение драматизма, и нет ничего, что она ненавидит больше, чем не быть в центре внимания.

— Да, — рассеянно соглашается Уильям, продолжая целовать ее шею и лапать ее задницу. — Но нам не нужно сейчас о нем говорить.

Она недовольно фыркает, но закрывает глаза, наклоняет голову вбок и еще больше открывает ему шею.

— Не оставляй следов, — предупреждает она.

— Не оставлю, — уверяет он ее.

Я продолжаю снимать их на камеру, пока она наконец замолкает и пассивно стоит, позволяя ему отодвинуть ее топ и покрыть влажными, слюнявыми поцелуями ее обнаженную грудь. У Натали невероятная грудь, но знает ли Уильям, как она выглядела до пластической операции? Или как выглядело ее лицо до многочисленных процедур, ежемесячных курсов лечения и ежеквартальных инъекций, которые она религиозно делает?

Я продолжаю снимать, пока она возится с его брюками и поспешно вытаскивает его член. Они ласкают друг друга в течение нескольких минут, затем он поворачивает ее и наклоняет.

Я прекращаю запись и убираю телефон. Мне не нужна камера, полная кадров с голым задом Уильяма, который трахает мою бывшую девушку.

Двигаясь как можно осторожнее, я возвращаю на место книгу, которую отодвинул, а затем возвращаюсь тем же путем, которым пришел. Их тихие стоны и вздохи следуют за мной, пока я не выхожу за дверь и не попадаю обратно в лабиринт коридоров.

— Ты в порядке? — спрашивает Джейс.

— Нет.

— Хочешь, я включу свет и напугаю их до смерти? Или могу включить пожарную сигнализацию. Выходные двери закрываются снаружи, просто, к слову.

— Заманчиво, но нет. — Я спешу по одному из коридоров, мои шаги громко эхом раздаются в замкнутом пространстве. — Мы разберемся с этим по-другому.

— Понял. — Он снова щелкает жевательной резинкой. — Хочешь, чтобы Джекс встретил тебя в тренажерном зале?

Обычно лучший способ справиться с гневом — выплеснуть его на тренажеры в домашнем спортзале, но я не в том настроении, чтобы находиться среди людей. Один неверный взгляд или неправильно понятый комментарий — и даже Джексу с его навыками борьбы не хватит сил удержать меня от того, чтобы разорвать на куски первого же парня, который меня разозлит, случайно или нет.

Я может и импульсивен, но не глуп. Начинать драки с членами дома ни к чему не приведет. Мне просто нужно несколько часов в одиночестве, чтобы все обдумать и разработать план, как свести их обоих с ума.

Они хотят играть по-крупному? Тогда давайте играть, блядь.

Иден: Как твоя голова?

Я устраиваюсь на диване, кладу ноги на журнальный столик и открываю нашу переписку.

Я: Лучше

Она сразу же читает сообщение, и появляются маленькие пузырьки, когда она отвечает.

Иден: Это хорошо

Иден: Может, худшее уже позади?

Я: Думаю, да

Иден: Я все еще не могу поверить, что ты не пошел к школьному врачу и не проверился

Я: Я в порядке. Это просто шишка на голове

Иден: Просто шишка? Травмы головы — это серьезно! У тебя только один мозг, и ты должен о нем заботиться

Я: Я знаю, но я в порядке. Сомневаюсь, что у меня даже сотрясение мозга.

Иден: Да, конечно

Иден: Потому что совершенно не вызывает беспокойства то, что ты так сильно ударился головой о кирпичную стену, что почти потерял сознание, потерял счет времени, настолько растерялся, что не мог отличить верх от низа, и целый час рвал на полу в ванной.

Я: На самом деле это бетонная стена, покрытая плиткой, а не кирпичная.

Она посылает мне эмодзи с не впечатленным лицом, с плоскими линиями вместо глаз и рта.

Я: И я уверен, что большая часть этого была из-за того, что я проглотил столько воды, а не из-за удара головой.

Иден: Обе вещи могут быть правдой.

Иден: Просто будь осторожен. Я знаю, что ты не любишь, когда тебя нянчат, поэтому я стараюсь не душить тебя, но это сложно, когда ты не относишься к этому серьезно.

Иден: И дело не только в травме головы или том, что ты чуть не утонул. Кто-то пытался тебя убить, и мне кажется, что я единственная, кто из-за этого в панике

Я: Ты не единственная, кто паникует

Я: И я ценю, как сильно ты заботишься

Иден: Это звучит как утешение

Иден: Это так, или я просто неправильно прочитала текст?

Я: Это не было утешением.

Я: Я обещаю, что отношусь ко всему этому серьезно, но я не могу провести остаток года запертым в своей комнате и прячась. И я не могу продолжать пропускать занятия, чтобы люди не задавали вопросов

Иден: Я знаю

Иден: Просто будь осторожен

Я: Буду, обещаю.

Иден: Хочешь поужинать через некоторое время? Мне нужно встретиться с одним из моих ассистентов через час, но я закончу к 7

Я: Сегодня нет. Я хочу отдохнуть и снова постараться лечь спать пораньше.

Иден: Да, хороший план

Иден: Пока

Я: До скорого

Я закрываю окно с перепиской и кладу телефон на подушку рядом с собой. Это уже третий день подряд, когда у меня не болит голова и не напрягаются глаза после использования телефона. Я еще не пробовал читать или учиться, но чем больше времени проходит, тем больше мне кажется, что основные симптомы были вызваны не сотрясением мозга, а тем, что я чуть не утонул.

Шишка на голове почти прошла, но синяк теперь представляет собой пятнистую грязь темно-фиолетового, черного, зеленого и желтого цветов. Даже лучшая косметика из впечатляющей коллекции Иден не может скрыть эту штуку, и проще просто избегать людей, чем иметь дело с их пристальными взглядами.

Но проблема с укрывательством в том, что я не люблю скучать, и последние пять дней, проведенные в этой комнате, не делая ничего, кроме сна, еды и разглядывания стен, сводят меня с ума. И мысль о том, что придется так жить, пока синяк полностью не исчезнет, заставляет меня хотеть содрать с себя кожу, только чтобы было чем заняться.

Единственное, что радует, — это то, что Киллиан после той первой ночи стал редко появляться, и я в основном остаюсь здесь один. Я понятия не имею, где он проводит ночи, но не в комнате со мной.

В животе у меня появляется странное чувство. Оно горячее и злое, но это тихая злость, которая то утихает, то вспыхивает, а не ударяет сильно и быстро. Я понятия не имею, что со мной происходит, но столкновение со смертью вывело на поверхность все мои эмоции, и становится все труднее загнать их обратно туда, где им и место.

Громко вздохнув, я сползаю на подушку и прислоняюсь головой к спинке дивана, не видя ничего, кроме абсурдной лепнины, окружающей комнату. Мне нужно найти что-то, что поможет мне заснуть ночью, но все мои обычные методы за последние пять дней потерпели полную неудачу. Я едва ли сплю больше нескольких часов, и большую часть этого времени сон разбит на двадцатиминутные отрезки. Недостаток сна начинает меня изводить, и без нескольких дневных часов сна я бы ходил по комнате как зомби в лихорадочном сне. Давно уже не было так плохо, и чем дольше это продолжается, тем слабее становится моя связь с реальностью.

Нахождение в одиночестве в течение нескольких дней подряд тоже не помогает моему психическому состоянию, но находиться среди людей в таком состоянии для меня не вариант. Я слишком взрывной, и практически невозможно сдержать свой гнев, когда что-то его вызывает.

Даже Иден сейчас не застрахована от моих перепадов настроения. Я люблю ее как сестру, но ее благонамеренная суетливость и материнский инстинкт в конечном итоге вызовут у меня вспышку гнева, и я скажу вещи, которые никогда не смогу взять обратно.

Дверь в комнату распахивается, и то, что я даже не вздрогнул, когда ручка ударилась о стену, а просто перевел взгляд с потолка на Киллиана, свидетельствует о том, насколько я измотан нервно.

— Уходи.

— Нет, — говорю я, и мои губы шевелятся, прежде чем я сознательно принимаю решение ответить ему.

Он грозно смотрит на меня, все его тело напряжено, и указывает на дверь.

— Сейчас же.

— Нет, — спокойно говорю я.

Он глубоко вдыхает и задерживает дыхание, его грудь выпячивается, как у лягушки-быка, а щеки краснеют. Он выглядит смешно, и я хихикаю, прекрасно понимая, что это совершенно неправильно, но я слишком устал, чтобы сдержаться.

Он выдыхает воздух через сжатые губы, его грудь и тело сдуваются так, что мне вспоминается, как выпускают воздух из шарика, отпустив его горлышко.

Это зрелище заставляет меня снова хихикнуть, и я все еще ухмыляюсь, когда он с силой захлопывает дверь и топает к дивану.

— Ты думаешь, это смешно? — спрашивает он, нависая надо мной, как хищник, который только что загнал в угол свою следующую добычу.

— Немного смешно, — говорю я невинно.

— Уходи. Сейчас же.

— Нет. — Я демонстративно устраиваюсь на диване и принимаю более удобную позу. — Это и моя комната. Ты не можешь просто выгнать меня, потому что у тебя истерика.

— Истерика? — Его голос необычайно спокоен и ровен.

— Как еще можно назвать то, что ты ворвался в комнату и чуть не проломил дверь, так сильно ее распахнув?

В его темных глазах мелькает что-то, что я не могу понять, почти как искра или огонь, на мгновение зажегшийся за ними.

Мы смотрим друг на друга, и что-то похожее на тревогу, смешанную с возбуждением, щекочет мою грудь, пока мы теряемся в своего рода соревновании взглядов.

Глаза Киллиана имеют самый необычный оттенок коричневого, который я когда-либо видел. Они могут меняться от почти черного до почти янтарного, в зависимости от его настроения, а крошечные золотые вкрапления в них делают его взгляд столь же магнетическим, сколь и пугающим.

Мои глаза — странная смесь синего и серого, которая выглядит тусклой в любом случае, но это не мешает мне смотреть на него в ответ или приподнимать уголок рта, чтобы улыбнуться ему.

— Ты хочешь умереть? — спрашивает он.

— Зависит от того, хочешь ли ты убить меня?

Он несколько раз моргает, явно ошеломленный моим ответом или, возможно, моим отношением.

— Я не проснулся сегодня утром с мыслью, что это отличный день для моего сводного брата, чтобы избавить меня от этой смертной оболочки, но делай, что хочешь, брат.

Он сжимает губы в тонкую линию и гневно смотрит на меня. Его руки опущены вдоль тела, и я вижу, как дрожат мышцы его рук и плеч от того, как сильно он сжимает кулаки.

— Вставай, — рычит он.

Театрально вздохнув, я делаю вид, что ставлю ноги на пол и встаю.

— И что теперь?

— А теперь убирайся на хрен, пока я не забыл, что ты член семьи, и не разнес тебя в клочья. Он ухмыляется, но, учитывая, что он все еще смотрит на меня так, будто действительно хочет выполнить свои угрозы, он выглядит еще более невменяемым и опасным.

— Я это сделаю. И даже не буду чувствовать себя виноватым.

Вместо того, чтобы напугать меня или вызвать мою обычную защитную реакцию — замкнуться в себе, — мою грудь наполняет странное возбуждение.

— Давай, — говорю я нейтральным и невозмутимым голосом.

В его ярости мелькает удивление.

— Сделай это. — Я поднимаю руки перед собой, как будто показываю ему, что у меня нет оружия. — Разрушь меня, черт возьми.

Рык Киллиана громкий и дикий, и это самый волнующий звук, который я когда-либо слышал, и я улыбаюсь, когда он хватает меня за грудь и прижимает к себе так сильно, что мы оба качаемся на ногах.

Удар настолько сильный, что у меня частично перехватывает дыхание, но даже это не может отнять у меня того небольшого возбуждения, которое пробегает по моей спине от этого движения.

Что, черт возьми, со мной не так, что мне нравится, когда мой сводный брат прикасается ко мне? Почему моим первым инстинктом является метафорически «тыкать палкой медведя», когда я точно знаю, на что способен Киллиан?

Летом после того, как он начал учиться в Сильверкресте, я видел, как он и близнецы загнали одного из сотрудников за бассейном и избили его до крови, когда обнаружили, что тот передавал информацию одному из соперников своего отца. Звуки его мольбы о пощаде и хрипов от собственной крови, когда Джекс держал его, а Джейс отрезал ему палец, до сих пор звучат в моей голове, когда я вспоминаю ту ночь. Так же, как и холодные, бесстрастные выражения на их лицах, когда Киллиан всадил ему пулю между глаз.

Киллиан опасен, и я не сомневаюсь, что он с удовольствием разорвет меня на куски, если я зайду слишком далеко, но по какой-то странной причине это возбуждает меня как ничто другое.

— Что такое, старший брат? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть хриплость в голосе от того, что я почти задыхаюсь. — Ты забыл, как говорить, когда тебя переполняют такие сильные чувства?

Он издает еще один рык, больше похожий на животный, чем на человеческий, и с такой силой бросает меня на диван, что мои ноги отрываются от пола.

Я падаю на подушки, приземляясь под углом, так что лежу поперек дивана, одна нога свисает, а другая вытянута через подлокотник.

К счастью, диван хорошо мягкий, в отличие от кресла, и удар только оглушил меня, а не вырубил.

— Ты хоть представляешь, где я был? — спрашивает он хриплым голосом, от которого у меня сжимается желудок и в груди взрывается еще больше возбуждения.

— Полагаю, это не был курс по управлению гневом.

Его глаза сужаются, когда он ставит одно колено на мою грудь и давит, перенося свой вес прямо на мою грудину.

Я выдыхаю небольшой вздох, когда воздух вытесняется из моих легких.

Он все еще смотрит на меня с яростью, прижимая колено ко мне, давя так сильно, что моя грудь не может расшириться, и все, что я могу сделать, это задыхаться, как рыба, вытащенная из воды, пытаясь дышать.

— Сегодня среда. — Он нажимает на колено еще сильнее, его голос звучит жутко тихо. — И я только что вернулся из библиотеки.

Смех поднимается у меня в горле, но из-за того, что он все еще перекрывает мне доступ к воздуху, из него выходит только жалкое бульканье.

Жжение в груди заставляет меня дышать, но есть странное чувство, что-то, что смешивается и переплетается со страхом и паникой, что заставляет меня чувствовать себя живым.

— Как? — требует он. — Как ты узнал о них?

Я постукиваю по его колену, напоминая ему, что я не могу говорить, если не могу дышать.

Он грубо отдергивает ногу, но вместо того, чтобы дать мне возможность ответить, хватает меня за рубашку и стаскивает с дивана. Я не могу удержаться на ногах, пока он тащит меня по комнате, и все, что я могу сделать, это спотыкаться, пока он не швыряет меня об стену.

— Как? — снова спрашивает он.

— Я видел их, — хриплю я, грудь сдавливает от удара.

— Как?

— Я последовал за ней туда. — Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.

Он смотрит на меня в замешательстве.

— Я подслушал, как она жаловалась одному из своих клонов на то, как противно там в стеллажах, и что она не может поверить, что ему нравится там заниматься сексом. Я знал, что она не говорила о тебе, и мне стало любопытно, поэтому я последовал за ней. Несложно было понять, что это происходит каждую неделю.

— Как долго это продолжается?

Я пожимаю плечами, как могу, все еще прижатый к стене.

— Понятия не имею. Но я видел, как она спускалась туда три недели подряд. — Я смотрю на Киллиана невинным взглядом. — И я полагаю, она продолжает эту традицию?

Он грозно смотрит на меня, в его глазах мелькают столько эмоций, что трудно определить их все, но наиболее заметной из них является гнев.

Я не могу сдержать улыбку. Не могу объяснить почему, но гнев Киллиана заставляет меня чувствовать себя живым. Как будто я наконец-то могу открыть клетку, в которую запер свои эмоции, и просто дать им волю, как он.

— Почему ты, черт возьми, улыбаешься? — Он толкает меня грудью в грудь, и моя спина хрустит от того, как сильно меня прижимают к стене.

— Потому что я знаю таких, как она, — говорю я, все еще улыбаясь ему, как Джокер. — И тебе, наверное, очень больно, что она бросает тебя ради него. Я даже за тебя обижаюсь.

Киллиан прижимает меня к стене еще сильнее, и из глубины его груди снова вырывается первобытное рычание.

— Заткнись.

— Почему? — спрашиваю я, делая вид, что не замечаю, как он через несколько секунд переделает мне лицо. — Я просто хотел сказать, что я видел, как он трахается, так что, если ты не хуже него, она ни в чем не выиграет с ним…

Моя речь прерывается, когда Киллиан ударяет меня предплечьем по груди, а затем поднимает руку, чтобы она оказалась на моем горле.

Он не давит так сильно, чтобы причинить боль, но этого достаточно, чтобы я не мог сделать полный вдох.

— Я мог бы убить тебя прямо сейчас, если бы захотел, — говорит он спокойным тоном. — Достаточно лишь немного сдвинуть руку. — Он сильнее давит на мою горловину, фактически перекрывая мне доступ воздуха. — Говорят, что среднестатистический человек может задержать дыхание на одну-три минуты. — Его улыбка столь же угрожающая, сколь и безумная. — Но я думаю, ты можешь продержаться дольше трех минут, — продолжает он, как будто не душит меня. — Что думаешь, Фефе? Сможешь продержаться четыре, а может, даже пять минут? — Он смотрит мне в глаза, и его взгляд вызывает во мне странную смесь ощущений.

Края моего зрения слегка мерцают, и мир приобретает странный оттенок, почти как будто я смотрю через фильтр. Цвета ярче, формы четче, но все движется не синхронно. Как будто мое зрение отстает от реальности на полсекунды, поэтому все просто не совпадает.

— Знаешь, в чем большинство людей ошибаются, когда пытаются задушить кого-то? — спрашивает он. Его тон по-прежнему спокойный, но его выражение лица такое интенсивное, какое я никогда раньше не видел. — Они отпускают слишком рано. Они забывают, что потеря сознания — это способ тела защитить себя и перейти в автоматический режим. Если ты отпустишь, как только они потеряют сознание, то они просто начнут дышать, и тебе придется делать все заново.

Он наклоняется ближе, останавливаясь, когда его нос касается моего.

— Ты когда-нибудь видел, как кто-то задыхается? — спрашивает он, его горячее дыхание скользит по моему лицу. — Я видел. — Его улыбка мрачная и зловещая. — Это просто с ума сойти, когда смотришь на это. Видеть, как страх постепенно овладевает ими, пока они не осознают, что это действительно конец и они ничего не могут сделать. Этот момент — это… все.

Моя грудь горит. Я хватаю его за руку, но не пытаюсь оттолкнуть его от себя. Я не могу понять, потому ли это, что знаю, он слишком силен, или потому, что не хочу сопротивляться.

— Ты хоть представляешь, какое это невероятное ощущение? — спрашивает он тихим голосом. — Иметь такую власть над кем-то? Полностью контролировать, будут они жить или умрут? Это чертовски круто.

Мои легкие кричат, чтобы я дышал, но я не сопротивляюсь и не пытаюсь бороться с ним.

— Я никогда не делал этого так, — говорит он, еще больше понижая голос и наклоняясь, чтобы его губы оказались рядом с моим ухом. — Никогда не использовал руки и не был так близок к действию.

Еще один из тех странных ознобов пробегает по мне, когда его дыхание щекочет мою кожу.

— Это гораздо лучше, чем смотреть с другого конца комнаты, — шепчет он. — Гораздо интенсивнее.

Его губы касаются моего уха, и я вздрагиваю, как будто он ткнул меня электрошокером, и все мое тело наполняется волной ощущений.

На моей коже появляются мурашки, а конечности становятся тяжелыми и покалывают, как будто по мне проходит электрический ток, который трещит прямо под поверхностью и готов зажечь меня изнутри при малейшем прикосновении. Тепло наполняет мою грудь, превращая боль в легкое покалывание, которое доставляет удовольствие.

Киллиан смотрит на меня пристальным взглядом, и по какой-то идиотской причине мое тело напрягается.

Сочетание невозможности дышать и ощущения его большого, сильного тела, прижатого к моему, слишком сильно для моих лишенных кислорода чувств, и мой член твердеет, прижимаясь к его бедру, а низкий гул удовольствия пронизывает каждую часть моего тела.

Киллиан смеется, низким и хриплым смехом, и прижимается к моему члену.

— Ой-ой-ой. Маленькому Фефе это нравится? — Он приподнимает одну бровь и сильнее прижимается к моему члену.

Мои глаза закрываются, когда меня неожиданно накрывает прилив самого сильного удовольствия, которое я когда-либо испытывал.

— Посмотри на меня, — приказывает он, ослабляя хватку на моей шее, чтобы я мог вдохнуть воздух.

Я с усилием открываю глаза.

Он изучает меня, как какой-то научный эксперимент.

— Тебе это нравится, — говорит он с ухмылкой на полных губах.

Он снимает руку с моей шеи, но прежде, чем я успеваю сделать больше, чем отчаянно вдохнуть, он обхватывает ее рукой и давит на мою трахею.

— Хочешь узнать секрет? — спрашивает он, снова приблизив губы к моему уху.

Я дрожу, когда его дыхание скользит по чувствительной коже и вызывает новую волну покалывания и приятных ощущений, которые зажигают меня изнутри.

— Есть способ сделать это так, что будет еще приятнее. — Он перемещает руку, и вместо того, чтобы сдавливать мою трахею, он сжимает артерии по обеим сторонам моей шеи.

Инстинктивно я вдыхаю воздух. Меня охватывает странное, парящее чувство, но вместо того, чтобы притупить окружающий мир, все вокруг взрывается яркими красками и светом.

Он тихо и хрипло смеется, снова прижимаясь к моему члену, и волна удовольствия, пронзающая меня, вытесняет из моей головы все мысли, кроме одной.

Еще.

Я делаю еще один затрудненный вдох, и мои глаза закатываются, когда он просовывает руку между нашими телами и обхватывает меня.

— Ты такой твердый. — Он ласкает мой член через одежду.

Я вздрагиваю от его прикосновения, не в силах сдержаться, когда меня охватывает еще больше этого восхитительного удовольствия.

— Уверен, тебе не понадобится много, чтобы кончить. — Он просовывает руку под мои спортивные штаны и слабо сжимает мой член через боксеры.

Мои бедра двигаются сами по себе, я пытаюсь прижаться к нему, отчаянно желая даже малейшего трения.

Он снова смеется и сжимает меня так сильно, что я на мгновение замираю от боли.

Киллиан ослабляет давление на мои артерии и мягко нажимает на мою трахею. Я могу только делать короткие, неглубокие вдохи, едва достаточные, чтобы оставаться в сознании, и внезапная смена ощущений поражает меня.

В моем поле зрения взрываются звезды, и я выгибаюсь к нему, отчаянно желая большего, но не имея представления, о чем просить.

— Тебе это нравится. — Он делает несколько грубых движений, и ткань моих боксеров больно царапает кожу. — Кто бы мог подумать, что под твоим идеальным фасадом робота скрывается такой извращенец?

Я даже не делаю вид, что сопротивляюсь, когда он запускает руку в мои боксеры и хватает мой член.

— Представь, если бы люди знали, какая ты шлюшка? — В его голосе есть что-то необычное. В нем есть жар, почти знойный подтекст, который гораздо горячее, чем должно быть. — Как ты думаешь, что бы они сказали, если бы знали, что ты не просто позволил своему сводному брату довести тебя до оргазма, душа, но и тебе это чертовски понравилось?

Из меня вырывается тихий стон, и я слишком растерян, чтобы даже начать пытаться понять, насколько это извращенно, что его слова влияют на меня почти так же сильно, как то, что он со мной делает.

— Уверен, они назвали бы тебя шлюхой. — медленное движение рукой. — Они бы были неправы?

Я злобно смотрю на него, или, по крайней мере, пытаюсь. Не уверен, что это сработало, потому что он просто смеется и отпускает мой член.

Мой стон протеста превращается в крик удивления, когда он зажимает свое бедро между моими ногами и трется о мой сверхчувствительный член.

— Давай, — подталкивает он, поднимая ногу, так что я балансирую на носочках, а он прижимает меня к стене своим телом. — Потрись об меня. — Он сдвигает бедро так, что оно трется о мой член, вызывая новый прилив удовольствия. — Ты же знаешь, что хочешь этого.

Я смотрю на него сквозь туман желания и сопротивляюсь непреодолимой потребности сдаться и просто тереться о него, пока не кончу.

Я понятия не имею, как мы, блядь, до этого дошли, и даже что происходит, но я отказываюсь дать ему удовлетворение, позволяя ему увидеть, как сильно он на меня влияет.

Он тихо смеется и снова запускает руку под мою одежду, чтобы снова обхватить мой член. Я жду, когда он начнет гладить меня, но он остается неподвижным, а его взгляд полон вызова.

Я стискиваю зубы и смотрю прямо на него. Мы остаемся в таком положении целую минуту, гневно глядя друг на друга, пока он прижимает меня к стене и держит мой член, как будто это его эмоциональная поддержка.

Давление на мою шею сводит меня с ума, а тепло его руки на моем члене мешает мне вспомнить, почему я не должен двигать бедрами в этом идеальном круге и трахать его кулак, пока не кончу на него.

Нижняя часть моего тела напрягается, бедра дергаются, но я не сдаюсь.

— Давай, братишка, — шепчет он мне на ухо. — Ты же знаешь, что хочешь этого.

Мои мысли затуманиваются, и покалывание на коже усиливается до такой степени, что маленькие взрывы удовольствия раздаются везде, где мы соприкасаемся.

Киллиан кусает мою мочку уха. Не сильно, едва ли больше, чем пощипывание, но это пронзает меня волной желания, и я издаю постыдный громкий стон, закатывая глаза.

Он смеется и делает это снова. Сочетание его горячего дыхания и дразнящего рта слишком сильно, и я двигаю бедрами, проталкивая свой член через его руку.

Облегчение, пронизывающее меня, почти так же приятно, как и удовольствие, и я с диким упорством толкаюсь в его кулак, гоняясь за оргазмом, наконец сдаваясь моменту.

И ему.

— Да, вот так, — хвалит он, его голос низкий и хриплый. — Тебе это чертовски нравится. — Он проводит зубами по нижней губе, и это простое движение вызывает во мне новый прилив удовольствия, настолько сильный, что у меня перехватывает дыхание и я задыхаюсь. — Боже, — бормочет он и гладит меня, синхронизируя движения с каждым толчком моих бедер и помогая мне найти идеальный ритм. — Ты кончишь для меня, да? Ты прольешь свою сперму на меня, как шлюха, которой ты и являешься.

Я слишком далеко зашел, чтобы заботиться о том, что он прав, и продолжаю гоняться за своим освобождением, как безмозглое животное, в которое он меня превратил.

Он приковывает свой взгляд к моему и наблюдает, как во мне нарастает оргазм. Я ускоряю движения бедрами, желая большего, но Киллиан использует свое более крупное тело, чтобы прижать меня к стене.

Я даже не успеваю вскрикнуть в знак протеста, как он начинает дрочить мне, пристально глядя мне в лицо и приближая меня к кульминации с каждым жестким движением руки.

Сдавленные вздохи и задыхающиеся стоны, которые я издаю, были бы постыдными, если бы я был в состоянии стыдиться, но все, на чем я могу сосредоточиться, — это то, как невероятно это чувство и как сильно я хочу кончить.

Киллиан не отрывает взгляда, когда удовольствие захлестывает меня, и я достигаю оргазма с задушенным криком.

Его выражение лица жадное, когда он гладит меня, выжимая из меня каждую каплю удовольствия, пока оно наконец не угасает и не сменяется тупой болью, которая почему-то все еще кажется потрясающей.

Киллиан отступает назад, используя теперь уже ослабленную хватку, которой он все еще держит меня за шею, чтобы толкнуть меня на пол. Я падаю кучей, тяжело приземляясь на задницу, все еще дезориентированный и ошеломленный интенсивностью оргазма.

Смущенно я смотрю на него.

Он… великолепен. Нет других слов, чтобы описать его, когда он стоит надо мной и расстегивает свои брюки.

Мой взгляд падает на его твердый член, когда он вытаскивает его из боксеров и проводит рукой по всей его длине.

Подождите, что? Он возбудился?

Может, он возбудился, когда довел меня до оргазма? Или это проявление власти, и он пытается унизить меня еще больше, чем уже это сделал?

Я тупо моргаю на него, и вместо того, чтобы остановить все это, сижу как идиот и смотрю, как он дрочит над мной.

— Что скажешь?

— Скажу? — повторяю я.

— Я только что довел тебя до оргазма. Думаю, это заслуживает благодарности.

— Иди на хуй.

— А я хотел быть милым. — Он неодобрительно качает головой. — Куда ты хочешь?

— Что?

— Мою сперму. — Его лицо напрягается от удовольствия, и он тихо стонет. — Я кончу на тебя в любом случае, так что либо выбери место, либо я сам выберу.

Я опускаю глаза на его член, моя голова наконец прояснилась настолько, что я могу хорошо его рассмотреть. Он длинный и толстый, с широкой головкой и аккуратно подстриженными волосами у основания.

Что-то глубоко внутри меня пульсирует осознанием, и у меня текут слюнки, когда меня охватывает самое безумное желание.

Я хочу попробовать его на вкус. Но больше всего я хочу задохнуться от него. Почувствовать, как он скользит по моему языку и растягивает мои губы, когда он давит на мое горло, пока я не могу дышать.

Что за черт?

— Нравится, то, что видишь? — с трудом выдавливает он, его голос тяжелый от удовольствия, а лицо напряжено.

Я поднимаю глаза и гневно смотрю на него.

Он делает полшага ближе.

— Открой рот.

Я зажимаю губы и кусаю их, демонстративно показывая свое неповиновение.

Он делает еще полшага, сокращая расстояние, между нами, так что оказывается прямо передо мной. Он так близко, что я чувствую прикосновение его руки к моей щеке при каждом яростном движении его кулака.

— Либо открывай рот, либо я кончу тебе на лицо. — Он сильно оттягивает свои яйца свободной рукой, его лицо искажено от удовольствия.

Я злобно смотрю на него.

Он выдыхает напряженный смешок и облизывает нижнюю губу.

— Конечно, ты будешь подушкой, как и все, с кем я спал.

Это выражение немного раздражает меня, но я понимаю, что он не имеет в виду гомофобную насмешку. Киллиан может быть засранцем с очень распущенными нравами и склонностью к насилию, но он не фанатик. Он просто использует это выражение, потому что оно является частью его лексикона, а не потому, что он называет меня женщиной.

— Давай, принцесса, — дразнит он, прекращая движения настолько, чтобы потереть кончиком своего члена о мою щеку.

Его влажная кожа скользит по моей, и я чувствую легкую дрожь осознания, а мой желудок снова сжимается, когда я ощущаю влажный след, который он оставил.

— Давай, Фефе. — Он широко раздвигает ноги, его поза мощная и такая же самоуверенная, как и он сам, когда он нависает надо мной. — Открой для меня свой красивый ротик. — Он с силой ударяет своим членом по моим губам, и я сдерживаю стон, когда он делает это снова. — Или я заставлю тебя. — Он проводит зубами по нижней губе и снова начинает поглаживать член, двигаясь медленнее, чем раньше. — Что скажешь, маленький брат? Будешь хорошим мальчиком или узнаешь, что плохих мальчиков наказывают?

Все мое тело напрягается, и я вынужден прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы боль не позволила мне смягчить выражение лица и выдать, насколько его слова влияют на меня.

Почему, черт возьми, это меня возбуждает? Почему мысль о том, что он хватает меня за голову и засовывает свой член мне в горло, чтобы трахнуть меня в рот, так чертовски возбуждает?

Медленная, хищная улыбка расплывается на губах Киллиана, и в следующий момент он хватает меня за волосы и откидывает голову назад.

— Открой, — хрипит он и держит свой член за основание, направляя его к моему рту.

Я вызывающе смотрю на него.

— Не заставляй меня просить дважды. — В его голосе слышится угроза.

Медленно я приоткрываю губы.

— Высунь язык. Сейчас же, — добавляет он, когда я не сразу подчиняюсь.

Он впивается рукой в мои волосы. Боль разрывает мне скальп, и я открываю рот, выпуская удивленный крик.

В его выражении лица мелькают жар и что-то, что я не могу понять, пока он быстрее движет своим членом. Головка его члена при каждом движении трется о мой язык, и его вкус взрывается на моих вкусовых рецепторах.

Все в этом моменте не так, и я понятия не имею, как мы, черт возьми, до этого дошли. Как, черт возьми, мы перешли от спора о том, что я не уйду из комнаты, к тому, что Киллиан дрочит на меня и использует меня как носок для спермы?

— Ты должен заставить меня кончить, — говорит он. — Использовать тебя как шлюху, которой ты и являешься. — Он крепче сжимает мои волосы и слегка дергает их. — Что ты думаешь об этой идее, младший брат?

Что-то во мне ломается, и вместо того, чтобы накричать на него или оттолкнуть, я обхватываю губами головку его члена.

Это странное ощущение, но в то же время и нет. Я никогда не брал член в рот, никогда не хотел этого, но сейчас это кажется правильным. Как будто для меня совершенно нормально добровольно отсосать Киллиану, вместо того чтобы ждать, пока он кончит мне на лицо.

Его глаза расширяются, а рот открывается от удивления.

Я испытываю гордость от его искреннего шока и провоцирующее скольжу языком по его стволу, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Урчание удовольствия Киллиана — один из самых возбуждающих звуков, которые я когда-либо слышал, и я сам издаю урчание, когда он хватает меня за волосы обеими руками и покачивает бедрами, чтобы скользить своим членом по моему языку.

— Блядь, — задыхается он, толкая свой член глубже в мой рот, быстро находя ритм, пока трахает меня в рот. — Вот так, — стонет он. — Продолжай сосать. Боже, ты такая шлюха. — В его тоне есть что-то необычное. Он по-прежнему резкий и острый, но в нем есть нотка восхищения, которой я не ожидал.

Прежде чем я успеваю слишком глубоко задуматься об этом изменении, Киллиан издает неровный стон и напрягается, кончая и наполняя мой рот своей спермой.

Я инстинктивно глотаю, увлеченно глядя на Киллиана, впитывая каждый момент его удовольствия.

Он прекрасен, когда кончает. Киллиан великолепен в любой день недели, и не нужно быть гетеросексуалом, чтобы это заметить. Но большинство людей выглядят глупо, когда кончают, или, по крайней мере, немного странно.

Конечно, мой сводный брат является исключением из правила и выглядит как чертова супермодель, когда достигает оргазма.

Когда он наконец заканчивает, Киллиан вытаскивает свой мягкий член из моего рта и делает шаг назад.

Я намеренно проглатываю последнюю каплю.

— Ты вкусный, старший брат.

Что-то в выражении лица Киллиана вспыхивает, и он смотрит на меня, как будто не может решить, хочет ли он убить меня или перевернуть и трахнуть на полу.

Надев свою пустую маску, я встаю и убираюсь прочь. Не говоря ни слова, Киллиан делает то же самое. Когда он в основном приходит в себя, он поворачивается на каблуках и выходит из комнаты.

Когда дверь за ним закрывается, я возвращаюсь на диван и сажусь.

— Что, черт возьми, только что произошло? — бормочу я в пустую комнату.

Я прикладываю свою идентификационную карту к датчику рядом с дверью и жду, пока раздастся щелчок, означающий, что дверь открыта. Когда это происходит, я резко открываю дверь и вхожу.

Меня сразу же обдаёт сильный запах хлора, настолько едкий, что у меня начинает жечь нос. Я останавливаюсь у входа и делаю несколько неглубоких вдохов ртом. Мягкое плескание воды о бортики бассейна громко звучит в тихой комнате, а отдаленный шум фильтрационной системы гораздо громче, чем должен быть.

— Все в порядке, — шепчу я себе, оглядываясь по огромной комнате. — Ты в порядке. Просто перестань себя мучить и зайди в бассейн.

Моя небольшая мотивационная речь не помогает успокоить нервы, но я заставляю себя подойти к ряду стульев, чтобы положить сумку.

Кожа чешется, а грудь щекочет от беспокойства, когда я снимаю свитер и рубашку и бросаю их на сумку. Купальник, который я ношу, один из самых больших, но даже свободная ткань кажется узкой и стесняющей движения в области талии и ног.

— Все в порядке, — бормочу я и снимаю шлепанцы. — Просто перестань себя мучить и иди в бассейн.

Все волосы на затылке встают дыбом, когда я спускаю спортивные штаны и выхожу из них. Я настолько сосредоточен на всем, что меня окружает, что все мелкие ощущения, которые я научился игнорировать за эти годы, вдруг становятся очевидными и ошеломляющими. Например, то, как влажный воздух прилипает к моей коже и кажется тяжелым, когда я вдыхаю, и то, что он не совсем теплый, но и не совсем холодный, так что воздух кажется близким к температуре тела, но достаточно далеким от нее, чтобы это было заметно.

Шум воды настолько громкий, что похож на волны, разбивающиеся о берег, а плитка под ногами кажется холоднее, чем обычно, что делает контраст между температурой пола и окружающего воздуха еще более заметным.

Даже запах хлора, к которому я уже привык, кажется густым и тяжелым, как будто кто-то случайно добавил в бассейн лишние химикаты во время ежедневной уборки.

Я оглядываю комнату. Мне кажется, что кто-то наблюдает за мной, но вокруг никого нет.

Она была пуста и перед тем, как тот парень пытался тебя убить, напоминает мне голос в голове.

Игнорируя легкое покалывание страха, пронзившее меня при этой мысли, я снова оглядываю комнату. Уже почти час ночи, и, если тот, кто пытался меня убить, не заблокирован в нашей системе безопасности, никто не знает, что я здесь.

— Просто зайди в эту чертову воду и перестань себя мучить, — тихо ругаю я себя и беру очки для плавания.

Мои руки дрожат, когда я надеваю их и подхожу к глубокой части бассейна. Я становлюсь на самый край, пальцы ног свисают с бортика, поднимаю руки и принимаю позу для прыжка. Вода брызгает на мои ноги. Она холоднее, чем обычно, и я опускаю взгляд на бассейн.

Паника сжимает мне горло, а грудь горит от страха, когда я смотрю в темную глубину. Мои мышцы напряжены, и меня охватывает чувство непреодолимого ужаса, а сердце колотится в груди.

Там ничего нет, ругаю я себя. Просто забирайся в воду и перестань быть таким драматичным.

Страх охватывает меня еще сильнее, и ужас превращается в чувство надвигающейся гибели, которое настолько сильное, что я опускаю руки и отступаю от края бассейна.

Я дышу короткими, прерывистыми вздохами, кровь бурлит в венах, а мир вокруг меня наклоняется и кружится. Закрыв глаза, я сжимаю губы и заставляю себя дышать более глубоко через нос, чтобы успокоиться и не впасть в гипервентиляцию.

Когда все перестает кружиться, я снова подхожу к краю бассейна, но вместо того, чтобы принять позу для прыжка, сажусь на край и медленно скольжу в воду, все еще цепляясь за край, как за спасательный круг.

Вода холодная и странно ощущается на коже, и вместо того, чтобы успокоить меня, чувства страха и обреченности усиливаются, образуя коктейль ужаса, который настолько ошеломляет меня, что в глазах появляется снег.

Все инстинкты подсказывают мне выбраться из воды и убежать как можно дальше от бассейна, но я не могу. Не только потому, что я застыл от страха, но и потому, что бассейн — мое безопасное место.

Плавание — единственное постоянное убежище, которое у меня было с детства. Я не могу потерять свое единственное пристанище. Не тогда, когда все остальное в моей жизни рушится вокруг меня и кажется, что мой мир выходит из-под контроля.

Мне просто нужно преодолеть страх и снова сесть на лошадь, велосипед или что там еще люди говорят для мотивации, и все будет хорошо.

Взяв дрожащий вдох, я ныряю под воду и отталкиваюсь от бортика. Все идет нормально примерно две секунды, но в тот момент, когда я начинаю разрезать воду, все идет наперекосяк.

Паника и страх, которые охватили меня, когда я стоял на краю, возвращаются в десять раз сильнее, и мне кажется, что мои конечности сделаны из свинца, когда меня накрывает волна воспоминаний: темная фигура надо мной, горящие легкие, рука в моих волосах, смятение, страх и беспомощность от того, что меня держат под водой.

В панике я выныриваю на поверхность, барахтаясь, как человек, который никогда в жизни не брал уроков плавания, и направляю свое тело к краю бассейна.

Мне нужно выбраться из воды, но прежде, чем я добираюсь до бортика, свет меркнет. Темнота длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы я снова впал в панику, поскольку воспоминания о попытках плавать в темноте нахлынули на меня.

Мое зрение то проясняется, то затуманивается, я перехожу в режим выживания, двигаюсь исключительно по инстинкту и самым неловким способом в мире плыву к краю бассейна. Когда я наконец добираюсь до края, я вытаскиваю задницу из воды и вылезаю на бортик.

Я не знаю, сколько времени я просидел так, пока я заставляю себя снова дышать нормально, но паника и ужас в конце концов угасли, оставив после себя только страх и чувство обреченности.

Еще минута уходит на то, чтобы мое тело перестало дрожать, и только потом я могу встать и спотыкаясь дойти до стула, на который я бросил свои вещи.

Двигаясь на автопилоте, я поспешно вытираюсь. Я почти уверен, что свет погаснет или я подниму глаза и снова увижу темную фигуру, но мне удается надеть одежду и всунуть ноги в шлепки, не сойдя с ума окончательно.

Как только я одеваюсь, я хватаю свои вещи и бегу к двери. Мои шлепанцы громко стучат по плитке, но я не останавливаюсь, пока не вырываюсь из подвала и не спотыкаюсь в главном вестибюле.

Теперь, когда я нахожусь над землей и в общественном месте, я замедляю шаг и пытаюсь вести себя так, как будто я не выбежал из подвала как сумасшедший, и пересекаю вестибюль, чтобы добраться до лестницы.

Лестничная клетка, как и вестибюль, пуста, и я мчусь наверх, как будто у меня задница в огне. Когда я наконец попадаю в нашу комнату, я направляюсь прямиком в ванную, двигаясь как можно тише, чтобы не разбудить Киллиана. Мне на самом деле плевать, выспится он или нет, но я не в том настроении, чтобы иметь дело с ним или его истерикой, если я случайно разбужу его.

Оказавшись в ванной и заперев за собой дверь, я снимаю одежду и купальник, а затем включаю душ. Я не жду, пока вода нагреется, и вхожу под струю, держа в одной руке кусок мыла, а в другой — мочалку. Мне нужно смыть с себя хлор, и я не щажу себя, натирая кожу мочалкой с мылом и мою волосы.

Когда я снова чувствую себя чистым, я останавливаюсь и прислушиваюсь, не разбудил ли я Киллиана. Не услышав ничего, я вытираюсь и тихонько возвращаюсь в главную комнату.

Бугор под простыней Киллиана говорит мне, что он все еще спит, и я крадусь к своей кровати голый, с сумкой на плече.

Двигаясь как можно тише, я прячу сумку под столом, а затем подхожу к комоду. Я проверяю, чтобы Киллиан все еще спал, затем снимаю с полки одну из своих книг и открываю ее, обнаруживая потайной отсек между страницами.

Стараясь не издавать лишних звуков, я вытаскиваю из отсека несколько флаконов с таблетками. Мне приходится прищуриться, чтобы разглядеть названия в тусклом свете, но я нахожу нужные флаконы и заталкиваю остальные обратно в отсек.

Я высыпаю в ладонь две таблетки Амбиена и три Ативана, затем бросаю их в рот и проглатываю, не запивая, после чего закрываю бутылочки и кладу их обратно в книгу. Когда все убрано, я забираюсь в постель и накрываюсь одеялом.

Мне нужно продержаться еще минут двадцать, потом лекарства начнут действовать, и я наконец смогу погрузиться в глубокий сон без сновидений и избавиться от паники и страха, которые все еще кружат в моей голове.

— Извини, Киллиан?

Я поворачиваюсь в сторону мягкого голоса, останавливаясь как раз в тот момент, когда собираюсь подняться по ступенькам к дому Гамильтона.

Иден стоит позади меня и выглядит так, будто не может решить, упасть в обморок или убежать. Ее щеки покраснели, глаза широко раскрыты, а руки нервно сжимаются перед грудью.

— Что? — спрашиваю я, когда она ничего не отвечает. — Ты меня остановила, помнишь?

Ее румянец усиливается.

— Прости. Я просто… С Феликсом все в порядке? — пищит она.

— Да, а почему бы и нет? — Я смотрю на здание перед нами. — Он сказал тебе, что собирается сделать какую-то глупость?

Она так энергично качает головой, что ее длинные волосы развеваются вокруг лица, и прядь прилипает к ее блеску для губ. Она поспешно отрывает ее.

— Нет. Я просто…

Я делаю жест рукой, означающий «продолжай».

— Ты просто…

— Я сегодня от него ничего не слышала. — Она вытаскивает телефон из заднего кармана и протягивает его, как будто пытается решить, стоит ли мне это доказывать и показывать их переписку.

— И это странно?

Она кивает.

— Вчера вечером мы о чем-то болтали, и он сказал, что мы закончим разговор утром. Я писала ему несколько раз с тех пор, как проснулась. — Она показывает мне телефон. — Но он даже не прочитал.

— Может, он тебя игнорирует, — говорю я без эмоций.

— Может быть, — быстро соглашается она, ничуть не обеспокоенная моим пренебрежительным тоном или словами. — Но последние несколько дней он какой-то не такой, я волнуюсь за него.

Я смотрю то на нее, то на Гамильтон-Хаус.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, и мой голос звучит гораздо резче, чем нужно. — В каком смысле «какой-то не такой»?

Она даже не вздрагивает и скромно заправляет прядь волос за ухо.

— Отстраненный, тише, чем обычно, и я не знаю, как это описать, но он был действительно… не вовлечен.

— Не вовлечен?

Она кивает.

— Как будто он просто выполняет привычные действия, но ничего его не интересует. Вчера вечером мы разговаривали о… чем-то, что обычно его очень интересует, но было такое ощущение, будто я разговариваю с другим человеком, и все казалось не так.

— Так ты беспокоишься о нем из-за своих ощущений? — спрашиваю я, не скрывая скептицизма в голосе.

Она пожимает плечами и смотрит на меня с беспомощным выражением лица.

— Я знаю, это звучит безумно, но что-то происходит. Ты знаешь, что он пропускает занятия?

Это привлекает мое внимание.

— Правда?

Она кивает.

— Он пропускал как минимум одно утреннее занятие каждый день на этой неделе. Это похоже на него?

Это заставляет меня задуматься. Феликс — один из тех ботаников, которые действительно любят школу и учебу. Он уже пропустил всю прошлую неделю, чтобы скрыть травму головы, поэтому то, что он пропускает кучу занятий на этой неделе без причины, странно.

— Нет, не похоже. — Я киваю в сторону здания. — Пойдем.

Она широко улыбается мне и следует за мной по ступенькам.

Несколько парней в холле бросают на нас странные взгляды, когда мы проходим мимо, но они достаточно умны, чтобы держать свои мысли при себе.

Я понятия не имею, что Джордан имеет против Иден, но я знаю, что лучше не оспаривать его приказы. И когда он сказал всем в доме держаться от нее подальше, иначе им придется иметь дело с ним, я понял, что это не пустая угроза.

Феликс, похоже, является исключением из его правила, и, насколько я знаю, Джордан никогда не имел проблем с тем, что они дружат. Какова бы ни была причина, это не мое дело, но я бы солгал, если бы сказал, что не задумывался, почему Джордан так сильно ее ненавидит и почему он поставил себе целью убедиться, что все в кампусе держатся от нее как можно дальше.

К счастью, Иден, похоже, рада просто следовать за мной и не говорит ни слова, пока мы поднимаемся в мою комнату.

Когда мы наконец подходим к моей двери, я открываю ее и распахиваю. Я ожидаю увидеть Феликса на диване или, может быть, за его столом, но он лежит в постели, укрытый одеялом, и все еще спит.

Иден бросает на меня обеспокоенный взгляд, когда я закрываю за нами дверь.

— Это странно, правда? — спрашивает она.

Я киваю. Уже почти обед. Он вернулся в комнату, чтобы вздремнуть, или просто еще не проснулся?

— Феликс? — зовет она, ее голос слишком тихий, чтобы кого-то разбудить. — Ты в порядке?

Она несколько раз смотрит то на меня, то на Феликса, явно спрашивая разрешения зайти дальше в комнату. Я киваю, и она спешит к его кровати, чтобы осторожно потрясти его за плечо.

— Феликс?

Он не шевелится, и я уже иду к ней, когда она поднимает глаза, на ее лице отражается страх и беспокойство.

— Что-то не так, — говорит она, когда я подхожу к кровати.

— Что ты имеешь в виду? — Я оглядываю пространство вокруг нас, чтобы убедиться, что нет никаких угроз — или подсказок — о которых мне нужно знать.

Она снова трясет его за плечо, достаточно сильно, чтобы встряхнуть все его тело на матрасе.

Он не шевелится. Даже его дыхание не меняется.

— Феликс? — Я откидываю одеяло, чтобы лучше его рассмотреть.

На первый взгляд, все кажется в порядке. Он свернулся калачиком на боку, обнимая запасную подушку, как плюшевого мишку. Никаких следов крови или травм, он дышит.

Почему, черт возьми, он не просыпается?

— Феликс. — Я беру его за плечо и встряхиваю.

Он выдыхает небольшой поток воздуха, но это все.

— Что нам делать? — спрашивает Иден, в ее голосе слышится страх. — Звонить школьному врачу?

— Нет. Пока нет. — Я прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу. Он теплый, но это может быть из-за того, что он лежит под одеялом, а не из-за того, что у него жар.

— Ты должен использовать губы, — говорит Иден.

— Что? — я смотрю на нее с недоумением.

— Твои губы более чувствительны, чем руки, — объясняет она. — Они более точны для проверки температуры, если у тебя нет термометра.

— Да, я не буду целовать его лоб, чтобы проверить, есть ли у него температура.

Она закатывает глаза, бормочет что-то, что очень похоже на «токсичная маскулинность», и отталкивает меня, чтобы прижать свои губы к его лбу.

Я сдерживаю улыбку. Она думает, что я не хочу целовать его лоб из-за токсичной маскулинности? Очевидно, Феликс не рассказал ей, что неделю назад я без проблем дрочил ему и кончал ему в горло.

— Температуры нет, — объявляет она.

Феликс издает тихий звук, похожий на смесь вздоха и стона.

— Феликс? — Я осторожно вытаскиваю запасную подушку из его рук.

Он хватает ее и издает жалобный звук, все еще не открывая глаз.

— Феликс? — Иден нежно откидывает его волосы с лба.

Он снова издает полу вздох полу стон и морщит лицо, еще больше сжимаясь в комок.

— Феликс? — Я трясу его за плечо. — У тебя есть пять секунд, чтобы проснуться, или я вылью тебе на лицо ледяную воду.

Он открывает глаза и прищуривается, как будто не имеет понятия, кто мы такие.

— Ты в порядке? — спрашивает Иден.

Он издает небольшой хрипящий звук и утыкается лицом в подушку.

— Нет. — Я снова трясу его. — Проснись, черт возьми.

На этот раз он недовольно фыркает, но вытаскивает лицо из подушки и бросает на меня безразличный взгляд.

С ним что-то не так. Его зрачки расширены, глаза слегка покраснели, а кожа бледнее, чем обычно.

— Что ты принял? — спрашиваю я.

Он бормочет что-то, чего я не могу разобрать.

— Что ты принял? — повторяю я.

— Свои таблетки, — бормочет он.

— Таблетки? — Я смотрю на Иден.

Она пожимает плечами и качает головой.

Насколько я знаю, Феликс не принимает никаких лекарств, но это не значит, что он не достал их и сейчас находится в состоянии сильного кайфа.

— Какие таблетки? Какие именно?

— Лу-ра-зо-пам, — невнятно произносит он. — И зол-пе-дем.

— Обе? — спрашиваю я.

— Да. — Он закрывает глаза и тихо вздыхает.

Я хлопаю его по плечу.

— Проснись.

— Не хочу, — бормочет он и переворачивается на живот.

— Он в порядке? — спрашивает Иден. — У него передозировка?

— Нет, просто сильная реакция. — Я переворачиваю его на бок. — Сколько ты принял?

— Пять.

— Каждой? — пищит Иден.

Он поднимает руки и показывает на одной руке цифру два, а на другой — цифру три.

— Две таблетки Амбиена и три Ативана? — спрашиваю я.

Он кивает.

Это много, но я не могу быть уверен, не зная дозировки каждой таблетки.

— Где они?

— В моей секретной книге. — Он машет рукой в сторону книжной полки.

Я смотрю на Иден. Она выглядит растерянной, что говорит мне о том, что она знает, о чем он говорит.

— Где они?

— Я не думаю, что должна тебе говорить. — Она смотрит то на меня, то на Феликса. — Я обещала.

Я сдерживаю желание закатить глаза и бросить на нее раздраженный взгляд.

— Просто принеси эти чертовы таблетки. Я отвернусь, ладно?

Она кивает.

— Ты принимал что-нибудь еще? — спрашиваю я, сосредоточив свое внимание на Феликсе, пока Иден подходит к его книжной полке.

— Нет, только их.

— Ты принимал их всю неделю? — Это объясняет, почему он пропускал утренние занятия.

Он кивает.

— Почему?

— Чтобы я мог спать, — просто отвечает он.

— Вот. — Иден протягивает мне две бутылочки с таблетками.

Я читаю этикетки.

— Боже, Феликс, — бормочу я.

— Что? — спрашивает Иден.

— Он принимает максимальную дозу. — Я возвращаю ей бутылки. — Неудивительно, что он так отрубился. Ты все это время принимал столько?

Он кивает. Ему, похоже, стало легче не засыпать, но он все еще в плохом состоянии.

— Он в опасности? — спрашивает Иден.

— Нет. Он просто будет в плохом состоянии, пока не пройдет действие ативана.

— Когда это будет?

— Не знаю. Наверное, скоро. Это зависит от того, когда он их принял. — Я смотрю на Феликса. — Ты помнишь, когда ты их принял?

— Вчера вечером.

— В котором часу?

— Поздно. Или, может, рано. — Он морщит лицо, как будто пытается вспомнить. — Я устал.

— Да, наверное, да. — Я достаю телефон из кармана.

— Кому ты пишешь? — спрашивает Иден. — У него будут проблемы?

— Нет, и не твое дело, с кем я разговариваю. — Я открываю переписку с близнецами.

Я: У меня проблема в комнате

Я: Нашел Феликса без сознания, он под кайфом от транквилизаторов

Джейс: Правда? Со всем тем дерьмом, что творится в кампусе, он выбрал транквилизаторы? Скучно.

Джейс: Нам нужно об этом беспокоиться?

Я: Сомневаюсь. Этот идиот сам их принял.

Я: Я останусь с ним, пока он не очнется

Джекс: Понял

Джейс: Попробуй достать мне пару штук. Что он принимает? Пожалуйста, скажи, что это кваалюд[3]. Они просто потрясающие.

Я: Не кваалюд. Ативан и амбиен.

Джекс: Вместе? Он либо очень глупый, либо очень испорченный.

Джейс: Обе вещи могут быть правдой.

Джейс: Принеси мне Амбиен, это весело

Джекс: Ты помнишь, что ты делал в последний раз, когда принимал его?

Джейс: Нет, и это часть удовольствия

Джекс: Я помню, и это было весело только для одного из нас.

Джейс: Принеси и моему брату, чтобы он смог расслабиться и вытащить эту гигантскую палку из своей задницы

Я набираю сообщение. Мы будем здесь до темноты, если я позволю им продолжать.

Я: Можешь меня подменить на встрече сегодня днем?

Позже будет собрание по дому, и, хотя я уверен, что Феликс проснется задолго до начала, я не собираюсь упускать повод сбежать. Эти собрания касаются только администрации дома, а не дел повстанцев, и сидеть целый час, пока мы обсуждаем, какую марку туалетной бумаги следует закупать, или пытаемся выяснить, куда делась метла из уборной на втором этаже, — не мое представление о хорошо проведенном времени.

Джейс: Понял

Джекс: Дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится

Я выключаю экран и смотрю на Иден. Она так тихо сидит, что я почти забыл о ее присутствии.

— Все в порядке? — спрашивает она.

Я киваю и убираю телефон.

— Можешь идти.

Она опускает взгляд на Феликса, ее выражение лица противоречиво. Он снова крепко спит, но нет смысла будить его, пока не пройдет действие лекарств.

— Я останусь с ним, пока он не придет в себя.

Она удивленно смотрит на меня, но быстро принимает более нейтральное выражение лица.

— Правда?

Я киваю и указываю на дверь.

Теперь, когда она знает, что Феликс в порядке или будет в порядке, ей пора уходить. Джордану, возможно, все равно, что она и Феликс проводят время вместе, но он определенно будет против, если узнает, что она была в нашей комнате наедине со мной, пока Феликс был без сознания.

Ее лицо омрачается, но она не спорит.

— Я попрошу его написать тебе, когда он проснется, — говорю я, не понимая, зачем я вообще пытаюсь ее утешить.

Она улыбается мне неловко.

— Спасибо. — Она бросает последний взгляд на Феликса, а затем уходит.

— Феликс? — Я потрясаю его за плечо.

— Да? — Он сонно моргает, глядя на меня.

Я прижимаю к нему запасную подушку.

— Ты идиот.

— Да. — Он крепко обнимает подушку и улыбается мне. — Я знаю.

Покачав головой над всей этой нелепой ситуацией, я снова достаю телефон из кармана. Может, закажу обед, пока жду, когда мой тупой сводный брат проснется.

Медленно открывая глаза, отряхиваю последние остатки сна. С тихим стоном провожу рукой по лицу и медленно сажусь.

— Доброе утро, солнышко.

Я вздрагиваю от голоса Киллиана и так быстро поворачиваю голову в его сторону, что мир вокруг меня мерцает, а все вокруг опасно наклоняется влево.

— Не теряй сознание. — Он встает с дивана и убирает телефон. — Вода. — Он указывает на мой прикроватный столик.

Я смотрю на него и удивляюсь, увидев серебряный поднос с высоким стаканом воды, маленьким кувшином с слегка мутной жидкостью и кучей упакованных закусок.

Подползая ближе, я беру стакан с водой и делаю несколько глотков. Прохладная жидкость обволакивает мое сухое горло, и только тогда я осознаю, как сильно я хочу пить.

Я залпом выпиваю остатки, в спешке проливая немного на свою одежду. Я ожидаю, что Киллиан скажет шутку о том, что не может поверить, что я дожил до девятнадцати лет, если даже не могу пить из стакана, но он этого не делает.

Вместо этого он подходит к моей кровати и внимательно меня разглядывает.

— Полегче, — предупреждает он, когда я тянусь за кувшином. — Тебя вырвет, если будешь пить слишком много и слишком быстро. — Он берет маленький пакетик с яблочным пюре, такой, как дают детям, и протягивает его мне. — Попробуй это и посмотри, сможешь ли ты его удержать.

Послушно я откручиваю крышку и подношу маленький носик к губам. Яблочное пюре кисловатое и немного теплое, и я за один раз выпиваю весь пакетик.

— Как долго ты их принимаешь? — спрашивает он, пока я закрываю пакетик.

— Я принимаю их уже много лет. — Я бросаю пакетик на поднос, но больше ничего не беру. Он был прав. Мне нужно дать желудку передохнуть, иначе я облюю себя.

— Я не это спросил.

— С прошлой среды.

Он медленно кивает.

— Почему?

— Что ты имеешь в виду? — Я сдерживаю желание заерзать под его пристальным взглядом.

— Почему ты начал принимать их в прошлую среду? — Он скрещивает руки на груди, выпячивая мышцы.

Я отвожу взгляд.

— Потому что не мог уснуть.

— Почему не мог?

Я пожимаю плечами, по-прежнему не встречаясь с его взглядом.

— Ты нервничаешь, потому что отсосал мне?

Мой взгляд невольно устремляется на него, и я изо всех сил стараюсь не показать своего шока. Это первый раз, когда мы оба признаем то, что произошло, и часть меня думала, что мы никогда этого не сделаем. Что все это было просто странным одноразовым случаем, вызванным обостренными эмоциями и плохими решениями, который останется похороненным в прошлом.

Он ухмыляется.

— Почему ты так удивлен? Ты забыл, что взял мой член в рот?

— Нет. — Я качаю головой. — И это не поэтому.

— Тогда почему?

Я пожимаю плечами и снова опускаю взгляд.

— Ты знаешь, как глупо сознательно лишать себя возможности защищаться, когда кто-то пытается тебя убить? — спрашивает он в своей обычной резкой манере.

Я снова пожимаю плечами, по-прежнему не встречаясь с его взглядом.

— По крайней мере, я не увижу, как это произойдет, если буду без сознания.

Между нами воцаряется тишина, которая становится все более тяжелой и неловкой по мере того, как она длится.

Не выдержав больше, я поднимаю глаза на него.

Его выражение лица трудно понять. Оно задумчивое и расчетливое, но все же жесткое, с оттенком чего-то, что я не могу определить.

— Что? — наконец спрашиваю я.

— Напиши Иден и скажи ей, что с тобой все в порядке.

— Иден?

— Она волнуется за тебя, — грубо отвечает он. — Она была здесь раньше. Ты помнишь?

Я медленно качаю головой. Она была здесь?

Большая часть прошлой недели прошла в тумане из-за огромного количества лекарств, которые я принимал, и я почти не помню, как разговаривал с ней или даже видел ее.

— Который час? — спрашиваю я, чтобы прервать тишину.

Мой телефон лежит на столе рядом с подносом, но я почти уверен, что он уже несколько часов как разрядился.

— Почти два.

Что? Как может быть уже два часа дня? Как я потерял столько времени?

— Когда ты последний раз ел? — спрашивает он, беря кувшин и стакан.

— Вчера, — говорю я, когда он наполняет стакан и протягивает его мне. — Может, ужинал? Я точно не помню. — Я делаю глоток и чуть не начинаю кашлять от неожиданного вкуса. — Что это за чертовщина?

— Это электролитный коктейль от похмелья, который готовит Джейс. Я понятия не имею, что он туда добавляет, но он не раз спасал меня. Обязательно съешь что-нибудь вместе с ним, иначе он разорвет тебе желудок.

Я с недоумением смотрю на стакан. Джейс делится со мной своим средством от похмелья? Тот самый парень, который придумал мне прозвище «маленький Фефе», когда мне было одиннадцать, и с тех пор следит за тем, чтобы оно со мной оставалось, потому что знает, как я его ненавижу?

Или это Киллиан делится со мной своим секретом, а это просто чудодейственное средство Джейса? Киллиан не новичок в вечеринках и рецептах; он, наверное, использовал это средство столько же, сколько и Джейс, на протяжении многих лет.

В груди поднимается смех, но я сдерживаю его. Почему я продолжаю пытаться читать между строк и искать какой-то глубокий смысл в поступках Киллиана? Он дал мне напиток, потому что у меня похмелье от таблеток, и он пытается сохранить мне жизнь. Вот и все. Это не имеет никакого отношения ко мне, а связано с тем, что он хочет прикрыть себя и уберечь дом и семью от скандала.

Я делаю еще один маленький глоток напитка и ставлю стакан обратно на поднос. Теперь, когда я знаю, что это не вода, он не так уж и плох. Он соленый, с легкой сладостью и оттенком пряностей, что немного отталкивает, но не ужасно.

— Спасибо, — неловко говорю я и ставлю стакан на поднос.

Он пожимает плечами.

— Мне нужно кое-что проверить. Я вернусь позже.

— Хорошо. — Я разрываю упаковку протеинового батончика и откусываю кусочек.

— Постарайся не выделываться, пока меня не будет. — Он кивает на мой телефон. — И напиши Иден, чтобы она больше не появлялась у нас на пороге.

— Хорошо.

Он бросает на меня последний долгий взгляд, затем поворачивается на каблуках и уходит в свою часть комнаты.

Я специально не смотрю на него, пока он роется в комоде, и беру свой телефон.

Он разряжен, как я и подозревал, и я ищу шнур зарядного устройства рядом с кроватью. Я как раз подключаю его, когда Киллиан уходит, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Все еще не в себе и чертовски сбит с толку тем, что происходит, я жду, пока телефон немного зарядится, и доедаю остатки протеинового батончика.

Киллиан ждал, пока я проснусь? Или это просто совпадение, что он был здесь, когда лекарства наконец перестали действовать? У него нет занятий по пятницам днем, так что, скорее всего, он просто убивал время, а я случайно проснулся, когда он еще был здесь.

Вздохнув, я проверяю телефон. Заряд батареи всего три процента, но я все равно включаю его. Этого хватит, чтобы отправить SMS.

У меня несколько уведомлений от Иден и одно от неизвестного номера.

Сначала проверяю сообщения от Иден.

Иден: Как ты спал?

Иден: Хочешь позавтракать перед занятиями?

Иден: Ты в порядке?

Иден: Ответь мне, пожалуйста. Твоё молчание меня пугает.

Иден: Где ты? С тобой все в порядке????

Иден: Я спрошу Киллиана, в порядке ли ты, если ты не ответишь мне до конца урока.

Иден: Я сама тебя убью, если с тобой все в порядке, а Киллиан разозлится на меня за то, что я его беспокою.

Я быстро набираю ответ.

Я: Я в порядке.

Я: Я проснулся примерно десять минут назад

Я: Прости, что напугал тебя.

Она читает мои сообщения, как раз когда я отправляю последнее.

Иден: О, слава богу

Иден: Что случилось?

Я: Просто таблетки подействовали. Я в порядке.

Иден: Ты говорил мне, что не любишь их принимать из-за побочных эффектов и поэтому перестал.

Иден: Но ты принимал их целую неделю и ничего не сказал?

Я: Это не имеет значения. У меня просто были проблемы со сном, и я подумал, что они помогут мне все наладить.

Иден: Я действительно не хочу давить на тебя, когда ты явно переживаешь что-то, но мне кажется, что ты отгораживаешься от меня, и я боюсь, что сделала что-то не так.

Иден: Может, мне не стоило разговаривать с Киллианом?

Иден: Я не хотела перегибать палку, но я испугалась, и рассказать ему было единственным способом, чтобы я могла зайти и проверить, как ты.

Я: Ты не сделала ничего плохого.

Я: Обещаю, я не злюсь и не расстроен.

Я: Поговорим позже. Я все еще не чувствую себя хорошо.

Иден: Хорошо.

Я жду, не скажет ли она что-нибудь еще, затем просматриваю наши сообщения за неделю, пытаясь понять, о чем мы, черт возьми, говорили.

В основном это сплетни, но есть несколько моментов, когда она пыталась дать мне возможность рассказать ей, что происходит, но я не воспользовался этой возможностью и вместо этого отстранился от нее.

Один из побочных эффектов таблеток заключается в том, что они притупляют все чувства и вводят меня в состояние постоянной апатии. Я не чувствую ни печали, ни радости, ни страха, я просто чувствую оцепенение и как будто не полностью связан с миром. Это похоже на то, когда люди говорят, что чувствуют себя как бы снаружи и смотрят внутрь. Как будто я наблюдаю за своей жизнью, а не живу ею.

Когда я убеждаюсь, что не испортил отношения с Иден, я выхожу из наших сообщений и нажимаю на сообщение с неизвестного номера.

Неизвестный: 00000000000000

Я несколько секунд смотрю на сообщение, затем удаляю его и отбрасываю телефон в сторону. Ну и ладно, это не первый раз, когда я получаю сообщение с неправильным номером, и я уверен, что это не последний.

Звук открывающейся двери вырывает меня из оцепенения, в которое я погрузился. Я не имею понятия, который сейчас час, но, когда я в последний раз смотрел на телефон, было почти два часа ночи. Я лежал в постели и пытался заснуть с полуночи.

Дверь распахивается, и в комнату входит Киллиан. Тусклый свет из коридора создает жуткий эффект подсветки, из-за которого он выглядит не более чем силуэтом.

Я лежу неподвижно, пока он осторожно закрывает за собой дверь и тихонько входит в комнату.

Странно. Обычно Киллиан старается быть как можно более шумным, когда приходит и уходит, независимо от времени суток. Он осторожен, чтобы не разбудить меня?

Я чуть не смеюсь над собой. Конечно, он не осторожен из-за меня. Он просто ведет себя как нормальный человек, а не как невыносимый придурок.

Я не могу его увидеть, когда он находится на своей стороне комнаты, не двигаясь и не давая ему понять, что я еще не сплю, поэтому я слежу за ним по звукам, которые он издает, готовясь ко сну. Шуршание одежды, открывающийся ящик. Тяжелые ботинки, ударяющиеся о пол, и звон его часов, когда он кладет их на прикроватный столик.

Еще немного шуршания, потом он проходит через мое поле зрения и направляется в ванную. Я смотрю на прямоугольник света, который светится вокруг закрытой двери, пока он выполняет свои вечерние процедуры.

Я сожалею о своем решении не принимать снотворное сегодня вечером примерно с тех пор, как лег спать. Я надеялся, что он будет спать там, где проводит ночи, когда его нет здесь, но мне не повезло.

Свет в ванной гаснет, и дверь открывается. Я слежу за ним взглядом, пока он возвращается на свою сторону комнаты. Комната почти полностью темная, за исключением небольшого количества света, проникающего через окна, но тени только подчеркивают его телосложение и выделяют многочисленные впадины и изгибы его мышц.

Киллиан останавливается на полпути через комнату и смотрит в мою сторону. Я не вижу его лица и знаю, что в темноте он не может видеть, что я не сплю, но я практически чувствую его взгляд на себе, когда он несколько секунд смотрит на мою кровать, прежде чем продолжить свой путь к своей стороне комнаты.

Его кровать скрипит, когда он устраивается, а затем в комнате снова наступает тишина.

Я просто позволяю своим мыслям блуждать, когда слышу что-то. Дыхание, но не нормальное дыхание. Оно тяжелое и затрудненное. Затем слышится тихий вздох, резкий вдох и долгий выдох.

Я замираю, когда слышу его стон. Он дрочит?

Я провёл четыре года в интернате, прежде чем поступить в Сильверкрест, поэтому мне не чуждо тихое ночное самоудовлетворение, когда сосед по комнате спит. За эти годы я слышал, как несколько соседей по комнате занимались соло, так же как они слышали меня, но, когда на другой стороне комнаты находится Киллиан, это совсем другое дело.

С моими старыми соседями по комнате я просто отключался от звуков и игнорировал их. Я не представлял, как они растянулись на своих кроватях и дрочат свои члены, но именно это я делаю сейчас, слушая, как мой сводный брат доводит себя до оргазма.

Его тихие стоны и мягкое, прерывистое дыхание так отличаются от тех звуков удовольствия, которые я слышал в последний раз. Тогда они были громкими, агрессивными и необузданными.

Мое тело напрягается, а лицо и грудь краснеют, когда образ Киллиана, стоящего надо мной и дрочащего, захватывает мои чувства. Это было так возбуждающе, и я до сих пор не понимаю, почему. То, что он был надо мной, то, что он говорил, — ничто из этого не должно было быть сексуальным. Но что еще более странно, так это то, что не его оргазм и даже не момент, когда я увидел его искреннее удивление, когда я решил отсосать ему, сделали все это таким эротичным — это было наконец-то освобождение.

Впервые в жизни я не играл роль, а просто позволил себе быть в моменте. Я говорил то, что думал, делал то, что хотел, и наслаждался каждой секундой его грязных слов и того, как он так легко разбирал меня, словно запомнил инструкцию по эксплуатации.

Его дыхание учащается, и он издает еще один тихий стон, который сразу же достигает моего и без того твердого члена.

Я замираю, едва смея дышать, чтобы он не понял, что я проснулся. Мне так хочется подрочить вместе с ним, вспомнить, как хорошо он себя чувствовал, как сильно он заставил меня кончить. Но я не делаю этого.

Вместо этого я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на звуках, доносящихся с другой стороны комнаты. Его дыхание учащается, и его стоны становятся громче, по мере того как он приближается к оргазму. Мое тело горит, и мой член кричит, требуя внимания, но все, о чем я могу думать, это о том, как сильно я хочу услышать, как он кончает.

Через секунду мое желание сбывается, когда я слышу, как он издает тихий стон. Затем его дыхание снова меняется, переходя от быстрого и напряженного к ровному и удовлетворенному.

— Как тебе шоу, младший брат?

Голос Киллиана настолько неожиданный, что я замираю.

О, черт.

— Можешь продолжать притворяться, что спишь, если хочешь, — продолжает он, и его кровать скрипит под ним, когда он, по-видимому, приводит себя в порядок. — Но мы оба знаем, что ты не спишь.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Назови это братской интуицией, — отвечает он спокойным тоном. — И ты так и не ответил мне. Тебе понравилось представление?

Я не отвечаю.

Он хрипло смеется.

— Да, понравилось. Готов поспорить, что ты сейчас возбужден, да? Ты кончил, слушая, как твой старший брат дрочит. Признайся.

— Ну и что, если да? Похоже, тебе понравилось, дрочить для меня.

— Может быть, — отвечает он небрежно. — Знаешь, о чем я думал?

— О чем? — спрашиваю я, не уверенный, что хочу услышать ответ. Вероятно, он расскажет мне о последней девушке, с которой он переспал, или о какой-нибудь другой безумной истории из своих сексуальных приключений.

— Я думал о том, как было бы лучше, если бы это был твой рот вокруг моего члена, а не моя рука.

Он говорит это так небрежно, как будто рассказывает мне о своем любимом цвете или о том, что ему нужно поменять масло в машине.

— Тебе понравилось сосать мой член, да? Я принимаю твое молчание за «да», к твоему сведению.

Я молчу.

Он смеется.

— Уверен, я мог бы подойти к твоей кровати и сказать тебе сделать это еще раз, и ты бы сделал.

Я снова ничего не говорю.

— А теперь, как хороший мальчик, скажи мне словами, как тебе понравилось сосать мой член.

— Мне понравилось, — выдавливаю я.

— Скажи мне, насколько, — подталкивает он. — Не сдерживайся. Я хочу подробности.

— Это было… горячо.

Он снова хохочет.

— Тебе действительно нужно поработать над своими грязными разговорами. Это все, что я получу? Это было горячо?

— Я никогда…

— Не отсасывал парню?

— Нет.

— Я так и думал. Ты хорошо справился. Десять из десяти, без замечаний.

— Ты когда-нибудь…

Боже, почему я не могу закончить эту чертову фразу?

— Нет.

Я хочу попросить его пояснить, но не могу вымолвить ни слова. Он говорит, что никогда не делал минет парню, или что никогда не спал с парнем?

Насколько я знаю, Киллиан гетеросексуал, но это не значит, что он все эти годы не развлекался с парнями в тайне.

— Спокойной ночи, младший брат. Сладких снов.

— Спокойной ночи, — бормочу я, не зная, что еще сказать.

Менее чем через пять минут дыхание Киллиана выравнивается, и похоже, что он заснул.

Я все еще полувозбужден, но игнорирую свой член и переворачиваюсь на спину, чтобы смотреть на замысловатый потолок. Я не собираюсь рисковать, что меня поймают на мастурбации, если он блефует.

Вздохнув, я подтягиваю одеяло под подбородок и готовлюсь к очередной ночи бессонницы.

Паника пронизывает меня, как потоки воды, прорывающиеся через плотину, когда я просыпаюсь с рывком. Горло горит, и мне требуется секунда, чтобы понять, что крики, которые я слышу, исходят от меня.

— Что за черт? — ревет Киллиан со своей стороны комнаты.

— Прости! — задыхаюсь я, срывая с себя одеяло, чтобы сесть. — Прости, — повторяю я, проводя пальцами по коже на горле. Там ничего нет, но ощущение такое, будто на шее у меня обмотан шарф, который с каждым вздохом сжимается все сильнее.

— Что случилось? — Киллиан более насторожен, но явно все еще злится, что его разбудили.

— Кошмар, — выдыхаю я и сбрасываю с себя одеяло. Мне слишком жарко, но прохладный воздух не помогает успокоить мою раскаленную кожу.

— Ты в порядке?

— Да. — Я звучу почти нормально, и не похоже, что мое сердце так сильно стучит в груди, что я вибрирую от каждого быстрого удара.

— Тогда заткнись и спи дальше, — ворчит он.

— Да. Хорошо. Прости. — Я ложусь обратно.

Все мои чувства начеку, и мне приходится приложить все усилия, чтобы лежать неподвижно, пока дыхание Киллиана не выровняется.

Как только я убеждаюсь, что он заснул, я выскальзываю из постели и спешу к своему столу. Стараясь быть как можно тише, я достаю из полки свою секретную книгу и роюсь в ней, пока не нахожу нужную бутылочку.

Двигаясь так быстро, как только могу, я высыпаю две таблетки и глотаю их без воды. Киллиан не шевелится, пока я убираю книгу и возвращаюсь в постель.

Снова укрывшись одеялом, я закрываю глаза и начинаю считать. Они должны подействовать через двадцать минут. Мне нужно только дождаться этого момента.

Мои глаза широко раскрываются, когда что-то тяжелое падает на мою кровать.

— Что за черт? — Я переворачиваюсь и сажусь, уже тянусь к ножу, привязанному к боковой стороне моего прикроватного столика. Мое зрение приспосабливается к темноте в течение секунды, но, когда это происходит, я замираю, моя рука находится всего в нескольких сантиметрах от рукоятки ножа.

Феликс сидит на краю моей кровати и смотрит на меня, как на какой-то научный эксперимент.

— Феликс? — глупо спрашиваю я. — Что ты, черт возьми, делаешь?

Вместо ответа он хватает одеяло и откидывает его.

Я слишком ошеломлен, чтобы остановить его, когда он забирается ко мне в постель и накрывает нас одеялом.

— Прости, Тедди, — бормочет он, прижимается ко мне и обнимает меня.

— Тедди? — бормочу я, когда он кладет голову мне на плечо и обнимает меня за живот.

Мой первый инстинкт сбросить его на пол и отругать за ту шутку, которую он, по его мнению, разыгрывает, но что-то в его голосе и в том, как он двигается, останавливает меня.

Он лунатик?

— Ш-ш-ш-ш, — шепчет он. — Спи дальше, Тедди.

— Тедди? — повторяю я.

Это какой-то бывший любовник или кто-то, в кого он влюблен?

Я знаю Феликса с десяти лет, но на самом деле не знаю много о его личной жизни, в том числе и о его сексуальной ориентации.

За девять лет, что мы были частью жизни друг друга, он никогда официально не встречался с кем-либо и никогда не был связан с кем-то, кроме Иден. Я почти уверен, что Джордан кастрировал бы его, если бы узнал, что они спят вместе, поэтому я верю ему, когда он говорит, что они просто друзья. Я никогда не слышал, чтобы он в кого-то влюблялся или интересовался кем-то, даже знаменитостями или инфлюэнсерами.

Но, с другой стороны, он не имел ничего против того, чтобы я его удовлетворял, и, похоже, не возражал против того, чтобы мой член был в его рту, так что кто, блядь, знает, кто он есть, а кто нет.

— Мой Тедди, — говорит он мечтательно и тихо хихикает, что совершенно не свойственно ему. — Так уютно. — Он прижимается щекой к моему плечу и удовлетворенно вздыхает.

Да, он определенно спит.

Я слегка встряхиваю его плечо.

— Проснись.

— Нет, спасибо. — Он перекидывает одну ногу через меня и прижимает ее между моими бедрами. Это движение не носит сексуального характера, но прикосновение его волос на ногах к моему полутвердому члену достаточно, чтобы он стал полностью твердым.

— Конечно, блядь, — бормочу я и снова встряхиваю его. — Проснись, пока я не швырнул тебя через всю комнату.

Он издает хлюпающий звук, как будто боится, и прячет лицо в моей груди.

— Пожалуйста, не делай мне больно, — хнычет он. — Пожалуйста. Ты единственный, кто мне помогает.

Что за херня? Он говорит со мной или с этим Тедди?

— Никто не сделает тебе больно, — говорю я, хотя в голове крутятся тысячи вопросов. — Ты можешь проснуться?

— Я не хочу, — шепчет он, все еще говоря в мою грудь. — Пожалуйста, не заставляй меня.

Я никогда раньше не сталкивался с лунатиками, но это кажется чем-то другим. Они обычно так трудно просыпаются?

— Я скучал по тебе. — Он сжимает меня сильнее и сдвигается, так что теперь он наполовину лежит на мне.

Теперь его пах прижимается к моему члену, и я с трудом сдерживаю стон от трения его веса, давящего на меня.

— Ты принимал какие-нибудь таблетки сегодня вечером? — спрашиваю я.

— Ты злишься на меня? — Он звучит так молодо и испуганно, что это вызывает во мне какую-то реакцию.

— Никто на тебя не злится. — Пробуя другую тактику, я обнимаю его за плечи и прижимаю к себе. — Я просто хочу знать, принимал ли ты сегодня вечером какие-нибудь таблетки.

Он счастливо вздыхает и прижимается ко мне.

— Ты что-нибудь принимал? — спрашиваю я снова.

— Может быть. — Теперь он звучит застенчиво, но в его голосе слышится невинность, и не кажется, что он специально уклоняется от ответа или делает вид, что не понимает.

Это подтверждает, что он что-то принял. И теперь, когда я ясно мыслю и имею некоторую информацию, становится очевидным, что он видит сны под действием Амбиена и не имеет представления о том, что происходит и что он делает.

— Почему ты забрался в мою постель? — Может, я попробую вытянуть из него что-нибудь, пока он так разговорчив.

— Потому что я скучал по тебе. — Он сдвигается и трется пахом о мой член.

Я понимаю, что он делает это не специально, но все мое тело реагирует так, как будто он только что упал на колени и умоляет меня снова трахнуть его в рот.

Возможно, я не люблю парней, но то, что произошло с Феликсом, было самым горячим, что я когда-либо испытывал, и это не имело ничего общего с тем, что я впервые играл с членом, который не был моим.

Эта часть оказалась гораздо менее странной, чем я думал. Прикасаться к нему, гладить его, не сильно отличалось от того, как я делал это с собой, но чувство власти, которое это давало мне, было на совершенно другом уровне.

Контролировать его удовольствие таким образом, видеть, как его непокорность постепенно тает, пока не остается только смиренное принятие и отчаянное желание, почти так же возбуждает, как видеть его на коленях. И момент, когда он решил отсосать мне, будет жить в моей голове еще много лет.

Он был не просто готовым участником. Он был активным участником. Ему это нравилось, и он этого хотел.

— Почему ты скучал по мне? — Я игнорирую нарастающее во мне желание и почти непреодолимое стремление перевернуть его и трахнуть его рот, пока я снова не кончу ему в горло.

Как бы это ни было весело, я сдерживаюсь. Не из альтруистических соображений, а потому, что гораздо лучше, когда он сопротивляется. Было бы слишком легко воспользоваться его состоянием под воздействием наркотиков, и он даже не вспомнит об этом утром. Это лишило бы всю эту игру, в которую мы, похоже, играем, всякого удовольствия.

Он не отвечает, только вздыхает и прикасается губами к моей груди. Это не поцелуй, не совсем, но у меня по коже рук и груди бегут мурашки, когда его щетина касается моей кожи.

— Я долго отсутствовал? — спрашиваю я, все еще пытаясь понять, кто такой Тедди и почему Феликс хочет с ним поласкаться.

Он недовольно фыркает.

— Долго.

— Я сейчас здесь.

Я не люблю обниматься, но мне не неприятно, что он так обнимает меня. Может быть, это твердый вес его мускулов и четкие линии его тела напоминают мне, что он большой и сильный, и я не должен быть с ним осторожным, что позволяет мне расслабиться.

Я могу толкать и тянуть его сколько угодно, потому что он это выдержит. Более того, он может ответить мне тем же.

Никто никогда не мог сравниться с моей энергией, и он не только не боится меня, но и наслаждается тем, как далеко он может зайти, пока я не выйду из себя.

После многих лет общения с его пассивно-агрессивными выходками и этой проклятой маской робота, так приятно видеть, как он поддается своим эмоциям и принимает хаос, который сопровождает принятие себя таким, какой ты есть.

И я не могу отрицать, что есть что-то невероятно удовлетворительное в том, что я единственный, кто видит эту сторону его личности.

— Да, ты здесь, — бормочет он сонно.

— Почему тебе нужна моя помощь, чтобы заснуть? — тихо спрашиваю я.

Он поворачивается так, чтобы его голова оказалась на моем плече, и он мог прижать нос к моей шее.

— Ты пахнешь по-другому.

— По-другому?

— Это приятно. — Он несколько раз вдыхает запах. — Мне нравится.

— Почему тебе нужна помощь, чтобы заснуть? — повторяю я.

Я не имею понятия, насколько он в сознании и является ли то, что он говорит, ответом, а не просто бессвязным набором слов, вызванным его состоянием, но он кажется отзывчивым.

— Потому что они вернулись, — шепчет он.

— Кто вернулся?

— Сны. — Он бросается на меня и обнимает меня, как будто я его спасательный круг. — Я их ненавижу.

Его кожа теплая, и только тогда я осознаю, что Феликс совершенно голый, а я в тонких боксерах.

Его член мягкий, а мой — нет, и ощущение, как он прижимается ко мне, не улучшает мою ситуацию.

— Все в порядке. — Я поглаживаю его по спине и нежно целую в щеку. — Ты в порядке.

Я понятия не имею, откуда взялась эта нежность, но трудно быть жестоким с человеком, который буквально цепляется за тебя и умоляет спасти его от кошмаров.

Он расслабляется и становится тяжелее.

— Пожалуйста, не отпускай меня, — шепчет он. — Не оставляй меня.

— Не оставлю.

— Обещаешь?

— Да. Обещаю. — говорю я грубым голосом.

Он нежно целует меня в шею.

Через мгновение его дыхание выравнивается, и он без сил ложится на меня.

— Феликс?

Его единственным ответом является глубокий вдох.

Не понимая, почему я так осторожен, я снимаю его руки с моей талии и перекладываю его на кровать, чтобы он лежал рядом со мной, а не на мне.

Он бормочет что-то неразборчивое и перекидывает одну руку и ногу через меня, крепко обнимая меня и снова прижимаясь к моему боку.

Я еще два раза пытаюсь сбросить его с себя, но он просто снова прижимается ко мне, как только я его отпускаю.

— Черт, — бормочу я, глядя в потолок.

Что, черт возьми, я теперь должен делать? Я не могу разбудить его, пока не пройдет действие наркотиков, и я сомневаюсь, что у меня хватит сил вытащить его из моей кровати и отнести в его.

Я мог бы просто бросить его на пол и вернуться спать, пока он будет справляться со своим кайфом, но это тоже не кажется правильным.

Если все, что он сказал сегодня вечером, действительно правда, то он принимал таблетки, чтобы сбежать от своих снов. И если они похожи на тот, который он видел ранее, я понимаю, почему он накачивал себя наркотиками, чтобы заснуть.

Его крики были леденящими душу. В его голосе было столько страха и муки. Они были столь же ужасающими, сколь и душераздирающими.

Но почему они начались в среду? Он сказал, что это не имеет ничего общего с нашим сеансом минета, но может быть, произошло что-то еще, о чем я не знаю?

Его тяжесть на мне странным образом успокаивает, а тепло его тела и ритмичное дыхание мешают мне думать, убаюкивая меня обратно в сон.

Феликс тихо вздыхает и прижимается щекой к моей груди.

Ну и ладно. Он все равно не вспомнит об этом утром. Пусть обнимает меня, может, это поможет ему на подсознательном уровне, и я смогу поспать.

У меня в желудке что-то скручивается. Он все время называл меня Тедди. Кто бы ни был этот придурок, он меня бесит, и я понятия не имею, почему.

Мне не должно быть дело до того, с кем Феликс был, в кого влюблен или к кому хочет бежать, когда ему страшно. Мне не нужно знать, о ком он бессознательно думает, когда находится под воздействием лекарств.

Неважно, думает ли он, что обнимает этого Тедди, когда лежит в моей постели и держится за меня.

Это неприятное чувство снова скручивает мне кишки.

Мне нужно поспать. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я лег спать, но, судя по тому, что еще темно, не больше нескольких часов.

Это единственная причина, по которой я так думаю. У меня была долгая неделя, и вместо того, чтобы наслаждаться пятничным вечером, как нормальный человек, мы с близнецами до утра занимались уборкой в доме.

Вот и все. Усталость и затянувшееся плохое настроение.

Феликс, вероятно, проснется и вернется в свою кровать. Тогда все это странное положение закончится, и я смогу забыть о ночи, когда я обнимал своего сводного брата, пока он был под кайфом.

— Что за черт?

Я поднимаю глаза от планшета, услышав растерянный голос Феликса, и смотрю на свою кровать.

Он сидит, простыни запутались вокруг его талии, и он выглядит так же озадаченно, как я, когда он вчера вечером забрался ко мне в постель.

— Доброе утро, солнышко.

— Как я сюда попал? — Он смотрит то на меня, то на свою кровать. — Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

— Ты не помнишь свой сон под Амбиеном?

Он пытается выглядеть растерянным, но у него это совершенно не получается.

— Мой что?

— Ты хочешь сказать, что вчера вечером не был под кайфом от Амбиена?

Он морщится и проводит рукой по растрепанным волосам.

— Как ты догадался?

— Это было несложно, после того как ты забрался в мою кровать и настоял на том, чтобы прижаться ко мне.

Его челюсть отвисает, как будто она вывихнута, и я смеюсь.

— Я прижимался к тебе? — хрипит он.

— Да. Очень активно. Ты был как гигантский котенок. Клянусь, я даже слышал, как ты в какой-то момент мурлыкал. А может, ты храпел. Трудно сказать.

— Я еще что-нибудь делал? — Он слегка бледнеет. — Мы…?

— Ты спрашиваешь, трахались ли мы?

Он кивает, слегка поднимая подбородок.

— Нет. Я был идеальным джентльменом. — Я улыбаюсь ему с усмешкой. — Неинтересно, когда ты не сопротивляешься.

Он выглядит облегченным, но это быстро сменяется выражением смущения.

— Прости за… все это.

— Что еще ты принимал вчера вечером?

Он отводит взгляд.

— Ничего.

— Ни Ативана?

Он качает головой.

— Сколько Амбиена ты принял?

— Две, — шепчет он.

— Почему? — Он ерзает под моим пристальным взглядом. — Это из-за кошмара?

Он кивает, его глаза большие, влажные и настолько полные невинности, что у меня неприятно сжимается желудок. Иногда я забываю, что ему всего девятнадцать, и, хотя он ведет себя как бесчувственный робот, который ничего не чувствует, на самом деле он просто ребенок, пытающийся найти свой путь в этом испорченном мире, в котором мы живем.

— Я что-то сказал вчера вечером? — тихо спрашивает он.

— Ты сказал много вещей.

Его ужас отражается на его лице.

— Ты все время называл меня Тедди и говорил, что скучаешь по мне. Ты сказал, что Тедди — единственный, кто помогает тебе с твоими снами.

Он закрывает лицо ладонью и тихо стонет.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

— Нет, не шучу. Кто такой Тедди?

— Что? — Он опускает руку и смотрит на меня с недоумением.

— Кто, черт возьми, такой Тедди?

Он моргает, глядя на меня.

— Бывший парень? Секс-партнер?

— Нет, боже, нет. Он был…

— Кто он? — подталкиваю я его, когда он не продолжает.

— Никто. То есть, да, он был бывшим сексуальным партнером, но он никто.

Я кладу планшет на стол и встаю.

— Лжец.

Он закатывает глаза и бросает на меня взгляд, который слишком дерзкий для человека, который забрался в мою постель, назвал меня именем другого мужчины и прижался своим обнаженным телом к моему.

— Скажи мне, кто он.

— Не заставляй меня говорить, — стонет он.

— Сказать что?

— Сказать что? — повторяю я, когда он только качает головой, а его щеки покрываются румянцем.

— Тедди был моим плюшевым мишкой, — бормочет он.

Между нами воцаряется тишина.

— Ты меня разыгрываешь? — Я не могу сдержать улыбку. — Ты думал, что я твой детский плюшевый мишка, и поэтому вторгся в мою постель и спал на мне.

Он стонет и закрывает лицо руками.

— Пожалуйста, скажи, что ты преувеличиваешь, и я просто спал с тобой. То есть, рядом с тобой. — Он поднимает голову и бросает на меня отчаянный взгляд.

— Нет. — Я сажусь на край кровати. — Ты настаивал на том, чтобы спать на мне, как одеяло в форме Феликса.

Он издает драматический стон и смотрит в потолок, как будто просит божественного вмешательства или молнии, которая сразила бы его и положила конец этому разговору.

Я снова смеюсь. Это одна из самых смешных вещей, которую я когда-либо слышал.

— Конечно, я это сделал, — ворчит он.

Он замирает, затем его глаза расширяются, он подтягивает одеяло и смотрит на свои колени.

— Убей меня, — стонет он и бросает одеяло. — Просто убей меня сейчас же.

— Не паникуй, братишка. — Я похлопываю его по бедру. — Утренней эрекции нечего стыдиться. Как и того, что ты пытался потереться обо мне ранним утром.

— Нет. — Он качает головой. — Нет, ты врешь.

— Нет. — Я специально произношу это громче, чтобы его раздражать. — Это было сразу после рассвета. Это был веселый способ проснуться. Другой вид члена, чем тот, что можно найти на ферме, но все равно эффективный.

— Это все, что я сделал? — Он морщится, как будто хочет убрать это из головы заранее.

— Ты спрашиваешь, кончил ли ты на меня? — Я снова поглаживаю его ногу. — Нет. Ты не кончил.

— Слава богу, — выдыхает он.

— Ты был очень увлечен, — продолжаю я. Можно и поиздеваться над ним немного. — Не переставал стонать и издавать эти маленькие звуки, как будто ты давился моим членом.

Он сглатывает и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты помнишь это? Как ты был возбужден? Как тебе нравилось, когда мой член был в твоем рту?

Он ничего не говорит, но жар в его глазах и то, как растет бугор на простыне, говорят мне все, что мне нужно знать.

— Но знаешь, что меня разбудило? — спрашиваю я. — Опять же, молчание означает «да».

Он ничего не говорит.

— Это были не стоны и не твои сухие толчки. Это было вот это. — Я наклоняю голову в сторону и опускаю воротник рубашки, чтобы показать ему слабые следы укусов на плече.

Он прикрывает рот рукой, и на секунду я не могу понять, он лишен дара речи или просто испуган до смерти.

— Это был отличный способ встретить утро, — продолжаю я и опускаю рубашку на место. — И я почти уверен, что ты открыл во мне новую извращенную сторону, когда крутился надо мной.

Он опускает руку, его глаза широко раскрыты от удивления, он смотрит на меня, как будто не может решить, я его разыгрываю или нет.

Тогда я понимаю, как легко читать Феликса, когда на нем нет этой дурацкой пустой маски. Нужно только знать, как вызвать у него такие реакции.

— Ты знаешь, почему я не дал тебе закончить? — Мой голос теперь хриплый, и я твердый, как камень. Я начал это, чтобы подразнить его, но это влияет на меня не меньше. — Почему я остановил тебя и не дал тебе кончить?

Он качает головой.

— Потому что я думал, что ты думаешь о ком-то другом. — Я пристально смотрю на него. — Ты думал о ком-то другом?

Он снова качает головой.

— Нет?

— Нет, — шепчет он. — Я думаю, я помню эту часть ночи.

— Правда?

— Да. — Он сжимает простыню так сильно, что его костяшки становятся белыми. — Я помню, что мне приснился сон, в котором я кончал, и это было очень приятно. Я не помню, чтобы я делал что-то из того, о чем ты говорил в реальной жизни, но я делал это во сне.

— О ком ты мечтал? — Я не могу скрыть требовательности в своем голосе. — Скажи мне.

— О тебе, — выдавливает он. — Я видел тебя во сне.

Что-то мрачное и властное пронзает меня, и вспышка жара, которая охватывает меня, когда Феликс медленно облизывает нижнюю губу языком, настолько сильная, что мой член пульсирует.

— О чем ты мечтал?

Его щеки теперь красные, а грудь покрыта красными пятнами. Он должен выглядеть нелепо, сидя в моей постели с запутанными простынями, с растрепанными волосами и покрытый пятнами румянца. Должен, но не выглядит.

Меня снова охватывает чувство властного желания, и желание завладеть им внезапно становится сильнее, чем желание трахнуть его.

— Расскажи мне, — подталкиваю я его, когда он не отвечает.

— Я видел сон о том, как мы… как я сосал твой член.

— Да?

Он кивает. Он явно смущен, но продолжает смотреть мне в глаза.

— Тебе понравилось?

— Конечно.

— Знаешь что? Я только что кое-что понял.

— Что? — осторожно спрашивает он.

— Ты должен мне шоу.

— Что?

— Ты должен мне шоу, — повторяю я, стараясь говорить легкомысленным тоном. — Вчера вечером ты наслаждался шоу, а мне пришлось прервать свое удовольствие сегодня утром, потому что я такой добропорядочный парень.

Он фыркает от смеха.

— Конечно, давай так и сделаем.

— Ты слишком болтлив для человека, который залез ко мне в постель и пытался меня соблазнить.

Он резко закрывает рот, но его взгляд вызывающий.

Прекрасно.

— Давай, котенок.

— Не называй меня так. — Он плотнее натягивает на себя простыню.

— Ты не возражал, когда я назвал тебя шлюхой, но котенок для тебя уже перебор? — Я приподнимаю одну бровь.

Он краснеет еще сильнее.

— Как я уже сказал, думаю, пора тебе отдать мне то, что ты мне должен. — Я откидываюсь на одну руку и устраиваюсь поудобнее. — Давай, котенок, устрой старшему брату представление. Честно по-честному, верно?

Он открывает рот, как будто собирается возразить, но закрывает его, не сказав ни слова.

Я киваю на палатку, которую его эрекция создает на простыне.

— Не говори мне, что тебе эта идея не нравится.

Он многозначительно смотрит на мой пах.

— Похоже, я не единственный.

— Я и не говорил, что ты единственный. — Я сжимаю простыню и бросаю на него многозначительный взгляд. — Давай, котенок. Ты же знаешь, что хочешь этого.

Я уверен, что он скажет мне пойти на хрен, но вместо этого он отпускает простыню.

Медленно я стягиваю простыню, не сводя глаз с его члена, который постепенно обнажается, пока не поднимается, как флагшток, и не ударяется о его напряженный живот.

Я на мгновение задерживаюсь, чтобы посмотреть на него. Я видел члены и играл с его членом на прошлой неделе, но сейчас, когда я не отвлекаюсь, все по-другому. Также безумно возбуждает осознание того, что он возбудился из-за меня, а я даже не прикоснулся к нему.

Он длинный и довольно толстый, с расширенной головкой и аккуратно подстриженными волосами у основания. Не огромный, но и не маленький.

— Давай, котенок, — говорю я низким хриплым голосом. — Покажи старшему брату, как ты ласкаешь себя, когда ты один.

Он сглатывает, и глоток звучит громко в тихой комнате. Затем он поднимает дрожащую руку и хватает себя за основание.

— Вот так, — бормочу я, мои яички уже напряглись и прижались к телу.

Он медленно поглаживает себя. На конце появляется капля предъэякулята, и он размазывает ее по головке большим пальцем, чтобы использовать в качестве смазки.

Я никогда не задумывался об этом, но то, что я вижу, как он в этом увлечен, как сильно он этого хочет, чертовски возбуждает. С девушками это больше похоже на игру в угадайку и сборку тонких намеков, если только ты не чувствуешь, как они мокнут или кончают.

Парни не могут скрыть свою реакцию или лгать о своих чувствах, и очевидность возбуждения Феликса гораздо больше возбуждает, чем должно быть.

— Давай, котенок, — подгоняю я его, когда он делает паузу. — Покажи старшему брату, как тебе это нравится.

Что-то в выражении лица Феликса меняется, и я вижу ту же вспышку, что и в тот момент, когда он сосал мой член на прошлой неделе. Трудно объяснить, но это почти как будто он внутренне говорит: «Ты этого хочешь? Тогда тебе лучше держаться, потому что ты это получишь».

Феликс намеренно раздвигает ноги и покачивает бедрами, проталкивая свой член через кольцо своего кулака.

— Да, вот так, — бормочу я, едва осознавая, что говорю что-то, и перемещаю взгляд между его лицом и членом.

Уголок его рта поднимается в ухмылке, и он начинает покачивать бедрами, трахая свой кулак долгими, медленными движениями.

Эта уверенная сторона его характера не то, чего я ожидал, но мне это нравится, когда я смотрю, как он отдается удовольствию, его бедра двигаются все быстрее, а его взгляд наполняется отчаянным желанием, чем дольше мы смотрим друг на друга.

— О чем ты думаешь?

— О тебе, — говорит он, задыхаясь, и так сильно поднимает бедра, что его задница отрывается от кровати.

— Обо мне? Расскажи мне.

— Я думаю о том, как ты меня довел до оргазма, — говорит он, его лицо искажается от удовольствия. — Как хорошо это было. Как сильно я этого хотел.

— Что еще?

Его глаза на мгновение закрываются, и он издает гортанный стон.

— Посмотри на меня, — резко говорю я.

Он открывает глаза, и все следы смущения или нерешительности исчезают.

— Вот так. Я хочу видеть каждую секунду твоего удовольствия. Знаешь, почему?

— Почему? — Он теперь быстро и сильно поглаживает себя, двигая рукой и бедрами в яростном ритме.

— Потому что это мое.

Он задыхается, широко раскрыв глаза, затем напрягается, все его тело становится напряженным.

— Твое удовольствие, твой оргазм — все это принадлежит мне.

Он дрожит и издает отчаянный стон, снова начиная дрочить свой член.

— Давай, котенок. Покажи своему старшему брату, как это приятно. Покажи мне, что принадлежит мне.

Его глаза закатываются, и он издает задушенный крик, когда по всему телу пробегает дрожь.

Я опускаю взгляд с его лица на его член, который пульсирует в его руке, а затем извергает струи спермы, когда он наконец достигает пика и погружается в оргазм.

Он еще даже не закончил кончать, когда я расстегиваю штаны и вытаскиваю свой член. Я так возбужден, что мне больно. Мне не нужно много, чтобы кончить.

Оргазм Феликса наконец затихает, и он сидит, покрытый своей спермой и выглядящий настолько удовлетворенным, что мне приходится оттягивать яйца, чтобы сдержать собственное извержение.

— На колени, — рычу я, мой голос грубый и хриплый, как будто мое горло и язык покрыты наждачной бумагой.

Он не колеблется, и его нетерпеливое послушание так возбуждает меня, что я вынужден отпустить свой член, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас.

Мне вспоминается ночь, когда я узнал, что он спит голым, и в моей голове возникает образ его согнутого тела с его идеальной попкой, покрытой моей спермой.

— Повернись, — грубо говорю я. — Дай мне кончить на твою попку.

Он удивленно смотрит на меня, но поворачивается, становясь на четвереньки.

Одного только вида его в таком положении достаточно, чтобы вызвать у меня оргазм, и я впитываю его, запоминая каждый изгиб и впадину его тела, пока дрочу до конца.

Я всегда любил задницы, и вид его свисающего члена и выпуклых яиц должен был бы отбить у меня желание, но это не так. Вместо того, чтобы смущаться отсутствием киски, я испытываю сильнейшее желание увидеть его таким, когда он возбужден. Довести его до оргазма, когда он наклонится и будет умолять меня, как хорошая маленькая шлюшка.

Мой оргазм вырывается из меня, ударяя так сильно, что я почти задыхаюсь от собственного крика, когда кончаю на его идеальную задницу. Звуки, которые я издаю, резкие и прерывистые, больше животные, чем человеческие, но это только добавляет развратности ситуации. То же самое и с низкими, жаждущими стонами, исходящими от Феликса.

Желание завладеть им все еще присутствует, даже после того, как я закончил кончать, и я жадно трусь своим смягчающимся членом о него, размазывая свою сперму по его коже. Затем просто потому, что я могу, я провожу головкой члена по его складке и трусь кончиком о его дырочку, пока трение не становится болезненным.

Его руки дрожат, когда я отступаю и любуюсь своим творением. Я был прав. Видеть его, покрытого моей спермой, чертовски возбуждает.

Теперь, когда я могу соединить две мысли, я убираю член одной рукой и похлопываю Феликса по заднице другой.

— Хороший разговор.

Он оглядывается на меня через плечо, его чертова безразличная маска снова на месте.

Не говоря ни слова, я застегиваю ширинку и возвращаюсь на диван, чтобы продолжить то, что делал. Я не смотрю на него, устраиваясь на подушках и беря в руки планшет.

Однако я слушаю, включаю его и делаю вид, что снова начинаю читать.

Наступает момент тишины, затем слышится шуршание простыней и скрип матраса, когда Феликс вылезает из моей постели. Затем — мягкий стук его шагов, когда он пересекает комнату и направляется прямо в ванную.

Я понятия не имею, что только что произошло, но не могу удержаться от улыбки, когда за ним закрывается дверь ванной. Я не понимаю, почему эта игра так забавна, но готов играть в нее до тех пор, пока он хочет проигрывать.

Я иду по одной из многочисленных дорожек, которые переплетаются по всему кампусу, не обращая особого внимания на окружающую обстановку. Прошло почти двенадцать часов с тех пор, как я проснулся в постели Киллиана, и я избегаю его с тех пор, как закончил принимать душ.

Я не должен был принимать те таблетки вчера вечером. Из-за снов, вызванных Амбиеном, я всегда принимаю что-нибудь еще, например Ативан или другой транквилизатор. Но, насколько я знаю, я никогда не видел таких снов, принимая их.

Последние несколько раз, когда я принимал их без дополнительного буфера, я делал глупости, например, отправлял своей соседке по комнате правила общежития и переставлял свои книги. Однажды я написал очень хорошую работу, но она не имела никакого отношения к предмету, для которого я ее писал, а однажды я надел кучу рубашек и почти все свои трусы, сделал несколько селфи, а потом разделся и снова лег спать.

Залезть в кровать Киллиана, потому что я думал, что он мой детский плюшевый мишка, никогда бы не пришло мне в голову, ни за что на свете. То же самое с обниманием его голым или попыткой потереться о него во сне.

Я уже несколько часов брожу, не направляясь никуда конкретно, а просто занимая свое тело, чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме мыслей, которые крутятся в моей голове, но это не помогает.

Я проанализировал каждую секунду того, что произошло между Киллианом и мной в нашей комнате ранее, и до сих пор не понимаю, почему мне это так понравилось, или почему он вообще это сделал.

Первый раз понятен. Я знал, в каком он был настроении, и продолжал дразнить его, потому что это было весело. Я подталкивал его, зная, что будут последствия, и не остановил его, когда он показал мне, какими именно будут эти последствия.

Но сегодня утром все было по-другому. Не было ссор, не было бурных эмоций, и на этот раз не я дразнил его. Он дразнил меня. Но почему?

Он пытался унизить меня? Похоже, все началось именно так, но его твердый член и мрачный взгляд говорили о том, что ему это нравилось, по крайней мере в конце. Но с Киллианом я не знаю, нравилось ли ему это потому, что он считал это возбуждающим, или потому, что он получал удовольствие, разрывая меня на кусочки, пока я не остался полностью изможденным и покрытый нашей спермой.

Если есть одна вещь, которую любят мужчины из семьи Хоторн, так это власть, и Киллиан не исключение. Они не просто жаждут ее, они получают от нее удовольствие, поэтому все, что произошло, между нами, можно объяснить тем, что Киллиан был в состоянии кайфа и получал удовольствие от унижения и власти, а не из-за чего-то, что имеет отношение ко мне.

Я останавливаюсь и прислоняюсь к ближайшему дереву. Факты просты. Я залез к нему в постель и заставил его обнимать меня всю ночь, потому что думал, что он мой детский утешительный плед. И если он говорит правду, я разбудил его и пытался потереться о него, причем под действием таблеток, поэтому я ничего из этого не помню.

Все это объясняет, почему он хотел трахнуть меня, но не объясняет, почему это было по-другому. Он не довел меня до оргазма, как в прошлый раз. Он смотрел, как я доводил себя до оргазма, а потом кончил мне на задницу, как будто заявляя свои права на нее.

Я качаю головой.

Конечно, он не заявлял свои права на меня. Он просто показал мне, что он победил, в данном случае буквально. Ничего этого не произошло бы, если бы я не принял эти чертовы таблетки. Это было не более чем месть.

Вот и все, ничего больше. И никакие размышления и попытки найти более глубокий смысл этого не изменят.

— Ой, маленький Фефе остался один? — говорит знакомый голос за моей спиной.

— Ничего нового. — говорит кто-то другой, а затем издает хихиканье, которое действует на мои и без того измотанные нервы.

Медленно поворачиваюсь и вижу Натали и ее команду, толпящуюся за моей спиной.

Я окидываю ее и ее клонов взглядом, стараясь сохранять скучающее и незаинтересованное выражение лица. Они все как две капли воды похожи друг на друга, от неестественно блестящих волос до чрезмерного макияжа и высоченных каблуков. Судя по их одинаковым нарядам, они направляются на вечеринку или какое-то мероприятие.

— На что ты смотришь? — спрашивает Хейли, одна из клонов, глядя на меня так, как смотрят на мешок с собачьими экскрементами, найденным в шкафу.

Я еще раз пробегаю по ним взглядом, а затем слегка пожимаю плечами.

— Совершенно ни на что.

Они выглядят настолько обиженными, что мне хочется смеяться. Только Натали и ее команда могут злиться, что я не льщу им и не пускаю слюни, когда они только и делают, что унижают и оскорбляют меня.

Не секрет, что большинство девушек и немало парней в кампусе используют свои частные самолеты как Uber и еженедельно летают в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или куда-нибудь еще, чтобы сделать косметические процедуры, инъекции и все остальное, что нужно для поддержания того не совсем реального, но достаточно, чтобы сойти за реальное, внешнего вида, который есть у всех них.

Вся эта тщеславность не только дорого обходится, но и является самым простым способом разозлить их и задеть за живое. И я использую это при каждой возможности.

— Ты собираешься на вечеринку в том виде, в каком ты есть? — спрашиваю я, сохраняя легкий и спокойный тон. — Ты же знаешь, что большинство людей все-таки прикладывают хотя бы немного усилий, чтобы хорошо выглядеть, когда идут на такие вечеринки, правда? Никто на самом деле не приходит на в том виде, в каком он есть.

Все четыре девушки гневно смотрят на меня. Я точно знаю, что они потратили часы на подготовку, и даже малейшая критика испортит ей вечер, даже если она исходит от меня.

— Лучше будь осторожнее, когда так со мной разговариваешь, — говорит Натали, бросая на меня злобную усмешку, которая искажает ее черты и делает ее внешность такой же уродливой, как и ее внутренний мир. — Хочешь, я скажу Киллиану, что ты меня оскорбляешь? Как ты думаешь, чем это закончится?

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Мой сводный брат уже от нее отрекся, теперь, когда он знает, что она ему изменяет. Ее ждет большой сюрприз, когда он наконец с ней расстанется и она больше не сможет использовать его, чтобы добиться своего.

Я, блядь, не могу дождаться.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Я хочу знать, что ты ему наговорил.

— Кому? — Я смотрю то на нее, то на ее клонов.

— Киллиану, — практически выплевывает она.

— Киллиану?

— Не прикидывайся дурачком. — Она тычет меня в грудь, ее длинный ноготь в форме когтя впивается в меня через свитер.

— Ему не нужно притворяться дурачком, — говорит Жаклин, еще одна из клонов, хихикая. — Он всегда такой.

Остальные девушки хихикают, как будто услышали самую смешную шутку в мире.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Я не в настроении иметь дело с этой ерундой, и лучше уйти, пока я не потерял самообладание и не набросился на них.

— Эй. — Что-то твердое ударяет меня по затылку, достаточно сильно, чтобы наклонить мою голову вперед, но не настолько, чтобы я потерял сознание.

Чистая, неразбавленная ярость пронизывает меня, и мое зрение немного затуманивается, когда все мое тело напрягается.

— Не смей уходить от меня, — резко говорит Натали. — Кто ты, черт возьми, такой?

Медленно я поворачиваюсь к ним лицом.

— Не трогай меня.

Натали смеется и снова тычет меня в грудь.

— Или что? Что ты сделаешь?

— Продолжай испытывать меня и узнаешь, — предупреждаю я тихим голосом.

— Как будто я тебя боюсь, — презрительно говорит она.

— Отвали, черт возьми, сейчас же.

Она делает полшага ко мне.

— И что. — толчок. — Ты. — толчок. — Сделаешь. — толчок. — Что-то… Эй! — кричит она, когда я хватаю ее за запястье, чтобы остановить. — Отпусти, урод. Помогите! — визжит она. — Помогите!

Я отпускаю ее. Не потому, что она кричит как банши, а потому, что мне приходится прикладывать все силы, чтобы не вывернуть ей руку, пока не сломаю все кости, чтобы она дважды подумала, прежде чем снова поднять на меня руку.

— Ты покойник, — шипит она, прижимая запястье к груди. — Киллиан убьет тебя за то, что ты до меня дотронулся.

На этот раз я не сдерживаю смеха.

— Продолжай так думать.

— Я не знаю, кем ты себя возомнил…

— Заткнись, блядь, — перебиваю я ее. — Я знаю, ты думаешь, что ты особенная, потому что Киллиан покупает тебе всякую хрень, позволяет тебе бегать, где хочешь, и использовать его имя, чтобы добиться своего, но для него ты не более чем карманная вагина. — Я выпрямляюсь во весь рост, давая ей понять, что я о ней думаю, и не скрывая своих эмоций, как обычно. — Ты не особенная и никогда не будешь особенной. Неважно, сколько работы ты выполняешь, для скольких парней раздвигаешь ноги или сколько дизайнерских сумок собираешь. Ты никогда не будешь больше, чем то, чем ты есть сейчас. И знаешь, что это такое?

Она смотрит на меня с открытым ртом, ее глаза широко раскрыты, а рот открывается и закрывается, как у ошеломленной рыбы.

— Ничто. Абсолютно ничто. — Я ухмыляюсь ей в ответ. — А теперь убирайся от меня, пока не узнала, что будет, если ты меня действительно разозлишь.

Я почти ожидаю, что меня снова ударят по затылку или толкнут, когда я поворачиваюсь и ухожу в противоположном направлении. К счастью, Натали и ее клоны либо слишком ошеломлены, чтобы что-то сделать, либо слишком напуганы.

Надеюсь, что это второе.

Все еще дрожа от остатков адреналина и гнева после встречи, я сворачиваю налево и бегу по узкой тропинке, ведущей к группе хозяйственных построек возле лесистой части кампуса. Не многие студенты забредают сюда, если не происходит какое-то событие. Здесь мне не придется больше беспокоиться о новых столкновениях.

Я как раз подхожу к одной из главных дорог, соединяющих эту зону с остальной частью кампуса, когда звонит мой телефон.

Инстинктивно я останавливаюсь, как только дохожу до обочины, и вытаскиваю телефон из кармана. Это не только не та мелодия, которую я использую, но я точно знаю, что раньше поставил телефон на беззвучный режим. Что за черт?

Визг шин и яркий свет фар отвлекают мое внимание от телефона. Мимо меня проносится машина, едущая так быстро, что я чувствую поток воздуха, когда она исчезает вдали.

Мой мозг на секунду не может понять, что только что произошло, и я медленно смотрю на свой телефон. Вместо номера телефона или имени на экране видна строка нулей.

Звонок прекращается, и на месте цифр появляется текст.

Он все еще там.

Я моргаю, глядя на телефон, когда сообщение исчезает и появляется другое.

Будь осторожен.

Сообщение исчезает, и экран гаснет.

Что за черт?

Я снова включаю экран и проверяю журнал звонков. Звонка там нет. Никаких записей о нем. Я закрываю журнал звонков и проверяю сообщения. Ничего. И я был прав, телефон все еще в бесшумном режиме.

Озадаченный, я смотрю на дорогу, затем снова на телефон.

Я знаю, что он звонил, и я знаю, что эти сообщения были там. Возможно, я переживаю небольшой экзистенциальный кризис, связанный с моей новой любовью к тому, чтобы мой сводный брат командовал мной и унижал меня, но я не сумасшедший.

Я знаю, что я видел, но кто, черт возьми, это сделал? И почему они пытаются мне помочь?

Та машина ждала, пока я перейду дорогу, и единственная причина, по которой они промахнулись, — это то, что я остановился, чтобы проверить звонок. Они предупредили меня, что я все еще в опасности, но почему?

Только хакер мог обойти систему безопасности на телефоне, но был ли это тот же самый, кто подделал камеры видеонаблюдения? Киллиан не рассказал мне много о том, что они нашли, и даже о том, продолжают ли они расследование того, что произошло в бассейне, но он сказал, что человек, который напал на меня, вероятно, нанял хакера, чтобы замести следы, и что в остальном они не имеют к этому никакого отношения.

Это их способ искупить свою вину за участие в заговоре с целью убийства? Было бы хорошо, если бы они проявили совесть до того, как помогли кому-то убить меня, а не после, но, наверное, беднякам не приходится выбирать.

Как бы мне ни хотелось вернуться в свою комнату и столкнуться с реальностью, что мне придется когда-нибудь ложиться спать, я прячу телефон и бегу обратно по тропинке.

Тот, кто пытался меня убить, все еще где-то там, и я не собираюсь облегчать ему задачу, оставаясь здесь.

Я не стараюсь быть тихим, когда открываю дверь своей комнаты, но это не имеет значения, потому что верхние светильники все еще включены.

Феликс лежит на кровати в серых спортивных штанах, на груди у него лежит раскрытая книга в мягкой обложке.

— Читать легче, если смотреть на слова, а не пытаться впитать их осмосом, — говорю я, просто чтобы поиздеваться.

— Вижу, кто-то в своем обычном веселом настроении. — Он кладет книгу на кровать рядом с собой и смотрит, как я пересекаю комнату к своей стороне.

— Я бы был таким, если бы мне не пришлось всю ночь выслушивать, как кто-то звонит мне по телефону и жалуется, что ты с ней плохо обошелся. — Я снимаю свитер и бросаю его на стол.

Он хихикает.

— Нет, не был бы. Ты бы все равно был козлом, даже если бы провел отличную ночь.

— Да, наверное, — признаю я. — Хочешь рассказать мне, что произошло и почему мне пришлось всю ночь выслушивать эту чушь? — Я подключаю телефон к зарядному устройству и бросаю его на прикроватный столик.

— Что она сказала, что произошло? — Он садится и скрещивает ноги.

— Судя по семнадцати SMS, девяти голосовым сообщениям, трем голосовым почтам и двум личным сообщениям с просьбой проверить SMS и голосовые почты, ты чудовище, — говорю я ему, снимая рубашку и расстегивая брюки.

— Правда? — Он пробегает взглядом по моему телу, в его глазах читается восхищение. — Что я сделал?

— Ты загнал ее и ее подруг в угол, угрожал им, а потом напал на нее, и она смогла убежать только потому, что закричала, а ты сбежал.

Он фыркает от смеха.

— Правда? Это она придумала?

— Ага. — Я спускаю штаны с бедер.

Глаза Феликса следят за ними, когда они скользят по моим бедрам.

— Так что же на самом деле произошло? — спрашиваю я, медленно снимая штаны с ног.

В его глазах явно мелькает вспышка гнева, и я не тороплюсь снимать брюки.

— Она загнала меня в угол, когда я ходил по улице, и набросилась на меня. Я попытался уйти, а она ударила меня по затылку, когда я отвернулся.

— Правда?

Он кивает.

— Я сказал ей, чтобы она отвалила, а она решила, что будет хорошей идеей ткнуть меня в грудь, после того как я велел ей прекратить. Я схватил ее за запястье, чтобы она прекратила, сказал ей несколько жестких правд, а потом ушел. — Он откидывается на руки и ухмыляется мне вызывающе. — Так ты убьешь меня за то, что я осмелился прикоснуться к твоей девушке? — Он игриво приподнимает одну бровь. — Она обещала, что ты заставишь меня за это заплатить.

На этот раз смеюсь я.

— У меня есть много способов поставить тебя на место, которые не имеют ничего общего с убийством или нанесением тебе вреда. — Я бросаю ему непристойную улыбку. — По крайней мере, не слишком много.

Он облизывает нижнюю губу языком. Мой член пульсирует, когда я вспоминаю, каково было чувствовать этот язык на себе.

Сегодня, между нами, странная энергия, и она выходит за рамки легкомысленных шуток или отсутствия взаимных колкостей. Есть какое-то новое чувство комфорта и близости, и я не знаю, как к этому относиться.

Щеки Феликса порозовели, и я отрываю от него взгляд. Не говоря ни слова, я иду в ванную, чтобы выполнить свою вечернюю рутину, чтобы не забраться в постель Феликса и снова трахнуть его в рот.

Когда я заканчиваю, он все еще не спит, но выключил верхний свет и теперь сидит, прислонившись к изголовью кровати, подтянув колени к груди и глядя в окно.

— Ты будешь что-нибудь принимать сегодня вечером? — спрашиваю я, ложась в постель.

Он не отрывает взгляда от окна.

— Нет.

— Мне нужно беспокоиться, что ты все равно это сделаешь и снова окажешься в моей постели?

— Нет, — повторяет он, не отрывая взгляда от окна.

Я выключаю лампу у кровати и устраиваюсь на подушке.

Через мгновение гаснет свет у Феликса, и комната погружается в темноту.

Я закрываю глаза и пытаюсь заставить свой член успокоиться. Как бы мне ни хотелось трахнуть своего сводного брата и снова довести нас обоих до оргазма, сейчас неподходящее время.

Надо заставить его подождать между играми, иначе я могу оказаться тем, кто в итоге проиграет.

Я просыпаюсь от криков, которые вырывают меня из сна.

— Что за… — Я сажусь, одной рукой ища нож, пока до меня доходит, что крики доносятся со стороны Феликса.

Они громкие и полные ужаса, даже хуже тех, что я слышал прошлой ночью. Что, черт возьми, ему снится, что он так кричит?

— Феликс? — кричу я, голос мой хриплый от сна.

Его крик прерывается задушенным рыданием, за которым следует душераздирающий вопль, настолько полный муки, что у меня сжимается грудь.

Я только сбрасываю с себя одеяло, как он вскакивает, задыхаясь и давясь, и хватается руками за горло.

— Феликс?

— Прости! — кричит он и отрывает руки от шеи. — Прости.

— Ты в порядке? — глупо спрашиваю я. Очевидно, что он не в порядке, но что еще я могу сказать?

— Нормально. — Он ложится обратно. — Нормально, — повторяет он, звуча совсем не нормально. — Извини, спи дальше.

Я ложусь обратно, но не закрываю глаза. Вместо этого я выравниваю дыхание и жду, что он сделает.

Он не двигается почти пять минут, потом я слышу шуршание простыней, когда он встает с кровати, и тихие шаги, когда он идет к своему столу.

Стараясь быть как можно тише, я выскальзываю из постели.

Феликс стоит перед книжным шкафом, а на столе лежит раскрытая книга с вырезанной серединой. Я наблюдаю, как он вытаскивает из нее бутылочку и поднимает ее на свет.

Я нашел его тайник после того, как он сегодня вышел из комнаты, и пересчитал его таблетки. У него довольно большая коллекция снотворных, антидепрессантов и обезболивающих, но я думаю, что он ищет свой Амбиен.

Он так увлечен поиском, что либо не слышит, как я подхожу, либо игнорирует меня.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него и жду, чтобы посмотреть, что он будет делать.

Он кладет бутылку обратно в книгу и достает другую. Он прищуривается, глядя на этикетку, а затем громко вздыхает, как будто с облегчением.

— Тебе это не нужно.

Он вздрагивает.

— Нет, нужно.

— Нет, не нужно. — Я подхожу к нему поближе.

— Нет, нужно, — повторяет он. — Без них я не могу спать.

— Можешь.

Он качает головой и сжимает бутылку так сильно, что пластик скрипит о его кожу.

— Нет, не могу. Больше не могу.

— Тебе они не нужны.

Он поднимает свои большие, влажные глаза на меня, и у меня сжимается желудок. Боже, он выглядит таким молодым и таким чертовски разбитым.

— Убери их и ложись в постель.

Он смотрит то на меня, то на свою кровать, но не двигается.

Пытаясь изменить тактику, я протягиваю руку.

Он смотрит на нее несколько секунд, затем снова на меня и кусает нижнюю губу.

— Дай их мне.

Он сглатывает, его горло мягко поднимается и опускается в лунном свете, затем медленно протягивает мне бутылку.

— Ложись в постель.

Он снова смотрит то на меня, то на свою кровать, затем тяжело пересекает комнату, опустив голову, как будто идет на казнь, и забирается под одеяло.

Я чувствую его взгляд на себе, когда убираю бутылку и книгу.

Безмолвно я пересекаю небольшое пространство до его кровати и откидываю простыню.

— Подвинься.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, скользя по кровати.

— Ни один из нас не сможет уснуть, если ты будешь просыпаться всю ночь. — Я ложусь и накрываюсь одеялом. — Это сработало, когда ты был под кайфом. Может, поможет и сейчас.

Он переворачивается на бок и изучает меня. Свет достаточно яркий, чтобы я мог разглядеть его черты лица, но все еще слишком темный, чтобы по-настоящему прочитать его выражение.

— Спасибо, — говорит он, и его голос слегка дрожит.

— Ты можешь снова заснуть?

— Да.

Он переворачивается, поворачиваясь ко мне спиной. Я устраиваюсь поудобнее и закрываю глаза.

Я чувствую, как Феликс ворочается на матрасе, потом он замирает и, кажется, успокаивается. Вскоре его дыхание выравнивается, и когда я уверен, что он заснул, я позволяю себе расслабиться настолько, чтобы тоже заснуть.

Я просыпаюсь во второй раз и открываю глаза, моргая в темной комнате, пытаясь понять, что меня разбудило. Плач. С другой стороны кровати доносится тихий плач.

Не задумываясь о том, что я делаю, я переворачиваюсь и прижимаюсь к нему сзади. Феликс сразу же прижимается ко мне, и я обнимаю его за талию. Он хватает мою руку и крепко держит ее, как будто хочет убедиться, что я не отпущу его.

Я притягиваю его ближе и прижимаю к себе. Он становится безвольным в моих объятиях, и я крепко держу его, пока он выплакивает все, что его мучает.

Ни один из нас не произносит ни слова, даже когда он наконец перестает плакать и умолкает. Я жду, пока не буду уверен, что он заснул, а потом закрываю глаза.

Я не планировал сегодня укладывать своего трезвого сводного брата спать, но ладно. Надеюсь, это сработает, и я смогу немного поспать.

— Когда тот, кого ты знаешь, вернется домой? — Иден бросает взгляд на дверь моей комнаты.

Мы оба лежим на моей кровати, окруженные беспорядком из книг, бумаг и устройств, пока учимся.

— Понятия не имею. — Я поднимаю глаза от тетради, в которую что-то записываю. — Он не любит делиться со мной информацией о своих приходах и уходах.

— Хотелось бы, чтобы в Белмонте не было столько глупых правил. — Она грызет конец ручки и болтает ногами в воздухе. — Тогда мы могли бы просто учиться в моей комнате и не беспокоиться о том, что в любой момент в дверь ворвется нечестивая троица.

— Я думал, это Джордан, Аксель и Нико? — спрашиваю я с улыбкой.

— О, это они, — уверяет она меня. — Но Киллиан и близнецы почти такие же плохие. — Она понижает голос и оглядывается, как будто ожидает, что один из них выскочит из-за мебели и застукает нас за сплетнями. — Я подслушала кое-что интересное о выборах руководства в этом году.

— Как ты об этом узнала? — спрашиваю я. — Я живу здесь, а ничего не слышал.

— Я подслушала, как Дэниел разговаривал об этом по телефону, когда я была дома в последний раз, — говорит она, имея в виду своего отчима. — Это не общеизвестная информация. — Она снова быстро оглядывается на дверь. — На самом деле, я почти уверена, что больше никто об этом не знает.

— Что? — спрашиваю я.

— В следующем году выборы не будут проводиться.

— Не будут? — я понижаю голос. Говорить о делах братства в Гамильтон-Хаус, когда я не являюсь его членом, кажется неправильным, как будто я нарушаю правила или что-то в этом роде.

— Нет. Они изменили устав, так что теперь нынешние лидеры выбирают новых, а выборы проводятся только на должности в доме.

Я откладываю ручку, чтобы выслушать всю информацию.

— Когда они это сделали?

— Летом. По-видимому, это было большое событие, потому что они изменили устав впервые с момента основания братства.

— Ты знаешь, почему они это сделали?

Она кивает.

— Я не знаю всех подробностей, но они обнаружили, что один из лидеров несколько лет назад продавал информацию о членах клуба Кингам. И не просто сплетни, а информацию о бизнесе и семьях людей и тому подобное.

— Ты знаешь, кто это был?

Она качает головой.

— Он не сказал, но я предполагаю, что это кто-то из последних лет.

— Да, наверное.

Она бросает мне заговорщицкую улыбку.

— Я также подслушала, как Джордан и ребята обсуждали, кого они выберут в качестве своих преемников. Хочешь знать, кто это?

— Да, расскажи.

— Киллиан, близнецы и Ксавьер.

— Они об этом знают?

Она качает головой.

— Киллиан будет невыносим, когда узнает об этом. Можешь себе представить его с такой властью?

— Честно говоря, я больше всего беспокоюсь за близнецов. Киллиан пугает, но они ужасают.

— Они могут быть такими, — соглашаюсь я.

— Кстати, о невыносимых придурках, как поживает твой злобный сводный брат?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно.

— Я имею в виду, как у него дела в последнее время? Ты не упоминал о нем в последнюю неделю.

Моя шея неприятно нагревается под свитером.

— Нормально.

— Нормально? — Она бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Да.

— Это все, что я получаю после почти недели молчания?

— Нечего рассказывать, — уклончиво отвечаю я. — Он нечасто бывал на этой неделе.

Мне неловко, что я ей лгу, но я ни за что не могу сказать ей, что Киллиан позволяет мне использовать его как человеческого плюшевого мишку по ночам, чтобы я мог спать. Я до сих пор не рассказал ей о том, что мы вместе кончаем, и я даже не понимаю, что происходит и почему все это происходит.

— Он смог что-нибудь узнать о том звонке и сообщениях, которые ты получил? Я ничего не знаю о компьютерах и хакинге, но мне кажется, Джейс должен быть в состоянии это выяснить.

— Наверное, смог бы. Если бы я им об этом рассказал.

— Как ты мог не рассказать им?

— Это не так уж и важно.

— Не так уж важно? — выпаливает она. — Кто-то пытался сбить тебя и убить.

Дверь в мою комнату распахивается на середине предложения, и Киллиан с близнецами входят как раз в тот момент, когда Иден заканчивает.

— Что ты сказал? — спрашивает Джейс, входя в комнату за Киллианом. — Кто-то снова пытался тебя убить?

— Когда? — Киллиан подходит к моей кровати, как хищник, выслеживающий добычу.

Я сажусь. Что-то в том, что я лежу на животе, а он нависает надо мной, заставляет меня чувствовать себя странно.

— Пора идти, дорогая, — говорит Джейс Иден, которая уже собирает свои книги и бумаги. — Как бы мне ни нравился вид, я не хочу рисковать гневом твоего сводного брата, если он узнает, что мы были здесь с тобой.

— Вид? — Она бросает на меня взгляд, ее щеки покрываются румянцем.

Я указываю на то место, где ее юбка задралась и обнажила большую часть бедра. Все важное по-прежнему прикрыто, но Иден краснеет еще сильнее и резко опускает юбку.

Джекс улыбается и подмигивает ей, и я тихонько беспокоюсь, что она покраснеет до фиолетового цвета.

Близнецы, возможно, два самых ненормальных человека, которых я когда-либо встречал, но они также двое из самых красивых. Это одна из вещей, которая делает их такими опасными. Никто не подозревает, что эти красивые богатые мальчики, которые могут очаровать любого, на самом деле имеют на счету количество жертв, которое не имеет ничего общего с количеством людей, с которыми они спали.

Иден быстро собирает свои вещи и выбегает из комнаты.

— Говори. Сейчас же. — Киллиан скрещивает руки. Его взгляд интенсивный, и я сдерживаю желание заерзать.

— Это не имеет большого значения, — повторяю я.

— Да, я думаю, мы сами это решим. — Джейс вытаскивает свой нож-бабочку и открывает его.

Я знаю близнецов так же долго, как и Киллиана, поэтому даже не вздрагиваю, когда он крутит нож между пальцами, и металл мелькает в тумане. Ножи для Джейса — как спиннеры. Пока он движется и не держит его неподвижно, нет повода для беспокойства.

— Говори, — говорит Киллиан.

— Это произошло после того, как Натали и ее подружки устроили мне засаду.

— В прошлую субботу? — спрашивает Джекс.

Я киваю.

В глазах Киллиана мелькает что-то, но я не успеваю разобрать, что именно, как это исчезает.

— Я направлялся к лесу и как раз собирался пересечь старую подъездную дорогу…

— Где на дороге? — перебивает Джекс.

— Прямо в конце, где она соединяется с тропой, ближайшей к тупику.

— А что потом? — спрашивает Киллиан.

— Мне позвонили, и я остановился, чтобы ответить. Через секунду мимо меня пролетела машина…

— Какая машина? — спрашивает Джейс. — Цвет, марка, модель, номерной знак. Детали будут полезны.

— Черная или, может быть, темно-синяя. И это был какой-то седан.

— И это все? — спрашивает Джекс. — Это все, что ты можешь нам сказать? Она была черная или, может быть, синяя и имела форму автомобиля?

— Я был немного отвлечен тем, что меня чуть не сбили, чтобы переключиться в режим шпиона.

— Ты был бы отвратительным шпионом, — Джейс закрывая свой нож. — Хотя ты, наверное, отлично бы справился с пытками водой, поскольку ты пловец.

— Связи, которые устанавливает твой мозг, столь же интересны, сколь и пугающи. Ты это понимаешь, да? — Я бросаю на него многозначительный взгляд.

Он убирает нож и достает пачку жевательной резинки.

— Да. Представь, каково это — жить с этим. — Он вынимает кусочек и бросает его в рот. — Хм? — Он протягивает мне пачку.

За все годы, что я с ними общаюсь, Джейс ни разу не предложил мне жевательную резинку. На самом деле, он обычно специально смотрит на меня, когда жует, как будто хочет, чтобы я видел, что у него есть жевательная резинка, а я не могу ее получить.

Я медленно качаю головой.

Он сует пачку в карман и надувает пузырь.

— Ты еще что-нибудь помнишь? — спрашивает Киллиан, возвращая разговор к моему почти несуществующему прошлому.

— Нет, ничего о машине. — Я кусаю уголок губы.

— Что ты мне не рассказываешь? — спрашивает он низким, немного гулким голосом.

— Звонок, который я получил, тот, который заставил меня остановиться. Это был не обычный звонок.

— Расскажи подробнее.

— Я не знаю, от кого он был, но после того, как машина проехала, они повесили трубку, и я получил два сообщения.

— СМС? — спрашивает Джейс.

— Нет, как сообщения. Они появились на экране телефона после того, как номер исчез.

— Телефон, сейчас же. — Джейс протягивает руку.

Я отдаю ему телефон.

— Что в них было? — спрашивает Киллиан.

— В первом говорилось, что он все еще там, а во втором — будь осторожен.

— Боже мой. И ты не подумал мне об этом сказать? — требует Киллиан.

— Это неважно.

— Это важно, и ты знаешь, что это важно, — говорит Джекс. — Ты не глупый, но в этом случае ведешь себя как идиот, потому что не хочешь, чтобы это было правдой.

— Да, — выдавливаю я. — Возможно.

— Есть что-нибудь? — спрашивает Киллиан Джейса.

Он продолжает смотреть в телефон.

— Пока нет. Ты хотя бы номер помнишь?

— Это была целая строка нулей.

Он резко поднимает глаза.

— Сколько нулей?

Я вспоминаю и считаю их в уме.

— Я почти уверен, что их было четырнадцать.

Его лицо становится серьезным, как будто это что-то значит для него.

— Ты думаешь, это хакер? — спрашиваю я. — Тот, кто подделал видеозапись у бассейна?

— Скорее всего. — Он снова смотрит на мой телефон и нажимает на экран, продолжая то, что делал. — Только человек с такими навыками мог обойти систему безопасности. К позаботился о том, чтобы ты получил лучшее, что у нас есть. Обычный хакер не смог бы этого сделать.

Я бросаю взгляд на Киллиана. Его взгляд настолько интенсивный, настолько мрачный, что я вынужден отвести глаза.

— Я заберу это. — Джейс сует мой телефон в карман.

— В следующий раз, если что-то подобное произойдет, сразу же сообщи мне, — говорит Киллиан низким голосом. — О чем бы то ни было. Понятно?

Мою грудь защемило от жара и возбуждения не только от его тона, но и от того, как он на меня смотрит. Его взгляд такой интенсивный, такой сосредоточенный, и, черт возьми, мне это нравится.

Не доверяя своему голосу, я киваю.

Джекс смотрит на нас, затем переводит взгляд на брата. Они смотрят друг на друга несколько секунд, как будто их умы соединились.

До того, как я встретил близнецов, я никогда не верил в интуицию близнецов или что-то в этом роде, но иногда я задаюсь вопросом, насколько Джейс и Джекс на самом деле связаны между собой. Я видел, как они ведут целые разговоры, не произнося ни слова и даже не меняя выражения лица так же, как они делают это сейчас.

Я не имею понятия, что они только что решили и почему, но они прерывают зрительный контакт, и Джекс слегка хлопает Киллиана по плечу.

Киллиан кивает ему. Близнецы разворачиваются и выходят из комнаты, двигаясь в идеальном тандеме.

— Это не страшно и ничего такого, — бормочу я, когда за ними закрывается дверь.

Киллиан ничего не говорит, и теперь, когда наша аудитория ушла, я ерзаю под его пристальным взглядом.

— Почему ты мне не сказал? — спрашивает он опасно низким голосом.

— Я не думал, что это имеет какое-то значение. — Я бегаю глазами по комнате, стараясь избежать его пристального взгляда.

— Лжец. — Он делает шаг ближе к кровати. — Теперь ты собираешься сказать мне правду или будешь продолжать придумывать оправдания?

Нервная энергия присоединяется к волнению, бурлящему во мне, и я провожу рукой по волосам, по-прежнему избегая его взгляда.

— Я не придумываю оправданий.

— Правда? — Он скрещивает руки, и я не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть, как плотная ткань его футболки облегает его бицепсы и подчеркивает мускулатуру.

Я отрываю взгляд от его рук.

— Потому что либо ты хочешь, чтобы этот парень тебя убил, либо ты хочешь меня разозлить, чтобы я снова тебя наказал.

Его выражение лица жесткое и злое, но в его глазах горит огонь, который зажигает меня изнутри, вынося на поверхность все эмоции и чувства, которые я подавлял, гигантской волной.

Я спрыгиваю с кровати и втискиваюсь между ней и ним. Мы стоим лицом к лицу, и все мое тело словно заряжено электричеством.

— Ты ошибаешься.

— Я так не думаю. — Он наклоняется и прижимается губами к моему уху. Его щека так близко, что я чувствую тепло, исходящее от его кожи. Ароматы сандалового дерева, черного перца и мускуса окутывают меня, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вдохнуть их полной грудью.

Это не его обычный одеколон, полный темных, землистых тонов с нотками кожи и кардамона. Это его настоящий запах, тот, который окружает меня ночью, и вместе с волной спокойствия меня охватывает прилив возбуждения, настолько сильный, что что-то глубоко внутри меня пульсирует от желания.

Киллиан тихо смеется. Его теплое дыхание щекочет мое ухо, и я не могу скрыть дрожь, пробегающую по моему позвоночнику, и мурашки, покрывающие мою шею.

— Скажи мне, что ты не думаешь о том, как сильно ты хочешь отсосать мой член. Как сильно тебе нравилось стоять на коленях передо мной. — говорит он хриплым голосом, который бьет меня прямо в грудь.

Я должен оттолкнуть его и положить конец этому, пока все не вышло из-под контроля, но я не могу. Я хочу его, и я устал притворяться, что это не так.

— Скажи мне, что тебе не нравилось, когда я смотрел на тебя, пока ты кончал для меня. Что тебе не нравилось, когда я кончал на тебя.

Я открываю рот в беззвучном вздохе, когда он проводит кончиком языка по мочке моего уха. В глубине моего тела взрывается покалывание, и из моих губ вырывается смущенный стон.

— Правильно. — Он кусает мое ухо, прикусывая мочку так сильно, что я вскрикиваю от неожиданной боли. — Ты не можешь.

— А что, если бы я мог? — Я толкаю бедра вперед и прижимаю наши твердые члены друг к другу. — Это не ложь, старший брат. Тебе это понравилось так же, как и мне.

Из его горла вырывается низкое рычание. Он так близко, что наши груди соприкасаются, и я трусь своим членом о его.

Он хватает меня за задницу, прижимая так крепко, что наши тела полностью соприкасаются.

— Вот так, котенок. Покажи старшему брату, чего ты хочешь, — говорит он, его губы все еще у моего уха.

— Я тебя ненавижу, — ворчу я, закрывая глаза, когда меня пронизывает очередная волна возбуждения.

— Нет, ты не ненавидишь. — Он снова кусает мое ухо. — Ты ненавидишь то, что хочешь меня.

Он прав, но это не значит, что я собираюсь дать ему удовлетворение, признав это.

— Ты ненавидишь то, что я единственный человек, который заставляет тебя чувствовать себя так, — продолжает он. Его свободная рука сжимает мою другую ягодицу, удерживая меня на месте. — Но ты не ненавидишь меня.

— Продолжай издеваться надо мной, и это изменится, — ворчу я.

Он поднимает одну руку с моей попки на нижнюю часть спины, затем кончиками пальцев скользит под пояс моих штанов и дразнит верхнюю часть моей складки.

— Ты этого хочешь.

Я ничего не говорю.

— Ты помнишь, что означает молчание, верно, младший брат?

— Да, — шепчу я и отпускаю последние остатки внутреннего смятения.

Он прав во всем. Я ничего не понимаю, но я больше не сопротивляюсь.

— Да, ты понимаешь.

Я задыхаюсь, когда он снова кусает мое ухо, и эти маленькие укусы пронзают меня волнами удовольствия, заставляя мой член пульсировать против его.

— Покажи мне, чего ты хочешь.

Я замираю. Что он имеет в виду?

— Давай, младший брат. — Он выпрямляется, чтобы снова смотреть на меня сверху вниз. — Ты же знаешь, что хочешь этого.

Он может быть всего на несколько сантиметров выше меня, но кажется гораздо больше. Дело даже не в его широких плечах или в том, что он весит на двадцать с лишним килограммов больше меня; его присутствие заставляет меня чувствовать себя маленьким. И черт возьми, мне это нравится.

Я осторожно покачиваю бедрами и прижимаюсь своим членом к его.

В его глазах вспыхивает жар и что-то темное, почти первобытное. Я делаю это снова.

Он так твердо прижимается ко мне, такой большой и горячий, и у меня слюнки текут при воспоминании о том, как его толщина растягивает мои губы, а его длина проникает в мое горло.

Я хочу снова почувствовать его вкус.

Не отрывая от него взгляда, я опускаюсь на колени.

Мне немного тесно, и моя спина прижимается к матрасу, но удивленный взгляд, который мелькает на лице Киллиана, прежде чем растаять в чистом желании, прогоняет последние остатки моего волнения.

Все это не имеет смысла, и я, вероятно, потом буду себя за это ненавидеть, но к черту. Я хочу этого, и, что еще важнее, он тоже.

Киллиан смотрит на меня горящими глазами, пока я прижимаюсь щекой к выпуклости на его джинсах и нюхаю ее. Я не пытаюсь сдержать стон, который поднимается из моей груди, когда я вдыхаю его запах.

Он пахнет так чертовски хорошо, как мыло, кожа и его естественный запах. Вместо того, чтобы задаваться вопросом, почему мне это так нравится, я покрываю его нежными поцелуями по всей длине, наслаждаясь легким трением джинсовой ткани о мои губы.

— Вот так, — подбадривает он, не отрывая от меня взгляда ни на секунду. — Покажи мне, как сильно ты хочешь снова отсосать мой член.

Мои щеки горят, но не от смущения. Он и так знает, что мне это нравится; нет смысла притворяться.

Я намеренно прижимаю плоскую часть языка к его члену и лижу его через джинсы.

Его мягкое, дрожащее дыхание — как музыка для моих ушей, и я повторяю это снова.

— Сложи руки за спиной.

Я немедленно подчиняюсь и сжимаю руки.

— Ты этого хочешь?

Я облизываю губы.

Он снова издает это слишком сексуальное рычание и расстегивает свои джинсы. Я жадно наблюдаю, как он вытаскивает свой член. Он большой, твердый и уже покрыт предъэякулятом.

Я хочу наклониться вперед и проглотить его, пока он не нажмет на мое горло и я не задохнусь, но я сдерживаюсь.

Киллиан издает небольшой одобрительный рык и делает несколько сильных движений.

Я приоткрываю губы. Не настолько, чтобы он мог засунуть между них свой член, но достаточно, чтобы показать, что я этого хочу.

Одной рукой он обхватывает мою голову сзади, а другой держится за основание. Я позволяю ему притянуть меня к себе, уже предвкушая, какое невероятное удовольствие я испытаю, когда наконец снова возьму его в рот.

— Тебе это нравится. — Он держит меня на месте и проводит головкой по моим губам, смазывая их своей смазкой. — Покажи мне, насколько.

Послушно я облизываю губы, не пытаясь скрыть стон, когда его вкус взрывается на моем языке.

— Вот так. — Он касается головкой члена моей нижней губы. — Высунь язык для меня.

Я подчиняюсь и высовываю язык, как будто расстилаю перед ним красный ковер.

Он трется своим членом о мой язык, смазывая его еще большим количеством предэкулятом. Все в этом моменте заставляет мою кровь закипать, но именно то, как он на меня смотрит, как все его внимание сосредоточено на мне и на том, что он со мной делает, заставляет меня задыхаться.

Без предупреждения он вставляет свой член в мой рот и не останавливается, пока не давит на мое горло.

Я кашляю и давлюсь, моя глотка спазматически сжимается вокруг него, пока мое тело инстинктивно сопротивляется вторжению.

Он не вытаскивает член, не двигается, наблюдая, как я борюсь, его темные глаза впитывают каждую деталь, как будто позже его будут проверять на запоминание.

Я должен бояться, но я не боюсь. Нехватка воздуха так же возбуждает, как и пугает, и я погружаюсь в это, позволяя хорошим ощущениям взять верх.

Киллиан резко вытаскивает его из моего рта. Я кашляю и давлюсь, но он едва дает мне сделать полный вдох, прежде чем снова вонзается в мой рот.

— Вот так, — говорит он хриплым голосом, а его глаза дикие. — Прими это. Прими всего меня.

Мне удается расслабить горло настолько, что я перестаю давиться, пока он качает бедрами и трахает мой рот. Он все еще держит мою голову на месте, и я стону, обхватив его член, пока он запутывает пальцы в моих волосах и сильно дергает их.

Я закрываю глаза, когда боль превращается в нечто удивительное и смешивается с удовольствием, которое уже нарастает во мне.

— Посмотри на меня, — хрипит он, снова резко дергая меня за волосы.

Я резко открываю глаза.

Я никогда не видел его таким. Даже в последний раз, когда я стоял перед ним на коленях. Его глаза дикие от желания, темные волосы растрепаны и падают на лоб, а дыхание вырывается резкими вздохами, идеально синхронизированными с каждым движением его бедер.

Щелчок открывающейся двери громко раздается в комнате, как и последующий визг.

Киллиан оглядывается через плечо, его бедра все еще двигаются, а член быстро скользит в мой рот и из него.

— Что за херня? — визжит женский голос.

— Убирайся, — спокойно говорит Киллиан.

— Кто это, черт возьми?

— Убирайся, — повторяет он, не сбиваясь с ритма. — И закрой за собой дверь.

Он ослабляет хватку на моих волосах и царапает ногтями по моей коже головы. Это движение кажется странно нежным — и одновременно фантастическим.

— Это парень? — визжит Натали.

— Конечно. А теперь убирайся, если не хочешь смотреть, как я кончаю ему в рот.

— Что? — кричит она.

Вместо ответа Киллиан снова смотрит на меня, и на его полных губах появляется ухмылка.

— Ты готов?

Я не могу ответить, даже кивнуть, потому что его член давит на мое горло, но по тому, как его ухмылка становится шире, я понимаю, что он знает, что я готов.

Я настолько ушел в себя, что мне плевать, осталась ли Натали в комнате или половина дома стоит в коридоре и смотрит на нас. Все, что меня волнует, — это заставить Киллиана кончить.

Его глаза плавятся, когда он проводит большим пальцем по моим губам. Я провожу языком по его стволу и глотаю его головку.

Его глаза слегка закатываются, и он издает долгий, протяжный стон, когда его тело напрягается. Затем он кончает, изливаясь в мое горло, а я глотаю все, что он мне дает.

Когда он вытаскивает свой член из моего рта, у меня кружится голова. Я почти ожидаю, что он оставит меня в таком состоянии, но он хватает меня под руки и бросает на кровать. Я приземляюсь на спину, и все мое тело покалывает от проявления силы.

— Сними штаны.

Я следую его указаниям, мои руки дрожат, когда я спускаю их до бедер.

— На колени.

Я подпрыгиваю, как один из тех боксерских мешков, которые качаются назад после удара.

— Повернись.

Я слишком рвусь выполнить его приказ, но я уже слишком далеко зашел, чтобы заботиться об этом.

Киллиан хватает меня за бедра и притягивает к себе. Я вскрикиваю от удивления, а потом снова вскрикиваю, когда он берет мой член в руку и начинает гладить его. Что-то теплое и толстое прижимается к моим ягодицам, и я сжимаюсь, когда понимаю, что это член Киллиана.

Он обнимает меня, и мой разум плывет от удовольствия, когда он полностью окружает меня.

— Ты кончишь для меня? — Он ускоряет движения и качает бедрами, проводя своим членом по моей складке.

Гребень его головки задевает мою дырочку, и толчок удовольствия, пронзивший меня, настолько силен, что у меня подкашиваются колени.

— Уверен, ты не остановишь меня, если я сейчас наклоню тебя и вставляю в тебя свой член.

Я сильнее прижимаюсь к нему и издаю постыдный громкий стон. Он прав, я бы не остановил его. Я бы позволил ему. Черт, я бы умолял его, если бы он мне сказал.

Он скользит рукой по моей груди, а затем обхватывает мою шею.

— Я знаю, что тебе нужно, — шепчет он мне на ухо, прижимая меня к себе. — Я знаю, что доставляет тебе удовольствие.

Мир вокруг меня становится размытым, и все мое тело покрывается мурашками. У меня кружится голова и темнеет в глазах, но все это смешивается, создавая самое невероятное удовольствие, которое я когда-либо испытывал.

— Ты будешь так сексуально выглядеть, принимая мой член, — рычит он, слегка поворачивая руку, чтобы погладить меня именно так, как я люблю. — Тебя когда-нибудь трахали?

— Нет, — выдавливаю я. Я настолько переполнен эмоциями, что мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как сильно я хочу кончить.

Член Киллиана снова твердый, и он покачивает бедрами в такт движениям руки. Головка его члена продолжает задевать мой анус, и я не могу сдержать стонов, чувствуя каждое движение глубоко в своем теле.

— Боже, ты такая шлюшка. — Он проводит языком по моему уху. — Так жаждешь этого, так что готов позволить мне делать с тобой все, что я хочу.

Комната начинает исчезать и появляться снова, и я чувствую, что теряю связь с реальностью, и не в хорошем смысле.

Киллиан либо чувствует это, либо просто обладает отличным чувством времени, и на несколько мгновений ослабляет давление на мое горло. Это небольшой перерыв дает мне возможность сосредоточиться, и я почти вздыхаю с облегчением, когда он снова нажимает.

— Уверен, ты позволил бы мне трахнуть тебя на глазах у всей школы, — шепчет он мне на ухо. — Ты позволил бы старшему брату наклонить тебя и трахнуть твою девственную попку на глазах у всей школы, если бы я захотел?

Я не отвечаю, в основном потому, что не могу, но также и потому, что не обязан. Сейчас я готов сделать практически все, что он захочет, и по какой-то идиотской причине идея того, что он действительно трахнет меня на глазах у зрителей, не отталкивает меня, как должно было бы быть.

Я что, любитель эксгибиционизма? Или эта идея возбуждает меня только потому, что ее высказывает Киллиан?

Он тихо смеется.

— Какая шлюшка. Ты готов кончить для меня?

Я издаю звук, который должен означать «да», но может означать что угодно. Я так хочу этого, я так готов. Мне нужно всего лишь немного больше.

Он сильнее давит на мои артерии, и в моем поле зрения взрываются звездочки. Я откидываю голову на его плечо, а он ласкает мой член, как будто читает мои мысли и точно знает, как я люблю, чтобы меня трогали.

Я толкаюсь назад, заставляя его член продолжать скользить по моему отверстию, пока он трахает мою складку. Давление на шею не дает мне думать, и мир вокруг меня приобретает туманный оттенок, поскольку каждое ощущение усиливается до такой степени, что я даже не могу определить, откуда исходит мое удовольствие.

— Кончи для меня, — хрипит он мне на ухо. — Кончи сейчас, Феликс.

Звук моего имени в этом голосе становится моим концом, и я кончаю в приступе удовольствия, обрызгивая простыни, пока он держит меня и гладит, продлевая мой оргазм, пока я не начинаю извиваться в его руках.

Он отпускает мой член и толкает меня на кровать.

Я падаю на руки и колени, мои руки дрожат, а в глазах появляется статическое изображение из-за внезапного притока насыщенной кислородом крови к мозгу. Эта часть доставляет мне почти такое же удовольствие, как и оргазм, и мне требуется секунда, чтобы осознать, что Киллиан все еще стоит за моей спиной.

Я оглядываюсь через плечо, мой разум и зрение затуманены. Я ожидаю увидеть, как он осуждает меня за то, как легко он меня разделал. Вместо этого он смотрит на мою задницу и дрочит свой член, как будто тот ему должен деньги.

Он поднимает глаза, чтобы встретиться со мной, и я вижу, как он переступает черту и кончает снова, разбрызгивая сперму по всей моей заднице.

Его горячий взгляд прикован к моему, и я не перестаю стонать от удовольствия, когда он проводит своим мягким членом по своей сперме и втирает ее в мою кожу.

— Не смывай, — приказывает он низким рычащим голосом. — Я хочу, чтобы ты ходил весь день с моей спермой на себе. — Он поднимает глаза и снова встречается со мной взглядом. — Так ты будешь точно помнить, кому принадлежит эта задница.

Не доверяя своему голосу, я киваю.

Он отступает назад и прячет себя.

Я встаю на колени и неуклюже подтягиваю штаны.

Я как раз застегиваю их, когда вспоминаю о нашей гостье и бросаю взгляд на дверь. Она закрыта, и Натали нигде не видно, но я не имею понятия, когда она ушла и сколько она видела.

Жар заливает мое лицо и грудь. Я должен быть унижен тем, что меня застали на коленях, особенно ею, но я не чувствую этого.

Это идиотская ситуация, но осознание того, что она видела, как Киллиан трахал мой рот, странным образом доставляет мне удовольствие. Точно так же, как и то, что он даже не остановился, а просто продолжал использовать меня.

Киллиан бросает взгляд на дверь, затем снова на меня.

Между нами воцаряется тишина. Я хочу что-то сказать, чтобы понять, о чем он думает, но ничего не приходит в голову.

Как именно спросить своего сводного брата, не жалеет ли он, что трахал твой рот, пока его изменяющая подруга сходила с ума у твоей двери?

— Я пойду схожу к близнецам и посмотрю, что с твоим телефоном. — Он проводит рукой по волосам, небрежно приглаживая пряди. — Но сначала мне нужно поговорить с одним человеком.

— Ты об этом беспокоишься?

Он фыркает от смеха.

— Нет, с чего бы мне беспокоиться?

— Она, наверное, сейчас всем об этом рассказывает.

Он пожимает плечами.

— И что?

— Тебе все равно?

— Да.

Мы стоим в тишине еще несколько секунд.

Я всегда знал, что Киллиану плевать на то, что о нем думают люди. Неудивительно, что ему все равно, если в школе узнают, что он заигрывал с парнем.

Уголок его рта поднимается в легкой улыбке.

— Хороший разговор.

Не говоря ни слова, он разворачивается на каблуках и направляется к двери.

Я все еще стою на коленях на кровати, когда дверь за ним закрывается, оставляя меня одного в комнате.

Я не удивлен, когда Натали выбегает из комнаты Уильяма в дизайнерской одежде и с блестящими волосами в тот момент, когда я вхожу в холл.

— Что за черт? — кричит она и машет рукой у моей двери, как будто пытается посадить самолет на взлетно-посадочную полосу. — Как ты мог так со мной поступить?

Я бросаю взгляд на Уильяма, а затем снова на нее.

— Есть какая-то проблема?

— Проблема? — кричит она.

Открывается несколько дверей, и несколько парней выглядывают, пытаясь найти источник драмы.

— Внутрь, — указываю я на комнату Уильяма. — Сейчас же.

Она открывает рот, готовая обрушить на меня потоки ругательств.

Я хватаю ее за руку и тяну в комнату Уильяма.

— Отвали, — говорю я ему, когда он пытается последовать за нами, и закрываю дверь перед его носом.

— Как ты мог так со мной поступить? — Она снимает сумку с плеча и бьет меня ею по груди.

— Сделай это еще раз, — говорю я, и мой голос звучит смертельно спокойно по сравнению с ее истерикой. — И посмотри, что будет.

— Ты серьезно угрожаешь мне после всего этого? — возмущенно выпаливает она. — Ты мне изменил.

— Нет, не изменял.

— Как, блядь, ты называешь то, что ты засунул свой член в рот какому-то парню?

— Немного развлечься днем.

Ее глаза наполняются слезами, а нижняя губа дрожит.

— На меня это не действует, детка, — говорю я, стараясь как можно больше вложить насмешливости в это слово. — Тем более что ты изменила первая. Я просто отвечаю тебе той же монетой.

Ее слезы исчезают, и я наблюдаю, как ее выражение лица меняется от шокированного к сбитому с толку, к испуганному, прежде чем окончательно застыть в притворной невинности. — Что ты имеешь в виду? Я ничего не делала.

— Ты уверена?

Она качает головой, но быстро переключается на кивок, как будто не уверена, что из этих двух жестов означает ее невиновность.

— Я была тебе верна.

Я поднимаю одну бровь.

— Да! — настаивает она.

— Настолько верна, что трахалась с Уильямом за моей спиной? — спокойно спрашиваю я.

Ее лицо бледнеет под слоями макияжа.

— Да, я знаю все о ваших встречах в библиотеке. — Я оглядываю комнату Уильяма и замираю, увидев его не застеленную кровать. — Сколько раз ты трахалась с ним на этой кровати? — Я указываю на нее подбородком. — Тебе нравилось, что я был прямо через коридор, когда ты была с ним?

— Я… я… — заикается она.

— Что? — спрашиваю я, уже устав от всей этой ситуации. — Ты не хотела меня обманывать? Дай угадаю, это просто случилось, и ты упала на его член?

— А чего ты ожидал? — вырывается у нее. — Ты игнорировал меня неделями. Конечно, я найду кого-то, кто будет хорошо ко мне относиться, раз ты был так занят, вставляя свой член в какого-то случайного парня, чтобы обратить на меня внимание. — Ее лицо искажается от отвращения.

— Продолжай думать, что ты здесь жертва, дорогая. Ты не имеешь права плакать о последствиях своих поступков.

Ее глаза сужаются в гневном взгляде.

— Кто он?

— Никто, о ком тебе нужно беспокоить свою милую головку.

— Кто? — требует она, топая ногой, как ребенок, устраивающий истерику.

Я ничего не говорю. Мне плевать, если люди узнают, что я трахаюсь с парнем, или что этот парень — мой сводный брат, но я не собираюсь делиться этой информацией с ней. Незнание сведет ее с ума, и это меньшее, что она заслуживает после всей этой херни.

— Я всем о тебе расскажу, — шипит она.

— И что ты им расскажешь?

— Что ты изменил мне с парнем.

— Хорошо, — я пожимаю плечами. — Давай.

— Тебе все равно? — спрашивает она с недоверием.

— Да.

— Ты даже не бисексуал.

— Нет, не бисексуал. — Я смотрю на нее внимательно. — А теперь представь, что все будут говорить, когда узнают, что ты не только изменила мне, но и была настолько плоха в постели, что я сменил сторону.

Ее челюсть отвисает, как будто ее вывихнули.

— И тебе, возможно, стоит подумать о том, как будет выглядеть то, что ты раскрыла мой секрет и используешь его против меня. Единственный человек, который будет выглядеть плохо, — это ты.

Она закрывает рот и снова гневно смотрит на меня. Я вижу, что она хочет наброситься на меня, но она достаточно умна, чтобы держать рот на замке. Надеюсь, она сохранит эту энергию. Иначе она узнает, что именно происходит, когда со мной связываются.

— Подумай об этом, прежде чем разносить мои личные дела по всему миру. — Я бросаю на нее многозначительный взгляд. — Я готов уйти и забыть обо всем этом, если ты не сделаешь ничего глупого. И поверь мне, когда я говорю, что тебе не захочется увидеть, что будет, если ты сделаешь что-то глупое.

Она стоит там, глядя на меня, как будто не может решить, хочет ли она разрыдаться или снова ударить меня своей сумочкой.

Я бросаю на нее еще один многозначительный взгляд, а затем выхожу из комнаты.

В коридоре никого нет, кроме Уильяма, который стоит перед своей дверью с паникой на лице. Он смотрит на меня, затем бросает взгляд через мое плечо в свою комнату.

— Второй удар, — говорю я тихим голосом.

Он хмурится.

— Второй?

— Первый удар был в ту ночь, когда ты перешагнул через Феликса, когда он был ранен.

— Что? — восклицает он. — Он даже не член клуба!

— Ты тоже, — указываю я. — Пока что.

Он бледнеет.

— Ты не хочешь увидеть, что будет, если получишь третье предупреждение, — предупреждаю я. — И я покончу с тобой, если ты еще раз проявишь неуважение к кому-либо из нас. Понятно?

Он быстро кивает, его глаза широко раскрыты от страха.

— А теперь убирайся с глаз долой, пока я не передумал и не дал тебе то, что ты заслуживаешь.

Он издает тихий писк и убегает в свою комнату, как крыса, которой он и является.

Когда его дверь закрывается за ним, я бегу по коридору к лестнице. Надеюсь, Натали и Уильям прислушаются к моим предупреждениям и оставят меня в покое, и на этом все закончится. У меня и так достаточно проблем. Мне не нужно добавлять к ним еще и драму с бывшей девушкой.

Я быстро добегаю до верхнего этажа и, не стуча в дверь, просто вхожу в их комнату.

Их комната идентична моей, только у них есть богато украшенные кровати с балдахином, арочные потолки и окна, которые делают комнату похожей на собор.

Джекс растянулся на диване и смотрит что-то в своем телефоне, а Джейс сидит за столом и изучает свой ноутбук.

— Есть новости? — спрашиваю я, усаживаясь на диван рядом с Джексом.

— Возможно, — отвечает Джейс, не отрываясь от экрана.

— Возможно? — спрашиваю я, когда он не дает подробных объяснений.

— Тот, кто это сделал, хорош. — Не отрываясь от компьютера, он поднимает телефон Феликса и потряхивает им. — Но они были неаккуратны.

— В чем? Объясни мне, как пятилетнему ребенку, — добавляю я.

Джейс и Джекс — два самых умных человека, которых я когда-либо встречал, и Джейс забывает, что не все являются самоучками-хакерами, которые могут понять его компьютерный жаргон, когда он объясняет такие вещи.

Он поворачивается на стуле, чтобы оказаться лицом ко мне.

— Я нашел в коде уязвимость, с помощью которой могу реконструировать, как они проникли в систему.

— Так ты можешь их отследить?

— Я смогу, как только отслежу следы до источника.

— Сколько времени это займет?

За долгие годы я понял, что хакерство не так увлекательно, как показывают в фильмах. Большинство хакерских работ занимают недели, а то и месяцы, чтобы даже начать, и большую часть этого времени тратят на то, чтобы обманом заставить какого-нибудь идиота дать тебе доступ к своим системам.

Активная часть взлома начинается позже, но даже тогда это в основном кодирование и пробы и ошибки, а не грандиозные, драматичные хакерские сражения, которые показывают нам в СМИ.

— Понятия не имею. — Он надувает пузырь из жевательной резинки и лопает его с громким хлопком. — Но в этом есть что-то странное.

Я смотрю на Джекса, который наклоняется вперед, положив предплечья на бедра.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— На первый взгляд, это похоже на ошибку в коде, но чем глубже я в это вникаю, тем больше я уверен, что это было сделано намеренно и замаскировано под ошибку. — Он раскачивается на стуле, толкая себя ногами по медленной дуге.

— Ты думаешь, они специально добавили способ, чтобы ты мог их отследить? — спрашиваю я.

Он громко щелкает жевательной резинкой.

— Да.

— Зачем кому-то это делать? — спрашивает Джекс. — Зачем им намеренно добавлять в код что-то, что облегчит их поимку?

— Одно, что вы должны понять о хакерах, — это то, что мы любим издеваться друг над другом. — Джейс откидывается на спинку стула и быстро пускает пузырь. — Это похоже на то, как серийный убийца пишет письма в полицию, давая им достаточно подсказок, чтобы свести их с ума, но недостаточно, чтобы действительно раскрыть дело. Или, когда изготовитель бомб ставит свою подпись на каждой бомбе, чтобы заявить о себе и дразнить следователей.

— Так они дают тебе возможность отследить их, потому что считают, что ты не сможешь их отследить?

— Я бы так предположил.

— Или, может быть, они хотят, чтобы их поймали.

Я бросаю взгляд на Джекса.

— Подумай об этом, — продолжает он. — Видео с бассейна и коридоров были совершенно чистыми, но они добавили бэкдор в телефон? Это огромное отклонение от их обычного способа действия.

— Ты думаешь, что пропустил что-то в других видео? — спрашиваю я Джейса.

— Возможно. — Джейс раскачивается на стуле. — Маловероятно, но возможно.

— Я думаю, нам нужно смотреть на мотивы, стоящие за заданиями, а не на сами задания, — говорит Джекс.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Первый взлом был связан с тем, что они работали с кем-то, чтобы убрать Феликса. Они так же виновны, как и тот, кто пытался его утопить, поэтому логично, что они постарались замести следы, поскольку были причастны к покушению на убийство. С машиной все, наоборот. Они помогли Феликсу и пошли против тех, с кем работали. Возможно, они встроили туда бэкдор, ошибку или что-то еще, потому что хотят, чтобы мы следовали за ними.

— Возможно, особенно если их заставили помочь с бассейном и теперь они чувствуют себя виноватыми, — задумчиво говорит Джейс. — Но нет смысла пытаться понять, почему это там, пока я не узнаю, куда это ведет и что мы из этого узнаем. Насколько мы знаем, это ловушка, и я уйду в тупик.

— Итак, у нас есть киллер, который охотится за Феликсом, и хакер, который, возможно, передумал и пытается нам помочь, который может просить о помощи, а может и нет, но может и просто издеваться над тобой для развлечения, — подытоживаю я.

— В общем-то да, — подтверждает Джейс.

Джекс откидывается на диван и несколько раз переворачивает телефон в руках.

— Я не знаю, чем Феликс так разозлил кого-то, но это слишком большие усилия, чтобы убить студента колледжа.

— Да, — соглашаюсь я. — И это еще и самый неэффективный способ.

Джейс кивает и щелкает жевательной резинкой.

— Все это похоже на работу дилетанта. Есть десятки способов убить человека, не оставив следов, и еще больше способов, которые сделают это похожим на несчастный случай. Но они выбрали утопление и наезд на машине. Эти методы грязные и оставляют следы. Мы имеем дело не с профессионалом. Это явно заказное убийство.

Я киваю.

— Да. Я тоже так думаю. Ты нашел что-нибудь в файлах студентов или преподавателей?

Джекс качает головой.

— Ничего полезного.

— Я не нашел никаких доказательств того, что файлы были подделаны, — говорит Джейс. — Но это не значит, что они не были изменены вручную или что наш хакер не стер следы, как он сделал с видеозаписями из коридора.

— Ты выяснил, почему кто-то за ним охотится? — спрашивает Джекс. — Потому что я тщательно его изучил, и, черт возьми, он самый скучный человек на планете. У него нет даже штрафа за переход улицы в неположенном месте и никакой связи с темными делишками, которыми занимается компания его деда. И вряд ли они будут использовать его, чтобы добраться до твоего отца, когда ты буквально делишь с ним одну комнату. Так что, если я не упустил что-то важное, он последний человек, на которого я бы посмотрел и подумал: «Знаешь, кто должен умереть? Вот этот парень».

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— Я знаю. Это не имеет никакого смысла. Ты нашел что-нибудь в его финансах или в его онлайн-следах? — спрашиваю я Джейса.

— Ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы улику. — Он вытаскивает из кармана нож-бабочку и катает закрытое лезвие по костяшкам пальцев. — Единственное, что может иметь отношение к делу, — это то, что он стал супербогатым, когда его отец оставил ему кучу акций компании.

— Правда? Я думал, он унаследовал только пять процентов, — спрашиваю я.

— Технически да, но нет. До аварии его дед владел пятьюдесятью процентами, а его отец и дядя — по двадцать пять. Его отец оставил Феликсу пять процентов, а по десять — каждому из его сводных братьев и сестер, а также большую часть своих активов. Поскольку Феликс — единственный наследник, он получил все. Сейчас все это находится в трасте, но как только ему исполнится двадцать пять, он войдет в клуб миллиардеров. И я могу только представить, сколько он будет стоить, когда его дед скончается. Речь идет о десятках миллиардов, как минимум.

— Это значит, что семья его мачехи ничего не получила? — спрашивает Джекс.

— В принципе, да. — Джейс выплевывает жвачку и прижимает ее к клочку бумаги на своем столе. — Они получили все, что было на ее имя, но брат либо не хотел делиться с ее семьей, либо не доверял ей, потому что почти все было на его имя. И он позаботился о том, чтобы никто из ее родственников не мог претендовать на что-либо, кроме того, что она принесла в брак.

— Можешь проверить семью его мачехи? — спрашиваю я Джекса. — Посмотри, может, кто-то из них причастен? — Это не первый случай, когда кто-то убивает ради денег.

Он кивает.

— Так что у тебя происходит со сводным братом? — спрашивает Джейс, даже не пытаясь сделать вид, что это естественное продолжение нашей беседы.

— А как ты думаешь, что происходит?

Я смотрю на них обоих.

— Ты либо трахаешься с ним, либо издеваешься над ним, — говорит Джекс.

Я пожимаю плечами.

— Обе вещи могут быть правдой.

Джекс пристально смотрит на меня.

— Что? — Я смотрю на них.

— Те следы укусов на твоем плече на прошлой неделе были от него? — спрашивает Джейс.

Я киваю.

Он снимает телефон Феликса со стола и бросает его мне.

— Всегда самые тихие оказываются самыми интересными.

Я ловлю его и сую в задний карман.

— Правда.

Джейс улыбается и раскачивается на стуле.

— Теперь мы знаем, почему ты в последнее время не был таким засранцем. Надо было догадаться, что ты получил немного секса.

Я бросаю на него взгляд.

Он улыбается еще шире и переводит взгляд на своего брата.

— Я ошибаюсь?

Я смотрю на Джекса, который тоже улыбается мне.

— Он не ошибается, — сообщает мне Джекс.

— Отвали, — ворчу я.

Джейс поднимает руки в знак капитуляции.

— Не нужно так защищаться. Мы просто констатируем факты.

— Да, ну, ваши факты могут пойти на хрен.

Джекс бросает мне улыбку.

— Мне кажется, дама слишком сильно протестует.

Я показываю ему средний палец.

— Я также предполагаю, что это то, чем ты занимался после того, как мы ушли? — Джейс улыбается, как Чеширский кот. — Напряжение в комнате было настолько сильным, что у меня встал.

— Ему нужно научиться не скрывать от меня ничего. — Я откидываюсь на подушки. — Я расстался с Натали.

— Брат. — Джекс дает мне по груди ладонью. — Ты не подумал, что нужно было начать с этого?

— Слава богу, — говорит Джейс. — Когда это произошло?

— Прямо перед тем, как я поднялся сюда.

— Как ты успел переспать со своим сводным братом и бросить Барби-золотоискательницу за сорок пять минут, которые тебе понадобились, чтобы поднять свою задницу и подняться сюда? — спрашивает Джейс.

— Это было что-то вроде ситуации «двух зайцев одним выстрелом».

— А? — спрашивает Джекс.

— Она застала нас, когда я как раз собирался кончить Феликсу в рот.

Джейс откидывает голову и хохочет.

— Блядь, да.

Джекс смеется, хотя и немного менее театрально.

— Что бы я отдал, чтобы быть мухой на стене и увидеть эту сцену.

— Ее голова, наверное, взорвалась, когда она узнала, что ты выбрал Феликса, а не ее. — Джейс качает головой, все еще хихикая.

— Она не знает, что это он. Я стоял к ней спиной, поэтому она не могла видеть ничего, кроме его ног. Все, что она знает, — это то, что я был с парнем.

— Она, наверное, сошла с ума. — Джекс улыбается так же широко, как и его брат. — Слава богу, нам больше не придется с ней иметь дело.

— Ты сказал ей, что знаешь о том, как она развлекалась в библиотеке? — спрашивает Джейс, его глаза сияют от радости.

Я киваю.

— После этого ей нечего было сказать.

— Думаешь, она будет создавать проблемы? — спрашивает Джейс.

— Не знаю, но сомневаюсь. Она неправа. Неважно, кому она будет жаловаться. Никто не будет винить меня за то, что я сделал. Даже мой отец.

— А как насчет Уильяма? — спрашивает Джекс. — Что мы будем с ним делать?

Джейс поворачивается на стуле и начинает стучать по клавиатуре.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Стираю его ID, — отвечает он, быстро набирая текст на клавиатуре. — Его ждет сюрприз, когда Аксель выпустит ему новую карту вместо того, чтобы просто перекодировать старую.

Я не видел, как его наказали после того, как Джейс стер его карту, когда мы поймали его с Натали в библиотеке, но Ксавьер видел, и он записал это для меня, чтобы я мог посмотреть позже.

Видеть Уильяма в собачьем ошейнике, ползающего по полу, было одним из самых забавных зрелищ, которые я когда-либо видел, но вишенкой на торте было то, что ему не разрешалось останавливаться, пока он не подошел ко всем присутствующим старшим членам и не заставил их почесать ему живот, ведя себя как собака и выполняя для них трюки.

Это была идея Джекса заставить его надеть этот фетиш-костюм горничной и выполнять для нас домашние дела, в том числе обслуживать Феликса, в качестве наказания за то, что он переступил через Феликса в коридоре в ту ночь, когда на него напали в бассейне. Конечно, мы не сказали ему, для чего это было, и позволили ему думать, что это продолжение его наказания за то, что он «позволил» стереть свою карту.

Это было далеко не то, что он заслуживает за содеянное, но меня это достаточно развеселило, чтобы я мог пока оставить все как есть. Уильям получит по заслугам, но мы будем действовать стратегически.

— Готово. — Джейс поворачивается. — Сообщи Ксавье, чтобы он оставался дома до конца дня. Нам нужно увидеть квитанции.

Джейкс уже что-то печатает в своем телефоне.

— Готово.

— Раньше, в моей комнате, — говорю я, возвращая разговор к нападавшему на Феликса.

Как бы ни было интересно пофантазировать о том, как Аксель может наказать Уильяма, мы все еще не выяснили, кто наш потенциальный убийца и его хакер-соучастник.

— Феликс сказал, что ему показалось, будто он увидел четырнадцать нулей вместо цифры. Это что-то значит для тебя? — спрашиваю я Джейса.

— Вроде того. — Он вытаскивает нож и рассеянно крутит его в руке.

— Ты можешь объяснить это так, чтобы я не почувствовал себя идиотом? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Не совсем. Но проще говоря, это число появляется все чаще, чем я углубляюсь в дело.

— Обе работы? — спрашивает Джекс.

Джейс кивает.

— Ты имеешь представление, что это значит и почему именно это число? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Пока нет, но я разберусь. Они хороши, безумно хороши, но никто не идеален.

Джекс задумчиво напевает и смотрит в даль. Я знаю этот взгляд. Он соединяет точки и складывает воедино сюжетные линии.

Я поворачиваюсь к Джейсу и позволяю Джексу заниматься своим делом. Не успеваю я ничего сказать, как звонит мой телефон.

Лишь немногие люди звонят мне вместо того, чтобы писать SMS, и ни один из них не является тем, с кем я хочу сейчас разговаривать.

— Кто это? — спрашивает Джейс, когда я достаю телефон.

Я вздыхаю, увидев имя.

— Твой отец? — угадывает он.

Я киваю и отвечаю на звонок.

— Алло?

— Киллиан, — говорит мой отец резким тоном. — Тебе есть что-то сказать мне?

— Думаю, мне не нужно тебе ничего говорить, ты и так все знаешь, раз звонишь.

— Все равно скажи, — говорит он.

— Я расстался с Натали.

— Ты имеешь в виду, что изменил Натали, — говорит он. — Киллиан, ты знаешь, как это выглядит…

— Я не изменял ей. Нельзя изменять тому, кто сам изменяет тебе.

— Что?

— Она изменяла мне как минимум месяц.

— У тебя есть доказательства?

— Да.

— Ллойд забыл рассказать мне об этом, — говорит он, и в его голосе снова появляется жесткость.

— Полагаю, он также не сказал тебе, что его маленькая принцесса изменяет с кем-то, кто живет через коридор от меня?

— Кто? — спрашивает он ледяным голосом.

— Парень по имени Уильям Пендлтон.

— Пендлтон? Кто его отец?

— Шелдон Пендлтон.

— Это имя я знаю, — говорит он. — Близнецы с тобой?

— Да.

— Включи громкую связь.

Я нажимаю кнопку и протягиваю телефон.

— Привет, дядя Эйден, — говорят близнецы хором.

— Здравствуйте, мальчики, — приветствует их папа. — Я слышал, у нас есть член, с которым нужно разобраться.

— Определенно, — соглашается Джекс.

— Можешь присмотреть за ребенком, пока мы придумаем план? — спрашивает он. — Я хочу знать, чем он занимается, с кем общается. Все.

— У нас уже есть досье на него, — говорит Джейс.

— Начал его составлять, как только мы узнали, — добавляет Джекс.

— Хорошо, — удовлетворенно хмыкает папа. — Киллиан?

— Да?

— Как дела с Феликсом?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Слава богу, мы разговариваем по телефону, а не лично. Мой отец умеет читать людей как никто другой. Это одна из причин, по которой он так хорош в бизнесе и почему никто не связывается с нами.

Это также означает, что я не могу ничего от него скрыть, потому что он видит меня насквозь, как будто я сделан из целлофана. Ни за что на свете я не смог бы скрыть от него тот факт, что я играю с Феликсом, если бы мы были лицом к лицу.

— Вы ладите?

— Да, в основном.

Джейс фыркает от смеха. Я беру ручку с кофейного столика и бросаю ее в него.

Он ловит ее, все еще смеясь, и крутит между пальцами.

— Как он? — продолжает папа.

— Кажется, нормально, — осторожно отвечаю я. Это не ложь, но и не вся правда.

— Хорошо. — Он звучит отвлеченно. — Мне нужно идти. Мы поговорим о том, как поступить в этой ситуации, когда ты вернешься домой. Пришли мне досье как можно скорее, а также все новые подробности, как только они появятся.

— Сейчас же, — отвечает Джейс и поворачивается на стуле к компьютеру. — Через несколько секунд оно будет у тебя.

— Отлично. До свидания, ребята.

— До свидания, — хором отвечаем мы трое.

Он завершает звонок, и я собираюсь бросить свой телефон на кофейный столик, когда все три наших телефона пищат, сообщая о поступлении SMS.

Я открываю уведомление и читаю короткое сообщение.

— Что происходит? — спрашивает Джекс.

— Они хотят нас видеть в главном доме. — Я убираю телефон. — Никаких подробностей, кроме того, что это касается Вознесения.

— Когда нам нужно быть там? — спрашивает Джейс, поворачиваясь, чтобы, по-видимому, выключить компьютер.

— Сейчас же. — Я встаю и потягиваюсь, поднимая руки над головой. — Надеюсь, это не займет всю чертову ночь.

Джейс встает и придвигает стул бедром.

— Готовы?

Джекс и я киваем, и мы втроем выходим из комнаты.

В комнате царит тяжелая и гнетущая тишина, я смотрю на книгу, которую держу в руках, и пытаюсь прочитать слова в который раз.

Завтра последний день занятий перед каникулами в честь Дня Благодарения, и вместо того, чтобы радоваться возможности уехать домой и на неделю сбежать от всего мира, я боюсь этого.

Праздники имеют огромное значение в семье Киллиана, и в этом году наша очередь принимать гостей. Это означает, что моя мама проведет первую половину каникул в панике, поскольку она не только организует ужин для огромной семьи Киллиана, но и следует традиции, пытаясь превзойти все, что было запланировано в прошлом году.

Из-за того, что моя мама присоединилась к семье Киллиана не совсем социально приемлемым образом, она всегда очень нервничает по поводу планирования любых семейных мероприятий и использует их, чтобы доказать, что она принадлежит к этой семье и является одной из них.

Большинство членов его семьи приняли ее из уважения к отцу Киллиана, но для моей мамы этого недостаточно. Она не просто хочет, чтобы ее приняли. Она хочет, чтобы ее чествовали и относились к ней так, как будто она не предала память своей лучшей подруги и не узурпировала ее жизнь. Это означает, что я проведу свою неделю отпуска, избегая ее, чтобы не потратить его на подготовку к ужину, на который я даже не хочу идти, и на общение с толпами людей, которые будут в доме во время этого дурацкого ужина.

Честно говоря, я бы предпочел остаться в школе и провести каникулы в одиночестве, но это не вариант. Я упомянул об этой возможности маме несколько недель назад во время одного из наших редких звонков, но она просто начала вызывать у меня чувство вины, говоря, как сильно она скучает по мне и как она с нетерпением ждет встречи со мной, хотя я точно знаю, что она больше беспокоится о том, что все будут говорить, если меня не будет, чем о том, чтобы провести со мной время.

Завтра также состоится ежегодная вечеринка «Rebels», и, если честно, это меня беспокоит больше, чем День Благодарения или что-либо еще, что может произойти во время каникул.

Вечеринка — это, по сути, повод для невероятно эксклюзивного списка гостей, чтобы накуриться и предаться гедонизму в последнюю минуту перед каникулами. Я не знаю, что там на самом деле происходит, так как меня никогда не приглашали, но тот факт, что все участники должны подписать соглашение о неразглашении, прежде чем их пустят внутрь, говорит мне о том, что там происходит.

Обычно мне плевать, чем занимаются люди и как мои избалованные одноклассники решают выпустить пар, но мысль о том, что Киллиан предается тем вещам, которые мое воображение выдумывает каждый раз, когда я думаю о завтрашнем вечере, заставляет меня хотеть пробить кулаком стену.

Мне не должно быть дело до того, что делает Киллиан, и теперь, когда он официально свободен, он имеет полное право делать все, что хочет, с кем хочет. Я знаю, что то, что, между нами, — это просто часть игры, в которую мы играем друг с другом, но становится все труднее помнить, что это всего лишь игра.

Киллиан не любит меня и не пытается защитить меня, потому что заботится обо мне. Он делает это, потому что так поступает его семья. Я его сводный брат, поэтому нападение на меня — это нападение на него. Вот и все.

То же самое и со всем, что произошло, между нами. Все это — не более чем игра и новый способ получить удовольствие. Ничего из этого не имеет значения, и мне нужно перестать зацикливаться на этом и перестать думать о том, куда мой чертов сводный брат может или не может засунуть свой член в ближайшем будущем.

Мягкий звонок моего телефона вырывает меня из оцепенения, и я качаю головой, возвращаясь в реальность.

Рассеянно я беру его и открываю переписку с Иден.

Иден: Я так сильно ненавижу Дж.

Я: Что он наделал на этот раз?

Иден: Он просто сказал мне, что я должна уехать завтра после занятий, а не уезжать с ним и ребятами в субботу.

Мое сердце падает в пятки. Мы с Иден планировали устроить ночевку в качестве последнего веселого мероприятия перед праздниками, так как Джордан будет отвлечен Распятием и не будет иметь времени контролировать каждую мелочь в своей жизни. Я с нетерпением ждал возможности провести ночь, смотря плохие фильмы ужасов и сплетничая с моей лучшей подругой, чтобы отвлечься от всех проделок, которые будет вытворять Киллиан.

Я: Что? Почему?

Иден: Не знаю.

Иден: Я подумала, что, может быть, он как-то узнал, что мы устраиваем пижамную вечеринку, и решил проявить свой контролирующий характер, но он не ответил, когда я спросила, почему я должна уходить рано, а ему разрешено остаться.

Иден: Я так устала от этой ерунды. Я даже пыталась поговорить с мамой и посмотреть, может быть, она хоть раз будет на моей стороне, но она просто отмахнулась и сказала, что мне повезло, что у меня такой заботливый старший брат, и я должна быть благодарна, что он заботится обо мне.

Я: Она знает, что есть разница между заботой о тебе и контролем над каждым твоим шагом?

Иден: Похоже, нет.

Иден: Конечно, блядь.

Я: Что?

Иден: Хайди только что пришла домой пьяная и, похоже, сейчас будет блевать.

Я: Мерзость.

Иден: И она только что обрыгала весь пол

Иден: Мне нужно идти. Утром будет проверка дома, и я должна позаботиться об этом, чтобы не получить еще одно предупреждение в моем деле из-за того, что моя соседка не может держать алкоголь.

Я: Удачи тебе.

Иден: Спасибо.

Иден: Мне она понадобится

Я жду, не скажет ли она еще что-нибудь, а когда экран гаснет, отбрасываю телефон в сторону.

Я как раз беру книгу, когда дверь с грохотом открывается и в комнату входит Киллиан.

Он выглядит раздраженным, но это его обычное состояние, так что кто знает, может, что-то не так, а может, это просто его лицо. Он бросает на меня взгляд, закрывая за собой дверь, но ничего не говорит и направляется к своей стороне комнаты.

Я сижу тихо, пока он снимает толстовку и бросает ее на кровать. Затем он снимает одежду, пока не остается только в боксерах.

Ни один из нас не произносит ни слова, пока он идет в ванную, чтобы сделать свои дела.

Когда за ним закрывается дверь, я откладываю книгу и вылезаю из постели, чтобы снять свою одежду и выключить свет. Когда все готово, я ложусь в постель и переворачиваюсь на бок, лицом к задней стене.

Мне не приходится долго ждать, пока Киллиан выходит из ванной и забирается ко мне в постель. Он прижимается ко мне и обнимает меня за талию. Я прижимаюсь к нему, чтобы наши тела полностью соприкасались, и он обнимает меня еще крепче, прижимая к себе, а его тепло обволакивает меня, как одеяло.

Это та же самая рутина, которую мы выполняем каждую ночь с тех пор, как я перестал принимать таблетки, и я ненавижу то, как я мгновенно расслабляюсь и как большая часть напряжения, которое я в себе держал, тает при его прикосновении.

— Ты принял душ? — спрашивает Киллиан. Его губы рядом с моим ухом, и его голос — низкий, хриплый, от которого по мне пробегает дрожь осознания.

— Нет, — шепчу я, и мои щеки и шея загораются от воспоминания о том, как он кончил на меня ранее и сказал, чтобы я не смывал это.

Он издает довольное урчание и прижимается своим членом к моей заднице. Он твердый, но, как и каждую ночь, он не делает ничего больше, чем несколько раз потереться об меня, а затем замирает.

Запах чего-то цветочного щекочет мой нос. Он тонкий и нежный, и мне нужно секунда, чтобы его опознать.

Это духи.

Моя грудь сжимается, и в желудке появляется кислое ощущение. Он что, только что вылез из постели какой-то девушки и забрался в мою? Поэтому на нем запах духов?

— Тебе понравилось ходить с моей спермой на себе? — шепчет он мне на ухо.

Я дрожу, когда его горячее дыхание обволакивает мою кожу, и пытаюсь вытеснить из головы мысли о том, как он обнимается с кем-то другим.

Неважно, с кем он был и чем они занимались. Он снова официально свободен; конечно, он захочет развлечься после всего того дерьма, что произошло с Натали. Мне нужно взять себя в руки и понять, что это такое, а что нет.

— Да, — шепчу я правдиво. — Мне понравилось.

Он снова рычит и прижимает меня к себе еще сильнее.

Я стараюсь не думать о том, что, вероятно, я не единственный, кто сегодня близко познакомился со спермой Киллиана, но не могу остановить боль и унижение, которые наполняют мою грудь и оседают в желудке.

— Да, тебе понравилось. — Он снова трется своим членом о мою попку. — Шлюха, — добавляет он, но в его голосе слышится нотка ласки, которая сглаживает резкость этого слова.

— Только для тебя, — шепчу я, не успев себя остановить.

Он снова издает один из тех глубоких рыков, которые меня убивают, и прижимает меня к себе еще сильнее.

Я закрываю глаза и пытаюсь выкинуть из головы все мысли, пока Киллиан расслабляется позади меня. Мне просто нужно пережить эту ночь, и тогда я не буду беспокоиться о том, что увижу его снова, пока не закончится вечеринка и мы не отправимся домой.

Я только начинаю расслабляться, когда Киллиан нежно целует меня в шею и просовывает одну из своих ног между моими. Я замираю, дыхание застревает в горле, когда он снова прижимается губами к моей шее.

Его ритмичное дыхание и тяжесть его руки вокруг меня говорят мне, что он находится в том состоянии между бодрствованием и сном. Он либо не имеет представления о том, что делает, либо думает, что я кто-то другой.

Я лежу неподвижно, не смея даже дышать, пока он еще несколько раз целует мою шею, затем удовлетворенно вздыхает и наконец расслабляется позади меня. Подъем и опускание его груди на моей спине успокаивает меня, как и тепло, исходящее от его тела и окружающее меня, как кокон. Я пытаюсь сосредоточиться на этих знакомых ощущениях, а не на остаточном запахе духов или своих беспорядочных мыслях, закрывая глаза я расслабляюсь в его объятиях.

— Доброе утро, солнышко, — говорит глубокий голос у меня над ухом, мягко выводя меня из сна.

— Э? — бормочу я и прижимаюсь лицом к подушке.

Пахнет приятно, так тепло и уютно, что не хочется просыпаться.

Рука скользит по моей заднице, прикосновение легкое и дразнящее. Я стону и прижимаюсь к ней.

Мягкий смешок щекочет мое ухо, затем что-то скользит между моих ягодиц и трется о мою дырочку. Я выгибаю спину и сжимаюсь вокруг его пальца.

— Проснись, котенок, — говорит мягкий голос в тот же момент, когда этот озорной палец погружается в меня.

Я прижимаюсь лицом к подушке, когда завеса сна наконец поднимается, только чтобы понять, что то, во что я вдавливаю лицо, — это не подушка. Это грудь Киллиана.

— Доброе утро, солнышко, — повторяет он и снова погружает палец в меня. Он проникает неглубоко, но этого достаточно, чтобы все мое тело загорелось огнем.

Я извиваюсь под ним и тихонько стону.

Он тихо смеется и обхватывает мою попку.

— Ты сегодня идешь на занятия? — спрашивает он, как будто только что не был во мне.

— Я не планировал, — говорю я, все еще пытаясь понять, что происходит.

Киллиан и я можем спать вместе, но мы не делаем этого.

Каждое утро с той первой ночи, когда мы спали в одной постели, я просыпался, когда Киллиан отрывался от меня, чтобы выскользнуть из-под одеяла. Мы не разговариваем, не обращаем друг на друга внимания, и он точно не трогает меня так, как только что.

Лежать вместе в постели так странно, но я не против.

Мы остаемся так еще несколько секунд, потом Киллиан вздыхает и отстраняется.

Я выскальзываю из его объятий и смотрю, как он садится и свешивает ноги с кровати. Не заботясь о том, что я слишком очевиден, я провожу взглядом по его сильной спине и широким плечам. Киллиан в отличной форме, и изгибы и рельефы его мышц так же завораживают, как и возбуждают.

Он оглядывается через плечо.

— Нравится, что видишь? — спрашивает он с ухмылкой.

— Думаю, это и так очевидно.

В его глазах мелькает что-то, что я не могу понять, но через мгновение это исчезает.

— В планах произошли изменения, — говорит он, вставая.

— Что ты имеешь в виду? — я сажусь и потираю затылок.

— Вчера вечером в главном доме произошел инцидент. — Он поднимает руки над головой и вытягивает спину.

От этого движения его боксеры сползли вниз, и из-под пояса выглядывает небольшой пучок волос, демонстрируя его подтянутый живот и заметную V-образную линию его пояса Адониса.

— Смотри сюда, котенок. — Он опускает руки.

Я поднимаю взгляд, но расслабляюсь, когда вижу, что Киллиан ухмыляется мне.

— Инцидент? — спрашиваю я, когда он ничего не отвечает.

— Да. Домой запрещен вход всем, кому не нужно там находиться, до окончания перерыва.

— О, это… жаль. — Я делаю паузу. — А как же Распятие?

Его отменили? Это объясняет, почему Иден уезжает домой сегодня, а не завтра.

— Его перенесли.

— Куда?

— Сюда.

Я моргаю.

— Сюда, то есть в общежитие?

Он кивает.

— А, понятно.

— Вернись в эту комнату к семи. — Он скрещивает руки на груди и пристально смотрит на меня. — И убедись, что у тебя есть все необходимое, потому что ты не уйдешь, пока я не разрешу.

Меня как будто ударило в грудь чем-то неприятным. Он ожидает, что я буду сидеть в его комнате, пока он трахается с той, кто носит те дешевые духи, которыми он был облит вчера вечером, в том же чертовом здании?

Неприятное чувство в груди усиливается, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это ревность. Я ревную к тому, с кем Киллиан собирается провести ночь. Что за хрень? Я никогда никого не ревновал, но сейчас я чертовски ревную.

— Понятно? — спрашивает он, когда я не отвечаю.

Я киваю, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица.

В его глазах мелькает что-то мрачное, затем он направляется к краю комнаты, делая длинные и уверенные шаги.

Я выскальзываю из постели и спешу в ванную. Включаю воду и прислоняюсь к раковине, пока она нагревается.

— Это всего лишь игра, — бормочу я про себя. — Ты сам ее начал. Ничего из этого не имеет значения.

Я повторяю это несколько раз, пока не успокаиваюсь, и проверяю воду. Она все еще холодная, но я все равно вхожу в душ. Она нагреется, пока я буду принимать душ.

Когда я выхожу из ванной, Киллиан все еще в комнате. Он сидит на кровати в темных джинсах и черной рубашке. Одежда простая, даже скучная, но, конечно, он выглядит в ней как модель с обложки журнала, особенно с тем, как он на меня смотрит.

Киллиан умеет смотреть так, как никто другой, и я ненавижу то, как сильно мне нравится, когда он смотрит на меня. Я никогда не стеснялся, в основном потому, что мне плевать, что люди думают обо мне или находят ли они меня привлекательным. Но есть что-то возбуждающее в том, что Киллиану нравится то, что он видит. Может, это из-за запретной связи между сводными братьями, а может, из-за вынужденной близости соседей по комнате, которая заставляет меня забыть, что все это должно было быть игрой. А может, я просто шлюха, как он говорит, и он тот, кто случайно раскрыл мои извращения. Кто, черт возьми, знает.

— Нравится, что видишь? — спрашиваю я, когда замечаю, что он смотрит на мою задницу.

Его горячий взгляд встречается с моим, и он настолько интенсивен, что я практически чувствую его как физическое ощущение. Не говоря ни слова, он встает, и я невольно сглатываю, когда он направляется ко мне, его шаги размеренные и целеустремленные.

Я стою, застыв, пока он срывает с моей талии полотенце и бросает его на кровать. Я тверд как камень, и головка моего члена касается его джинсов, когда он поднимается. Шуршание денима о мою кожу заставляет меня с шипением вдохнуть. Это больно, но в лучшем смысле этого слова.

— Достань мой член, — говорит он низким рычащим голосом.

Мои руки дрожат, когда я расстегиваю его джинсы и раскрываю ширинку настолько, насколько это возможно.

Он не отрывает от меня взгляда, пока я запускаю руку в его боксеры и вытаскиваю его член. Он горячий, твердый и уже покрыт предъэякулятом, и мой собственный член пульсирует, когда он проводит зубами по нижней губе. Я быстро поглаживаю его и отпускаю.

Уголок его рта поднимается в ухмылке.

— Ты хочешь этого?

Я не отвечаю. Он знает, что хочу.

Прежде чем я полностью осознаю, что происходит, Киллиан поворачивает меня и толкает на кровать.

Я приземляюсь на живот и издаю небольшой возглас удивления, а затем еще один, когда Киллиан ложится на меня, накрывая меня своим большим телом.

Прикосновение его одежды к моей коже заставляет меня затрепетать изнутри. То же самое происходит от того, что он полностью одет, а я совершенно голый. Неравенство сил должно было бы напугать меня или заставить почувствовать себя уязвимым, но этого не происходит.

Киллиан кладет руки по обе стороны от моих рук и впивается коленями в кровать, чтобы зажать мои бедра и не дать мне раздвинуть ноги. Его губы рядом с моим ухом, и его тяжелое дыхание, когда он перемещается, пока его член не скользит между моих ягодиц, достаточно, чтобы заставить мою кровь закипеть.

Я сжимаюсь вокруг него, сдавливая его член так сильно, как могу. Он рычит, издавая низкий и дикий звук, и прижимается губами к моей шее.

Мой стон слишком громкий, когда он сосет и кусает мою шею. Он не нежен, и я не хочу, чтобы он был нежен. Я наклоняю голову в сторону и прижимаюсь к нему, давая ему лучший доступ и молча прося еще.

Он издает один из тех довольных рыков и покачивает бедрами, чтобы провести своим членом по моей складке.

Бездумно я протягиваю руку назад и хватаю его за волосы. Но вместо того, чтобы тянуть его за волосы или пытаться оттолкнуть от себя, я притягиваю его ближе и держу на месте, пока он разрывает мою шею своим талантливым ртом.

Он стонет, прижимаясь к моей коже, и резко двигает бедрами, его темп становится яростным, когда он трахает мою складку так, как я хочу, чтобы он трахал меня.

Я едва осознаю звуки, которые издаю, пока мой сводный брат использует меня как секс-игрушку. В моей складке скапливается влага, а его предэкулят создает для него скользкий проход.

Каждый толчок его бедер достаточно силен, чтобы раскачать меня на кровати, и грубое трение одеяла о мой чувствительный член невероятно, так как боль и удовольствие смешиваются, создавая что-то новое.

Киллиан наконец отпускает мою шею, и резкая боль и жжение от множества засосов и следов укусов, которые, я уверен, там есть, только усиливают мое удовольствие.

Все одеяло мокрое, но у меня хватает сил сжать ягодицы вокруг его члена. Все годы плавания дали мне невероятно сильные ягодицы и бедра, и я вознаграждаюсь задушенным стоном, который точно говорит мне, насколько ему нравится это движение.

Ощущение полного окружения им почти так же возбуждает, как то, что он делает с моим телом. Невозможность двигаться, сжатые ноги, пока он использует мою попку как секс-игрушку, гораздо эротичнее, чем должно быть, и слишком легко погрузиться в эти ощущения.

Его дыхание учащается, и его тихие стоны и сдавленные крики — одни из самых возбуждающих звуков, которые я когда-либо слышал.

Киллиан не скрывает от меня своих эмоций, когда мы играем, но он тщательно контролирует себя. Я никогда не слышал, чтобы он так расслаблялся, и то, как он беззастенчиво использует меня, чтобы получить удовольствие, заставляет меня хотеть большего.

Он слегка сдвигается на мне, и при следующем толчке головка его члена задевает мою дырочку. Он не проникает в меня, но раскрывает меня настолько, что его кончик на мгновение погружается в меня, а затем выскальзывает обратно.

Я дергаюсь, как будто меня ударило током, когда жидкий огонь наполняет мои вены, и последние функции моего мозга отключаются. Прикосновение было простым, случайным и быстрым. Но, черт возьми, Киллиан ввел часть своего члена в меня.

— Сделай это, — говорю я, задыхаясь.

Киллиан не останавливается, но его ритм слегка сбивается, давая мне понять, что он так же удивлен моими словами, как и я.

Я хочу его, и я больше не буду притворяться, что это не так. Если он собирается провести эту ночь, трахаясь и развлекаясь с кучей случайных девушек, пока я буду сидеть один в нашей комнате, то я хочу его сейчас.

Для него это ничего не будет значить, я уже знаю это, но небольшая часть меня надеется, что, может быть, он подумает об этом позже, когда будет по уши в какой-нибудь случайной девчонке, которая приглянулась ему, или в той, что носит вонючие духи, которыми он был облит вчера вечером. И даже если он не подумает, по крайней мере, я не буду видеть его до конца вечеринки и смогу провести следующую неделю, прячась от него, когда мы вернемся домой, пока не переживу то, что со мной происходит.

И помимо всех этих мелочных мыслей, главная причина, по которой я хочу, чтобы он меня трахнул, заключается в том, что я не могу перестать об этом думать. Я никогда не был с парнем, никогда не думал о том, чтобы меня трахнули или отсосать член, но теперь я думаю только об этом.

Спать с ним, обнимающим меня каждую ночь, утешительно и избавляет меня от кошмаров, но это также разрушает мое душевное равновесие и либидо. Я не имею понятия, почему, но он никогда ничего не начинает ночью. Несколько невнятных слов и он трется своим твердым членом об мою задницу, и все.

Каждую ночь я крепко засыпаю, а просыпаюсь чертовски возбужденным в своей пустой постели, и это дразнит меня до безумия. Мне просто нужно однажды обладать им полностью, тогда я смогу снова думать о нем как о своем надоедливом сводном брате, с которым я иногда дурачусь, и перестать быть так чертовски одержимым им.

— Не говори того, чего не имеешь в виду, — предупреждает он тихим голосом. — Иначе ты получишь именно то, чего хочешь.

Я не колеблюсь, когда говорю:

— Трахни меня, старший брат.

Он снова издает грохочущий стон и засовывает руку между нашими телами, чтобы сжать и ухватить мою попку. Он не нежен, и я не хочу, чтобы он был нежен. Я хочу почувствовать его, хочу потом увидеть его следы.

— Смазка? — Его хриплый голос скользит в мое ухо, как теплый мед, и я делаю неопределенный жест в сторону прикроватного столика.

Вес его тела исчезает с меня. Холод проникает в мою кожу, когда он резко открывает ящик и вытаскивает бутылку смазки, которую я там храню.

Я не могу сдержать стон удовольствия, когда он снова накрывает меня своим телом, и я извиваюсь, прижимаясь к его твердому члену. Шуршание его одежды о мою обнаженную кожу напоминает мне, что он все еще полностью одет, а я совершенно голый, и это противоречие заставляет мой член пульсировать.

Я слышу щелчок открывающейся бутылочки смазки, а затем Киллиан вставляет колено между моими бедрами, заставляя меня раздвинуть ноги для него.

— Последний шанс остановиться. — Предупреждение в его голосе ясно, но я не обращаю на него внимания.

Я хочу этого. Я знаю, что это огромная ошибка, но мне все равно. Я могу возненавидеть себя позже.

Когда я ничего не говорю, Киллиан просовывает скользкий палец между моих ягодиц и прижимает его к моему отверстию. Я провел беглое исследование о том, как принять член, не чувствуя, что меня разрывают пополам, поэтому я знаю, что нужно вдохнуть, а затем выдохнуть и напрячься.

Он издает еще один из тех довольных звуков и вталкивает палец в меня.

Я задыхаюсь и инстинктивно выгибаю спину, когда он погружается в меня глубже. Это не больно, но странно. Я ожидал странного давления, но есть еще и ощущение наполненности, которое мне не очень нравится.

Киллиан вводит палец в меня до конца, глубоко и сильно, и останавливается только тогда, когда его рука касается моей попки. Я вскрикиваю и сжимаюсь вокруг него, но не потому, что хочу, чтобы он остановился, и не потому, что это слишком сильно.

Небольшая боль и жжение от растяжения в сочетании с давлением и наполненностью создают смесь ощущений, которые одновременно невероятно интенсивны и чертовски приятны.

Киллиан просовывает свободную руку под мою грудь и прижимает меня к своему телу, фиксируя мои руки. Единственные части тела, которыми я могу двигать, — это лодыжки, одна нога и руки. В остальном я полностью обездвижен и погружаюсь в ощущение беспомощности и полной зависимости от него, пока он жестко трахает меня пальцем, работая как с моим телом, так и против него, раскрывая меня.

— Еще, — стону я и сжимаюсь вокруг него.

Его смешок мрачен и полон обещаний, когда он добавляет второй палец. Растяжение и жжение усиливаются, как и ощущение переполненности, но все это смешивается и создает что-то захватывающее и чудесное, что заставляет меня хотеть еще больше.

Я задыхаюсь и стону под ним, пока он растягивает меня, и я с удовлетворением вздыхаю, когда он вводит в меня третий палец. Я настолько увлечен, что приветствую дополнительное жжение и приступы боли и сразу же толкаюсь на него. Это так хорошо, но этого недостаточно.

Я не могу сдержать крик, когда он проводит пальцами по моей простате, и небольшой всплеск удовольствия пронзает меня. Я никогда раньше не играл со своей задницей, и я не верил, что это какая-то волшебная кнопка удовольствия, но, черт возьми, это действительно так. Я сжимаюсь и напрягаюсь вокруг него, и самые восхитительные ощущения охватывают меня, когда он снова и снова проникает в это место.

— Пожалуйста, — я наполовину умоляю, наполовину хнычу, когда он трет это место, как будто пытается вызвать джинна из волшебной лампы.

— Пожалуйста, что? — хрипит он мне на ухо. — Пожалуйста, трахни тебя?

— Да! — Мне даже не важно, насколько я отчаян, как я выгляжу в его глазах. Все, о чем я могу думать, это не только о том, как сильно я его хочу, но и о том, как сильно я в нем нуждаюсь. — Трахни меня, Киллиан.

Он издает низкий, дикий звук и вытаскивает из меня пальцы. Я вскрикиваю от ощущения пустоты и от того, как чертовски это возбуждает. Мне нравится, что я свел своего брутального сводного брата к простому рычанию и ворчанию.

Он поднимается с меня и просовывает руку, между нами, одновременно с помощью колен снова сжимая мои ноги. Я вздыхаю и прижимаюсь щекой к простыне, мое тело почти безвольное, когда он прижимает свой член к моему отверстию.

— Дрочи, пока я вхожу в тебя, — хрипит он мне на ухо.

Я просовываю руку под тело, но не могу сделать ничего больше, кроме как сжать член, пока его вес прижимает меня к матрасу. Вместо того, чтобы дрочить, как он сказал, я держу член и сосредотачиваюсь на моменте, чтобы запомнить каждую секунду, когда он впервые входит в меня.

Легким толчком бедер он прорывается через мое внешнее кольцо и погружает головку члена в меня.

Мы оба стонем, пока он продолжает толкаться, проникая все глубже, пока мое тело не напрягается. Он останавливается и целует мою шею, давая мне возможность привыкнуть к его члену внутри меня.

Это так хорошо, но в то же время странно, и я должен бороться со своим естественным инстинктом, который хочет вытолкнуть его.

Он надавливает на меня немного сильнее, и это дополнительное давление помогает мне расслабиться настолько, что он проникает еще глубже. Я понятия не имею, почему быть полностью беспомощным и находиться в его власти так возбуждает, но я не собираюсь с этим бороться. Он и так знает, что мне это нравится, нет смысла притворяться.

Жжение и боль возвращаются с новой силой, когда он наконец достигает дна, и у меня появляется безумное желание поцеловать его. Просто повернуть лицо и захватить его губы своими.

Но я не делаю этого, потому что дело не в этом. Это просто секс и ничего больше. Вместо того, чтобы позволить этим фантазиям сорвать все, я сжимаюсь вокруг его члена, пока боль не пронзает меня и не опустошает мой разум, позволяя мне сосредоточиться на том, что мой сводный брат находится во мне.

Киллиан снова целует мою шею, не кусая и даже не сося, и это дразнящее прикосновение помогает мне избавиться от последних отвлекающих факторов, пока он качает бедрами и вводит, и выводит свой член из меня. Боль теперь полностью ушла, и я инстинктивно толкаюсь назад, как могу, пока он меня прижимает.

Он обхватывает мою шею рукой, и я прижимаюсь к ней, заставляя его держать меня крепче. Он исполняет мое желание и сжимает мое горло. На этот раз он не давит на мои артерии, и недостаток воздуха ударяет сильно и быстро, мир вокруг меня становится размытым, и все кажется слегка несинхронным.

Все мое тело покалывает, электричество танцует, между нами, везде, где мы соприкасаемся. Каждое движение его члена вызывает во мне волну удовольствия, а его вес заставляет мой член двигаться по кругу в моей руке с каждым толчком его бедер.

Все чувствуется хорошо, и я погружаюсь в этот момент и наслаждаюсь тем, что меня используют. Мне даже не важно, кончу я или нет. Я просто хочу продолжать чувствовать его на себе, вокруг себя. Во мне.

Как раз когда мир вокруг меня темнеет, Киллиан ослабляет давление на мою шею и кусает меня за плечо. Боль сильная, но настолько приятная, что я издаю невнятный крик, а все мое тело охватывает восторг.

Киллиан стонет низко и глубоко, и это так чертовски возбуждает, что по мне пробегает дрожь желания, когда его темп становится неровным, а бедра замирают. Он двигается так сильно, что я качаюсь на кровати, и волны удовольствия пронизывают меня, когда мой член движется в зажатой руке с каждым толчком его бедер. Он снова сжимает мою шею, и я задыхаюсь от дополнительного давления.

Я не имею понятия, как долго мы остаемся в таком положении, пока Киллиан трахает меня до потери сознания, то перекрывая мне доступ воздуха, то давая мне достаточно кислорода, чтобы я оставался в сознании.

Затем рука Киллиана исчезает с моего горла, и он выходит из меня. Я лежу, дезориентированный и в бреду от желания, пока моя голова постепенно проясняется благодаря притоку кислорода, который я могу глотать.

Звук кожи о кожу пробивается сквозь мою мглу, и я оглядываюсь через плечо. Киллиан стоит на коленях надо мной, его большая рука работает над его членом, а он смотрит на мою задницу так, что это можно описать только как властный взгляд.

Его глаза встречаются с моими, и наши взгляды скрепляются. Он великолепен, сверкая глазами и сильными мускулами под темной одеждой.

Он отрывает взгляд от моего и снова смотрит на мою задницу. Через секунду его бедра дергаются, и он издает сдавленный крик, когда его член пульсирует в его руке.

Я жадно наблюдаю, как он кончает мне на задницу. Мокрые брызги его спермы невероятно возбуждают, и я счастливо стону, когда он вталкивает свой все еще брызгающий член в меня, наполняя меня остатками своей спермы, пока трахает меня до оргазма.

Я лежу под ним, без сил и стону, как шлюха, которой я, по-видимому, и являюсь, пока он вытаскивает свой член из меня и втирает каждую каплю своей спермы в мою кожу. Я понятия не имею, почему это так возбуждает и почему мне понравилось провести весь вчерашний день, зная, что я ношу на себе частичку его, но сейчас мне все равно.

Когда он наконец поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, взгляд в них настолько мрачен и интенсивен, что я перестаю дышать.

Не говоря ни слова, Киллиан хватает меня за бедра и переворачивает. Я ложусь на спину, его колени обхватывают мои бедра, а его мягкий член свисает между ног.

— Руки за спину, — рычит он.

Я немедленно подчиняюсь.

Он как бы падает на меня, удерживая себя одной рукой, так что оказывается сверху. Меня пронзает дрожь по всему телу, и я извиваюсь под ним, мой твердый член комично подпрыгивает в воздухе.

Он еще несколько секунд смотрит на меня, его взгляд пристальный и интенсивный. Я невольно облизываю губы, и в его глазах вспыхивает что-то еще.

Без слов он хватает мой член у основания и сильно поглаживает его. Я громко и безудержно стону, а уголок его рта поднимается в ухмылке.

Его хватка крепкая, а темп быстрый, он дрочит мой член именно так, как мне нравится. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, гонясь за удовольствием, пока он с каждым движением руки приближает меня к разрядке.

Он пробегает взглядом по мне, его глаза перемещаются от моей шеи и следов, которые, я знаю, он оставил на мне, вниз к моему члену и обратно к моему лицу.

Я так близок, что мое тело кажется одним огромным обнаженным нервом, поскольку удовольствие продолжает нарастать и пронизывать меня электрическими всплесками. Это так хорошо, но в то же время это слишком, слишком интенсивно, и мой оргазм остается недосягаемым.

— Кончи для меня, Феликс.

Этого единственного приказа достаточно, чтобы сломать все, что меня сдерживало, и я не просто достигаю оргазма; я врезаюсь в него со всей силы.

Я едва осознаю что-либо, кроме того, как хорошо мне, когда я кончаю на себя. Я кричу и, вероятно, говорю что-то, корчась под ним, но мне плевать на все это, пока я катаюсь на волнах своего освобождения, и мир снова становится туманным.

Что-то мягкое скользит по моей шее. Прикосновение нежное, даже ласковое, и я открываю глаза.

Киллиан смотрит на следы, которые он оставил на мне, и нежно проводит пальцем по моей измученной коже. Теперь, когда туман оргазма рассеивается, боль становится все сильнее, и его прикосновения помогают успокоить ее, когда я снова полностью осознаю свое окружение.

Я ожидаю, что он слезет с меня и уйдет, как всегда, но он остается в таком положении на несколько минут и наблюдает, как я прихожу в себя, нежно поглаживая свои следы.

— Не принимай душ, — говорит он, когда мое последующее возбуждение наконец угасает, нарушая тишину и убирая руку с моей шеи.

Меня пробирает дрожь, и не только от хриплого тона его голоса или его приказа. Холодный воздух на моей коже помогает мне вернуться в реальность, и я медленно киваю.

Он издает еще один из тех довольных рыков и слезает с меня.

Я лежу, ошеломленный и покрытый спермой, а он стоит и прячет себя.

— Хороший разговор, — говорит он с игривой улыбкой, застегивая брюки.

Я выдыхаю растерянный смешок и сажусь. Я чувствую, как большая, глупая улыбка растягивает мои губы, и я снова странно смеюсь, когда Киллиан улыбается мне в ответ.

Мы остаемся так на несколько секунд, просто глядя друг на друга, затем его улыбка сменяется одной из его фирменных ухмылок.

Моя улыбка исчезает, но вместо того, чтобы почувствовать пустоту или желание закрыться, я провожу пальцем по одной из полос спермы на своей груди.

Киллиан не отрывает взгляда, когда я подношу палец ко рту и сосу его кончик. Мой вкус взрывается во рту, и я чувствую прилив гордости, когда он глотает, его горло работает, пока он смотрит, как я сосу палец, очищая его.

— Шлюха, — говорит он тем же слегка ласковым тоном, что и раньше.

— Только для тебя, — повторяю я, и мой голос звучит хрипло от всех тех криков и воплей, которые я только что издавал.

— Не принимай душ, — повторяет он. — Я хочу, чтобы ты оставался покрытый нами обоими до конца дня.

Я скромно киваю.

— Не буду принимать душ.

Его ноздри раздуваются, а взгляд становится горячим, но он просто поворачивается на каблуках и возвращается к своей кровати, чтобы взять свою толстовку.

Я откидываюсь на руки и беззастенчиво наблюдаю, как он надевает толстовку и накидывает куртку на руку.

— Вернись до семи, — напоминает он мне, когда доходит до двери.

Этих трех слов достаточно, чтобы разбить последние остатки моего блаженства, и меня охватывает холод, проникающий до костей.

— До семи, — повторяю я, стараясь не показать своего отчаяния.

Киллиан кивает, затем выходит из комнаты.

Я сижу, все еще покрытый нашей спермой, и подтягиваю колени к груди. Мысли о Киллиане с случайными безликими девушками, пахнущими дешевыми духами, прогоняют последние остатки приятных ощущений от моего оргазма, оставляя меня пустым, одиноким и чертовски глупым за то, что я снова забыл, что это всего лишь игра, и хотел того, чего никогда не будет.

К шести тридцати, когда я поднимаюсь в свою комнату, у меня ужасное настроение. Близнецы, Ксав и я провели большую часть прошлой ночи, устраняя последствия инцидента, произошедшего в Rebel House. Мы даже не знаем, что именно произошло, только то, что была нарушена безопасность, и все здание пришлось закрыть на карантин, чтобы справиться с ситуацией.

В отличие от моих кузенов, у меня вчера вечером не было интересной работы. Джейс провел время, работая с Акселем и занимаясь своими компьютерными штучками, чтобы укрепить то, что осталось от нашей системы безопасности, а Джекс и Ксав были заняты проверкой безопасности и сбором всех возможных улик.

Мне пришлось собирать многочисленных посетителей дома и следить за тем, чтобы они убрались оттуда, не догадываясь о проблемах.

С большинством из них было легко справиться, их просто нужно было проводить к двери и выгонять, но некоторые были либо слишком под кайфом, либо пьяны, чтобы слушать, либо слишком любопытны для своего же блага. Этих гостей нужно было выпроводить более решительными методами, и в итоге я вынес из дома нескольких наиболее наглых гостей-женщин, когда они пытались запугать меня фразами типа «Ты знаешь, кто я?» или «Ты знаешь, с кем я трахаюсь?», как будто этого было бы достаточно, чтобы они могли вмешиваться в наши дела.

Сегодня было немного лучше, но не сильно. Вместо того, чтобы провести день, лежа в постели и отдыхая перед вечеринкой, я бегал по кампусу, доставляя сообщения и выполняя все поручения, которые мне давали, пока не пришло время готовиться к вечеринке час назад.

К счастью, мой статус дает мне привилегию не заниматься непосредственной подготовкой к мероприятиям, и после того, как я раздал список заданий различным новичкам, у меня наконец-то появилось достаточно времени, чтобы перекусить в столовой, а затем подняться наверх и убедиться, что мой сводный брат прислушался к моим предупреждениям и находится в своей комнате задолго до начала вечеринки.

Когда я дохожу до своей двери, я открываю ее.

Феликс сидит на кровати в огромной толстовке с капюшоном и спортивных штанах, с наушниками в ушах и телефоном в руке.

Он смотрит на меня, когда я закрываю дверь, и я хмурюсь, увидев на его лице эту проклятую бесстрастную маску.

Я жду, пока он вытаскивает наушники и несколько раз нажимает на телефон.

— Что ты слушал? — спрашиваю я, направляясь к своей стороне комнаты.

— Подкаст.

— О чем?

Уголок его рта поднимается в небольшой улыбке, но его глаза по-прежнему пусты.

— Криминальные истории.

— Ты из тех, кто слушает такие вещи, чтобы расслабиться? — спрашиваю я и снимаю рубашку.

— Нет. — его взгляд скользит по моей груди и рукам, но вместо обычного прилива жара ничего не происходит. — Я слушаю их, чтобы понять, как им удалось уйти от наказания.

— Так делает Джекс, — говорю я рассеянно и начинаю рыться в ящике в поисках футболки.

Дресс-код для вечеринки прост, но строг. Белые футболки, белые брюки, белые носки и кроссовки, а также белая маска. Все волосы должны быть зачесаны назад, если они достаточно длинные. Не допускается макияж или какие-либо украшения, кроме простых пирсингов, и единственная часть лица, которую можно показывать, — это рот.

Это тот же дресс-код, что и каждый год, меняется только цвет. В прошлом году все были в черном, в позапрошлом — в красном. В этом году — в белом.

Феликс перестает улыбаться, когда я бросаю одежду на кровать.

— Я пойду приму душ. — Я бросаю на него выразительный взгляд. — Не двигайся, пока я не выйду.

Он кивает, лишь слегка наклоняя голову, и устремляет взгляд на что-то за окном.

Я отгоняю желание спросить его, что не так, и направляюсь прямиком в ванную.

Я отвлекаюсь, принимая душ, и только когда надеваю джинсы, замечаю, что у меня есть сообщение от Нико.

Нико: Вторая смена

Я: Понял

Я открываю групповой чат с моими кузенами.

Я: На какой смене вы?

Их ответы приходят один за другим.

Джейс: Первая

Джекс: Первая

Ксав: Третья

После того, что произошло в доме прошлой ночью, Нико сообщил нам, что все, кто знал о нарушении, должны будут дежурить во время вечеринки сегодня вечером.

Я должен был быть в первой смене с близнецами, но, похоже, меня перевели во вторую. Ну и ладно. Это не так уж и важно. Просто вместо того, чтобы первый час вечеринки проводить обходы и следить за тем, чтобы все соблюдали правила, я теперь буду делать это во второй час.

Это также означает, что я должен оставаться трезвым до окончания смены, но, учитывая, что вечеринка продлится всю ночь, это тоже не имеет большого значения.

После вчерашнего прорыва, попыток выяснить, кто преследует Феликса, и всей этой фигни с Натали, я действительно не в настроении для вечеринок. Обычно это было бы идеальным поводом, чтобы как можно больше напиться и забыть обо всех своих проблемах, потакая некоторым из своих многочисленных желаний. Сегодня это скорее похоже на рутинную работу, чем на побег от реальности, и это лишает все удовольствия.

Когда я выхожу из ванной, Феликс все еще находится на том же месте, где я его оставил, и его послушание наполняет мой живот странным теплом. Мой взгляд падает на беспорядочные засосы и заметные следы укусов на его шее. Он хорошо выглядит с моими следами. Слишком хорошо.

Я отрываю взгляд от его горла и направляюсь к своей стороне комнаты.

— Ты принял душ?

— Нет.

— У тебя есть все необходимое? — Я бросаю телефон на кровать и снимаю полотенце, обернутое вокруг талии.

Он не отводит взгляда, но обычного тепла и восхищения, к которым я привык, нет, когда он проводит взглядом по моему обнаженному телу.

— Да.

Мне не нравится раздражение, которое я испытываю из-за отсутствия его интереса, и это только ухудшает мое и без того плохое настроение.

Феликс молчит, пока я надеваю одежду и влезаю в белые кроссовки.

— Я думал, телефоны запрещены? — спрашивает он, когда я кладу телефон в карман.

— Для всех остальных — да. — Я иду к шкафу, чтобы взять маску.

Он молчит, пока я достаю ее и закрываю дверцы.

— Мне нужно идти, — говорю я, когда между нами воцаряется тишина.

— Хорошо. — Его тон равнодушный, но два мягких розовых пятна на скулах выдают, что он не так равнодушен, как кажется.

— Даже не думай выходить из этой комнаты, пока я не вернусь. — Я пристально смотрю на него.

— Хорошо.

Мне не нравится этот ответ, но я не обращаю на него внимания. У меня и так достаточно проблем. Я разберусь с ним и его настроением позже. Пока я знаю, что он в безопасности в нашей комнате, я смогу сосредоточиться на своей работе, и это все, что сейчас имеет значение.

— Вечеринка начинается через час, — говорю я ему, не понимая, почему я все еще говорю. — Но я должен пойти проконтролировать подготовку и убедиться, что все идет по плану.

Он ничего не говорит, и у меня появляется безумное желание подойти к нему и встряхнуть его. Потребовать, чтобы он перестал от меня скрываться.

Вместо этого я засовываю ремешки маски в задний карман.

— Игнорируй всех, кто будет стучать в дверь. Если это не я, то они не существуют.

— Хорошо.

Меня охватывает раздражение, когда он смотрит на меня, не видя меня, словно смотрит сквозь меня.

Я беру свой брелок и снимаю с него один из ключей.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, наконец давая мне ответ, состоящий из более чем одного слова.

— А ты как думаешь? — говорю я, и мое раздражение слышно в моем голосе.

— Не знаю. Поэтому и спросил.

— Назови это страховкой. — Я бросаю остальные ключи в тумбочку и закрываю ящик.

— Страховкой? — Его тон скучный, но в нем слышится напряжение, поскольку его истинные чувства по поводу происходящего пробиваются сквозь тщательно контролируемое поведение.

— Слышал когда-нибудь о мастер-ключе?

Он кивает, с подозрением прищуривая глаза.

— Представь, что это что-то вроде него. Но вместо того, чтобы открывать любой замок, он делает обратное.

Он морщит лоб в недоумении.

— Он может запереть любую комнату в доме снаружи, и открыть его можно только тем же ключом.

Его глаза расширяются, но он снова принимает то проклятое нейтральное выражение лица и откидывается на спинку кровати.

— Ты собираешься запереть меня здесь?

— Да.

— А это не опасно? А что, если начнется пожар? — Он бросает взгляд на окно. — Мы на третьем этаже. Я не смогу просто прыгнуть, чтобы спастись от смерти в огне.

— В случае возникновения каких-либо проблем сработают спринклеры и противопожарная система, — говорю я. — А дым дойдет до тебя задолго до того, как дойдет огонь, так что сгореть заживо — не самое большое твоё беспокойство в данном случае.

— Здорово, — безразлично отвечает он.

— Просто не веди себя как идиот, и проблем не будет. Понял?

Он кивает.

— Мне нужно идти, — глупо повторяю я.

— Ладно.

Я стою еще несколько секунд, но он просто смотрит в окно, молча отпуская меня.

В груди закипает гнев и что-то темное, и уродливое, и я ухожу, не сказав ни слова. С помощью мастер-ключа я запираю дверь, а затем проверяю ее, чтобы убедиться, что он будет в безопасности.

Я не знаю, что, черт возьми, со мной происходит сегодня вечером и почему я чувствую себя так не в своей тарелке, но я пытаюсь избавиться от чувства беспокойства, которое окутывает меня, когда я отхожу от двери и спускаюсь вниз.

Мне просто нужно пережить эту чертову вечеринку, и все будет хорошо.

Я проверяю телефон, чтобы посмотреть, не ответила ли мне Иден, кажется, уже в тысячный раз. Я также смотрю на время и про себя ругаюсь, когда вижу, что с момента последней проверки прошло всего две минуты.

Уже почти одиннадцать, и вечеринка в самом разгаре уже почти два часа. Я все это время пытался успокоиться, но не могу.

Я написал Иден полдюжины сообщений, но она либо занята дома, либо ей не разрешают пользоваться телефоном, потому что мои сообщения даже не прочитаны.

Я также пробовал слушать подкасты, включать музыку, читать и смотреть видео на компьютере. Каждое из этих занятий длилось несколько минут, прежде чем я их прекращал, потому что я слишком беспокойный, чтобы сидеть на месте, не говоря уже о том, чтобы сосредоточиться на чем-либо.

Громкий стук за дверью привлекает мое внимание. Я вскакиваю с кровати, подбегаю к тяжелой деревянной двери и прижимаюсь к ней ухом.

Я слышу голоса, но не понимаю, о чем они говорят и даже какого пола говорящие. Это один из парней с этажа привел кого-то в свою комнату? Я думал, что весь смысл вечеринки в том, чтобы делать все это открыто. Маски, строгий дресс-код, отсутствие каких-либо отличительных черт — все это создает ощущение анонимности и однородности, которое заставляет людей более охотно делать то, что они обычно скрывают, потому что никто не узнает, кто они.

Это все ерунда, потому что закрывать половину лица и быть неузнаваемым работает только в фильмах или опере. К тому же, учитывая, что список гостей так тщательно отбирается, несложно понять, кто есть кто, если постараться.

Привел бы Киллиан кого-нибудь в свою комнату, если бы меня здесь не было? Или он предпочитает делать все открыто и позволять всем желающим смотреть? Готов поспорить, что он скорее открытый тип. Если только это не я. Тогда все должно оставаться в тайне.

Запах слишком цветочного парфюма наполняет мой нос, и я отступаю от двери, поскольку меня атакуют мысли о Киллиане и какой-то безликой девчонке, которые делают все то, что обычно делают на секс-вечеринке под наркотиками.

Что-то сжимает мне грудь, и тошнота подкатывает к горлу, когда я отгоняю эти образы. Я даже не чувствую, что ревную. Это что-то более мрачное, более уродливое и настолько сильное, что похоже на удар в живот, когда все больше этих проклятых образов вторгаются в мои мысли.

Я провел большую часть дня, бродя по кампусу и пытаясь привести свои мысли в порядок, пока боль в заднице напоминала мне о том, что именно произошло сегодня утром.

Я не жалею, что трахнулся с ним, и мне не стыдно за то, как я себя вел или что я мог сказать. После всего, что мы сделали вместе, просить его трахнуть меня не хуже, чем добровольно встать перед ним на колени или кончить на себя, потому что он душил меня и командовал мной своим хриплым голосом. То же самое и с тем, что я не скрываю, что мне нравится носить его сперму. Он знает, что мне это нравится, и я не единственный.

Я знал, что секс с ним будет отличаться от других раз, когда я занимался сексом, но я не думал, что это так сильно повлияет на меня. У меня не так много опыта, но все остальные разы были в лучшем случае «ничего особенного». Они были нормальными, и я кончал, но я не проводил часы или дни в ожидании, как с ним. Я не думал ни о ком из своих предыдущих партнеров по постели после того, как мы заканчивали, и ни разу не чувствовала желания снова с ними встретиться. Они были средством для достижения цели точно так же, как должен был быть Киллиан.

Я думал, что секс с ним излечит меня от моей одержимости, но он только усугубил ее. Я не просто хочу его; я как будто нуждаюсь в нем, и я схожу с ума, даже думая о нем с кем-то другим.

Я смотрю на свою кровать и кусаю губу. Стоит ли мне это сделать?

Еще один стук за дверью моей комнаты подталкивает меня к действию, и я подхожу к шкафу и с силой открываю его двери.

На полке, где я их раньше положил, лежат белая футболка, белые спортивные штаны и белая маска, которую я украл из одной из художественных студий сегодня днем.

Не успев отговорить себя, я срываю с себя одежду и надеваю белый наряд. Когда я одет в наряд для вечеринки, я надеваю маску и смотрюсь в зеркало во всю длину на внутренней стороне двери шкафа.

Маска — одна из тех пустых, которые покрывают все лицо. Единственные отверстия на ней — маленькие глазные прорези, а формованные черты лица плавно переходят в остальную поверхность маски и делают ее внешний вид нечеловеческим и чертовски жутким.

Идеально. Никто не сможет узнать, кто я, и мне не придется беспокоиться, что кто-то попытается заговорить со мной или что-то начать, поскольку мой рот закрыт.

Довольный своим внешним видом, я снимаю маску и закрываю дверцы шкафа.

Теперь мне осталось только выбраться из этой проклятой комнаты.

Одна вещь, которую я скрывал практически от всех, — это то, что одним из моих хобби в интернате было взламывание и вскрытие замков. Я не профессионал, но обычно могу их вскрыть, если у меня есть достаточно времени.

Мне не нужно много времени, чтобы достать отмычки из комода, и я подношу маленький мешочек к двери.

Замок оказался сложным, и мне понадобилось четыре разных комбинации отмычек, прежде чем я нашел подходящую. Прошло еще десять минут, прежде чем я услышал удовлетворительный щелчок, когда штифты встали на место, и я наконец смог открыть замок.

Не давая себе возможности передумать, я убираю отмычки и надеваю маску.

Когда я выхожу из комнаты, в коридоре темно, освещают его только настенные бра и нелепые люстры, и даже они светят в два раза слабее, чем обычно. Эффект получается жутковатый, как будто я прошел через машину времени и оказался где-то в готическом особняке девятнадцатого века.

Я не вижу и не слышу никого в коридоре, но я очень внимательно слежу за окружающей обстановкой. Я прижимаюсь к стенам и теням и крадусь к лестнице в конце коридора.

Мой план состоит в том, чтобы быстро осмотреть дом и посмотреть, смогу ли я найти Киллиана, а потом вернуться в комнату и сделать вид, что я никуда не уходил. Я просто хочу посмотреть, чем он занимается. Я должен знать, есть ли у него сейчас кто-то другой.

Я не понимаю этого, но чувствую к нему собственническое отношение. Я не хочу, чтобы он смотрел на кого-то другого так, как смотрит на меня, и я не хочу, чтобы он прикасался к кому-то другому. По крайней мере, пока мы занимаемся этим чертовым делом. Я не хочу делить его с кем-то, и это чертовски большая проблема.

Я не должен ничего к нему чувствовать. Тем более что он, черт возьми, ничего ко мне не чувствует. Я не знаю, привязался ли я к нему потому, что он помогает мне найти того, кто пытается меня убить, и я как-то влюбился в него как в героя. Или, может быть, все это потому, что он единственный человек, который когда-либо заставлял меня что-то чувствовать.

В любом случае, я должен покончить с этим, чтобы вернуться к нормальной жизни и перестать заботиться о том, что он делает и с кем.

Лестница такая же темная, как и коридор, и я осторожно спускаюсь на первый этаж.

Я не слишком хорошо знаю, как устроена вечеринка, но раньше слышал, как другие участники обсуждали это в столовой. По их словам, все здание, кроме подвала, будет открыто для посетителей, которые смогут бродить по нему и находить места, где можно заняться чем угодно, но основная часть вечеринки и действия должны происходить на первом этаже.

Я не знаю, включены ли камеры, но, учитывая, что все участники должны подписать соглашение о неразглашении и сдать все свои личные вещи на хранение, я предполагаю, что они, вероятно, выключены.

Должно быть, несложно быстро проверить комнаты, не попавшись. Я просто должен убедиться, что никто меня не заметит, и оставаться как можно более незаметным.

Когда я дохожу до главного этажа, я приоткрываю дверь и заглядываю в узкую щель. Лестница выходит в небольшой коридор, и моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к изменению освещения.

Как и в коридоре наверху и на лестнице, люстры и настенные бра светятся, но вместо мягкого белого света они мерцают фиолетовым. В отличие от верхнего этажа, несколько встроенных светильников в потолке также светятся темно-фиолетовым цветом. Это дает тот же эффект, что и черный свет, только он приглушает все белое, а не освещает его.

Звучит музыка, и, насколько я могу судить, это ремикс классической композиции. Из-за тяжелого баса и синтезаторов трудно сказать наверняка, но похоже, что это Вивальди.

К счастью, рядом со мной никого нет, и я выскальзываю из лестничной клетки и осторожно закрываю за собой дверь. Небольшое беспокойство щекочет мое сознание, но я игнорирую его.

Один быстрый взгляд, и я вернусь в свою комнату.

Собравшись с духом и по-прежнему прижимаясь к стенам, я стараюсь выглядеть так, будто я здесь свой, и шагаю по коридору в ближайшую комнату, которая обычно используется как игровая. Я держусь ближе к двери и стараюсь выглядеть непринужденно, оглядываясь в поисках Киллиана.

Почти все диваны в доме можно превратить в кровати. Некоторые из них являются раскладными, но в большинстве в них встроены платформы, которые можно выдвинуть и разложить подушки, превратив диван в двуспальную или королевскую кровать. Диваны в этой комнате разложены, и все три заняты.

На одном из них буквально лежит куча людей, около шести человек, которые трутся друг о друга и катаются по ней. На другой этим занимаются две пары, а на третьей — три девушки, которые с энтузиазмом развлекаются, пока пара парней наслаждается зрелищем.

Все по-прежнему носят маски, но это не имеет значения. Мне не нужно видеть их лица, чтобы найти своего сводного брата. У Киллиана есть татуировка на задней части левой голени. Это единственная татуировка, которая у него есть, и рисунок был сделан на заказ, поэтому его легко увидеть издалека.

Не отходя от своего места у двери, я оглядываю комнату, сосредоточиваясь на ногах всех присутствующих. Ни у кого из парней нет его татуировки. Убедившись, что его здесь нет, я осторожно пробираюсь в следующую общую зону, которая является конференц-залом.

Здесь все то же самое, только вместо диванов по помещению разбросаны несколько приподнятых платформ, похожих на небольшие сцены. Здесь также больше света, так как несколько точечных светильников светятся обычным белым светом, а не фиолетовым, и я чувствую себя как под прожектором, осматривая комнату.

Несколько пар и групп занимаются своими делами на сценах, но здесь гораздо меньше людей, и я могу искать татуировку Киллиана, не выходя из тени и не отходя от стен.

Я не вижу его и выскальзываю из комнаты, чтобы продолжить поиски.

Следующие несколько комнат точно такие же, как первая, в которую я вошел, но чем ближе я подхожу к центру здания, тем больше в них людей.

Теперь сложнее слиться с толпой, и мне кажется, что над моей головой висит гигантская неоновая вывеска с надписью «Мне здесь не место». Я держу голову высоко и уверенно шагаю мимо скоплений людей и пробираюсь через небольшие группы, которые занимают весь коридор, не спуская глаз с татуировки Киллиана и проверяя каждого темноволосого парня, мимо которого прохожу, на предмет его личности.

Главный вестибюль освещен так же, как и остальная часть этажа, но похоже, что в нескольких включенных точечных светильниках установлены настоящие ультрафиолетовые лампы, и моя одежда светится как маяк, как только я вхожу в это помещение.

Чувствуя себя уязвимым, я спешу через вестибюль и проскальзываю через дверь, ведущую в левое крыло этажа.

Эта сторона имеет совсем другую атмосферу, чем предыдущая, и вместо фиолетового света все красное, как в темной комнате. Даже музыка другая, и из динамиков звучат ноты инструментальной металкор-песни, придавая помещению готический вид с оттенком чего-то опасного.

Эта сторона не такая переполненная, как другая, и я понимаю почему, как только вхожу в первую общую комнату и вижу, что диваны убраны, а на их месте стоят несколько медицинских столов, крест Святого Андрея[4], два коня с ручками и несколько платформ с различными типами наручников для рук и ног у стен. Большинство из них заняты, и моя грудь становится горячей под рубашкой, когда я ищу татуировку Киллиана. Я думал, что мне нравятся извращенные вещи, потому что я люблю, когда мной командуют и мой сводный брат душит меня, но я ничто по сравнению с людьми, которые наслаждаются этой комнатой.

Не увидев его, я вздыхаю с облегчением и выскальзываю обратно в коридор.

Я уже собираюсь войти в соседнюю комнату, когда кто-то хватает меня за плечи и прижимает к стене.

Я настолько шокирован, что не успеваю сделать ничего, кроме как поднять руки, когда спотыкаюсь и падаю лицом в стену. К счастью, я успеваю поддержать себя руками, и удар приходится на грудь. Он настолько сильный, что у меня перехватывает дыхание, и я задыхаюсь, пока мой нападающий прижимает меня к стене своим телом.

Моя первая мысль — что это Киллиан, но даже в моем растерянном и испуганном состоянии я инстинктивно понимаю, что это не он. Тело кажется другим, а запах, который меня окружает, тяжелый и мрачный, с резкими нотками дерева и мускуса и тошнотворно-сладким оттенком, напоминающим запах гнилых фруктов.

Сердце у меня замирает. Это не одеколон Киллиана.

Я все еще пытаюсь понять, что происходит, когда мой нападающий тащит меня по коридору и останавливается перед одной из немногих комнат с дверью. Я пытаюсь вырваться из его рук, но он продолжает держать меня, открывает дверь и бросает меня внутрь.

Я спотыкаюсь, входя в комнату, и машу руками, пытаясь удержаться на ногах. Нападавший снова набрасывается на меня через несколько секунд и прижимает к стене. На этот раз я успеваю упереться руками, и моя голова не ударяется о гипсокартон, но я не могу сдержать выдох, когда во второй раз за несколько секунд у меня перехватывает дыхание, потому что моя грудь снова принимает на себя всю силу удара.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пока мой нападающий поворачивает меня и швыряет об стену.

— Даже не думай двигаться, — рычит он и прижимает свое предплечье к моей груди. Его голос мне знаком, но я не могу вспомнить, кто он такой.

Колено давит на мой член, и я безвольно опускаюсь на стену. Я могу справиться с потерей дыхания, но от давления на член и яички я не смогу оправиться.

Мой нападающий ненамного больше меня, и, как и большинство людей, которых я видел бродящими вокруг, он без рубашки и одет в белые льняные штаны, низко сидящие на бедрах. Его маска похожа на маску хоккейного вратаря, только она заканчивается чуть выше рта, а не покрывает все лицо.

Слишком темно, чтобы разглядеть цвет его глаз, а маска закрывает лицо настолько, что я не могу узнать его по губам. Мой взгляд падает на татуировку в виде символа на его левой груди, и я запоминаю ее на случай, если мне удастся пережить то, что сейчас произойдет.

Когда я выходил из своей комнаты сегодня вечером, я больше всего боялся, что Киллиан поймает меня на нарушении его правил или что кто-то в доме поймет, что я не должен здесь находиться, и у меня будут неприятности.

Мне и в голову не пришло, что тот, кто пытается меня убить, может иметь приглашение.

Мой нападающий сильнее прижимается ко мне, и я с трудом вдыхаю воздух, оценивая свои шансы на побег.

Комната обычно используется для небольших собраний, таких как заседания комитетов или учебные группы, но вся мебель из нее вынесена, и в пустом пространстве нет ничего, что я мог бы использовать в качестве оружия или для попытки сбежать. Мой нападающий может быть примерно моего роста, но он сильный, и я сомневаюсь, что смогу оттолкнуть его, не раздавив себе член.

Я все еще взвешиваю свои варианты, когда он тянется в карман брюк и вытаскивает небольшой квадратный контейнер, похожий на контейнер для таблеток.

Он сбивает мне маску тыльной стороной ладони. Она падает на пол, а он сдвигает колено и с силой вдавливает его мне в живот, снова выдавливая воздух из легких.

Я делаю несколько резких вдохов, пока он открывает контейнер для таблеток и еще сильнее вдавливает колено в мой живот. Дополнительное давление делает невозможным сделать еще один вдох.

Я открываю рот в панике и настолько дезориентирован, что даже не могу сопротивляться, когда он прижимает контейнер для таблеток к моим губам и высыпает его содержимое мне в рот.

Две таблетки попадают мне на язык. Он закрывает мне рот и нос, лишая возможности дышать.

— Глотай, — рычит он и ослабляет давление на мой живот. Рефлекторно я хватаюсь за его руки и пытаюсь оттолкнуть его от себя.

Он только прижимается ко мне сильнее, и все, что я могу сделать, — это несколько раз поцарапать ему руки.

Я пытаюсь переместить таблетки внутрь щеки, но сейчас я действую инстинктивно, и вместо того, чтобы избавиться от них, я рефлекторно проглатываю их.

— Ты проглотил их? — спрашивает он тем же рычащим голосом.

Я киваю, как могу.

Он убирает руку с моего рта.

— Открой рот и покажи мне.

Я не сопротивляюсь и открываю рот, высовывая язык.

— Подними его.

Я делаю это, и он наклоняется, чтобы убедиться, что я действительно проглотил таблетки.

Кажется, он удовлетворен, отпускает меня и отступает назад.

Я сползаю по стене, так как ноги подкашиваются. Грудь и живот болят, а легкие, кажется, не могут полностью расшириться. Но я могу дышать, и следующие несколько секунд я задыхаюсь и глотаю воздух, пока он стоит надо мной, как какой-то часовой.

— Даже не думай их выблевать, — говорит он тем же хриплым голосом.

— Что ты мне дал? — хриплю я, когда наконец осознаю реальность ситуации.

Меня только что накачали наркотиками, и я понятия не имею, что я принял. Это тот парень, который пытается меня убить? Его план состоит в том, чтобы я передозировал, чтобы никто не заподозрил, что на меня напали, а просто подумал, что я тупой и взялся за дело, с которым не могу справиться?

— Это мне знать, а тебе — догадываться. — Он скрещивает руки и смотрит на дверь.

Он собирается оставить меня здесь, чтобы я передозировал в одиночестве? Или он будет наблюдать, чтобы убедиться, что на этот раз все сработает?

Мое сердце начинает биться чаще, и в голове появляется странное давление, но это не похоже на реакцию на наркотики, скорее на последствия того, что только что произошло, и на прилив адреналина, который внезапно покидает мое тело.

Что, черт возьми, мне делать? Даже если я смогу уйти от него, кому я расскажу? Я даже не могу найти своего собственного сводного брата. Как я найду кого-то, кто не только поверит мне, но и будет достаточно трезв, чтобы помочь? И даже если мне удастся найти помощь, я не знаю, что я принял и сколько у меня времени. Большинство наркотиков начинают действовать через двадцать минут, но некоторые — через несколько часов.

Я незаметно подношу руку к карману. У меня с собой телефон. Я не смогу отправить SMS или позвонить, пока он здесь, но, может быть, я смогу сделать то, о чем говорил Киллиан, и отправить SOS на его телефон и телефоны близнецов. Я знаю, что по крайней мере у Киллиана телефон с собой, но каковы шансы, что он прервет то, чем он там занимается, не просто чтобы проверить свой телефон, но, и чтобы прийти и спасти мою глупую задницу после того, как я ему не послушался? И я не могу рассчитывать на помощь близнецов. Они, наверное, так же обдолбаны и веселятся, как и Киллиан. Почему им должно быть дело до того, что я облажался и меня накачали наркотиками?

— Вставай. — Он пинает меня ногой, и я вздрагиваю.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, и меня охватывает чувство решимости.

Я же не впервые сталкиваюсь с чем-то в одиночку. Мне не нужен Киллиан, близнецы или кто-то еще, чтобы спасти меня. Я либо спасу себя, либо умру, и сейчас мне трудно вспомнить, почему это плохо.

Прислонившись к стене, я оглядываю переполненную комнату. Я закончил свою смену охранника около десяти минут назад и с тех пор пытаюсь войти в праздничное настроение.

Сегодня ничего не получается. Ни разнообразные праздничные «угощения», которые раздают как конфеты, ни многочисленные предложения от девушек, которые дали понять, что готовы на все, что я захочу, теперь, когда я снова свободен.

Я надеялся, что вид некоторых моих однокурсников, которые отрываются по полной, поможет мне пробудить желание повеселиться, но даже оргия, разворачивающаяся на моих глазах, не может удержать моего внимания.

Я пытаюсь посмотреть еще минуту или две, но мои мысли продолжают блуждать. Сдавшись, я выхожу из комнаты и иду к задней лестнице. Может, мне стоит проверить, как он, и успокоиться. Может, тогда я смогу повеселиться и расслабиться после нескольких дерьмовых дней, которые у меня были.

Сегодня я слишком много времени провел, думая о Феликсе, и я чертовски не понимаю, почему. Я не ожидал, что он будет умолять меня трахнуть его сегодня утром, и это был, без сомнения, лучший секс в моей жизни, но это был всего лишь секс.

По крайней мере, так и должно было быть.

Одна из причин, по которой я не встречаюсь и не завожу случайные связи, когда мой отец не вмешивается в мою жизнь, заключается в том, что я никогда не встречал никого, кто мог бы удержать мой интерес дольше, чем на одну ночь. Черт, в большинстве случаев я скучаю еще до того, как мы закончим, и сам секс — это просто способ развлечься с другим человеком и потешить свой член.

С Феликсом все не так, и ничто из того, что мы делаем, не имеет никакого смысла. Я не бисексуал, но он мне нравится. Я не заинтересован в отношениях с мужчинами, но не могу насытиться им. Я не повторяюсь с партнерами, но мысль о том, что я больше никогда не буду с ним, наполняет меня странным чувством ярости.

Я думал, что мне нравится власть. Что заставлять Феликса падать на колени и разрывать его на части — это то, что меня возбуждает, но сегодняшнее утро доказало, что это не так.

Я был диким, как чертово животное. Я никогда не теряю контроль, но чертово здание могло буквально рухнуть вокруг нас, и я бы этого не заметил, потому что был полностью поглощен моментом.

В нем.

Мой член пульсирует и набухает, когда воспоминания о следах, которые я оставил на нем, наполняют мои мысли. Видеть его покрытым моими засосами и следами укусов было почти так же возбуждающе, как наконец-то потерять себя в его упругом теле, и опять же, я чертовски не понимаю, почему.

Я никогда не был любителем оставлять следы. В прошлом несколько девушек просили меня об этом, и я делал это, потому что они хотели, но мне это ничего не давало. Я не смотрел на них потом и не думал, что они мои, как я делал с Феликсом. У меня не было желания любоваться ими и запечатлеть их в памяти, пока я наблюдал, как они приходят в себя после оргазма, как я делал сегодня с моим чертовым сводным братом. И у меня никогда не было желания сделать это снова, не спросив сначала, но я должен был активно сдерживать себя, чтобы не покрыть его торс и другую сторону шеи, чтобы все знали, что он мой и я его завоевал.

Но он не мой, и я не заявлял о своих правах на него.

Поднимаясь по лестнице по две ступеньки за раз, я спешу на свой этаж. Коридор, как и лестничная клетка, пуст, когда я иду к своей комнате и останавливаюсь перед дверью. Я как раз вытаскиваю ключ из кармана, когда что-то привлекает мое внимание.

Дверь не заперта.

Что за черт? Я знаю, что закрыл ее. Я дважды проверил.

— Феликс? — Я открываю дверь.

Я не знаю, чего я ожидаю, но точно не пустую комнату, которая меня встретила. Никаких следов борьбы. Просто пусто.

Чтобы убедиться, что он не ранен и не прячется, я быстро осматриваю комнату.

Его здесь нет.

Я пытаюсь мыслить логически, несмотря на страх и гнев, кипящие во мне. Кто-то его похитил? Он ушел сам? Как, черт возьми, он или кто-то другой открыл дверь без ключа?

Пробормотав проклятие, я достаю телефон и открываю приложение для отслеживания, которое у меня установлено. Я не видел его телефона, когда обыскивал комнату. Если он при нем и находится где-то на территории кампуса, сигнал будет достаточно сильным, чтобы его поймать и показать мне его местонахождение.

Трекер мгновенно фиксирует его местоположение. Гнев и что-то столь же мрачное пронизывает меня, когда я смотрю на экран.

Этот ублюдок не просто остался в здании, он находится на первом этаже.

— Сукин сын, — шиплю я.

Я понятия не имею, как ему удалось выбраться, но есть только одна причина, по которой он бродит по вечеринке.

Он ищет кого-нибудь, чтобы трахнуть.

Кровь стучит в ушах, и я вынужден ослабить хватку на телефоне, когда замечаю, что мои костяшки побелели от того, что я сжимаю его так сильно.

Моя рука дрожит, когда я отправляю ссылку для отслеживания на телефоны близнецов и открываю наш чат.

Я: Встретимся через 5 минут.

Трекер не сдвинулся с места, когда я выхожу из текстового сообщения, и я чувствую еще большую ярость, когда засовываю телефон обратно в карман.

Феликс сейчас узнает, что бывает, когда заигрываешься.

Я быстро спускаюсь на первый этаж и направляюсь прямо к месту его нахождению. Моя злость, должно быть, очевидна, даже несмотря на маску, потому что все, кого я встречаю на своем пути, уступают мне дорогу, когда я прорываюсь через толпу и пересекаю вестибюль.

Моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к темноте и красным огням, когда я прохожу через двери в левое крыло, но я даже не останавливаюсь, когда мчусь по коридору к его последнему известному местонахождению.

Слава богу, близнецы уже стоят перед дверью кабинета, как маскированные охранники.

— Что за хрень? — спрашивает Джейс, когда я подхожу.

В своих одинаковых масках, с одинаковыми татуировками и в низко сидящих белых штанах они каким-то образом выглядят еще более одинаковыми, чем когда их лица не закрыты.

— Он действительно ушел из твоей комнаты? — спрашивает Джекс, когда я подхожу к ним. — Я думал, ты запер его.

— Запер, но он выбрался.

— Как? — Джейс смотрит на дверь.

— Какая, блядь, разница? — резко отвечаю я и тянусь к дверной ручке.

Джекс хватает меня за руку и останавливает.

— Успокойся на секунду, брат. — Джейс встает передо мной и блокирует дверь.

— Уйди с дороги, — говорю я низким и угрожающим голосом.

Он фыркает от смеха.

— На меня это не действует. А теперь успокойся.

— Уйди. — Я не в настроении для того, чтобы он ни пытался сделать.

Мне нужно попасть в эту комнату, чтобы увидеть, с кем именно трахается мой сводный брат.

— Он сейчас не будет тебя слушать, — говорит Джейс.

Джейс вздыхает за маской.

— Нет, не будет. Не в таком состоянии.

— Можешь перестать говорить обо мне, как будто меня здесь нет, и убраться с дороги?

Джейс поднимает голову к потолку, и даже не видя его глаз, я знаю, что он закатывает их.

— Уйди, — повторяю я. — Сейчас же.

Он отступает в сторону, я хватаю ручку и поворачиваю ее. Она вращается в моей руке, но дверь не сдвигается с места. Она заперта изнутри.

— Хер с ним, — бормочу я и резко пинаю дверь, прикладывая к ней всю свою силу.

Треск ломающейся рамы и щелканье замка звучат как выстрел в коридоре, но я слишком сосредоточен на том, чтобы дверь распахнулась и врезалась в стену за ней, чтобы беспокоиться о том, услышали ли меня люди или привлек ли я внимание зрителей.

Я влетаю через открытую дверь, не дожидаясь, пока она перестанет раскачиваться, и, снимаю маску, сразу же обратив внимание на задний угол комнаты.

Феликс сидит, сгорбившись в углу, его маска лежит на полу рядом с ним, а глаза широко раскрыты, он смотрит на дверь — и на меня.

— Почему ты вышел из комнаты? — спрашиваю я.

Он не отвечает, не двигается, а просто смотрит, как я приближаюсь к нему.

— Почему? — повторяю я и останавливаюсь перед ним.

Он моргает и сглатывает, его горло заметно шевелится.

— С кем ты был?

Один из близнецов хватает меня за плечо и крепко сжимает, впиваясь ногтями в мою кожу. Боль настолько проясняет мой гнев, что я могу сделать глубокий вдох, чтобы попытаться успокоиться.

— Посмотри на него, — говорит Джекс, его голос смертельно спокоен. — Посмотри на него внимательно.

Тихий стон с пола прорывает мой гнев, и я наконец могу взять себя в руки и отодвинуть большую часть своего гнева на задний план, чтобы ясно посмотреть на ситуацию и на Феликса.

С ним что-то не так. Его зрачки расширены, слишком расширены. Здесь темно, но не настолько. Его кожа покраснела, особенно щеки, и на лбу появился слабый блеск пота. Он дышит быстро и неровно, а его выражение лица — смесь замешательства и облегчения.

Он что-то принял, и, похоже, это только начинает действовать.

— Что ты принял?

Он просто смотрит на меня и медленно облизывает нижнюю губу.

— Что ты принял? — повторяю я, стиснув зубы.

Он что, серьезно выбрался из нашей комнаты, чтобы накуриться и поразвлечься?

Он пожимает плечами и моргает на нас, как маленькая сова.

— Что за херня, ты не знаешь, что ты принял?

Феликс вздрагивает от моих резких слов и обнимает себя за талию.

— Вот почему я сказал тебе успокоиться. — Джейс снимает маску и отбрасывает ее в сторону. — Можно?

Я киваю.

Джейс становится на колени перед Феликсом.

— Эй, — говорит он мягко. — Ты в порядке?

Феликс улыбается ему и кивает.

— Ты ранен?

Феликс сжимает бедра и качает головой.

— Ты что-нибудь принял? — мягко спрашивает он.

Странно видеть, как Джейс так мил и нежен с ним. Только дети и животные могут увидеть эту сторону его характера, и спокойствие Джейса помогает расслабиться и мне, и Феликсу.

Феликс кивает, но быстро останавливается и качает головой.

— Ты ничего не принимал?

— Он заставил меня принять, — говорит Феликс. Его голос изменился. Он стал мягче и немного мечтательным, и я настолько отвлечен его голосом, что мне требуется несколько секунд, чтобы осознать его слова.

Джекс хватает меня за плечи и впивается ногтями в мои мышцы. Острая боль помогает мне сдержать прилив эмоций, который нахлынул на меня, как только я понял, что он сказал.

— Кто-то заставил тебя принять их? — спрашивает Джейс, по-прежнему используя тот нежный голос, который он обычно сохраняет для бездомных животных и младенцев.

Феликс кивает и тихо стонет.

— Ты знаешь, кто?

Феликс качает головой.

— Он не снимал маску.

— И ты не знаешь, что ты принял?

Он снова качает головой.

Я нетерпеливо ворчу, и Джекс оттаскивает меня от них и поворачивает ко мне лицом.

— Успокойся, — предупреждает он.

— Я успокоился, — резко отвечаю я.

Он бросает на меня бесстрастный взгляд.

Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание на несколько секунд. Когда я выдыхаю, мне не становится лучше, но я могу немного сдержать свои эмоции.

Он прав. Мне нужно успокоиться, чтобы мы могли понять, что, черт возьми, происходит, и разобраться с этим.

Я оглядываюсь через плечо на Джейса и Феликса. Они склонили головы и тихо разговаривают, поэтому я не слышу, о чем они говорят, но небольшая улыбка на губах Феликса вселяет уверенность.

Они разговаривают еще минуту, потом Джейс ласково похлопывает его по плечу и встает.

Его поведение полностью меняется, как только он поворачивается спиной к Феликсу. Мягкий взгляд исчезает с его лица и заменяется тем, который я знаю слишком хорошо. Он не просто зол. Он чертовски взбешен.

— Его накачали наркотиками, — говорит он жестким голосом и поворачивает шею, как будто готовится выйти на боксерский ринг. — И я знаю, кто, черт возьми, это сделал.

— Кто? — говорю я одновременно с Джексом, который спрашивает:

— Как?

— Он видел его татуировку, — глаза Джейса настолько темны, что кажутся бездонными. — Такую же, как у Уильяма.

Вспышка гнева настолько сильна, что у меня почти перехватывает дыхание. Уильям накачал Феликса наркотиками?

— Спокойно, Киллер. — Джекс крепче сжимает мое плечо. — Мы разберемся с этим. Сначала нам нужно собрать всю информацию.

— Он не знает, что он принял, — продолжает Джейс. — Он сказал, что это были две таблетки, и они были разные.

— Я его, блядь, убью.

— Встань в очередь, кузен. — Джейс сжимает кулаки, как будто пытается удержаться от того, чтобы ударить по стене. — Я думаю, я знаю, что это за таблетки.

— Что? — спрашиваю я, и мы все трое смотрим на Феликса.

Он завороженно смотрит на свою руку, двигая ею перед лицом.

— Это молли[5], — говорит Джейс. — Я узнаю этот кайф где угодно. Просто не могу понять, что еще ему дали.

Я киваю в знак согласия.

— Да, мне тоже так кажется.

— Останься с ним, пока мы пойдем искать Уильяма. — Джейс отпускает мою руку. — И не волнуйся, без тебя мы не будем веселиться. — Джейс ухмыляется и поднимает с пола свою маску.

— По крайней мере, не слишком, — добавляет Джекс.

— Эй, малыш? — говорит Джейс Феликсу, надевая маску. — Расскажи своему старшему брату, как ты выбрался из своей комнаты.

— Я взломал замок. — Он широко улыбается мне.

— Ты взломал замок? — тупо повторяю я.

— С каких это пор ты умеешь вскрывать замки? — спрашивает Джекс.

— С интерната, — гордо отвечает он и трет ладонями о переднюю часть рубашки.

— Ты сам научился этому? — спрашивает Джекс и надевает маску.

— Ага, — улыбается Феликс. — Это несложно.

— Ну, черт возьми. — Джейс снова обращает свое внимание на меня. — Кто бы мог подумать, что среди нас есть преступный гений?

Феликс хохочет и прикрывает рот рукой, но его смех превращается в низкий, гортанный стон, когда он проводит рукой по щеке и горлу.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Джейс.

Я киваю.

— Мы не задержимся, — обещает Джейс.

— Мы получим нужные ответы, — добавляет Джекс.

Я снова киваю, и они вдвоем направляются к двери.

Я бросаю взгляд на Феликса, и он улыбается мне. Что-то в моем животе сжимается. Это не его обычная закрытая и натянутая улыбка. Эта улыбка большая, широкая и такая чертовски счастливая, что освещает все его лицо.

Он все еще улыбается, когда я опускаюсь перед ним на колени.

— Куда они пошли? — спрашивает он.

— Заниматься Уильямом.

— Они собираются его убить?

— Пока нет.

Он откидывает голову назад, и она с глухим стуком ударяется о стену, а улыбка сходит с его лица.

— Ты злишься на меня.

— Почему ты вышел из комнаты? — спрашиваю я и пробегаю глазами по его телу.

Следы, которые я оставил на нем ранее, темнеют в тусклом свете, и в желудке у меня появляется теплое ощущение. Что произошло до того, как Уильям накачал его наркотиками? Он был с кем-то? Они видели мои следы и просто не обратили внимания на то, что трогают человека, который принадлежит мне?

— Потому что ты сказал мне не выходить. — Он слегка пожимает плечами.

— С кем ты был? — требую я, стараясь сохранять ровный голос. Крики и вопли только заставляют его замкнуться, а мне нужны ответы, пока я не сошел с ума и не разнес весь дом в поисках Уильяма и тех, кто осмелился прикоснуться к нему.

— С кем? — он смотрит на меня в замешательстве.

— С кем ты был? — повторяю я.

— С Уильямом? — спрашивает он, как будто не понимает, о чем я.

— Ты трахался с Уильямом?

Он широко раскрывает глаза.

— Что? Фу, нет. Мерзость. — Он делает гримасу, как будто только что отсосал кусочек лимона. — Фу.

— Тогда с кем ты был? — повторяю я, немного успокоенный его реакцией.

— Ни с кем. — Он бросает на меня сбивающий с толку взгляд.

— Тогда почему ты ушел из комнаты?

— Потому что искал тебя. — Он расширяет глаза, и его рот образует маленькое «О», как будто он не хотел этого говорить.

Мой следующий вопрос замирает на губах, когда я осознаю это. Что за черт?

— Ты искал меня? — медленно повторяю я.

Он кивает, его глаза затуманиваются чем-то, похожим на гнев.

— Почему?

Он гневно смотрит на меня, но эффект портится его покрасневшими щеками и тем, как он облизывает нижнюю губу языком.

— Почему? — повторяю я.

— Потому что мне нужно было знать.

— Знать что?

— С кем ты трахался! — вырывается у него, и он вскакивает на ноги.

Я тоже встаю, хотя и немного медленнее.

— Что?

— Ты запер меня в нашей комнате и оставил одного, чтобы пойти на секс-вечеринку. — Он выдыхает сердитый звук, почти рычание, но не совсем. — Мне нужно было знать, что ты делаешь. С кем ты это делаешь.

Он ревнует?

По причинам, которые я не готов анализировать, это заставляет меня улыбнуться.

— Тебе важно знать, с кем я трахаюсь?

Он отводит взгляд в сторону.

— Нет.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его уху.

— Я думаю, тебе не все равно.

Он вздрагивает и тихонько скулит.

— Я думаю, ты ревнуешь, — продолжаю я, наклоняясь еще ближе, чтобы мои губы касались его уха при каждом слове.

— Нет, — говорит он так тихо, что я едва слышу его.

— Лжец. — Я слегка кусаю его мочку уха.

Он дергается, как будто я ударил его электрошокером, и издает дрожащий вздох.

— Хочешь знать, чем я занимался, с тех пор как запер тебя в своей комнате и пришел на эту секс-вечеринку? — спрашиваю я и прижимаюсь щекой к его подбородку. Меня пробирает мурашки от ощущения его щетины на моей коже.

Он громко и безудержно стонет и откидывает голову назад, ударяясь о стену с глухим стуком.

— Хочешь? — спрашиваю я снова.

— Что? — шепчет он.

— Ничего. — Я провожу кончиком языка по его уху.

Он задыхается и выгибает спину. Наши груди и торсы сталкиваются, и я с трудом сдерживаю собственное вздох, когда он прижимается своим твердым членом к моему и издает еще один из тех сексуальных стонов.

— Правда? — спрашивает он задыхающимся голосом. — Ничего?

Я покачиваю бедрами и прижимаюсь к нему.

— Ни черта.

Он издает счастливый урчащий звук и извивается против меня, как нуждающийся котенок.

— Я должен наказать тебя за непослушание, — размышляю я, но позволяю ему продолжать тереться обо мне.

Он издает еще один тихий стон и хватает меня за талию. В отличие от него, я без рубашки, и его руки теплые, когда он трется о мои бока и скользит по моей спине.

— Что ты думаешь, котенок? — Я позволяю ему притянуть меня ближе, чтобы наши тела полностью соприкоснулись. — Мне наказать тебя?

Дверь открывается, но через секунду кто-то говорит: «Ой», а другой голос отвечает: «Горячо», после чего дверь снова закрывается.

— Ты это видел, котенок? — спрашиваю я хриплым голосом. — Потому что они нас точно видели.

Он кивает и прижимается щекой к моей.

— Тебе нравится эта идея? Что они не просто нас видят, а наблюдают за нами?

Его ответный стон громкий и безудержный.

— Я должен наклонить тебя и трахнуть прямо здесь, — шепчу я. — Это то, чего ты хочешь, правда? Ты хочешь быть моей шлюшкой и позволить мне использовать тебя, как я хочу.

Он кивает и проводит ногтями по моей спине, а следов боли достаточно, чтобы зажечь мою и без того кипящую кровь.

— Или, может, мне отвести тебя в одну из комнат. — Я снова лижу его ухо. Он вздрагивает и сжимает мою попку так сильно, что я чувствую, как тепло расцветает там, где его пальцы впиваются в меня. — Раздвинуть тебя и трахнуть на глазах у всех. Тебе бы это понравилось, да? Тебе бы понравилось, если бы все увидели, какая ты шлюха для меня.

— Киллиан, — говорит он тихим стоном. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, что?

Он стонет и прижимается своим членом к моему.

— Чего ты хочешь, котенок? — я кусаю его за ухо.

Он поднимает одну ногу и обхватывает ею мое бедро, скрепляя наши тела.

Я позволяю ему тереться об меня и прижимаюсь губами к его уху.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Он проводит ногтями по моей спине, и мой член пульсирует, а яйца сжимаются.

Я отстраняюсь, но прежде, чем я успеваю что-то сказать, Феликс наклоняется вперед и прижимается губами к моим.

Его поцелуй жесткий и горячий, его язык настойчиво скользит по моим губам, побуждая меня открыться для него.

Я настолько ошеломлен, что мне требуется секунда, чтобы ответить на его поцелуй.

Горячее скольжение его губ по моим невероятно, и я стону, когда он проводит ногтями по моей спине и трется своим твердым членом о мой.

Он так жаждет, и его поцелуи одновременно сильны и страстны. Он идеальное сочетание отчаяния и покорности. Я поднимаю его другую ногу, чтобы он оказался верхом на моей талии, и прижимаю его к стене.

Он издает милый визг удивления и обнимает меня за шею, не отрывая губ от моих.

Мы не должны так поступать, но целоваться с моим сводным братом кажется совершенно естественным. Более того, это кажется правильным.

Дверь кабинета с грохотом ударяется о стену, за чем следует глухой звук падения человека на пол и слабый стон боли.

Я отрываю губы от губ Феликса и смотрю в сторону шума.

На полу лежит фигура в маске, а над ней стоят близнецы.

Феликс крепче обнимает меня и прижимается к моей шее горячими поцелуями с открытым ртом. Я наклоняю голову в сторону, чтобы ему было удобнее, а Джейс становится на колени рядом с Уильямом и снимает с него маску.

— Что вы делаете? — спрашивает Уильям, широко раскрыв глаза от страха, когда близнецы снимают маски и отбрасывают их в сторону.

— А ты как думаешь, что мы делаем? — спрашивает Джейс смертельно спокойным голосом.

— Я… я не знаю. — Его взгляд останавливается на мне и Феликсе, и в его глазах мелькает что-то. Слишком темно, чтобы разобрать, что именно, но он не кажется удивленным, увидев нас в объятиях друг друга.

— Чем ты его накачал? — Джекс опускается на колени рядом с братом.

— Ничем! — Уильям беспорядочно оглядывается по комнате, как будто пытается найти запасной выход или что-то в этом роде. — Я ничего не делал.

— Он тебя накачал, котенок? — спрашиваю я Феликса.

Он не перестает целовать мою шею, но бормочет: «Да», прижавшись к моей коже.

— Он говорит, что это ты, — говорю я Уильяму. — Так кому, по-твоему, я должен верить?

— Я не… а-а-а-а! — Уильям прерывает себя жалким визгом, когда Джейс вытаскивает из кармана нож и открывает лезвие.

Нож великолепен, с черной рукояткой, инкрустированной сложным золотым узором. Само лезвие того же блестящего золотого цвета, оно настолько острое и блестящее, что похоже на зеркало. Это один из его любимых ножей, и я точно знаю, что он может с ним сделать.

— Ты уверен, что хочешь остаться при этом ответе? — Джейс вертит лезвие на костяшках пальцев, как будто он не использует нож в качестве спиннера. — Потому что Голди здесь считает тебя лживым мешком дерьма. А Голди не любит лжецов.

— Я… — глаза Уильяма в ужасе прикованы к ножу.

— Ты что? — Джекс вытаскивает из кармана нож-бабочку и открывает его. — И хорошо подумай над своими ответами. — Он крутит лезвие по сложному узору, который в тусклом свете выглядит как размытое сияние металла. — Потому что мы тоже не любим лжецов.

Джейс, возможно, любит играть с ножами так же, как и использовать их, но он не единственный из близнецов, кто умеет обращаться с лезвием.

Уильям снова визжит и пытается уползти от них. Джейс хватает его за волосы и дергает, откидывая голову Уильяма назад и обнажая его шею.

Спокойно он прижимает лезвие к горлу Уильяма.

Уильям замирает, его глаза расширяются от ужаса, а грудь замирает, когда он задерживает дыхание.

— Чем ты его накачал? — спрашивает Джейс тем же ровным тоном.

Уильям издает хриплый звук, но не отвечает.

Джекс садится верхом на вытянутые ноги Уильяма и проводит кончиком ножа по небольшому выступу члена Уильяма через тонкие штаны.

— Ты знал, что вероятность успешной реконструкции члена после ампутации составляет около семидесяти процентов?

Уильям издает сдавленный стон и замирает.

— Это только в идеальных условиях, — говорит Джейс, его тон непринужденный и даже немного скучающий. — И только если они смогут найти твой член после того, как его отрежут.

Уильям вздрагивает, затем стонет, когда струйка крови стекает по его горлу с места, где нож Джейса порезал ему кожу.

Джекс стучит лезвием ножа по яйцам Уильяма.

— Существует не так много данных о пришивании яичек после ампутации, но все сходятся во мнении, что даже если пришивание пройдет успешно, твои шансы когда-либо снова кончить очень низки.

Уильям снова вздрагивает, и еще одна капля крови стекает по его горлу.

— У тебя есть ровно два шанса сказать нам правду. — Джекс проводит лезвием по покрытому тканью члену Уильяма, так же как блогеры, занимающиеся едой, скребут боковую часть хрустящей пищи, чтобы создать ASMR для своих видео. — И мой нож не такой острый, как у моего брата, так что придется потрудиться, чтобы сделать свою работу.

— Секстази! — кричит Уильям, а затем издает крик боли, когда еще больше крови стекает по его шее и присоединяется к полосам, стекающим по его груди.

Часть моего остаточного гнева утихает после его признания. MDMA и виагра — не опасная комбинация, даже с учетом чистоты веществ, которые здесь используются. Феликс будет в отключке несколько часов, но как только действие препаратов пройдет, он будет в порядке.

Феликс перестает целовать мою шею.

— Ого, — бормочет он. — Почему это так сексуально?

Он смотрит на близнецов с озадаченным выражением лица. Меня охватывает легкая волна ревности, но я отгоняю ее. Он под кайфом от экстази и таблеток для потенции, и близнецы действительно выглядят довольно круто. Он не влюблен в моих кузенов, он просто чертовски возбужден и сейчас не может себя контролировать.

— Знаешь, что было бы еще круче? — спрашивает Джейс Феликса с ухмылкой на губах.

— Что?

— Посмотреть, как маленький Уилли здесь получит хорошее, гладкое бритье. — Джейс кладет одну руку на грудь Уильяма и толкает его на спину.

Уильям пытается сесть, но Джейс просто толкает его обратно.

— Мы разрешали тебе это делать? — спрашивает он своим жутко спокойным голосом, который в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал.

Феликс разжимает ноги, обхватившие мою талию, и сползает на пол. Он все еще цепляется за меня, как маленькая коала, но его глаза прикованы к происходящему перед нами.

— Что ты думаешь, Феликс? — спрашивает Джейс, и его тон становится теплым и ласковым. — Хочешь посмотреть, как Голди побреет Уилли?

— Да. — Феликс улыбается и прикусывает нижнюю губу. — Но не на лице.

Джейс радостно смеется, а Джекс улыбается ему в ответ. Гордость щекочет мою грудь, и я поворачиваю Феликса и меняюсь с ним местами, так что теперь я прислоняюсь к стене, а он стоит передо мной, лицом к происходящему.

Он хватает меня за заднюю часть бедер и прижимается к моей груди с довольным вздохом.

Крик Уильяма затихает, когда Джекс вонзает кончик своего клинка в его член. Это недостаточно сильно, чтобы прорезать его одежду, не говоря уже о коже, но достаточно, чтобы кровь отлила от лица Уильяма, и он стал смертельно бледным.

— Я сказал тебе, что я сделал, — бормочет он. — Ты должен отпустить меня. Я сказал тебе, что я сделал.

— Мы говорили, что отпустим его после того, как он ответит на один простой вопрос? — спрашивает Джекс своего брата.

— Я не помню, чтобы кто-то из нас это говорил. — Джейс переводит взгляд на нас. — Вы слышали, чтобы мы это говорили?

— Нет, — отвечает Феликс, не давая мне возможности ответить. — Я ничего подобного не слышал.

— Я тоже. — Я просовываю руки под рубашку Феликса и провожу ими по его груди и торсу.

Феликс стонет и прижимается задницей к моему члену.

— Теперь, когда мы это уладили, — говорит Джейс, снова сосредоточившись на Уильяме. — Почему?

— Почему? — пищит Уильям.

— Почему ты его накачал наркотиками? — спрашивает Джекс, все еще прижимая нож к члену Уильяма. — И отвечай внимательно, потому что мне уже скучно.

— Ты не хочешь видеть, как он себя ведет, когда ему скучно, — говорит Джейс Уильяму, как будто делится с ним секретами из ночевки. — Ты думаешь, у меня плохой контроль над импульсами? Я ничто по сравнению с моим братом, когда он в плохом настроении. — Джейс использует лезвие ножа, чтобы соскоблить часть крови с шеи Уильяма, оставляя пятисантиметровую пустоту. — А сейчас он в плохом настроении. — Он вытирает лезвие о брюки Уильяма, оставляя красный след.

Феликс просовывает руку за спину и сжимает мой член через брюки. Я тихо и глубоко стону, стараясь, чтобы мои губы были близко к его уху. Я заметил, что его уши — одна из его эрогенных зон, и его ответный стон заставляет мой член пульсировать в его руке.

— Я не знаю, почему я это сделал, — торопливо говорит Уильям. — Я просто увидел его и…

— И что? — спрашивает Джекс ровным голосом.

— Я думал, ей это понравится!

— Кому? — спрашиваю я.

— Нат, — хнычет он.

— Ты накачал Феликса наркотиками, потому что думал, что твоей подружке это понравится? — Джейс неодобрительно щелкает языком. — Так ты начал все это, думая, что получишь секс, а теперь это будет стоить тебе твоего члена.

Феликс хихикает и гладит меня через одежду. Я вознаграждаю его, проводя языком по его уху.

— Прости! — кричит Уильям. — Я все расскажу, пожалуйста!

— Почему ты думал, что ей это понравится? — Джекс вытаскивает нож из члена Уильяма и держит его примерно в сантиметре над ним, острием вниз.

— Она знает о нем. — Уильям бросает взгляд на меня и Феликса.

— Что она знает? — Я покачиваю бедрами, чтобы помочь Феликсу погладить мой член.

— Она знает, что вы трахаетесь. Что он тот парень, с которым она застала вас.

— Как она это поняла? — спрашивает Джейс.

— Она его видела.

— Как? — спрашиваю я и осторожно снимаю руку Феликса с моего члена.

Он издает протестующий стон, который быстро превращается в стон, когда я скольжу рукой под заднюю часть его брюк и погружаю палец между его упругими ягодицами.

— Она не видела его лица, — продолжаю я и провожу пальцем по отверстию Феликса. — Так как же она узнала, что это был он?

— Она… — Уильям с трудом сглатывает, его кадык подпрыгивает.

— Она что? — Джейс три раза быстро стучит лезвием по груди Уильяма. После каждого удара на его коже появляются тонкие красные линии. — И я бы не советовал сейчас лгать. — Он скребет лезвием слой крови, но на оставшемся месте появляются новые линии.

— Камера, — быстро говорит он. — Над моей дверью висит камера. Она попросила меня повесить ее там, чтобы мы знали, когда он в своей комнате. Мы проверили запись и не увидели, чтобы кто-то входил, и она поняла, что это был он.

Отсутствие какой-либо эмоциональной реакции на слова Уильяма, кроме раздражения от его наглости даже думать о том, чтобы отслеживать меня, только доказывает, что я пережил драму и всю эту чушь, которая была моим отношениями с Натали. Мне даже плевать, что Уильям трахает ее. Мне важно только то, что он настолько под каблуком, что пошел за Феликсом, чтобы заработать очки у нее.

— Еще что-нибудь хочешь нам сказать? — Джейс размазывает кровь с лезвия бритвы по щеке Уильяма.

— Нет, — пищит он.

Феликс отталкивается от моего пальца, которым я все еще дразню его дырочку, и издает звук, выражающий потребность.

— Ты хочешь этого? — шепчу я ему на ухо.

Он кивает и соблазнительно выгибает спину.

Я вытаскиваю руку, чтобы плюнуть, а затем прижимаю скользкий палец к его дырочке. Он сразу же насаживается и издает глубокий вздох, когда я проникаю в него.

— Ты уверен? — спрашивает Джекс Уильяма.

Оба близнеца устремляют на него свое внимание, но взгляд Уильяма постоянно возвращается ко мне и Феликсу.

— Я уверен, — быстро отвечает он.

— Тогда ты не будешь против, если мы осмотрим твою комнату. — Джекс закрывает лезвие и сует его в карман.

— Да, без проблем, — быстро отвечает Уильям, и на его лице появляется выражение облегчения.

— И твой телефон. — Джейс закрывает нож и прокручивает рукоятку между пальцами.

— И компьютер, — добавляет Феликс тихим, слабым голосом, сжимая мой палец.

— И компьютер. — Джейс ухмыляется Феликсу. — Хочешь, чтобы мы еще что-нибудь, с ним сделали?

— Твое желание — закон для нас, — добавляет Джекс. — Просто скажи, и мы все сделаем.

— Все что угодно? — спрашивает Феликс и отталкивается от моего пальца, чтобы я проник в него глубже.

— Все, что угодно, — говорят близнецы в унисон.

Феликс откидывает голову назад и встречает мой взгляд.

— Что ты думаешь, старший брат? — спрашивает он, улыбаясь полными губами. — Хочешь провести с ним несколько минут, чтобы показать ему, что происходит, когда кто-то с тобой связывается?

Я не могу удержаться от того, чтобы быстро поцеловать его в губы.

— Хочешь увидеть, как я его проучу?

Он кивает и облизывает губы.

Мой член пульсирует у его спины, и я снова целую его в губы.

— Надеюсь, ты понимаешь, о чем просишь, — говорю я с ноткой предупреждения в голосе. — Как только я поддамся гневу, единственный способ его унять — это дать ему выгореть. Так что, если ты не хочешь, чтобы я его убил, мне придется как-то выпустить остаток. — Я поглаживаю его простату пальцем, чтобы он точно понял, что я имею в виду. — Скажи мне, чего ты хочешь, котенок, и ты это получишь.

Он толкает бедра назад, чтобы я вошел в него до конца, и сразу же начинает раскачивать бедра, трахая себя на моем пальце.

— Сделай это. Заставь его заплатить, а потом заставь меня заплатить.

— Джентльмен сказал свое слово. — Джейс хватает Уильяма под одну руку и поднимает его. — Встань на ноги.

Уильям пытается вырваться из рук Джейса, но Джекс хватает его за горло, останавливая его сопротивление.

— Эй, малыш? — зовет Джейс. — Тебе все равно, если мы сначала его проучим, или ты хочешь, чтобы мы подождали, пока твой мужчина не получит свою очередь?

— Подождите, пока Киллиан закончит, — отвечает он, продолжая раскачиваться на моем пальце, так что я скольжу в его узком проходе. — Потом вы сможете делать с ним все, что захотите.

Уильям издает жалкое бульканье, когда Джекс отпускает его горло. Его полные страха глаза прикованы ко мне и Феликсу, а близнецы отступают, чтобы дать мне немного пространства.

Я быстро целую Феликса в висок и осторожно вытаскиваю палец из него. Он скулит от потери, но улыбается, когда я выскальзываю из-за его спины.

— Пожалуйста, — умоляет Уильям, пока я разминаю шею и плечи, чтобы расслабиться.

— Пожалуйста, что? — Я несколько раз сжимаю кулаки и позволяю гневу и ярости, которые кипели под кожей с тех пор, как я обнаружил, что Феликс снова пропал из моей комнаты, снова наполнить меня.

— Не делай этого. — Он делает шаг назад, спотыкаясь.

— Не делай что? — Я подхожу к нему ближе.

— Прости, — шепчет он, его глаза наполняются слезами.

— И за что ты извиняешься?

— За все.

— Недостаточно хорошо. — Я делаю два шага к нему.

Он отступает назад, пока не упирается в стену за спиной.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, за что именно ты извиняешься.

— Я сожалею о том, что переспал с твоей девушкой, — быстро говорит он.

— И.

— И за то, что я накачал Феликса наркотиками.

— Знаешь, в чем ирония всей этой ситуации? — спрашиваю я его.

Он бросает взгляд на дверь.

— Давай, кричи, — подталкивает Джейс. — Посмотрим, сколько людей прибежит тебе на помощь.

Уильям открывает рот, но через секунду закрывает его.

— Я так и думал, — ухмыляюсь я ему. — Ирония в том, что ты мог бы выйти из этой ситуации с минимальными последствиями. Твоя ошибка не в том, что ты трахнул мою девушку, а в том, что ты тронул моего сводного брата.

— Прости, — хнычет он. — Пожалуйста.

— Еще, — говорю я ему тихим голосом. — Умоляй меня пощадить тебя.

— Пожалуйста, пощади меня, — умоляет он. — Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно. Только, пожалуйста, не делай этого.

Я оглядываюсь через плечо на Феликса. Он прислонился к стене, обняв себя за талию и сжимая ноги. Его член твердый как камень и выпирает из штанов, но все его внимание сосредоточено на мне.

— Что ты думаешь, младший брат? — спрашиваю я. — Это было достаточно хорошо? Мне его пощадить?

Улыбка Феликса становится еще шире, и он качает головой.

Я снова смотрю на Уильяма, который выглядит так, будто сейчас потеряет сознание или его вырвет.

— Ты слышал его. Недостаточно хорошо.

Феликс издает стон, который переходит в громкий вздох, и трется спиной о стену, как медведь, чешущийся о дерево.

Джейс пересекает комнату и становится рядом с Феликсом. Я испытываю кратковременную вспышку ревности, когда он обнимает Феликса за плечи и прижимает его к себе, но я отгоняю эту мысль, когда Феликс трется щекой о плечо Джейса. Это не сексуальный жест и даже не флирт. Он просто под кайфом, и трение доставляет ему удовольствие, вот и все.

Я возвращаюсь к Уильяму, который прижимается к стене за спиной, как будто пытается слиться с ней.

— Скажи мне, как ты его накачал, — требую я. — Я хочу точно знать, что ты с ним сделал.

— Я… я не помню.

— Я знаю, — помогает Джейс. — Феликс мне рассказал.

Я продолжаю пристально смотреть на Уильяма.

— Расскажи мне все.

— Он подошел к нему в коридоре и затолкал его сюда, — говорит Джейс. — Затем прижал его к стене и перекрыл ему воздух, чтобы засунуть ему таблетки в рот. Когда он закончил, он закрыл его нос и рот, пока тот не проглотил их.

Я позволяю словам Джейса проникнуть в меня и принимаю вызванные ими образы. Мне не нужно, чтобы они были злыми, но я хочу точно знать, за что я наказываю Уильяма.

— Затем он остался с ним, чтобы убедиться, что тот не выплюнет таблетки, и ушел, когда они начали действовать, оставив его здесь одного, чтобы он сам справлялся с кайфом, — заканчивает Джейс. — Судя по тому, что он сказал, мы опоздали на несколько минут. Я все правильно понял?

— Да, — отвечает Феликс.

— Это правда? — спрашиваю я Уильяма.

Его молчание говорит мне все, что мне нужно знать.

— Беги, — говорю я ему.

— Что? — выпаливает он.

— Беги, — повторяю я.

Он смотрит то на меня, то на дверь, а затем бросается к ней.

Видя, как он пытается сбежать, во мне что-то щелкает, и я издаю первобытный рык, когда весь гнев и ярость, которые я активно подавлял, прорываются через мои тщательно построенные стены и обрушиваются на меня в виде прилива адреналина и кровожадности.

Я догоняю его, когда его рука находится всего в нескольких сантиметрах от сломанной дверной ручки, и хватаю его за плечи.

Он визжит и пытается вырваться из моего захвата, но я просто отбрасываю его от двери. Он спотыкается в центре комнаты и как бы замирает, как олень, попавший в прожектор фар.

Через секунду я на него набрасываюсь, и мы падаем на пол, когда я обхватываю его руками в захвате.

Либо он слишком пьян, чтобы драться, либо не умеет, потому что его кулаки отскакивают от меня, когда я сажусь на него и прижимаю к полу.

— Пожалуйста, не надо, прости, — умоляет он, извиваясь, чтобы выбраться из-под меня.

Мой первый удар приходится ему в челюсть, отбросив его голову в сторону, а второй — в центр живота.

Он задыхается и пытается скрутиться калачиком, но я не даю ему возможности и наношу еще один удар в живот, от которого он задыхается, как рыба на суше.

— Давай, — рычу я и спускаюсь с него. — Это действительно все, на что ты способен?

Он переворачивается на бок и, дрожа, встает на колени, все еще задыхаясь и пытаясь набрать воздуха. Ему удается подняться на ноги, а затем он бросается на меня.

Я позволяю ему нанести удар, и удар его кулака по моей скуле острый и неприятный, но не настолько сильный, чтобы сделать что-то большее, чем еще больше разозлить меня.

Он снова замахивается. Я блокирую его одной рукой, а другой наношу ему удар в челюсть. Он спотыкается и падает на колени.

Я жду, пока он поднимается и бросается на меня в беспорядочной схватке. Его вес достаточен, чтобы сбить меня с ног, но я уже наношу удар, когда мы падаем на пол.

Уильям, наконец, пробуждает в себе инстинкт самосохранения и начинает со мной бороться по-настоящему. Он бьет кулаками и ногами, извивается, пытаясь вырваться из-под меня, и его судорожные движения столь же забавны, сколь и раздражают.

Каждый его удар только разжигает мою ярость, и я поддаюсь своим инстинктам и перестаю сдерживаться.

Его нос издает звук, похожий на хруст воздушных рисовых хлопьев, когда мой кулак попадает в него, и капли крови разбрызгиваются по моей груди, когда я наношу левый хук в бок его лица. Он блокирует мой следующий удар, но не может нанести свой, пока я бью его удар за ударом, пока кто-то не хватает меня за плечи и не оттаскивает от него.

Я не сопротивляюсь, когда Джекс бросает меня на пол в нескольких метрах от него.

Уильям в плохом состоянии, но он все еще в сознании, лежа там, где я его оставил, задыхаясь, как жалкий червь, которым он и является.

— Ты можешь убить его позже, — спокойно говорит Джейс. — Сначала мы хотим развлечься.

Я оглядываюсь на него. Феликс держит его свободную руку и трется лицом о ладонь Джейса, но его глаза прикованы ко мне, а улыбка мрачна и полна страсти.

— Обещаешь? — хрипло спрашиваю я, горло сдавливает остаток ярости от драки.

— Обещаю. — Он громко целует Феликса в висок и отрывается от него.

Феликс хнычет и начинает потирать руки о грудь.

Джейс ухмыляется мне и направляется к Уильяму, который все еще лежит на полу, с лицом, покрытым кровью и уже опухшим от синяков.

Джекс бросает Джейсу его маску, и они надевают их.

Я почти не обращаю на них внимания, пока они поднимают Уильяма на ноги, надевают на него маску, а затем тащат к двери, поддерживая его безжизненное тело между собой. Его ноги напоминают Роуд Раннера, когда он пытается идти за ними.

Глаза Феликса полны страсти, когда я подхожу к нему, и его жалобный крик, когда я прижимаю его к стене, только разжигает мое желание.

Я все еще чертовски злюсь из-за всего, что произошло сегодня вечером, особенно из-за того, что он ушел из моей комнаты, но я не хочу причинять ему боль. Просто сейчас я не могу быть нежным.

Он не сопротивляется, когда я поворачиваю его и срываю с него штаны. Он задыхается и выгибает спину, опираясь руками о стену в идеальной позе подчинения.

Из моего горла вырывается дикий рык, когда я достаю из кармана пакет со смазкой, который я взял из одной из множества мисок со смазкой и презервативами, разбросанных по дому, и разрываю его зубами. Я едва могу сосредоточиться, когда спускаю штаны, чтобы они скопились вокруг моих лодыжек, и выдавливаю смазку на мой ноющий член. Я трачу секунду, чтобы смазать себя, а затем намазываю немного на его дырочку.

— Чья это задница? — рычу я ему на ухо и вставляю в него один палец.

Он толкается на меня.

— Твоя! Она твоя, — кричит он в отчаянии.

— Еще бы, черт возьми. — Я вставляю второй палец вместе с первым. — Кому ты принадлежишь?

— Тебе, — он практически рыдает и сжимает мои пальцы. — Только тебе.

— Надеюсь, ты готов для меня, — говорю я, почти так же взволнованный, как и он, пока двигаю пальцами, чтобы расслабить его.

— Сделай это, — умоляет он. — Трахни меня, старший брат.

С диким рычанием, исходящим из глубины моей души, я вытаскиваю пальцы из него и прижимаюсь членом к его смягчившемуся отверстию.

Его стон столь же громкий и дикий, когда я погружаюсь в него, и вид его тела, поглощающего мой член, — одно из самых возбуждающих зрелищ, которые я когда-либо видел.

Я едва делаю паузу, когда полностью вхожу в него, и откидываю бедра назад, пока только головка моего члена держит его открытым, затем рывком двигаюсь вперед, пока наша кожа не соприкасается, и я не оказываюсь в нем так глубоко, как только возможно.

— О боже, о черт. — кричит он, когда я хватаю его за бедра и притягиваю к себе, чтобы он мог встретить мои толчки.

— Скажи мне прямо сейчас, если это слишком, — говорю я, стиснув зубы.

— Так хорошо, — выдыхает он и хватает свой член, его рука яростно движется, пока он дрочит себе.

Я сдвигаю бедра, ища его простату. Я знаю, что нашел то, что искал, когда он издает гортанный крик и сжимается вокруг меня.

Сохраняя этот угол, я вхожу в него. Я не буду нежным, и он не хочет, чтобы я был нежным, потому что он толкается назад, встречая мой член, и просит меня двигаться сильнее и быстрее, хотя на данный момент это практически невозможно.

Мы громкие и безрассудные, но это только делает все еще более возбуждающим. Я хочу, чтобы все нас слышали, хочу, чтобы они знали, как мой сводный брат любит мой член.

Я хочу, чтобы они слышали, как я заявляю о своих правах на него, чтобы они знали, что он мой.

— Киллиан, — задыхается он, его рука яростно двигается под ним. — Я не могу…

Отпустив его бедра, я обхватываю его и отталкиваю его руку от его члена.

Он позволяет мне взять на себя инициативу, и я глажу его в такт своим толчкам.

Теперь он бормочет, умоляя меня трахнуть его, заставить его кончить. Я пытаюсь сдерживаться, чтобы не причинить ему боль, но он не хочет этого и начинает толкаться на меня, заставляя двигаться как можно сильнее и быстрее.

Он так отчаянно этого хочет, так жаждет, что мое тело напрягается, и я чувствую, как оргазм нарастает глубоко внутри меня.

— Скажи мне, как сильно ты любишь мой член, — рычу я ему на ухо.

— Очень, — выдыхает он. — Люблю, когда ты меня трахаешь. Хочу, чтобы ты всегда был во мне.

Все мое тело напрягается от его слов, и я даже не успеваю вытащить член, как кончаю, а по тому, как Феликс хватает меня за задницу и притягивает к себе, я понимаю, что он тоже не хочет, чтобы я вытаскивал член.

Поддавшись своему освобождению, я впиваюсь зубами в мясистую часть его плеча и двигаю бедрами, пока самое интенсивное удовольствие, которое я когда-либо испытывал, взрывается глубоко внутри меня, и я изливаюсь глубоко внутри него.

Когда мой оргазм наконец заканчивается, я отрываю рот от его плеча и вытаскиваю из него член, чтобы развернуть его.

Его глаза дикие, щеки и шея покраснели, а его член так тверд, что кажется стальной трубой, прижимающейся к моему бедру.

Не думая ни о чем, кроме того, как сильно я хочу, чтобы он кончил, я опускаюсь на колени и заглатываю его член.

Его крик громкий и раздается эхом по комнате. Я стону, обхватив его член, а он зарывается руками в мои волосы. Он пахнет кожей и немного похож на запах спермы, но в нем есть нотка чего-то мрачного и дикого, что вызывает настоящую зависимость.

Я никогда раньше не сосал член, но мне не кажется странным держать член Феликса во рту. И это самая естественная вещь в мире, когда я начинаю двигаться по нему, пробуя разные ритмы и силу всасывания, привыкая к тому, что я впервые делаю минет.

Он теперь бормочет, прося еще и прося меня не останавливаться. Он тянет меня за волосы и широко раздвигает ноги.

Я вставляю в него два пальца. Он мокрый от моей спермы, и я использую ее как смазку, пока ласкаю его пальцами, проводя по его простате, пока он качается вместе со мной.

— О боже, Киллиан! — Он поднимает бедра, почти душа меня своим членом, но я не отрываюсь от него и сосу сильнее.

Наконец он кончает с криком, изливаясь в мой рот, а его задница сокращается и сжимается вокруг моих пальцев.

Он великолепен на вкус, и я держу его во рту, пока он не отталкивает меня от себя с задушенным криком. Я держу пальцы на месте, удерживая свою сперму внутри него, и встаю, чтобы прижать свое тело к его.

Он сразу же прижимается губами к моим. Его поцелуй страстный и неаккуратный, но это только делает его еще более возбуждающим, когда он облизывает мои губы и убирает то, что я не смог проглотить.

Мы остаемся так на несколько минут, просто целуясь и успокаиваясь, пока я с неохотой прерываю поцелуй и обнимаю его.

Феликс практически мурлычет в моих объятиях, исследуя мои спину руками и прижимая свое лицо ко всем частям моего тела, до которых он может дотянуться.

— Ты должен отпустить меня, — говорю я ему. — Нам нужно подняться наверх.

— Не хочу, — он покусывает кожу под моим ухом.

Я сдерживаю дрожь и осторожно высвобождаюсь из его объятий.

Когда я наконец убираю его от себя, он надувает губы, но я прижимаю его к стене, подтягиваю ему штаны, а затем поправляю свои. Когда мы оба в основном прилично одеты, я снова надеваю маску и поднимаю его с пола.

Он не сопротивляется, когда я завязываю ее ему на лице. Мне не нравится, что я не могу видеть его лицо, но, по крайней мере, никто другой не увидит его в таком виде.

Не обращая внимания ни на что, кроме того, чтобы отвести его в мою комнату и убрать с этой проклятой вечеринки, я беру его за руку и оттаскиваю от стены.

Он цепляется за нее обеими руками и позволяет мне вытащить его из кабинета.

Без слов я веду его по коридору к вестибюлю. Я бы предпочел воспользоваться лестницей, чтобы как можно меньше людей увидели его в таком состоянии, но лифт будет проще.

Он послушно идет рядом со мной, все еще цепляясь за мою руку, как за спасательный круг. Мы не встречаем много людей, покидая левое крыло, но те немногие, которых встречаем, останавливаются и смотрят на нас.

Видеть двух парней вместе на таких вечеринках, даже на Распятие, где все дозволено, — большая редкость, и я рад, что маска Феликса закрывает все его лицо, так что никто не сможет его узнать.

Мне плевать, если люди узнают меня, но я не хочу так разоблачать Феликса.

В вестибюле по сравнению с левым крылом многолюдно, и создается впечатление, что все останавливаются, чтобы посмотреть на нас, когда мы направляемся к лифтам.

Феликс, похоже, не замечает наших зрителей, и как только мы подходим к лифтам, он отпускает мою руку и прижимается ко мне, прижимая свое тело к моему.

Я обнимаю его одной рукой и нажимаю кнопку «вверх». Через секунду двери лифта открываются, и он не сопротивляется, когда я веду его внутрь.

Поездка до нашего этажа занимает всего несколько секунд, и он послушно следует за мной, когда я веду его в свою комнату и впускаю внутрь.

Дверь в нашу комнату закрывается с тихим щелчком позади нас, когда Киллиан вводит меня внутрь и подводит к моей кровати. Мои ноги не очень хорошо слушаются, но по крайней мере голова уже не так затуманена.

Как только я устраиваюсь, я хватаю его за руку и тяну на кровать рядом с собой.

— Мне неприятно, когда ты так нависаешь надо мной, — говорю я ему в качестве объяснения.

Он так близко, что его рука касается моей. Я прижимаюсь к нему, и по моей коже пробегает электрический разряд, который, кажется, распространяется по всему телу волнами, вызывая дезориентацию и странное ощущение.

Все кажется не так, как обычно, как будто я каким-то образом вышел из синхронизации с остальным миром. Между реальностью и моей способностью обрабатывать то, что происходит вокруг меня, есть небольшая задержка, но трудно обращать на это внимание, когда все кажется таким чертовски хорошим.

— Уильям — тот парень, который пытается меня убить? — Я несколько раз моргаю, пока эта мысль крутится в моей голове в течение нескольких секунд.

— Хочешь честный ответ?

— Как будто ты когда-нибудь давал другой. — Я хихикаю. — Выкладывай факты, брат.

— Я не думаю, что это он. Я тебе этого не говорил, но я видел, как Уильям вышел из своей комнаты, когда ты был в коридоре в ту ночь, когда на тебя напали в бассейне. Он сделал снимок и пошел дальше. Буквально перешагнул через тебя, когда ты лежал на полу, и не оглянулся.

— Да, это не реакция человека, который только что увидел, что тот, кого он пытался убить, все еще дышит. — Я недовольно вздыхаю. — И теперь мне придется беспокоиться о том, что еще одна нелестная фотография меня будет циркулировать. — Я кривлюсь. — Здорово.

— Никто ее не видел.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, с трудом сдерживая улыбку.

Ничего смешного, но я чувствую себя хорошо. Как будто все мои проблемы исчезли, и осталось только блаженство и хорошие чувства.

— Близнецы позаботились об этом.

— Что ты имеешь в виду? — Я поглаживаю живот рукой. Прикосновение тонкого хлопка к коже вызывает легкое удовольствие и что-то столь же приятное во всех частях моего тела.

— Они заставили его удалить это, а Джейс убедился, что это было стерто с его телефона. Они также поговорили с ним о том, что происходит, когда ты связываешься с нами, но он явно не воспринял их предупреждения всерьез.

Я фыркаю от смеха.

— Идиот. Надо быть особенным тупицей, чтобы не слушать, когда тебя угрожают не один, а два парня, такие как близнецы. Они страшнее тебя, без обид.

Киллиан ухмыляется.

— Без обид.

Я задумываюсь, пока его слова доходят до меня.

— Но почему они это сделали?

Он бросает на меня вопросительный взгляд.

— Что ты имеешь в виду, почему они это сделали?

— Почему они потрудились удалить фото? — уточняю я.

— Потому что он наехал на тебя, а мы так поступаем, когда кто-то наезжает на то, что принадлежит нам.

Я сглатываю и опускаю глаза на колени, когда меня накрывает волна эмоций, и не все из них приятные.

— Раньше никто никогда не заботился обо мне. Это странно, но мне это нравится.

— Ну, привыкай. Ты — член семьи, а мы всегда заботимся о семье.

Я быстро улыбаюсь ему. Я знаю, что он имеет в виду, что я член семьи по браку, но для меня очень важно, что они готовы защищать меня, особенно учитывая, что он меня даже не любит.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Я не причинил тебе боль?

Я качаю головой и стараюсь не улыбаться как идиот, когда в моей голове всплывают воспоминания о том, как он трахал меня в кабинете.

— Нет, не причинил. И я в порядке. Ну, в основном в порядке. Чувствую себя странно, не буду врать. — Странно — это мягко сказано, но я не могу придумать лучшего слова, чтобы описать это, поскольку мой мозг не хочет думать ни о чем, кроме того, как хорошо все чувствуется.

— Ты когда-нибудь пробовал экстази?

— Нет. — Я смотрю ему в глаза. — И таблетки для потенции тоже не принимал.

Меня охватывает странная волна головокружения, но вместо того, чтобы мир вокруг меня кружился, я чувствую, что кружусь я, хотя сижу неподвижно.

— Я сейчас умру? — спрашиваю я. — Потому что я слишком под кайфом, чтобы думать о смерти. Я лучше буду наслаждаться своими последними минутами на Земле, большое спасибо.

— С тобой все будет хорошо. — Он проводит рукой по волосам. Они растрепаны и немного взъерошены, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку и не провести по ним пальцами, потому что знаю, что они такие же мягкие и шелковистые, как и выглядят. — Молли и таблетки для потенции — не смертельная комбинация.

— Это успокаивает. — Я потягиваю воротник футболки. Грудь горит, а на коже появляются мелкие мурашки. — Молли просто классная, — говорю я ему. — Сейчас все кажется фантастическим. — На коже появляется еще больше мурашек, и теперь это уже не так приятно, а скорее похоже на тысячи мелких уколов иголками.

— Что-то не так?

— Что?

— Твоя футболка. Ты все время ее дергаешь.

— Ничего. Просто жарко. И ткань какая-то странная. — Я откидываюсь на руки и смотрю в потолок. Сложный узор на нем столь же увлекателен, сколь и нелеп.

Я поворачиваю голову из стороны в сторону, не отрывая глаз от потолка, узоры на котором меняются и кажутся оживающими.

Киллиан откидывается на руки, и я отрываю взгляд от потолка и изучаю его.

Он, настолько красив, что уже не кажется реальным.

— Ты вообще настоящий? — спрашиваю я, и мой голос звучит задыхающимся и мечтательным.

Он улыбается мне, и от этой улыбки у меня внутри все замирает.

— Уверен, что да.

— Это несправедливо, что ты такой красавец. — Я оттягиваю футболку от тела и несколько раз взмахиваю ею, чтобы кожа проветрилась. — На самом деле несправедливо, что вся твоя семья такая красивая. Близнецы, Ксав, ты. То есть, ты самый красивый, но все вы выглядите как модели. — Я странно смеюсь. — Модели, которые убивают, но все равно модели.

— Мы не только убиваем, — говорит он, все еще ухмыляясь. — Мы еще и вымогаем, пытаем, калечим, допрашиваем и саботируем.

— Никто не может сказать, что ты не разносторонний.

Мое зрение затуманивается, и в голове начинает нарастать странное давление, словно мой мозг расширяется и давит на череп.

— Что такое? — спрашивает он.

— У меня странное ощущение в голове.

— Странно как?

— Легко, но в то же время очень тяжело. И я не могу вспомнить, почему я злился на тебя.

Он удивленно смеется.

— За это можешь поблагодарить молли.

— Почему люди не делают это каждый день? — Я снова смотрю на потолок. Узоры на нем теперь движутся волнами. — Я бы отдал все, чтобы чувствовать себя так постоянно.

— Потому что отходняк — это кошмар. — Он откидывается на руки и смотрит на потолок, как будто пытается увидеть то, что вижу я. Моя голова вдруг становится слишком тяжелой, чтобы ее держать, и я опускаю щеку на плечо и перевожу взгляд на его промежность.

Он не возбужден, но очертания его члена возбуждают, и мой собственный член становится тверже.

Он раздвигает ноги, пока ткань его брюк не натягивается на бедрах. У Киллиана потрясающие ноги, сильные, толстые и мускулистые, как и все остальное в нем.

Я не могу сдержать стон, вспомнив, как хорошо было, когда он трахал меня в кабинете, почти до смерти.

Киллиан опускает глаза на мой пах, и моя полуэрекция превращается в полную, когда мы смотрим, поднимаясь и выпирая впереди моих спортивных штанов.

Это заставляет меня хихикать, действительно хихикать, и еще больше этого покалывающего тепла пронизывает мою кожу, когда другой вид тепла собирается внизу моего тела.

Из любопытства я сдвигаю бедра вперед и назад, и моя эрекция колышется под одеждой. Шуршание ткани на моей обнаженной коже похоже на прикосновение к проводу под напряжением, и я не могу сдержать вздох, когда еще больше этого удивительного удовольствия зажигает мои нервы, как чертова рождественская елка.

— О боже. — Я выдыхаю удивленный смешок, сжимаю ноги и провожу рукой по своей длине. — Черт возьми, как хорошо.

— Да? — спрашивает он, не отрывая глаз от моей руки, которая поглаживает мой член через спортивные штаны.

Киллиан тоже возбудился, и у меня слюнки текут, когда воспоминания о его вкусе и о том, как он идеально растягивает мои губы, захлестывают мои чувства.

Еще один стон вырывается из моих губ, и я сильно сжимаю себя. Это нисколько не успокаивает мое возбуждение, и теперь все мое тело покалывает от приятных ощущений.

Ну, большая часть моего тела. Эти странные покалывания от жара усиливаются, и теперь мои ноги начинают потеть, что чертовски странно, а грудь от этого влажная. Ощущение, что футболка прилипает ко мне, похоже на царапины осколками стекла, и я поспешно снимаю ее. Прохладный воздух приятен, но он не помогает от покалываний и от жара, которые умножаются и танцуют по моей коже.

— Ты бисексуал? — спрашиваю я и бросаю скомканную футболку в угол.

Он несколько раз моргнет, явно озадаченный неожиданным вопросом, а затем бросает на меня проницательный взгляд.

— Нет, — просто отвечает он.

— Я тоже не думаю, что я такой, — говорю я ему, и мои губы изгибаются в ироничной улыбке. — Но я не знаю много натуралов, которые одержимы членами своих сводных братьев, так что кто, блядь, знает, кто я такой.

— Одержим, да? — спрашивает он с лукавой улыбкой.

С драматическим вздохом я откидываюсь назад, ложась на кровать, и устремляю взгляд на потолок.

— Да. Полностью и окончательно одержим. — Я безрадостно смеюсь. — Почему я тебе это рассказал? Как будто я сейчас не могу контролировать свой рот.

— Это из-за молли. И будет только хуже, прежде чем станет лучше.

— Здорово, — бормочу я и сажусь. Теперь мне кажется, что вся моя кожа покраснела. Даже глазные яблоки горячие. Что, черт возьми, происходит? Кто-то включил отопление?

— Что такое?

— Ничего. — Я выдыхаю и откидываю волосы с лба, когда волна жара, кажется, излучается из глубины меня, заставляя мою кожу гореть, а внутри меня все как будто в огне. — Можешь открыть окно или что-нибудь в этом роде? Почему здесь так жарко?

На его красивом лице появляется озабоченное выражение, и он прижимает тыльную сторону ладони к моей щеке.

— Что ты делаешь?

Он не отвечает и кладет два пальца на мой пульс. Вероятно, он учащен, потому что мое сердце бьется так быстро, что кажется, будто оно вибрирует в груди.

— Что происходит? — спрашиваю я, задыхаясь, покачиваясь из стороны в сторону, пока мое зрение не затуманивается и мир вокруг меня не начинает кружиться. Я быстро моргаю, но это не помогает. — Я умираю?

— Нет. Ты в порядке. — Он обнимает меня одной рукой. — Нам просто нужно тебя охладить.

Он поднимает меня с кровати и надежно прижимает к себе. Мне удается встать на ноги, но я могу только спотыкаться рядом с ним, пока он тащит меня в ванную.

— Охладить? — спрашиваю я, когда в поле зрения начинают танцевать звездочки, а в голове появляется странное давление. — Почему мое сердце бьется так быстро?

— Это может случиться, когда смешиваешь таблетки для потенции и экстази. С тобой все будет хорошо. Нам просто нужно тебя охладить и дать тебе что-нибудь выпить.

— Я плохо себя чувствую, — слабо говорю я.

— Я знаю. Просто попробуй дышать глубоко, и все будет хорошо.

— Обещаешь?

— Да, обещаю. — Он открывает дверь в ванную и ведет меня прямо в душ.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он включает воду. — Ты же сказал, что мне нельзя принимать душ.

— Я беру свои слова назад. Теперь ты можешь принять душ. — Он опускает руку под воду, чтобы проверить температуру.

— Я не хочу. — Устало я кладу голову ему на плечо. Чувствую, что вся моя энергия иссякла, и мне трудно сосредоточиться. — Мне нравится, когда ты на мне.

— Я потом снова тебя трахну.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Его глаза опускаются на мои губы. — Ты обещаешь быть хорошим для меня?

Я с энтузиазмом киваю, но улыбка сходит с моего лица, когда меня снова накрывает волна головокружения. Я шатаюсь на ногах, а мир вокруг меня несколько раз мерцает.

— Киллиан? — Что, черт возьми, со мной происходит?

— Ты в порядке. — Он поворачивает краны, а затем снова опускает руку под струю воды. — Мы окунем тебя под воду, и тебе станет лучше.

— Хорошо, — бормочу я и снова опускаю голову на его плечо.

Киллиан тянет меня в душ и усаживает, чтобы я сидел, прислонившись к задней стенке ванны.

Вода прохладная, но не холодная, и она успокаивает мою горящую кожу, скатываясь на грудь, торс и бедра. Я ожидаю, что Киллиан оставит меня здесь, чтобы я мог остыть, но он становится на колени рядом с ванной и снимает с меня мокрые туфли и носки. Снять брюки требует немного больше усилий, но он делает это осторожно, снимая их с моих ног.

Когда я остаюсь голым, он подходит к раковине и наполняет стакан водой. Он подносит его ко мне, но я не могу пошевелить рукой, когда он пытается дать мне его.

— Вот. — Он прижимает стакан к моим губам и наклоняет его, чтобы часть содержимого попала мне в рот. Прохладная жидкость как бальзам на мое пересохшее горло, и я действительно чувствую, как мое тело охлаждается, когда он дает мне выпить весь стакан.

— Можешь выпить еще?

Я качаю головой и прислоняюсь к кафельной стене.

Он прикладывает руку ко лбу, затем наклоняется и прижимает к нему губы.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он отстраняется, мой голос звучит хрипло и прерывисто.

— Проверяю твою температуру. Иден сказала мне, что точнее проверять губами, чем рукой. Не знаю, права ли она, но вреда от этого не будет.

— Она мне тоже так сказала. Почему ты так добр ко мне? — спрашиваю я, когда он снимает туфли.

— Потому что тебе это нужно. — Он спускает штаны с бедер и выходит из них.

— Ты не злишься на меня за то, что я вышел из комнаты? Ты же просил меня не делать этого.

— Сдвинься немного вперед. — Он помогает мне сползти в ванну.

— Ты злишься на меня? — настаиваю я, когда он не отвечает.

— Нет, я не злюсь.

— Лжец.

Он залезает в ванну и опускается позади меня. Места мало, но он исправляет ситуацию, переместив меня так, что я оказываюсь у него на коленях, спиной к его груди и попой на его бедрах.

Его полутвердый член прижимается к моей пояснице, и он осторожно направляет мою голову, чтобы она лежала на его плече.

Я таю в его объятиях и выдыхаю довольный вздох. Не могу объяснить, но, когда он меня обнимает, я чувствую себя в безопасности.

— Ты злишься на меня, — повторяю я.

— Нет, не злюсь, — отвечает он. — Я злюсь из-за всего, что произошло, но я не злюсь на тебя.

— Ты так говоришь только потому, что я умираю, и ты пытаешься быть милым?

— Нет. И ты не умираешь. — Он откидывает мокрую прядь волос с моего лба, и что-то внутри меня трепещет от этого, казалось бы, бессознательного движения. Это кажется… ласковым.

Чтобы остановить эти мысли и почувствовать его близость, я хватаю его за запястье и прижимаю к груди.

Он поглаживает мою живот свободной рукой.

— И я прекрасно знаю, что запретить тебе что-то — все равно что попросить тебя это сделать. Ты самый большой засранец, которого я когда-либо встречал.

Я хихикаю.

— Это правда.

— И то, как ты вскрываешь замки, чертовски впечатляет. Я и не знал, что ты умеешь это делать, а этот замок не из легких.

— У меня было много свободного времени, чтобы попрактиковаться в школе. Так бывает, когда у тебя нет друзей. — Я тихо вздыхаю. — Ты обещаешь, что не злишься?

— Не на тебя. Это не твоя вина.

— Ты действительно собираешься убить Уильяма, как того парня у дома?

— Какого парня?

— Летом, перед тем как я сюда поступил. Ты, Джекс и Джейс разделались с тем парнем, который доносил на твоего отца за домом у бассейна.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Я видел.

— Правда?

— Да. — Я прижимаюсь к нему. — Я видел все.

— Тебя это напугало?

— Нет. — Я провожу кончиками пальцев по его руке, лежащей на моей груди. — Это только подтвердило то, что я и так подозревал. — Я смеюсь. — Я тихий и умею быть незаметным, но я не глупый. И я очень хорошо разбираюсь в людях, поэтому держусь подальше от всех. Я знаю, на что ты способен, с тех пор как мы были детьми. И я был бы потрясен, если бы у близнецов не было больше жертв, чем у Ксавье.

— Ты не ошибаешься насчет них. И потрясен? Серьезно?

— Это забавное слово.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Сердце больше не колотится. Теперь оно скачет.

Он проверяет мой пульс.

— Тебе все еще жарко?

Я хихикаю.

— Мне никогда не было жарко. Но нет. Сейчас просто тепло.

Он нежно проводит пальцами по моей линии волос на животе. Я стараюсь не думать об этом движении и сосредоточиться на том, как хорошо мне сейчас, когда я не перегреваюсь.

— Прости, что испортил тебе вечеринку, — шепчу я.

— Ничего страшного. — Он прижимает ладонь к моему животу, и ее твердый вес так же приятен, как и легкое покалывание от того, что он так обнимает меня.

Я глажу его руку, жадно желая, как можно большего контакта кожи с кожей. Он не отстраняется.

На самом деле, его член твердеет и прижимается к моей пояснице.

Странное ощущение пронзает меня прямо в грудь, и будто вся негативная энергия вытекла из меня и заменилась головокружительным удовлетворением.

— Хочешь узнать секрет? — спрашиваю я, даже не понимая, почему я болтаю и почему Киллиан слушает и развлекает мою странность прямо сейчас.

— Да, расскажи.

— Помнишь, что ты сказал внизу о том, что трахнешь меня на глазах у всех и как мне это понравится?

Он издает небольшой стон, когда я шевелюсь у него на коленях и трусь спиной о его твердый член.

— Я помню.

— Ты не ошибся. — Я поднимаю его руку по своему телу, чтобы прижать его ладонь к своей щеке. — Я даже не знал, что мне нравится такое, но я бы тебе позволил, если бы ты этого хотел. — Я издаю небольшой смешок. — Я бы позволил тебе делать со мной практически все, что угодно.

Я снова шевелюсь, прижимаясь к его члену, и его низкий стон вызывает во мне еще одну волну удовольствия.

— Ты очень усложняешь мне задачу быть джентльменом, — хрипло говорит он, прижавшись губами к моему уху.

— А что, если я не хочу, чтобы ты им был? — Я прижимаюсь щекой к его руке. — Что, если я хочу, чтобы ты был моим большим, плохим сводным братом?

Он стонет, когда я беру его палец в рот и обволакиваю его языком.

— Будь осторожен в своих желаниях, младший брат. — Предупреждение в его голосе так же сексуально, как и то, как его губы которые касаются моего уха.

Я сильнее сосу его палец и прижимаюсь к его члену.

Он осторожно вытаскивает палец из моего рта и проводит рукой по моему телу. Его прикосновения легки, как перышко, когда он проводит кончиками пальцев по моей влажной коже.

Я задыхаюсь и выгибаюсь к нему, молча прося еще.

Он продолжает проводить рукой по моему животу, затем по моему счастливому следу и, наконец, обхватывает мой член. Он не гладит и даже не сжимает меня, а просто держит свободно, как будто ждет, чтобы посмотреть, как я отреагирую.

Не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы снова почувствовать его внутри себя, я покачиваю бедрами и провожу членом по кольцу его ладони.

Он отпускает.

— Киллиан, — стону я и прижимаюсь к его члену.

— Чего ты хочешь, котенок? — Он целует меня в ухо.

— Трахни меня, пожалуйста, — бесстыдно умоляю я.

— Ты хочешь мой член?

— Да!

— Тогда ложись на мою кровать, — говорит он своим хриплым голосом. — Прямо сейчас, блядь.

Я падаю на Феликса с стоном, когда последние остатки оргазма угасают. Он обнимает меня с довольным вздохом и крепко прижимается.

Секс с Феликсом — лучший, который у меня когда-либо был.

Мне нравится, как он послушен, как он никогда не колеблется, когда я ему что-то говорю. Наши отношения с ним не похожи ни на что из того, что я испытывал раньше, и то, как он может так легко переключаться между ролью дерзкого мальчишки, который точно знает, как меня завести, и покладистого сводного брата, который просто хочет, чтобы кто-то взял на себя инициативу, просто невероятно.

Он поворачивает лицо и ловит мои губы своими. Я целую его в ответ, давая ему возможность полностью успокоиться и погрузиться в послевкусие, пока наш темп замедляется, и каждое прикосновение его губ к моим становится долгим и томным.

Когда я наконец отстраняюсь, он моргает, глядя на меня, безвольный и ошеломленный. Мои пальцы все еще внутри него, и он тихо стонет, сжимая их.

— Ты хоть представляешь, как возбуждающе чувствовать мою сперму внутри тебя? — Я осторожно вытаскиваю пальцы из него.

Он кивает, и на его губах появляется медленная улыбка.

— Хотелось бы иметь пробку, чтобы я мог оставить ее в себе.

Я стону и прячу лицо в его шее.

— Кто-нибудь еще знает, насколько ты развратный?

Он тихо смеется и поглаживает мою спину широкими круговыми движениями.

— Нет. Но, с другой стороны, ты единственный, кто когда-либо пробуждал это во мне.

— Что ты имеешь в виду?

Он нежно проводит пальцами по моей спине и трется ногой о мою.

— Именно то, что я сказал. Я никогда не был таким с кем-либо еще. Секс всегда был для меня ну…так себе. Я не знаю, почему, но это не то, о чем я действительно много думал или чего хотел. Но с тобой это все.

— Ты с кем-нибудь встречался? — спрашиваю я и сдерживаю то, что, вероятно, прозвучало бы как мурлыканье, когда он нежно проводит ногтями по моим волосам.

— Нет, никогда не хотел. — Он хихикает. — Но, с другой стороны, я никогда раньше не был с парнем, никогда не хотел, чтобы меня трахнули, и определенно никогда не думал о том, чтобы носить чужую сперму как знак отличия, но вот мы здесь. — Он снова хихикает. — Черт, тебе стоило только включить свой властный характер, и я практически растаял, и с радостью поблагодарил бы тебя за то, что ты душил меня своим членом, если бы ты меня об этом попросил.

— Поблагодарил бы меня, да? — дразню я и провожу кончиком носа по его ушной раковине.

Он издает жаждущий стон, от которого мой уставший член задрожал от интереса.

— Жулик. Ты же знаешь, что это одна из моих эрогенных зон.

— Ага. — Я делаю это снова.

Он дрожит и впивается ногтями в мою спину. Небольшие полумесяцы боли приятно ощущаются на моей остывающей коже.

— Что скажешь, младший брат? — Я слегка кусаю его мочку уха. — Ты поблагодаришь меня за лучший член в твоей жизни?

— Ну, это единственный член, который я когда-либо получал, — игриво возражает он. — Но, конечно. Спасибо, что дал мне лучший член в моей жизни, старший брат. — Он издает озадаченный смешок.

— За что это было?

— Просто подумал, как смешно, что я тебе все это рассказываю. Мой мозг говорит: «Заткнись, рот», а мой рот отвечает: «Ха-ха, нет». — Он смеется. — Но, с другой стороны, я дважды, нет, трижды умолял тебя трахнуть меня и поблагодарил тебя за это, так что какая разница в нескольких правдивых признаниях по сравнению с этим?

— Если тебе от этого станет легче, то ты единственный, кто когда-либо вызвал это во мне, — говорю я ему. Затем, просто потому что я могу, я прижимаюсь губами к его шее, где она соединяется с плечом, и несколько раз сильно всасываю ее.

Он выгибает шею и наклоняет голову в сторону, чтобы мне было удобнее.

— Так это не только у меня?

— Не только, — говорю я, а затем перехожу к нежному покусыванию его измученной кожи.

— Боже, как хорошо.

Прежде чем я успеваю увлечься, я отрываю рот от него и наблюдаю, как его кожа меняет цвет с розового на красный. Следы светлые по сравнению с теми, которые я оставил на нем сегодня утром, и мне приходится сдерживать желание покрыть ими весь его торс, чтобы все знали, что он мой.

Я жду, когда эта мысль вызовет у меня панику или замешательство, но этого не происходит.

Феликс мой, и он всегда будет моим.

— Так ты не со всеми такой? — тихо спрашивает он, явно не подозревая, о чем я только что думал, и смотрит на меня своими пронзительными глазами, которые станут моей гибелью.

— Нет. — Я поднимаюсь на локти, чтобы не давить на него своим весом. — Только с тобой.

Его улыбка неуверенная и милая, как будто он боится показать, насколько ему нравится эта идея.

— Только со мной?

— Только с тобой, — повторяю я.

Его улыбка широкая, яркая и такая чертовски счастливая, что у меня в груди что-то сжимается.

Я, может, и не понимаю, что происходит, между нами, или почему это происходит после многих лет взаимной неприязни, но я не могу отрицать, что заставлять Феликса улыбаться так же хорошо, если не лучше, чем злить его.

Не задумываясь о том, что я делаю, я прижимаюсь губами к его улыбающимся губам, а затем осторожно скатываюсь с него.

— Ты устал? — спрашиваю я, когда мы сидим на кровати лицом друг к другу. Уже поздно, и завтра нам нужно возвращаться домой, но он все еще под кайфом, так что есть большая вероятность, что он не скоро уснет.

— Тело устало, но мозг работает на полную мощность, — он кусает нижнюю губу. — Можем мы немного полежать? Как обычно?

Без слов я перемещаюсь так, чтобы оказаться под одеялом с головой на подушке. Феликс скользит под одеяло вместе со мной и прижимается ко мне. Я обнимаю его за плечи и прижимаю к себе, а он кладет голову мне на грудь.

Его твердый вес знаком и успокаивает, а его вздох удовлетворения вторит моему.

— Ты уверен, что не злишься на меня? — тихо спрашивает он, нарушая тишину, которая опустилась на нас.

— Я не злюсь, — уверяю я его.

— А близнецы злятся?

— Никто на тебя не злится.

— Хорошо. — Он прижимается щекой к моей груди. — Но, если бы ты мог замолвить за меня словечко перед близнецами, я был бы тебе признателен. Они чертовски страшные, и я бы предпочел не иметь их в списке своих врагов, если это возможно.

— Они тебя не ненавидят. — Я рассеянно провожу пальцами по его мягким волосам. — Особенно Джейс. У него к тебе слабость.

— Правда? — Он звучит удивленно.

— Да. Ты произвел на них впечатление. Просто не делай ничего, что могло бы подвести их доверие. Ты не хочешь видеть, что они делают с людьми, которые их предают.

— Это хуже, чем избить парня до крови и отрезать ему палец?

— Намного хуже.

— Замечено. — Он снова прижимается щекой к моей груди. — Я все еще чувствую себя странно.

— Потому что ты все еще под кайфом.

— Под кайфом. — Он хихикает и трется щекой о мою грудь.

— Почему ты начал принимать таблетки? — спрашиваю я. Я задаюсь этим вопросом с тех пор, как нашел его практически в коме в его постели, и незнание сводит меня с ума. — После того, что случилось в бассейне.

— Чтобы избавиться от кошмаров, — бормочет он.

— Но почему начались кошмары? — настаиваю я.

Я знаю, что единственная причина, по которой он сейчас так разговорчив, — это то, что он под кайфом от молли, но я не чувствую себя виноватым за то, что пытаюсь вытянуть из него ответы, когда он не в полном уме.

Что-то их вызвало, и я должен узнать, что именно. Если это единственный способ заставить его рассказать, то так тому и быть.

— Я потерял свое безопасное место, — его голос едва слышен.

— Безопасное место?

Он не отвечает.

— Что это значит? — спрашиваю я. — Потеря безопасного места стала причиной твоих кошмаров?

— Кошмары начались не тогда. Просто тогда я перестал быть способным с ними справляться.

Я жду, будет ли он продолжать. Как бы мне ни хотелось потребовать, чтобы он рассказал мне все, давление на него только заставит его продолжать говорить загадками, пока он не замкнется. Тогда я не получу никаких ответов.

— Бассейн — это… было… мое безопасное место, — наконец продолжает он. — Всегда было. Поэтому я так поздно плавал. — Он делает паузу, чтобы сделать неровный вдох. — Я ходил в бассейн и плавал, пока не уставал настолько, что мог заснуть без таблеток. Если я был достаточно уставшим, я не видел снов, а значит, не было кошмаров. Потом на меня напали, и я лишился своего единственного спасения. Кошмары вернулись, и я попытался снова плавать, чтобы справиться с ними, но не смог.

Его дыхание прерывается, и он напрягается, прижимаясь ко мне.

Поворачиваясь к нему, я обнимаю его худое тело обеими руками и прижимаю к себе. Я чувствую, как напряжение исходит от него, и мне хочется обнять его и убить того, кто в первую очередь принес ему эти кошмары.

— У меня был приступ паники. — Он прижимается ко мне. — Я пытался справиться с этим, но не смог. Я до сих пор не могу. Даже мысль о том, чтобы снова войти в воду, для меня слишком тяжела.

— О чем они? — тихо спрашиваю я.

— Понятия не имею. Они странные. Я не помню, что мне снится. Я помню только то, что чувствую перед пробуждением. Трудно объяснить, но это как страх, когда у тебя разрывается сердце. Как непреодолимый страх, смешанный с самым сильным горем, которое ты когда-либо испытывал.

— Как долго они у тебя?

— С детства. Они не случаются постоянно. Только когда дела идут плохо или когда я сталкиваюсь с чем-то серьезным.

— Ты знаешь, почему они начались?

Он не отвечает сразу, и я жду, чтобы посмотреть, расскажет ли он мне.

— Я видел, как умерла моя няня, когда мне было десять лет.

Я с трудом скрываю свое потрясение. Что за хрень? Почему я этого не знал?

— Мы были в парке, и ее укусила оса, пчела или какое-то другое летающее жалящее насекомое. По-видимому, она знала, что у нее аллергия на ос, пчел и прочее, но ее первая реакция была настолько слабой, что все решили, что это не страшно, и не дали ей ЭпиПен[6]. — Он делает неровный вдох. — Кто-то вызвал помощь, но скорая добиралась почти полчаса, и к тому времени она уже умерла.

Он делает паузу. Я понимаю, что он хочет сказать еще что-то, поэтому молчу.

— Они начались снова после смерти моего отца и его семьи, — шепчет он. — Но они не ухудшались, пока на меня не напали.

Он прижимается лицом к моей груди, прижимая нос и давя так сильно, что кажется, будто он пытается слиться со мной. Он остается в таком положении несколько секунд, затем отрывает лицо от моей груди и испускает усталый вздох.

— Я не плакал, когда узнал о смерти отца и его семьи. И до сих пор не плачу, — шепчет он. — Что это говорит обо мне, что я не чувствую особой печали по поводу их потери, а больше расстроен из-за потери того, что они олицетворяли?

Я переворачиваюсь на бок и прижимаю его к своей груди.

— Я думаю, это говорит о том, что ты человек, и трудно заботиться о ком-то, кто не прилагал никаких усилий, чтобы заботиться о тебе или пытаться быть частью твоей жизни.

Он прячет голову под моим подбородком и продевает одну ногу между моими, как будто ему не хватает близости.

— Ты не думаешь, что я ужасен?

— Нет. — Я сдерживаю улыбку, когда он трется щекой о мою кожу и издает тихие, довольные звуки, похожие на мурлыканье. Он действительно маленький котенок, который нуждается во внимании. — Хочешь услышать мое честное мнение?

— Всегда. — Он слегка касается губами моей груди.

— Я думаю, что твой отец — кусок дерьма, который не заслуживает твоего горя.

Он замирает в моих объятиях, но я понимаю, что это потому, что он слушает, а не потому, что не согласен со мной.

— Семья — это больше, чем просто общий ДНК. Это значит быть рядом и поддерживать своих близких, несмотря ни на что. Если твой отец не смог этого сделать, пока был жив, то он не заслуживает твоего горя только потому, что умер. — Я рассеянно целую его мягкие волосы. — И есть разница между тем, чтобы быть отцом и быть папой.

Он фыркает от смеха, его грудь дрожит у моей.

— Это чертова правда. Он, может, и был моим отцом, но он никогда не был моим папой. Черт, твой отец был для меня больше папой, а я всего лишь ребенок его жены, а не его.

— Это потому, что ты — семья, — говорю я ему. — А мы всегда поддерживаем семью.

Он замолкает, но я чувствую, как он тяжелеет в моих руках, словно сон наконец одолевает его.

— Мне нравится быть твоей семьей, — шепчет он сонно.

— Мне тоже нравится быть твоей семьей, — шепчу я в ответ, и мою грудь сжимает какое-то неопределимое чувство. Это своего рода тоска, которая не имеет ничего общего с желанием его тела, а связана с желанием всего его самого.

Его дыхание становится тяжелым, и я уже собираюсь выскользнуть из-под него, чтобы выключить свет, когда он прижимает свой полутвердый член к моему бедру.

Его тихий стон проникает прямо в мой член, и через несколько секунд мы оба становимся твердыми.

— Потом, котенок, — обещаю я, когда он начинает тереться членом о мою ногу.

— Хочу сейчас, — бормочет он. — Хочу снова почувствовать тебя в себе.

— Скоро, — говорю я тихо и скольжу рукой по его спине, чтобы обхватить его упругую ягодицу.

Он недовольно ворчит и целует мою грудь.

— Хочу тебя.

— Я знаю, котенок. И я тоже хочу тебя. Но позже. Сейчас тебе нужно поспать, а главное, тебе нужно выздороветь.

Он бормочет что-то неразборчивое и сосет мою грудь, и я чувствую, как на моей коже появляется синяк.

Я хочу только одного — перевернуть его и трахать, пока он не начнет кричать мое имя и умолять меня кончить, но я сдерживаюсь. Сегодня я не был нежен в обоих случаях, и я знаю, что ему должно быть больно. А учитывая, что он все еще под кайфом от экстази, он не почувствует полный эффект от того, что мы сделали, пока действие препарата не пройдет.

Мне нравится причинять ему боль, но я не хочу ему по-настоящему навредить.

— Давай я выключу свет, — говорю я тихо.

Он снова бормочет что-то неразборчивое, но отпускает меня, чтобы я мог дотянуться и выключить прикроватный светильник. Как только я снова ложусь, он сразу же прижимается ко мне и начинает тереться своим членом о мое бедро, обнимая меня.

Я просовываю палец между его упругими ягодицами и медленно вхожу в него. Он все еще влажный от моей спермы, и я могу войти в него почти полностью с минимальным сопротивлением.

Его стон пронизан желанием и облегчением, когда он сжимается вокруг меня, и я снова должен бороться с желанием дать ему именно то, чего он хочет.

Я позволяю ему двигаться против меня. Его ритм замедляется, пока не становится почти ленивым, как будто он черпает утешение, а не просто удовольствие из каждого нежного движения бедер.

Я понятия не имею, как мы дошли до этого, но теперь, когда я попробовал Феликса, я знаю одно наверняка. Ни за что на свете я не отпущу его.

Теплое дыхание на моей шее медленно выводит меня из сна, и я прижимаюсь к теплому телу, обнимающему меня.

Я не имею понятия, который час, но судя по тому, как темно в комнате и как мало света проникает через окна, еще не рассвело.

Киллиан стонет во сне и крепче обнимает меня. Его полутвердый член прижимается к моей ягодице, и меня накрывает волна желания, настолько сильная, что у меня перехватывает дыхание.

По моей коже пробегают мурашки и легкое покалывание удовольствия, а мой член становится настолько твердым, что это кажется неестественным и даже болезненным, как будто он настолько чувствителен, что любое трение или давление ощущается, как будто кто-то трет меня наждачной бумагой.

Из моих губ вырывается стон, и я прижимаюсь к члену Киллиана.

Он издает еще один гулкий стон, и ощущение его груди, вибрирующей у меня на спине, настолько приятно, что я задыхаюсь и прижимаюсь к его члену.

Я не просто хочу его, я нуждаюсь в нем.

Не думая ни о чем, кроме как о том, чтобы снова почувствовать его член в себе, я протягиваю руку назад и обхватываю его член.

— Что ты делаешь, котенок? — спрашивает он, его голос грубый от сна.

Он не звучит раздраженным или расстроенным. Он звучит развеселенным, и это заставляет мой член пульсировать, когда меня наполняет еще большее отчаянное желание.

— Хочу тебя, — шепчу я и пытаюсь направить его член к своей попке.

Он просовывает руку между нами и осторожно снимает мою руку с его члена.

— Киллиан, — хнычу я.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, котенок?

— Да, мне это нужно. Ты мне нужен. — Я выгибаю спину и трусь попкой о его твердый как камень член.

— Ты можешь его получить, — говорит он своим грубым от сна голосом, который слишком сексуален. — Если будешь хорошим.

— Я буду хорошим, — быстро обещаю я.

Он прижимает ладонь к моей груди, а затем медленно проводит ею по моему телу, пока не берет мой член в руку. Я даже не пытаюсь сдержать стон, когда он начинает медленно поглаживать меня.

— Тебе больно?

— Нет.

— Скажи мне правду, — рычит он мне на ухо и снова делает долгое, медленное поглаживающее движение.

— Немножко, — признаюсь я. — Но не так уж и сильно.

Киллиан отпускает мой член и снимает с нас простыни, обнажая наши тела перед прохладным воздухом. Я слышу щелчок открывающейся крышки, затем он скользит скользким пальцем между моих ягодиц и потирает им мою дырочку.

Я расслабляюсь, когда он прижимается ко мне. Мы оба стонем, когда он проникает в меня, и я напрягаюсь, помогая ему проникнуть глубже.

Растяжение и жжение присутствуют, но это только добавляет удовольствия. Я никогда не думал, что мне понравится боль, но она определенно нравится, когда ее причиняет Киллиан.

— Все еще хорошо? — спрашивает он тем сексуальным голосом, который мне нравится слишком сильно.

— Да, — задыхаюсь я и поднимаю ногу, открываясь ему, когда он погружается в меня до конца.

— Какая шлюшка для меня. — Он несколько раз шевелит пальцем. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Да. Давай. — Я выгибаю спину и показываю ему, насколько я жажду этого.

— Погладь себя, пока я вхожу в тебя, — рычит он мне на ухо.

Послушно я беру свой член и делаю, как он говорит, касаясь его легко и медленно. Это дразнилка — именно то, что мне нужно, и я едва чувствую, когда он вводит второй, а затем и третий палец в меня. Я все еще расслаблен после прошлого раза, и мысль о том, что я снова почувствую, как он кончает в меня, прогоняет любую остаточную боль или жжение от его растяжения.

Когда я качаюсь на нем и дышу, как собака в течке, он вытаскивает из меня пальцы. Затем широкая головка его члена прижимается к моему отверстию, и я нетерпеливо толкаюсь назад.

— Полегче, котенок. — Он хватает меня за бедро и держит на месте. — Не так быстро. Я не хочу причинить тебе боль.

— Сделай мне больно, — бормочу я, слишком увлеченный, чтобы заботиться о том, насколько я отчаян и нуждаюсь в этом. Он еще даже не вошел в меня, а я уже дико этого хочу. — Мне нужно почувствовать тебя.

— Ты почувствуешь. — Он целует мою шею и покачивает бедрами, с каждым нежным толчком погружаясь в меня все глубже. — Но я не причиню тебе боли. Теперь, когда я знаю, насколько хороша эта попка. — Его бедра касаются моих, когда он входит в меня до конца. — Я планирую брать тебя, когда и где захочу. — Он снова целует мою шею. — Что ты об этом думаешь, котенок?

— Мне нравится, — бормочу я. Он так хорошо чувствуется во мне, что я не могу удержаться от того, чтобы сжать его. — Хочу этого. Хочу тебя всегда.

Он издает ласковый смех и наконец начинает двигаться. Его толчки медленные и нежные, как будто у него есть все время в мире, и он не торопится закончить.

Я погружаюсь в этот момент, наслаждаясь маленькими волнами удовольствия, проходящими по мне с каждым скольжением его члена. Это ощущение отличается от других раз, оно более интимное, но я вытесняю эту мысль из головы и пытаюсь сосредоточиться на моменте, а не на своих глупых эмоциях.

Я просто под кайфом от молли и таблеток для потенции и вижу вещи, которых нет. Он не занимается со мной любовью или чем-то в этом роде. Он просто нежен, потому что я был анальным девственником, а он трахнул меня четыре раза менее чем за сутки.

Я отрываюсь от этих мыслей, когда Киллиан отталкивает мою руку от моего члена и сам начинает гладить меня.

— Расслабься и позволь старшему брату позаботиться о тебе. — Он прижимается ко мне и покрывает мою шею и подбородок нежными поцелуями.

Я поворачиваю лицо. Он сразу же захватывает мои губы своими, и его поцелуй такой же медленный и глубокий, как и то, как он трахает меня.

Он чувствуется невероятно, и я едва сдерживаю крик протеста, когда он выходит из меня.

Не теряя ни секунды, он толкает меня на спину и вставляет свои бедра между моими раздвинутыми ногами. Его член находит свою цель за секунду, и мы снова стонем, когда он снова наполняет меня.

Его тяжелый вес на мне ощущается почти так же хорошо, как его движения внутри меня, и я обхватываю его, пока он целует меня медленно и глубоко.

Всего в этом моменте слишком много, но в то же время этого недостаточно. Мне нужно больше, но я не знаю, чего именно.

Киллиан ускоряет движения бедер, так что он движется быстрее, но не сильнее, и протягивает руку, между нами, снова сжимая мой член. Каждое движение идеально синхронизировано с его толчками, приближая меня к разрядке, пока он опустошает мой рот глубокими, неряшливыми поцелуями, от которых у меня кружится голова.

— Ты готов кончить для меня, младший брат? — спрашивает он, прижимаясь к моим губам.

Я киваю, и из моих губ вырываются тихие стоны, когда он ускоряется и сдвигается, чтобы каждый толчок его бедер попадал прямо в мою простату.

Вздымаясь, я целую его сильно и качаюсь вместе с ним, гоняясь за оргазмом, пока мой сводный брат трахает меня, как бог секса, которым он, по-видимому, и является.

Я настолько потрясен тем, как хорошо все чувствуется, что едва замечаю, как его ритм становится неровным, а дыхание тяжелым. Однако я замечаю, когда он застывает на мне.

Жадно впиваясь пальцами в его задницу, я притягиваю его к себе, чтобы он вошел как можно глубже. Он издает сдавленный крик и несколько раз толкается в меня, а затем дрожит надо мной, изливаясь глубоко во мне.

Ощущение его оргазма достаточно, чтобы довести меня до пика, и я выгибаюсь к нему с собственным криком, когда кончаю. Он продолжает, трахать и ласкать меня во время наших оргазмов, пока не падает на меня без сил, потный.

Он целует мою шею, его поцелуи нежные и сладкие по сравнению с теми, которыми он отмечает меня, и я погружаюсь в этот момент и наслаждаюсь послевкусием.

Я не знаю, сколько времени мы пролежали так, но я возвращаюсь в реальность, когда его член выпадает из меня. Мне не нравится это ощущение, и я стону в знак протеста, и у меня появляется безумное желание сжать ноги, чтобы удержать его сперму внутри меня.

Киллиан целует мою шею и прижимается к моим губам несколькими сонными поцелуями.

Мои конечности тяжелые от усталости, и я издаю странный мяукающий звук, когда Киллиан скатывается с меня и снова прижимается к моей спине. Я прижимаюсь к нему и выдыхаю довольный вздох, когда он обнимает меня и переплетает свои ноги с моими.

Мы ничего не говорим, и я улыбаюсь, засыпая в объятиях своего сводного брата.

Сильные руки обнимают меня, когда я просыпаюсь, и я прижимаюсь к теплому телу Киллиана.

— Доброе утро, солнышко, — бормочет он мне на ухо и прижимается своим твердым членом к моей попке.

— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит хрипло от сна, и я открываю глаза.

Постой, почему мы в постели Киллиана?

Я даже не успеваю додумать эту мысль, как воспоминания о прошлой ночи нахлынули на меня, как лучшие моменты спортивной игры.

Мое лицо краснеет, когда я вспоминаю, что именно произошло в кабинете, в ванне и здесь, в его постели — дважды. Тупая боль в заднице говорит мне, что все было так же грубо, как я и помню.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он и прижимается к моей шее, не подозревая о моем внутреннем смятении из-за всего, что произошло прошлой ночью.

Я не в панике от того, что умолял своего сводного брата трахнуть меня несколько раз, или от того, что мне понравилась каждая секунда. Я потрясен всем, что я сказал между трахами.

Молли не просто сделала все приятным; она заставила меня чувствовать себя хорошо. Эйфория и покалывание были приятны, но именно открытость и чувство связи развязали мне язык.

И что еще хуже, он был трезвым и присматривал за моей тупой задницей после того, как меня накачали наркотиками. Все, что я думал, что чувствовал, было просто влиянием наркотиков, и он наверняка осуждает меня за все это.

— Немного странно, — говорю я, стараясь не выдать в голосе нарастающую панику.

— Странно как? — Он касается губами к моей шее, как будто целуя, и я не могу сдержать дрожь, пробегающую по моему позвоночнику.

— Как с похмельем, но не совсем. — Я тихо вздыхаю, когда он нежно целует мою шею и обнимает меня. — Меня не тошнит и ничего такого, просто странно.

— А что здесь? — Он снова прижимается своим членом к моей попе. — Тебе больно? — Он целует меня прямо под ухом.

— Да, — выдавливаю я, и все мое тело заливает жар желания, когда он делает это снова. Я хочу сказать ему «нет», чтобы снова почувствовать его внутри себя, но я не думаю, что смогу это выдержать, теперь, когда я не под кайфом от молли и таблеток для потенции.

— Слишком больно?

— Думаю, да, — говорю я, закрывая глаза, когда глубоко в моем теле взрывается покалывание. — Но я все еще хочу тебя.

Он переворачивает меня на спину и сбрасывает с нас одеяло. Я дрожу, когда прохладный утренний воздух касается моей раскаленной кожи, а потом дрожу снова, когда Киллиан ложится на меня. Его поцелуй мягкий и сладкий, и я раздвигаю ноги, чтобы он мог устроиться между моими бедрами.

Он дарит мне еще несколько сладких поцелуев, затем отрывает свои губы от моих и начинает целовать мое тело, спускаясь вниз.

У меня есть смутное воспоминание о том, как он сосал мне прошлой ночью в кабинете, и мой уже твердый член пульсирует от мысли, что я снова смогу почувствовать это.

Он не торопится, продвигаясь вниз, целуя и вылизывая мою грудь и грудные мышцы, соски, живот, пупок и даже бедра и V-образную линию на поясе Адониса.

К тому моменту, когда он прижимается мягким поцелуем к боковой стороне моего члена, я настолько возбужден, что вынужден сжать руки в кулаки, чтобы не схватить его за голову и не прижать к своему члену.

Когда он наконец берет меня в свой влажный, горячий рот, я закатываю глаза и издаю стон, который так громко раздается по комнате, что эхом отражается от стен.

Киллиан может и новичок в сосании члена, но он работает со мной как профессионал, сося, вылизывая и дразня, приближая меня все ближе и ближе к оргазму.

Я поднимаюсь на локтях, чтобы смотреть на него, и вид его между моих ног с моим членом во рту настолько возбуждает, что мои яйца подтягиваются и прижимаются к телу.

Он делает это не только для того, чтобы довести меня до оргазма, он наслаждается этим. Я вижу это по тому, как он закрывает глаза, и по мягкости его черт. Это видно по маленьким вздохам и стонам, которые он издает, и по нежному, почти любящему способу, которым он катает мои яйца в своей руке.

Я так близок, но я не хочу, чтобы это заканчивалось, и я борюсь, чтобы сдержать оргазм, чтобы еще несколько секунд наслаждаться его вниманием.

Затем Киллиан открывает глаза, и его горячий взгляд встречается с моим.

Глубина эмоций в них окончательно доводит меня до предела, и я даже не успеваю предупредить его, прежде чем кончаю ему в рот, а мое тело содрогается от волн удовольствия.

Киллиан остается со мной и глотает мою сперму, лаская мой член и наблюдая, как я кончаю для него.

Когда он наконец отрывается от меня, я хватаю его за руки.

Улыбаясь ласково, он поднимается по моему телу и целует меня. Я чувствую вкус себя на его языке, и это вызывает во мне новый прилив удовольствия, от которого я извиваюсь, прижимаясь к нему, пока он целует меня до потери сознания.

— Хочу отсосать тебе тоже, — бормочу я ему в губы.

— Как насчет попробовать что-нибудь другое? — предлагает он между поцелуями.

— Да, все, что ты хочешь, — быстро говорю я.

Он смеется и отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Его выражение лица нежное, а глаза полны любви, и что-то внутри меня переворачивается.

Киллиан сдвигается с меня, затем переворачивает меня на живот и ложится на мою спину.

Я прижимаюсь лицом к простыне и расслабляюсь под ним. Мне даже все равно, если будет больно. Я просто хочу снова почувствовать, как он кончает.

Слышен уже знакомый щелчок крышки смазки, но вместо того, чтобы смазать мой зад, он наносит хорошее количество смазки между моими внутренними бедрами. Прежде чем я успеваю спросить, что он собирается делать, он просовывает свой член между моими бедрами, а затем использует свои ноги, чтобы сжать мои, создавая узкий проход для своего члена.

Я сжимаю мышцы так сильно, как могу, и его тихий стон дает мне понять, насколько ему это нравится.

Он целует меня несколько раз в щеку, затем покачивает бедрами и скользит своим членом между моими бедрами. Хотя он не во мне, ощущение его над собой так же возбуждает и интимно, и я погружаюсь в этот момент и наслаждаюсь ощущением того, что меня используют.

Нет, не используют. Наслаждаются. Он кончает, но я для него не только это. По крайней мере, я больше так не чувствую.

В желудке появляется теплое ощущение, но я стараюсь его игнорировать и сосредоточиться на том, как хорошо, когда он на мне, и как сильно я хочу, чтобы он кончил.

Он качается надо мной, его темп медленный и вялый, и маленькие поцелуи, которые он продолжает оставлять на моей щеке, волосах и виске, помогают мне оставаться в моменте и не теряться в своих мыслях.

Его дыхание постепенно меняется, переходя от низкого и ровного к быстрому и неровному, и его темп быстро следует за ним, пока он не начинает тяжело дышать мне в ухо и трахать мои бедра, как он трахал меня прошлой ночью.

Я протягиваю руки назад и хватаю его бедра. Он издает ободряющий звук, и я впиваюсь ногтями в его кожу так сильно, как только могу.

Он громко и резко стонет, напрягаясь надо мной, и я прижимаю его к себе так сильно, как могу, и сжимаю бедра так, что моя задница даже немного немеет. Он кончает с еще одним резким стоном, дрожа и содрогаясь надо мной, а между моих бедер собирается лужица влаги, которая капает на кровать. Когда он наконец заканчивает, он падает на мою спину и прижимается губами к моей шее. Он не сосет сильно и не кусает, но постоянное, нежное давление вызывает потрясающие ощущения.

Мы остаемся в таком положении на несколько минут, просто наслаждаясь моментом, когда в дверь громко стучат. Через секунду она распахивается, и входят близнецы, выглядящие свежими, как ромашки, и совершенно не обращающие внимания на то, что Киллиан голый и лежит на мне.

Киллиан тоже, похоже, не обращает на это внимания и просто быстро целует меня в губы, затем поднимается на локтях и смотрит на них.

— Не хочу прерывать ваши ласки, но у нас есть новости, — говорит Джекс, закрывая дверь нашей комнаты, с кофейным стаканчиком в одной руке и термосом под мышкой.

— Важные новости, — добавляет Джейс, ставя бумажный пакет и бутылку с чем-то на кофейный столик и плюхаясь на диван. — Хочешь надеть штаны или остаться так?

Мне хочется умереть от стыда, но Киллиан просто говорит:

— Штаны. — и снова обращает свое внимание на меня. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Я киваю, совершенно озадаченный тем, что происходит.

Сексуальная ухмылка поднимает уголки его губ, и я на мгновение забываю о своем смущении.

— Не смей смывать меня, пока мы не вернемся домой, — говорит он тихим голосом, который слышу только я. — Понятно?

— Да. — Я отвечаю ему своей собственной ухмылкой. — Только не смей даже думать о том, чтобы смыть меня, пока мы не вернемся домой. Понятно?

Он на мгновение выглядит потрясенным, затем улыбается.

— Понятно.

Мое смущение возвращается, когда Киллиан вытаскивает свой член из моих бедер, но вместо того, чтобы оставить меня обнаженным, он накрывает меня простыней, прежде чем слезать с меня.

Внимательность этого жеста и то, как непринужденно он это сделал, помогают мне успокоиться и вызывают тепло в груди.

Обмотав простыню вокруг себя, я сажусь, пока Киллиан встает с кровати и подходит к комоду, чтобы достать пару спортивных штанов. Ни он, ни близнецы не кажутся обеспокоенными его наготой, и последние остатки моего беспокойства исчезают.

Очевидно, им все это безразлично. Почему же мне должно быть небезразлично?

— Что ты узнал? — спрашивает Киллиан, надевая спортивные штаны.

— Вчера вечером мы немного поболтали с Уильямом, — говорит Джекс, положив ноги на кофейный столик.

Киллиан достает из ящика вторую пару спортивных штанов и бросает их мне. Я настолько удивлен, что едва успеваю поймать их, прежде чем они ударяются о мою грудь. Он улыбается и бросает мне коробку салфеток. Я ловлю ее, но мое лицо неприятно краснеет, когда я вижу многозначительные улыбки близнецов.

— Мне уйти? — спрашиваю я, глядя то на Киллиана, то на близнецов.

— Нет, — говорит Киллиан с легкой улыбкой, закрывая ящик комода.

— Это касается тебя, — добавляет Джекс. — Не думаешь, что тебе стоит это услышать?

— Конечно, — выпаливаю я. — Просто вы особо не рассказывали мне много о том, что происходит. Я не хотел делать предположения…

— Как насчет того, чтобы надеть штаны и пойти посмотреть свой пакет с подарками? — Джейс пинает стол под пакетом, который он положил на него ранее. — И мы расскажем тебе все, что знаем.

— Пакет с подарками? — Я с недоумением смотрю на Киллиана.

Он улыбается мне с удовольствием и направляется к зоне отдыха.

Чтобы не позориться еще больше, я быстро вытаскиваю несколько салфеток и вытираю сперму с бедер. Когда я почти очистился, я надеваю спортивные штаны и вылезаю из постели. Они мне немного велики, и я должен несколько раз закатать пояс, чтобы они не сползали.

Что-то в том, что я ношу его одежду, заставляет меня чувствовать себя легкомысленно, и я мысленно ругаю себя, когда иду, чтобы сесть с ними.

Мне действительно нужно перестать пытаться читать между строк и искать глубокий смысл в его поступках. Глупо растаять от того, что Киллиан дал мне свои штаны, даже если они пахнут им и заставляют меня чувствовать себя в безопасности.

— У нас есть некоторые ответы, — говорит Джейс, когда Киллиан устраивается на диване, а Джекс ногой подталкивает к нему бумажный пакет.

— Что вы узнали? — спрашивает Киллиан, роясь в пакете.

— Что он тупой подкаблучник, — говорит Джейс с улыбкой.

Киллиан смеется и вытаскивает из пакета завернутый маффин.

— Мы это уже знали. Он еще дышит?

— Пока что, — говорит Джейс с ухмылкой. — Скажем так, он был очень готов сделать все, что мы от него требовали, после того как мы познакомили его с Голди, когда пришли в его комнату. — Он вытаскивает нож из кармана и выкидывает лезвие из рукоятки. — Я еще раз предложил ему побриться, после того как мы обыскали комнату и его устройства. — Джейс пожимает плечами и закрывает лезвие быстрым движением запястья. — Не могу понять, почему он не согласился.

Киллиан хихикает и достает из пакета еще один маффин.

Я осторожно подхожу к ним. Я знаю, что они сказали, что я должен остаться, но часть меня ждет, что один из них закричит «Шутка!» и скажет мне убираться из комнаты.

— Ты вообще умеешь пользоваться бритвой? — спрашиваю я, когда никто на меня не кричит. — Например, бриться, а не просто заставлять людей обделаться от страха?

Джейс улыбается мне и гладит свою щеку рукой.

— Да. Подойди и потрогай. — Он снова поглаживает щеку. — Гладкая, как шелк.

Я бросаю взгляд на Киллиана. Не знаю, почему моим первым инстинктом было посмотреть на него и почему я чувствую, что мне нужно его разрешение, чтобы прикоснуться к Джейсу, но его довольная улыбка и легкий кивок головой заставляют мое сердце забиться чаще, наполняя меня этими раздражающими, липкими чувствами.

Все еще чувствуя себя немного не в своей тарелке, я подхожу ближе к Джейсу и провожу тыльной стороной пальцев по его щеке. Его кожа мягкая, как масло, и гладкая, как стекло, при этом упругая и плотная, о которой половина моих знакомых девушек только мечтает.

— Боже, — бормочу я. — Это же бритье наголо. Дай угадаю, ты даже не ухаживаешь за кожей, и это все естественно.

Он улыбается и откидывается на диван.

— А умывание лица и нанесение солнцезащитного крема считаются уходом?

— Давай вернемся к тому, что произошло с Уильямом, — говорит Киллиан. — А секретами красоты поделимся позже.

Я бросаю Киллиану извиняющийся взгляд, но он просто похлопывает по подушке дивана рядом с собой.

— С Натали это продолжалось почти шесть недель, — говорит Джекс, когда я сажусь рядом с Киллианом.

Он ставит термос, бутылку и один из маффинов передо мной, не отрывая внимания от близнецов.

— Шесть недель?

Джейс кивает.

— И мы нашли это над его дверью. — Джекс поднимает крошечную камеру, не больше ластика для карандаша. — Как он сказал вчера вечером, он использовал ее, чтобы следить за тем, когда ты дома, чтобы он мог незаметно впускать и выпускать Барби-золотое дерьмо из своей комнаты.

Киллиан выглядит невозмутимым, но он не так зол, как я ожидал, услышав это.

Одной из особенностей Киллиана является то, что он может буквально отключить свои чувства к кому-то и никогда не оглядываться назад. Когда он заканчивает с кем-то, он заканчивает с ним навсегда. Для него они не могли бы быть более мертвыми, даже если бы действительно умерли, и его отсутствие эмоциональной реакции показывает, насколько он пережил Натали.

Все еще чувствуя, что меня сейчас будут ругать, я осторожно откручиваю крышку термоса и заглядываю внутрь. Он наполнен костным бульоном, и его аппетитный запах помогает мне успокоиться, когда я делаю глоток.

Я снова должен напомнить себе, что не стоит придавать этому жесту особого значения. То, что они принесли мне это, равносильно тому, что они принесли Киллиану кофе. Это не значит ничего, кроме того, что они чертовски наблюдательны и знают мои предпочтения.

— Вот как он смог узнать Феликса на вечеринке. Он видел, как тот вышел из твоей комнаты и какую маску носил. — Джекс ставит камеру на стол.

— Я задавался этим вопросом, — говорю я и выпиваю немного теплого бульона. — Как он смог меня узнать, если я не снимал маску и ничего подобного.

— Мы также узнали, что у него был с собой телефон, и именно так он узнал, что ты вышел из комнаты. Так что это еще одно правило, которое он нарушил. И он снял тебя на видео. — говорит Джейс, бросая на меня многозначительный взгляд, когда он достает из кармана нож-бабочку.

То, как он непринужденно открывает его и вертит между пальцами, впечатляет и пугает одновременно, и я не могу не задаться вопросом, сколько раз он порезался, пока учился этим пользоваться.

— Что? — спрашивает Киллиан без выражения. — Видео?

— Ага, — отвечает Джекс. — Он снял его как доказательство, чтобы показать своей подружке. Он подумал, что будет неплохо снять его, чтобы потом похвастаться перед ней, какой он крутой и может защитить ее, или что там он еще болтал, когда мы его допрашивали.

— Что было на видео? — спрашиваю я.

— Ничего страшного, — уверяет меня Джекс. — На нем просто ты сидел у стены..

— Мы удалили его, прежде чем кто-нибудь еще его увидел, — добавляет Джейс. — Этот идиот спрятал свой телефон, когда оставил тебя там одного, но мы заставили его сказать нам, где именно он был, и позаботились об этом.

— Спасибо, — говорю я с небольшой улыбкой.

— Ты узнал что-нибудь еще? — Киллиан откидывает голову назад и допивает кофе.

Я наблюдаю, как его кадык поднимается и опускается, а мышцы горла работают, когда он глотает.

Внезапно в моей голове всплывает воспоминание о том, как Киллиан отсосал мне и проглотил мою сперму сегодня утром, и мое тело напрягается от дискомфорта, а член становится полутвердым.

Стараясь быть как можно более незаметным, я сжимаю бедра и пытаюсь заставить член опуститься, прежде чем кто-нибудь заметит, что я возбудился, просто глядя на Киллиана, пьющего кофе.

— Ничего полезного, — говорит Джекс.

— И похоже, что вся эта история с дозировкой Феликсу действительно была результатом его навязчивых мыслей, — добавляет Джейс. — У него был микс в кармане на потом, он увидел Феликса и решил воспользоваться моментом, как это делают все, кто является гигантским мужчиной-младенцем с IQ ниже, чем у моего утреннего кала.

Я хихикаю в свой термос.

Джейс быстро улыбается мне.

— Ты рассказал ему о наших записях? — спрашивает Киллиан.

Они оба качают головой.

— Записи? — спрашиваю я, глядя на них.

— Об их сексуальных оргиях в библиотеке, — объясняет Джекс. — Они были достаточно умны, чтобы использовать слепое пятно камер видеонаблюдения, но слишком глупы, чтобы понять, что их снимают из соседнего прохода.

— Выпей это, — Джейс указывает на бутылку, когда я закручиваю крышку термоса. — Это поможет тебе позже прийти в себя.

Послушно я беру бутылку и открываю ее, чтобы сделать глоток. На вкус это похоже на последнее средство от похмелья, которое мне дали, но есть сладковатый привкус, который дает возможность легче его пить.

— Так все это было просто попыткой Уильяма стать большим героем и переспать с кем-нибудь. — Киллиан снимает обертку с одного из маффинов и бросает ее на кофейный столик.

Близнецы кивают.

— Мы позволим моему отцу разобраться с этим. — Он разрывает маффин пополам и без слов протягивает мне верхнюю половину. — Есть что-нибудь новое на другом фронте?

Я смотрю то на него, то на половинку маффина в своих руках, пока Киллиан откусывает кусочек своего. Это один из банановых маффинов из столовой. Я еще не пробовал их, и откусываю маленький кусочек.

Я ожидал, что он будет слишком сладким и по текстуре похожим на пирожное, но он оказался плотным и пикантным, с ноткой корицы. Приятно удивленный, я откусываю кусочек побольше и только тогда замечаю, как я проголодался.

— Пока ничего. — Джейс несколько раз открывает и закрывает свой нож, его движения резкие, но умелые. — Я близок к тому, чтобы поймать этого парня. Я чувствую это. Но пока ничего.

— Сколько времени осталось до отправления? — спрашивает Киллиан.

Джейс достает телефон из кармана и проверяет экран.

— Еще час.

— Могу я вас кое о чем спросить? — говорю я близнецам.

— Конечно, — отвечает Джейс одновременно с кивком Джекса.

— Почему вы сегодня утром такие бодрые? У вас что, не бывает похмелья?

— Бывает, — отвечает Джейс.

— Особенно у него. — Джекс показывает большим пальцем на своего брата.

— Но сегодня у вас нет похмелья?

— Нет, — улыбается Джейс. — Потому что мы остались трезвыми.

— Правда? — Я смотрю на них.

Джекс кивает.

— Да. Мы всегда остаемся трезвыми, когда находимся в группе или в толпе.

— Вечеринки — это весело, но мы не напиваемся в компании людей, которых не знаем или которым не доверяем, — добавляет Джейс.

— Что? — Я снова смотрю на них. — Я видел, как вы напивались раньше.

— Где ты это видел? — спрашивает Джейс с понимающим видом.

— В доме…

— Именно. Мы были в знакомом месте с людьми, которым доверяем, — говорит Джекс.

— Но я же был там, — я бросаю Киллиану недоуменный взгляд.

Он смеется и поглаживает мое бедро.

— Да ладно, котенок. Ты умный. Ты сам догадаешься.

— Вы мне доверяете? — спрашиваю я близнецов, наполовину уверенный, что они будут смеяться и скажут, что, конечно, не доверяют мне. Я просто оказался там, и они не учитывали меня в своих планах.

— Дзинь-дзинь-дзинь, — Джейс делает вид, что звонит в колокольчик.

Я собираюсь спросить, как это возможно, ведь тогда я им даже не нравился, когда в дверь резко стучат.

— Киллиан? — кричит женский голос из прихожей.

Глаза Киллиана темнеют от гнева. Не нужно три раза гадать, чтобы понять, кто это.

— Киллиан, — снова кричит Натали. — Открой дверь. Мне нужно с тобой поговорить.

Киллиан начинает вставать, но я останавливаю его, положив руку ему на плечо.

— Давай я открою.

Его хмурый взгляд сменяется улыбкой, и он снова усаживается на диван.

— О, черт, да. — Джейс выхватывает телефон из рук Джекса и несколько раз нажимает на экран. — Вот, положи это в карман. — Он протягивает его мне. Экран светится, и я вижу, что он включил диктофон.

— Я знаю, что ты там, — кричит Натали и снова стучит в дверь.

— Секундочку, — кричит Киллиан в ответ, пока я беру телефон и сую его в карман.

Все трое улыбаются, когда я подхожу к двери и открываю ее.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я самым чопорным и вежливым голосом.

Натали кривит лицо от злости.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Это моя комната, — указываю я и выхожу с ней в коридор, закрывая за собой дверь почти до конца. Надеюсь, этого достаточно, чтобы парни нас подслушали. — А где еще я могу быть?

Она кладет руки на бедра и сердито смотрит на меня.

— Где Киллиан?

— В постели, — лгу я. — Чего ты хочешь?

— Я хочу поговорить со своим парнем, — говорит она горячо.

— Бывшим парнем, — поправляю я. — И он не хочет с тобой разговаривать.

Ее глаза сужаются в гневном взгляде.

— Уйди с дороги.

— Нет. — Я скрещиваю руки.

Она пытается схватить дверную ручку, но я встаю перед ней, и все, что ей удается, — это ударить меня в живот. Она отдергивает руку и прижимает ее к груди, как раненая птица.

— Ты уже закончила с истерикой? — спрашиваю я, сохраняя ровный тон и бесстрастное выражение лица. — Потому что, если ты еще не поняла, он с тобой покончил. Так что все эти мольбы и отрицания просто постыдны.

— Я знаю, что это был ты, — шипит она, все еще держась за руку. — Я знаю, что ты причина, по которой он со мной расстался.

— А я-то думал, что это потому, что ты ему изменяла, — я добавляю нотку юмора в свой тон, чтобы разозлить ее.

Ее лицо искажается презрительной улыбкой.

— Как ты трахался со своим сводным братом, пока он встречался со мной?

— Ты так думаешь? — спрашиваю я с легкой иронией в голосе, которая, как я знаю, сводит ее с ума.

— Ты это отрицаешь?

— Да.

Ее глаза расширяются от удивления. Очевидно, она не ожидала такого ответа.

И технически это не ложь. Киллиан и я не трахались, пока они не расстались, и, между нами, ничего не началось, пока он не узнал о ней и Уильяме.

— Но я знаю, что это был ты, — бормочет она. — Я видела тебя.

— Что ты видела?

— Ты на коленях перед ним, — выпаливает она. Она так злится, что едва может выговорить слова.

— Ты видела, как я стоял на коленях перед ним? Как будто ты видела мое лицо?

— Было довольно сложно разглядеть твое лицо, пока он засунул свой член тебе в горло, — резко отвечает она.

— Значит, ты не видела моего лица. Не видела, что я делал.

— Мне и не нужно было! Я знаю, что я видела.

— Правда? Потому что похоже, ты немного запуталась. Сначала ты говоришь, что видела, как я стоял перед ним на коленях, потом говоришь, что на самом деле не видела, что это был я, потому что его член был в моем горле, но ты знаешь, что это был я, хотя и не видела меня. — Я наклоняю голову в сторону и притворяюсь растерянным. — Похоже, ты ничего не знаешь.

— Я знаю, что ты не особенный, — резко отвечает она. — Что ты для него просто новая блестящая игрушка, и он бросит тебя, как только кто-то другой привлечет его внимание.

— Ты так думаешь?

Она резко смеется.

— Я знаю это. Киллиан любит все, что необычно. Он любит опасность и острые ощущения. Ты для него всего лишь это. Ты удовлетворяешь его тягу к опасности. Но ты никогда не будешь для него ничем другим. — Она делает полшага ко мне. — Ты просто кусок мяса, с которым он решил поэкспериментировать, прежде чем отбросить тебя, как всех остальных, от которых он устал.

— Неужели?

Она делает еще полшага ближе. Теперь мы находимся всего в полуметре друг от друга, и ошеломляющий аромат ее духов окутывает меня, как удавка.

— Ты же видел, — говорит она, и на ее лице появляется высокомерная улыбка. — Как он не смотрит на тебя, когда трахает тебя. Как будто его голова всегда где-то в другом месте, а он просто делает вид, чтобы кончить. — Она ухмыляется, как будто только что бросила на меня несколько потрясающих истин. — Он уже устал от тебя, просто ты еще не знаешь об этом.

Наклонившись к ней ближе, я понижаю голос, чтобы никто другой не слышал, что я говорю. Я не знаю, сколько наших соседей по этажу сейчас находятся в своих комнатах, но я не хочу рисковать, чтобы кто-то из них услышал эту часть нашего разговора.

— Я ничего такого не замечал. На самом деле, когда мы вместе, все происходит с точностью до наоборот.

Ее глаза выпучиваются, а челюсть отвисает.

— Возможно, он был таким с тобой, но это не тот парень, с которым я сплю. Этот парень страстный и мужественный, и не останавливается, пока мы оба не выдохнемся и не потеряем сознание. А его взгляд… он как будто смотрит в мою душу, а не просто на меня.

Она несколько раз открывает и закрывает рот, но звука не слышно.

— Жаль, что ты не увидела эту сторону его характера, — продолжаю я, пока она продолжает корчить мне рожи. — Но, по твоим собственным признаниям, ты явно настолько плоха в постели, что даже не смогла вдохновить его притвориться, что ему нравится. Это говорит гораздо больше о тебе, чем о нем.

Ее лицо ярко-красное под слоями макияжа, и я знаю, что через десять секунд она устроит полноценную истерику.

— А теперь иди и найди следующего парня, которого ты разочаруешь, и оставь нас в покое.

Она что-то бормочет, но из ее уст выходит только бессвязный лепет.

— Я скажу Киллиану, что ты заходила. Приятных тебе каникул.

Она все еще бормочет, когда я возвращаюсь в комнату и с удовлетворением хлопаю дверью.

По крайней мере, все трое мужчин смеются, так что я понимаю, что не облажался и не усугубил ситуацию.

Молодец я.

Они все еще смеются, когда я снова сажусь на диван рядом с Киллианом и передаю Джейсу телефон.

— Ты был великолепен, — говорит мне Джекс. — Десять из десяти. Без замечаний.

— Я оставляю свою оценку до тех пор, пока не услышу последнюю часть, — говорит Джейс, не отрывая глаз от телефона. — Мне нужно знать, что ты ей сказал, потому что это первый раз, когда я вижу, как она замолкает на более чем две секунды.

Киллиан обнимает меня за плечи и прижимает к себе, широко улыбаясь.

— Как ощущения?

— Не так хорошо, как разрушить всю ее жизнь, но чертовски хорошо.

Киллиан смеется и целует меня в висок. Этот жест выглядит непринужденным и почти как последующая мысль, но он задевает что-то глубоко внутри меня.

Я буду скучать по этому Киллиану, когда он снова станет враждебным сводным братом, чьим членом я не могу насытиться.

В этот момент я слышу свой голос, доносящийся из телефона Джейса. Он приглушенный и металлический, потому что телефон был в моем кармане, но мои слова ясны, и все трое мужчины хохочут, когда Джейс выключает телефон и убирает его.

— Абсолютное совершенство, — говорит Джейс. — Как сказал мой брат, десять из десяти. Без замечаний.

Я стараюсь не улыбаться слишком широко от похвалы и украдкой смотрю на Киллиана. Он улыбается, и его глаза блестят от удовольствия.

— Напомни мне, чтобы я чаще использовал тебя в качестве своей боевой собаки, — говорит он с улыбкой. — Это было жестоко.

— Просто говорю то, что вижу. — Я смотрю то на него, то на дверь. — Как, черт возьми, ты терпел ее три месяца? Я не могу провести с ней три минуты, не взвешивая все «за» и «против» обвинения в убийстве.

— Много отстранялся и делал вид, что слушаю. — Он притягивает меня к себе и откидывается на диван.

— Я сделаю твою отповедь ей своей новой мелодией звонка, — говорит Джейс. — И я определенно буду слушать ее еще как минимум сто раз, потому что это было эпично.

— Я сделаю его своим будильником, — добавляет Джекс. — Черт, прямо сейчас я жалею, что у меня нет музыкального таланта, потому что я бы сделал из этого ремикс и слушал бы его на повторе, чтобы заснуть.

От их слов мои щеки загораются, и я позволяю себе расслабиться и прислониться к крепкому телу Киллиана. Я понятия не имею, что, черт возьми, происходит и почему они так милы, но я собираюсь наслаждаться этим, пока могу.

Феликс ведет себя сдержанно в самолете по дороге домой, и после приземления и погрузки вещей в машину он становится еще более молчаливым. Мне это не нравится, но кроме как требовать, чтобы он рассказал мне, что с ним не так, я не знаю, как ему помочь.

Я знаю, что он не очень любит быть дома и действительно ненавидит любые семейные собрания, поэтому День Благодарения в доме наших родителей в этом году, вероятно, вызывает у него стресс.

Кроме того, он переживает спад после приема молли. Спад может быть тяжелым и влиять на эмоции, особенно если ты к этому не привык.

Все это объясняет, почему он ведет себя так, но это не значит, что мне это нравится.

Вместо того, чтобы пытаться заставить его говорить, я стараюсь дать ему немного пространства, но при этом держу его в поле своего зрения и не выпускаю из виду.

По крайней мере, он не отстраняется от меня физически большую часть полета, а теперь и поездку на машине, провел, прижавшись ко мне.

— Что за хрень? — говорит Ксав с водительского сиденья примерно за две секунды до того, как Джейс, сидящий рядом с ним, произносит:

— Ублюдок.

— Что? — хором спрашиваем мы с задних сидений, когда Ксав замедляет ход.

Я наклоняюсь через сиденье Ксавье, чтобы посмотреть вперед через лобовое стекло. Дорога перед нами заблокирована упавшим деревом.

— Не было ли недавно урагана? — спрашиваю я, когда Ксав останавливает машину.

— Нет, — отвечают Джейс и Джекс в унисон.

— Я дважды проверил перед тем, как мы выехали. Последний раз дождь был неделю назад, — добавляет Джекс.

— Как думаешь, давно оно тут лежит? — спрашивает Феликс, сидящий рядом со мной.

— Понятия не имею, — отвечает Ксав, отстегивая ремень безопасности. — Зависит от того, успел кто-нибудь сообщить или нет.

Дорога, по которой мы едем, — старая проселочная трасса, которой почти никто не пользуется, и это одна из причин, по которой мы всегда ездим по ней, а не по главной трассе, когда едем в аэропорт или из аэропорта. На ней никогда нет пробок, и полиция не патрулирует ее, поэтому никто не следит за соблюдением установленных скоростных ограничений.

Из-за этого есть вероятность, что дерево лежит там уже несколько дней, и никто не сообщил об этом, но это не объясняет, как оно упало, если за неделю не было ни шторма, ни даже сильного ветра.

Остальные из нас тоже отстегивают ремни безопасности, выходят из машины и подходят к дереву.

Оно не огромное, но достаточно большое, чтобы мы не смогли его сдвинуть без грузовика или чего-то еще для подъема тяжестей.

— У кого-нибудь еще щекочет паучий инстинкт? — спрашивает Джейс, оглядываясь по сторонам.

— Да, — говорю я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Кажется, что за нами кто-то наблюдает, но кроме деревьев и кустарника вокруг нас ничего нет.

— Еще бы, — говорит Джекс.

— Ты это видишь? — спрашивает Феликс.

Он наклоняется и смотрит на что-то у основания дерева. Я собираюсь спросить, что он имеет в виду, когда все мое внимание привлекает крошечная красная точка, появившаяся на его голове, прямо над виском.

Я даже не успеваю крикнуть его имя, как Джейс бросается к нему на полной скорости и за несколько секунд сокращает расстояние между ними.

Всё как будто замедляется, когда Джейс хватает Феликса в медвежьем объятии и сбивает его с ног. Феликс кричит, и они падают на землю, Джейс оказывается сверху и защищает Феликса своим телом.

Как только они падают на землю, все сразу же приходят в движение. Джекс бежит к ним, а Ксавьер вытаскивает из кобуры на боку пистолет, который он всегда носит с собой, когда мы находимся за пределами кампуса.

Я уже мчусь к месту, где они упали, и у меня скручивает живот, когда я вижу ярко-красные полосы крови на руке Джейса, который катит их к машине, таща Феликса за собой.

Раздается тихий хлопок, за которым следует легкий щелчок, а затем пуля ударяется о землю прямо там, где они лежали всего секунду назад, и отскакивает в кусты.

Джекс и Ксавьер идут прямо за мной, и мы втроем тащим Джейса и Феликса за машину, чтобы использовать ее в качестве укрытия, когда еще три пули ударяются о землю всего в нескольких сантиметрах от нас.

— Сукин сын, — рычит Джейс, падая на бок машины и прижимая раненую руку к груди. — Ублюдок меня подстрелил.

— Насколько серьезно? — спрашиваю я, пока Джекс срывает с себя легкий свитер и протягивает его брату.

— Я выживу. — Он грубо обвязывает рану свитером Джекса и затягивает его, чтобы остановить кровотечение. — Думаю, это просто глубокая ссадина.

Феликс издает странный звук, похожий на писк, смешанный с вздохом, и с ужасом смотрит на руку Джейса. Его лицо настолько бледно, что даже губы белые.

— Я в порядке, малыш. — Джейс улыбается Феликсу, чтобы его успокоить. — Но откуда, черт возьми, они стреляют? — спрашивает он остальных.

— Думаю, это было с десяти часов, — говорит Ксав, подняв пистолет и приготовившись к стрельбе. — Кто-нибудь еще вооружен?

— Конечно. — Джейс поднимает ногу и шевелит ей. Брючина сдвигается, и в солнечном свете мелькает что-то темное и металлическое.

Джекс сразу же вытаскивает пистолет из кобуры на лодыжке брата и снимает его с предохранителя.

Феликс выглядит так, будто его сейчас вырвет, когда он смотрит на кровь, стекающую по руке Джейса. Кровотечение остановилось, но пятна темнеют на его рубашке и коже.

Я хватаю его и усаживаю между ног, отворачивая от Джейса и прикрывая своим телом.

— Вот, — Джейс протягивает мне один из своих ножей-бабочек.

Он не так эффективен, как пистолет, но я беру его, кивая в знак благодарности. Лучше нож, чем ничего.

— Сколько их? — спрашивает Джекс.

— Не могу сказать точно, но думаю, что только один, — отвечает Ксав.

Безошибочный звук пуль, ударяющихся о бок машины, раздается в быстрой последовательности, и мы все инстинктивно вздрагиваем.

Машина прочная и обеспечивает хорошее визуальное укрытие, но эта не пуленепробиваемая, и у нее куча слабых мест, которые делают нас уязвимыми.

Я сижу почти прямо под боковым зеркалом, открываю лезвие ножа-бабочки Джейса и заклиниваю его между зеркалом и пластиковым корпусом. Я несколько раз поворачиваю его, и зеркало выскакивает и падает на землю.

Джейс поднимает его и держит над головой, используя для того, чтобы смотреть через окна машины.

Это не лучший вариант, но сейчас это все, что у нас есть.

Окно над нами разбивается, и на нас с Джейсом сыпется дождь из стекла. Я изо всех сил стараюсь прикрыть Феликса, пока иголки боли взрываются на моей шее и плечах, а Джекс бросается на своего брата, чтобы защитить его.

Феликс хнычет в моих руках, а один из близнецов, я не могу сказать кто, стонет от боли.

— Ладно, теперь я злюсь, — говорит Джейс, и я испытываю облегчение, услышав его голос и согласие Джекса. Они оба в порядке.

Я на мгновение останавливаюсь, чтобы убедиться, что Феликс тоже в порядке. Он, похоже, не порезан, но я не могу сказать того же о себе.

Джейс снова поднимает зеркало, и еще две пули впиваются в бок машины.

— Попался, ублюдок, — говорит Джейс. — Я его вижу.

— Где? — спрашивают одновременно Ксав и Джекс.

— На десяти часах. Он использует дерево в качестве укрытия. — Джейс бросает зеркало Ксавьеру. — Он выходит из укрытия каждый раз, когда стреляет. У вас есть максимум две секунды.

Ксав поднимает зеркало и направляет его туда, где, по словам Джейса, находится стрелок. Еще две пули попадают в багажник машины, и Ксав бросает зеркало на землю.

— Попался.

— Ты сможешь выстрелить? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Вот. — Я без церемоний бросаю Феликса на колени Джейсу. — Я отвлеку его.

— Нет! — Феликс тянется ко мне. — Не выходи туда.

— Со мной все будет хорошо. — Я улыбаюсь ему, надеясь, что это успокоит его, а затем перевожу взгляд на Джейса.

Он кивает. Нам не нужны слова, чтобы он понял, что я прошу его защитить Феликса любой ценой, что бы со мной ни случилось.

— Я пойду, — говорит Джейс.

— Нет. — Я качаю головой. — Он охотится за Феликсом, а мы выглядим наиболее похожими на расстоянии. Я — лучший шанс отвлечь его внимание, чтобы Ксав мог сделать свое дело.

Джейс кивает и сжимает губы в мрачной линии. Он хочет поспорить со мной, но не делает этого, потому что знает, что я прав.

У близнецов длинные темные волосы, а у Ксавьера — золотисто-каштановые. У Феликса и у меня средне-каштановые волосы, и мы носим похожие прически. У нас разные телосложения, но мы оба в джинсах и темных толстовках с капюшоном. Издалека, когда мы стоим спиной, мы выглядим почти одинаково для тех, кто видел нас мельком.

— Ты в порядке? — спрашиваю я Ксавьера.

Он уже на месте, с оружием наготове.

Он кивает.

Я глубоко вдыхаю и фиксирую взгляд на просвете между деревьями примерно в шести метрах от нас. Если я смогу до него добраться, это даст мне достаточное укрытие на случай, если Ксав не сможет выстрелить.

Если нет, то я мертв.

Я считаю про себя до трех, а затем бегу к просвету так быстро, как могу, опустив голову, чтобы стрелок, надеюсь, не понял, что я не его цель.

Я пробегаю половину расстояния, когда пуля просвистела мимо моей головы и вонзилась в ближайшее дерево. Менее чем через секунду раздаются два выстрела, их резкий треск громкий и резкий. Я продолжаю бежать и не сбавляю скорость, пока не добегаю до просвета.

— Да, блядь, ублюдок! — кричит Ксав.

Я выглядываю из-за дерева, которое использую в качестве укрытия, и вижу, как Ксав стоит с пистолетом у бедра и поднятой в победной позе другой рукой.

Я уже бегу к ним, когда Джекс поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь Феликсу и Джейсу встать.

Облегчение на лице Феликса, когда он меня видит, согревает мою грудь, и, что удивительно, то же самое происходит, когда я вижу, как он цепляется за Джейса, как за спасательный круг.

— Я его держу, — говорит Джейс, крепко обнимая Феликса неповрежденной рукой. — Иди посмотри, кто это был, черт возьми.

Я киваю и возвращаю нож Джейса в его карман.

Ксав и Джекс уже направляются к другой стороне дороги. Я бегу, чтобы догнать их, когда они подходят к телу, лежащему рядом с одним из больших деревьев, а рядом с ним на земле лежит винтовка с прицелом.

Ксав и Джекс продолжают держать оружие нацеленным на тело, а я отталкиваю оружие ногой, убедившись, что оно находится вне досягаемости на случай, если этот ублюдок притворяется мертвым.

— Вот. — Ксав протягивает мне свой пистолет.

Я беру его и направляю на ублюдка, пока Джекс прячет свой пистолет за поясом, и они с Ксавьером опускаются на колени, чтобы лучше осмотреть тело.

Ксав опускает рукава, чтобы закрыть руки, и запускает руку в задний карман парня, чтобы вытащить кошелек. Он бросает его Джексу, затем быстро обыскивает его и вытаскивает телефон из левого переднего кармана.

Джекс берет у него телефон, а Ксав переворачивает тело, стараясь не прикасаться к нему голыми руками. Мы не будем вызывать полицию, чтобы она разобралась с этим, но все же лучше не загрязнять место преступления нашим ДНК, если это возможно.

Парень выглядит лет на сорок с небольшим, с короткой стрижкой и без каких-либо отличительных черт или следов, которые я мог бы заметить. Он одет с ног до головы в черное, а его винтовка — высшего качества, но ничто в этом убийстве не указывает на то, что это дело рук высокопрофессионального киллера.

— Есть что-нибудь? — спрашиваю я.

Джекс не отрывает взгляда от кошелька парня, который он сейчас перебирает.

— Зависит от того, есть ли у него настоящие документы, но здесь есть все, что нужно для идентификации. Удостоверение личности, кредитные карты, наличные, даже несколько бонусных карт магазинов и несколько талонов из фаст-фуда.

— Тогда, вероятно, все законно. — Ксав вытаскивает свой телефон. — Какой идиот носит с собой настоящие документы, когда пытается кого-то убить?

— Либо профессионал, который загордился, либо кто-то, кто соврал в своем резюме. — Я опускаю пистолет. Этот ублюдок ни за что не встанет с пулей в груди и еще одной в животе. Двойной выстрел Ксавьера, как обычно, был точным.

— Хороший выстрел, — с опозданием говорю я.

Он улыбается мне и передает свой телефон Джексу.

— Хороший забег.

Джекс берет его, бросает взгляд на экран и подносит к уху.

— Привет, папа, это я, — говорит он после паузы. — Да, я звоню с телефона Ксавьера. У нас проблема.

Я протягиваю пистолет Ксавьеру.

— Все в порядке?

Теперь, когда я знаю, что угроза нейтрализована и о ней сообщили, мне нужно проверить, как там Феликс.

Он кивает и берет трубку.

— Иди.

Оставив их разбираться с вызовом и телом, я спешу обратно к машине.

Джейс сидит боком на заднем сиденье, ноги на полу. Феликс стоит на коленях перед ним, вокруг них разбросаны использованные средства первой помощи.

— Ты знал, что твой парень — настоящая Флоренс Найтингейл[7]? — спрашивает Джейс, увидев меня. — Он меня почистил и перевязал как профессионал.

— Где ты этому научился? — Я опускаюсь на колени рядом с ними и осматриваю его работу.

Марля, которой он обмотал рану, плотно прилегает и чистая, а большая часть крови с предплечья уже смыта.

— Я прошел много курсов по оказанию первой помощи, когда учился на спасателя. — Его голос монотонен, но его глаза полны эмоций, когда он смотрит на меня.

— Ты был спасателем? — глупо спрашиваю я.

— Нет, но я прошел все курсы, чтобы им стать. — Он начинает убирать разорванные упаковки, валяющиеся на земле вокруг его ног. — Наверное, это застряло в голове.

Его руки дрожат, и я осторожно накрываю их своими.

Он перестает убирать и смотрит на меня.

— Ты в порядке? У тебя кровь.

— Я в порядке, — уверяю я его. — Пойдем. Давай пойдем туда на минутку.

— Почему? — Он не пытается меня остановить, когда я осторожно поднимаю его на ноги.

— Просто так.

Я не хочу говорить ему, что это для того, чтобы увести его подальше от пулевых отверстий и крови. Мы, может, и привыкли к таким вещам, но, насколько я знаю, Феликс — нет.

Он пока держится, но шок не будет длиться вечно, и я не хочу, чтобы он был окружен напоминаниями о том, что произошло, когда шок пройдет.

— Спасибо, что помог мне, малыш. — Джейс встает и целует Феликса в лоб. — Иди с Киллером, ладно?

Он кивает безэмоционально, но позволяет мне оттащить его от машины.

— Он же понимает, что я всего на год младше его, да?

— Да, но думай об этом как о том, что кто-то называет своих друзей «милый» или «сладкий». Для него это ласковое обращение.

— Да, «малыш» лучше. Слышать, как он называет кого-то «милый» или «сладкий», было бы ужасно, — говорит он тем же отстраненным монотонным голосом.

— Посмотри на меня, — говорю я, когда мы останавливаемся.

Он поднимает взгляд, и я вижу, как в этот момент он закрывается, все эмоции исчезают из его глаз и заменяются тем знакомым пустым взглядом.

Вместо того, чтобы пытаться вывести его из этого состояния, я прижимаю его к своей груди и держу.

Он прижимается ко мне и утыкается лицом в мою шею.

— Никогда больше так не делай, — шепчет он.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как у меня сжимается желудок.

Мне не нужно, чтобы он говорил мне, что я облажался и что мы должны были быть готовы к этому. Мы знаем, что кто-то преследует его, и мы проявили неосторожность. Я проявил неосторожность, и все это моя вина.

— Бросаться в такую опасность. — Он сжимает меня так сильно, что выдавливает воздух из моих легких. — Не ради меня.

— Прости, не могу обещать. — Мой голос слабый, потому что он все еще сжимает меня, и мне трудно дышать. — Я защищаю то, что принадлежит мне.

Он поднимает лицо с моей шеи и гневно смотрит на меня, в его глазах снова появляется огонь.

— Я тоже, и, если ты еще не понял, ты мой. И я сам убью себя, если с тобой что-нибудь случится, потому что ты пыталась спасти меня.

Я не могу сдержать улыбку, и это только заставляет его смотреть на меня еще более сурово.

— Ты думаешь, я шучу?

— Нет, — говорю я ему. — Я знаю, что нет. Мне просто нравится эта твоя сторона. Мой сердитый котенок.

Уголки его губ поднимаются несколько раз, как будто он борется с собственной улыбкой.

— Это не шутка.

— Я не шучу. Я знаю, ты думаешь, что я называю тебя котенком, чтобы обидеть, но это не так. — я прижимаюсь губами к его уху и понижаю голос. — Я называю тебя так, потому что ты напоминаешь мне дикого кота. Ты либо совершенно равнодушен и чертовски критичен, либо готов выпустить когти и зубы и разорвать любого, кто встанет у тебя на пути. Чтобы заставить тебя спрятать когти или отбросить равнодушие, нужно приложить некоторые усилия, но это делает твою реакцию еще более приятной.

— Это нечестно, — ворчит он. — Я пытаюсь злиться на тебя, а ты говоришь все эти приятные вещи, и я не могу оставаться злым.

Я смеюсь и целую его чуть ниже уха.

— Просто говорю то, что вижу.

Джекс отрывается от Ксавьера и Джейса и подбегает к нам.

— Команда должна быть здесь через десять минут, — говорит он.

Я киваю. Я хочу спросить, выяснили ли они что-нибудь еще, но молчу. Я не хочу скрывать что-то от Феликса, но он сейчас не в том настроении, чтобы слушать этот разговор.

Джекс смотрит то на меня, то на Феликса, затем быстро улыбается нам и бежит обратно к своему брату и Ксавьеру.

— Команда? — спрашивает Феликс и прижимается щекой к моему плечу.

Я поглаживаю его висок, и у меня сжимается грудь и живот, когда я вспоминаю момент, когда увидел на нем лазерный прицел.

Если бы Джейс не успел вовремя…

— Ребята, которые уберут этот беспорядок и вытащат нас отсюда, — говорю я ему, вытесняя эти мысли из головы.

Он ничего не говорит, но легкое сжатие его рук вокруг меня успокаивает меня.

Как и обещали, два вертолета моего дяди приземляются ровно через десять минут.

Я загоняю Феликса в тот, который вытащит нас отсюда, и к нам присоединяются остальные, как только они заканчивают рассказывать команде о том, что произошло.

Полет до дома моего отца проходит в тишине, но в тот момент, когда мы приземляемся на вертолетной площадке, начинается настоящий хаос.

Еще одна команда сотрудников ждет нас и окружает в тот момент, когда мы выходим из вертолета.

Близнецы и Ксав сразу же встречаются со своими обеспокоенными матерями, но Жасмин нигде не видно.

Мои тёти уверяют нас, что наши отцы знают обо всём и уже едут домой с внеплановой деловой встречи, и что всё будет решено, когда они вернутся.

Я не спускаю с Феликса глаз, не отпуская его ни на секунду, пока я даю отчет и мне очищают порезы на шее и плечах от разбитого стекла.

Все замечают, но никто ничего не говорит. Я не сомневаюсь, что мне придется все объяснить отцу, когда он вернется домой, но это уже проблема на потом.

После того, что показалось вечностью, мы с Феликсом наконец остались наедине, и я привел его в свою комнату.

Он был очень подавлен и почти не произнес ни слова с момента приземления. Шок, очевидно, проходит, но с ним происходит что-то еще.

— Феликс? — спрашиваю я, не зная, как ему помочь.

Он поднимает на меня взгляд, но тут же опускает его и смотрит на точку на полу, между нами.

— Мне нужно в туалет, — бормочет он.

— Да, хорошо.

Я не виню его за то, что ему нужно побыть несколько минут в одиночестве, но смотреть, как он входит в мою ванную, гораздо тяжелее, чем должно быть.

Пока он в ванной, я опускаюсь на край кровати и с усталостью вздыхаю. Сегодня я едва не потерял не только Феликса, но и Джейса, и вся тяжесть этого в одно мгновение обрушивается на меня.

Разбивается.

Я вскакиваю на звук разбивающегося стекла и мчусь в ванную, сердце в горле, а имя Феликса на губах.

Сцена, которую я застаю, не соответствует моим ожиданиям.

Вместо того, чтобы найти Феликса исчезнувшим или лежащим в куче разбитого стекла с вторгшимся над ним, он стоит перед разбитым зеркалом.

— Феликс?

Он поворачивается ко мне и выглядит совершенно разбитым. Его глаза красные и влажные от слез, а щеки покраснели. Волосы растрепаны, как будто он дергал их за пряди, а свитер лежит скомканный в углу комнаты.

Мой взгляд падает на его руки, и мое сердце замирает, когда я вижу длинный осколок зеркала, сжатый в его раненой руке. Кровь течет с его костяшек и падает на пол, смешиваясь с кровью, капающей с его ладони.

— Феликс, — говорю я тихо. — Поговори со мной.

— Зачем? — Его голос наполнен такой болью и страданием, что трудно стоять на месте и не броситься к нему. Я не имею понятия, о чем он думает, и не хочу рисковать, что он поранит себя, если я поступлю неправильно. — Какая польза от разговоров, когда все вокруг рушится? Как разговоры могут помочь, когда все это дерьмо продолжает происходить?

— Пожалуйста, — говорю я отчаянно. — Пожалуйста, просто положи это, и мы разберемся.

— Ты не сможешь это решить, — говорит он с тоской.

— Могу. И я разберусь.

— Может быть, но какой ценой? — Он смотрит на осколок, потом снова на меня. — Я чуть не убил вас всех. Джейс был ранен из-за меня.

— Ничего из того, что произошло, не твоя вина.

— Нет! Этого бы не случилось, если бы меня там не было, если бы кто-то не пытался меня убить. — Он горько смеется, в его смехе нет ни капли юмора. — Знаешь, что самое страшное? Я думал, что я в безопасности. Я глупо полагал, что, уехав из школы, я буду в безопасности от всего этого дерьма, но, конечно, я ошибался. Оно преследовало меня, как и всегда. Я никогда не буду в безопасности. И ты, и близнецы, и Ксав, никто из вас не будет в безопасности, пока я рядом.

— Феликс, детка, пожалуйста, — умоляю я и протягиваю руку. — Отдай мне это, и мы справимся с этим.

Он смотрит на осколок, а потом снова на меня.

— Ты знаешь, сколько раз я думал об этом? Сколько раз я должен был удерживать себя от того, чтобы просто покончить со всем, чтобы не иметь дела с постоянной болью, потерей и всем остальным дерьмом, которое просто не отпускает меня?

Моя грудь сжимается так, что я едва могу дышать. Я и понятия не имел, что он так себя чувствует, и меня одновременно пугает и разбивает сердце то, что все эти годы ему приходилось справляться с этими чувствами в одиночку.

— Я никогда этого не делал, — устало продолжает он. — Но это было бы так легко, а я так устал. — Он поднимает осколок и смотрит на блестящую поверхность, покрытую полосками его крови. — Так чертовски устал от всего этого.

— Детка, — хриплю я, застыв от страха, пока он продолжает смотреть на осколок, как будто в нем заключены ответы, которые он так долго искал. — Не делай этого. Прошу тебя.

— Почему нет? — Он не отрывает взгляда от осколка. — Зачем мне продолжать бороться, когда мне не за что бороться? — Наконец он смотрит мне в глаза, и на его щеках появляются две слезы, которые наконец падают. — Зачем мне оставаться в мире, который меня не хочет? Зачем мне бороться, чтобы продолжать жить, когда жизнь убивает меня? Я не хочу умирать, но я не могу продолжать жить так. Я не могу.

Он становится возбужденным, и это пугает меня даже больше, чем видеть его полностью сломленным. Возбуждение заставляет людей совершать импульсивные поступки, а я нахожусь слишком далеко, чтобы остановить его, если он попытается навредить себе.

— Милый, пожалуйста, послушай меня, — умоляю я. — Тебе больше не нужно бороться. Не в одиночку.

Он наклоняет голову в сторону и прищуривает глаза, как будто пытается решить, говорю ли я правду.

— У тебя есть я, чтобы бороться за тебя. Вместе с тобой, — добавляю я. — Тебе больше не нужно сталкиваться со всем этим в одиночку.

— Но как долго? — спрашивает он.

— Навсегда.

Он качает головой.

— Ты не серьезно.

— Я серьезно. Я верю в каждое слово, которое говорю тебе.

— Нет, ты не серьезно. Ты просто не хочешь, чтобы я покончил с собой в твоей ванной.

— Я не хочу, чтобы ты кончал с собой никогда! — вырывается у меня, эмоции берут верх. — Что, по-твоему, я имел в виду, когда сказал, что ты мой?

Он моргает, и его смятение сменяется недоумением.

— Ты думаешь, я просто так бросаю слова на ветер? Ты думаешь, я бы сказал тебе это, если бы не имел это в виду? — Я делаю маленький шаг к нему. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил что-то подобное, если не имел это в виду?

Он медленно качает головой, и его страдание и волнение утихают.

— Не знаю, заметил ли ты, но между нами есть что-то настоящее, — говорю я в спешке. Возможно, сейчас не лучшее время для такого разговора, но он должен знать, что он не одинок и больше никогда не будет одинок.

— Ты тоже это чувствуешь?

Он сглатывает и кивает, всего один раз, но этого достаточно, чтобы показать мне, что он все еще со мной.

— Так скажи мне еще раз, что я не серьезно. Скажи, что ты мне не нужен и что я брошу тебя, как все остальные. — Я делаю шаг к нему. — Скажи, что я тебя не люблю.

Я бы не стал так с ним разговаривать, но к черту. В отчаянных ситуациях все средства хороши.

Его глаза расширяются от шока, и он опускает руку, забыв о осколке.

— Ты можешь это сделать? — Я делаю еще один шаг ближе. — Ты можешь сказать мне, что я тебя не люблю? Ты можешь сказать мне, что ты тоже этого не чувствуешь?

— Это не реально, — шепчет он.

— Для меня это чертовски реально. — Я делаю еще один шаг. Теперь мы находимся всего в нескольких футах друг от друга. — Ты хочешь сказать, что для тебя это не реально?

Он качает головой. Слёзы перестали течь, но его глаза всё ещё красные и влажные.

— Скажи мне, реально это или нет.

— Это реально, — шепчет он.

— Ты веришь, что я люблю тебя?

Он кивает, и я не пропускаю, как его челюсть сжимается, когда по его щеке скатывается еще одна слеза.

— Тогда ты веришь мне, когда я говорю, что тебе больше никогда не придется сражаться в одиночку? Что я буду рядом, чтобы сражаться вместе с тобой, когда тебе понадобится помощь, и поддерживать тебя, когда тебе будет слишком тяжело?

Он так долго смотрит на меня, что я боюсь, что все испортил и он собирается сделать что-то импульсивное, но он кивает.

Я протягиваю руку.

Снова наступает долгая пауза, но в конце концов он кладет осколок на мою ладонь.

Я протягиваю другую руку и чуть не выдыхаю от облегчения, когда он берет ее.

Он позволяет мне оттащить его от зеркала, и я бросаю осколок в раковину, чтобы он не мешал.

Его рука кровоточит, но мне нужно увести его из ванной и отвлечь от того, что он чуть не сделал. Потом мы сможем позаботиться о его ранах.

Я затаскиваю его в свою комнату и закрываю дверь, чтобы он не видел беспорядка. Затем я притягиваю его к себе и крепко обнимаю, и весь страх и паника от того, что я почти потерял его снова, нахлынули на меня вместе с непреодолимым чувством любви к нему.

Он прижимается ко мне, и его рыдания громкие и бурные, он выплакивает все, что держал в себе.

— Прости, — рыдает он, прижавшись к моему плечу.

— Не извиняйся, — я целую его в висок и волосы. — Тебе не за что извиняться.

Он пытается со мной поспорить, но плачет так сильно, что не может вымолвить ни слова.

— Тише, малыш, — говорю я, пытаясь успокоить его. — Все в порядке. Я с тобой.

Его рыдания наконец стихают, и через мгновение прекращаются. Он тяжело лежит в моих руках, и я переношу его на свою кровать.

— Ложись со мной, как мы всегда делаем, — шепчу я.

Он отпускает меня, и я помогаю ему лечь на кровать. Когда он устраивается, я снимаю толстовку и отбрасываю ее в сторону. Он смотрит, как я снимаю футболку и ложусь рядом с ним.

Он сразу же прижимается ко мне и уютно устраивается рядом.

— Можно посмотреть на твою руку?

Он разжимает кулак, и я вижу, насколько серьезны повреждения.

Несколько длинных порезов извиваются по его ладони, а суставы пальцев опухли и окровавлены от ударов по зеркалу, но все не так плохо, как я думал. Возможно, ему понадобятся несколько швов на ладони, но порезы выглядят поверхностными и, судя по всему, не настолько глубокими, чтобы беспокоиться о разрыве сухожилий или повреждении мышц или нервов.

Осторожно я оборачиваю его руку своей футболкой. Ему нужно промыть рану и показаться врачу, но сейчас ему нужно больше поддержки.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Ты единственный человек, которого я когда-либо любил.

Я целую его волосы.

— Ты тоже единственный человек, которого я когда-либо любил.

— Я так боюсь, что это сон, и я проснусь один, и все будет как раньше.

— Это не сон, — уверяю я его. — И ты больше никогда не проснешься один. Только если не выгонишь меня из постели накануне вечером.

— Ты серьезно?

— Каждое слово. Ты мой, Феликс. И я не буду врать, я не думаю, что смогу спать без тебя. Больше не смогу.

Он прижимается к моей груди и издает один из тех довольных вздохов, которые звучат как мурлыканье.

— Я тоже. И я не хочу. У меня будут большие неприятности.

— Нет, не будет, — уверяю я его. — Насколько известно другим, ты случайно разбил зеркало и поранился, пытаясь убрать осколки.

— Спасибо. — Он снова вздыхает.

— Тебе не нужно благодарить меня за то, что я люблю тебя.

Он снова вздыхает и обхватывает мою ногу своей.

— Могу я поблагодарить тебя за отличную четверку, которую я получил вчера вечером?

Я громко смеюсь. Это тот Феликс, к которому я привык: дерзкий, энергичный и полный сюрпризов. Надеюсь, это значит, что он чувствует себя лучше.

— Ты всегда можешь поблагодарить меня за это, — говорю я ему. — На самом деле, я большой поклонник таких благодарностей.

— Отлично. И к твоему сведению, я большой поклонник того, когда ты заставляешь меня это говорить.

— Принято к сведению, — говорю я ему.

Он смеется, прижавшись к моей груди.

— Ты хорошо пахнешь.

— Рад, что тебе так кажется.

— Почему в ту ночь ты пах духами?

— Духами?

— В ночь перед Распятием. Ты пришел домой, пахнущий духами. Чьи они были?

— Понятия не имею. Но я не нанес их на себя так, как ты думаешь.

— Ты хочешь сказать, что даже не знаешь, с кем трахался, прежде чем пришел домой и забрался в мою постель?

— Нет, я говорю, что ни с кем не трахался, и с тех пор, как мы начали эти отношения, я спал только в твоей постели.

— Что?

— В ночь прорыва я должен был сопровождать гостей из Rebel House. Некоторые сопротивлялись, поэтому я сделал то, что должен был, в том числе поднял их и вынес, как маленьких детей.

Он на секунду замолкает.

— Правда?

— Да. Это все, что произошло.

— А, ладно. — Наступает еще одна тяжелая пауза. — Где ты спал в те ночи, когда тебя не было? После того, что произошло в бассейне.

— Я ночевал в комнате Ксавьера в Rebel House.

— Почему? — осторожно спрашивает он. — Ты так сильно ненавидел находиться рядом со мной?

— Нет, — честно отвечаю я. — Это не имело ничего общего с ненавистью к тебе или чем-то еще, о чем ты думаешь. Как бы я ни хотел этого признать, я уже тогда испытывал к тебе чувства, и это меня чертовски сбивало с толку. Я решил дать тебе немного пространства, чтобы ты мог залечить раны, и дать себе немного пространства, чтобы пережить эти чувства, чтобы мы могли вернуться к прежним отношениям. — Я тихо смеюсь. — Очевидно, это не сработало.

— Нет, не сработало. — Он снова прижимается щекой к моей груди.

— Обещаю, что спрашиваю об этом в последний раз, но ты и Иден никогда…

— Нет, — тихо говорит он. — Я люблю ее, и она потрясающая, но мы никогда не сможем быть чем-то большим, чем друзья. Я не очень люблю мягкость и покорность, и она тоже. — Он хихикает. — Единственный способ, чтобы, между нами, что-то получилось, — это привлечь третьего, доминирующего партнера, а я не люблю делиться, поэтому проще остаться друзьями.

— И ледяная принцесса тоже не была бы в восторге от этого, — добавляю я.

— Ты удивишься. Помнишь, как ты говорил, что самые тихие люди — самые интересные? Она настолько тихая, насколько это вообще возможно… — Он оставляет эту фразу висеть в воздухе.

— Правда? — Я поднимаю глаза к потолку. — Чем она увлекается?

— Многим вещам, которые не твое дело, если ты не хочешь, чтобы я тебя зарезал, — фыркает он.

Я не ненавижу тепло, которое распространяется по моей груди от его ревности.

— Замечено. — Я целую его волосы.

Теперь, когда я могу прикасаться к нему и целовать его, когда захочу, я как будто не могу остановиться. И он, похоже, не против.

— Мне нужно беспокоиться? — тихо спрашивает он.

— О чем?

— Мы не пользовались презервативами.

— Нет. Я никогда не занимался с ней без презерватива. — говорю я ему. — И я пошел к школьному врачу, чтобы сдать анализы, после того как узнал, что она мне изменяла. Я бы никогда не пошел на это, если бы не был уверен, что ты в безопасности.

— Ты никогда не делал этого с ней?

— Нет. Ни с кем. Только с тобой.

— О. — Он прижимается щекой к моей груди. — Ты тоже единственный, с кем я это делал.

Я целую его волосы. Это не должно иметь значения, но властный ублюдок во мне любит слышать, что я единственный, с кем он когда-либо будет этим делиться.

— Ты понимаешь, что я убью любого, кого ты тронешь, или любого, кто тронет тебя, да? — говорю я ему.

Он тихо смеется.

— Это твой способ сказать, что мы эксклюзивны?

— Конечно.

Он снова смеется.

— Замечено. Главное, чтобы ты понимал, что то же самое касается и тебя. Я убью любого, кто прикоснется к тебе, и убью тебя, если ты когда-нибудь прикоснешься к кому-то другому.

— Никогда, — обещаю я.

Он целует меня в грудь и прижимается поближе.

— Давай немного отдохнем, а потом позаботимся о твоей руке?

— Да, звучит неплохо.

Я чувствую, как он расслабляется, прижавшись ко мне, и смотрю в потолок, голова кружится, когда события дня вновь нахлынули на меня.

Но превыше всего — осознание того, что Феликс любит меня, и он знает, что я люблю его.

Остальное мы решим позже. Сейчас важно только то, что он в безопасности и он мой.

Примерно через час, после того как я обнял его и дал ему возможность успокоиться, я отвожу Феликса к врачу и прошу кого-нибудь убрать беспорядок в ванной.

К тому времени, когда Феликс был перевязан и почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы что-нибудь съесть, Ксав и его мама уже ушли домой, но мы застали близнецов за кухонным столом, окруженными тарелками с едой.

Они приняли душ и переоделись, а Джейс держит свою травмированную руку на перевязи, но в остальном они выглядят нормально.

— Хватит еще на двоих? — спрашиваю я, подходя к столу. Еды здесь огромное количество, но близнецы могут съесть много, и они не очень любят делиться, когда дело касается не друг друга.

Меня не раз кололи вилкой, когда я пытался украсть последний кусочек, не спросив разрешения.

Джекс сует в рот кусочек чего-то похожего на гамбургер и машет рукой на пустые стулья напротив них.

— Как твоя рука? — спрашивает Феликс, когда мы садимся.

— Все хорошо, — уверяет его Джейс. — Как я и думал, это просто глубокая ссадина. Наверное, останется шрам, но он не на татуировке, так что я не могу жаловаться.

— Ты уверен? — настаивает Феликс.

— Абсолютно, — Джейс улыбается ему своей фирменной улыбкой. — И это не моя ведущая рука, так что я все равно могу заниматься всеми важными делами. — Он многозначительно поднимает брови. — К тому же, я большой поклонник боли, так что, как я уже сказал, никаких жалоб.

— Ладно, Ромео, хватит очаровывать, — говорю я, не пытаясь скрыть ревность в голосе.

Мне может и нравится, что Феликс ладит с моей семьей, но это не значит, что я не сломаю Джейсу его неповрежденную руку, если он станет слишком дружелюбным с ним.

Джейс улыбается.

— Ой, ты не хочешь, чтобы я флиртовал с твоим мужчиной? Сам виноват, что влюбился в такого красавчика.

Щеки Феликса розовеют, а потом становятся ярко-красными, когда Джейс подмигивает ему.

Я знаю, что он просто дурачится, но я с ума сойду, если он не перестанет.

— Что случилось с твоей рукой? — спрашивает Джекс, меняя тему и не давая брату дразнить меня только потому, что он может.

Феликс смотрит на повязки, покрывающие большую часть его руки и ладони.

— Был небольшой инцидент в ванной.

— Инцидент? — спрашивает Джейс.

— Да, я ударил зеркало кулаком и чуть не порезался осколком. — Он улыбается им кривой улыбкой и осторожно сгибает пальцы.

Оба близнеца смотрят на него несколько секунд, затем переводят взгляд на меня, молчаливо спрашивая, шутит ли он, потому что с ним все в порядке, или ситуация все еще серьезная.

Я киваю, давая им понять, что он в основном в порядке.

— Звучит как глупость, — говорит Джекс.

— Да, особенно учитывая, что ты теперь один из нас. У нас есть групповое правило насчет самоубийств, — добавляет Джейс.

— Правда? — Феликс смотрит на нас.

Я киваю в то же время, когда близнецы говорят:

— Да.

— Это… мрачно.

— Да, но это также практично, — объясняет Джейс и сует в рот несколько картофельных чипсов. — Если кто-то из нас умрет, и будет похоже, что мы сами это сделали, то остальные поймут, что это чушь, и нам нужно будет выяснить, кто, черт возьми, это сделал.

— Мне нужно спросить о других правилах группы? — Феликс смотрит на меня.

— Лучше оставим их на другой раз, — говорю я ему.

— Я поверю тебе на слово. — Он прижимается ногой к моей под столом, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться ему как идиот. — Вы видели мою маму? — спрашивает он близнецов.

Джейс кивает.

— Минут десять назад. Она вошла, нахмурилась, сделала несколько замечаний о том, что мы съели всю ее еду, и ушла с фырканьем.

Феликс хихикает.

— С фырканьем — это идеальное описание того, как она ходит, когда злится.

— Ты ее еще не видел? — спрашивает Джекс.

Феликс качает головой, его улыбка немного исчезает.

Мы уже несколько часов как дома, а ее сын чуть не получил пулю в голову, но, конечно же, Жасмин нигде не найти. Я не удивлен, учитывая, насколько она не участвует в его жизни, но я стараюсь не показывать свое раздражение. У Феликса и так достаточно проблем. Ему не нужно, чтобы я еще и на его мать наезжал.

— Твоя мать — бездушная, корыстная сука, — говорит Джейс в своей типичной резкой манере. — И то, что она бездушная, корыстная сука, не имеет к тебе никакого отношения, понятно? Ее неудачи и недостатки не твоя вина, так что не переживай из-за человека, который не заслуживает, чтобы ты тратил на него даже секунду своей энергии. Твое рождение — это не конец ее обязанностей как родителя, и, если она не может выполнять даже минимальные обязанности родителя, это не отражается на тебе. Это просто означает, что она дерьмовый человек. Понятно?

Феликс улыбается, и напряжение в его глазах почти исчезает.

— Да, спасибо.

Джейс подмигивает и сует в рот еще одну горсть картошки фри.

— Ты все еще выглядишь грустным. Почему? — спрашивает Джекс, пронзительно глядя на Феликса.

— Ничего. — Он качает головой.

— Что значит «ничего»? — спрашивает Джекс.

— Я просто…

— Что? — подталкивает Джейс. — Не стесняйся. Мы здесь все одна семья.

— Я просто хочу извиниться за свою маму. За все то дерьмо, которое она натворила за эти годы. — Он нервно оглядывает всех за столом. — И я понимаю, почему вы так долго меня ненавидели. Я бы тоже себя ненавидел, будь я на вашем месте.

— Мы не ненавидели тебя из-за того, что сделала твоя мать, — серьезно говорит Джейс. — Мы никогда тебя не ненавидели.

— Правда?

Он качает головой.

— Мы вели себя с тобой как придурки, потому что мы ведем себя как придурки со всеми, но мы никогда не винили тебя за все это дерьмо. Или за какие-либо ее проблемы. Вспомни, что я только что сказал, — напоминает ему Джейс. — Ты не несешь ответственности за ее недостатки или неудачи.

Он быстро смотрит на меня.

— Я тоже не виню тебя ни за что из этого дерьма. — Я беру его руку в свою и переплетаю наши пальцы. — Я ненавидел живое напоминание о том, что моя мама умерла, а ее якобы лучшая подруга так хорошо утешала моего отца в его горе, что теперь она моя мачеха, но я никогда не ненавидел тебя.

Он сжимает мою руку и быстро выдыхает с облегчением.

То, как Феликс стал моим сводным братом, всегда будет болезненной темой, но не из-за него.

Наши матери познакомились и стали близкими подругами, когда Феликсу было десять, а мне одиннадцать, и они оставались близкими, пока моя мама не погибла в результате ДТП по вине невнимательного водителя, когда мне было тринадцать.

После ее смерти мама Феликса сразу же ворвалась в нашу жизнь и практически заняла место моей мамы в жизни отца под предлогом помощи ему в преодолении потери. После двух лет ее «помощи» они обручились, а менее чем через год поженились.

Это не только разозлило меня, но и разозлило близнецов не меньше.

Особенность моего семейного древа в том, что наша ветвь может выглядеть как венок, если говорить о том, как именно мы с близнецами связаны между собой. Наши отцы — братья, а наши матери были однояйцевыми близнецами. Две стороны наших семей не имеют никакого отношения друг к другу, поэтому мы связаны между собой настолько, насколько это возможно, не будучи биологическими братьями и сестрами и не вступая в инцест.

Поэтому мы выросли как братья, и близнецы потеряли не только свою тетю, когда она умерла. Они потеряли свою вторую маму.

Жасмин и моя тетя тоже были подругами. Они не были так близки, как она с моей мамой, и моя тетя действительно страдала на протяжении многих лет, наблюдая, как ее бывшая подруга захватывает жизнь ее сестры-близнеца.

Потеряв вторую маму и видя, как их мать так страдает из-за Жасмин, близнецы имеют почти столько же причин ненавидеть ее, сколько и я. Вполне логично, что он думал, что мы тоже его ненавидим после того, как мы с ним обращались на протяжении многих лет.

— Это облегчение, — говорит Феликс. — И я не совсем невиновен во всем этом. Я сильно раздражал вас, особенно когда мы были младше.

— Да, ты всегда был маленьким засранцем, — ласково говорит Джейс.

— И избалованным, — добавляет Джекс.

— Они правы, — говорю я Феликсу.

Он толкает меня локтем в бок.

— Заткнись, — говорит он, когда мой телефон вибрирует в кармане.

Я вытаскиваю его и вижу сообщение от отца.

Папа: Буду в офисе через десять минут

— Что это за лицо? — спрашивает Джекс.

— Через десять минут я должен встретиться с отцом. Ты слышал что-нибудь от своего отца?

Джейс кивает.

— Поговорил с ним по телефону и заверил, что я не умираю. Он вызовет нас, когда закончит уборку.

Я не хочу оставлять Феликса одного даже на несколько минут после того, что произошло в ванной, но я не могу отказать отцу.

— Голоден? — спрашивает Джекс и машет рукой в сторону еды вокруг них. — Наедайся, пока К пойдет и получит нагоняй.

Феликс берет из тарелки сладкий картофель фри и снимает с подноса, который протягивает ему Джекс, мини-бургер.

Убедившись, что он будет в безопасности, пока меня не будет, я быстро целую его в щеку и встаю. Когда дело касается моего отца, всегда лучше прийти пораньше.

Феликс улыбается мне застенчиво, и от этого у меня на душе становится тепло. Я наклоняюсь, чтобы шепнуть ему на ухо:

— Я люблю тебя.

Он пытается прикрыть улыбку рукой, но то, как его глаза загораются от моих слов, трогает что-то глубоко внутри меня.

Дразнить его — это чертовски весело, но его улыбки — это все.

— Вы двое такие милые, что это даже отвратительно, — говорит Джекс с ухмылкой.

— Правда, — соглашается Джейс. — Дальше будем иметь дело с тем, что они будут передавать друг другу записки с именами, написанными в огромных сердцах.

— Можешь представить, как они разговаривают по телефону? — спрашивает Джекс у брата. — Они будут час прощаться, с этой ерундой типа «Ты вешай первым, нет, ты вешай первым».

— Я уйду, как только они начнут носить одежду в одном цвете и говорить о том, чтобы завести дизайнерскую собаку, — говорит Джейс.

— То же самое, когда они начнут называть друг друга тошнотворными прозвищами, типа «снукердудл» и «обнимашка», — добавляет Джекс.

Я показываю близнецам средний палец и снова целую Феликса. Когда я отстраняюсь, его щеки покраснели, но он добродушно улыбается в ответ на шутки.

Через семь минут после сообщения я стою перед кабинетом отца, и менее чем через тридцать секунд вижу, как он идет по коридору.

— Киллиан, — приветствует он, набирая код на панели рядом с дверью.

— Папа, — отвечаю я и жду, пока он пройдет двухфакторную аутентификацию с помощью отпечатка пальца.

Мы молчим, пока он открывает дверь, и я следую за ним внутрь.

Он подходит к своему столу и расстегивает пуговицы пиджака, чтобы удобно сесть на его край. Я стою перед стульями, которые он поставил перед столом. Я знаю, что не стоит садиться, пока мне не разрешат.

— Итак, ты хочешь объяснить мне, почему твои дяди и я только что провели последние несколько часов, занимаясь трупом, и почему в одной из моих машин больше свинца, чем в рентгеновском экране?

— Ты помнишь ситуацию в доме, когда Феликс был атакован в бассейне?

Он кивает.

— Это был не конец угрозы.

— Объясни.

Я рассказываю ему о машине и о том, как мы отслеживали и убийцу, и хакера. Он внимательно слушает, и я вижу, что к моменту, когда я заканчиваю, он находится в растерянности.

— Я не рад, что ты решил держать это в секрете, — говорит он после нескольких секунд молчания. — Но я приветствую твою инициативу и то, как ты справился с ситуацией.

Я с облегчением выдыхаю. Я ожидал гораздо более резкой реакции за то, что не поставил его в известность обо всем этом.

— Есть ли что-нибудь еще, о чем ты хочешь мне рассказать, прежде чем мы перейдем к обсуждению сегодняшнего дня? — спрашивает он многозначительно.

— Эм, да. Я и Феликс… мы вроде как вместе.

— Вроде как вместе? — спрашивает папа.

— Не вроде как. Мы вместе.

Он медленно кивает.

— Это серьезно?

— Да. Я его люблю.

Папа широко раскрывает глаза, но быстро принимает нейтральное выражение лица. Мой папа и Феликс оба довели до совершенства умение делать бесстрастный вид, и только тогда я понимаю, что, вероятно, именно поэтому Феликс всегда так меня злил.

Это то же самое, что мой папа делал со мной всю жизнь, когда хотел что-то от меня скрыть или когда решал, что разговор закончен, независимо от того, что я хотел сказать по этому поводу.

— Ты гей? — прямо спрашивает он.

Я качаю головой.

— Не думаю. Он единственный парень, о котором я когда-либо думал в этом ключе. Единственный, которого я хотел. — Я делаю паузу, чувствуя, как нервная энергия наполняет мою грудь. — Это проблема?

Насколько я знаю, мой отец не гомофоб, как и мои тети и дяди. Но легко поддерживать сообщество, когда оно никак не влияет на твою повседневную жизнь.

— Что именно проблема? — Папа выглядит искренне сбитым с толку. — То, что ты с мужчиной?

Я киваю, не доверяя своему голосу.

— Конечно, нет, — отмахивается он. — Мне все равно, с кем ты встречаешься, главное, чтобы это был подходящий выбор.

— А Феликс — подходящий выбор? — спрашиваю я, ненавидя свою неуверенность.

— Да, — просто отвечает он. — Феликс — отличный парень. Он умный, верный и у него хорошая голова на плечах. И я уже знаю, что ему можно доверять, так что он, вероятно, один из самых подходящих выборов, которые ты мог сделать.

— Но что насчет того, что он мой сводный брат…? — Я оставляю эту фразу висеть в воздухе.

Он машет рукой и издает небольшой звук «пш-ш-ш».

— Мне все равно. Вы не кровные родственники, и вам не придется больше беспокоиться о том, что он твой сводный брат.

— Что ты имеешь в виду?

— Я развожусь с Жасмин.

Я действительно ошеломлен. Из всего, что он мог сказать, это никогда бы не пришло мне в голову как возможность.

Он ухмыляется и скрещивает руки. Рукава его пиджака натягиваются, демонстрируя его все еще развитые мышцы.

— Правда? — спрашиваю я, когда нахожу в себе силы заговорить.

Он кивает.

— Я последний год готовил документы и приводил свои дела в порядок.

— Но я думал, ты счастлив? — Дело не в том, что я не рад этой новости, просто мне трудно это понять.

— И это было запланировано.

Я медленно киваю. Мой отец очень заботится о внешнем виде и о том, как все выглядит для людей за пределами нашего круга. Конечно, он будет делать вид, что все в порядке, даже когда будет готовиться вручить Жасмин документы.

Он тяжело вздыхает.

— Все сложно, но дела идут плохо уже давно. Когда мы поженились, я был в плохом состоянии и думал, что, устроившись и вернувшись к прежней жизни, я смогу излечить свою скорбь по потере твоей мамы.

У меня сжимается горло, но я ничего не говорю. Папа не часто говорит о маме и никогда не открывался мне по поводу всего этого. Есть причина, по которой он говорит мне это сейчас.

— Это не помогло, и чем больше времени проходило, тем больше я понимал, что совершил ошибку. К сожалению, расторжение брака — не простой процесс, особенно когда ты в моем положении, и я постепенно все подготовил, чтобы мы могли полностью разорвать отношения, как только все будет готово.

— И ты скоро это сделаешь? — спрашиваю я, когда он не дает дальнейших пояснений.

— Да. Сегодня была последняя капля, так сказать.

— Сегодня?

— Мой племянник был ранен, спасая моего пасынка от покушения. Мой сын и все мои племянники были ранены и едва не погибли, а она не проявила ни капли беспокойства или тревоги. Даже за своего собственного ребенка.

Я медленно моргаю, глядя на него.

— Семья — это все, и она знала об этом, когда выходила за меня замуж. Она знает, что я всегда буду ставить семью выше всех остальных, и то явное пренебрежение к вам всем, которое она продемонстрировала сегодня, неприемлемо.

— Я… я не знаю, что сказать. — У меня в животе странно урчит. — А как же Феликс? Если Жасмин уйдет…

— Феликс — часть семьи, — перебивает он меня. — Даже если вы не вместе, он все равно мой пасынок. Разводят супругов, а не детей. Он всегда будет моим пасынком, независимо от того, женат ли я на его матери.

Я выдыхаю. Я не могу представить, что потеря дома сделает с Феликсом после всего, что он пережил, и эгоистичная часть меня в восторге от того, что я избавлюсь от его матери, но смогу оставить его.

— Теперь, прежде чем мы обсудим то, что произошло сегодня днем, я получил интересное сообщение от Джейса о ситуации с Натали и ее любовником, — говорит он многозначительно.

Я не удивлен, что Джейс рассказал ему о том, что Уильям накачал Феликса наркотиками, но было бы неплохо, если бы он предупредил меня об этом, прежде чем я вступил в эту беседу.

Я объясняю, что произошло на вечеринке, опуская более откровенные детали о том, что случилось между мной и Феликсом.

— Это объясняет телефонный звонок, который я получил от Ллойда сегодня утром. — Он устало потирает переносицу. — Я прошу прощения за то, что подтолкнул тебя к отношениям с ней.

Я второй раз за двадцать минут открываю рот от удивления. Мой отец не извиняется, и я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он извинялся передо мной за то, что подтолкнул меня к чему-то, что обернулось против него.

— Я не осознавал, насколько она манипулятивна, — продолжает он. — Или насколько мало ее отец знает о ней и ее поступках. Она не та девушка, которую я знал раньше.

Я понимаю, почему он так сказал. Он знает Натали с детства благодаря своим рабочим отношениям с ее отцом, но, очевидно, он все еще держится за тот идеализированный образ ее, когда она была милой, невинной и хорошей девочкой. Он не имеет представления о том, какой она сейчас стала, и неудивительно, что ее отец тоже не в курсе. Он блестящий бизнесмен, но, когда дело касается его дочери, у него есть серьезный пробел в знаниях.

— Нет, она не такая. Уже не такая.

— Как ты хочешь с ней поступить? — спрашивает он.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — В основном я просто хочу, чтобы она отвалила и оставила меня в покое, но я также хочу, чтобы она заплатила за то, что предала меня и за то, что она сделала с Феликсом.

— Ты думаешь, она причастна к тому, что с ним случилось на Распятие?

Я качаю головой.

— Ее там даже не было. Джейс заблокировал ее идентификатор. Думаю, Уильям поддался своим навязчивым мыслям и действовал самостоятельно.

— Ты сказал, что у тебя есть доказательства ее измены?

— Видео, снятые в течение нескольких недель.

— Пусть Джейс их сохранит на случай, если нам понадобится использовать их в качестве рычага давления. Я поговорил с Ллойдом и рассказал ему, что именно происходит. Если он умный, то сам разберется с ней. Если нет, то мы сделаем это сами.

— Да, звучит неплохо, — быстро говорю я.

Неделю назад я хотел лично уничтожить ее. Теперь я настолько устал от нее, что не хочу больше ее видеть. Поручить это делу моему отцу — именно то, что мне нужно.

— А Уильям? — спрашиваю я. — Что мы будем с ним делать?

Папа холодно улыбается.

— Я аннулировал его членство после того, как прочитал отчет Джейса, так что это будет приятный сюрприз для него, когда он вернется после перерыва. Я также поручил своей IT-команде покопаться в документах его отца и изучить его фармацевтическую компанию после нашего последнего разговора о нем.

Я не могу сдержать улыбку. Мой отец дьявольски мстительный, и он известен тем, что мстит не только тем, кто обидел его, но и их семьям, друзьям и компаниям. Только дети для него табу, и это одна из главных причин, по которой никто не связывается с нами.

— Похоже, его команда исследователей и разработчиков близка к созданию мРНК[8]-вакцины от рака.

— Правда? Звучит прибыльно.

— Очень прибыльно, — соглашается он. — Они только что подали документы, чтобы начать испытания на людях в следующем году. — его улыбка становится еще шире. — Жаль, что несколько часов назад в их системе произошла утечка информации, и все их исследования попали к конкурентам. Он потерял миллиарды в виде финансирования и будущих доходов, а его инвесторы массово уходят. Я бы сказал, что у него есть примерно три месяца, прежде чем компания обанкротится.

— Похоже, бедный Уильям только что лишился своего наследства — и своего источника дохода.

— Как там говорится в вашей поговорке? «Шалишь — получаешь»? Думаю, это его стадия «получи».

— Он определенно находится на этапе «получи», — говорю я со смехом.

Улыбка отца исчезает, и мое хорошее настроение пропадает.

— Мы обсудим более подробно то, что произошло сегодня днем, когда закончим расследование, — говорит он. — Но наши предварительные выводы не обнадеживают.

— Что вы обнаружили?

— Проблема в том, что мы ничего не нашли. Нет никаких неопровержимых доказательств. Ничего, что связывало бы все три попытки с одним человеком. Мы тщательно изучили видеозаписи, над которыми работал Джейс, и взлом телефона Феликса, но никто из наших ребят не смог получить дополнительных сведений. На самом деле, Джейс намного опередил их в расследовании, поэтому я не надеюсь, что они найдут что-то, чего не нашел Джейс. Стрелок другой. Мы смогли установить его личность.

— Да?

Папа кивает.

— Он никто. Просто мелкий бандит, который иногда нанимается для убийств. Его финансы чисты, и мы не смогли найти никакой переписки между ним и тем, кто его нанял. У него также нет никаких связей со школой, с Феликсом или с нами. Тот, кто это устроил, замел следы, но использование этих любителей не имеет никакого смысла.

— Да. Мы тоже не можем этого понять. Бассейн и машина были странным выбором, если ты не хочешь оставлять улики, и они были не очень хорошо выполнены. Стрелок был более организован, и заказ был лучше спланирован, но все было сделано неаккуратно. Как бы мне ни хотелось этого не говорить, Феликс не должен был остаться в живых. У него был чистый выстрел, и единственная причина, по которой Джейс и Феликс все еще здесь, — это то, что он засомневался. И он стал кормом для червей, как только выдал свое местонахождение. Ни один профессионал не поступил бы так.

— Нет, не поступил бы, — соглашается он. — Это озадачивает. Можно было бы подумать, что у кого-то, кто имеет ресурсы, чтобы организовать три покушения на студента колледжа, есть деньги и здравый смысл, чтобы нанять профессионалов, а не дешевых головорезов и студентов-хакеров для выполнения этой работы.

— Слава богу, этот мудак либо скупой, либо идиот.

— Обе вещи могут быть правдой, — говорит папа с улыбкой. — Мы будем продолжать копать с нашей стороны и посмотрим, что сможем обнаружить. Вы, ребята, продолжайте делать то, что делали, но я думаю, мы можем согласиться, что Феликс должен оставаться на территории до конца каникул, и его не следует оставлять одного ни на секунду, если он все-таки уйдет. Мы придумаем, как сделать его пребывание в школе более безопасным, но пока он здесь, мы не будем рисковать.

— Да, я полностью согласен.

— Хорошо. — Он встает и застегивает пуговицы на пиджаке. — Я не буду больше отвлекать вас от вашего вечера. Завтра поговорим обо всем подробнее.

— Хорошо. Звучит неплохо.

— И сынок?

— Да?

— Не упоминай ничего о Жасмин. Даже Феликсу. Я разберусь с ней, когда придет время.

Мне не нравится идея скрывать это от него, но я киваю в знак согласия.

— Увидимся позже, — говорит он и достает телефон, тем самым отпуская меня.

— До скорого, — повторяю я и быстро выхожу из комнаты.

Я не знаю, как относиться ко всему, что узнал, но, возвращаясь на кухню, чувствую себя более спокойным.

Мой отец и ближайшие родственники нормально относятся к нашим отношениям, и то, что Жасмин исчезнет из нашей жизни, — лишь вопрос времени. Мы так и не приблизились к разгадке, кто преследует Феликса, но я могу умыть руки от Уильяма и Натали, зная, что они получают то, что заслуживают.

Это не идеальный вариант, но это победа, а сейчас нам очень нужна победа.

Странно ложиться спать в комнате Киллиана, но я не против того, что он принес мою сумку сюда после нашего приезда, а не отправил меня в мою комнату.

Наши спальни находятся в западном крыле дома, на противоположных концах коридора. Комнаты наших родителей находятся на другом этаже, в восточном крыле, так что, когда персонал уходит домой на ночь, у нас есть полная приватность.

Не то чтобы Киллиан заботился о приватности. Ему все равно, кто нас видит вместе, и с тех пор, как я проснулся сегодня утром, я получил от него больше объятий и поцелуев, чем за всю свою жизнь.

И самое невероятное, что никому это не кажется важным. Киллиан небрежно рассказал мне, как он подтвердил отцу, что мы вместе, а близнецы не перестают дразнить меня тем, как мило, по их мнению, мы выглядим вместе.

Я знаю, что подшучивание — один из способов, которыми они выражают свою любовь, и мне нравится, что они заботятся обо мне настолько, что включают меня в свои шутки.

Расширенная семья Киллиана не обращает внимания на то, что мы вместе. Домашний персонал был достаточно умным, чтобы не разглашать сплетни. Даже моя мама не против. По крайней мере, я так думаю. Двухминутный разговор, который я провел с ней час назад, когда она задала мне несколько вопросов о школе и сделала вид, что не замечает, как Киллиан все время обнимал меня, как удав, определенно дал понять, что она не против.

Еще одна вещь, которую я обнаружил с тех пор, как мы вернулись домой, — это то, как сильно я люблю непринужденную близость. Раньше я никогда не думал, что мне это нравится, потому что это никогда не было частью моей жизни, но теперь, когда я понял, насколько это здорово, я не могу насытиться этим, и мне нравится, как Киллиан свободно выражает свои чувства.

Я не знаю, как мы до этого дошли, но впервые за долгое время мне кажется, что дела наконец-то идут на поправку.

— Ты устал? — спрашивает Киллиан.

— Не особо.

— Хочешь поплавать?

Я резко смотрю на него.

— Поплавать?

— Да, в бассейне в подвале. Я подумал, что это поможет тебе снова найти выход для своих эмоций. Я буду сидеть рядом, пока ты будешь плавать, чтобы ты не беспокоился ни о чем, кроме плавания.

— Правда?

— Да. И если это поможет, мы можем делать то же самое, когда вернемся в школу. Мы не можем позволить этому придурку лишить тебя твоего безопасного места.

— Это… это очень много значит для меня. Я действительно скучал по этому.

— Я понимаю. Это твоя первая любовь и твой выход. Я с ума схожу, когда у меня нет возможности выплеснуть эмоции, и, хотя мне нравятся все другие способы, которыми я утомляю тебя по ночам, пришло время вернуть тебе твой.

— Не буду врать, мне тоже нравятся все те способы, которыми ты меня утомляешь.

Он ухмыляется.

— Запомни это, когда закончишь круги, и, может быть, мы сможем потрахаться, если ты не будешь слишком уставшим.

Я громко смеюсь.

— Могу пообещать, что никогда не буду слишком уставшим, чтобы трахаться.

— Я буду держать тебя за слово. — Он указывает на мою сумку. — У тебя есть купальник?

— Я не взял. Ты уверен, что хочешь это сделать? — спрашиваю я. — Тебе не надоест смотреть, как я плаваю целый час?

— Нет, потому что я буду все это время думать о том, как заставить тебя кричать мое имя позже.

— Я тоже буду думать об этом, пока буду плавать, и будет очень весело пытаться делать дельфиний удар с эрекцией.

Он смеется и подходит к комоду.

— У меня есть старый купальник, который ты можешь надеть, если не хочешь брать свой из комнаты. Он должен тебе подойти. — Он достает из ящика ярко-синий купальник и бросает его мне.

— Как, блядь, ты в него влезал? — Я поднимаю его. — Невозможно, чтобы ты смог втиснуть в него свой член.

— Это было несколько лет назад, — объясняет он. — Я носил его, кажется, два раза, может, три. И маленький карман для члена был сделан специально, к твоему сведению.

— Конечно, специально. — Улыбаясь, я бросаю купальник на кровать и снимаю свою одежду.

Он смотрит на меня жадными глазами и потирает член рукой, пока я надеваю купальник.

Он примерно такого же размера, как те, что я обычно ношу, только с более высоким вырезом на ногах, и задница покрыта не так сильно, как я привык. И как бы глупо это ни было, носить один из его купальников приятно, как и то, что я чувствовал, когда надевал его спортивные штаны сегодня утром.

Черт возьми. Это было действительно сегодня утром? Кажется, что с вечеринки прошла целая неделя, а на самом деле не прошло и суток.

— Что ты думаешь? — спрашиваю я, поворачиваясь так, чтобы Киллиан лучше видел мою задницу и то, как мало ее закрывает купальник.

— Думаю, мы не дойдем до комнаты, если я буду смотреть, как ты плаваешь в этом в течение часа. — Он снова потирает свой член, и заметная выпуклость заставляет мой член подняться. — Хорошо, что бассейн полностью частный.

— Прекрати, — предупреждаю я и поправляю себя. — Он слишком узкий, чтобы ходить в нем с эрекцией. Боюсь, что если не буду осторожен, то перекрою кровообращение в члене.

Он смеется и вытаскивает из ящика футболку и пару спортивных штанов.

— Вот, в этом будет удобнее.

— Хорошо, что мы живем вместе, — говорю я, надевая футболку. Она поношенная, мягкая и пахнет его простынями. — Так мне не нужно далеко ходить, чтобы украсть твою одежду. Попрощайся с большинством своих толстовок, потому что я точно их заберу, когда мы вернемся в школу.

— Хорошо, что мне нравится видеть тебя в моей одежде, — говорит он, пока я натягиваю спортивные штаны и несколько раз подворачиваю пояс. — Кради столько, сколько хочешь, главное, носи их при мне. И при всех остальных, чтобы они знали, что нужно держать глаза и руки при себе.

— Так мы не будем держать все в секрете, когда вернемся в школу? — осторожно спрашиваю я.

— Конечно, нет. Зачем нам это? — Он бросает на меня недоуменный взгляд.

— Не знаю, я просто подумал, что с учетом того, что мы сводные братья…

Он фыркает от смеха.

— Поверь мне, когда я говорю, что странно, что мы не начали трахаться до сих пор. Почти все, кого я знаю, у кого есть сводные братья и сестры, близкие по возрасту и не уродливые, трахались с ними хотя бы раз. Никто не будет об этом заботиться. — Он протягивает мне руку.

— О, это успокаивает. — Я беру ее и иду рядом с ним. — А как насчет того, что мы братья?

— Ты имеешь в виду то, что ты парень?

Я киваю.

— Не обращай внимания на то, что люди думают об этом, — говорит он, пожимая плечами. — Тебе это важно? — Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Я имею в виду, что люди всю жизнь называли меня геем, потому что я не хожу на свидания, а моими единственными друзьями всегда были девушки. Я привык, что люди говорят обо мне гадости, но ты — нет.

— Ты действительно думаешь, что люди будут говорить гадости обо мне, потому что я трахаюсь с парнем? — Он игриво поднимает бровь. — В смысле, они могут, но это их проблема. Кажется, глупо злить меня из-за этого, но ладно. Не моя проблема.

Я хихикаю, когда мы вместе спускаемся по задней лестнице.

— Ты мог бы дать мастер-класс по тому, как не обращать внимания на чужое мнение.

Он сжимает мою руку.

— Обещаешь, что скажешь мне, если кто-нибудь будет за это к тебе придираться? Ты можешь поступать с ними как хочешь, но просто скажи мне, ладно?

— Обещаю.

Через несколько минут Киллиан открывает дверь в подвальный бассейн и проводит меня внутрь.

Бассейн предназначен специально для плавания, и представляет собой одну дорожку, протяженность которой почти равна стандартному бассейну. Это было место, куда я всегда убегал, когда был дома, так как никто его не использует, и где я продолжал тренироваться во время школьных каникул.

В воздухе витает сильный запах хлора, но он не угнетает, а наоборот, вызывает чувство знакомости.

— Подожди здесь, — говорит Киллиан и указывает на место рядом с дверью.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, стоя на указанном месте.

— Проверяю периметр.

— Тебе не нужно этого делать. Мы оба знаем, что здесь безопасно.

— Тебе будет спокойнее, если я это сделаю?

Я киваю. Это немного неловко, но видеть, как он проверяет помещение, поможет мне избавиться от беспокойства, которое не дает мне покоя с тех пор, как мы вышли из его комнаты.

Он подмигивает мне и тщательно проверяет помещение, а его серьезность помогает мне преодолеть смущение.

Когда он заканчивает, он садится на один из шезлонгов, а я снимаю одежду.

Я чувствую его взгляд на себе, когда иду к глубокой части бассейна, и жду, когда меня охватит паника, когда я стою на краю и смотрю в воду.

Но этого не происходит, и я сажусь на край и скольжу в глубину.

Вода немного холоднее, чем в бассейне дома, но вместо того, чтобы паниковать или сходить с ума, я чувствую прилив сил от знакомого ощущения возвращения в воду после столь долгого перерыва.

Почти опьяненный облегчением, я смотрю на Киллиана.

Он улыбается, и гордое выражение его лица только укрепляет мою уверенность.

Я быстро хватаюсь за край, чтобы оттолкнуться и начать плавать. Я испытываю момент страха, когда моя голова погружается под воду в первый раз, но я вспоминаю, что Киллиан сидит на краю и наблюдает за мной, и страх исчезает, прежде чем я всплываю.

Как только я всплываю, я начинаю грести и сразу же вхожу в ритм. Все лишние мысли в моей голове утихают, когда я сосредотачиваюсь на каждом моменте и забываю обо всем, кроме того, как хорошо быть снова в воде и как все это благодаря тому, что у меня самый замечательный парень, о котором я только мог мечтать.

— Детка? — тихо спрашивает Киллиан, когда я прижимаюсь к нему.

Мы только что провели почти час, занимаясь сексом, и это было не похоже ни на что из того, что я испытывал раньше. Это было сладко и нежно, и Киллиан большую часть времени ласкал мое тело и сосал меня, пока я не возбудил так, что я практически набросился на него и скакал на его члене как сумасшедший, пока мы оба не кончили.

После плавания и секса я официально вымотался.

— Да? — Я стараюсь не улыбаться слишком широко. Мне нравится, что он начал так меня называть, и мне очень нравится, как естественно это звучит.

— То, что ты сказал раньше, перед зеркалом.

Моя улыбка исчезает. Я ждал, что он заговорит об этом, с тех пор как эти слова вылетели из моего рта.

Я не помню многое из своего срыва. Я даже не помню, как ударил зеркало и поднял осколок. Чувство вины за то, что произошло, было ошеломляющим. Я не мог перестать думать о том, что Джейс пострадал из-за меня, и я сорвался. Следующее, что я помню, — это то, что Киллиан ворвался в ванную, а я изливал ему свои самые сокровенные и мрачные мысли.

— Ты все еще так чувствуешь? — спрашивает он.

— Не совсем. Иногда да, но не сейчас.

— Обещаешь, что скажешь мне, когда будешь так чувствовать, чтобы я мог помочь тебе справиться с этим? — Он целует меня в лоб и обнимает еще крепче. — Пожалуйста?

— Обещаю. — Я прижимаюсь губами к его теплой груди.

— Спокойной ночи, — тихо говорит он. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — говорю я, благодарный ему за то, что он не давит на меня по поводу того, что произошло ранее.

Я знаю, что у него есть вопросы, но сейчас я не в том состоянии, чтобы на них отвечать. Я отвечу, но не сегодня.

Он просовывает палец под мой подбородок и поднимает мое лицо, чтобы поцеловать. Я вздыхаю, прижавшись к его губам, и расслабляюсь, чувствуя, как меня охватывает усталость. Он целует меня в кончик носа, от чего я хихикаю, как чертова девчонка, и прижимает меня к себе.

Я прижимаюсь к нему и закрываю глаза, сон уже одолевает меня.

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спрашивает Киллиан, останавливаясь перед домом моего дяди. — Мне не нравится, что ты будешь вне поля моего зрения.

— Все в порядке, — уверяю я его. — Мне просто нужно подписать несколько документов по моему трастовому фонду.

Это четвертый день наших каникул, и Киллиан практически не отходил от меня ни на шаг. Даже близнецы проводят с нами большую часть времени в доме, и их забота значит для меня все.

Никто никогда не заботился обо мне и моей безопасности, и я никогда не осознавал, как много я терял, не имея семьи, на которую я мог бы положиться. Теперь я официально чувствую себя одним из них, и я также знаю, каково это — наконец-то иметь людей, которые меня поддерживают.

Киллиан и я планировали провести большую часть дня в домике у бассейна с Ксавьером и близнецами, пока в главном доме идут приготовления к Дню Благодарения, но сообщение, которое я получил от дяди вчера вечером, на время поставило это на паузу. Ксав встретится с нами позже, но близнецы поехали с нами в дом моего дяди и большую часть времени ссорились из-за того, что Джейс притворяется, что у него травма руки, чтобы Джекс делал за него практически все.

Для людей, которые по сути являются двумя половинами одного целого и любят друг друга до такой степени, что это иногда выглядит патологически пугающе, они ссорятся как враги на ночевке и ведут себя как суки. И я здесь, чтобы наблюдать за каждой глупой колкостью и детским оскорблением, которые они бросают друг в друга.

Быть единственным ребенком было чертовски одиноко, и теперь для меня является катарсисом возможность прожить через них опыт иметь братьев и сестер.

— Почему у него есть документы на твой трастовый фонд? — спрашивает Джейс с заднего сиденья машины.

— Он является исполнителем завещания, пока мне не исполнится двадцать пять лет.

— У него есть доступ к нему? — спрашивает Киллиан.

— Вроде того, но он не может просто взять из него все, что захочет. Он должен получить мое письменное разрешение на любую сумму, которую хочет снять, а также должен получить подпись моего деда, прежде чем ему выплатят деньги.

Джейс задумчиво смотрит на меня, а в это же время Джекс спрашивает:

— Он исполнитель завещания или попечитель?

— Исполнитель. — Я смотрю на троих. — Что?

— Ничего, просто уточняю все детали, — говорит Киллиан. — Как долго ты собираешься пробыть?

— Не знаю, но не слишком долго.

Он наклоняется и целует меня. И это не быстрый поцелуй, а долгий, полный страсти и языков. Я более чем немного растерян, когда он отстраняется.

— Возвращайся поскорее.

— Да, поспеши вернуться, — говорит Джейс мечтательным, задыхающимся голосом. — Я буду скучать по тебе, — напевает он, растягивая слово.

Я показываю близнецам средний палец и улыбаюсь Киллиану, спотыкаясь, выходя из машины. Я практически лечу, направляясь к входной двери, и более чем немного отвлечен, когда дворецкий моего дяди приводит меня в его кабинет на первом этаже.

— Он сейчас будет, — говорит мне дворецкий и, не дожидаясь моего ответа, выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я подхожу к одному из стульев перед столом и опускаюсь на него. Офис выглядит чертовски вычурно, как будто кто-то, украшая его, использовал излишки золотой фольги. Все вокруг либо золотое, либо украшено золотом, и, судя по тому, что я видел в остальной части дома, это его любимый стиль.

Мой отец был полной противоположностью. Он был одним из тех богатых людей, которые не выглядят богатыми, если не знаешь, на что смотреть. Он никогда не носил дизайнерскую одежду, но это не означало, что его вещи были дешевыми. Только его коллекция часов застрахована почти на десять миллионов, а его шкаф был полон костюмов, которые стоили больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц работы.

Единственное, что их с моим отцом объединяет, — это то, что я не очень хорошо знаю ни того, ни другого. За последние десять лет я видел своего дядю всего несколько раз, и похороны отца не были одним из них.

В то время я не задавал слишком много вопросов, но, судя по всему, он был в командировке, когда умер мой отец, и не прервал ее, чтобы присутствовать на похоронах. Мой дед связался со мной и объяснил, что не сможет присутствовать из-за конфликта в расписании и соображений безопасности, но он позаботился о том, чтобы похороны были оплачены, и нанял кого-то, кто взял на себя мою часть планирования, так что мне оставалось только прийти.

Мой дядя даже не удосужился прочитать сообщение, которое я ему отправил с просьбой предоставить контактную информацию его адвоката, когда я узнал, что он является исполнителем моего наследства.

Насколько я знаю, мой отец и дядя не были близки, но все равно странно, что он не сделал никаких попыток почтить память своего брата или связаться со мной после аварии и связался со мной только по поводу моего трастового фонда.

Но на самом деле это не имеет никакого значения. Похороны — это для живых, и его отсутствие никак не повлияло на меня, поэтому я не собираюсь тратить время на размышления о его мотивах.

Дверь в кабинет открывается, и я сразу выпрямляюсь.

— Феликс, — говорит мой дядя, входя в комнату.

Он на несколько лет старше моего отца, и они так похожи друг на друга, что их можно принять за близнецов, а не просто братьев. Моя бабушка называла их «книжными концами», и мне неприятно видеть, как он так похож на моего отца и ходит по дому, когда в последний раз я видел отца, он был в гробу.

— Дядя Эрик. — Я встаю, чтобы пожать ему руку.

— Извини, что не смог прийти на похороны. К сожалению, я не смог прервать свою поездку. — Он берет с стола конверт из манилы и открывает его. — Ты получил цветы, которые прислала моя секретарша? — спрашивает он рассеянно.

— Да, спасибо. Они были очень красивые. — Я не помню, как они выглядели, и даже не помню, что он вообще присылал цветы, но я не собираюсь ему об этом говорить.

— Мне нужно, чтобы ты подписал несколько документов, и ты сможешь идти. — Он вытаскивает из конверта стопку листов и пролистывает их. — Вот. — Он протягивает мне бумаги и достает из нагрудного кармана золотую ручку. — Просто подпиши все, что отмечено, и поставь свои инициалы там, где видишь красные метки.

Я беру ручку и смотрю на верхний лист.

— А где остальная часть документа? — спрашиваю я, глядя на него. — Это только страница для подписи.

— Я уже все проверил, и все в порядке, — говорит он пренебрежительно. — Просто подпиши свои части, и все будет улажено.

— Я не буду ничего подписывать, не прочитав, — говорю я ему и пролистываю остальные бумаги.

Насколько я могу судить, он хочет, чтобы я подписал три разных документа, но у меня есть только страницы для подписи и несколько страниц с фактической информацией, на которых я должен поставить свои инициалы.

— Там просто изложены условия твоего траста, — говорит он. — В них нет новой информации.

Я просматриваю одну из страниц, на которой я должен поставить свои инициалы. Информация неполная, но похоже, что в два пункта моего траста были внесены поправки.

— А что насчет остальных? — спрашиваю я, читая пункты.

Возможно, я ошибаюсь, но похоже, что он сменил себя с исполнителя на попечителя и изменил условия снятия средств, так что теперь ему больше не нужна подпись моего деда для снятия средств, а только моя.

— То же самое, — отвечает он. — Один из них — это договор с банком, в котором хранятся твои активы, а другой — просто отчет о твоих акциях в компании.

Я переворачиваю страницу и просматриваю текст. Это действительно банковский договор, но, насколько я понимаю, он дает попечителю моих счетов и тому, что осталось от наследства моего отца, полный контроль над тем, как его можно инвестировать, и снимает с меня необходимость утверждать любые изменения.

— У меня сейчас перерыв между встречами, — говорит он, когда я переворачиваю последнюю страницу. — Я не хочу торопить тебя, но у меня действительно нет времени, чтобы ты сейчас медлил.

— Я не думаю, что просить объяснить, что я подписываю, — это то же самое, что медлить, — замечаю я, читая страницу.

Это не просто отчет о доле моей компании; похоже, это часть завещания.

Моего завещания.

На странице не так много информации, но у меня уже есть завещание. Почему, черт возьми, передо мной новое?

— Мне жаль, что у тебя встреча, дядя Эрик, но я не могу подписать ни один из этих документов, пока не увижу остальные и не прочитаю их. Мой отец не многому меня научил, но не подписывать ничего, что я тщательно не прочитал, было одним из немногих уроков, которые он постарался мне передать.

Он драматично вздыхает и обходит свой стол.

— Если ты настаиваешь, — говорит он и открывает один из ящиков.

Мое сердце замирает, когда он вытаскивает не бумаги, а пистолет.

— Тебе следовало просто подписать их, — он направляет пистолет на меня. — Тогда ты мог бы уйти.

— Дядя Эрик? — глупо спрашиваю я. Что, черт возьми, происходит?

— Я пытался позаботиться о тебе, как о своем брате, но в наши дни трудно найти хорошую помощь. — Он обходит стол, все еще направляя пистолет на мою голову.

— Подожди, что? Авария… это не была авария?

Он ухмыляется, и мертвый взгляд его глаз вызывает у меня дрожь по спине.

— Ты убил своего собственного брата и всю его семью? — спрашиваю я с недоверием.

— Не всю его семью, — говорит он, все еще с зловещей улыбкой на губах. — Ты все еще жив. Пока что.

— Почему? — мои глаза расширяются, когда до меня доходит правда. — Ты хочешь его активы. Ты хочешь мои акции в компании.

— Они и так должны быть моими, — горько говорит он. — Я отдал компании всю свою жизнь, а папа дал ему равную долю акций со мной? А теперь у тебя есть его доля, доля этих сопляков и твоя собственная. Это несправедливо.

— И это сделает меня основным акционером, когда дедушка умрет, — говорю я, когда все детали складываются воедино. — Ты собираешься убить меня, чтобы получить все акции после его смерти.

— Как и должно было быть всегда. — Он машет пистолетом в сторону бумаг в моей руке. — Подпиши их, сейчас же.

В этот момент мой телефон пищит, сообщая о новом уведомлении. Я инстинктивно тянусь к нему.

— Стой. — Он протягивает свободную руку. — Дай его мне.

Я вытаскиваю его из кармана, но прежде, чем отдать ему, быстро, но решительно встряхиваю его три раза.

Он странно на меня смотрит и берет его.

— Теперь подпиши.

— И, если я подпишу, ты отпустишь меня?

Он фыркает от смеха.

— Конечно, нет. Но я бы предпочел, чтобы ты подписал их, не заставляя меня заливать кровью пол, убеждая тебя.

— Значит, ты застрелишь меня, если я не подпишу, но потом ты все равно застрелишь меня, даже если я подпишу.

Он снова машет пистолетом в сторону бумаг.

— По сути, да. А теперь подпиши их, пока я не потерял терпение.

— Я никогда не считал тебя убийцей, — говорю я небрежно и снова переворачиваю первую страницу. — Не думал, что ты на такое способен.

— Просто подпиши их.

— Я подписываю. — Я набрасываю свою старую подпись на первой строке. Я не использовал ее много лет, и она должна вызвать подозрения, если ему сойдет с рук. Надеюсь, он не заметит. — Я просто говорю, что есть разница между приказом убить и убийством собственными руками.

— Перестань болтать и подпиши. — Он подходит ближе ко мне и прижимает пистолет к моему лбу. — Сейчас же.

— Не хочу показаться параноиком или чем-то в этом роде, — говорит Джейс через несколько минут после того, как Феликс исчезает в доме. — Но мое шестое чувство сейчас сходит с ума.

— Мое тоже, — признаюсь я и оглядываюсь на близнецов.

Джекс кивает.

— Мне не нравится то, что сейчас происходит.

— Я тщательно изучил финансовые документы Феликса, — говорит Джейс. — Все в порядке. В его документах буквально нет ни одной не расчерченной буквы «Т» или нерасставленной точки над «И». Единственная причина, по которой ему пришлось бы что-то подписать, — это изменение условий.

— А что насчет его дяди? — спрашиваю я Джекса.

Он уже рассказал мне все, что узнал, но благодаря его способности распознавать закономерности, он часто находит связи, которые я бы никогда не заметил, услышав эту информацию еще раз.

— На бумаге он именно такой, каким ты его себе представляешь, — говорит Джекс. — Никогда не был женат, детей нет. Никаких судимостей, и, судя по всем его финансовым отчетам, он честный человек, который много работает и имеет благотворительную организацию, которая действительно помогает тем, кому обещает, а не просто отмывает деньги.

— А на самом деле? — спрашиваю я. — Что тебе подсказывает интуиция?

— Что он чертовски подозрительный, и это действительно большое совпадение, что он единственный из всей семьи, кто не умер и кого никто не пытается убить.

— Даже дедушка? — спрашиваю я.

Джекс кивает.

— На прошлой неделе кто-то взорвал его машину. Его в ней не было, он даже не был поблизости в тот момент, но это было огромное нарушение безопасности, что кто-то смог подобраться достаточно близко, чтобы заложить бомбу.

— Нашли ли они виновного? — спрашивает Джейс, и я практически вижу, как в его голове работают шестеренки, пока он обрабатывает то, что говорит нам его брат.

— Да и нет. Они нашли его, но он уже был мертв.

— Самоубийство? — спрашивает Джейс.

Джекс качает головой.

— Только если он выстрелил себе в затылок под углом вниз.

— Похоже, кто-то убирал следы и был недоволен тем, что он облажался, — задумчиво говорит Джейс. — Феликс знает об этом?

— Не думаю. Он ничего не говорил, — отвечаю я.

— Сомневаюсь, что знает, — говорит Джекс. — Я узнал об этом только вчера вечером, когда продолжил расследование после того, как ты рассказал мне об этой встрече. Они сделали все, чтобы это осталось в тайне.

— Не знаю, как ты, — говорит Джейс, — Но мне кажется, что мы только что отправили ягненка на скотобойню. Люди убивали за гораздо меньшие деньги, чем его дядя получит, если Феликс умрет. Он единственный человек на земле, у которого есть такая мотивация, чтобы Феликс не дожил до двадцати пяти лет.

Страх пронзает мою грудь, и я вытаскиваю телефон из кармана, чтобы написать ему сообщение.

Я: Сделай все, что нужно, чтобы убраться оттуда СЕЙЧАС ЖЕ

Я смотрю на экран, ожидая, пока мое сообщение будет прочитано.

Вместо ответа все три наших телефона загораются и вибрируют, принимая сообщение SOS с телефона Феликса.

Сердце подходит к горлу, когда я открываю сообщение и проверяю местоположение. Он все еще в доме, и, судя по всему, находится на первом этаже в восточной части здания.

— Как, черт возьми, мы туда проберемся, чтобы на нас не набросилась команда SWAT? — спрашивает Джейс, когда я собираюсь открыть дверь машины.

— Не знаю, не волнует.

Джекс хватает меня за руку и останавливает.

— Не будь идиотом, — упрекает он. — У тебя даже оружия нет. Какая от тебя будет польза, если ты погибнешь? Думаешь, он будет в порядке без тебя?

Это останавливает мою панику, и я отпускаю дверь.

Он прав. Если я брошусь туда, меня убьют, а мертвый я не смогу защитить Феликса.

Теперь, когда я мыслю более ясно, я беру пистолет и глушитель, спрятанные в бардачке, и вытаскиваю еще один из кобуры под сиденьем. Когда у меня в руках оказываются оба пистолета, я быстро накручиваю на них глушители, а Джекс достает ноутбук Джейса из кармана сиденья и кладет его ему на колени.

Джейс больше не носит повязку на руке и гримасничает, открывая ноутбук и вводя код для разблокировки.

— Все было бы гораздо проще, если бы этот ублюдок не подстрелил меня, — бормочет он, двигаясь неровно и неестественно, пока печатает.

— Ты можешь войти? — спрашивает Джекс, доставая пистолет из отсека в двери и устанавливая на него глушитель.

Джейс кивает.

— Нужно всего секунда, чтобы обойти это, и еще секунда, чтобы отключить это. — Он нажимает на несколько клавиш. — Ха, я вошел. Для кого-то, кто, типа, действительно злой, он не слишком заботится о своей системе безопасности. Мне нужно только сделать здесь несколько небольших настроек. — Он делает паузу, вероятно, чтобы сделать эти настройки. — И поставлю это на повтор. — Еще одна пауза. — И сброшу это. — Еще одна короткая пауза. — И вуаля. — Он торжествующе улыбается. — Теперь его система в моей власти, и мы почти готовы. Похоже, никого нет на патрулировании, так дом будет пуст.

Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы дождаться, пока Джейс подключит свой телефон к компьютеру, а затем сунет его в руки своему брату.

— Ты прав. Я не могу облажаться и играть в Оракула с моей рукой.

— Я с тобой, брат. — Джекс проверяет что-то на телефоне, затем смотрит на нас. — Давайте сделаем это.

Ему не нужно повторять дважды, и мы втроем выскакиваем из машины.

Я передаю Джейсу дополнительный пистолет и жду приказа от Джекса.

Как бы мне ни хотелось просто ворваться туда с оружием наперевес, это только приведет к нашей гибели, даже с учетом того, что мы контролируем систему безопасности.

Джекс проверяет телефон, затем быстро кивает нам.

Мы следуем за ним и направляемся к боковой стороне дома. Когда мы подходим к ней, Джекс ведет нас вдоль стены, держа нас близко к ней и наклоняясь под окнами, чтобы нас не было видно.

Я так нервничаю, что мне трудно не нарушить построение и не ворваться в дом, чтобы сразу же добраться до Феликса, но я остаюсь на месте. Вот почему Джекс здесь главный. Я слишком эмоционален и в конечном итоге убью нас всех, если поддамся своим порывам и проигнорирую здравый смысл и инстинкты.

Нам не требуется много времени, чтобы обойти дом сзади, но каждая секунда, которую мы проводим здесь, — это секунда, когда с Феликсом может случиться что угодно.

Джекс останавливает нас, когда мы добираемся до места, которое он отследил.

— Там, — шепчет он и указывает на окно перед собой.

Джейс останавливает меня рукой, когда я бросаюсь вперед, чтобы посмотреть.

— Ты снова ведешь себя как идиот, — шепчет он. — Прекрати.

Джекс достает из кармана компактное зеркало и открывает его.

Я кусаю губу и жду, пока он поднимает зеркало и ставит его в нижний угол окна, чтобы заглянуть в комнату.

Я с нетерпением жду, пока он поворачивает зеркало.

— Что? — шиплю я, когда он опускает зеркало и бросает на нас мрачный взгляд.

Без слов он протягивает мне зеркало.

Я меняюсь с ним местами и смотрю в комнату.

Это офис, но мое внимание привлекает не ужасная золотая отделка, которой покрыта вся комната, а мужчина, направляющий пистолет на голову моего парня, пока Феликс наклонился и что-то строчит на стопке бумаг у себя на коленях.

Угол от окна до того места, где он стоит, острый, и выстрелить будет сложно, но не невозможно.

— Я возьму окно. — Джейс смотрит то на меня, то на Джекса. — Ты стреляй, — говорит он Джексу, а затем смотрит на меня. — Ты займись Феликсом.

Джекс проскальзывает под окном и встает по другую сторону, направив пистолет в комнату. Джейс делает несколько шагов назад и приседает. Я остаюсь на месте и снимаю пистолет с предохранителя.

— На счет три, — шепчет Джейс. — Раз. Два.

Стекло становится белым, на нем появляется сложный узор, похожий на паутину, затем все окно как бы выскальзывает из рамы и падает внутрь комнаты.

Еще до того, как стекло успевает упасть на пол, Джекс делает два выстрела через окно.

Глушители делают наши выстрелы бесшумными, но разбивающееся окно и глухой звук чего-то тяжелого, ударяющегося о пол, совсем не бесшумны.

Не заботясь о том, во что я могу вляпаться, я прыгаю через окно в комнату и приземляюсь в позе супергероя в луже разбитого стекла.

Дядя Феликса лежит на полу, а пистолет находится примерно в 30 сантиметрах от его вытянутой руки.

Испуганные глаза Феликса встречаются с моими, но прежде, чем мы успеваем что-либо сделать, дверь распахивается, и в комнату врываются два человека с нацеленными пистолетами.

Четыре выстрела сражают их, и они падают на пол один за другим.

Снаружи комнаты раздаются грохочущие шаги, когда еще больше охранников устремляются к месту беспорядка, но я уже бегу к Феликсу.

Он ныряет за пистолетом и хватает его. Когда он его достает, он делает впечатляющий кувырок и вскакивает на ноги. Он быстро поворачивается и бросается ко мне, сжимая оружие в руке.

Еще два человека врываются в дверь, но Джейс и Джекс стреляют в них, не давая им даже поднять оружие на нас.

Как только он подходит достаточно близко, я хватаю Феликса за руку и толкаю его к окну. Джейс и Джекс прикрывают нас, пока я помогаю ему выбраться через окно, а затем прыгаю за ним.

— Подожди, — Джейс хватает Феликса за талию, когда тот начинает убегать от дома, и останавливает его. Он прижимает его к себе своей раненой рукой, а другой стреляет через разбитое окно.

Джекс вытаскивает телефон Джейса из кармана, а я поднимаю пистолет и убиваю еще двух головорезов, пока Джекс сосредоточивается на телефоне и делает свое дело.

Срабатывает сигнализация, но ее быстро отключают. Затем из нижней части окон выдвигаются стальные решетки, а из дома доносится звук хлопающих дверей.

Дверь в офис — одна из тех, что захлопываются, не давая другим головорезам ворваться внутрь.

— Как долго она продержится? — спрашиваю я. Я предполагаю, что дом находится в каком-то режиме изоляции.

— Достаточно долго, — Джейс слегка сжимает руку Феликса. — Ты в порядке, малыш?

— Да. — Он улыбается Джейсу. — Все хорошо.

— Отведи его к машине и позвони, — говорит Джейс и слегка толкает Феликса в мою сторону.

— А ты что будешь делать? — спрашивает Феликс.

— Разберусь с остальными. — Джейс слегка улыбается ему.

Феликс выглядит так, будто хочет возразить, но я не даю ему возможности. Близнецы могут позаботиться о себе сами, и они будут гораздо эффективнее, если не будут беспокоиться о нас.

— Ты умеешь этим пользоваться? — я киваю на пистолет, который он все еще сжимает в руке.

— Да, — отвечает он, его глаза становятся жесткими и решительными.

— Тогда стреляй во все, что движется и не похоже на нас, — приказывает Джекс.

— Держи голову низко и не останавливайся ни при каких обстоятельствах, — говорю я ему.

Он прищуривает глаза, и я вижу, что он собирается возразить, но я просто быстро целую его в губы и шлепаю по заднице.

— Иди.

К счастью, он меня слушает, и мы бежим вдоль дома. Я держусь на шаг позади него, чтобы убедиться, что нет никакой непосредственной угрозы, и мы добираемся до машины без приключений.

— Где они? — спрашивает он, когда мы садимся в машину.

— Они будут здесь, — говорю я ему, уже поднеся телефон к уху.

— Киллиан? — отвечает папа на второй звонок.

— У нас проблема, — говорю я ему. — В доме дяди Феликса.

— Что случилось?

— Оказалось, что это он пытается убить Феликса.

Папа тихо ругается.

— Мы его обезвредили, прежде чем он успел навредить Феликсу, но все очень грязно.

— Все в порядке?

— Пока что да. Близнецы проводят последнюю проверку на наличие отставших, но, когда я видел их в последний раз, они были в порядке.

— Ожидаемое время прибытия — двадцать минут, — мрачно говорит он. — Я буду следить за вами.

— Хорошо. Я дам тебе знать, если нам придется убираться отсюда.

— Берегите себя, все.

— Будем. До скорого. — Я завершаю разговор.

— Глаза? — спрашивает Феликс, бегая глазами от окна к окну.

— Пойдем. — Я открываю дверь машины и выхожу.

Он следует за мной, и я машу ему, чтобы он пошел за мной в небольшую рощу и декоративные кусты.

— Все наши телефоны отслеживаются, поэтому он будет использовать их, чтобы следить за нами и убедиться, что нас никуда не увозят, — говорю я ему, когда мы прячемся в листве. — Ты в порядке? — спрашиваю я, теперь, когда наконец могу уделить ему все свое внимание.

Я осматриваю его с ног до головы, ища признаки травм. Он кажется в порядке, но это может быть просто адреналин и шок.

— Нормально, — он улыбается мне искренней улыбкой. — Правда.

— Ты уверен? Ты совсем не ранен? — Я сдерживаю желание попросить его повернуться, чтобы убедиться, что он действительно в порядке.

Он качает головой.

— Телефон сработал? Сообщение SOS.

— Да. — Мне так хочется обнять его и прижать к себе, но мы еще не вышли из опасности, и ослабить бдительность сейчас было бы еще одним глупым поступком. — Умно, что ты так его использовал.

Он улыбается и открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого выпрыгивает из-за кустов.

Я настолько удивлен, что не успеваю его схватить, но успокаиваюсь, когда вижу, что он бежит к близнецам.

Они идут к нам, выглядя совершенно спокойными, ни одна волосинка на их головах не сбита.

— Все в порядке, — кричит Джекс.

— Поймал их, — подтверждает Джейс, когда Феликс бросается к обоим близнецам и крепко обнимает их.

— Мы тоже рады тебя видеть, малыш, — говорит Джейс с улыбкой, когда они обнимают его.

— Вы в порядке? — спрашивает он, отступая назад. — Вы не ранены? — Он смотрит на них.

— Нет, но ты должен увидеть других парней. — Джейс кривит лицо. — Или, может, не стоит. Там не очень-то приятно.

— Определенно не стоит, — говорит Джекс и переводит взгляд на меня.

— Ожидаемое время прибытия — около пятнадцати минут, — говорю я ему.

— И что мы теперь будем делать? — спрашивает Феликс.

— Подождем команду и, надеюсь, получим ответы, — отвечаю я.

— Что там произошло? — спрашивает Джекс.

— Он хотел, чтобы я подписал некоторые документы, не дав мне их прочитать. Я не уверен, но похоже, он пытался получить контроль над моим трастом. И он составил для меня новое завещание.

— Новое завещание? — я смотрю на него с тревогой.

Он кивает.

— Я понятия не имею, что в нем было, но, насколько я понял, это касается моих акций в компании.

— Я знаю, что по протоколу нужно ждать, но мне так хочется добраться до его компьютера. — Джейс бросает на брата полный надежды взгляд.

— Нет, — твердо отвечает Джекс. — Папа выйдет из себя, если ты снова нарушишь протокол, и мне придется выслушивать его.

— То есть, я правильно понимаю, что нет никаких минусов в том, чтобы я вернулся туда и…

— Нет. — Джекс смотрит на него строго. — Не заставляй меня говорить маме, что ты пытался попасть в небезопасную зону. Ты знаешь, чем это закончится.

Джейс кривит лицо.

— Ладно. Я могу подождать.

Теперь, когда опасность миновала, я ставлю пистолет на предохранитель. Феликс делает то же самое и протягивает его мне.

— Я знаю, как им пользоваться, но это не значит, что я хочу.

Я беру его и засовываю за пояс. Затем притягиваю его к себе и прижимаю к боку.

— Все кончено? — тихо спрашивает он.

Я нежно целую его в висок.

— Все кончено.

Он тяжело вздыхает и прижимается ко мне.

Я обнимаю его еще крепче и даю ему время осмыслить все, что только что произошло. Потребуется некоторое время, чтобы он полностью осознал случившееся, и я буду рядом, чтобы помочь ему справиться с этим.

Громкий стук в мою дверь не будит меня, но это потому, что Феликс и я уже давно не спим и только что закончили довольно активную секс разминку, которая оставила нас бездыханными и изможденными.

— Или прикройте свои гениталии, или будьте готов к тому, что мы их увидим, потому что это дерьмо не может ждать, — кричит Джейс с другой стороны двери за мгновение до того, как она распахивается.

Я натягиваю на нас простыню и скатываюсь с Феликса.

— Ваше чувство времени отвратительно, — говорит Феликс близнецам, которые врываются в комнату и практически бросаются на кровать к нам.

— Мы действительно ждали, пока вы закончите, — говорит нам Джекс. — Так что не за что.

Феликс садится и устраивает простыни вокруг талии, чтобы прикрыться, я делаю то же самое. Приятно видеть, что его застенчивость постепенно уходит.

Близнецы не верят в границы или не понимают их, так что хорошо, что он привыкает к этому.

— Что такого важного, что вам понадобилось ворваться в мою комнату в десять утра? — спрашиваю я.

— Вчера вечером я добрался до компьютера дяди Феликса. — Джейс ухмыляется мне.

Это привлекает мое внимание. Насколько я знаю, наши отцы хотели, чтобы их команды сначала его изучили, и он получил бы к нему доступ, прежде чем мы вернемся в школу.

— Что ты нашел? — спрашивает Феликс, опередив меня.

— Практически все, что я искал. — Он откидывается на здоровую руку. — Он чертовски хорошо скрывал следы, когда переписывался с людьми, с которыми заключал контракты, но он такой же, как и все другие мегаломаны[9], которые думают, что знают, как скрывать вещи на компьютере, хотя едва умеют пользоваться им за пределами Excel и текстовых редакторов. Он не просто сохранял все, у него были подробные записи обо всех его планах относительно твоего отца, его попытках убить тебя и своего отца, а также целый манифест о том, почему он должен был это сделать, и о том, что все остальные являются побочным ущербом, а он с самого начала должен был быть единственным наследником. — Он качает головой. — Этот парень был совершенно сумасшедшим, но благодаря его высокомерию мы знаем, с кем он работал в кампусе, как он их нашел, как он им платил. Все.

— С кем? — спрашиваем мы с Феликсом одновременно.

Джекс улыбается.

— Вы похожи на сов.

— Похоже, за бассейном и машиной стоял один и тот же человек, — говорит Джейс, и его хорошее настроение несколько портится. — Один из сотрудников King House. Его наняли только в этом году.

— Мне нужно имя, — говорю я, и в моем голосе слышится гнев.

— Не нужно, — говорит Джейс. — О нем позаботились.

— Позаботились? — спрашивает Феликс.

Джейс проводит большим пальцем по горлу, показывая универсальный знак, означающий, что кого-то убили.

— Он больше никому не будет мешать.

Джекс похлопывает меня по колену через одеяло.

— Мы знаем, что ты предпочел бы сделать это сам, но мы решили, что лучше покончить с ним сразу на случай, если он пронюхает, что его босс убит, и попытается сбежать.

— Да, это разумно, — неохотно говорю я.

— А что с хакером? — спрашивает Феликс.

— Его тоже нашли. Оказалось, что это парень по имени Майлз Хендерсон. Он известен под хакерским псевдонимом Феникс.

— Мы его знаем? — спрашиваю я.

Джекс качает головой.

— Его семья занимается технологиями, а его отец разработал систему искусственного интеллекта, которую три года назад купили за миллиарды. Его семья за одну ночь превратилась из малообеспеченной в богатую.

— Так он из первого поколения? — спрашиваю я. Так мы называем студентов, которые первыми в своей семье поступили в Сильверкрест. Обычно их всего несколько в год.

— Да. И он чертов первокурсник, — Джейс качает головой. — Первокурсник!

— Так он работал с этим сотрудником из King House? — спрашивает Феликс.

— Вот тут-то все и становится странным, — говорит Джейс. — Я не думаю, что он делал это добровольно. Мне понадобится время, чтобы как следует покопаться в его системе, но похоже, что его заставили это сделать шантажом.

— Может, ты был прав, что он хотел, чтобы его поймали? — говорю я Джексу.

— Похоже на то. Я буду следить за ним, когда мы вернемся в школу, и не спускать с него глаз, пока Джейс не найдет ответы, — отвечает он. — Возможно, он больше не представляет угрозы для Феликса, но, учитывая его навыки, он все равно остается угрозой. Он уже знает, как обойти нашу систему безопасности. Ему не составит труда сделать это снова. Мы должны убедиться, что он не поделится своими навыками с кем-то еще, пока мы выясняем, что происходит.

Я киваю.

— Хорошая идея.

— Так это действительно конец? — спрашивает Феликс близнецов. — Нет никакого соглашения о смерти с каким-то сумасшедшим киллером, который доведет дело до конца, или с каким-то дальним родственником, с которым он, возможно, работал и который просто возьмет на себя его планы?

— Нет, — улыбается Джейс.

— Ты в безопасности, — говорит ему Джекс с улыбкой.

Феликс лучезарно улыбается нам, и я чувствую, что могу впервые за все эти недели, прошедшие с тех пор, как я нашел его на полу в ванной, сделать полный вдох.

Я никогда бы не догадался, что сводный брат, которого я не выносил, окажется единственным человеком, которого я когда-либо любил. Нам, может, и понадобилось некоторое время, чтобы дойти до этого, но теперь, когда он у меня есть, я никогда его не отпущу.

И судя по тому, как он практически забирается мне на колени, чтобы крепко обнять меня, он тоже никогда не отпустит меня.

— Это только мне так кажется, или это место действительно изменилось? — спрашивает Джейс, когда мы прогуливаемся по одному из внутренних дворов возле Гамильтон-Хаус.

— Изменилось? — спрашивает Джекс, бросая на брата косой взгляд.

— Да, как когда ты возвращаешься в свою старую начальную школу и все парты такие маленькие, что ты даже не можешь в них втиснуться, или раковины такие низкие, что доходят тебе до колен. — Он улыбается нам. — Но, когда ты был там, все казалось таким большим, и ты не осознавал, насколько ты маленький и незначительный.

Джекс фыркает от смеха.

— Кто-то здесь в раздумьях.

— Не совсем, — улыбается Джейс. — Просто осознаю, как я вырос с тех пор, как мы закончили школу.

Теперь моя очередь бросить на Джейса косой взгляд.

— Мы закончили школу в прошлом году, — указываю я.

— Да, и я за это время сильно вырос. — Он бросает на меня проницательный взгляд. — А ты нет?

Я закатываю глаза и смотрю на Джекса.

— Ты заметил этот рост, о котором он говорит?

— Должно быть, это какой-то скрытый рост, который видит только он сам, — без выражения отвечает Джекс.

— Ты меня ранишь, — Джейс делает вид, что обиделся. — После всего того самоанализа, саморефлексии, времени и усилий, которые я вложил в самосовершенствование. — Он неодобрительно щелкает языком.

— Мы видим тебя каждый день, — замечаю я, когда мы направляемся по тропинке, ведущей к главным воротам. — Уверен, мы бы заметили, если бы что-то такое происходило.

Джейс ухмыляется.

— Ты бы заметил, если бы не проводил все время за своим чертовым телефоном, обмениваясь сексуальными сообщениями с Феликсом.

— Не забывай про видеозвонки, голосовые сообщения, голосовые заметки, электронные письма и телефонные звонки, — добавляет Джекс.

— И все праздники, проведенные запертыми в своих комнатах и сотрясающими стены, — добавляет Джейс. — Плюс поездки на выходные в кампус.

— И клонированный член, который он ему прислал. — Джекс толкает меня локтем в бок. — Помнишь, когда мы узнали, что ты сделал клон своего члена и прислал его Феликсу? Это была ошибка.

— Ошибкой было позволить нам об этом узнать, а не отправить твоему парню дилдо-клон члена. — Джейс снисходительно похлопывает меня по плечу.

— Я вас обоих ненавижу, — ворчу я.

— Клянусь, в какой-то момент он исследовал, как можно отправить себя в кампус в коробке, чтобы выпрыгнуть из нее в стрингах и крикнуть «сюрприз», когда Феликс откроет ее, — говорит Джейс с улыбкой, игнорируя меня.

— Ты уже закончил? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся у главных ворот Гамильтон-Хауса.

— На данный момент, — отвечает Джекс.

— Может быть, — подмигивает Джейс.

Я закатываю глаза и прикладываю свою карточку выпускника к датчику. Когда он щелкает и загорается зеленым, я прохожу через ворота и жду, пока близнецы сделают то же самое.

Сегодня день выпускного, или, вернее, день собрания в Сильверкресте, и Феликс выйдет на сцену менее чем через шесть часов.

Мы закончили университет всего год назад, но Джейс был прав, когда сказал, что возвращение в университет — это совсем другое ощущение. Дело не в том, что мы стали слишком взрослыми для этого места или что мы выросли, просто странно снова ходить по этим дорожкам и проходить через эти ворота.

Мы провели здесь четыре года, и этот кампус казался нам всем миром. Потом мы закончили учебу и начали работать в компании наших отцов, и наш мир мгновенно стал намного больше.

Джейс устроился в IT-отдел и помогает управлять кибербезопасностью компании. Джекс сейчас работает под руководством моего отца и изучает все тонкости импорта/экспорта, включая не совсем законные операции, которые мы проводим. Я сейчас работаю под руководством отца близнецов в финансовом отделе и учусь у него азам профессии.

Нам всем нравится наша работа, и это именно те должности, которые мы всегда знали, что получим, но наши отцы не щадят нас, и мы работаем не покладая рук, чтобы доказать свою состоятельность.

И мы не единственные, кто работает не покладая рук.

Мы, может, и провели последний год в костюмах и на деловых встречах, но Феликс заканчивал последний год в Сильверкрет, и, поскольку он ботаник, который любит учиться, он заканчивает с двойной специальностью, так что его последний год был таким же загруженным, как и мой.

Мы справились, но я чертовски не могу дождаться, когда он закончит учебу и мы наконец сможем начать нашу совместную жизнь.

Отношения на расстоянии были не из приятных, но они стоили каждой секунды, даже несмотря на то, что близнецы, как обычно, вели себя как невыносимые засранцы и дразнили нас по поводу абсолютно всего, чего только могли.

Теперь мы наконец-то сможем снова жить вместе, и я знаю, что Феликс так же нетерпелив, как и я, потому что, хотя я и привык спать один, я всегда сплю лучше, когда Феликс обнимает меня.

Гамильтон-Хаус, как и остальная часть кампуса, выглядит точно так же, как и раньше, когда мы направляемся к главной двери, и я испытываю странное чувство дежавю, когда прикладываю свою карточку выпускника и открываю дверь.

— Это странно, — говорит Джейс, когда мы проходим через знакомый вестибюль.

— Да, — соглашаюсь я.

Мы не разговариваем, поднимаясь по лестнице на верхний этаж, и близнецы идут за мной, когда я открываю дверь их старой комнаты, которая теперь принадлежит Феликсу.

Он стоит перед шкафом, на нем халат, в руках шапка и лента, и он рассматривает свое отражение.

После того как руководство узнало о наших отношениях — и о попытке его дяди убить его — Феликсу был предоставлен особый статус. Он не является официальным членом «Мятежников», поэтому не посвящен в дела и не несет той же ответственности, что и другие члены дома, но ему разрешили остаться здесь до окончания учебы и предоставили всю защиту, которая предоставляется полноправным членам благодаря тому, что мой отец и дяди потянули за ниточки за кулисами.

Знание того, что он не просто находится на территории кампуса, но и под защитой «Мятежников», — единственная причина, по которой я не провел последний год в панике из-за того, что он был вне моего поля зрения. Возможно, угрозы со стороны его дяди больше нет, но это не значит, что он вне опасности, учитывая, что он единственный наследник многомиллиардной империи.

И это еще одна причина, по которой я не могу дождаться, когда он уедет отсюда. Я знаю, что здесь он в безопасности, но мне не нравится быть вдали от него или полагаться на других, чтобы обеспечить его безопасность, так же, как и ему не нравится быть вдали от меня.

Феликс поворачивается, когда я открываю дверь, и широкая улыбка, которая расцветает на его лице, когда он меня видит, согревает мое сердце. Неважно, были ли мы в разлуке недели, месяцы или даже часы. Его улыбка всегда широкая, яркая и чертовски счастливая, каждый раз, когда он меня видит.

Я улыбаюсь ему в ответ и, не обращая внимания на то, что близнецы будут бесконечно дразнить меня за это, бегу через комнату, слишком нетерпеливый, чтобы подойти к нему как нормальный человек.

Феликс встречает меня на полпути, его темно-синий халат развевается за ним, и он бросает свою шапку и ленту, бросаясь мне в объятия.

— О боже, — говорит он, и его голос звучит приглушенно. Он прячет лицо в моей шее и обнимает меня, как сумасшедшая коала, скрестив ноги под моей задницей.

Я крепко обнимаю его и вдыхаю его запах. Он пахнет мылом и корицей с ноткой цитрусовых, и он такой теплый и крепкий в моих объятиях. Его объятия — как возвращение домой, и я погружаюсь в них, закрывая глаза и позволяя себе потеряться в мужчине, который завладел моим сердцем с тех пор, как переехал в мое общежитие много лет назад.

Феликс отрывает лицо от моей шеи, но вместо того, чтобы дать ему возможность заговорить, я прижимаюсь губами к его губам и целую его глубоко. Он стонет, прижимаясь ко мне еще сильнее.

Я не знаю, сколько времени мы простояли так, просто целуясь и заново знакомясь друг с другом. Прошло больше месяца с тех пор, как мы виделись, и я ужасно скучал по нему.

Когда мы наконец размыкаем губы, мы оба тяжело дышим и улыбаемся как идиоты.

— Я скучал по тебе. — Он снова целует меня в губы.

— Я тоже скучал по тебе, котенок.

Он прижимается ко мне и издает счастливый звук.

— Ты тоже скучал по нам?

Феликс смотрит через мое плечо, и на его губах снова появляется широкая улыбка.

Неохотно я отпускаю его, чтобы он мог броситься к близнецам.

— Конечно, скучал, — говорит он, бросаясь в объятия Джейса.

Джейс смеется и крепко обнимает его.

Я сдерживаю ревность, когда Джейс отпускает его, а Феликс практически набрасывается на Джекса с объятиями. Я знаю, что между Феликсом и моими кузенами никогда ничего не будет, но это не значит, что мне нравится видеть, как мой мужчина бросается к ним.

— Я думал, вы приедете только через несколько часов? — Феликс смотрит на нас.

— Мы решили, что будет веселее удивить тебя. — Джейс указывает на меня. — А этот не мог заткнуться, что хочет тебя увидеть, поэтому мы перенесли рейс, чтобы он заткнулся.

— Сработало? — Феликс улыбается мне, бросается обратно ко мне и обнимает меня.

— Нет, — говорит Джекс.

— Ничуть. — Джейс улыбается.

— Я рад, что ты здесь. — Феликс кладет голову мне на плечо.

— Я тоже, детка. — Я прижимаю его к себе и целую в волосы.

— Ну, каково это — быть выпускником? — спрашивает Джейс, оглядываясь по комнате.

— Немного нереально, — говорит Феликс. — Я так долго ждал этого дня, что он кажется почти нереальным. — Он быстро улыбается мне. — По крайней мере, так было до твоего прихода.

Я целую его в губы.

— Я бы сказал, найдите себе комнату, но мы уже в твоей комнате, — размышляет Джекс.

— Вы всегда можете на время убраться отсюда, — говорю я им прямо.

— Почему мы должны уходить? — невинно спрашивает Джейс. — Мы только что пришли.

— Ты не хочешь побыть со своими любимыми кузенами? — добавляет Джекс.

— Конечно, хочу, — отвечает Феликс. — Но позже.

— Ты действительно выгоняешь нас из нашей старой комнаты? — Джейс кладет руку на сердце. — Ты нас ранишь.

— Вон. — Я указываю на дверь.

— Как грубо, — Джейс несколько раз щелкает языком. — Да ладно, брат. Мы понимаем, когда нас не хотят.

Джекс ухмыляется.

— Постарайтесь не сломать кровать снова.

— Заткнись. — Феликс краснеет. — Кровати уже сто лет. Просто со временем изголовье отвалилось.

— А я-то думал, что это из-за ваших интенсивных занятий сексом, которые звучали как чертов рестлинг.

— Как будто вам двоим есть что сказать. — Я бросаю на них бесстрастный взгляд.

Мы действительно сломали одну из кроватей в комнате, когда я приезжал навестить Феликса, и, конечно же, это было в один из тех выходных, когда Джекс тоже приехал со мной, и, конечно же, он рассказал об этом Джейсу.

— Мы жили в этой комнате год и не сломали кровати, — говорит Джейс с лукавой улыбкой.

— Вон. — Я указываю на дверь и снимаю руку с талии Феликса, чтобы схватить его за задницу. — Если только вы не хотите посмотреть шоу.

Феликс громко смеется и толкает меня локтем.

— Не говори так, а то они действительно останутся.

— Заманчиво. — Джейс подмигивает Феликсу. — Но я думаю, мы можем найти другие занятия, пока ты развлекаешься.

Джекс ухмыляется.

— Я знаю, что могу.

— Один час, — говорю я им, когда они направляются к двери.

— Наслаждайтесь, — поет Джейс через плечо.

— Постарайся не разбить больше антикварной мебели, — добавляет Джекс.

Я сдерживаю ответную реплику и жду, пока они уйдут. Когда дверь за ними закрывается, я притягиваю Феликса к себе и нежно целую его.

— Я скучал по тебе, — шепчу я.

Его глаза сияют любовью и нежностью, и мое сердце сжимается в груди.

— Я тоже скучал по тебе, — отвечает он с нежной улыбкой. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

— Хорошо. Теперь покажи мне, как сильно. — Он прижимается своим твердым членом к моему.

Я поднимаю его на руки, и он издает милый визг удивления, когда я несу его к ближайшей кровати.

Три года назад я думал, что худшее, что может случиться, — это переезд Феликса в мою комнату в общежитии. Оказалось, что это было не только началом самой настоящей и сильной любви, которую я мог себе представить, но и моментом, когда моя жизнь действительно началась.