— Давай же, — говорит мой друг Шифр в наушники, в его голосе слышится дразнящая интонация. — Ты же знаешь, что хочешь этого.

Хихикая, я кручусь в кресле и открываю банку с энергетиком.

— Хорошая попытка, но такие насмешки на меня не действуют. У меня есть младшие брат и сестра, помнишь?

— Ты что, только что открыл еще один энергетик? — спрашивает Эхо, и в ее голосе слышится неодобрение. — Сколько раз я должна тебе повторять о вредном воздействии избытка кофеина на организм, особенно на сердце и почки, прежде чем ты меня послушаешь?

— Еще как минимум дюжину раз. — Я залпом выпиваю часть напитка, по возможности громко чавкая в наушниках.

Преобладающий вкус химикатов и искусственных подсластителей вызывает у меня павловскую реакцию: мое сердце начинает биться чаще еще до того, как кофеин успевает подействовать. Возможно, Эхо права.

Она драматично вздыхает и несколько раз цыкает языком.

— Что мне с тобой делать?

— Продолжать читать нам нотации, пока мы продолжаем вести себя как идиоты и игнорировать все твои благонамеренные советы? — спрашивает Шифр.

— Да, похоже, так и есть. — Эхо хихикает. — Почему я вообще дружу с вами, ребята?

— Потому что мы слишком много знаем о тебе, и безопаснее держать нас рядом, чем выпускать в мир без присмотра? — дразню я.

— Это правда, — соглашается она, и я слышу улыбку в ее голосе.

— Как дела теперь, когда ты вернулся в школу? — спрашивает Шифр.

— Нормально. — Я нажимаю на несколько клавиш на клавиатуре и быстро проверяю код, который мне нужно сдать одному из моих профессоров через час.

Задание было дано нам в первую неделю учебы, и у нас было более четырех месяцев, чтобы его выполнить. Изначально мы должны были сдать его до каникул на День Благодарения, но достаточное количество студентов из нашего класса умоляли профессора дать нам больше времени, и он согласился.

Я начал работать над ним, когда вернулся в общежитие несколько часов назад, и меня ничуть не беспокоит, что я откладывал его до последнего момента. Я получу за него «5+», как и за все свои задания и тесты.

— Нормально? — подталкивает Эхо. — Это все?

— Да, чувак. Позволь нам пожить твоей жизнью. Не всем удается поступить в секретную школу для мировой элиты. Поделись с нами какими-нибудь крошками или кусочками фактов из твоего мира, — призывает Шифр.

— Крошки и кусочки? — спрашивает Эхо. — Ты сегодня что-нибудь нормальное ел? Ты так говоришь только тогда, когда твой мозг кричит о питательных веществах.

— Две пачки острых чипсов Cheetos и полдюжины пицц-кармашков считаются? — спрашивает он.

Она театрально вздыхает.

— Нет, это не считается настоящей едой. Ты не слышал о клетчатке?

— Нет, не знаком с ней, — невинно отвечает он.

— Ты хотя бы воду пил? — настаивает она. — И только воду. Не кофе, не газировку, не сок и не энергетик. Настоящую воду в виде воды.

— Без комментариев.

— Безнадежно. — Она снова щелкает языком. — Феникс, а ты? Столовая работает, или ты тоже питаешься сахаром, вечными химикатами и микропластиком?

— Работает, — уверяю я ее.

— Хорошо, хотя бы один из вас действительно ест нормальную пищу.

— Но я пропустил ужин и не был здесь на обеде, так что… — Я оставляю фразу недосказанной.

— Клянусь, вам обоим нужны помощники, — говорит она с усмешкой.

— Вот почему у нас есть ты. — Шифр издает звуки поцелуев в наушники.

— И вам чертовски повезло, что я у вас есть, — говорит она.

— Да, мэм, — соглашаюсь я. — Мы самые везучие.

— Вот именно.

Эхо начала увлекаться здоровым питанием несколько лет назад, и с тех пор мы играем с ней в эту игру.

В отличие от Шифра, я обычно стараюсь правильно питаться и пить достаточно воды, но сегодня был не лучший день: я был в дороге и отвлекался на задание. Я люблю перекусывать не меньше других, но я также бегун на длинные дистанции, поэтому понимаю важность правильного питания и умеренности. Просто дразнить Эхо гораздо веселее, чем издеваться над Шифром и его ужасными пищевыми привычками.

Шифр смеется.

— В нас нет ничего нормального.

— Правда, — говорит Эхо, хихикая.

Шифр гей, а Эхо лесбиянка, а я — бисексуал. Наша нетрадиционная сексуальная ориентация, или, в моем случае, сомнения по поводу нее, была одной из вещей, которые сблизили нас, когда мы познакомились пять лет назад, играя в MMRPG. Они — единственные люди в мире, которые знают обо мне, в то время как оба они открыто заявляют о своей ориентации уже много лет.

Квирство и игры — это только две из причин, по которым мы оставались близкими все эти годы, и, хотя я никогда не встречался с ними лично, они мои лучшие друзья.

— Ну, есть какие-нибудь новости или сплетни? — спрашивает Шифр.

— Я вернулся менее четырех часов назад, и единственный человек, с которым я разговаривал, был охранник у главных ворот, — говорю я им.

— Тебе нужно завести социальную жизнь, чтобы у нас было больше историй, — говорит Эхо. — Наша жизнь такая скучная по сравнению с твоей.

— Моя тоже довольно скучная, — говорю я им. — Я хожу на занятия и разговариваю с вами, ребята. Это буквально вся моя жизнь в этом году.

От моих слов у меня немного сжимается грудь. Они могут быть моими лучшими друзьями, но в последние несколько месяцев я не был с ними полностью честен. У меня было кое-что на уме, но это не то, о чем я могу рассказать им — или кому-либо еще.

Шифр спрашивает о новом патче для игры, который только что вышел, но я отвлечен, потому что закончилась проверка моего кода, и я быстро просматриваю сводку, пока они обсуждают патч.

Все выглядит хорошо, и код готов к отправке. Как обычно, все просто.

Я как раз собираюсь загрузить его на частный сервер для своего класса, когда экраны гаснут, а в наушниках наступает тишина.

— Что за хрень? — говорю я в пустой комнате, когда мой главный экран мигает и на нем появляется приостановленное черно-белое видео.

Кто-то проник в мою систему? Что за черт?

Я настолько ошеломлен тем, что кто-то, похоже, взломал мою систему безопасности, что не пытаюсь сразу же выкинуть его оттуда, а вместо этого смотрю на видео.

Я узнаю фон. Это одна из камер безопасности кампуса, и, насколько я могу судить, она находится рядом с лесом на западной стороне школы. Самое странное, что на земле лежит что-то похожее на простыню или занавеску.

Прежде чем я успеваю решить, что делать, видео начинает воспроизводиться.

Я вижу, как два человека в темной одежде и капюшонах тащат третьего в кадр, а затем бросают его на простыню или что-то в этом роде. Он явно избит, и у меня скручивает живот, когда один из мужчин вытаскивает пистолет из-за пояса и направляет его на голову мужчины.

Тот поднимает руки и с трудом встает на колени. Звука нет, но мне не нужно слышать, чтобы понять, что он молит о пощаде.

Мужчина с пистолетом даже не моргает, когда выстреливает два раза в грудь мужчины. Его жертва падает вперед и лицом вниз на землю, а под ним расплывается темная лужа.

Стрелок спокойно прячет оружие за пояс, и он с напарником быстро заворачивают убитого в то, что я теперь вижу, как брезент, и утаскивают тело и улики своего преступления за пределы кадра.

Что за херню я только что посмотрел? И почему, черт возьми, кто-то хотел, чтобы я это увидел?

Над временной меткой на приостановленном видео появляется маленький кружок. Видео было снято четыре дня назад, сразу после полуночи.

Я все еще пытаюсь понять, что я только что видел, когда видео исчезает, а на его месте появляется что-то похожее на полицейский отчет. Все еще в полной растерянности, я просматриваю страницу.

Подождите. Я правильно понимаю то, что читаю?

Согласно отчету, тело Джейкоба Фишера было найдено на обочине шоссе примерно в пятидесяти милях от школы с двумя огнестрельными ранениями в живот.

— Не может быть, — бормочу я и дважды проверяю дату в отчете. Он датирован двумя днями назад.

Отчет исчезает с моего экрана и заменяется фотографией другого мужчины, лежащего на деревянном полу с пулевым отверстием в шее и временной меткой, наложенной на нее пять дней назад. Рядом с фотографией загружается отчет о вскрытии, который относится к Эрику Кармайклу, который, по всей видимости, был застрелен во время ограбления дома в тот же день.

Мой мозг начинает работать на полную мощность, когда фотография и отчеты о вскрытии исчезают, и я бессознательно начинаю соединять воедино информацию, которую мне только что показали.

Я все еще обрабатываю всю информацию, когда моя система вновь запускается, и экраны восстанавливаются, как ни в чем не бывало.

— Феникс? — спрашивает Эхо, когда мои наушники тоже снова включаются.

— Майлз? — спрашивает Шифр. — Что за хрень, чувак?

Тот факт, что он использует мое настоящее имя, а не псевдоним, говорит мне о том, насколько он напуган.

— Я здесь, — быстро говорю я.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает Эхо. — Почему ты отключился?

— Сбой питания, — выпаливаю я. — Короткий. Меня отключило, и я должен был ждать, пока все восстановится.

— Правда? — Шифр звучит не убежденно. — В твоей шикарной школе, полной миллиардеров, был сбой в подаче электроэнергии?

— Даже богатые не могут быть полностью защищены от технических проблем, — говорю я, стараясь сохранять легкий и беззаботный тон. — Мне все равно нужно выйти из системы, чтобы закончить задание до срока.

— Да, ладно, — говорит Эхо, и я вижу, что она тоже не верит моей лжи. — Поговорим завтра.

— Ты уверен, что это все? — спрашивает Шифр.

— Абсолютно. — Я стараюсь звучать уверенно и не так, будто я вот-вот сойду с ума. — Просто нужно закончить эту работу. Пока.

— До завтра, — говорит он.

Я отключаю связь и выхожу из всех программ, кроме частного сервера для моего класса, чтобы загрузить свой код. Когда это сделано, я выключаю все и запускаю полную проверку и диагностику своей системы, чтобы понять, что, черт возьми, только что произошло и как, черт возьми, тот, кто только что вторгся в мою систему, сумел в нее проникнуть.

Я знаю, что они хотели, чтобы я увидел, но не знаю, почему.

Два человека, которые шантажировали меня, мертвы, и они умерли с разницей в один день на разных концах страны.

Вместо того, чтобы радоваться, что их больше нет и они не могут меня больше беспокоить, я испытываю холодное чувство страха. Кто-то убил их, и они знают, что я был вовлечен в их дела.

Были ли эти сообщения угрозой, и тот, кто их убил, пытается сказать мне, что я следующий? Или это был их способ сказать мне, что я наконец-то свободен?

Или и то, и другое?

Отбросив эти мысли, я сосредотачиваюсь на своей системе и приступаю к кропотливому процессу проверки каждого уровня безопасности, чтобы понять, как меня взломали, и найти ублюдка, который это сделал.

— Дум-дум, ду-ду-да, дум-дум-да-ду-да, — поет Джейс, мой брат-близнец, с другого конца комнаты, под мелодию из фильма «Миссия невыполнима».

Я бросаю на него взгляд.

— Полагаю, у тебя все получилось?

— До-до-до-до-до, — продолжает он песню. — До-до-до-до-до, до-до-до-до, ду-ду.

— Ду ду. — Феликс хихикает, растянувшись на диване в центре комнаты, которую мы с Джейсом делим.

Джейс поворачивается в кресле и улыбается Феликсу.

— Ты что-то уронил.

— Правда? — Феликс бросает на него любопытный взгляд.

— Да, вот здесь. — Он указывает на кофейный столик рядом с диваном, на котором сидит Феликс.

— Где? — Феликс смотрит под столик.

— Под ним, — Джейс снова показывает.

— Под чем? — спрашивает Феликс, сбитый с толку.

— Нижнее белье. — Джейс усмехается.

Феликс бросает на него бесстрастный взгляд, но уголки его губ поднимаются вверх, и ему не удается полностью скрыть улыбку.

— Ты выявляешь в нем все самое худшее, — говорит Киллиан, наш кузен и лучший друг, обращаясь к Феликсу с улыбкой и ласковым тоном.

Феликс широко улыбается Киллиану и сдвигается, чтобы тот мог сесть на диван, а он мог лечь, положив голову на его бедро.

— Или он выявляет худшее во мне? — спрашивает Феликс с улыбкой.

— Обе вещи могут быть правдой, — Киллиан проводит пальцами по волосам Феликса. Феликс тихо вздыхает и прижимается к нему поближе.

— Если вы двое закончили быть тошнотворно милыми, может быть, мы сможем сосредоточиться на том, что я только что сделал огромное дело, и, возможно, признать мою крутость, — говорит мой брат с явным подтекстом.

— Молодец, — говорит Киллиан, не отрывая глаз от Феликса.

— Молодец, — добавляет Феликс, не отрывая взгляда от своего парня.

Джейс бросает на меня взгляд.

— Долго же ты, — говорю я с ухмылкой.

Он вытаскивает из кармана свой любимый нож-бабочку и открывает его.

— А сколько времени у тебя ушло бы на то, что я только что сделал? Два месяца по сравнению с моими двумя часами.

Я фыркаю от смеха.

— Два часа? Ты неделями, разобрался в этой херне.

— Недели, чтобы придумать систему, на которую у тебя ушли бы годы, чтобы найти в ней лазейку.

— Лазейку, — говорит Феликс с очередным хихиканьем.

Джейс улыбается Феликсу.

— Нам с тобой нужно как-нибудь посмотреть хоккей.

— Хоккей? — Феликс с недоумением хмурится.

— Ты слышал, что говорят комментаторы? — спрашивает Джейс, вращая нож между пальцами сложным движением, которое на данный момент является чистой мышечной памятью. — Обойти, забить, сыграть в паре, найти брешь, забить в пятую точку и бесконечные комментарии о дереве, задних дверях и принятии вещей на свой счет.

Феликс смеется.

— Серьезно? Кто бы мог подумать, что хоккей такой откровенный.

— Любой, кто когда-либо смотрел его. — Джейс закрывает лезвие и крутит рукоятку между пальцами.

— Я не знал, что ты увлекаешься хоккеем, — говорит Феликс.

— Я не увлекаюсь, — Джейс пожимает плечами. — Не особо. Драки забавные, а комментарии интересные, но сама игра — ни то ни се. Мало стратегии, только грубая сила и мастерство.

— Не заводи его на тему футбола, — предупреждаю я Феликса.

— Ты имеешь в виду T-бол регби[1]? — ухмыляется Джейс.

— Думаешь, он понял? — спрашивает Киллиан, прерывая тираду Джейса, не дав ей начаться.

— О, так теперь ты хочешь узнать все о моем гениальном уме и о том, как я только что сделал что-то невероятное. — Джейс перекладывает нож в левую руку и открывает лезвие. — Но, чтобы ответить на твой вопрос. — Он вращает лезвие вокруг пальцев, выполняя еще один сложный паттерн, который он может делать практически во сне. — Я не знаю, понял ли он точно, что мы пытаемся сказать, но он знает, что потенциальный убийца Феликса мертв, а парень, который его шантажировал, также исчез из существования.

— Страшно, как легко это дается тебе, — говорит Феликс, не отрывая глаз от того, как Джейс все еще крутит лезвие. — Делать это одной рукой уже достаточно странно, но быть амбидекстром в кручении ножа — это просто дьявольски.

Джейс улыбается ему.

— Всегда весело видеть, как у людей сжимаются сфинктеры, когда они понимают, что мы можем их уничтожить любой рукой с одинаковой эффективностью. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Правда, брат?

— Это действительно так, — соглашаюсь я.

— Итак, этот парень Майлз знает, что люди, которые его шантажировали, мертвы, — говорит Киллиан, возвращая разговор к взлому Джейса. — Каковы шансы, что он догадается, что это ты проник в его систему?

— Сто процентов. — Джейс берет пачку жевательной резинки со стола и вынимает одну штуку. — С этим парнем вопрос не в том, обнаружит ли он это, а в том, когда. Он один из лучших, если не лучший, из всех, кого я видел. — Он бросает жевательную резинку в рот и громко жует. — Но ему понадобится некоторое время, чтобы выяснить, как я проник в его систему. — Он бросает взгляд на Феликса и делает жестом руки «продолжай».

Феликс улыбается и делает вид, что застегивает губы на молнию.

Джейс ласково смеется.

— Как я уже говорил, ему понадобится некоторое время, чтобы понять, как я проник в его систему, а это значит, что ему понадобится время, чтобы отключить меня и отследить взлом до меня. Я буду продолжать копать и посмотрю, что он скрывает, чтобы мы могли понять, как он вообще оказался вовлечен в эту хрень.

— Хорошо. — Киллиан кивает и нежно проводит пальцами по волосам Феликса. — Ты узнал что-нибудь новое из его студенческих файлов? — спрашивает он меня.

Я качаю головой и откидываюсь на спинку кресла.

— Ничего важного. Майлз Хендерсон, восемнадцать лет, — говорю я, повторяя то, что узнал, когда вытащил его файлы из административной системы школы. — Сын Томаса и Эбигейл Хендерсон, имеет младшего брата и сестру. Окончил одну из лучших частных школ страны с средним баллом 4,9 и у него больше медалей в легкой атлетике, чем у Феликса в плавании. В настоящее время он поддерживает средний балл 5,0 здесь, в Сильверкресте, и он первое поколение, живущее в Бундокс.

Колледж, в котором мы все учимся, является одним из самых элитных учебных заведений в мире и работает по системе приема только по приглашениям. Люди, чьи семьи учились здесь на протяжении нескольких поколений, считаются наследниками, а те, кто являются первыми в своих семьях, кто поступил сюда, называются первым поколением.

Из-за уникального характера нашего учебного заведения первые поколения живут по гораздо более строгим правилам, чем остальные из нас. Им не разрешается вступать в четыре братства на территории кампуса, включая «Мятежников», членами которого являются Джейс, Киллиан и я, и они могут жить только в Бун-Хаус, или Бундокс, как мы его называем. Это довольно хорошее здание со всеми теми же удобствами, что и остальные дома, но им не разрешается участвовать в каких-либо играх или мероприятиях на территории кампуса, а большинство других домов, включая наш, не допускают первое поколение на свою территорию без специального разрешения.

Это отвратительно, но старые деньги не любят новые деньги, а на территории кампуса много старых денег.

— Его отец — инженер-программист, который рано подключился к искусственному интеллекту, а мать — специалист по данным, — сообщаю я. — Они разработали систему искусственного интеллекта для скрининга, которую около трех лет назад купили за миллиарды, и за одну ночь они превратились из людей, едва сводящих концы с концами, в Скруджей Макдаков. На бумаге они именно такие, как и должны быть.

— А что вне бумаги? Что ты узнал из своих глубоких исследований? — спрашивает Феликс.

— Не много. — Я кручусь в кресле, делая медленные движения ногой. — И это само по себе интересно.

— Что ты имеешь в виду? — Джейс пускает пузырь из жевательной резинки.

— В Интернете почти нет информации об этой семье. Ни о выкупе, ни о их работе до того, как они разбогатели, и тем более после.

— Это интересно, — говорит Джейс. — Ты думаешь о соглашение о неразглашении и корпоративной тайне, или кто-то удалил их цифровые следы?

— Скорее всего, удалил. Кто-то работал в два раза больше, чтобы убедиться, что любую информацию о семье было бы сложно или невозможно найти, если точно не знать, где искать.

— Так ты не нашел ничего, что связывало бы его или его семью с заговором против Феликса? — спрашивает Киллиан.

Я качаю головой.

— Я не понимаю, как восемнадцатилетний хакер вообще оказался вовлеченным в заговор с целью убийства по найму, — говорит Феликс. — Ты все еще думаешь, что его заставили этим заняться шантажом?

Я киваю.

— Я думаю, что он либо налажал, когда лез не в свое дело, и кто-то узнал, на что он способен, либо он узнал что-то, чего не должен был, и кто-то использовал это, чтобы заставить его участвовать. — Я пожимаю плечами и перестаю раскачиваться в кресле. — А может, я совсем не прав, и он просто идиот, который попытался поиграть с большими мальчиками и получил по заднице, когда связался не с теми людьми.

— А ты что думаешь? — спрашивает Феликс Джейса.

— Не хватает данных, чтобы сказать однозначно. — Джейс пускает еще один пузырь из жевательной резинки. — Но исходя из того, что я видел до сих пор, я думаю, что верно первое. Он хорош, безумно хорош, но в нем нет ничего злобного. Он уже много лет активен в хакерской среде, но я не нашел никаких доказательств, связывающих его с чем-то предосудительным. Скорее он Робин Гуд, а не шериф Ноттингема.

— Робин Гуд? — Феликс привстает и отодвигается назад, чтобы прислониться к Киллиану.

— Около года назад группа хакеров взломала некоммерческую организацию, которая отмывала миллиарды долларов, выделенных на исследования в области рака, и переправляла их в карманы членов совета директоров и их компаний. Взлом не только раскрыл их преступления, но и уничтожил их внутренние системы и перенаправил все их активы в сотни других благотворительных организаций, которые действительно жертвуют средства на исследования в области рака. И в акте мелочности, к которому я однажды стремлюсь, они обнародовали тысячи файлов, разоблачив целую сеть фальшивых благотворительных организаций, связанных с пятью материнскими компаниями. Никто не взял на себя ответственность за эту работу, потому что знал, что это сразу же приведет к их гибели, но он был частью этого. Доказательство находится в его системе.

— Боже, — Киллиан тихо присвистывает. — Это один из способов нажить себе врагов.

— Так он хороший парень? — спрашивает Феликс. — Разоблачать фальшивые благотворительные организации и отдавать деньги настоящим благотворительным организациям — это похоже на то, что сделал бы активист.

— Да, — соглашается Джейс. — Но даже хорошие парни могут быть опасны, если решат, что ты плохой парень. Там есть доказательства и других взломов, и все они похожи на работу белых хакеров, но нам нужно больше информации, чтобы понять, стоит ли с ним иметь дело.

— Думаешь, тебе будет сложно следить за ним? — спрашивает меня Киллиан.

Я качаю головой.

— Сомневаюсь. Он ходит на занятия и сидит в своей комнате. Вот и все. Я не нашел у него друзей в реальной жизни. Он не состоит ни в каких клубах или группах и у него нет соседа по комнате. Он скучный, как и все остальные, что делает его легкой мишенью.

— Он очень похож на меня, — размышляет Феликс. — Или на то, каким я был, пока вы, ребята, не поняли, какой я классный.

Он улыбается нам всем своей приторной улыбкой.

— Да, тебе понадобилось всего девять лет, чтобы понять, что все твои враждебные действия на протяжении многих лет были лишь мольбой о том, чтобы я поставил тебя на место и трахнул до потери сознания, — говорит Киллиан с ухмылкой.

Щеки Феликса краснеют, и он немного ерзает рядом с Киллианом.

Джейс бросает мне многозначительную улыбку.

Мы догадались об этом много лет назад, но никогда не удосуживались сказать Киллиану. Мы знали, что он будет слишком упрям, чтобы слушать, и решили, что лучше всего просто дать им самим во всем разобраться.

Возможно, они знали друг друга с детства и были сводными братьями последние пять лет, но большую часть этого времени они вели себя как придурки по отношению друг к другу и ссорились из-за глупостей, потому что это было проще, чем признать, что они нравятся друг другу, и что вся эта вражда на самом деле была просто химией.

Потребовалось несколько покушений на жизнь Феликса и несколько месяцев, которые мы провели, пытаясь раскрыть заговор с целью убийства, чтобы мы могли поймать его потенциальных убийц, чтобы они наконец увидели то, что всегда было между ними.

— Ты думаешь, он тот, о ком нам стоит беспокоиться? — спрашивает меня Киллиан, возвращая разговор к нашей проблеме с хакером. — Что тебе подсказывает интуиция?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Не думаю, что он злой человек, и мне кажется, что во многом он просто глупый ребенок, который слишком умен для своего же блага. — Я бросаю брату многозначительный взгляд.

Джейс улыбается.

— Звучит знакомо.

— Но в то же время, — продолжаю я, — Он непредсказуем. Я не буду знать наверняка, пока не понаблюдаю за ним и не увижу, что он скрывает.

— Так что, по-моему, план остается прежним. Джейс будет продолжать копать, а ты будешь следить за ним и посмотришь, что сможешь найти, — говорит Киллиан. — Когда мы узнаем больше, сможем решить, что делать дальше.

— Да, — говорит Джейс, а я киваю.

— Нам, наверное, пора ложиться спать, — небрежно говорит Феликс. — Уже поздно, а у меня утром рано занятия.

— Да, наверное, стоит, — говорит Киллиан, его тон гораздо менее непринужденный, чем у Феликса.

Я хихикаю.

— Занятия рано утром, да?

— Они просто хотят вернуться в свою комнату, чтобы потрахаться, — говорит мне Джейс.

— О да, — соглашаюсь я. — И они действительно думают, что обманывают нас, притворяясь, что у них утром занятия.

— Правда? — говорит Джейс. — Они как будто забывают, что мы знаем их расписание, а, насколько я помню, десять утра — это не совсем раннее утро.

— Наверное, если они всю ночь трахаются, — размышляю я. — Но это больше похоже на проблему с управлением временем, а не на проблему с тем, что занятия слишком ранние.

— Похоже, им нужен планировщик или что-то в этом роде, чтобы они могли расписать все свои сексуальные утехи, не забросив при этом другие обязанности. — Джейс улыбается мне. — Книга для секса, если хочешь.

— Нет, — упрекает нас Феликс. — Никаких книжек для секса, и я дам вам обоим по голени, если кто-то из вас даже подумает написать это в ежедневнике и отдать его мне.

— Мы просто пытаемся помочь. — Выражение лица Джейса — чистая невинность.

— Ладно. — Я драматично вздыхаю. — Никаких книг о сексе, — говорю я, когда Киллиан и Феликс встают с дивана. — Но не вините нас, когда поймете, что пренебрегли всеми своими реальными обязанностями, потому что не можете следить за временем, когда занимаетесь любовью.

— Что? — спрашивает Феликс со смехом.

— Занимаетесь горизонтальным танго, если хочешь, — говорит Джейс.

— Или танцуете без штанов, — добавляю я.

— Может, они больше любят поездки в Паундтаун? — размышляет Джейс.

— Я не могу представить их в роли тех, кто занимается сексом, — говорю я брату.

— Нет, я тоже, — серьезно отвечает Джейс.

— О боже, — бормочет Феликс, но его улыбка говорит нам, что ему нравится это подшучивание.

— Ха-ха-ха, — Киллиан притворяется, что смеется, и показывает нам средний палец. — Вы такие смешные.

— Мы знаем, — говорим мы в унисон.

— Хорошего вечера, — кричу я, когда они направляются к нашей двери.

— Не дайте клопам укусить, — говорит Джейс с непристойной улыбкой. — Среди прочего, — добавляет он и постукивает по шее.

Феликс прикрывает ладонью засосы и следы укусов, которые ему постоянно оставляет Киллиан.

Киллиан только улыбается и обнимает Феликса за плечо.

— Ничего не обещаю.

Щеки Феликса краснеют, но он улыбается, когда Киллиан выводит его из нашей комнаты.

— Я обязательно сделаю Феликсу книгу для секса, — говорит Джейс, когда мы остаемся одни. — Как думаешь, он действительно будет пинать нас по голеням?

— Вероятно.

— Почему у тебя такое лицо?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Мое лицо — это твое лицо.

— Тогда почему у меня такое лицо? — спрашивает он.

— Какое?

— Как будто кто-то засунул тебе в задницу огромную палку, но ты слишком напряжен, чтобы получать от этого удовольствие.

— Ничего такого.

Он выплевывает жвачку в воздух и ловит ее ртом.

— Лжец. — Он опускает взгляд, чтобы встретиться с моим. — Твое паучье чутье срабатывает.

Я киваю.

— Это из-за парня? Потому что мое сходит с ума с тех пор, как мы узнали, что он тот, кого мы искали.

Я снова киваю.

— В том, что происходит, есть что-то большее, чем просто его роль в том, что случилось с Феликсом.

— Да. — Он прижимает жвачку к клочку бумаги на столе. — Я тоже чувствую это. С этим парнем что-то не так.

— Я пойду прогуляюсь.

Я резко встаю.

— Ты имеешь в виду, что пойдешь проверить нашего друга-хакера и разведаешь обстановку в Бундокс? — говорит он с понимающей улыбкой.

Я не удосуживаюсь ответить, беру с кровати легкую черную куртку и надеваю ее. Джейс смотрит на меня с той же проклятой улыбкой на лице, пока я собираю свое снаряжение и набиваю карманы различными инструментами, которые могут пригодиться.

— Не жди меня, — говорю я ему.

— Я никогда не жду. — Он поворачивается к компьютеру и щелкает мышкой, чтобы включить его. — Не попадайся.

— Я никогда не попадаюсь.

Не говоря ни слова, я выскальзываю из нашей комнаты.

Бун-Хаус — это, безусловно, самое скучное здание на территории кампуса. Даже хозяйственные постройки выглядят более интересно.

Один из наиболее интересных аспектов Сильверкреста — это отсутствие единого дизайна или эстетики на территории кампуса. Здания и объекты инфраструктуры построены в разных архитектурных стилях, отражающих вкусы людей, которые пожертвовали деньги на их строительство. Некоторые из главных зданий кампуса напоминают старинные замки с каменными фасадами и башнями, а другие больше похожи на выставки современного искусства с множеством зеркал и интересными формами. Есть также прибрежные особняки, которые выглядят так, будто их вырвали из начала 1900-х годов и перенесли в центр кампуса, а некоторые похожи на крепости, в то время как другие выглядят более утилитарными.

Гамильтон-Хаус, общежитие, в котором я живу, имеет старинную готическую викторианскую атмосферу со всеми современными удобствами, но при этом выглядит как дача Брэма Стокера. Другие общежития не менее уникальны, и каждое из них имеет свой особый вид и атмосферу, соответствующие традициям людей, которые их основали.

Бун-Хаус — это невысокое кирпичное здание с маленьким внутренним двориком, практически лишенное индивидуальности, которое спрятано в заднем углу кампуса и окружено лесом с двух сторон.

Кроме того, в нем ограниченная охрана, и в отличие от большинства общежитий, планы здания не являются секретными и их можно найти в системе школы, если знать, где искать.

Благодаря моим исследованиям я знаю, что Майлз живет на третьем этаже рядом с задней лестницей. Комната напротив него занята, но соседняя пустует.

В отличие от Гамильтон-Хаус, все комнаты в Бун-Хаус одноместные, и на каждом этаже есть четыре общие ванные комнаты. Поскольку общежитие на самом деле представляет собой дуплекс с отдельными удобствами, входами и охраной для каждой стороны, оно также является единственным смешанным общежитием на территории кампуса. Женщины живут на одной стороне, а мужчины — на другой. Есть также множество пустующих комнат, поскольку каждый год в Сильверкрест приглашают лишь несколько студентов первого поколения, а у них невероятно высокий уровень отсева по сравнению со студентами второго поколения.

Вероятно, это связано с тем, что первое поколение легко могут исключить за незначительное нарушение, а наследников почти невозможно исключить, если только они не совершат что-то особенно отвратительное, что невозможно оправдать. Или не разозлят не тех людей.

Система несправедлива, но реальный мир тоже несправедлив, и особенно наш мир.

Когда я обхожу здание, чтобы осмотреть территорию, уже почти полночь. Большинство окон темные, а наружное освещение тоже выключено.

Безопасность здания оставляет желать лучшего: есть только журнал регистрации, в котором отслеживаются ID-карты всех входящих и выходящих, простая система камер видеонаблюдения и функция блокировки, которая может быть активирована в случае чрезвычайной ситуации на территории кампуса. В остальном здание совершенно незащищено.

Легко остаться незамеченным, поскольку рядом с общежитием находится лес, и как только я заканчиваю обход и убеждаюсь, что нет никаких сюрпризов и ничего важного не пропало из планов, которые Джейс достал для меня, я направляюсь в задний угол здания.

У Майлза занавески почти полностью задернуты, но прямоугольник света, пробивающийся между панелями, говорит мне, что он еще не спит.

Держась в тени, я быстро забираюсь на одно из больших деревьев напротив его окна и устраиваюсь на толстой ветке, прислонившись спиной к стволу.

Я не могу хорошо видеть комнату, потому что шторы закрывают большую часть окна, но прямо в поле моего зрения находится стол, роскошный компьютер, который может соперничать с компьютером моего брата, и сам герой дня, растянувшийся в удобном кресле и яростно печатающий на клавиатуре.

Я также вижу примерно половину его кровати, тумбочку и угол комода.

В комнате темно, за исключением нескольких гирлянд, светящихся мягким голубым светом. По обе стороны от его стола стоят световые столбы, на которых все цвета спектра поочередно появляются и исчезают, так что кажется, будто свет движется по столбам волнами.

Как и у моего брата, клавиатура Майлза имеет подсветку, но в то время, как Джейс предпочитает красный свет, у Майлза он радужный, а три огромных экрана перед ним позволяют легко видеть, что он делает.

На одном экране запущена игра, в которой его персонаж блуждает по фантастическому ландшафту. Игра мне знакома, но я не могу сразу вспомнить, что это за игра. Центральный экран мне очень знаком, благодаря тому что я живу с братом. Строки кода и команды мигают и сменяют друг друга на экране, пока Майлз работает над чем-то, хотя я нахожусь слишком далеко, чтобы что-то разглядеть. На последнем экране идет эпизод старого комедийного шоу с субтитрами. Если он похож на моего брата, то Майлз, вероятно, просто использует его как фоновый шум, пока работает.

Наблюдая за ним, я пытаюсь представить, как выглядит остальная часть его комнаты, основываясь на планах, которые я изучил. Помимо кровати, стола, тумбочки и комода, в комнате должны быть книжный шкаф, комод, гардеробная, а также диван и журнальный столик, которые не видны с этой стороны комнаты.

Возможно, он переставил мебель, но что-то подсказывает мне, что он не из тех, кто заботится о планировке комнаты, энергетическом поле или чем-то еще, что люди используют как повод, чтобы переставлять вещи без реальной цели или причины.

Я наблюдаю, как Майлз откидывается на спинку стула и достает телефон из кармана худи. Он несколько раз нажимает на экран и ногами поворачивает стул в медленном круге, и я могу видеть его лицо, когда он улыбается своему телефону.

Я запомнил его фотографию на удостоверении личности и просматривал его редкие посты в социальных сетях, но не помню, чтобы когда-либо видел его на территории кампуса. Это означает, что либо мы раньше не пересекались, либо он в жизни такой же скромный, как и на фотографиях.

Увидев его сейчас, я понимаю, что верно второе.

Майлз — идеальный «серый человек», который может скрываться на виду. Все в нем, от его мышиного каштанового цвета волос до детских черт лица и неприметной внешности, позволяет ему слиться с фоном. Из его досье я знаю, что он ростом 180 см и весит около 73 кг, что делает его еще одним среднестатистическим парнем с каштановыми волосами. Ничто в нем не выделяется из толпы, если он специально не привлекает к себе внимание.

Майлз смеется над чем-то на экране своего телефона, и я поражен тем, как молодо он выглядит. Отчасти это из-за его детского лица и ангельских черт, а его слишком большое худи с капюшоном и спортивные штаны определенно не помогают, но в этот момент он выглядит как невинный ребенок, хотя до его девятнадцатилетия осталось всего несколько месяцев.

Трудно поверить, что он помогал кому-то убить Феликса, но он это сделал, и это делает его опасным, независимо от его детского лица.

Игнорируя остальное снаряжение, которое я упаковал в свое худи, я достаю маленькую цифровую камеру с невероятно мощным объективом и делаю несколько снимков комнаты и Майлза, чтобы позже к ним вернуться. Когда я получаю то, что мне нужно, я убираю камеру и устраиваюсь на ветке.

Мне нужно выяснить его привычки и распорядок дня, в том числе время, когда он ложится спать, поэтому я не буду сдвигаться с места, пока это не произойдет. Хорошо, что я сова и не нуждаюсь в большом количестве сна, потому что что-то подсказывает мне, что Майлз тоже ночной человек, и нас обоих ждет долгая ночь.

Волосы на затылке встают дыбом, а по позвоночнику пробегают мурашки.

Я дрожу от этого уже знакомого ощущения и по привычке оглядываюсь по сторонам. Конечно, вокруг меня никого нет, а те немногие люди, которые находятся поблизости, игнорируют меня, как обычно.

Это продолжается уже неделю с тех пор, как я узнал, что мужчины, которые шантажировали меня, были убиты. Как будто мое воображение работает на полную мощность, и моя нервная система не может отличить прогулку по школе от погони голодных волков.

Что бы я ни делал, куда бы ни шел и сколько бы раз ни повторял себе, что я параноик, я не могу избавиться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает.

Прижимая книги к груди, я ускоряю шаг и спешу по тропинке к дому Бун.

Большинство людей в моем общежитии ненавидят жить в нем. Они ненавидят его изолированность, множество правил, которые мы должны соблюдать, а никто другой не соблюдает, и то, что ни один из наследников не хочет иметь ничего общего с нами, первым поколением.

Разница между мной и моими соседями по общежитию в том, что то, что они так ненавидят, является для меня причиной, по которой я смогу провести здесь следующие три с половиной года, не сойдя с ума. Мне нравится одиночество, и мне очень нравится изолированность.

В отличие от моих соседей по общежитию, мне плевать на наследников и на то, чтобы они меня приняли. Я не хочу иметь ничего общего с ними, их соперничеством и тем дерьмом, которое они устраивают на территории кампуса. И я особенно не хочу иметь ничего общего с четырьмя братствами, которые правят школой и используют кампус как свою личную площадку для игр, в то время как остальные из нас просто пытаются получить диплом и убраться отсюда целыми и невредимыми.

Кампус буквально разделен на четыре сегмента, в каждом из которых находится по одному братству. Неважно, что еще находится в этой зоне; братства полностью контролируют окружающую территорию и могут делать все, что им вздумается. Это одна из причин, по которой мы называем братства «Четырьмя углами» и почему я ненавижу находиться на территории кампуса — никогда не знаешь, когда можешь оказаться втянутым в дела братств.

Моим квадратом управляют «Короли». Я испытываю к ним особую ненависть по сравнению с тремя другими братствами, и не только потому, что я застрял на их территории.

Самое безумное в братствах — это то, что даже люди, которые учатся здесь, не знают, как они на самом деле называются. Имена, которые мы используем, такие как «Короли», — это прозвища, которые братства дали себе после своего основания. Их официальные названия настолько секретны, что только члены братств знают, как они называются.

Они также невероятно эксклюзивны, принимая только несколько студентов в год. И хотя их называют братствами, они не функционируют как братства, о которых я слышал.

По сути, это закрытые, не такие уж и секретные общества, основанные самыми элитными семьями первых студентов, поступивших в эту школу. Их цель — не только отделить своих детей от остальных студентов, которых они считают низшими, но и дать им площадку, где они могут делать все, что им вздумается, и практиковаться в том, как будет выглядеть их жизнь, когда они выйдут в реальный мир.

Это означает, что такие вещи, как убийства, похищения, пытки, грабежи и другие формы насилия, не только являются обычным явлением в школе, но и принимаются, если родители преступников или выпускники братства могут успешно это скрыть.

Никто другой не имеет таких привилегий, и мы просто живем в их мире и стараемся не ввязываться в их дела, чтобы не стать побочным ущербом.

По крайней мере, такова моя стратегия. Многие студенты готовы на все, чтобы быть принятыми в братства, и они относятся к их членам как к богам среди нас. Если член братства чего-то хочет, он это получает, и все с радостью бросаются ему на помощь, надеясь завоевать его благосклонность.

Королевские создатели, или Короли, как мы их теперь называем, были первым братством, которое было основано, и их члены происходят из старинных богатых семей. Это семьи, которые происходят из аристократии, и их безумное богатство насчитывает не одно поколение, а целые столетия. Большинство из них могут проследить свои корни до какой-то королевской семьи, и они цепляются за эти связи, как будто это делает их особенными в современном мире.

Мятежники — второе по влиятельности братство, которое люди боятся больше всего. Его члены — это список самых влиятельных бизнесменов прошлого века, и с каждым поколением они становятся все богаче и могущественнее. Они также являются братством, имеющим наибольшие связи с черным рынком и организованной преступностью, но поскольку они богаты и влиятельны и используют политиков как марионеток, они как тефлон, и ничто не может прилипнуть к ним ни в реальном мире, ни на территории кампуса.

В отличие от Королей, которые тратят деньги, чтобы получить то, что хотят, Мятежники не боятся запачкать руки, и всем известно, что разозлить Мятежника — лучший способ разрушить не только свою жизнь, но и жизни всех, кого ты знаешь.

Змеи и Хранители — последние два дома, и, хотя они оба одинаково влиятельны и создают немало проблем на территории кампуса, они не находятся на одном уровне с Королями и Мятежниками.

Я избегаю их и их территории, если только мне не нужно быть там по крайней необходимости, но в основном потому, что не хочу иметь с ними дело, а не потому, что боюсь или искренне беспокоюсь о своей безопасности, как в случае с Королями и Мятежниками. Пока вы не связываетесь напрямую с ними или их членами, Хранители и Змеи, как правило, оставляют посторонних в покое. Не потому, что они хотят защитить нас или из-за каких-то альтруистических побуждений, а потому, что они изоляционисты, которые не верят в смешение с теми, кого считают «другими» — а как представитель первого поколения, я здесь как раз такой «другой».

К счастью, пока что мне удавалось избегать большинства студенческих драм, и я намерен продолжать в том же духе до окончания учебы.

Это жуткое ощущение, что за мной наблюдают, не ослабевает, когда я спешу через двор Бун-Хауса и пропускаю свою идентификационную карту через датчик на главной двери. Только когда я оказываюсь внутри и дверь за мной закрывается, я наконец могу расслабиться.

Я никогда не был в других общежитиях на территории кампуса, но, судя по тому, что я слышал, они в миллион раз роскошнее и имеют гораздо лучшие удобства, чем у нас. Как и другие общежития, Бун-Хаус — это автономное жилое помещение, спроектированное так, что единственная причина, по которой нам приходится его покидать, — это посещение занятий. Здесь есть столовая, уборщицы, прачечная, общие комнаты, учебные помещения, два простых тренажерных зала и моя любимая комната во всем здании — библиотека.

Большинство удобств в общественных комнатах — это вещи, оставленные предыдущими студентами, в том числе и в библиотеке. Согласно преданию, чердачная комната изначально была офисом, где хранились студенческие дела и архивы. После перехода на цифровые технологии комната была захвачена тогдашними жильцами и преобразована в библиотеку, которую студенты сами наполнили книгами. Будущие поколения продолжали пополнять ее, и библиотека выросла с нескольких книжных полок до заполнения всей комнаты от пола до потолка книгами практически по всем существующим темам.

Самое лучшее в библиотеке то, что это одна из наименее используемых комнат во всем здании, и одно из немногих мест за пределами моей комнаты, где я могу уединиться.

Когда я прохожу через главный вестибюль по пути к задней лестнице, там сидит несколько студентов. Я не обращаю на них внимания, и они не смотрят в мою сторону.

Не знаю, может, это особенность Бун-Хауса, но люди здесь не слишком дружелюбны. Между студентами всегда происходят какие-то драмы, они пытаются установить свою иерархию, кто важнее, хотя мы все просто новички, чьи родители недавно разбогатели, и, честно говоря, печально, что так много людей здесь определяют себя по тому, чего достигли их родители или предки.

К счастью, лестница пуста, когда я мчусь на верхний этаж, и я могу проскользнуть в свою комнату, не сталкиваясь ни с кем.

Большинство комнат на третьем этаже пустуют, и единственные другие студенты, которые здесь находятся, все на последнем курсе. Моя первоначальная комната была на первом этаже рядом с главным входом, но я переселился в эту комнату, как только получил распределение. Я ни за что не собирался проводить свой первый год среди хаоса и толп, и благодаря моим компьютерным навыкам и склонности к уединению никто не задавал вопросов, как я получил комнату здесь, когда все остальные первокурсники находятся на первом этаже.

Оказавшись в комнате, я кладу книги на комод и подхожу к столу, чтобы посмотреть, не появилось ли что-нибудь из сканов и диагностики, которые я настроил перед уходом.

Последние несколько месяцев я провёл, прочесывая интернет и даркнет в поисках оригинального источника и любых копий видеофайла, который может разрушить мою семью. Но поскольку я не имею понятия, кто его создал и у кого находится оригинал, это похоже на поиск иголки в стоге сена. Все попытки до сих пор оказались безрезультатными, но я отказываюсь сдаваться и не перестану искать, пока не найду и не уничтожу его.

Еще одна чертовски раздражающая вещь за последнюю неделю — я так и не приблизился к тому, чтобы выяснить, кто взломал мою систему и почему. Я знаю, что кто бы это ни был, он использовал бэкдор, который я встроил в код для парней, которые шантажировали меня, но он чертовски хорошо заметает следы, и все зацепки, которые я нашел, чтобы выследить его, привели меня в тупик.

Нечасто мне встречается кто-то, кто может сравниться со мной по мастерству, и то, что меня обманул хакер, которого я сам пригласил в свою систему, бесит меня больше всего на свете за долгое время.

— Конечно же, — бормочу я, просматривая результаты сканирования. Как обычно, они ничего не обнаружили.

Вместо того, чтобы запускать новый раунд сканирования, я снимаю худи и бросаю его на кровать.

С самого утра я не могу успокоиться и начинаю нервничать. Единственное, что помогает мне в таких случаях, — это пробежка.

Я быстро переодеваюсь в беговую форму и уделяю несколько минут растяжке, пока еще нахожусь в комнате, чтобы не начинать бег на холодную ногу.

Как только я разогрелся, я беру бутылку с водой и засовываю ее в заднюю часть бегового пояса, а затем кладу ключи и удостоверение личности в сумку, которая находится на пояснице.

Когда я готов, спускаюсь вниз. Вместо главного входа выхожу через заднюю дверь, чтобы не встретиться с соседями по общежитию.

В школе есть несколько беговых дорожек и лабиринт тропинок, извивающихся по кампусу, которые отлично подходят для бега, но я предпочитаю использовать тропинку в лесу, которую я нашел, когда исследовал окрестности в первую неделю пребывания здесь.

Я не знаю, как давно эта тропа существует и кто ее проложил, но это единственное место на территории кампуса, где я чувствую себя комфортно во время бега. Я ненавижу беговые дорожки, потому что они всегда переполнены, независимо от времени суток, и мне не нравится бегать среди групп студентов, которые бродят по кампусу.

Я бегаю, чтобы сбежать, и я не могу этого делать, если постоянно беспокоюсь о том, что могу столкнуться с людьми или приспосабливаю свою скорость к тому, что делают другие. Я также отношусь к тем людям, которые иррационально злятся на медленных пешеходов и людей, которые занимают весь тротуар или дорожку, когда я просто гуляю, поэтому лучше избегать всех, когда я бегаю.

Остановившись на опушке леса, я снова на несколько секунд растягиваю квадрицепсы и подколенные сухожилия. Обычно я стараюсь бегать хотя бы понемногу пять дней в неделю, но из-за всех этих драматических событий с взломом и обнаружением, что я, наконец, могу избавиться от шантажа, с той ночи я успел выйти на пробежку всего несколько раз.

Я как раз заканчиваю растяжку, когда волосы на затылке снова встают дыбом, и я бессознательно оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого и ничего нет, но ощущение, что за мной наблюдают, только усиливается, когда я пересекаю линию деревьев и вхожу в лес на десять футов, чтобы выйти на тропу.

Это ощущение не проходит, когда я начинаю бежать, и становится только сильнее, когда я ухожу от своего здания по тропе. Я стараюсь игнорировать его и сосредоточиться на беге, но невозможно избавиться от этого назойливого ощущения, которое стало моим постоянным спутником, когда я постепенно ускоряю шаги, пока не бегу в своем обычном темпе.

Громкий стук моих шагов, хруст листьев и треск веток под ногами окружают меня, и я должен напоминать себе, что я все еще нахожусь на территории кампуса и менее чем в шести метрах справа от меня ходит куча людей.

Я держу эту мысль в голове, заставляя себя сосредоточиться на беге и на том, куда ставлю ноги. Неровная поверхность с небольшими холмами и впадинами делает бег более сложным, а беспорядочные препятствия, через которые я должен либо перепрыгивать, либо пролезать, добавляют еще одну сложность.

Мне совсем не нужно разбивать голову о низко висящую ветку или спотыкаться о поваленное дерево, потому что я слишком занят паникой из-за воображаемого преследователя, чтобы обращать внимание на то, куда бегу.

Обычно мне нужно всего несколько минут, чтобы войти в ритм, но я все еще отвлечен, когда дохожу до отметки в четыре мили и быстро разворачиваюсь, чтобы вернуться в общежитие.

Я уже почти на полпути, когда боковым зрением замечаю, как кто-то прячется за большим деревом слева от меня.

Я настолько шокирован, что чуть не спотыкаюсь о выступающий корень на земле. Это был человек?

Что за черт?

Кто-то действительно наблюдает за мной, и я не сошел с ума?

Я не скрываю своих действий, когда осматриваю лес слева от себя, ища какие-либо признаки того, что там кто-то есть, а не просто мой сбитый с толку мозг играет со мной в игры. Я ничего не вижу, но это не значит, что там никого нет.

Страх и ужас овладевают мной, и я ускоряюсь, бегу гораздо быстрее, чем это безопасно, пытаясь как можно дальше уйти от того, что я, черт возьми, увидел.

Мои легкие горят, а ноги напряжены, когда я практически бегу к своему дому, но под страхом скрывается что-то еще, что заставляет мое сердце биться быстрее по причинам, не имеющим ничего общего с физической нагрузкой.

Это почти похоже на возбуждение, но это невозможно. Это просто адреналин. Я никак не могу быть возбужден тем, что кто-то может наблюдать за мной из тени, пока я бегу. Безумие даже думать, что идея того, что за мной следят, а может даже преследуют, когда я один и беззащитен, может быть чем-то иным, кроме как ужасающей.

Я просто воображаю себе вещи. Вот и все. Я просто напуган всем, что происходит, и мой разум играет со мной в игры.

Никто за мной не наблюдает. Мне просто нужно побороть этот внезапный синдром главного героя или что-то еще, что заставляет меня думать, что я настолько важен, что кто-то может меня заметить, не говоря уже о том, чтобы наблюдать.

Я задыхаюсь и выгляжу измученным, когда наконец выбегаю из леса возле задней двери дома Бун.

Не успеваю я остановиться, как резко поворачиваюсь и оглядываю лес позади себя. Там ничего нет — и нет никаких следов того, что что-то когда-либо было.

Я наблюдаю, как Майлз бегает глазами по сторонам, его лицо покраснело от напряжения и, вероятно, страха, пока он сканирует лес в поисках каких-либо признаков моего присутствия. Примерно через тридцать секунд поисков он поспешно вытаскивает свое удостоверение из сумки для бега, прикладывает его к датчику рядом с задней дверью и исчезает внутри здания.

Когда дверь за ним закрывается, я пробираюсь через лес к дереву напротив его окна и забираюсь на ветку, которая за последнюю неделю стала для меня вторым домом из-за того, сколько времени я на ней провел.

Я понятия не имею, почему я позволил ему увидеть меня на тропе и почему наблюдать, как он убегает от меня, словно у него задница в огне, было так чертовски захватывающе.

Я даже не помню, как решил выйти из своего укрытия; я просто сделал это, что чертовски странно. Я не импульсивный человек, уже не импульсивный, и я не спонтанный тип, но я не могу отрицать, насколько мне понравилось поиздеваться над ним только что.

Что, опять же, чертовски странно. Я никогда не раскрывал себя объекту слежки, но, с другой стороны, у меня никогда не было такого объекта, как он.

Большинство людей, за которыми я следил, в конечном итоге осознавали, что за ними наблюдают, но некоторые оставались совершенно невосприимчивыми на протяжении всего времени. Майлз — единственный, кто с самого первого дня сразу заметил мое присутствие и почувствовал, что что-то происходит.

Я вижу это каждый раз, когда он напрягает плечи или по его спине пробегает легкая дрожь. Это видно по тому, как он украдкой оглядывает окрестности, пытаясь меня обнаружить, и есть что-то невероятно удовлетворительное в тех моментах, когда он смотрит прямо туда, где я прячусь, но не может меня увидеть.

Он знает, что я здесь. Он чувствует, что я наблюдаю за ним, но не делает ничего, чтобы помешать мне.

Он нисколько не изменил свой распорядок дня, не пытается красться или прятаться, а его шторы широко распахнуты, что дает мне прекрасный вид на него с моего места.

Это выделяет его и делает интересным.

Прежде чем я успеваю слишком углубиться в эти мысли, дверь его комнаты открывается, и он вбегает внутрь.

Он даже не смотрит в окно, когда снимает пояс для бега и бросает его на кровать, а затем снимает беговую одежду и бросает ее на пол.

Что-то странное щекочет мою грудь, когда он проходит по комнате голым и исчезает из виду, а через мгновение появляется снова с полотенцем, обернутым вокруг талии, и душевым набором в руке.

Я знаю, что он просто собирается принять душ после пробежки, но не могу избавиться от ощущения, что он дразнит меня. Как будто он хочет, чтобы я увидел его уязвимым и обнаженным.

Как будто он показывает мне то, что могло бы быть моим.

Я несколько раз моргаю, обдумывая эту мысль. Майлз — всего лишь цель, и ничего больше. Я здесь только для того, чтобы выяснить, представляет ли он угрозу для нас и причастен ли он к планированию покушения на Феликса.

Вот и все. Неважно, интересен он или нет, и неважно, что эта работа мне нравится больше всех остальных. Это просто работа, а он — просто цель.

Майлз останавливается у своей двери, чтобы надеть тапочки, а затем выскальзывает из комнаты.

Как только он уходит, я спускаюсь с дерева и углубляюсь в лес, направляясь к скале, которую мы с Джейсом обнаружили в первый год обучения.

Мне нужно отвлечься на время, и единственный способ сделать это — лазить по скалам.

В школе есть скалодром, но даже самый сложный его участок не представляет для нас с Джейсом никакой сложности, тем более что персонал скалодрома не подпускает никого к стенам без полного снаряжения и страховщика. Нам не нравится такой вид скалолазания, поэтому мы нашли свое собственное место.

Нет смысла заниматься скалолазанием, если в этом нет вызова или опасности, как и во всем остальном, чем мы занимаемся.

— Почему у тебя такое лицо? — спрашивает мой брат, когда я закрываю за собой дверь нашей комнаты.

— Ничего особенного, — отвечаю я, не обращая внимания на то, что он все еще сидит ко мне спиной и не может видеть мое лицо.

Джейс невероятно интуитивен, и не только когда дело касается меня или нашего шестого чувства друг о друге. Его инстинкты в отношении людей почти всегда безошибочны, и он знает меня лучше, чем я сам, в большинстве случаев.

Он нажимает несколько клавиш на клавиатуре, затем поворачивается на стуле, чтобы оказаться лицом ко мне.

— Лжец. Ты ходил в горы.

Я снимаю худи и бросаю его на кровать.

В отличие от простой и скромной комнаты Майлза, общежития в Гамильтон-Хаус — это воплощение роскоши и излишеств. Все здание было спроектировано так, чтобы выглядеть как старинный готический особняк викторианской эпохи, но со всеми современными удобствами, которые могут пожелать или в которых могут нуждаться избалованные богатые дети.

Еще есть Rebel House, особняк, где живут руководители братства и высокопоставленные старшие члены. Он еще более роскошен и безумен, чем наши апартаменты, а это о многом говорит, учитывая, что мы спим на гигантских кроватях с балдахинами и люстрами над ними, а у нас есть сложные резные сводчатые потолки и массивные арочные витражи.

Справедливости ради, только у тех, кто живет на верхнем этаже, есть сводчатые потолки и роскошные витражи, но остальная часть нашей комнаты идентична всем остальным в здании.

Привилегии имеют свои преимущества, но в конце концов, это просто место, где я храню свои вещи и сплю. Я лоялен к братству из-за моей семейной истории с ним. Я был бы идиотом, если бы не воспользовался возможностями, которые дает нам членство, но я не фанатик, как многие парни.

— Просто нужно было проветрить голову. — я сажусь на край кровати и опираюсь предплечьями о бедра.

— Помогло?

— Не так сильно, как я надеялся.

— Давай же. — он делает жест рукой, призывающий продолжать. — Расскажи своему старшему брату, что творится в твоей большой голове.

— Мы на самом деле не знаем наверняка, что ты старший, — замечаю я.

Одна из постоянных шуток в нашей семье заключается в том, что наши родители нажали «копировать-вставить», когда зачали нас, потому что мы абсолютно идентичны, вплоть до нескольких родимых пятен. Единственные люди, которых мы никогда не могли обмануть, когда менялись личностями, чтобы подшутить над ними, — это наши кузены Киллиан и Ксав. Даже наши родители не могут нас различить, когда мы этого не хотим.

Когда нам было десять лет, мы спросили маму, не путала ли она нас в младенчестве, потому что, будучи самой идентичным близнецом, мы предполагали, что у нее есть какая-то мамина/близнецовая сила и она интуитивно знает, кто из нас, кто. Она призналась, что они путали нас так много раз, что вполне возможно, что мы всю жизнь жили жизнью друг друга.

Благодаря ее откровению, я могу поднимать эту тему каждый раз, когда Джейс говорит, что он старший.

Он улыбается.

— Нет, но Джейс старший, и раз я стал Джейсом, то я старше, пока не будет доказано обратное. А теперь расскажи мне, что происходит, и, может быть, мы сможем развеять твою хмурость.

Я поднимаю руку, указывая средним пальцем на пол.

— Переверни это.

— Ты тянешь время. — Джейс бросает на меня многозначительный взгляд. — Ты тянешь время, только когда твоя голова занята.

Я откидываюсь на руки и пожимаю плечами.

— Это из-за ребенка? — спрашивает он.

Я киваю.

— Он знает, что я за ним слежу.

— Или он хорош, или ты теряешь бдительность. — Джейс вытаскивает один из своих старых ножей-бабочек из кармана худи и крутит его между пальцами.

— Я не теряю бдительность.

Он откидывается на спинку стула и перестает крутить нож.

— Правда? Что ж, я заинтригован. Похоже, наш друг-хакер полон сюрпризов.

— Это правда, — соглашаюсь я. — Ты успел еще порыться в его системе?

Джейс кивает.

— Да, но это занимает чертовски много времени, потому что там как в крепости. Я должен быть осторожен, чтобы он не поймал меня на шпионаже в реальном времени. Честно говоря, я не уверен, что смогу победить его в поединке один на один.

— Он настолько хорош?

— Никому не говори, что я это сказал, но он лучше меня. — Джейс выглядит серьезным. — Я бы поставил его на один уровень с Картером.

— Правда? — Я не могу скрыть своего удивления.

Картер является главой отдела кибербезопасности «Мятежников» и также управляет нашими системами безопасности. Он единственный человек на территории кампуса, который знает обо всех уровнях безопасности, которые мы используем, и единственный, кто имеет к ним доступ. Он также имеет прибыльную побочную работу, выполняя хакерские задания для бывших членов и тестируя их кибербезопасность, благодаря своим невероятным навыкам.

Если этот парень настолько хорош, то Джейсу предстоит нелегкая работа.

— Да, — кивает он. — Я делаю все, что могу, но это как пытаться плыть против течения через патоку, потому что вся его система — это организованный хаос.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Это беспорядок или это сделано специально?

— И то, и другое. — Он постукивает пальцами по подлокотнику кресла. — Ничто в этом не имеет логического смысла, но есть достаточно закономерностей, чтобы я понял, что хаос не случайный. Он создал столько петель, поворотов, тупиков и ложных путей, что это похоже на попытку решить кубик Рубика, проходя лабиринт с завязанными глазами, и при этом еще нужно решить три загадки и вытащить меч из камня, прежде чем можно будет сбежать.

— Это нормально? — спрашиваю я.

— Ты спрашиваешь меня о нормальности? — Джейс улыбается. — Извини, не знаю такой.

— Я имею в виду, это типично для хакеров? — поправляюсь я с ухмылкой. Никто никогда не обвинял Джейса или меня в том, что мы нормальные.

— В некоторой степени, да. Мы все прячем свои секреты на случай, если кто-то проникнет в наши системы, но уровни шифрования и безумное количество ловушек, которые он вплел в каждый аспект своей системы, превосходят все, что я когда-либо видел. Это даже сложнее и эффективнее, чем моя система, а это о многом говорит.

— Как ты думаешь, это наступательный или оборонительный ход?

— И то, и другое. — он берет пачку жевательной резинки со стола и кладет кусочек в рот. — Это защита, потому что он явно ожидает, что люди будут пытаться взломать систему, чтобы порыться в ней, но это также и нападение, потому что есть куча ловушек, чтобы поймать ожидаемых шпионов и разрушить не только их день, но и всю их систему. Брат креативен и чертовски хорош в том, что делает, и это может быть смертельной комбинацией для нас, простых смертных. Единственная причина, по которой он не смог отследить меня, — это то, что Картер создал для меня специальную систему маскировки, адаптированную под его сигнатуры. Без нее он бы уже десять раз меня поймал.

Я размышляю над этим несколько секунд.

— Но это же тот же самый парень, который буквально подарил тебе способ взломать его.

Джейс кивает и пускает пузырь.

— Ага. Он практически расстелил красную ковровую дорожку, когда встроил этот бэкдор в свой код.

— Как это вообще возможно? — спрашиваю я. — Ты все еще думаешь, что это была насмешка?

— Да и нет. — он громко щелкает жевательной резинкой. — Я не могу залезть ему в голову, так что, возможно, я не прав, но я думаю, что он не считал меня достаточно хорошим, чтобы действительно использовать это. А теперь, когда я это сделал, я начинаю думать, что твоя теория о том, что он хотел, чтобы его поймали, которая появилась несколько недель назад, является более вероятным ответом.

— Правда? — Я выпрямляюсь. — Почему? Что изменилось?

— Вчера вечером он получил письмо от Джейкоба Фишера. Или, по крайней мере, от кого-то, кто использует его почтовый ящик, поскольку Джейкоб мертв и все такое.

— И что в нем было? — спрашиваю я, когда он пускает очередной пузырь из жевательной резинки.

— Что его долг еще не полностью погашен и ему следует ожидать, что с ним снова свяжутся.

— Правда? — спрашиваю я без выражения. — Ты не считал это достаточно важным, чтобы сказать мне сразу?

— О, я думал. — Он улыбается. — Я просто хотел добавить немного изюминки в твою жизнь и сначала немного подготовить тебя.

Теперь моя очередь дать ему знак «продолжай».

— Есть еще что-нибудь, что ты хочешь мне сказать, теперь, когда я весь в предвкушении?

Джейс хихикает.

— Похоже, тебе нужно сходить к школьному врачу, брат.

— Хочешь попрактиковаться в ловле ножей? — спрашиваю я. — Потому что я через пять секунд брошу тебе один в лицо.

— Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением. — он улыбается мне своей приторной улыбкой.

— Электронное письмо, — напоминаю я ему.

— Точно! Я смог отследить IP-адрес, что было на самом деле смешно просто, и он принадлежал Кинг-Хаус.

— Неудивительно, учитывая, что он там работал, — отмечаю я.

— Нет, просто удивительно, потому что он должен быть мертв, а мертвые парни не пишут электронных писем. — Он пускает пузырь из жевательной резинки. — Как ты думаешь, что они имеют в виду под его долгом? Я нашел кучу доказательств того, что парня шантажировали, чтобы он помог с убийством Феликса, но нет никаких доказательств того, что у них на него есть.

— Не знаю. Я не смог ничего найти, даже после тщательного исследования. — Я откидываюсь на руки и вытягиваю ноги. — Я даже не могу найти связь между ним и Кингами, кроме того, что Бун Хаус находится на их территории.

— Да. — Джейс постукивает пальцами по подлокотнику кресла. — Я тоже ничего не нашел в этом плане. Я проверил журналы прохода по школьным картам и посмотрел историю его карт, и он никогда не был ни в одном из домов Кингов, ни в каких-либо зданиях, связанных с ними.

— Я его не понимаю, — говорю я брату. — В нем нет ничего логичного. Он гениальный хакер, но буквально подарил тебе способ взломать его. Он обладает невероятной ситуационной осведомленностью и знает, что я слежу за ним, но не потрудился изменить свои маршруты или даже закрыть шторы. Он чертовски богат, но читает книги о Марксе и социализме и использовал свои навыки, чтобы разоблачить фальшивую благотворительную организацию. — я качаю головой. — Он ходячее противоречие.

— Это точно, — соглашается Джейс. — И это действительно заставит тебя поломать голову, но работа с благотворительной организацией — не единственное, что он сделал.

— Ты нашел еще что-то?

Он кивает.

— Пришлось немного покопаться, но похоже, что наш парень отказался от своего старого хакерского псевдонима как раз перед тем, как начать работать здесь, в Сильверкрест. Работа с благотворительной организацией — самая громкая из тех, что я нашел, и пока что похоже, что это единственный случай, когда он объединился с другими, чтобы выполнить задание, но есть доказательства взломов, которые датируются почти пятью годами назад.

— Пять лет, значит, ему было тринадцать, когда он начал?

— Да. Первые несколько лет он в основном занимался случайными вещами, такими как взлом систем оповещения и воспроизведение через них жуткой музыки или изменение сообщений на электронных табличках на автомагистралях и на обочинах дорог, заменяя их глупыми лозунгами или средними пальцами.

— Звучит знакомо.

Джейс улыбается.

— Мы все должны как-то набивать себе руку. Публичные проделки — это своего рода обряд посвящения для нас, хакеров. Интересно то, что, насколько я могу судить, наш парень сразу перешел к хакерству в белых шапках, после того как закончил играть и издеваться над людьми.

Он громко щелкает жевательной резинкой.

— Например, какие белые хакерства?

— Например, он списал долги за школьные обеды десяткам, если не сотням тысяч детей по всей стране. Он также раскрыл личные данные десятков сексуальных преступников, которые считались склонными к рецидивам, но все равно были освобождены. И он раскрыл личные данные кучи копов, которые были уволены из других участков за такие вещи, как нападения, сексуальные преступления, неправомерные убийства, всевозможные гадости, и наняты в новые.

— И ты не нашел никаких доказательств того, что он использовал свои способности, чтобы навредить кому-то, кто этого не заслуживал?

Джейс качает головой.

— Этот парень — ходячее противоречие, — повторяю я. — Ничто в нем не имеет смысла.

— Хорошо, что ты любишь головоломки, — размышляет Джейс и снова вытаскивает нож из кармана. — Так что ты собираешься делать? — он открывает нож, а затем несколько раз быстро закрывает его, и металл блестит в его руках.

— Буду наблюдать за ним, пока не пойму, что с ним не так. — Я с досадой выдыхаю воздух. — Но я думаю, что пора усилить наблюдение. Нам нужно выяснить, что происходит, прежде чем решать, что с ним делать. А у нас действительно нет времени на раздумья, ведь скоро каникулы.

Он улыбается и открывает ящик стола.

— Я подумал, что ты можешь пойти в этом направлении, поэтому взял на себя смелость достать для тебя это. — Он достает маленькую коробочку, похожую на шкатулку для драгоценностей, и поднимает ее.

— Спасибо, — говорю я сухо. — Не стоило.

Он бросает мне коробку.

— Открой ее, прежде чем отвечать мне дерзостью, придурок.

Я ловлю ее одной рукой и открываю крышку.

— О, — говорю я, увидев крошечную камеру, уложенную на мягкой подкладке. Я узнаю модель, это одна из лучших на рынке.

— Я так и думал, — он ухмыляется.

— Спасибо. — Я закрываю коробку и кладу ее на кровать рядом с собой. — Мне интересно, где ты это взял?

Он улыбается.

— Зависит от того, хочешь ли ты правдоподобное отрицание?

Я фыркаю от смеха.

— А разве нет

— Я, возможно, перехватил пару посылок, которые должны были быть доставлены в Кинг-Хаус.

— Вмешательство в почтовые отправления — это уголовное преступление, — говорю я с насмешливой улыбкой.

— Как и половина того, что я натворил сегодня до обеда, — он пожимает плечами. — Уголовные преступления — это как покемоны, и я должен поймать их всех.

Я смеюсь.

— Ты уже почти собрал полный набор.

— Как будто ты не собираешь, — он фыркает от смеха. — Но если и есть вина, то она лежит на Кингах. Мне не пришлось бы нарушать закон, если бы они не заказывали технику, которой нельзя доверять. Не моя вина, что я должен за ними присматривать.

— Похоже, они сами хотят, чтобы ты поиздевался над ними и их почтой.

— Правда? — Он сует закрытый нож в карман своей толстовки. — Они просто не могут себя сдержать.

— Ты ужинал? — спрашиваю я.

Он качает головой, ничуть не смутившись моей резкой сменой темы.

— Хочешь, я напишу Киллеру и Феликсу, чтобы узнать, ели ли они, пока ты принимаешь душ?

Я киваю и встаю.

— И брат? — говорит он, когда я беру коробку с камерой.

— Да?

— Ты слишком эмоционально вовлечен, — говорит он, и в его голосе больше нет ни следа шутки или поддразнивания. — Либо сдержи себя, либо будь готов ко всему, что с этим связано.

— Я в порядке, — настаиваю я. — Это просто работа.

Он бросает на меня сомнительный взгляд и берет свой телефон.

— Как скажешь, брат.

Я сдерживаю ответную реплику и кладу коробку с камерой в тумбочку на ночь. Он не прав, но спорить с ним бессмысленно.

Мне просто нужно закончить работу и решить, что, черт возьми, мы будем делать с Майлзом, и на этом все закончится.

Я бегу по задней лестнице дома Бун, когда звонит мой телефон, и его громкий и пронзительный звук эхом разносится по бетонным стенам лестничной клетки.

Лишь немногие люди звонят мне вместо того, чтобы отправить SMS, и я не в настроении разговаривать ни с кем из них. Вместо того, чтобы проигнорировать звонок и перевести телефон в бесшумный режим, как я хочу, я вытаскиваю его из кармана и проверяю номер звонящего.

Это моя мама, и последние остатки моего хорошего настроения исчезают, когда звонок заканчивается. Не отрывая глаз от экрана, я спешу по последним ступенькам, пока на экране появляются одно за другим несколько сообщений.

Мама: Где ты?

Мама: У тебя сейчас нет занятий

Мама: И еще не время ужинать

Вместо того, чтобы отвечать на сообщения, я быстро открываю дверь и звоню ей, как только попадаю в комнату и сажусь на кровать.

— Майлз? — спрашивает она, отвечая после полутора гудков.

— Привет, мам, — говорю я, стараясь говорить ровным и непринужденным тоном.

— Все в порядке?

— Да, все в порядке. Я был в наушниках и не слышал, как звонил телефон.

— О, ладно. Но постарайся быть более внимательным в будущем. — говорит она, и облегчение в ее голосе затмевается явным недовольством. — И не проводи все время за компьютером. Живи полной жизнью, заводи друзей. Наслаждайся колледжем, как нормальный человек.

— Я учился, — говорю я, и ложь срывается с языка так легко. — Много занимался, ведь на следующей неделе начинаются экзамены.

— Хорошо, хорошо, — отвлеченно отвечает она.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Я близок со своими родителями и люблю их, но мы не любим разговаривать. Мы не звоним друг другу просто поболтать или поговорить о пустяках, поэтому, если она звонит, то на то есть причина.

— Мне нужно поговорить с тобой о твоих школьных каникулах.

— А что с ними? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу.

— В планах произошли изменения.

— Да? — говорю я безэмоциональным голосом.

— Да, — продолжает она. По крайней мере, теперь она звучит несколько бодрее и как будто внимательно слушает меня. — Манчини пригласили твоего отца и меня провести Новый год на их вилле. Ты помнишь Манчини, да? У них есть дочь Лили и сын, который немного младше Кэма.

— Да, конечно, — сухо отвечаю я. Я понятия не имею, кто такие Манчини, и мне совершенно все равно, что у них есть дети, ровесники моего брата и сестры. Но лучше просто сказать, что я помню, чем выслушивать двадцатиминутную тираду мамы о том, кто они такие и почему мы должны поклоняться им. — Но какое это имеет отношение ко мне и моим школьным каникулам?

— Дело в том, что мы не будем дома на Новый год и в последнюю неделю твоих каникул. Мы уже договорились со школой твоего брата и сестры, чтобы они могли вернуться раньше, и только что получили известие от администрации твоей школы, что ты тоже можешь вернуться в Сильверкрест в то же время.

— Почему я должен возвращаться в школу раньше, потому что вы едете в Италию? Я взрослый человек. Я могу остаться дома один на каникулах.

— Да, конечно, ты взрослый, — быстро отвечает она. — Но помнишь, как мы говорили о ремонте части первого этажа?

— Да, — медленно говорю я.

— Мы все подготовили, чтобы ремонт прошел, пока нас не будет, поэтому оставаться дома не вариант.

— Мне все равно, что там будут рабочие, — говорю я ей. — Особенно если они будут работать только на первом этаже. Они не будут мне мешать, а я просто не буду им мешать.

— Это небезопасно, — твердо говорит она. — Вокруг будет слишком много людей, слишком много возможностей для того, чтобы что-то произошло. Я хочу, чтобы ты, твой брат и сестра были в безопасности в школе, пока мы будем за границей.

— Но…

— Прости, — говорит она, смягчая тон. — Но после того, что произошло, мы не можем не быть слишком осторожными. Ты понимаешь, да?

Я понимаю ее, и знаю, что она делает это не для того, чтобы быть стервой или испортить мне жизнь или что-то в этом роде, но это не значит, что я согласен с ней или с ее чрезмерной опекой.

Но спорить с мамой бессмысленно. Она самый упрямый человек, которого я знаю, и когда она что-то решила, то только божественное вмешательство может заставить ее изменить свое мнение.

— Да, — говорю я, с трудом контролируя свой тон. — Я понимаю.

— Я знала, что ты поймешь, — говорит она весело. — Ты всегда был самым спокойным из детей. Клянусь, я бы никогда не завела троих, если бы мне приходилось беспокоиться о тебе так же, как о твоем брате и сестре, — добавляет она с усмешкой.

Я вынужденно смеюсь. Она говорит мне подобные вещи уже много лет, но до сих пор не понимает, что это не комплимент, как ей кажется.

Быть тихим ребенком означает, что я не попадал в неприятности, как мои более своенравные и хаотичные брат и сестра. Но это также означает, что большую часть своей жизни я был игнорирован, потому что я был хорошо воспитанным ребенком, о котором им никогда не приходилось беспокоиться.

Пока им не пришлось беспокоиться, а теперь они только этим и занимаются.

— Мне пора, — говорит она, снова звуча рассеянно. — Поговорим позже.

— Хорошо. Пока, мам.

— Пока, дорогой.

Связь обрывается, и я бросаю телефон обратно на стол.

Просто чертовски идеально. Последнее, чего я хочу, — это вернуться в школу на неделю раньше, но у меня нет выбора. Я может и взрослый, но из-за чрезмерной опеки родителей и жесткого контроля, который Сильверкрест осуществляет над своими учениками, у меня нет ни власти, ни самостоятельности, и так будет до тех пор, пока я не закончу школу и наконец не стану самостоятельным.

Волосы на затылке снова встают дыбом, и меня охватывает уже знакомое ощущение, что за мной наблюдают.

С момента моей пробежки на прошлой неделе я не видел никого и ничего подозрительного, и до сих пор не знаю, действительно ли я видел то, что мне показалось. Возможно, это было плодом моего воображения или просто оптической иллюзией, которую мой мозг интерпретировал как человека.

Даже если в лесу кто-то и был, возможно, он просто гулял, курил травку или делал что-то, не имеющее ко мне никакого отношения. Если он гулял или просто находился в лесу, я, вероятно, напугал его, и поэтому он спрятался. Если он занимался чем-то не совсем законным, то, очевидно, он бы спрятался от меня.

Я почти убедил себя, что все это было в моей голове, но потом вчера вечером я получил это письмо, и моя паранойя перешла в гиперрежим.

Джейкоб Фишер мертв. Полицейский отчет был настоящим, как и отчет о вскрытии, который я нашел. Я также точно знаю, что человек, на которого он работал, мертв, поскольку он был известной личностью и об этом говорили во всех новостях, но это проклятое письмо доказало, что кошмар еще не закончился.

Еще одна волна беспокойства пробегает по моей спине, и я инстинктивно оглядываюсь. Конечно, в моей комнате никого нет, но ощущение, что за мной наблюдают, становится все сильнее. Медленно я встаю и подхожу к окну. Я нахожусь на третьем этаже, и из моего окна открывается вид на лес. Вокруг меня буквально ничего нет, кроме деревьев, камней и грязи, но я все равно не могу избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной.

Я мог бы закрыть шторы, но по какой-то причине не хочу этого делать. Закрыв их, я чувствую, что поддамся страху, но есть и часть меня, которая не хочет давать тому, кто там может быть, удовлетворение от того, что я закрыл шторы, если он действительно наблюдает за мной. Это глупо и безрассудно, но моя реакция на эту ситуацию — одна из немногих вещей в моей жизни, над которыми я еще имею контроль.

Не поддаваться страху и не жить как отшельник в темноте — это единственная форма сопротивления, которая у меня есть сейчас, поэтому я так и поступаю. Возможно, позже я пожалею о своем выборе, но, может быть, и нет.

Воспоминание о той темной фигуре в лесу приходит из ниоткуда, как и небольшой прилив возбуждения, который я испытывал не только в тот момент, но и каждый раз, когда я об этом думаю.

Страх и паника были реальны, как и сильное чувство ужаса, но под ним было что-то, что я не уверен, что хочу даже признать, не говоря уже о том, чтобы разобраться в этом.

Бег от этой фигуры, была ли она реальной или мнимой угрозой, был захватывающим в такой степени, о которой я даже не подозревал, а выброс адреналина и дофамина дал мне такой прилив энергии, которого я никогда раньше не испытывал, и я понятия не имею, почему.

Я не из тех, кто любит испытывать страх. Я не люблю фильмы ужасов, ненавижу, когда меня пугают, а розыгрыши — проклятие моей жизни, особенно после того, как я вырос с братом и сестрой, которые любили объединяться, чтобы издеваться надо мной, потому что знали, как я это ненавижу. Но по какой-то причине мысль о том, что я буквально бежал, спасая свою жизнь, и убегал от кого-то, кто мог бы мне навредить, была не просто захватывающей. Она была воодушевляющей.

Покачав головой, я отворачиваюсь от окна и иду к компьютеру. У меня сейчас достаточно дел, чтобы беспокоиться о странной реакции на страх, и это не входит в список моих приоритетов.

Я все еще имею дело с хакером, который вторгся в мою систему, все еще пытаюсь найти тот самый видеофайл, а теперь мне еще и нужно беспокоиться о том, что из ниоткуда появятся новые шантажисты, в дополнение к стрессу, связанному с попытками просто выжить в этой школе и уйти отсюда незамеченным и невредимым.

Единственное изменение, которое я сделал на случай, если кто-то действительно наблюдает за мной через окно, — это то, что я переставил стол так, чтобы экраны моего компьютера не были видны из окна. Им не нужно видеть, над чем я работаю, но, если они хотят наблюдать, как я хожу, отдыхаю и даже сплю, это их проблема.

Сев за компьютер, я запускаю еще один поиск видеофайла, который может разрушить мою жизнь, а затем направляюсь к комоду. У меня есть несколько часов до окончания программы, и я весь день чувствую себя беспокойным. Лучший способ исправить это — пойти побегать.

Игнорируя постоянное ощущение, что за мной наблюдают, я снимаю одежду и надеваю беговую форму. Я нахожусь на полном виду у окна, и это доставляет мне небольшое удовольствие.

Я не знаю, почему не поддаваться страху доставляет мне такое удовольствие, но мне кажется, что каждый раз, когда я решаю придерживаться своих привычек или передвигаться по комнате с открытыми шторами, я показываю тому, кто там может быть, средний палец, они могут наблюдать за мной, но это не значит, что они могут контролировать меня, и я испытываю странное чувство триумфа, когда надеваю кроссовки и выхожу из комнаты.

Прохладный вечерний воздух приятно обдувает мою раскаленную кожу, а равномерный стук моих ног по бетону помогает мне сосредоточиться, когда я бегу по одной из многочисленных тропинок, извивающихся по территории кампуса.

В школе есть несколько спортивных сооружений, в том числе крытые и открытые беговые дорожки, а также лучшие беговые дорожки и тренажеры, которые только можно купить за деньги, но я ни разу ими не пользовался. Я ненавижу беговые дорожки, и бегать по бесконечным кругам почти так же плохо, как стоять на месте.

Я лучше вообще не буду бегать, чем делать это в помещении или на беговой дорожке, но из-за вчерашней грозы тропинка в лесу превратилась в грязную кашу, поэтому я вынужден бегать по кампусу, пока она не высохнет настолько, что я смогу снова ею пользоваться.

По крайней мере, сейчас на улице не так много студентов. Уже почти конец ужина, а с началом экзаменов на следующей неделе обычное множество вечеринок и мероприятий сократилось до минимума.

Громкий треск слева заставляет меня вздрогнуть и чуть не спотыкаюсь. Я поспешно оглядываюсь, но рядом со мной никого нет.

Грудь сжимается, и я ускоряю бег. Это та фигура, которую я видел в лесу? Он там и наблюдает за мной?

Я как раз пробегаю мимо одного из многочисленных хозяйственных сараев, разбросанных по территории кампуса, когда из-за сарая выскакивают три фигуры, одетые в черное.

Засада и без того достаточно страшна, но черные тактические балаклавы с белым черепом, напечатанным на нижней половине лица, буквально вызывают кошмары, и я спотыкаюсь о собственные ноги, когда три фигуры бросаются на меня.

Один из них хватает меня за руку, прежде чем я успеваю упасть, и с силой дергает меня с тропинки, от чего я чувствую резкую боль в плече. Я пытаюсь вырваться, но двое других уже набрасываются на меня и тащат за сарай.

— Даже не думай кричать, — рычит один из них, прижимая меня к стене сарая.

Удар настолько сильный, что из моих легких выходит весь воздух, и я слишком потрясен и задыхаюсь, чтобы сопротивляться, когда двое из них прижимают меня к сараю, а третий подходит ко мне вплотную.

Их маски так же ужасающи, как и их численное превосходство и сила, и я с ужасом смотрю на них, окруживших меня.

Один из них — тот, кто следил за мной? Я только что подписал себе смертный приговор, не отнесясь к этому серьезно?

— У нас для тебя сообщение, — говорит один из них.

Их рты закрыты, а мой мозг застыл от страха, поэтому невозможно понять, кто из них говорит, и я беспорядочно смотрю на них, тяжело дыша, пытаясь замедлить дыхание, чтобы не впасть в гипервентиляцию.

Сообщение? Это значит, что они не хотят меня убивать? Или убийство меня и есть сообщение?

Парень посередине, тот, который не держит меня, обхватывает мою шею рукой, и тогда я вижу, что все трое носят толстые черные кожаные перчатки.

Еще больше страха и паники пронзают меня, когда парень сжимает так сильно, что почти перекрывает мне дыхание. Он поднимает другую руку, и вспышка света, отражающаяся от металлического лезвия ножа, который он сжимает, заставляет мое сердце замереть, а кровь в венах превращается в ледяную воду. Парень издает хриплое хихиканье, и в моем поле зрения появляются мерцающие помехи, когда недостаток кислорода смешивается с моим ужасом, и я могу только висеть там, беспомощный и окаменевший, пока их смех окружает меня, как петля.

Прежде чем я успеваю полностью поддаться панике, мое внимание привлекает быстрое движение за спинами троицы, и парень с ножом падает назад с задушенным криком, когда фигура в черном утаскивает его от меня.

Я задыхаюсь, когда давление на мою горловину ослабевает, и делаю несколько неглубоких вдохов, пока фигура бросает моего нападавшего на землю с такой силой, что он летит почти на два метра, прежде чем удариться о траву с глухим стуком.

Двое парней, прижимающих меня к сараю, резко поворачиваются, как раз в тот момент, когда новая фигура наступает тяжелым черным ботинком на руку их приятеля.

Хруст ломающихся костей вызывает у меня тошноту, но я не могу отвести взгляд, когда он выбивает нож из раздавленной руки моего нападающего, а затем наносит ему сильный удар ногой в бок, от которого тот кувыркается по земле, скручиваясь от боли.

— Что за хрень! — визжит один из парней, все еще прижимающих меня к сараю.

Новая фигура поворачивается к нам.

Он не носит маску, но его огромный капюшон низко свисает над лицом, скрывая его от посторонних глаз.

Молниеносный удар в лицо визжащего парня отправляет его на землю с жалким криком, и он хватается за кровоточащий рот в перчатках.

Парень, все еще держащий меня, замирает, и это дает фигуре в капюшоне достаточно времени, чтобы схватить его за горло и отбросить от меня. Он падает на землю, и удар ногой в ребра отправляет его обратно на землю, когда он пытается подняться.

Я должен бежать, но мои ноги как будто отсоединились от тела, и вместо того, чтобы убежать, мои колени подкашиваются, и я сползаю по стене сарая, не отрывая глаз от происходящего передо мной.

Один из нападавших на меня мужчин, тот, что с ножом, поднимается на ноги и бросается на нового парня, прижимая к груди раненую руку. Человек в капюшоне спокойно уклоняется от дикого удара, затем ловит его руку, когда тот замахивается во второй раз, и перекидывает парня через плечо.

Он еще не успел упасть на землю, как двое других бросаются на человека в капюшоне, нанося ему серию ударов кулаками и несколько диких ударов ногами.

Я застыл на месте, наблюдая, как он отбивается от них с отточенной грацией, которая должна была бы напугать меня до смерти, но это не так. На самом деле это даже немного… возбуждает.

Покачав головой над этой безумной мыслью, я пытаюсь встать на ноги. Я только успеваю подняться на колени, как один из парней вытаскивает пистолет из-под худи.

Я замираю, все мое тело дрожит, когда я смотрю на гладкое черное оружие. Я видел пистолет только один раз в жизни, и прилив страха, который охватывает меня, настолько силен, что у меня перехватывает дыхание.

Парень в капюшоне резко поворачивается к нему и так быстро вытаскивает что-то из плоской кобуры у себя на боку, что его рука и предмет становятся размытыми. Это нож?

Время как будто замедляется, и я с ужасом наблюдаю, как парень в капюшоне отводит руку назад и бросает нож, прежде чем другой парень успевает выстрелить.

Мир возвращается в реальное время, когда нож летит через расстояние и ловко вонзается в мясистую часть плеча другого парня. Он издает хриплый крик и падает на землю.

Я издаю свой собственный задушенный крик. Кто, черт возьми, этот парень? И как, черт возьми, ему удалось не только вытащить нож, но и бросить его с такой смертельной точностью, прежде чем другой парень успел выстрелить?

Игнорируя хаос вокруг себя, человек в капюшоне спокойно подходит к тому, в кого он бросил нож, и сбивает его с ног ударом в бок головы. Все еще двигаясь, как будто у него есть все время в мире, он вытаскивает нож из плеча парня и вытирает лезвие о штанину другого парня, чтобы очистить его, а затем спокойно убирает его.

Боже мой, это было жестоко.

Я падаю на задницу, а он встает и наступает на двух других нападающих, которые хромают и машут руками в отчаянной попытке сбежать. Он легко догоняет их и вырубает двумя быстрыми ударами, бросая их на землю, как грязное белье.

То, с какой легкостью он вырубил всех троих, вызывает у меня дрожь по спине. Он мог бы сделать это, как только они набросились на него, но он затянул время и сначала специально избил их.

Чувство страха пробегает по моей груди, но я чувствую странное спокойствие, когда он отходит от их тел и поворачивает капюшон в мою сторону.

Я должен бежать. Я знаю, что должен бежать, но я застыл на месте, когда он приближается ко мне и останавливается в нескольких шагах.

Наступил вечер, и я могу только смотреть на него, пока тускнеющий свет и янтарные оттенки заката создают фон, который делает его похожим на какого-то злодея из комиксов, отражаясь от него и озаряя его светом.

Все в нем было рассчитано на то, чтобы вызвать максимальный страх: от того, как его лицо скрыто в тени капюшона, до облегающей черной одежды, подчеркивающей его большое, мощное тело.

Он должен был бы меня пугать, но это не так.

— Ты ранен? — спрашивает он глубоким и немного хриплым голосом.

Ошеломленный, я прикасаюсь пальцами к горлу. Шея болит, но, кроме этого, и боли в плече, я думаю, что со мной все в порядке.

Опустив руку, я киваю, не веря, что смогу говорить, не заламывая голос, как подросток.

Он протягивает мне руку.

— Тебя здесь не было, понятно?

Я снова киваю и вкладываю свою дрожащую руку в его. Его рукопожатие крепкое, а кожа теплая, когда он поднимает меня на ноги с гораздо большей осторожностью, чем я ожидал. Он даже держит меня несколько секунд, когда я встаю, чтобы я мог восстановить равновесие.

— Иди, — приказывает он, когда я стою как статуя.

Что-то в его тоне пробивает мой шок, и я убегаю от кровавой бойни. Я, наверное, выгляжу как сумасшедший, мчась по дорожкам к своему общежитию, но я просто уворачиваюсь от нескольких студентов, которых встречаю, и не замедляю бег, пока не пробегаю через широко открытые ворота Бун-Хауса.

Когда я оказываюсь в безопасности в своей комнате с запертой дверью, реальность всего, что только что произошло, обрушивается на меня с полной силой, и я подхожу к кровати и опускаюсь на нее, голова кружится от мыслей и вопросов.

Эти парни собирались меня убить? Или они просто хотели напугать меня до смерти, прежде чем передать мне свое сообщение? Они наверняка работали на Кингов. Не может быть, чтобы за мной охотились две разные группировки. Правда?

Тот, кто меня спас, был тем же, кто следил за мной? Это он был в лесу на днях?

Если это был тот же человек, то какова его конечная цель? Почему он остановил тех парней и избил их до полусмерти? Почему он просто не дал им закончить дело? И если те парни были Кингами, значит ли это, что человек в капюшоне ими не является?

Выдохнув, я падаю на кровать, как будто вся энергия вытекла из меня.

Сегодня ночью на меня напали, возможно, почти убили. Но вместо того, чтобы оказаться в школьном морге, парень в капюшоне спас меня и сказал, что меня там никогда не было.

Это уже достаточно странно, но что я никак не могу понять, так это то, почему у меня была полуэрекция, когда он помог мне встать, и почему мой член до сих пор не опустился.

Что, черт возьми, со мной не так?

Я бесшумно скольжу в комнату Майлза и осторожно закрываю за собой дверь.

Проникнуть в здание было до смешного просто, как и пробраться в его комнату. В здании есть камеры, но их недостаточно, и есть огромные слепые зоны, которые можно легко использовать, чтобы избежать обнаружения.

Расходы на содержание и эксплуатацию каждого дома покрываются за счет платы за проживание в общежитии и пожертвований выпускников, поэтому большинство общежитий проходят капитальный ремонт и модернизацию систем безопасности по мере появления новых технологий.

Бун-Хаус является исключением, и это связано с тем, что общежитие предназначено для студентов первого поколения. В отличие от других домов, построенных семьями их основателей, школа построила Бун-Хаус, когда тридцать лет назад начала принимать студентов первого поколения, и за эти годы выпускники не сделали ничего, чтобы улучшить состояние здания, в том числе и систему безопасности.

Это плохая новость для Майлза, но хорошая новость для тех, кто преследует его.

— Ты внутри? — спрашивает Джейс, его голос доносится до меня через наушник.

— Да, — говорю я тихим голосом и оглядываюсь, впитывая каждую деталь вокруг себя и запечатлевая ее в памяти. Комната в точности соответствует тому, как я ее себе представлял, основываясь на планах этажей и тому, что я смог увидеть через его окно.

— Я бы сказал «хорошая работа», но это звучит снисходительно, учитывая, как легко тебе удалось проникнуть внутрь, — говорит он, и мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он улыбается. — Как будто они хотят, чтобы первое поколение было убито в своих кроватях.

— Уверен, что единственное, о чем они пролили бы слезу, — это потерянные чеки за обучение, если бы это произошло, — соглашаюсь я и подхожу к компьютеру Майлза.

Благодаря нашему пожизненному соперничеству между братьями и нашей патологической потребности либо превосходить друг друга, либо, по крайней мере, узнавать все, что делает другой, я хорошо разбираюсь в компьютерах, но я далеко не на уровне моего брата и, конечно, не на уровне Майлза. Если бы это был кто-то другой, я бы сам порылся в поисках ответов, но с навыками Майлза мне нужна помощь брата, чтобы убедиться, что я смогу войти и выйти, не налажав и не попавшись.

— У тебя есть флешка? — спрашивает он.

— Конечно. — Я вытаскиваю его из кармана и выдвигаю USB-разъем из защитного металлического корпуса.

— Тогда вставь ее и дай мне поработать. — Он хихикает. — Это он так сказал.

Стараясь не трогать ничего на столе Майлза, я вставляю USB-накопитель в порт на его компьютере. Остальная часть комнаты безупречно чистая, но его стол выглядит как беспорядочный хаос. Готов поспорить, что, как и мой брат, Майлз точно знает, где что лежит, и в этом хаосе есть свой порядок.

— Все в порядке? — спрашиваю я, когда экран загорается. Это должно дать Джейсу удаленный доступ к системе.

— Ага. — Он громко щелкает жевательной резинкой. — Не должно занять много времени, чтобы найти то, что мне нужно.

— Только не попадись, — говорю я ему. — Если попадешься, то под угрозой будет не твоя задница.

— Технически, это моя задница, — говорит он с тихим смехом. — Твоя задница генетически идентична моей, так что у нас одинаковые задницы.

— Тогда поспеши, черт возьми, и защити наши задницы, чтобы мне не пришлось пробиваться отсюда.

— Терпение, дорогой брат. — Он неодобрительно щелкает языком. — Кто-нибудь говорил Микеланджело, чтобы он поспешил, когда он рисовал потолок Сикстинской капеллы?

— Думаю, сказали, учитывая, что на это у него ушло четыре года. — Я отворачиваюсь от компьютера и снова оглядываю комнату.

— Неважно, — говорит он пренебрежительно. — Моя точка зрения остается прежней. Гения нельзя торопить.

— Гений в комнате с нами? — спрашиваю я, подходя к комоду Майлза.

— Нет, гений в нашей комнате, он делает всю тяжелую работу, пока ты его дразнишь.

Я тихо смеюсь.

— Если ты гений, то я тоже, благодаря нашим одинаковым генам.

— Туше.

— Ты нашел то, что искал? — спрашиваю я, отвлекаясь, и изучаю вещи на его комоде.

Комната Майлза почти полностью лишена каких-либо личных вещей, за исключением небольшого уголка, где стоит его компьютер. На стенах нет фотографий или чего-либо еще, и единственные вещи, которые он выставляет напоказ, — это головоломки и богато украшенная стеклянная шахматная доска.

На комоде и рядом с шахматным набором лежат сложная деревянная коробка с подсказками и разобранная деревянная головоломка. На высоком комоде также стоит сложная трехмерная металлическая головоломка в виде дракона с огромными крыльями, а также модель старинных часов, а на прикроватном столике — головоломка криптекс[2]. На его столе разбросано несколько кубиков Рубика.

Я знал о кубиках и головоломке криптекс из своих наблюдений, но других не видел, так как они были вне поля моего зрения.

Я догадался, что он увлекается головоломками, наблюдая, как он крутит и решает кубики Рубика за своим столом, как будто это фиджет-спиннеры, но, увидев разнообразие его коллекции, я понял, что он настоящий энтузиаст.

Что ж, мы в этом похожи.

— Почему ты замолчал? — спрашивает Джейс. — Ты так потрясен моей гениальностью, что потерял дар речи?

— Скорее, я молчу, чтобы ты не облажался и закончил раньше, чем мы начнем получать социальное обеспечение.

— Какая дерзость. — Он издает тихое цыканье. — Осторожнее с такими высказываниями, или я включу пожарную сигнализацию, чтобы бросить тебе вызов.

— Как будто это меня остановит. — Я осторожно беру коробку-головоломку и поворачиваю ее в руках. Она сделана вручную и является одной из самых сложных, которые я когда-либо видел. Судя по весу и неустойчивости, внутри нее что-то есть.

Я хочу разгадать ее и посмотреть, что он там прячет, но вместо того, чтобы поддаться этому желанию, я кладу ее на комод, стараясь положить так же, как она и лежала. Я не сомневаюсь, что смог бы разгадать эту загадку, но на это ушло бы гораздо больше времени, чем нужно Джейсу, чтобы закончить.

— Я всегда могу закрыть здание на замок, если ты хочешь немного побороться, — предлагает он.

— Давай лучше займемся тем, что нам нужно, а квест-комнату оставим на следующий раз?

— Хорошо, — соглашается он. — Ты установил камеры?

— Еще нет.

— Ленивец. Тебе нужно, чтобы я спустился и сделал твою работу за тебя?

— Продолжай меня дразнить, и увидишь, что будет. — Я оглядываюсь, проверяя углы, чтобы найти лучшую точку для камеры, которая бы охватывала всю комнату.

— О-о-о-о, я дрожу от страха. По крайней мере, дрожал бы, если бы был в сапогах. А сказать, что я дрожу в носках, не так эффектно, поэтому я останусь при своем, даже если это не совсем точно.

— Это было много слов, чтобы сказать, что ты недооцениваешь, насколько ты меня сейчас раздражаешь.

Он фыркает от смеха.

— Или это было много слов, чтобы сказать: давай, брат?

— Картошка, картошка, — говорю я ему и подхожу к высокому комоду рядом с шкафом.

Он стоит в углу и расположен достаточно высоко, чтобы охватывать всю комнату. Убедившись, что это лучшее место, я достаю из кармана куртки камеру, которую Джейс перехватил у Кингов, и открываю коробку.

Она примерно такого же размера, как пластинка Lego 1x1, с тонкой гибкой антенной, выступающей сзади. Она слишком крупная, чтобы я не мог просто поставить ее на комод, но в шестеренки модели часов она встанет идеально.

— Я сейчас устанавливаю первую камеру, — говорю я брату, вытаскивая из небольшого кармашка в куртке длинные пинцеты, которые я туда засунул ранее. — Сколько времени тебе нужно?

— Несколько минут, — отвечает он, и все следы его прежних шуток исчезают. — Не больше пяти.

С помощью пинцета я вставляю камеру между некоторыми шестеренками и осторожно закрепляю ее на раме. Убедившись, что она надежно закреплена, я заправляю провод.

Отступив назад, проверяю, чтобы она была скрыта, затем настраиваю ее так, чтобы на объектив не попадали блики, и достаю телефон, чтобы проверить, синхронизирована ли камера и работает ли она.

— Камера номер один установлена, — говорю я Джейсу.

— Круто, — бормочет он. Он отвлечен, что говорит мне о том, что он сосредоточен.

Вместо того, чтобы быть придурком и беспокоить его во время работы, я вытаскиваю из кармана небольшой EMF-детектор и включаю его.

— Хм, — бормочет Джейс.

— Что? — спрашиваю я, проверяя с помощью измерителя область вокруг комода на наличие электронных сигналов, которых там не должно быть. Возможно, тот, кто преследует его, установил здесь камеры или микрофоны до того, как я вмешался.

— Похоже, наш парень возвращается раньше.

— Да? — спрашиваю я, продолжая осматривать комнату.

— Да. Его семья получила специальное разрешение, чтобы он мог быть здесь за неделю до начала занятий. Причины не указаны, но я уверен, что смогу выяснить их, когда у меня будет возможность копнуть глубже.

— Это интересное развитие событий, — говорю я.

— Я понимаю, о чем ты. Не беспокойся об этом, — отвлеченно отвечает он. — Вот. Я только что сделал то же самое для нас. Теперь мы будем в кампусе одновременно с нашим мальчиком.

— Круто, — говорю я, не отрывая глаз от счетчика, пока проверяю его кровать и тумбочки.

— Это безумие, — бормочет Джейс после некоторого молчания.

— Что? — Я пропускаю его стол и иду проверять комод.

— Ничего. Я просто подумал, что я параноик. Уровень шифрования здесь превосходит все, что я когда-либо видел. Каждый раз, когда я думаю, что прошел один уровень, сразу появляется другой и ждет меня.

— Это вся его система или только ее часть?

Если разница касается только небольшой части, это может быть признаком того, что там есть что-то, что стоит найти.

— Вся система. — Он надувает пузырь и лопает его. — Как я уже сказал, он более параноидален, чем я.

Убедившись, что комод и небольшая зона отдыха рядом с ним, включая пространство вокруг дивана, чисты, я возвращаюсь к его столу. Со всем оборудованием, которое есть у Майлза, попытаться вычислить электронный след, которого не должно быть, будет нелегко.

— На это уйдут дни, если не недели, — говорит Джейс, нарушая тишину, которая опустилась на нас. — Хорошо, что у меня будет все время в мире, чтобы работать над этим, пока мы здесь во время каникул.

— Хорошо, — отвлеченно говорю я, заканчивая сканирование. Теперь я могу сосредоточиться на установке второй камеры.

— Мне нужно около двух минут, потом я закончу. А ты? — спрашивает он.

— Проверил комнату, и она кажется чистой. Мне только нужно установить вторую камеру. — Я вытаскиваю из кармана еще одну коробку и вынимаю шпионскую камеру.

Эта немного меньше другой и имеет жесткую антенну, которую можно согнуть и скрутить, чтобы она не была видна.

— Дай мне знать, когда закончишь.

— Понял, — говорю я и беру маленькую статуэтку персонажа из видеоигры, в которую Майлз всегда играет.

За все время, что я за ним наблюдаю, это единственная вещь на столе, к которой я никогда не видел, чтобы он прикасался. Персонаж одет в черный плащ и черную одежду, идеально подходящую для скрытия камеры, и я помещаю ее под плащ так, чтобы объектив выглядывал из-под руки персонажа. Тени от плаща и тот факт, что все черное, помогают камере слиться с окружающей обстановкой. Я обматываю антенну вокруг рукояти одного из мечей, которые привязаны к спине персонажа, чтобы она не была видна.

Убедившись, что все надежно закреплено и спрятано, я достаю свой телефон и синхронизирую ее. Я как раз убираю его, когда слышу голос брата.

— Похоже, наш друг движется. Он только что вышел из библиотеки.

— Сколько у меня времени? — спрашиваю я и поворачиваю основание статуи примерно на четверть дюйма. Теперь оно находится в нужном месте.

— Около минуты.

— Сколько времени тебе нужно?

— Тридцать секунд.

— Хорошо. — Я скрещиваю руки и устремляю взгляд на экран, по которому прокручиваются строки кода.

Я не могу понять, что делает Джейс, потому что код движется слишком быстро, но я все равно слежу за ним, пока жду, когда он закончит.

Экран гаснет.

— Готово.

По сигналу Джейса я вытаскиваю флешку из USB-порта и кладу ее в карман. В последний раз оглядываюсь, чтобы убедиться, что все осталось на своих местах, выхожу из его комнаты и закрываю за собой дверь.

Дверь на лестницу открывается как раз в тот момент, когда я дохожу до нее, и Майлз переступает порог, не отрывая глаз от своего телефона.

— Извините.

— Не беспокойтесь, — бормочет он, не отрывая глаз от телефона, когда я проскальзываю мимо него.

Дверь с грохотом закрывается за мной, и я спешу вниз по лестнице.

— Все чисто? — спрашивает Джейс, когда я открываю заднюю дверь и выхожу на улицу.

— Все чисто, — говорю я ему, удаляясь от здания и направляясь к лесу.

— Круто. — Он снова щелкает жевательной резинкой. — Хочешь, я встречу тебя у утеса?

— Да, — говорю я. — Мне не помешает подняться.

— Мне тоже, брат. Мне тоже.

— Увидимся через несколько минут, — говорю я ему и направляюсь к месту, где мы обычно поднимаемся.

Мой телефон словно прожигает дыру в кармане, но я сдерживаю желание проверить камеры. Посмотрю, пока буду ждать Джейса. Это даст мне возможность избавиться от странного возбуждения, которое я испытываю, того же возбуждения, которое я испытал, увидев выражение лица Майлза, когда я расправился с теми дешевыми идиотами, которые напали на него во время пробежки несколько ночей назад.

Он должен был быть напуган мной, но вместо этого он смотрел на меня, как на какое-то видение с небес, и в его взгляде было что-то еще. Что-то темное и дикое. И что-то, очень похожее на страсть.

Но самое странное было то, что мы оба возбудились, когда я смотрел, как он убегает.

Странное ощущение охватывает меня в тот момент, когда я вхожу в свою комнату.

Все выглядит точно так же, как когда я уходил утром, но ощущения другие. Как будто здесь витает призрак чьего-то присутствия.

Такое же ощущение у меня возникает после того, как уборщицы приходят в общежитие или кто-то приносит мою стирку, но сегодня не мой день уборки, и я не стирал уже больше недели. Нет никакой причины, по которой кто-то из персонала мог бы зайти в мою комнату сегодня.

Мой взгляд притягивается к компьютеру, и это неприятное ощущение усиливается.

Как и в остальной части комнаты, все лежит на своих местах, и нет никаких признаков того, что кто-то что-то трогал, но я не могу избавиться от ощущения, что здесь кто-то был.

Отворачиваясь от стола, я подхожу к окну и оглядываю ряд деревьев.

Странно, но на этот раз ощущение, что за мной наблюдают, исходит не извне. Кажется, что тот, кто был там, каким-то образом находится в моей комнате со мной. Но это безумие, разве что он прячется под моей кроватью или в шкафу.

Мое сердце бьется быстрее, когда мой мозг создает образ той фигуры в капюшоне, о которой я слишком много думал, прячущейся под моей кроватью, а затем другой такой же фигуры, прижавшейся к задней стенке моего шкафа и прячущейся среди моей одежды.

Мысль о том, что в моей комнате находится какой-то случайный человек, должна пугать меня, но это не причина, по которой мое сердце бьется так быстро, или почему мой взгляд устремляется к кровати, а от груди исходит небольшой прилив жара.

Я был бы совершенно беспомощен, если бы здесь кто-то был. Комната рядом с моей пуста, как и соседние и напротив. У меня есть сосед через коридор, но он почти никогда не бывает дома. А когда бывает, то включает музыку на полную громкость до утра и не услышал бы даже взрыва бомбы.

Отгоняя эти мысли, я приседаю и заглядываю под кровать. Естественно, там ничего нет, и, хотя я знаю, что найду то же самое, все равно спешу к шкафу и заглядываю внутрь.

Он пуст, но я не чувствую себя лучше, когда закрываю дверь и возвращаюсь к своему столу.

Я никогда не был человеком с хорошей интуицией или шестым чувством, предупреждающим о плохих вещах, которые происходят или могут произойти. Я также не очень хорошо справляюсь с давлением и склонен паниковать и сходить с ума, когда дела идут наперекосяк.

Мое отсутствие инстинктов уже доставляло мне неприятности, и именно поэтому я оказался в этой проклятой школе, а мои родители впадают в панику, когда не могут сразу найти меня и связаться со мной.

Это чувство реально, и я действительно улавливаю нарушение в силе? Или я все еще паникую из-за того, что произошло, когда я бежал, и теперь вижу бугименов на каждом шагу?

Я практически падаю на кресло за столом, опуская плечи, и позволяю голове упасть на мягкий подголовник.

Последние несколько ночей я плохо спал, а точнее, вообще не спал. У меня и так довольно сбитый режим сна: я ложусь слишком поздно и встаю слишком рано, поэтому недосып дает о себе знать.

Устало поднимаю голову и включаю компьютер.

Не знаю почему, но я откладывал расследование тех парней, которые напали на меня, когда я бегал. У школы есть свои собственные сотрудники правоохранительных органов, которые проводят базовые расследования и пишут отчеты обо всех подозрительных вещах, которые происходят на территории кампуса. Они просто ничего не делают, пока им не прикажут.

Мне никогда не приходилось иметь дело с последствиями избиения трех парней и нанесения ножевого ранения одному из них, но я предполагаю, что это не останется незамеченным. Школьный врач и остальной медицинский персонал должны будут сообщить об этом, но это не значит, что они действительно должны что-то с этим делать. В Сильверкресте это зависит от того, кто вовлечен и почему это произошло.

Последние сорок восемь часов я провел в ожидании, когда появится полиция и увезет меня в участок, в их штаб или куда-нибудь еще, чтобы допросить о том, что произошло. Последние два дня я также провел, решая, что им сказать.

Я не вижу ничего плохого в том, чтобы лгать полиции или кому-либо еще, кто занимает властную позицию, и я не настолько наивен, чтобы верить, что они здесь для нас и что я могу доверять им, что они сделают что-то, чтобы мне помочь. Меня учили, что уважение нужно заслужить и что никому не следует слепо подчиняться.

Конечно, неприятно, что мои родители, которые раньше кричали «Смерть богатым!» и «К черту капитализм!», полностью изменили свои взгляды, когда разбогатели, и теперь поклоняются капитализму и накоплению богатства, но это не значит, что я изменил свое мнение о том, чему они меня учили.

Самое обидное, что мой брат и сестра были слишком малы, когда наш отец продал свою компанию по разработке программного обеспечения, чтобы по-настоящему усвоить то, что мы слышали, когда росли. Теперь они такие же, как и все другие богатые дети-придурки, которые думают, что мир им должен только за то, что они существуют.

Это еще одна причина, по которой я чувствую себя таким отчужденным от своей семьи и почему быть рядом с ними больше не так уж и приятно. Раньше мы шутили про возвращение гильотин и обсуждали конец капитализма, а теперь они не просто стараются «не отставать от Джонсов» — они всеми силами пытаются стать самими Джонсами.

Возможно, я живу в этом мире всего несколько лет, но я видел достаточно, чтобы понять, что это не только мир, в котором я не хочу жить, но и мир, в котором я не могу доверять никому, потому что в нем нет места лояльности и чести, если они не служат эгоистическим целям.

Это еще одна причина, по которой мой спаситель в капюшоне так чертовски сбивает с толку.

Он помешал тем парням избить и, возможно, убить меня. Но почему? Это то, что я не могу понять, и, возможно, просмотр отчетов поможет мне это выяснить.

Благодаря разнице во времени между местами, где мы живем, и Эхо, и Шифр сейчас не в сети, и чувство вины смешивается с облегчением. Дело не в том, что я не хочу говорить с ними об этом; я просто не знаю, как это сделать, не подвергая их опасности. Я не имею представления, как далеко зайдут люди, которые преследуют меня, чтобы причинить мне вред или манипулировать мной, а у моих друзей нет такой же защиты, как у моей семьи и у меня.

Я также не знаю, как им сказать, что вместо того, чтобы испугаться, когда я увидел, как парень, который, вероятно, преследовал меня, без труда избил трех парней, я был почти потрясен им. Или что я возбудился, когда он бросил нож, чтобы обезоружить того парня с пистолетом, как какой-то секретный агент. И как будто этого было недостаточно, я еще больше возбудился, когда он помог мне встать и сказал, чтобы я убирался оттуда.

Как, блядь, я должен объяснить это своим друзьям, чтобы они не подумали, что я сошел с ума? Я не могу, и проще просто избегать их, чем лгать или притворяться, что все в порядке. Они знают меня и сразу бы меня раскусили.

Незадолго до этого я проник в систему безопасности школы, и еще меньше времени ушло на то, чтобы найти файл об нападении.

Мое сердце забилось чаще, когда я открыл его, но успокоилось, когда я увидел, что трое парней, которые напали на меня, не умерли. Нелогично радоваться тому, что они все еще живы и теоретически могут снова напасть на меня, но мысль о том, что их убили, мне не по душе.

Не потому, что я считаю, что они этого не заслуживают, а потому, что мне не нравится идея, что мой друг в капюшоне будет ответственен за их смерть. Моя озабоченность не связана с моральными или альтруистическими соображениями, типа того, что я не хочу, чтобы это лежало на его совести, или мне не нравится идея, что кто-то убивает ради меня. Это потому, что я не хочу, чтобы это висело над его головой.

В этой школе происходит много дерьмовых вещей, и кражи, уничтожение имущества, преступления, связанные с наркотиками и оружием, а также избиения регулярно замалчиваются. И даже более серьезные вещи, такие как убийства, пытки и вымогательства, происходят, и никто даже глазом не моргнет.

Мой друг в капюшоне не обязательно попал бы в беду, если бы убил этих парней, но в зависимости от того, кто они и кто он, есть вероятность, что он мог бы, и, как бы это ни было ужасно, я не хочу этого.

Отгоняя эти мысли, я сосредотачиваюсь на отчете. Моя грудь сжимается, когда я вижу, что все трое нападавших являются младшими членами «Королей», но часть моего напряжения спадает, когда я читаю, что все они сказали полиции кампуса, что на них напали, когда они занимались какими-то делами дома. Они не сказали, что это были за дела, и, судя по остальной части отчета, похоже, что никто не особо стремится получить ответы. И мне не нужно беспокоиться о них до начала нового семестра, поскольку школа отправила их домой на лечение.

О моем друге в капюшоне почти ничего не упоминается, кроме того, что он был там и избил их до полусмерти, а в конце файла есть примечание, что, если не появится еще одна жертва, дело считается закрытым.

Это хорошая новость, в некотором роде. Она не дает мне никаких реальных ответов, потому что я и так предполагал, что они были Кингами, но, по крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что меня застукают сотрудники охраны кампуса.

Убедившись, что я стер все следы, я выхожу из школьной системы и откидываюсь на спинку кресла.

Я не ближе к пониманию того, что происходит, чем был до того, как посмотрел отчет. Единственное, что я знаю наверняка, — это то, что в этом замешаны Кинги, но я и так подозревал, что это так. Мне хочется взломать их систему и покопаться в ней, но в этом нет смысла.

Кибербезопасность Кингов хорошая, но далеко не идеальная, и именно это и привело меня в эту передрягу.

Я был в ней десятки раз, как до того, как Джейкоб начал шантажировать меня, так и после, и я изучил каждый ее сантиметр. Я знаю, где они хранят свои самые секретные документы и файлы, и практически все остальное, что мне хотелось найти.

Единственное, что я так и не смог найти, — это что-либо, связанное со мной или Джейкобом Фишером. Единственная информация, которую я нашел, — это то, что его наняли прошлым летом в команду по обслуживанию дома. Все остальное я узнал, копаясь и следуя за подсказками за пределами школы.

Даже с той информацией, которую мне удалось раздобыть, я все еще не могу понять, что происходит. На бумаге Джейкоб был обычным парнем, который устроился на работу в престижную школу и в итоге погиб, но чем глубже я копаю, тем больше меняется история, потому что Джейкоба Фишера даже не существовало.

Я сделал все, что мог, чтобы выяснить, кто он на самом деле, но все мои попытки оказались тщетными.

Другой человек, причастный к шантажу, определенно существовал, но я не могу найти никакой связи между ним и Джейкобом или между ним и Кингами. Его связь с учеником, в покушении на убийство которого я был вынужден помочь, так же очевидна, как и причина, по которой он это сделал, но на этом все перестает иметь смысл.

Меня снова пронзает чувство беспокойства, и по спине пробегает холодок. Ощущение, что за мной наблюдают, становится все сильнее, но это потому, что кто-то действительно наблюдает за мной, или потому, что я настолько параноидально отношусь ко всему, что происходит, что мне просто кажется, что кто-то наблюдает?

Я не видел ни следа моего друга в капюшоне с тех пор, как он спас меня, и часть меня искренне беспокоится, что он больше не следит за мной. Что того, что произошло несколько ночей назад, было достаточно, чтобы он сказал: «Да, я ухожу, и ты должен будешь сам разбираться со всем, что происходит».

Сам факт, что я вообще так думаю, уже ужасен. Я расстроен тем, что мой возможный преследователь, возможно, больше не следит за мной и не будет рядом, чтобы снова спасти меня, если что-то еще произойдет.

Как печально, что единственный человек в мире, рядом с которым я чувствую себя хоть немного в безопасности, является объективно опасным человеком. Почему, черт возьми, я надеюсь, что мой преследователь существует и что он будет защищать меня, как какой-то антигерой вместо того, чтобы быть напуганным тем фактом, что у меня вообще может быть преследователь?

Зеленый индикатор на моем экране привлекает мое внимание, и я рефлекторно переключаюсь в режим офлайн. Чувство вины закручивается в животе, когда в окне чата появляется сообщение от Эхо.

Эхо: Я скучала по тебе? Ты еще здесь?

Эхо: Мне просто нужно доказательство, что ты жив

Она добавляет к своему сообщению смайлик с молящимися руками.

Эхо: Ты так исчезаешь только тогда, когда у тебя какие-то проблемы, и я волнуюсь за тебя

Ряд сердечек, которые она добавляет к своему сообщению, заставляет мое сердце сжаться.

Эхо на несколько лет старше меня, и она всегда вела себя как старшая сестра для меня и Шифра, хотя он на самом деле примерно на год старше ее. Когда мы впервые встретились, Эхо всегда была первой, кто вмешивался и ставил других игроков на место за то, что они говорили и как они разговаривали со мной, когда я был еще ребенком, хотя она была ненамного старше и ей приходилось сталкиваться с вдвое большим количеством оскорблений за то, что она была девушкой-геймером.

Я старался защищать ее так же, как она всегда защищала меня, но борьба с моими кибер-хулиганами — это только один из многих способов, которыми она всегда помогала мне, когда мне нужен был защитник, совет или просто кто-то, кто выслушает мои жалобы.

Она заслуживает лучшего, чем быть отвергнутой таким образом, и я отмечаю себя как онлайн.

Я: Уф, конечно же, ты выходишь в сеть как раз тогда, когда мне нужно готовиться к экзамену

Эхо: Он жив!

Эхо: Ты уверен, что все в порядке? Я волнуюсь за тебя.

Я: Все в порядке. Просто пытаюсь сдать экзамены.

Эхо: Я не скучаю по тем временам, клянусь, экзамены были одной из причин, по которой я бросила колледж.

Я: Да, они ужасны. Особенно здесь.

Эхо: Ладно, не буду тебя задерживать, если тебе нужно идти

Эхо: Но не исчезай. Мне становится страшно, когда я не слышу от тебя ничего больше суток.

Я: Постараюсь исправиться. Как только экзамены закончатся, все успокоится, и тогда ты не сможешь от меня избавиться и будешь умолять меня отключиться и оставить тебя в покое.

Эхо: Ха-ха, обещаешь?

Я: Обещаю

Я: Пока

Эхо: Пока

Я снова переключаюсь в режим «офлайн» и начинаю очередной поиск того неуловимого файла, который я так долго ищу. Еще рано, но я могу пойти в столовую и перекусить.

Когда я встаю, снова возникает ощущение, что за мной наблюдают, но вместо того, чтобы вызывать беспокойство, оно успокаивает мои нервы и умиротворяет душу, которая была в смятении из-за того, что я солгал одному из своих лучших друзей.

— Боже мой, — бормочу я про себя, пересекая комнату и направляясь к комоду. — Тебе нужна терапия. Много терапии. — говорю я себе и открываю ящик, чтобы найти чистую футболку.

Это требует гораздо больше усилий, чем я готов признать, но мне удается переодеться, не глядя в окно и не сканируя деревья в поисках каких-либо признаков того, что кто-то может быть там.

Я не знаю, есть ли у меня действительно преследователь или я теряю рассудок и пытаюсь его придумать, но я только с ума сойду, если буду постоянно оглядываться через плечо или искать тени в деревьях.

Единственное, что я могу сделать, — это жить своей жизнью и постараться пережить следующие десять дней. Если кто-то там и наблюдает за мной, то ладно. Я все равно ничего не могу сделать, чтобы его остановить.

И, может быть, ему нравится то, что он видит.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрю на изображение на экране, где Майлз открывает банку энергетика и делает большой глоток, одновременно печатая на клавиатуре другой рукой.

Он сидит за компьютером уже почти пять часов, и, судя по тому, как он хлебает напиток, будто кто-то может вырвать его из рук, если он не поспешит, он не собирается ложиться спать в ближайшее время.

— Он уже делает что-нибудь интересное? — спрашивает Джейс из другого конца комнаты.

— Определи, что значит «интересное» — говорю я, когда раздается глухой стук, за которым следуют еще три.

— Что-то, кроме того, чтобы смотреть на компьютер как зомби, — отвечает Джейс.

— Тогда нет.

Я оглядываюсь на него через плечо.

— Твоему парню нужно завести жизнь, — сообщает мне Джейс, вытаскивая четыре лезвия из мишени, которую он установил, пока я был отвлечен.

— Наверное, трудно иметь жизнь, когда ты беспокоишься о том, что в любой момент тебя могут убить несколько человек.

Джейс машет мне ножами.

— Нас это никогда не останавливало.

— Он не такой, как мы. — Я снова быстро смотрю на экран, затем кладу наушники на стол.

— Нет, он не такой, — говорит Джейс, когда я встаю. — Но, с другой стороны, не многие люди такие. — Уголок его рта поднимается в ухмылке, когда я беру у него ножи. — Жаль их.

— Ты действительно хочешь это сделать после того, как я вчера надрал тебе задницу на утесах? — спрашиваю я, ухмыляясь в ответ.

— Отвали. Ты не надирал мне задницу, ты едва меня победил, — ворчит он.

— Это ты называешь уничтожением своего предыдущего рекорда?

— Полторы секунды — это не побитие рекорда. — Он бросает на меня пристальный взгляд. — Но если тебе нужно преувеличивать, чтобы почувствовать себя лучше, то кто я такой, чтобы спорить?

— Это было 1,8 секунды, — поправляю я и переворачиваю один из ножей в руке. — И учитывая, что ты не затыкался месяцами после того, как установил этот рекорд и побил мой старый менее чем на полсекунды, я бы сказал, что мое злорадство более чем оправдано.

— Я по-прежнему считаю, что ты сжульничал.

— Как я мог сжульничать? — Я не скрываю улыбку, видя разочарование Джейса.

— Ты использовал тот же маршрут, что и я. Ты бы никогда не побил мой рекорд, если бы не скопировал меня.

— Такого правила никогда не было.

— Значит, ты признаешь, что не смог бы обойти меня без обмана. — Он торжествующе улыбается.

— Нет. — Я показываю ему свою лучшую имитацию невинной улыбки. — Я просто указал, что не нарушил никаких правил. Ты не можешь сказать, что я обманул только потому, что ты вышел из себя и злишься, что тебя обогнали.

— Ты будешь продолжать болтать или начнешь бросать?

Вместо ответа я ухмыляюсь брату и быстро бросаю все четыре ножа в мишень, не обращая внимания на то, как каждый из них с удовлетворительным стуком впивается в мягкую поверхность.

Когда последний достигает цели, я смотрю на мишень. Все четыре ножа сгруппированы вокруг центра.

— Показуха, — ворчит Джейс, подходя к мишени.

Я улыбаюсь и жду, пока он вытащит ножи.

Джейс всегда был лучше в ближнем бою с ножами, и его умение вращать их и выполнять с ними трюки не имеет себе равных, но я всегда умел метать их точнее.

— Хочешь, я буду называть мишени? — спрашиваю я, когда он снова стоит рядом со мной.

Мишени, которые мы используем, имеют обычный силуэт человека с пронумерованной мишенью, напечатанной на груди фигуры, и еще одной над лицом. На мишени также есть маленькие цветные кружки над жизненно важными зонами, и именно на них мы сосредотачиваемся, когда тренируемся.

Он кивает, не отрывая глаз от цели.

— Красный, зеленый, синий, желтый.

Он уже бросает их, прежде чем я заканчиваю, и ножи впиваются в центр каждой из цветных мишеней, которые я назвал одну за другой.

— Неплохо, — говорю я ему, подходя к мишени, чтобы вытащить ножи.

— Надо дать тебе немного конкуренции, чтобы твоя голова не раздулась так, что не пролезала бы в дверь. — Он улыбается мне дерзко.

— Где бы я был, если бы не ты, чтобы умерить мою гордыню, — говорю я сухо и протягиваю ему ножи.

— Застрял бы снаружи, потому что твоя голова была бы слишком большая, чтобы пройти в дверь?

Я бросаю на него бесстрастный взгляд.

— Зеленый, желтый, фиолетовый, розовый.

Он бросает ножи немного неаккуратно, так как не успел принять правильную стойку, но все четыре ножа попадают в цель.

— Нам нужно поговорить о твоем желании играть в героя, — серьезно говорит он, подходя к мишени, чтобы вытащить ножи.

— Что ты имеешь в виду? — небрежно спрашиваю я.

Я ждал этого разговора с тех пор, как рассказал ему о том, что произошло.

— Каковы правила наблюдения за кем-то? — спрашивает он, вытаскивая лезвия.

— Наблюдать с расстояния.

— И… — подталкивает он, бросая на меня пристальный взгляд, когда подходит ко мне.

— И не раскрывать себя.

— И? — Он протягивает мне ножи.

— И не вмешиваться в то, что происходит, если это не касается меня и не подвергает никого из нас опасности. — Я беру у него ножи.

— И сколько из них ты нарушил?

Я не отвечаю.

— Желтый, синий, розовый, красный, — говорит он.

Я бросаю ножи с гораздо большей силой, чем нужно, и последний отскакивает от мишени и с грохотом падает на пол.

— Ага, — говорит он с пониманием и возвращается к мишени. — Скажи мне еще раз, что ты совсем не вовлечен и не заинтересован, и что для тебя это просто работа?

— Так я должен был позволить этим ублюдкам убить его?

— Я этого не говорил. — Он вытаскивает ножи. — Я только сказал, что ты нарушил свое собственное правило, когда вмешался и остановил их.

— Может, я немного вовлечен, — признаю я. — Но это не имеет большого значения.

Он ухмыляется и пересекает комнату, чтобы поднять тот нож, который упал.

— Конечно, не имеет. Вот почему ты нарушил все правила, которыми всегда руководствовался, потому что это не имеет большого значения, и ты только немного вовлечен. — Он поднимает руку, так что его указательный палец и большой палец находятся на расстоянии около четверти дюйма друг от друга. — Как ты думаешь? Ты настолько вовлечен? — Он разводит руки в стороны, чтобы они были как можно дальше друг от друга. — Или это больше похоже на это?

— К чему ты клонишь? — спрашиваю я, не утруждаясь опровергать то, что он только что сказал. Он не ошибается, но это не значит, что я должен дать ему удовлетворение, сказав ему об этом.

— Я хочу сказать, что тебе нужно либо сделать несколько шагов назад и переоценить ситуацию, либо признать, что эта работа отличается от других, и перестать притворяться, что это не так, — говорит он, протягивая мне ножи. — Синий, желтый, розовый, зеленый.

На этот раз все четыре лезвия попадают в цель.

— Она отличается только потому, что он другой, — говорю я брату, подходя к мишени, чтобы забрать ножи. — Но это изменится, как только я разберусь в нем, и мы точно узнаем, представляет ли он угрозу. Ты меня знаешь, как только я решаю головоломку, мне становится скучно, и я перехожу к чему-то другому.

По выражению лица Джейса видно, что он не убежден, но он не спорит со мной, когда я возвращаю ножи и передаю их ему.

— Лучший из трех? — спрашивает он.

— Мы будем соревноваться в скорости или точности?

— Очевидно, что и то, и другое.

Я киваю.

— Игра началась.

Он улыбается и подбрасывает один из ножей в руке.

— С риском или нет?

— Очевидно, что и то, и другое, — говорю я с ухмылкой.

— Тогда будь добр, принеси кобуры. — Он катает рукоятку одного из ножей по костяшкам пальцев. — Не думаю, что мы хотим повторения ситуации, когда Ксав хвастался и пытался засунуть свой нож в карман спортивных штанов.

Я хихикаю и подхожу к шкафу Джейса.

— Я бы не отказалась посмотреть, как ты разрезаешь бок своих брюк и полностью промахиваешься, как он.

Джейс смеется.

— С брюками было забавно, но ему действительно стоило признать свою неудачу, а не делать вид, что ничего не произошло, и все равно пытаться сделать бросок.

— По крайней мере, его промах был столь же эпичным, как и разрез на брюках. — я открываю ящик внизу его шкафа, в котором хранятся различные кобуры и наши тренировочные клинки. — Представь, что ты не только промахиваешься с расстояния трех метров, но и полностью промахиваешься мимо цели. — я беру то, что ищу, и закрываю ящик. — Это гораздо хуже, чем провести остаток дня с брюками, развевающимися на ветру.

— Я никогда не прощу ему этого, — говорит Джейс, после того как я закрываю дверцу его шкафа. — Я буду пересказывать эту историю до последнего вздоха, только чтобы поиздеваться над ним.

Я бросаю ему кобуру.

— Он это заслужил.

Джейс ловит ее свободной рукой.

— Готов к тому, что тебе надерут задницу?

— Ага. — Я обвязываю пояс кобуры вокруг бедер и застегиваю его. — Так же, как я был готов получить по заднице вчера на утесах. Вопрос в том, сможешь ли ты действительно это сделать, или это тебе достанется по заднице?

— Продолжай меня дразнить, и я могу промахнуться специально. — Он машет ножами в мою сторону. — Сделай как Ксав, но без разрезания штанов и с большим количеством ударов ножом.

— Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением. — Я делаю жест «поторопись» рукой. — Ты уже сдаешься?

— Черт, нет. — Он бросает ремень так, что конец обвивается вокруг его талии, и ловит его свободной рукой. — Теперь достань свой телефон, чтобы засечь время моего трюка, — приказывает он и защелкивает зажим.

— Какой властный. — Я достаю телефон. То, как он надел кобуру, было чертовски впечатляющим, но я не собираюсь ему это говорить.

— Не моя вина, что тебе нужен микроменеджмент. — Он вставляет лезвия в кобуру и поворачивается к мишени. — Ты готов? Или мне тоже нужно засекать время?

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Конечно. — Он бросает на меня бесстрастный взгляд.

Я поднимаю телефон.

— Лучший из трех? Убийственные выстрелы, четыре угла, потом цвета?

— Звучит неплохо. — Он встряхивает руками. — По твоему сигналу.

— Сначала убийственные выстрелы. — Я навожу палец на кнопку, чтобы запустить таймер. — Старт, — говорю я и нажимаю кнопку.

Ножи вылетают из рук Джейса, и я останавливаю таймер, как только последний из них оказывается в воздухе.

— Четыре и семь десятых, — говорю я ему.

Он кривит лицо.

— Я могу лучше.

— Да, можешь, — соглашаюсь я.

Джейс что-то бормочет, но я слушаю его вполуха, собирая ножи.

Он ошибается насчет Майлза. Я не вкладываю в это свои силы, я просто заинтересован. И единственная причина, по которой я заинтересован, — это то, что Майлз — самый загадочный человек, которого я когда-либо встречал.

Обычно я могу понять мотивацию людей за несколько минут наблюдения за ними, и мне никогда не требовалось больше пары дней, чтобы понять человека, почувствовать, какой он и можно ли ему доверять.

Майлз — другой. Он похож на одну из тех головоломок, которые он выставил в своей комнате: сложный и интересный, но это все. Он — блестящая новая игрушка, и как только он перестанет быть блестящим и интересным, я заскучаю, и мы разберемся с ним так, как нам нужно.

Это действительно не имеет большого значения, и Джейс зря волнуется.

Уже за два часа ночи, когда Майлз наконец выключает компьютер и заканчивает работу. Я наблюдал за ним с перерывами с самого начала, и, кроме перерывов, которые, как я предполагаю, были для туалета, и одного раза, когда он пошел в шкаф за закусками, он ни разу не вставал из-за стола.

Около часа назад я переключился с наблюдения за ним на компьютере на телефон и последние тридцать минут лежал в постели, ожидая, когда он закончит работу.

В комнате вокруг меня темно и тихо, слышно только ровное дыхание Джейса, лежащего в своей постели. На всякий случай, если он спит не так крепко, как я думаю, я переворачиваюсь на бок и кладу телефон на подушку.

Как и вчера вечером, Майлз подходит к шкафу, достает из него сумку с туалетными принадлежностями, а затем исчезает на десять минут, вероятно, чтобы пойти в ванную и выполнить свои вечерние процедуры.

Когда он возвращается в комнату, он убирает туалетные принадлежности, а затем подходит к своей кровати, поднимая руки над головой, чтобы потянуться. От этого движения нижняя часть его футболки поднимается вверх, обнажая ямочки на его спине над полной попкой.

Эти две маленькие впадинки завораживают меня, и я не могу отвести от них взгляд, когда он наклоняется над кроватью и разглаживает простыню и одеяло.

Когда он заканчивает поправлять постель, футболка снова опускается на место, и я увеличиваю изображение, когда он обходит кровать с другой стороны и выключает прикроватную лампу.

В камере включается ночное видение, и мягкое зеленое свечение экрана моего телефона странно успокаивает, когда Майлз снимает футболку и бросает ее на кресло у стола.

Что-то в моей груди сжимается и сдавливает, когда Майлз проводит рукой по своим растрепанным волосам и зевает. Странно то, что это один из тех зевков, которые изматывают до мозга костей, искажают лицо и создают впечатление, будто ты пытаешься вывихнуть челюсть. Я не должен был бы испытывать никакой физической реакции на это, но я испытываю. И это не первый раз, когда такое происходит, пока я наблюдаю за ним, занимающимся повседневными делами.

Игнорируя реакцию своего тела, я сосредотачиваюсь на экране, когда Майлз зацепляет большими пальцами пояс своих спортивных штанов. Но вместо того, чтобы спустить их, он останавливается и переводит взгляд на окно напротив. Его шторы открыты, и я мог бы видеть его целиком, если бы сидел на своем месте за окном.

Изображение с камеры кристально четкое, но я еще больше увеличиваю его, чтобы его лицо заполнило экран моего телефона.

Он выглядит задумчивым и даже немного любопытным, глядя в окно.

Он делал это и раньше, как когда я наблюдал за ним снаружи, так и с тех пор, как я начал смотреть камеры. Иногда это просто быстрый взгляд, а иногда, как сейчас, он смотрит вдаль с любопытным выражением лица.

Он пытается посмотреть, есть ли я там, когда делает это? Он не выглядит испуганным или даже обеспокоенным, и никогда не прячется. Он мог бы закрыть шторы и не пускать меня, или, по крайней мере, мог бы это сделать до того, как я установил камеры, но он оставил их открытыми, зная, что я наблюдаю.

Похоже, он постоянно выбирает переодеваться или готовиться к душу на глазах у всех, потому что хочет, чтобы я видел его таким.

Майлз делает движение, когда он проводит зубами по нижней губе, и что-то низко в моем теле сжимается, когда пульс жара распространяется от моего живота.

Игнорируя реакцию своего тела, я наблюдаю, как он отворачивается от окна, качая головой, и спускает спортивные штаны с бедер, так что они скатываются к его лодыжкам. Плавным движением он подбрасывает штаны в воздух, ловит их и бросает на кресло вместе с футболкой.

Я провожу глазами по его длинному, стройному телу, пока он быстро снимает носки, и мой взгляд задерживается на его накаченных бедрах и мощных икрах. Майлз в отличной форме, но, кроме тех случаев, когда он носит свою беговую экипировку, он обычно скрывается под просторной одеждой, поэтому никто не может увидеть, насколько он силен и подтянут.

Никто, кроме меня.

Он еще раз оглядывает комнату, его взгляд останавливается в общем направлении комода и камеры, которую я установил, затем он забирается в постель.

Я переключаюсь на камеру на его столе, чтобы видеть, как он переворачивается на бок и смотрит на компьютер. Его счастливый вздох и легкая улыбка, которая появляется на его губах, когда он прижимается к подушке, странно милы, и я улыбаюсь в экран телефона, когда он сворачивается калачиком и снова вздыхает от счастья.

Я жду несколько минут, чтобы убедиться, что он уснул, затем выключаю трансляцию и кладу телефон на прикроватный столик.

— Не вовлечен, да? — говорит Джейс с другого конца комнаты.

— Заткнись.

Я не удивлен, что он не спит, но меня чертовски раздражает, что он застал меня за просмотром камер так поздно.

— Мне кажется, дама слишком сильно протестует, — напевает он.

— Тебе нужно, чтобы я подошел и сделал себя единственным ребенком? Или ты заткнешься, блядь?

— Какой ты обидчивый. — Он притворяется, что зевает. — Можешь подойти и попробовать убить своего брата, если тебе это по душе, но это не изменит того факта, что ты вовлечен.

— Может, и нет, но, по крайней мере, здесь станет тише. И я не вовлечен, — говорю я ему.

— Как скажешь, брат. — Его кровать слегка скрипит, когда он переворачивается.

— Интересоваться — не значит быть вовлеченным, — говорю я, или, вернее, резко отвечаю ему.

— Ты сейчас очень эмоционален, — замечает он. — Это не похоже на тебя, и ты это знаешь.

— Возможно, — признаю я. — Но ты лучше всех знаешь, что то, о чем ты говоришь, даже невозможно.

— Многие вещи, которые мы считали невозможными, в итоге оказались вполне возможными, — замечает он. — И может быть, я ошибаюсь во всем этом, но есть и вероятность, что я прав. Его кровать снова скрипит, когда он переворачивается обратно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отвечаю я, все еще обиженный тем, что меня поймали и уличили.

Джейс ошибается насчет того, что я эмоционально вовлечен, но он не ошибается насчет того, что я веду себя не так, как обычно. Мне просто нужно разобраться с этим парнем и решить все проблемы, которые он может нам создать, а потом я смогу забыть о нем и перейти к следующему делу, которое нужно решить.

Когда я закрываю глаза, в глубине души меня одолевает беспокойство, и, засыпая, я вижу перед собой образ Майлза, свернувшегося калачиком в своей постели.

Единственное, что меня сейчас радует, — это то, что сейчас экзаменационный период, и вместо того, чтобы целый день ходить на занятия, я могу прятаться в своей комнате под предлогом учебы.

Проблема с тем, что я прячусь в своей комнате, заключается в том, что я с ума схожу, особенно потому, что я не бегаю с тех пор, как на меня напали. Мне нравится быть одному, и я привык к изоляции, но есть огромная разница между тем, чтобы не хотеть выходить из комнаты, и тем, чтобы бояться это делать.

Я также не ближе к тому, чтобы понять, что замышляют Кинги, и нужно ли мне беспокоиться о том, что они попытаются послать мне еще одно «сообщение».

Проблема с попыткой разобраться во всем этом самостоятельно заключается в том, что я не знаю, какие вопросы задавать. Я компьютерщик. Я хорошо разбираюсь в кодах и цифрах, и я действительно хорош в распознавании паттернов и разгадывании головоломок. Но это не помогает мне, когда я просматриваю отчеты службы безопасности кампуса или копаюсь в системах «Мятежников» или «Королей» в надежде, что что-то бросится мне в глаза.

И это действительно не помогает, когда я пытаюсь использовать нехакерские методы, чтобы получить ответы, например, глубоко погружаясь в статьи и ища информацию в открытых источниках. Информации так много, и ее нужно искать в стольких местах, что я, вероятно, упускаю массу полезных вещей, потому что не знаю, как их найти.

Откинувшись на спинку кресла, я провожу рукой по лицу и устало вздыхаю. Мне нужна помощь, но к кому, черт возьми, я могу обратиться? К кому я могу обратиться?

Я знаю, что Шифр и Эхо помогли бы мне без колебаний, не задавая вопросов, но я не могу подвергать их риску, втягивая в это дело. Я живу в закрытом кампусе, окруженном первоклассной охраной и вооруженными полицейскими. Шифр живет в доме с тремя другими парнями, а Эхо только что переехала в свою собственную квартиру. У них нет никакой охраны или защиты, и я сомневаюсь, что люди, которые без проблем пытались убить студента колледжа и, похоже, одержимы идеей устранить меня за то, что я им помог, будут иметь проблемы с тем, чтобы навредить или использовать моих друзей, если сочтут, что это стоит их времени.

Кроме того, я ни за что не могу позволить своим родителям узнать об этом, потому что они сойдут с ума и запрут меня в доме до тридцати лет.

Я не могу поговорить с кем-либо в школе, так как у меня здесь нет друзей, а школьная администрация или полиция не являются вариантами. Они знают, кто оплачивает наше обучение, и кто защищает их от посторонних глаз. Они лояльны к нашим родителям и выпускникам, а не к нам.

Пару щелчков мышкой — и я перевожу компьютер в спящий режим. Я уже несколько часов хожу по кругу. Мне нужно сделать перерыв и отвлечься от всего на время, а потом вернуться, когда голова прояснится.

Когда я встаю, все мое тело затекает, и я поворачиваю плечи и потягиваю спину, делая несколько кругов по комнате. Мой взгляд падает на окно, и теперь уже знакомое ощущение, что за мной наблюдают, усиливается.

По наитию я беру с стола блокнот и ручку и подхожу к окну. Скорее всего, через шестьдесят секунд я почувствую себя полным идиотом, но какая, черт возьми, разница. Если я ошибаюсь и там никого нет, по крайней мере, никто не будет свидетелем моего спуска в безумие.

Усмехаясь над своей мелодраматичностью, я окидываю взглядом группы деревьев за окном. Все выглядит точно так же, как и всегда, но чем дольше я стою, тем сильнее становится ощущение, что там кто-то есть.

Покачав головой над своей безумностью, я пишу на чистой странице в блокноте большими печатными буквами.

ТЫ ТАМ?

Закончив писать, я подношу страницу к окну и прижимаю ее к стеклу.

Я не знаю, чего я ожидаю, когда смотрю на деревья, но после почти минуты поисков я убираю страницу от окна и снова качаю головой.

Да, я официально сошел с ума.

Я как раз отворачиваюсь от окна, когда мой взгляд привлекает вспышка, похожая на солнечный свет, отражающийся от зеркала.

— Что за хрень? — бормочу я и прищуриваюсь, глядя на деревья. Казалось, что она исходила из густых ветвей дерева прямо перед моим окном.

Кто-то на дереве? Это место находится на высоте двадцати пяти, а может даже тридцати футов от земли. Кто, черт возьми, этот парень, что он может сражаться как суперзлодей и лазать по деревьям как паук-обезьяна?

Я осторожно снова поднимаю листок. Проходит несколько секунд, и в том же месте появляется еще одна вспышка.

— Черт возьми. — Я убираю лист от окна и переворачиваю на следующую страницу, чтобы написать еще одно сообщение.

1 — ДА, 2 — НЕТ?

Единственная вспышка прорезает ветви.

Не желая терять время на случай, если он передумает, я убираю лист и пишу вопрос на новой странице.

ТЫ ХОЧЕШЬ МНЕ НАВРЕДИТЬ?

Две вспышки.

Меня охватывает облегчение, и я набрасываю еще одно сообщение.

ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО ХОЧЕТ?

Еще одна вспышка.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ?

Проходит несколько секунд, затем следует одна вспышка, пауза, а затем еще две.

Он ответил и «да», и «нет»? Я не могу попросить его уточнить, но не знать, что он имел в виду, немного нервирует.

Грызя губу, я пишу еще один вопрос.

ТЫ ТОТ, КОГО Я ВИДЕЛ В ЛЕСУ НА ДНЯХ?

Вспышка.

ТЫ ПОМОГ МНЕ, КОГДА НА МЕНЯ НАПАЛИ ТЕ ПАРНИ?

Еще одна вспышка.

Я хочу спросить, почему, но это не вопрос, на который можно ответить «да» или «нет». Мне нужно несколько секунд, чтобы придумать новый вопрос, и я почти ожидаю, что он не ответит, когда я наконец прижимаю страницу к стеклу.

ТЕБЕ НРАВИТСЯ СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ?

Я задерживаю дыхание, поскольку проходит почти десять секунд, а ответа нет. Затем сквозь ветви пробивается одиночная вспышка.

Ощущение возбуждения, которое пробегает по моей коже, сбивает с толку так же, как и то, что мое сердце начинает биться быстрее в груди.

Это не должно меня возбуждать. То, что мой преследователь не только подтвердил, что он существует и наблюдает за мной, но и что ему это нравится, должно было бы меня чертовски напугать. Я должен был бы быть в ужасе, но я не в ужасе.

Я не могу это объяснить и не уверен, что хочу даже начинать разбираться в том, что происходит в моей голове, но осознание того, что ему нравится наблюдать за мной, возбуждает меня. Я так привык к тому, что люди смотрят сквозь меня, если им ничего не нужно, что обычно чувствую себя невидимым, как будто я могу исчезнуть, и никто этого не заметит.

— Тебе очень, очень нужна терапия, — говорю я себе, записывая очередной вопрос.

ТЕБЕ НРАВИТСЯ СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ, КОГДА Я БЕГАЮ?

Еще одна вспышка.

— Ты сумасшедший, — бормочу я, записывая еще один вопрос. — Официально сумасшедший.

ТЫ КОГДА-НИБУДЬ ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ?

Я задерживаю дыхание, а потом выдыхаю, когда вижу одиночную вспышку в листьях.

— Почему бы и нет? — говорю я пустой комнате и набрасываю еще один вопрос. — Сертифицированный безумец

ТЫ БЫ ХОТЕЛ СДЕЛАТЬ СО МНОЙ ЧТО-ТО БОЛЬШЕЕ, ЕСЛИ БЫ Я СЕЙЧАС ПОШЕЛ ПОБЕГАТЬ?

Мой пульс учащается, когда я вижу одиночную вспышку, и мои щеки горят, когда адреналин льется в мои вены.

— Почему бы и нет, черт возьми, — говорю я себе, царапая ручкой по странице, когда пишу еще одно сообщение. Я уже разговариваю со своим преследователем через сообщения в окне и мигающие огни; я могу также повеселиться, поскольку ситуация не может стать еще более безумной.

И если окажется, что я ошибаюсь, в данном случае почти буквально, то никто об этом никогда не узнает.

ТЕБЕ НРАВЯТСЯ ИГРЫ?

На этот раз вспышка появляется почти сразу. Я не скрываю улыбку, когда убираю лист и переворачиваю на новую страницу. Я сумасшедший, я знаю. Но я также устал бояться.

И я боюсь не только Королей, преследования или любой другой херни, которая сейчас навалилась на меня. Я устал бояться самого себя. Своих мыслей, желаний и того, о чем я мечтаю. О том, о чем я фантазирую.

Я уже знаю, что я испорчен, так что могу сдаться и просто дать волю своим странностям, вместо того чтобы притворяться, что их нет.

ХОЧЕШЬ ПОИГРАТЬ СЕЙЧАС?

Еще одна быстрая вспышка.

Покачав головой над всей этой безумной ситуацией, я кладу блокнот и ручку на комод, открываю один из ящиков и беру беговую экипировку.

Есть большая вероятность, что я не доживу до своего девятнадцатого дня рождения, если не разберусь, что, черт возьми, происходит с Кингами и угрозами моей жизни, так почему бы не пожить немного сейчас и не повеселиться?

Хихикая над тем, насколько нелепой стала моя жизнь, я надеваю футболку и беговые штаны. Я не вижу никого на дереве напротив моего окна, но продолжаю смотреть на место, где видел вспышки, пока переодеваюсь.

Я стараюсь ни о чем не думать, чтобы не отговорить себя от этого, но не могу не задаться вопросом, нравится ли ему смотреть, как я раздеваюсь, и нравится ли ему то, что он видит.

Когда я готов, беру блокнот и пишу в нем последнее сообщение, а затем прижимаю его к стеклу.

ИГРА В ПРЯТКИ?

Единственная вспышка вызывает прилив адреналина, и я бросаю блокнот на стол и выбегаю из комнаты.

Я никого не вижу, когда запираю свою комнату, а затем мчусь по задней лестнице, как будто у меня задница в огне. Я не имею понятия, что на меня нашло и почему я вдруг веду себя так безрассудно, но я чувствую только предвкушение и возбуждение, когда за мной с грохотом закрывается задняя дверь Бун-Хауса, и я выхожу в прохладный вечерний воздух.

Вокруг меня никого нет, но знакомое ощущение, что за мной наблюдают, возвращается, и вместо того, чтобы развернуться и вернуться в свою комнату, как нормальный человек, я бегу к деревьям.

Сейчас уже почти сумерки, и в лесу царит зловещая тишина. Я почти добегаю до тропинки, когда из тени выскакивает фигура и хватает меня за талию.

Я издаю жалкий писклявый звук, когда он прижимает меня к себе, и у меня перехватывает дыхание, когда он крепко держит меня, обхватив одной рукой за талию, а другой — за горло.

Все мое тело на секунду замирает, когда страх и возбуждение смешиваются, создавая невероятное ощущение, похожее на кайф, и я ошеломлен не только его присутствием, но и тяжестью того, что я только что позволил этому произойти.

Я не успел как следует рассмотреть его, прежде чем он появился из ниоткуда, но он снова одет с ног до головы в облегающую черную одежду с большим капюшоном, скрывающим его лицо. Он теплый и крепкий позади меня, а его руки грубые и слегка мозолистые. Все в нем кричит об опасности, но слабый аромат яблочного шампуня и пряного одеколона, который окружает нас, странным образом успокаивает.

— Хорошо подумай, прежде чем отвечать, — говорит низкий, хриплый голос у меня в ухе. — Ты уверен, что хочешь этого? Если ты убежишь и попытаешься спрятаться от меня, я найду тебя. Но я не просто найду тебя.

Я сглатываю, поняв, что он имеет в виду. Он мог бы сказать, что причинит мне боль, но инстинкт подсказывает мне, что он имеет в виду совсем другое. То, о чем я не только мечтал, но и проводил слишком много часов, размышляя. То, о чем я никогда никому не рассказывал, потому что знал, что они никогда не будут смотреть на меня так же, если узнают, что мне действительно нравится.

Но это не фантазия. Это реальная жизнь. Он дает мне выход. Жаль, что я недостаточно умен, чтобы им воспользоваться.

— Я понимаю, — хриплю я, чувствуя, как в мои вены вливается еще больше адреналина.

Он ослабляет хватку и убирает руку с моей шеи.

— Двадцать, девятнадцать, восемнадцать…

Мне нужно секунда, чтобы осознать, что это действительно происходит, затем я вырываюсь из его рук и убегаю от него, пока он продолжает отсчет.

С тех пор как я пошел в школу, я достаточно долго бродил по лесу, чтобы без раздумий свернуть с тропы и углубиться в лес.

Земля под ногами неровная, я наклоняюсь, чтобы пробежать под низко висящими ветвями, и обхожу поваленные деревья. Мои шаги слишком громкие, и я уже тяжело дышу, но не смею замедлить бег.

Я так сосредоточен на попытке убежать, что не смотрю под ноги и спотыкаюсь об обнаженный корень. Я инстинктивно кусаю губу, чтобы не вскрикнуть от удивления, и отчаянно хватаюсь за дерево перед собой, чтобы не упасть лицом на лесную подстилку.

Это некрасиво и не элегантно, но мне удается удержаться на ногах, сердце бьется как сумасшедшее, а адреналин наполняет мое тело. Почти полная тишина вокруг, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и учащенным сердцебиением, заставляет меня остановиться.

Он закончил считать? Он уже начал меня искать?

— Готов или нет, — раздается хриплый голос слева от меня.

Я резко поворачиваюсь в сторону голоса и оглядываю деревья, но его нигде не видно. Паника смешивается с адреналином, все еще бурлящим во мне, и я не могу понять, испуган я, возбужден или и то, и другое.

— Я иду, — говорит голос. Он теперь ближе. Но я все еще не вижу его.

Вместо того, чтобы оставаться на месте и ждать, пока меня найдут, я снова убегаю. Я бегу вслепую и понятия не имею, в каком направлении бегу и где нахожусь, но это не мешает мне углубляться в лес.

До того, как мои родители разбогатели, мы жили на полу изолированном участке земли, окруженном лесом. Я провел там все свое детство, и здесь я чувствую себя так же комфортно, как и когда блуждаю по своему старому родному городу.

Я думал, что это даст мне хотя бы небольшое преимущество над ним, но я уже слышу эхо шагов позади себя, тяжелых и ровных, когда он приближается ко мне.

К моему страху прибавляется возбуждение, когда я пытаюсь уйти от него, делая, как я надеюсь, непредсказуемые повороты, прыгая через поваленные бревна и уклоняясь от камней.

Я быстро оглядываюсь через плечо и чуть не спотыкаюсь, увидев темный силуэт в деревьях примерно в двадцати футах за мной. Впиваясь одной ногой в землю, я быстро поворачиваюсь, чтобы изменить направление, и проскальзываю между группой деревьев, затем делаю еще один резкий поворот и бегу к куче покрытых мхом камней, снова оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, удалось ли мне оторваться от него.

Я не вижу и не слышу его, и гордость наполняет мою грудь, когда я ныряю за камни и прижимаюсь к ним. Я тяжело дышу, но не от усталости. Я пробежал всего несколько метров, но страх и адреналин от погони сжимают мою грудь и заставляют сердце биться так, как будто я только что закончил спринт в гору.

Хруст ветки вдали привлекает мое внимание, и я прижимаю обе руки ко рту, пытаясь успокоить дыхание.

Он меня услышал? Он снова приближается ко мне?

Что он собирается делать, когда поймает меня?

Мои щеки и шея краснеют, а все тело напрягается. Я сумасшедший. Нет другого объяснения тому, почему я это делаю — или почему мне это так нравится.

Что, черт возьми, со мной не так, что погоня по лесу от незнакомца, который преследует меня, — самое захватывающее, что я когда-либо испытывал? Что это говорит обо мне, что вместо того, чтобы быть напуганным, мой член наполовину твердый?

Хруст листьев под тяжелыми ногами отвлекает мое внимание от моих странных мыслей, и я инстинктивно прижимаюсь еще сильнее к камням позади меня.

Еще один тяжелый шаг, затем хруст ветки говорит мне, что он приближается, но в этих звуках есть что-то странное. Как будто он специально шумит, чтобы я знал, где он находится.

Осторожно я выглядываю из-за камней, а затем сразу же снова прижимаюсь к ним, когда по моим венам снова проносится прилив адреналина и страха.

Он находится всего в десяти футах от меня и сокращает расстояние, между нами, длинными, уверенными шагами, которые еще более пугают, чем когда он бежал за мной.

На секунду я замираю, но потом инстинкты берут верх, и я вскакиваю и убегаю, бегу на полной скорости.

Деревья теперь стоят ближе друг к другу, а земля усыпана поваленными стволами, обнаженными корнями и выступающими камнями, что заставляет меня замедлиться, чтобы пройти между ними, не упав лицом вниз.

Сейчас уже совсем стемнело, и лес становится все темнее, что делает все вокруг еще более опасным. Тени и тусклый свет усиливают мое возбуждение и страх, когда я замечаю еще одну группу больших камней слева от себя.

Я снова резко поворачиваюсь и бегу к ним. Оказавшись в безопасности за ними, я снова закрываю рот обеими руками и стараюсь сделать себя как можно тише, прислушиваясь к любым признакам его присутствия.

Среди деревьев раздается легкий шелест, и я сосредотачиваюсь на этом звуке, пытаясь определить, откуда он исходит.

Здесь в лесу нет хищников, но есть мелкие животные, птицы и другие существа, которые издают звуки.

Это было что-то безобидное или это был он?

Я уже собираюсь выглянуть из-за камней, когда он выходит из-за большого дерева примерно в шести футах от того места, где я все еще притаился.

Меня охватывает еще больший страх и паника, и я реагирую без раздумий, когда он идет ко мне, делая размеренные шаги, которые каким-то образом пугают меня еще больше, чем его тяжелые шаги, когда он гонится за мной.

Я пытаюсь вскочить и убежать, но запутываюсь в своих конечностях и в итоге падаю вперед, тяжело приземляясь на руки и колени. Мне требуется две попытки, но я поднимаюсь на ноги, пока он сокращает расстояние, между нами. Я едва могу думать, поскольку меня снова наполняет этот возбуждающий страх, и я убегаю от него, спотыкаясь и падая, отчаянно пытаясь сбежать.

Я слишком напуган, чтобы оглянуться, и слишком паникую, чтобы обращать внимание на то, куда бегу, когда выбегаю из леса на небольшую поляну, окруженную высокой каменной стеной.

Я останавливаюсь, не спотыкаясь и не врезаясь в стену, и начинаю бежать параллельно ей. Я настолько растерян, что не имею представления, где нахожусь и как далеко от школы, но не смею замедлить бег, чтобы сориентироваться.

Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что он следует за мной, и каждый стук его ботинок по лесной земле вызывает во мне новый прилив возбуждающего страха.

Я замечаю просвет между деревьями и бегу через него, отчаянно оглядываясь в поисках места, где можно спрятаться. Мне нужно найти место, которое не выглядит как укрытие, и я настолько сосредоточен на поиске подходящего места, что сразу не замечаю, что шаги позади меня прекратились.

Я оглядываюсь через плечо, почти ожидая увидеть, как он бесшумно приближается ко мне. Но там ничего нет. Его больше нет позади меня.

Что за черт?

Я замедляю бег до легкой пробежки и оглядываюсь, поворачиваясь на 360 градусов, чтобы осмотреть окрестности. Я нигде его не вижу.

Я его потерял?

Покачав головой, я замедляю бег до шага. Мне просто нужно найти место, где спрятаться, а потом я смогу понять, где я, черт возьми, нахожусь.

— И-и-и-и!

Визг, который вырывается из меня, чертовски постыден, но я слишком сосредоточен на фигуре в черном, стоящей прямо передо мной, с низко надвинутым капюшоном, скрывающим лицо, чтобы заботиться о том, как глупо я звучу.

Меня охватывает страх, которого я никогда раньше не испытывал, и я замираю на месте, а он стоит, как хищник, окруживший свою добычу.

Моя грудь поднимается и опускается от тяжелого дыхания, и я с облегчением вижу, как его плечи поднимаются и опускаются, когда он тоже тяжело дышит, и мы стоим там, как будто в какой-то схватке.

Его нога дергается, как будто он собирается бежать. Этого достаточно, чтобы вызвать у меня приступ паники и активировать реакцию «бей или беги».

Я резко поворачиваюсь и бегу обратно, но его тяжелые шаги громко звучат и приближаются ко мне. Я пытаюсь бежать быстрее, но земля здесь необычно мягкая, а камни скользкие и неровные, что заставляет меня замедлиться.

У него, похоже, нет такой проблемы благодаря тяжелым ботинкам, которые он носит, и благодаря ровному стуку его шагов мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что он быстро сокращает расстояние, между нами.

Мою грудь наполняет еще больше страха и паники, и мое зрение затуманивается, когда громкий гул наполняет мои уши, а рука обхватывает мое плечо.

Мой крик высокий и нелепый, но у меня нет времени стесняться, потому что он обхватывает меня другой рукой за талию и поднимает с земли. Используя наш совместный импульс, он раскачивает нас, как бы запуская нас по полукругу, пока мы не оказываемся лицом в противоположном направлении. Вращение также замедляет нас, и его крепкий захват в сочетании с тем, как он впивается ногами в землю и отбрасывает наш вес назад, приводит нас к полной остановке.

Я странно благодарен ему за то, что он не сбил меня с ног, когда мои ноги снова касаются лесной почвы. На мне только футболка и беговые леггинсы, а острые камни и обломки деревьев вокруг нас разорвали бы меня на куски.

— Поймал, — хрипит он мне на ухо.

Я издаю странный звук, что-то среднее между вздохом и стоном. Восторг и еще большее сбивающее с толку возбуждение наполняют мое тело, и мой член становится еще тверже, а в животе накапливается жар.

Я слишком потрясен, чтобы что-то сказать, но он, похоже, не обращает на это внимания и грубо толкает меня к большому дереву, стоящему примерно в двух метрах от нас.

Я спотыкаюсь, когда мои ноги скользят по неровной земле, но через секунду он уже рядом со мной, направляя меня к дереву крепким захватом, который не дает мне упасть. Я поднимаю руки перед собой, чтобы не удариться лицом о дерево, но это все, на что я способен, поскольку он использует свое более крупное тело, чтобы прижать меня к шероховатой коре.

Его дыхание тяжелое и громкое в моем ухе, а запах яблок и кардамона смешивается с чем-то, что пахнет кожей и старыми книгами, заставляя мой мозг сбоить, когда небольшие всплески спокойствия пробиваются сквозь мой страх.

Он поймал меня, точно так, как и обещал.

Что он со мной сделает теперь, когда я в его руках?

Майлз не сопротивляется, когда я прижимаюсь к нему сильнее и прижимаю его к дереву. На самом деле, он почти тает в моих объятиях, выпуская очередной полу вздох, полу стон, который заставляет мою и без того горячую кровь закипеть.

— Последний шанс уйти, — говорю я ему низким, хриплым голосом. — Хорошо подумай, что ты выберешь.

Его молчание говорит мне все, что мне нужно знать.

Я могу честно сказать, что оказаться здесь было бы одним из последних событий, которые я бы включил в свой список вещей, которые могут произойти сегодня, когда несколько часов назад я залезал на свое место перед его окном.

Все началось так же, как и в другие разы, когда я сидел там и наблюдал за ним, но потом он сделал то, чего я не ожидал, и, так сказать, сломал четвертую стену, когда поднял табличку с вопросом, есть ли я там.

Никто никогда не пытался общаться со мной, пока я наблюдал за ними. Черт, до Майлза никто даже не догадывался, что я за ними наблюдаю.

Я слышал голос брата в своей голове, который говорил мне не быть идиотом, когда я отвечал с помощью своего разведывательного зеркала. Я сказал себе, что сделаю это только один раз, чтобы подразнить его, но он продолжал писать вопросы, а я продолжал отвечать.

Когда он спросил, не хочу ли я поиграть с ним в игру, я подумал, что он просто болтает, и что он ни за что не сделает этого, но потом я увидел, как он переоделся в свою экипировку и выбежал на улицу.

У него была возможность прекратить все, прежде чем оно началось, и у него была возможность сделать это снова только что, но он этого не сделал. Это означает, что он либо безрассуден, либо глуп. В любом случае, он так же увлечен этим, как и я.

Наблюдать, как он убегает от меня, и преследовать его, когда я охочусь на него, было самым горячим и волнующим опытом в моей жизни. Я годами представлял себе именно это, но в моих фантазиях это никогда не было сексуальным.

Я думал, что лучший кайф, который я могу испытать без наркотиков и лекарств, — это охотиться на кого-то, как на добычу. Видеть их страх, когда они сводятся к своим низменным инстинктам, и весь их мир становится сосредоточен на мне. Бежать от меня. Прятаться от меня. Бояться меня.

Разница в том, что во всех этих фантазиях погоня была наградой. Но с Майлзом погоня была лишь закуской. А поймать его — это только начало того, что я хочу с ним сделать.

Этот прилив адреналина есть, но он затмевается моим неожиданным возбуждением. Огнем в моих венах и напряжением в теле, тем, насколько я тверд, и тем, как я чувствую, что с каждой секундой все больше теряю контроль над собой. Такого никогда не было, но я поддаюсь этому, вместо того чтобы бороться.

Он должен знать, на что он подписался. Если нет, то скоро узнает.

Майлз дышит быстро и неглубоко, и он тихо стонет, когда я прижимаюсь своим членом к его полной попке. Этот звук и то, как он слегка выгибает спину, чтобы почувствовать меня сильнее, подталкивают меня к действию.

Я грубо обхватываю его и беру его член в руку через леггинсы. Он так же тверд, как и я, и стон, который он издает, когда я крепко сжимаю его член, — один из самых сладких звуков, которые я когда-либо слышал.

Возможно, я никогда раньше не хотел трахаться с парнем, но тот факт, что я хочу не просто уничтожить Майлза, а обладать им, не пугает меня. Наоборот, это только усиливает мое желание, потому что он единственный человек, который удерживает мое внимание дольше, чем на несколько минут. Он первый человек, которого я действительно хочу.

И я не просто хочу его. Я нуждаюсь в нем.

С низким рычанием я оттаскиваю его от дерева и увожу на несколько метров. Он спотыкается рядом со мной, а потом падает на колени, когда я толкаю его.

Он остается в таком положении, с прямой спиной и тяжело дыша, а я медленно обхожу его и останавливаюсь перед ним. Он смотрит на меня, его глаза яркие и широко раскрытые, и мой член пульсирует, когда он проводит языком по своей полной нижней губе.

Как бы мне ни хотелось залезть на него и трахнуть его на лесной почве, я сдерживаюсь. Во-первых, у меня с собой нет никаких принадлежностей, а слюна не подойдет для того настроения, в котором я нахожусь. Но еще одна вещь, которая меня сдерживает, — это его рот.

Я хочу, чтобы он взял мой член в рот. Хочу видеть, как его зеленые глаза смотрят на меня, когда его пухлые губы обхватывают мой член.

Он задерживает дыхание, когда я запускаю руку под капюшон и переключаю защелку на пряжке ремня. Он следит за каждым моим движением, эти большие зеленые глаза смотрят на меня с идеальным сочетанием страха и очарования, когда я вытаскиваю кожаный ремешок ремня.

Слегка сдвинув руку, я хватаю пряжку и сильно дергаю, одним плавным движением срывая ее с пояса.

Майлз тихо вздыхает, но все же слышно, и в его глазах явно мелькает жар.

Он хочет меня, и он хочет этого. Просто он не хочет этого признавать.

Уголки моих губ поднимаются в улыбке. Прекрасно.

Я стою так несколько секунд, и жар в его глазах становится сильнее, когда он смотрит то на меня, то на ремень, который я держу в руке.

Он не может видеть меня под капюшоном, особенно при тусклом освещении вокруг нас, и осознание того, что он сдается мне, даже не зная, кто я, окончательно лишает меня самообладания.

Я бросаюсь на него, и его крик удивления заставляет меня улыбнуться еще шире, когда я хватаю его запястья одной рукой и накидываю на них свой ремень. Веревка или что-то более тонкое и гибкое было бы удобнее, но толстая кожа не мешает мне обернуть его вокруг его запястий и застегнуть пряжкой.

— Черт возьми, — выдыхает он, широко раскрыв глаза и уставившись на свои связанные руки.

Я наклоняюсь ближе и прижимаюсь губами к его уху.

— Игра окончена.

Его вздох пронизан как страхом, так и желанием. То же самое и с визгом, который он издает, когда я одной рукой расстегиваю штаны, а другой пропускаю пальцы по его густым волосам.

Его следующий вздох превращается в стон, когда я сильно дергаю его за волосы и встаю перед ним. Он смотрит на меня, его губы приоткрыты и так чертовски привлекательны, когда я вытаскиваю свой член из боксеров.

Его глаза расширяются, когда он смотрит на мой член. Я твердый и теку для него, и он наблюдает, как капля предъэякулята медленно скользит по моему члену.

Я снова дергаю его за волосы и держу член за основание, чтобы направить его к его рту. Он снова задыхается, затем сжимает губы, даже складывая их внутрь и прикусывая.

Я тихо смеюсь. А я-то боялся, что это будет слишком легко.

Я притягиваю его голову к своему члену, пока головка не прижимается к его губам. Мягкий румянец на его щеках темнеет, и я провожу головкой по шву его рта, покрывая его предъэякулятом.

В его красивых зеленых глазах явно видна вспышка жара, а также вспышка неповиновения.

Я снова смеюсь. Он хочет этого, но ему нужно, чтобы я заставил его, чтобы он мог поддаться без чувства вины.

Черт, да.

Я отпускаю его волосы и беру его подбородок большим и указательным пальцами. Еще одна вспышка озаряет его глаза, и я сильно тяну его подбородок вниз. Он сопротивляется мне несколько секунд, но его рот открывается в удивлении, когда я с силой ударяю своим членом по его щеке, так что боль распространяется по всему моему члену.

Воспользовавшись, так сказать, открывшейся возможностью, я засовываю свой член ему в рот и трусь нижней частью о его язык.

Он давится и кашляет, а я снова зарываюсь рукой в его волосы, чтобы удержать его на месте.

Просто потому, что я могу, я толкаю свой член глубже в его рот, а затем полностью вытаскиваю его, пока он кашляет и хрипит. У него слезятся глаза, а щеки покраснели, но он не просит меня остановиться и не говорит «нет», поднимая связанные руки и сильно толкая мое бедро.

Я смеюсь, а потом смеюсь снова, когда он сердито смотрит на меня и поднимает руки, чтобы, по-видимому, снова толкнуть меня. Я останавливаю его, снова засунув член ему в рот, и не останавливаюсь, пока не упираюсь в заднюю часть его горла.

Ощущение его горла, спазмирующего вокруг головки моего члена, когда он давится, безумно приятно, но это ничто по сравнению с выражением его глаз. Он злится, боится и возбужден, и не имеет понятия, что с этим делать.

Запуская пальцы в его волосы, я поднимаю его лицо и начинаю трахать его рот. В его глазах вспыхивает еще больше испуганного неповиновения, но он не может скрыть, как он обхватывает меня ртом и начинает сосать без всяких подсказок.

Мои губы снова искривляются в улыбке, когда он несколько раз ударяет меня по бедру связанными руками и снова толкает. Он все еще сосет мой член и облизывает его ствол, и смесь покорности и непокорности вызывает во мне новый прилив желания, который превращает мою кровь в жидкий огонь в венах.

Проведя руками по его затылку, я притягиваю его ближе и опускаюсь на колени, тяну его голову за собой, так что он вынужден согнуться в талии и наклониться, пока его туловище не станет параллельным земле.

Эта новая позиция мне очень нравится, потому что я могу держать его голову обеими руками и толкаться в его рот так сильно и так быстро, как я хочу. Но для него это не так здорово, потому что ему приходится использовать связанные руки, чтобы удержать равновесие, и у него нет рычага, чтобы вырваться из моего захвата.

Единственное, что мне не нравится, — это то, что я не вижу его лицо, но вид его тела, раскинувшегося передо мной, и то, как он принимает мой член, компенсируют это.

Булькающие звуки, которые он издает вокруг моего члена, когда я ввожу его в теплую, влажную глубину его рта, так чертовски возбуждают, что мне нужна секунда, чтобы понять, что это такое. Он стонет вокруг меня, но его стоны звучат невнятно, потому что мой член перекрывает ему дыхание.

Все в этом моменте похоже на фантазию, о которой я даже не подозревал. Быстро тускнеющий свет, когда вокруг нас наступает ночь, жуткая тишина леса и легкий осенний ветерок, скользящий по моей обнаженной коже, возбуждают меня так, как я и представить себе не мог, а постоянные напоминания о том, что мы на улице и, хотя мы далеко от школы, есть вероятность, что кто-то нас увидит, поднимают возбуждение на новый уровень.

Это интригует меня больше, чем я думал. Мне нравится наблюдать, но, может быть, мне также нравится, когда за мной наблюдают? Я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на моменте и на том факте, что Майлз находится во власти моей воли.

Мои яички подтягиваются, а внизу живота накапливается тепло. Я близок к кульминации, и, хотя я не хочу, чтобы это заканчивалось, я уже перешел точку невозврата.

Это удивительно, но я иду на поводу. Обычно я вынужден заставлять себя кончать, когда я с партнерами, поэтому я не часто занимаюсь сексом. Секс — это рутинная работа, и это много ненужных усилий за небольшую награду. Минеты лучше, потому что я могу просто закрыть глаза и представлять все, что хочу, но даже они могут стать утомительными, потому что, по моему опыту, никто не знает, как правильно сосать член, и они больше стараются выглядеть мило и кокетничать, чем довести меня до оргазма.

Такой секс скучен, и единственная причина, по которой я заставляю себя кончить, — это потому, что этого от меня ожидают. И это прекращает вопросы о том, почему мне не понравилось, и ожидание заверения, что дело не в них, а во мне, если я останавливаю их, не кончив.

Но с Майлзом все по-другому. Здесь нет притворства. Мы просто два испорченных парня, которые увлекаются каким-то испорченным дерьмом и кончают вместе.

Майлз делает так, что он трет языком нижнюю часть моего члена, одновременно глотая головку, и я не могу сдержать стона удовольствия, когда в моем поле зрения танцуют звезды.

Он делает это снова, и я не сопротивляюсь, когда мой оргазм взрывается во мне, и я кончаю ему в горло с громким стоном, а он жадно глотает все, что я ему даю.

Когда я заканчиваю, я отпускаю его голову. Он не отрывается, и его сильное сосание, когда он обхватывает мой член языком, вызывает последующий всплеск, который пронизывает меня новой волной восхитительного удовольствия. Еще один стон вырывается из моих губ, и я не могу сдержать вздох, когда он медленно облизывает мой член, пока он не выскальзывает из его рта с непристойным хлопком.

Он садится на пятки и поднимает глаза, чтобы встретиться с моим взглядом. Они широко раскрыты и немного стеклянные, но я не могу отвести взгляд от отчаяния, которое в них отражается. Он так возбужден, что извивается на земле, и все потому, что я заставил его сосать мой член.

Новая волна желания пронизывает меня, и я опускаю глаза на его член. Он так тверд, что его леггинсы выпирают, и моя грудь сжимается, когда он сжимает бедра и издает жалобный стон.

Я беру минутку, чтобы спрятать свой член и застегнуть штаны. Это тоже ново для меня. Как только я достигаю оргазма, я закончил. Я могу притвориться, что все еще чувствую это, чтобы закончить, но я уже мысленно отключился и просто делаю все механически.

Очевидное возбуждение Майлза сексуально. Возможность увидеть доказательства того, как сильно он меня хочет, возбуждает меня больше, чем я думал. Ничто в этой встрече не имеет смысла, но в то же время все имеет смысл.

Это первый раз, когда я занимаюсь тем видом секса, который мне нравится, тем, о котором я всегда знал, что жажду, но никогда не позволял себе, потому что он такой развратный. Теперь у меня есть шанс исследовать его, и я не позволю ничему помешать мне.

Майлз вздрагивает, когда я тянусь к нему, и это заставляет меня улыбнуться. Он тоже не забыл, что это такое, и у него еще хватает здравого смысла, чтобы бояться меня.

Низкий смешок, который вырывается из меня, заставляет его снова вздрогнуть, но он не отстраняется, когда я хватаю пояс его леггинсов и сильно дергаю их. Он понимает намек и спускается с пяток, чтобы встать на колени, и наши позы становятся зеркально отраженными.

Темнота вокруг нас гарантирует, что он не может видеть мое лицо под капюшоном, и это только делает все еще более возбуждающим.

Быть близнецом — это лучшее, что может быть в мире, и, хотя мой брат сводит меня с ума и любит действовать мне на нервы, он — часть меня. Но быть близнецом также означает, что у меня нет собственной личности за пределами нашего круга.

Я — тихий близнец, один из близнецов Хоторнов или брат Джейса. Так меня видит мир, и, хотя наша фамилия и близость к богатству и власти дают нам огромные преимущества в этом мире, это также означает, что люди нас не видят. Когда они смотрят на нас, они видят нашу семью и то, что мы можем для них сделать.

Люди готовы на все, если считают, что это принесет им выгоду, и Джейс и я всю жизнь провели, будучи представителями нашего отца и дядей. Мы получаем то, что хотим, делаем то, что хотим, и никто нам никогда не говорит «нет». Это облегчает нам жизнь, но также делает ее чертовски скучной.

Майлз не имеет представления о том, кто я такой. Он делает это только потому, что хочет. И это делает его еще более интересным.

Он медленно проводит языком по нижней губе, затем с трудом сглатывает. Он хочет большего, но ему нужно, чтобы я дал ему повод расслабиться.

Просовывая руку под пояс его леггинсов и боксеров, я сжимаю его твердый член. Держать член другого мужчины не странно, а чувство власти, которое это дает мне, когда его глаза расширяются, а губы приоткрываются в тихом вздохе, — это уже совсем другой уровень.

Я делаю ему длинное поглаживающие движение, скорее для проверки, чем для дразнения, а затем отпускаю.

Он в знак протеста тихонько скулит, но я просто плюю в ладонь. Его глаза закрываются, когда я снова беру его в руку, но я не глажу.

Он открывает глаза и смотрит на меня в замешательстве. Я слегка сжимаю его член, но не более того.

Я наблюдаю, как его выражение лица меняется с растерянного на злое, а затем на любопытное. И я улыбаюсь, когда он делает небольшой пробный толчок и проводит своим членом по кольцу моей ладони.

Я снова сжимаю его, чтобы дать понять, что это именно то, что я хочу, и он кусает губу, делая это снова.

Я наблюдаю, как он покачивает бедрами, толкаясь все сильнее и быстрее в мою руку, пока не трахает ее как одержимый, гоняясь за оргазмом и выдыхая самые горячие стоны и вздохи, которые я когда-либо слышал.

Я позволяю ему продолжать толкаться, пока его глаза не закатываются, а затем убираю руку.

Он громко и отчаянно стонет, открывая глаза, и продолжает трахать воздух. Я еще не закончил с ним, далеко не закончил, и я хватаю его связанные руки и поднимаю его на ноги.

Он позволяет мне поднять его, и его глаза блестят от возбуждения, когда я прижимаю его к ближайшему дереву. Он падает на него, на его губах появляется намек на улыбку, когда я подхожу к нему и давлю на его грудь предплечьем, прижимая его к стволу.

Крик, который он издает, когда я снова беру его член в руку, дикий и безудержный, и мысль о том, что кто-то может нас услышать, заставляет меня улыбнуться под капюшоном, когда я начинаю гладить его.

Глаза Майлза расширяются, и его рот открывается, когда я дрочу его член так, как мне нравится. Это жестко и грубо, и он, вероятно, будет чувствовать это еще некоторое время после того, как я закончу, но он, похоже, не против, поскольку он стонет и покачивает бедрами. Он извивается под моей рукой, его лицо — маска отчаянного желания, пока он гонится за оргазмом.

Я смотрю на него в восторженном упоении, впитывая каждую деталь его удовольствия и то, как меняются его глаза и выражение лица по мере приближения к кульминации. Я хочу его оргазма, хочу увидеть, как он переваливает через край и наконец сдается всему, что сдерживал.

Через секунду мое желание сбывается, и я не отрываю взгляда, когда он кончает, крича и толкаясь в мою руку, разбрызгивая сперму по всей передней части моего худи.

Я дрочу ему до конца, не останавливаясь, пока он не начинает толкать меня своими связанными руками и умолять меня остановиться.

Когда я это делаю, он опускается на дерево, на его губах появляется глупая улыбка, и я сам улыбаюсь, расстегивая ремень вокруг его рук. Он что-то бормочет и прижимается ладонями к дереву за спиной.

Мы остаемся в таком положении надолго, я поддерживаю его, пока он приходит в себя после оргазма. Когда кажется, что все прошло, я отпускаю его и отступаю назад.

Он смотрит на меня с широко раскрытыми глазами, затем прочищает горло и прячет себя.

— Я думаю, мы заблудились.

Я смеюсь и снова надеваю ремень.

— Я знаю, где мы.

— Правда? — Он оглядывается. — Ты собираешься оставить меня здесь, чтобы я сам нашел дорогу назад? — осторожно спрашивает он.

— Нет. — Я указываю на школу. — Это на севере.

Он следует взглядом за моей рукой.

— Это довольно просто. — Он оглядывается на меня и смеется в замешательстве. — Думаю, я должен… — Он указывает в направлении, которое я только что показал.

Я киваю.

— Эм, спасибо? — Он снова смеется. — Да, я пойду, пока не сделал все еще более странным. Он машет мне рукой, затем снова смеется, качая головой, и начинает идти обратно к кампусу.

Я следую за ним на расстоянии, не пытаясь скрываться, но держась достаточно далеко, чтобы он должен был искать меня в темноте, когда оглядывается. Я иду за ним, пока он не проходит через линию деревьев за домом Бун, и наблюдаю, как он пересекает небольшой задний двор и достает удостоверение личности из кармана своих леггинсов. Он останавливается после того, как пропускает его через замок, еще раз оглядывается, а затем исчезает внутри.

Я жду несколько секунд, а затем направляюсь к дому Гамильтона и территории Мятежников.

Похоже, Майлз просто полон сюрпризов.

Есть ли у него еще какие-нибудь игры, в которые он хочет играть? Потому что я точно хочу.

Я только что закрыл дверь своей комнаты, когда мой телефон зазвонил, сообщая о получении SMS. Глубоко вздохнув, я включаю свет и бросаю сумку на пол рядом с кроватью.

Я измотан после дня дороги, и, как ни странно, я действительно рад вернуться в школу после недели, проведенной дома с семьей в праздновании Рождества.

До того, как мы разбогатели, мы с братом и сестрой ходили в небольшую полусельскую государственную школу и делали все то, что делают обычные семьи, например, ужинали вместе и ходили на спортивные соревнования моего брата или танцевальные концерты моей сестры. Мои внешкольные занятия были немного менее интересными, но мои родители все равно старались приходить с моим братом и сестрой и поддерживать мою команду по робототехнике на соревнованиях.

Затем мы разбогатели, наши родители стали параноиками, и мы переехали из нашего маленького городка в закрытый жилой комплекс на окраине большого города. И как будто этого было недостаточно, нас троих отправили в разные школы-интернаты, и в течение последних трех лет мы видели друг друга только во время крупных праздников и летом.

Я люблю свою семью и своего брата и сестру, но они шумные, хаотичные и экстравертивные, а я — полная их противоположность, и мне определенно нужно расслабиться после недели семейного общения.

Еще одно сообщение приходит, когда я вытаскиваю телефон из кармана куртки, а третье появляется, когда я проверяю уведомления.

Я не удивлен, увидев имя своей сестры, и открываю нашу переписку, опускаясь на край кровати.

Лили: Ты уже вернулся в школу?

Лили: Что значит, когда парень говорит тебе, что не хочет, чтобы ты его ждала?

Лили: Это же хороший знак, да?

Я: Томас тебе это сказал?

Лили: Да, ну, он написал мне это в сообщении.

Я: В каком контексте?

Лили: Он сказал, что не хочет, чтобы я ждала его, пока он в Париже.

Я: Он едет в Париж?

Моя сестра в последние несколько лет была немного помешана на мальчиках, но во время рождественских каникул, когда мы были дома, она призналась мне, что у нее есть парень и она не хочет рассказывать о нем родителям, потому что они запрещают нам всем встречаться с кем-либо до шестнадцати лет, а Лили всего пятнадцать.

В ее защиту можно сказать, что ей исполнится шестнадцать через восемь недель, а парень, о котором идет речь, на несколько месяцев моложе ее. Я бы не был так готов хранить ее секрет, если бы думал, что ее возлюбленный пользуется ею, но этот парень не кажется таким уж плохим. Немного эгоистичный придурок, но это типично для парней ее возраста и социального положения.

И я очень рад, что она обращается ко мне за советом, а не доверяется своим пустым подругам, которые готовятся стать трофейными женами, но найти баланс между ролью старшего брата и друга не так-то просто.

Я не совсем эксперт в подростковых отношениях, учитывая, что я никогда ни с кем не встречался и даже не был на свидании, и в отличие от большинства людей в моем положении, я не чувствую необходимости что-то менять и не чувствую, что чего-то лишаюсь.

По крайней мере, то, что я провел последнюю неделю, сосредоточившись на ее проблемах, дало мне передышку от навязчивых мыслей о своих собственных, и было приятно провести с ней время, как раньше.

Лили: На лето

Я: И он сказал, что не хочет, чтобы ты ждала его, пока он уехал?

Лили: Да. Что это значит?

Лили: Это же хорошо, правда?

Я: Я не уверен

Лили: Что?

Лили: Почему нет?

Я: Если он не ожидает, что ты будешь ждать, то, похоже, он и сам не собирается ждать.

Лили: Что ты имеешь в виду?

Я: С точки зрения парня, похоже, он говорит, что не хочет быть с тобой в отношениях, когда уедет, даже если сейчас вы вместе

Лили: Правда???

Я: Да.

Лили: Ты думаешь, это может означать что-то другое?

Я: Возможно. Можешь спросить его, если не уверена

Лили: Да, я спрошу позже. Уверена, что это ничего не значит.

Лили: Он только что написал, я должна идти.

Устало бросив телефон на кровать, я снимаю куртку. Помимо того, что он не подходит ей по возрасту, я не особо люблю этого Томаса, но я знаю свою сестру, и она должна сама понять, что он ей не подходит. Если повезет, это произойдет до того, как она слишком сильно в него влюбится.

Снова глубоко вздохнув, я встаю и вытягиваю руки над головой. Моя спина несколько раз хрустит, и я опускаю руки, когда часть скованности проходит. Меня охватывает зевок, и я прикрываю рот рукой, чтобы его не было слышно. Надеюсь, это значит, что сегодня ночью я действительно смогу заснуть.

Волосы на затылке встают дыбом, и впервые за две недели меня охватывает ощущение, что за мной наблюдают.

Я бросаю взгляд на окно и занавески, которые закрыл перед отъездом на каникулы, но мой взгляд останавливается на шахматной доске на комоде.

Одна из пешек сдвинута.

— Что за черт? — Я пересекаю комнату большими шагами и смотрю на шахматную доску.

Я знаю, что перед уходом все фигуры были расставлены так же, как и всегда, но сейчас одна из белых пешек сдвинута на два поля вперед.

Инстинктивно я оглядываюсь по комнате.

Ничего не выглядит не на месте, и я не уверен, хорошо это или плохо.

Медленно я возвращаю взгляд к шахматной доске. Может, уборщики ее сдвинули? Может, кто-то из них опрокинул несколько фигур и поставил пешку не на то место, когда их расставлял обратно?

Но это не имеет смысла. Зачем кому-то возвращать все фигуры на исходные позиции, кроме одной?

Я собираюсь вернуть фигуру на место, но останавливаюсь.

Этот ход является законным, и я могу придумать полдюжины шахматных комбинаций, которые начинаются с этого открытия. Кажется, что она была перемещена специально, как будто за этим стоит какое-то послание.

Это ощущение снова пробегает по моей спине. Только сотрудники школы и персонал общежития имеют доступ к нашим комнатам, но школьные чиновники должны оставлять уведомление о посещении, которое представляет собой просто документ, подтверждающий, что они были в нашей комнате без присмотра, на видном месте, когда они это делают. Они не обязаны сообщать нам причину, но есть очень мало обстоятельств, при которых они могут просто входить и выходить из наших личных комнат без каких-либо документов или разрешений.

Я снова оглядываю свою комнату. Я нигде не вижу уведомления и почти уверен, что если школьные чиновники были здесь и возились с моими вещами, то было бы больше доказательств, чем одна шахматная фигура, стоящая не на месте.

Это был он? Он был в моей комнате и это он переместил шахматную фигуру?

Эта мысль должна была бы напугать меня до смерти, но в первоначальном приступе страха смешалось что-то, что я не очень хочу признавать. Что-то, что очень похоже на возбуждение.

Медленно опуская руку, я отхожу от комода, чтобы более тщательно осмотреть комнату и проверить, не пропало ли что-нибудь и не находится ли что-нибудь не на своем месте.

Прошло почти две недели с тех пор, как я буквально пригласил своего преследователя поиграть со мной в прятки в лесу, и большую часть этого времени я делал вид, что этого не было.

Не потому, что мне стыдно или я мучаюсь из-за своей опрометчивости и зацикливаюсь на том, почему это произошло и что это говорит обо мне или что-то в этом роде. Нет, я игнорирую это, потому что каждый раз, когда я об этом думаю, у меня встает, и мне становится все труднее вспомнить все причины, по которым я не должен делать это снова.

Возможно, у меня не так много опыта в сексе, и совсем нет опыта в сексе с мужчинами, но это скорее вопрос моих навыков, чем что-то еще.

Я всегда был странным одиночкой, который предпочитает общаться с друзьями в интернете, чем пытаться завести новых друзей в реальной жизни, и проводить большую часть свободного времени за компьютером, а не выходить на улицу и заниматься социальными делами, для меня это нормально. Я не уделяю внимания тому, как я одеваюсь, и мне действительно плевать на то, как я выгляжу и соответствуют ли мои физические данные тем стандартам, которые считаются желательными для большинства. Я также из тех, кто активно избегает всего, что модно, без какой-либо причины, кроме того, что это модно. Я не разговариваю с людьми, не выхожу на улицу и ненавижу толпы и светские беседы. У меня также злобное лицо, я быстро выхожу из себя, когда сталкиваюсь с глупостью, и с начальной школы мне говорят, что я недоступен.

Я, пожалуй, самый нежелательный человек для свиданий, и я делаю все, чтобы держаться подальше от всех в этой школе, в том числе не прилагаю никаких усилий, чтобы найти кого-то для интрижки.

Мои друзья любят подшучивать надо мной, потому что и Эхо, и Шифр ведут очень активную личную жизнь. Эхо провозгласила себя королевой случайных связей, а Шифр зарегистрирован в стольких приложениях для знакомств и свиданий, что, кажется, он постоянно ходит на свидания или встречается с новыми сексуальными партнерами каждый раз, когда мы разговариваем. Для них это здорово, но это не то, чего я хочу.

И в этом суть проблемы. То, чего я хочу, никто не должен хотеть, а если и хочет, то никогда не должен в этом признаваться. Мои фантазии — это кошмары других людей, а то, что меня возбуждает, обычно убивает либидо и заставляет яйца съежиться.

Я никогда не мог никому рассказать о том, чего я действительно хочу, и никогда не думал, что у меня будет шанс исследовать что-либо из этого.

Все изменилось две недели назад, и теперь, когда я попробовал то, о чем так много думал и что пытался не хотеть, я подсел. И я не просто хочу больше. Я хочу все.

Но я не уверен, что мой преследователь чувствует то же самое, и я пытаюсь убедить себя, что это хорошо. Я не знал, чего ожидать после того… инцидента в лесу, но полная тишина — это не то, чего я ожидал.

Я даже не знаю, продолжал ли он следить за мной до каникул, или переключился на кого-то другого, или делал то, что обычно делают преследователи, когда им становится скучно. Я все еще чувствовал его присутствие, но не знаю, было ли это просто моим желанием, потому что я не видел никаких доказательств того, что он был рядом с той ночи.

Но, с другой стороны, я не пытался снова с ним связаться. Я не слишком старался его заметить, когда смотрел в окно или оглядывался по сторонам, гуляя по кампусу. И я не ходил бегать, пока не вернулся домой.

Я сказал себе, что это было ответственным поступком, но единственной причиной, по которой я так поступил, было то, что я не хотел подтверждения того, что он ушел. Я привык всегда чувствовать его присутствие рядом со мной, и когда этого не происходит, я чувствую себя уязвимым.

Это как преследователь Шредингера: он и есть, и его нет, пока я не «открою коробку» и не попробую снова с ним связаться. Я сохраняю чувство безопасности, даже если оно ложное, и могу притворяться, что я ответственный и не одержимый парнем, который буквально поставил меня на колени и возбудил как никто другой, когда «заставил» меня отсосать ему.

Это срабатывало, пока я сдавал экзамены и пытался пережить последние дни перед каникулами, но теперь, когда я вернулся в школу и у меня есть неделя отдыха без каких-либо реальных обязанностей, кроме как оставаться в живых, это уже не так хорошо работает.

Я останавливаюсь перед комодом, где храню свои 3D-пазлы. Дракон выглядит так же, но часы показывают неверное время.

Я смотрю на них несколько секунд, пытаясь понять, что я вижу. Стрелки были в том же положении с тех пор, как я собрал часы в первую неделю учебы. Глупо признаваться, но я установил стрелки на 2:17, время, когда я родился. Сейчас стрелки показывают 4:22.

Еще одна волна ужасающего возбуждения щекочет мою грудь от этого открытия. Нет никакой логической причины, по которой стрелки могли бы быть в другом положении, если за этим не стоит какое-то сообщение.

Но что это? Почему 4:22? Это должно означать дату или, может быть, конкретное время, которое что-то значит? Или это просто случайность, и послание заключается в перемещенных стрелках, как доказательство того, что он был здесь, а не в реальном времени на часах?

Вместо того, чтобы вернуть стрелки на место, я оставляю их так, как есть, и продолжаю искать, доходя до того, что открываю все ящики комода и осматриваю шкаф, чтобы убедиться, что там нет никаких скрытых различий или подсказок.

Когда я подхожу к своему столу, мой взгляд привлекает один из кубиков Рубика. Это теневой кубик, и его особенность в том, что каждый из отдельных блоков имеет черное, активируемое теплом покрытие, поэтому кубик выглядит полностью черным, пока его не нагреть и не открыть цветные квадраты под ним.

Я всегда оставляю этот кубик неразрешенным и использую его как своего рода спиннер, потому что черное покрытие скрывает несоответствующие цвета, и он не вызывает у меня инстинкта «надо решить эту задачу», как другие кубики. Я также всегда держу его на одном и том же месте слева от компьютера, между динамиком и ковриком для мыши, когда не использую его, и я знаю, что он был на своем месте, когда я уезжал на каникулы.

Кубик все еще находится слева от моего компьютера, но теперь он лежит рядом со статуэткой одного из моих персонажей-убийц из игры, в которую мы играли, которую Эхо сделала для меня на день рождения в прошлом году.

Нерешительно я беру кубик и обхватываю его ладонями, стараясь охватить как можно большую поверхность.

Я параноик. Это не может быть ничем иным, как тем, что уборщики не положили его на место после того, как вытерли мой стол.

Через двадцать секунд я открываю ладони и смотрю на куб. Под черным покрытием видно только около трех четвертей куба, но все квадраты, которые я вижу, находятся на своих местах.

— Не может быть, — говорю я себе и дую на кубик, активируя своим дыханием квадраты, которые все еще черные. — Черт возьми, — бормочу я, когда все квадраты становятся видимыми.

Он был решен.

Я знаю, что решение кубика Рубика — это не какая-то сумасшедшая редкая способность, но и не обычная. И это не то, что кто-то сделал бы, особенно с теневым кубиком, если только не пытался бы передать сообщение.

Мое сердце колотится в груди, когда я кладу кубик на стол и пытаюсь понять, что происходит.

В моей комнате был кто-то, кого там не должно было быть, и он намеренно оставил подсказки, чтобы я знал, что он здесь был. Но почему он выбрал именно эти три вещи, чтобы изменить?

Из всех вещей в моей комнате он переместил шахматную фигуру, изменил положение стрелок на моем часовом пазле и собрал и переместил один из моих кубиков Рубика.

Это должен был быть он. Никто другой не мог этого сделать.

Это его способ сказать, что он хочет поиграть еще?

В животе у меня закипает жар, и мой член приходит в движение, когда знакомое ощущение, что на меня смотрят, усиливается.

Он смотрит на меня прямо сейчас?

Не задумываясь о том, что я делаю, я возвращаюсь к комоду и открываю шторы. На этот раз, когда я смотрю наружу, я ищу его среди ветвей перед моей комнатой. Ничего нет, но это не значит, что его там нет.

Прежде чем я успеваю передумать, я бросаюсь обратно к столу, хватаю блокнот и черный маркер. Вернувшись к окну, я быстро пишу сообщение, а затем прижимаю его к стеклу.

На улице темно, и я не знаю, сможет ли он увидеть мое сообщение, но попробовать стоит.

ТЫ ТАМ?

Света не было, но одна из веток передо мной слегка зашевелилась и зашуршала листьями.

Это был он или ветер?

Кусая губу, я переворачиваю страницу блокнота и набрасываю еще один вопрос.

ЭТО БЫЛ ТЫ?

Ветка колышется, а листья трепещут и дрожат так, как не дрожали бы, если бы это был просто ветер.

Волнение, пронизывающее меня, настолько сильное, что у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сдерживаю улыбку, опуская блокнот и записывая следующее сообщение. Прежде чем показать его ему, я беру сдвинутую пешку, поднимаю ее, а затем возвращаю на доску на то же место, где нашел, и прижимаю к стеклу следующий вопрос.

ЭТО ТЫ СДЕЛАЛ?

Ветка дрожит.

Это не пугает меня так сильно, как должно было бы, и я набрасываю новое сообщение. На этот раз, прежде чем показать его ему, я продвигаю одну из черных пешек на два поля вперед в ответном ходу.

ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? ПОИГРАТЬ В ИГРУ?

Я не могу сдержать улыбку, когда листья снова шуршат.

Есть так много вещей, о которых я хочу его спросить, например, почему он решил головоломку с кубом теней или переместил стрелки на моих часах, но я сдерживаюсь. Я хочу знать ответы, но это не вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». Вместо этого я задаю вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я впервые вывесил для него сообщение на окне.

ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ В ЛЕСУ?

Ветка снова колышется. Моя грудь сжимается, а желудок переворачивается от того, насколько сильнее это колебание, чем предыдущие.

Я переворачиваю страницу и пишу еще один вопрос, который не дает мне покоя с той ночи.

ХОЧЕШЬ КОГДА-НИБУДЬ ПОВТОРИТЬ?

Как бы я ни хотел повторить этот опыт, сейчас не время. На улице слишком темно, и я бы больше времени провел, ходя на цыпочках и стараясь не упасть лицом вниз, чем бегая или прячась от него. Если мы будем делать это снова, то я хочу полноценного опыта, а без охоты это будет не то же самое.

Ветка трясется, едва я прижал страницу к окну, и я улыбаюсь, увидев, как он выглядит восторженно, даже по сравнению с последним ответом «да».

В моей голове появляется идея, и я пишу свой вопрос, прежде чем успеваю отговорить себя.

ХОЧЕШЬ ПОСМОТРЕТЬ, КАК Я БУДУ СЕБЯ ЛАСКАТЬ?

Мой член твердый как камень, а кожа напряжена и горячая. После нескольких сообщений в окне я возбужден больше, чем в ту ночь в лесу, и мысль о том, что он смотрит, как я кончаю, пока я думаю о нем, гораздо сексуальнее, чем должна быть.

Ветка снова дрожит, гораздо сильнее, чем раньше, и его явный энтузиазм заставляет меня улыбнуться.

Это безумие, и мне понадобится много терапии, когда все будет сказано и сделано, но какая разница. У меня есть шанс исследовать одну из своих фантазий, и я им воспользуюсь.

Вряд ли у меня когда-нибудь еще будет шанс сделать что-то подобное, и если я умру на территории кампуса, то хочу немного развлечься перед смертью.

В моей комнате горит свет, и, хотя никто не может видеть, что я делаю, я чувствую себя полностью обнаженным и уязвимым, как будто я транслирую это в прямом эфире всему миру, а не просто в своей комнате, где за мной наблюдает мой преследователь. Ситуацию усугубляет то, что я смутно вижу свое отражение в стекле, но вместо того, чтобы отбить у меня охоту, это только заставляет меня хотеть большего, и я отступаю от комода, чтобы он мог лучше видеть меня в окне.

На мгновение меня охватывает паника, когда я снимаю куртку, а затем худи, но я отгоняю эту мысль, бросая одежду на кресло у стола. Я никогда не был импульсивным, но не потому, что у меня нет импульсивных мыслей и порывов. А потому, что я умею отговаривать себя от разных вещей, даже когда я действительно хочу их сделать.

Сейчас я не отговариваю себя от этого.

Стряхнув последние колебания, я снимаю футболку и отбрасываю ее в сторону. Внезапный поток прохладного воздуха на моей раскаленной коже вызывает дрожь, которая бежит по моему позвоночнику, только усиливая мое чувство обнаженности и уязвимости. Мои соски твердеют, и я нежно провожу пальцами по одному из них.

Вздох, который вырывается из меня от небольшого прилива удовольствия, тихий в тихой комнате, но мой стон, когда я делаю это снова, громкий и безудержный. Желая большего, я провожу рукой по передней части тела и потираю ладонью свой член.

Я уже твердый как камень и теку, и грубое трение денима о мягкий материал моих боксеров вызывает невероятные ощущения на моем чувствительном члене.

Боже. Я уже на полпути к финалу, а еще даже не вытащил член. Надеюсь, он считает мое нетерпение возбуждающим и не будет слишком строго судить меня, потому что я ни за что не смогу сдержаться, как только начну.

Не отрывая глаз от места, где я увидел движущуюся ветку, я расстегиваю джинсы и раскрываю ширинку настолько, насколько могу. Я не пытаюсь дразнить его или устраивать представление, когда спускаю джинсы по бедрам, пока они не оказываются под моей попой. Дело не в том, чтобы играть роль и соблазнять его; дело в том, чтобы кончить, пока он смотрит, и я просто буду выглядеть глупо, если буду пытаться быть тем, кем я не являюсь.

Мой член так тверд, что болит, и из-за того, что он давит на живот, головка выглядывает из верхней части боксеров. У меня слюнки текут, когда я вспоминаю, как его вкус взорвался на моем языке. Я провожу пальцем по головке, чтобы собрать каплю предъэякулята, а затем прижимаю палец к языку, чтобы почувствовать свой вкус.

Ветка передо мной слегка колышется.

Это он говорит мне, что ему нравится то, что я делаю?

Из любопытства я повторяю это, но на этот раз сосу палец. Хотя он не слышит меня, я не пытаюсь скрыть стон, когда мой вкус еще больше наполняет мои чувства.

Ветка снова колышется.

Гордость и что-то, что я не могу точно назвать, наполняют меня, когда в мою систему выливается еще больше адреналина. Это гораздо круче, чем я думал, и я еще даже не начал.

Я продолжаю сосать палец и другой рукой делаю длинные, медленные движения по всей длине. Меня пронизывает легкое покалывание удовольствия, и я обхватываю палец языком, вспоминая, как меня заставляли сосать его член.

Я уже знаю, что это извращение, что идея быть вынужденным делать что-либо возбуждает меня так сильно. Но не столько сама принудительность возбуждала меня. Скорее, это было разрешение не сопротивляться. Я мог поддаться моменту и наслаждаться им, потому что он был главным, и сопротивляться было невозможно. Мне не нужно было думать, не нужно было обосновывать, что я делаю и почему. Я мог просто поддаться моменту и позволить себе насладиться одной из своих извращенных фантазий без чувства вины, потому что вся власть была в его руках.

Я громко стону и уверен, что делаю самое странное лицо в мире, но мне все равно. Он, наверное, видел меня еще более странным, чем я сейчас, а если нет, то, надеюсь, он может сосредоточиться на моем члене и на том, что я с ним делаю.

Ветка передо мной снова шевелится, и я начинаю серьезно гладить себя. Еще больше удовольствия пронизывает каждую часть моего тела, и тепло опускается вниз, в живот, пока я работаю со своим членом и мягко покачиваю бедрами, позволяя ему увидеть, насколько я в этом увлечен.

Я хочу возбудить его. Я хочу, чтобы он возбудился, и мысль о том, что он может одновременно ласкать себя и кончать вместе со мной, гораздо сильнее возбуждает меня, чем я когда-либо признаюсь кому-либо, даже самому себе.

Вся эта ситуация совершенно безумна, и я прекрасно понимаю, что снова являюсь зачинщиком, но я слишком увлечен, чтобы заботиться об этом. К тому же, моя жизнь сейчас не совсем нормальная, так что дрочить для своего преследователя — не самое безумное, что я мог бы делать.

Просто чтобы подразнить его, и потому что мне нужно сменить позу, прежде чем я опозорюсь и кончу, я отпускаю свой член и беру яйца в ладонь. Они уже высоко подняты, напряжены и чувствуются чертовски полными, и еще одна волна невероятного удовольствия пронизывает меня, когда я нежно катаю их в руке.

До него со мной играли с членом, но только девушки, и его прикосновения были совершенно не такими, к каким я привык. Девушки, с которыми я был, были очень похожи на меня, неловкие и неопытные, поэтому их прикосновения были мягкими и нерешительными. Мне это нравилось, но даже тогда я чувствовал, что чего-то не хватает и что могло бы быть намного лучше.

Он был грубым, властным и уверенным. Он не просто работал со мной, он, блядь, владел мной, и я никогда не кончал так сильно, как тогда, когда он прижал меня к тому дереву.

Тот факт, что он вообще меня удовлетворил, до сих пор шокирует меня. Я пошел на эту игру, ожидая, что он будет со мной что-то делать, но я думал, что он просто воспользуется мной, чтобы удовлетворить себя, и на этом все закончится. В лучшем случае мы расстанемся, и я останусь с огромной эрекцией, с которой придется разбираться самому. В худшем случае я бы понял, почему некоторые фантазии не стоит воплощать в жизнь, особенно с незнакомцем, который преследует тебя.

Мой член пульсирует передо мной, как лоза, нащупывающая воду, и я отпускаю яйца, чтобы снова погладить себя. Я так возбужден, что теку как сумасшедший, и использую большой палец, чтобы размазать капли предъэякулята, которые продолжают вытекать из моей головки, в качестве смазки.

Воспоминание о его вкусе и о том, как он держал мою голову, когда кончал мне в горло и заставлял меня все проглотить, заставляет мою задницу сжиматься вокруг ничего.

Возможно, я никогда не занимался сексом с парнем, но я почти уверен, что я пассив. Мне интересно быть активным, но это не возбуждает меня так, как мысль о том, чтобы почувствовать большое, сильное тело над собой или позади себя, когда меня трахают так, как я фантазировал с тех пор, как понял, для чего нужен мой член и что два парня могут заниматься сексом.

Я играл с игрушками и пробками, но они просто не подходят. Они слишком жесткие и искусственные, и то, что я должен делать всю работу сам, не позволяет мне в полной мере насладиться моментом. Это неплохая замена, но теперь, когда я знаю, что сосать член так же невероятно, как я и думал, я хочу только настоящего.

И не просто настоящий член, прикрепленный к человеку. Я хочу всего. Адреналин и страх быть под контролем буквально незнакомого человека, облегчение, когда я понимаю, что не могу сопротивляться, даже если хочу. Странные чувства безопасности и даже защищенности, когда он использует меня, как будто я не более чем секс-игрушка, и то, как лишение меня власти кем-то, кто может сделать со мной все, что угодно, на самом деле каким-то образом дает мне силу и заставляет меня чувствовать себя более спокойным по поводу своих извращений, чем когда-либо.

Он хочет трахнуть меня? Или ему нужен только мой рот?

В моем воображении мелькает образ его члена, и я вынужден отпустить свой член, чтобы не кончить. Я не видел много членов в реальной жизни и никогда не видел твердого, но его был великолепен. Странно называть член таким, но он был именно таким.

Моя задница снова сжимается вокруг ничего, и мои яйца подтягиваются еще сильнее, когда я представляю, каково это будет, когда он будет внутри меня. Он толстый и длинный, но не до абсурда, и только немного больше моей любимой игрушки. Я знаю, что он наполнит меня так хорошо, что у меня закатятся глаза.

Каково это было бы, если бы он был на мне? Если бы его большое тело прижимало меня? Или, может, он снова связал бы меня. Мне всегда нравился бандаж, и я думал, что он мне понравится в реальной жизни, но физическое напоминание о том, что я не контролирую ситуацию, а вся власть принадлежит ему, было почти так же возбуждающе, как быть грубо обращаемым и использованным.

Мое тело напрягается, и я отчаянно пытаюсь сдержать оргазм. Я так близок, но я еще не хочу кончать. Я хочу продолжать думать обо всем, что он мог бы со мной сделать, обо всем, что я хочу, чтобы он со мной сделал, но я бессилен остановить свое удовольствие, которое вырывается из меня, и я сильно кончаю.

Мои стоны громкие и сдавленные, и я трахаю свой кулак, как одержимый, пока не кончаю на пол. Когда мой оргазм наконец утихает, я остаюсь задыхающимся и держу свой измученный член, пока реальность медленно возвращается в мое сознание.

Меня пробирает дрожь, когда моя раскаленная кожа остывает, и я отпускаю свой член, чтобы взять футболку с кресла и надеть ее обратно. Игнорируя беспорядок на полу, я прихожу в себя и застегиваю брюки.

Я должен был бы чувствовать себя неловко или хотя бы немного странно из-за того, что только что произошло, но я не чувствую. Это было возбуждающе, и мне понравилось. Может быть, позже я пожалею об этом, но сейчас я чувствую себя слишком хорошо, чтобы беспокоиться, поскольку я переполнен эндорфинами от оргазма и приливом безрассудства и импульсивности вместо того, чтобы всегда играть по безопасному.

Стараясь не улыбаться как психопат, я подхожу к комоду, беру блокнот и маркер.

ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ?

Листья передо мной сильно трепещут.

Все еще улыбаясь, я пишу еще одно сообщение.

ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ В МОЕЙ КОМНАТЕ, ЧТО-ТО ЗНАЧИТ?

Это единственный способ, который я могу придумать, чтобы спросить, пытался ли он послать мне сообщения с помощью тех вещей, которые он перемещал. Это не даст мне ответа, почему и что они означают, но, по крайней мере, я узнаю, стоит ли тратить время на попытки их разгадать.

Ветви снова дрожат.

Мое любопытство определенно разыгралось, и вместо того, чтобы сказать ему, чтобы он не лез в мою комнату и оставил меня в покое, я пишу последнее сообщение.

ВЫЗОВ ПРИНЯТ.

Майлз опускает свой блокнот и смотрит в ночь. Он смотрит прямо на мое укрытие, но благодаря кромешной тьме и густому слою листьев, между нами, я вижу его, но знаю, что он меня не видит. Вытаскивая наушник из уха, я убираю его в чехол, когда он отворачивается от окна и направляется к своему столу.

Теперь, когда нет риска, что он увидит свет от моего телефона, я вытаскиваю его из кармана и выхожу из камеры, которую смотрел, когда его шторы были еще закрыты, и слушал, после того как он их открыл, затем прячу телефон и устраиваюсь поудобнее у ствола дерева, пока Майлз ходит по комнате.

Через несколько минут он исчезает из поля зрения, а затем проходит перед окном с полотенцем на руке и сумкой с туалетными принадлежностями в руке.

Я жду, пока он выйдет из комнаты, затем спускаюсь с дерева и ухожу в лес, чтобы остаться вне поля зрения. Когда я удаляюсь от дома Бун, я выхожу из леса и иду по многочисленным тропинкам, соединяющим разные части школы.

Я не вижу никого, когда пересекаю территорию Кингов, но это неудивительно. Кампус сейчас похож на город-призрак. Здесь остались только несколько сотрудников, которые поддерживают работу школы до начала нового учебного года на следующей неделе, и горстка студентов, которые вернулись раньше.

Полное отсутствие студенческой жизни на территории кампуса — приятное облегчение после нескольких месяцев, проведенных в окружении людей. Мои шаги громко звучат в почти безмолвной ночи, и я замедляю шаг. Возможно, вокруг никого нет, но все же разумнее не привлекать к себе внимания подозрительным поведением.

Сегодняшний вечер прошел совсем не так, как я думал, но я не расстраиваюсь.

Джейс и я вернулись в кампус сегодня рано, и как только Майлз прошел через главные ворота, используя свой пропуск, я пошел к своему дереву, чтобы подождать его.

Я бы никогда не признался бы в этом никому, особенно Джейсу, но последнюю неделю я чувствовал себя странно не в своей тарелке. Как будто забыл что-то и не могу вспомнить, что именно, или как будто чего-то не хватает, но не понимаю, чего именно.

Как будто этого было недостаточно, мои мысли постоянно возвращались к Майлзу, и не только в моменты отдыха. Неважно, был ли я чем-то занят или просто отдыхал. Мысли о нем случайно всплывали в моей голове. Все это достаточно странно, но я не просто думал об игре в лесу и о том, как я смог воплотить в жизнь одну из своих самых сокровенных, но далеко не самых мрачных фантазий с ним.

У меня было много таких мыслей, но я также думал о нем — и о всех благостных вещах. Я задавался вопросом, чем он занимается и в безопасности ли он в доме своих родителей. Я думал о том, как он выполняет свои вечерние ритуалы, как и я, и представлял его каждый раз, когда мой кузен Ксав открывал энергетик передо мной, что происходило гораздо чаще, чем это могло быть полезно для здоровья.

Я обнаружил, что просматриваю файлы, которые у нас есть на него, и перечитываю детали, которые уже запомнил, и каждую ночь проверял камеры в его комнате, чтобы убедиться, что туда не проник никто посторонний.

Я думал, что возвращения в кампус будет достаточно, чтобы преодолеть то, что со мной происходило, но я ошибся. Мы пробыли в нашей комнате меньше часа, когда я сказал Джейсу, что пойду проверить кое-что, а потом поспешил в Бун-Хаус и без раздумий и даже без плана вломился в комнату Майлза.

Я даже не знаю, почему я это сделал. Ну, это неправда. Я знаю, почему. Я сделал это, потому что хотел. Просто не знаю, почему я этого хотел.

Установленные мной камеры работают отлично, и единственными людьми, которые заходили в его комнату, пока его не было, были две уборщицы, и они пробыли там менее тридцати минут. Они не трогали ничего, чего не должны были трогать, и не было никаких признаков того, что они занимались чем-то, кроме уборки.

У меня не было никаких причин быть там, но я все равно вломился, потому что хотел. И только когда я стоял рядом с его кроватью и смотрел на закрытые шторы, я принял импульсивное решение и сдвинул шахматную фигуру.

У меня было достаточно времени, чтобы вернуть ее на место перед уходом, но вместо этого я переставил стрелки часов и разгадал его теневой куб. Не только чтобы проверить его, но, и чтобы дать ему несколько подсказок для работы.

Возможно, все началось как миссия по отслеживанию, чтобы я мог получить ответы, но он изменил правила игры, когда написал эти сообщения на своем окне и пригласил меня поиграть в прятки. Он сломал четвертую стену, так сказать, и вместо того, чтобы заскучать с ним после того, как я реализовал одну из своих фантазий, эта ночь только укрепила то, что Джейс подозревал, а я отказывался видеть.

Я не просто эмоционально привязан к Майлзу. Я озабочен им.

Из моей груди вырывается небольшой смешок. Я не просто озабочен им, я одержим им, и нет смысла лгать себе или пытаться притворяться, что это не так.

Но я не единственный. Я думал, что та ночь в лесу была для него слишком тяжелой, когда он не пытался связаться со мной перед каникулами, но он не вел себя как человек, боящийся, что за ним следят и наблюдают. Он не изменил своего поведения, по-прежнему придерживался своего графика и даже не закрывал шторы до тех пор, пока не уехал на каникулы.

И я наблюдал, когда он вернулся в свою комнату сегодня вечером. Он сразу заметил шахматную фигуру, что неудивительно, но он, казалось, инстинктивно знал, что это не единственная вещь, которую я переместил.

Наблюдая, как он методично проверяет почти каждый сантиметр своей комнаты и сразу находит стрелки часов и кубик, я только укрепился в том, что уже знал. Майлз не просто невероятно умный. У него еще и стратегический ум. Он видит мир иначе, чем большинство людей.

Он видит его так же, как я, и он единственный человек, которого я когда-либо встречал, кто может сравниться со мной или бросить мне какой-либо вызов.

Но самое главное, сегодняшний вечер доказал, что он все еще хочет меня; он просто не хочет признавать это.

Жаль, что он скоро узнает, что если он что-то начинает, то я, черт возьми, обязательно это закончу.

Мне просто нужно убедиться, что он проживет достаточно долго, чтобы понять, почему он попал в поле зрения Кингов и почему они так хотят его убить.

Я так взволнован, что почти бегу, и замедляю шаг, приближаясь к Белмонт-Хаус, огромному зданию, похожему на замок, с башенками, зубцами и массивной кованой оградой с колючей проволокой наверху и подземными датчиками движения, чтобы никто не смог прокрасться мимо вооруженных охранников, стоящих у входа.

Охранники, вероятно, сейчас скучают до смерти, и они любят приставать к студентам-мужчинам, которые проходят мимо их маленькой будки просто потому, что могут.

Все в этом доме экстравагантно и чрезмерно, даже по сравнению с высоким готическим особняком, в котором я живу, а особняк, где живут высокопоставленные старшие члены и лидеры, по сути, является меньшей и более роскошной версией Гамильтон-Хаус.

Визуально кампус представляет собой интересную смесь архитектурных и дизайнерских тем, начиная с древних времен и заканчивая современностью, но на практике общежития и дома братств — это просто метафорическое соревнование по измерению пенисов, в котором выпускники и основатели каждого дома хвастаются своим богатством и пытаются превзойти друг друга.

Один из охранников Белмонта высовывает голову из маленькой сторожевой будки, держа в руках блестящий карабин M4 и палец на спусковом крючке. Я продолжаю идти, и он без слова прячется обратно в будку.

Я снова ускоряю шаг, когда выхожу из Белмонта, и пересекаю один из многочисленных внутренних дворов. От меня не ускользает тот факт, что я иду в Гамильтон-Хаус окольным путем, и это исключительно потому, что мне нужно несколько минут, чтобы прояснить мысли, прежде чем встретиться с братом.

Должен признать, что я впечатлен тем, как быстро Майлз уловил мои намеки. Шахматная фигура была очевидна, и было забавно наблюдать, как он смотрел на нее, словно она хранила секреты смысла жизни, после того как он ее нашел.

С стрелками часов я немного рискнул, так как не знал, было ли время на них установлено специально или просто случайно. Но он заметил изменение почти сразу, как только оказался перед ними.

Я предполагал, что он также заметит, что его теневой куб был перемещен, поскольку он еще более придирчив, чем Джейс, когда речь идет о том, где находятся вещи на его столе, но я не был уверен, заметит ли он, что я разгадал загадку. Конечно, он заметил, и это доказало, что Майлз не только чертовски наблюдателен, но и достойный противник.

Я сдерживаю улыбку, представляя, как он держит последнюю табличку с широкой улыбкой на лице. Он принял мой вызов, но сколько времени ему понадобится, чтобы понять, почему я оставил эти подсказки?

От меня так же не ускользнуло, что он не выглядел особо расстроенным тем, что я оказался в его комнате. Даже когда он бродил по комнате в поисках моих улик, он не выглядел испуганным или встревоженным. Он был любопытен и возбужден.

Настолько возбужденным, что написал мне еще несколько сообщений и спросил, не хочу ли я посмотреть, как он дрочит.

Он этого не знает, но с той ночи в лесу я наблюдал за ним несколько раз как он кончает, но всегда под одеялом, поэтому я видел только его руку, двигающуюся под одеялом, и его лицо, искаженное от удовольствия. Однажды я смог увидеть, как он использует игрушку, но он был под одеялом, поэтому я видел только, как он стоял на коленях, трахал себя и зарывал лицо в подушку, чтобы заглушить свои стоны.

Наблюдать за тем, как он кончает, было почти так же возбуждающе, как то, что произошло в лесу, даже если у меня не было возможности прикоснуться к нему. Он решил устроить для меня представление и наслаждался этим не меньше, чем я.

Понравилось бы ему, если бы он узнал, что я дрочил вместе с ним? Что я кончил так же сильно, как и он, и чуть не упал с чертового дерева, потому что мой оргазм был настолько сильным?

Будет ли он в шоке, узнав, что я слушал его через камеру, пока он показывал мне то, что принадлежит мне?

Один из самых возбуждающих моментов той ночи в лесу и сейчас, у его окна, — это то, что Майлз не скрывает себя. Он громкий и необузданный, и единственный раз, когда я видел, как он пытался сдержать свои стоны, был в ту ночь, когда он трахал себя своей игрушкой.

Мое тело напрягается, и мой член становится полутвердым, когда я вспоминаю, как он был беззастенчив после той ночи в лесу. Как его главной заботой было то, что я оставлю его, чтобы он сам нашел дорогу домой, и как он хихикал и благодарил меня с этим озадаченным выражением лица. Он признавал то, что мы сделали, и я сомневаюсь, что он провел каникулы, мучая себя и сходя с ума, если его первым инстинктом, когда он понял, что я не только наблюдаю за ним, но и был в его комнате, было подрочить для меня.

Я не знаю, почему он это начал. Может быть, просто чтобы прогуляться по дикой стороне и поразвлечься, но, с другой стороны, это не имеет значения. Теперь, когда он привязался ко мне, он мой, пока я не решу, что он больше не мой.

Массивный силуэт дома Гамильтона возвышается надо мной, когда я подхожу к воротам и прикладываю свою карту к датчику рядом с ними. Двор пуст, когда я пересекаю его, и освещены только два окна: моя комната и комната Джейса, а также еще одна комната на втором этаже с другой стороны здания. Насколько мы знаем, сейчас в доме проживает только один другой студент.

Мне плевать, есть ли этот парень поблизости, но у него и Джейса есть история, и мой брат сходит с ума с тех пор, как узнал об этом, и не перестает об этом говорить. По крайней мере, он находится на другой стороне здания, так что нам не нужно беспокоиться, что он будет мешать нам в течение следующей недели.

Когда я вхожу в комнату, там тихо. Джейс сидит за компьютером, устремив внимание на экраны и надев наушники.

Я только закрываю за собой дверь, когда чувствую легкое движение воздуха, как шепот ветерка, скользящего по моей шее.

Я реагирую инстинктивно и резко поворачиваюсь, закрывая дверь ногой. Темная фигура бросается на меня, приближаясь так быстро, что у меня есть всего полсекунды, чтобы опустить плечо и приготовиться к удару, которого я не успеваю избежать.

Фигура врезается в меня, и удар настолько сильный, что отбрасывает меня на несколько шагов назад. Мне удается удержаться на ногах и схватить этого ублюдка за талию, когда он пытается повалить меня на пол. Он больше меня, но мне удается пролезть под него и вывести его из равновесия.

Он спотыкается и падает на пол. Я обхватываю его за талию, поднимаю на ноги и удерживаю.

— Придурок, — говорю я своему кузену Ксавьеру, или Ксаву, как его всегда называли, и отпускаю его.

Он улыбается и откидывает волосы с лба.

— Чуть не поймал тебя в этот раз.

— Мило, что ты так думаешь. — Я ухмыляюсь ему и похлопываю его по плечу самым снисходительным образом, на который я способен.

Он отмахивается от моей руки, а Джейс медленно хлопает в ладоши, широко улыбаясь.

— Вот это да, отличное развлечение.

— Отвали, — говорю я брату и слегка толкаю Ксава, проходя мимо него, чтобы добраться до своей стороны комнаты.

— Так чем ты занимался? — спрашивает Джейс, его тон пропитан фальшивой невинностью. — Наслаждался вечерней прогулкой? Может, осматривал достопримечательности в глубинке?

— Отвали, — повторяю я и снимаю куртку. — Почему ты здесь? — спрашиваю я Ксава, игнорируя брата и его глупую, многозначительную улыбку.

Он плюхается на диван в центре комнаты и закидывает ноги на кофейный столик.

— Это приветствие я получаю после того, как весь день путешествовал, чтобы провести время со своим любимым кузеном?

— Кхм, — притворно кашляет Джейс.

— Со своим вторым любимым кузеном, — поправляет Ксав. — И быстро теряющий популярность, — добавляет он многозначительно.

— Я опустошен. — Я бросаю куртку на кресла у стола. — Но это не отвечает на вопрос, почему, черт возьми, ты здесь, а не проводишь неделю с Лайан, как планировал.

Он отмахивается рукой и сползает на спинку дивана.

— Она снова сошлась со своим парнем.

— Это тебя раньше не останавливало, — говорит Джейс с ухмылкой.

— Нет. — Он улыбается Джейсу. — И не помешает мне в будущем. Но когда не нужно прилагать усилия, нет вызова. Нет вызова — нет удовольствия.

— Верно, верно, — соглашается Джейс.

— Так ты смотрел свой любимый сериал? — спрашивает меня Ксав.

— Что? — я смотрю на него с недоумением.

— Сериал про хакера. Я слышал, ты не пропускаешь ни одной серии.

— Если ты спрашиваешь, ходил ли я проверять объект, то да, ходил, — отвечаю я ему.

— Объект. — говорит Джейс с усмешкой. — Так мы его называем?

— А как еще мы можем его называть? — Я стараюсь говорить непринужденно, но даже я слышу напряжение в своем голосе.

Джейс знает, что я провел неимоверно много времени, наблюдая за Майлзом как лично, так и через камеры, но я не думал, что Ксав тоже это заметил.

— Не знаю, — говорит Джейс, широко раскрыв глаза и притворяясь невинным. — Но кажется, ты сейчас немного, ну не знаю, эмоциональный. Хм?

Я бросаю на него недовольный взгляд.

— Я ошибаюсь?

Я не отвечаю, что само по себе является ответом.

— Хочешь узнать, что я узнал о твоем новом любимчике? — спрашивает Ксав, и на его лице снова появляется эта ухмылка. — Потому что я узнал кое-что, чего, я знаю, ни один из вас не знает.

— Что? — спрашиваем мы с Джейсом одновременно.

— Ты знал, что твоего парня похитили несколько лет назад?

— Что? — Я тщательно изучил Майлза; я должен был знать об этом.

— Когда? — спрашивает Джейс.

— Три года назад.

— Что случилось? — спрашиваю я одновременно с Джейсом:

— Как ты об этом узнал?

— Я нашел статью в его студенческом деле.

— В его деле нет никаких статей, — быстро отвечает Джейс. — У меня есть его студенческое дело, и в нем нет никакой статьи о похищении.

— Не в его административном деле, а в медицинском.

— У меня оно тоже есть, — возражает Джейс. — Никакой статьи.

— В электронной копии нет, — небрежно говорит Ксав.

— Ты вломился в школьную больницу и просмотрел его медицинскую карточку? — спрашиваю я.

Ксав кивает.

— Когда? — спрашиваю я.

— Когда я вернулся в кампус, перед тем как прийти сюда.

— Черт, — Джейс выглядит впечатленным. — Похоже, старые методы все-таки еще пригодны. Молодец, дедушка.

— Отвали, — ворчит Ксав.

Ксав на два года старше нас, но поскольку он взял год перерыва перед поступлением в Сильверкрест, он опережает нас в учебе всего на год, и он немного чувствителен к своему возрасту. Конечно, мы используем это при каждой возможности.

Джейс ангельски улыбается ему.

— Я задел тебя за живое, старик?

— Кто-то только что опустился до уровня моего шестого любимого кузена. А у меня всего пять кузенов. — Он смотрит на нас. — Ты хочешь узнать историю или нет?

— Да, — нетерпеливо говорю я.

— Давай, рассказывай, — говорит Джейс.

— В статье не было слишком много подробностей, — говорит Ксав, и его дразнящее поведение исчезает, а тон становится серьезным. — Но это произошло сразу после того, как его отец продал свою компанию и интеллектуальную собственность на разработанном им программном обеспечение.

— Так ему было пятнадцать, когда это произошло? — вставляет Джейс.

Ксав кивает.

— Как я уже сказал, в статье не было много подробностей, но, похоже, его похитили по дороге из школы домой. Было требование выкупа, все как положено, но прежде, чем они успели его заплатить, Майлз сбежал и был найден невредимым.

— Где его нашли? — спрашивает Джейс.

— Как он сбежал? — спрашиваю я одновременно.

— Понятия не имею, ни малейшего представления. В статье только сказано, что он рассказал полиции, будто сбежал, и все.

— Как называется статья или издание? — спрашивает Джейс, поворачиваясь и начиная нажимать на клавиши клавиатуры.

— Я сделал лучше. — Ксав вытаскивает свой телефон и несколько раз нажимает на экран. Мой телефон вибрирует в кармане, а телефон Джейса пищит на столе.

Я достаю свой телефон и проверяю сообщение. Это фотография статьи. Я увеличиваю фото пальцами и начинаю читать.

— Что за хрень, — бормочет Джейс.

— Не можешь найти, да? — спрашивает Ксав с многозначительным взглядом.

— Нет, и ее нет в Wayback Machine или других архивах. — Он поворачивается обратно. — Ты ничего не нашел об этом в своих глубоких исследованиях?

Я качаю головой и поднимаю глаза от статьи. Ксав был прав. В ней почти нет информации, и единственное, что я знаю о Майлзе, — это то, что даты совпадают с тем временем, когда его отец продал бизнес, и что статья из газеты его родного города. Кроме этого, нет ничего, что связывало бы его с этой статьей.

— Ты проверяешь полицейские файлы? — спрашиваю я Джейса, когда он снова начинает печатать.

— Да, — мрачно отвечает он.

— Я искал последующие статьи или даже статьи из других газет и источников, но ничего не нашел, — говорит мне Ксав. — Возможно, где-то есть печатные копии, но в Интернете ничего нет.

— Ну и хрен с ним, — отвлеченно говорит Джейс.

— Что? — спрашиваем мы с Ксав одновременно.

— Я нашел файл, но он запечатан, и вся идентифицирующая информация была удалена. — Он нажимает на клавиши, его пальцы летают по клавиатуре, а он пристально смотрит на экраны.

— Ты можешь его распечатать? — спрашивает Ксав.

— Подожди, — говорю я брату.

Он перестает печатать и оглядывается на меня через плечо.

— Прежде чем что-то делать, проверь, нет ли там ловушек и следящих устройств.

— Ты действительно думаешь, что местная полиция установила ловушки вокруг файла по похищению, которое произошло три года назад и было раскрыто за сутки? — спрашивает Ксав.

— Нет, потому что я не думаю, что полиция его запечатала.

Джейс медленно поворачивается на кресле, на его лице появляется проницательный взгляд.

— Ты думаешь, Майлз стер записи и запечатал их?

Я киваю.

— Но зачем ему это? — спрашивает Ксав. — Какой смысл в удалении этой информации?

— А какой смысл в удалении всей информации о нем? — спрашиваю я. — Ты думаешь, это совпадение, что все его следы в Интернете были заблокированы?

— Может, это сделала его семья, — предполагает Ксав. — Они работают в сфере ИТ и раньше жили вдали от цивилизации, верно?

— Не совсем, но да. Они определенно были на пути к самодостаточности, прежде чем обменяли все и переехали в крепость, в которой живут сейчас. — Джейс берет со стола один из своих старых ножей-бабочек, открывает и закрывает лезвие, задумчиво смотря на него.

— Ты тоже не думаешь, что это семья, — говорю я ему.

Он качает головой.

— Информация о его брате и сестре не была удалена в такой же степени. Чтобы ее найти, нужно хорошенько покопаться, но она есть, если знать, где искать. Почему они приложили столько усилий, чтобы удалить из интернета информацию об одном ребенке, но не о его младших брате и сестре?

— Хм, — задумчиво говорит Ксав. — Хороший вопрос.

— О чем ты думаешь? — спрашивает меня Джейс.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Но я не думаю, что то, что произошло тогда, связано с тем, что происходит сейчас.

Джейс кивает в знак согласия.

— Да, я думал о том же. — Он поворачивается и снова смотрит на свой компьютер. — Я проверю файл и разблокирую его, если смогу.

— Итак, — говорит Ксав, пока тихий стук клавиш Джейса заполняет воздух. — Мы будем говорить о слоне в комнате?

Я откидываюсь на руки.

— Каком слоне?

— Мы действительно собираемся играть в эту игру? — Он поднимает бровь.

Я пожимаю плечами.

Он театрально закатывает глаза.

— Ладно. Мы не будем говорить о том, как ты одержим своим объектом.

— Я не одержим.

— Конечно, одержим, — говорит Джейс, не прерывая свою работу. — И можешь продолжать обманывать себя, если хочешь, но хотя бы перестань обманывать нас.

Я ничего не говорю. Они правы, но я не собираюсь им в этом признаваться.

— Ладно. — Ксав поворачивает голову, чтобы посмотреть на Джейса, который все еще сидит к нам спиной. — Есть что-нибудь?

— Да. — Он нажимает на одну из клавиш и снова поворачивается к нам. — Ты был прав насчет файла. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Я не буду вдаваться в подробности…

— Спасибо, — перебивает его Ксав. — И без того я чувствую себя идиотом рядом с вами, когда у меня хороший день. Ваш компьютерный жаргон заставляет меня чувствовать себя умственно ограниченным.

— Как я и говорил. — Джейс бросает ручку в Ксавьеру, который отбивает ее, и она скользит по полу. — Ты был прав. — Джейс переводит взгляд на меня. — Это был он, и это не просто отслеживание. На нем несколько уровней шифрования.

— Ты можешь его расшифровать?

— Я запустил программу. — Он поворачивает ногой кресло в медленной дуге. — Трудно в это поверить, но этот парень гениален. Он не просто зашифровал файл. Он встроил в него код.

— Код? Как компьютерный код? — спрашивает Ксав.

— Нет, как шифр. Мне нужно разгадать код и найти ключ, прежде чем я смогу начать расшифровывать его.

Я выпрямляюсь.

— Какой код?

— В том-то и дело. Это не похоже ни на один код, который я когда-либо видел. — Он раскачивается на кресле. — Похоже на аффинный шифр, но с изюминкой.

— Так это не просто замена? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Я не ищу один ключ. Мне нужно уравнение, чтобы разблокировать ключ, а потом это будет простая подстановка, чтобы получить настоящий ключ, который я смогу ввести в шифрование и разблокировать его.

— Опиши его мне.

— Числовой код в блоках числовых кластеров.

— Блоки имеют возрастающую последовательность? — спрашиваю я.

— Похоже на то.

— Сколько групп цифр? — спрашиваю я, представляя себе различные головоломки и предметы в комнате Майлза.

Он поворачивается и набирает на клавиатуре.

— Триста.

— Первая группа состоит из одной цифры?

— Да.

— Сколько однозначных цифр подряд? — спрашиваю я.

— Семь. Затем идет пять парных и пять тройных. — Он бросает на меня взгляд через плечо. — Тебе нужно больше?

Я качаю головой и несколько секунд обдумываю эту информацию.

— Сколько цифр в последней группе?

Он несколько раз нажимает на клавиатуру.

— Шестьдесят три. — Он снова смотрит на меня. — О чем ты думаешь, брат?

— Попробуй подставить формулу Бине.

— Сукин сын. — Джейс поворачивается и начинает печатать. — Не могу поверить, что я этого не заметил. — Проходит несколько секунд тишины, затем он издает радостный смешок.

— Я так понимаю, это сработало? — сухо спрашиваю я.

— Еще бы, сработало. — Его пальцы летают по клавишам. — Теперь мне нужно только выделить ключ, что должно быть проще простого. — Он замолкает на несколько секунд. — Ха! — кричит он в экран. — Как тебе это нравится?

— Я понятия не имею, что, черт возьми, только что произошло. — Ксав смотрит на нас. — Ты разгадал код?

Я киваю.

— Как? — Он моргает, глядя на меня. — Ты задал четыре вопроса и сразу понял, какую формулу использовать. — Он качает головой. — Как, черт возьми, тебе это удалось?

— Я бы не смог этого сделать, если бы не понимал, как работает его ум, — говорю я ему. — У него на столе лежит распечатка последовательности Фибоначчи, он любит головоломки и математику. Группы цифр совпадали с числами решенной последовательности, а формула Бине — это способ вычисления последовательности Фибоначчи.

— Ты все время говоришь «Фибоначчи», как будто это должно что-то значить для меня. — Ксав печально качает головой. — Ты сказал много слов, но я все равно не понимаю, о чем ты.

— В общем, он сказал, что Майлз — ботаник, который любит математику, и это уравнение — своего рода святой Грааль для математических ботаников, — объясняет Джейс.

— Да, это не очень помогает. — Ксав улыбается. — Но ладно. Я привык чувствовать себя идиотом рядом с вами двумя. Пока вы понимаете, что происходит, я могу сидеть за столом для идиотов, пока вы все выясняете. Скажите, когда вам понадобится, чтобы я что-нибудь испортил, а остальное за вами.

Мой телефон вибрирует, и телефоны Джейса и Ксавьера пищат от уведомлений. Я вытаскиваю его из кармана и проверяю сообщение от Феликса.

Это снимок его и Киллиана в баре. Феликс широко улыбается в камеру, а Киллиан пытается — безуспешно — выглядеть раздраженным.

— Они такие милые, что меня тошнит. — Джейс кладет телефон, на его губах ласковая улыбка.

— Похоже, они хорошо проводят время, — размышляю я и убираю телефон.

— Феликс — странный парень, — говорит Ксав, качая головой. — Киллер говорит ему, что они могут поехать куда угодно на каникулы, а парень выбирает Уистлер в Канаде, потому что хочет покататься на лыжах. — Он снова качает головой. — Почему не Тахо или Альпы?

— Брат, ты когда-нибудь был в Уистлере? — спрашивает Джейс. — Там отличные склоны. И это Канада. Все спокойные и все время говорят «эй. И ты же знаешь Феликса, это полностью в его стиле. И ему определенно нужен спокойный отпуск после всего, что произошло.

— Звучит холодно и ужасно, — Ксав морщится. — Если я еду в отпуск, то лучше, чтобы там был пляж и не нужно было носить одежду.

— Как долго это продлится? — спрашиваю я Джейса, кивая на его компьютер.

Он бросает взгляд на экраны.

— Трудно сказать, но не должно быть слишком долго.

Я откидываюсь на руки, в голове крутятся все новые сведения, которые я только что узнал.

Ситуация с Майлзом становится все более сложной, но одно ясно: он в опасности, и мы все еще не знаем, какую роль он сыграл в том, что случилось с Феликсом.

Я сдерживаю улыбку, которая тянет мои губы, и сохраняю нейтральное выражение лица. Похоже, придется продолжать за ним наблюдать.

— Тебе не скучно? — спрашивает Эхо.

— Нет, — отвечаю я.

— Но разве ты сейчас не единственный человек в общежитии?

— Да, кроме персонала.

— Как это вообще возможно? Весь персонал дома обслуживает тебя? — Она фыркает от смеха. — Наверное, это не так уж и невероятно, когда ты учишься в школе, где есть домашний персонал. Я бы, наверное, не бросила учебу, если бы у меня были уборщики и повара в моем распоряжении.

— Да, бросила бы, — говорю я с улыбкой. — Но ты бы подождала до конца семестра, чтобы сначала окупить свои деньги.

— Да, наверное, — соглашается она. — Но я не понимаю, как ты не скучаешь. Я бы сошла с ума, если бы оказалась в огромном общежитии в полном одиночестве.

— Это потому, что ты экстраверт, который любит людей. Я интроверт, который ненавидит большинство людей, так что для меня это практически сбывшаяся мечта. И прошел всего один день с тех пор, как я вернулся. У меня еще много времени, чтобы беспокоиться о скуке. Сейчас я все еще отдыхаю после возвращения из дома.

— Кстати, о доме, — я почти слышу, как Эхо кривит лицо. — Мне нужно уходить через несколько минут.

— Сегодня вечером свадьба твоей кузины, верно?

— Да. — Она вздыхает.

— Это та кузина, которая уже дважды была замужем?

— Три раза, — поправляет она. — Это четвертый раз, но со вторым женихом. Так что у нас четыре свадьбы и три жениха.

— Она действительно выводит переработку отходов на новый уровень, если повторно использует женихов.

Эхо хихикает.

— Слава богу, на этот раз мне не пришлось ходить на саму свадьбу, а только на прием сегодня вечером. Но серьезно, какой человек не приглашает своих родственников на саму свадьбу и ужин, но ожидает, что мы придем с подарками в руках на последние несколько часов вечеринки? И еще нет открытого бара.

— Ты в конце концов купила ей что-нибудь? — спрашиваю я, вспомнив ее тирады несколько недель назад о том, что ей пришлось покупать еще один подарок на повторную свадьбу, на которую ее даже не пригласили.

— Купила, — отвечает она со смехом. — Я распечатала одну из их свадебных фотографий с первой церемонии и вставила ее в рамку. Она уже три раза так поступала, так что это все, что она получит.

— Она будет в ярости.

— Хорошо. Может, она не станет приглашать меня на пятую свадьбу. — Она вздыхает. — А моя семья говорит, что я разрушаю святость брака, потому что хочу жену, а не мужа. Но хватит об этом, потому что мы оба знаем, что я не остановлюсь, если начну.

— Может, одна из подружек невесты захочет немного развлечься с девушкой, — говорю я. — Разве ты не переспала с одной из них на ее последнем приеме?

— Да. — Я слышу, как она улыбается. — И она будет там снова сегодня вечером. Надеюсь, она ищет еще одну авантюру.

— Будем надеяться.

— Ты слышал что-нибудь от Шифра? — спрашивает она.

— Не особо.

— Да, я тоже. В последний раз, когда я с ним разговаривала, он сказал, что у него проблемы с одним из соседом по комнате.

— Правда?

— Да, он не рассказал мне много, только что тот парень не платил свою долю аренды последние несколько месяцев и отказывается съезжать, так что они, по сути, имеют дело с самовольным жильцом, а им приходится выкладывать дополнительные деньги, чтобы их всех не выселили.

— Черт, надеюсь, они скоро все уладят.

— Да, я тоже. Я так рада, что живу одна. — Она выдыхает недовольный вздох. — Уф. Мне действительно пора.

— Веселись и удачи.

— Спасибо, я так и планирую. Скоро поговорим.

— До скорого.

Связь обрывается, я снимаю наушники и кладу их на зарядную подставку на столе. Откинувшись на спинку кресла, я рассеянно тянусь к своему теневому кубу.

Я уже закрываю ладонь вокруг него, когда останавливаюсь, и в моей голове загорается метафорическая лампочка.

Последние два дня я пытался понять, почему он собрал куб и что означают его действия. Я анализировал, какие цвета были обращены наружу, под каким углом он был расположен, все, что мог, чтобы понять смысл сообщения.

А что, если куб и не был посланием? Что, если он просто показывал мне настоящее послание и был своего рода подсказкой?

Отпустив куб, я внимательно смотрю на статую, рядом с которой он был перемещен. Персонаж одет во все черное, с развевающейся на ветру накидкой. Куб черный, когда он не нагрет. Может быть, в этом и есть связь?

Я поднимаю статую, и крошечный проблеск света отражается от чего-то под плащом.

— Что за черт? — бормочу я и наклоняю статую, чтобы плащ и тело были под углом к свету.

Я действительно ошеломлен, когда вижу маленький черный квадрат, спрятанный под плащом. Это камера?

Отвлеченный, я рыщу в ящике стола свободной рукой и вытаскиваю маленький фонарик. Я включаю его, а затем направляю свет в пространство между плащом и телом статуи.

— Черт возьми.

Это камера. Я не очень разбираюсь в оборудовании для наблюдения, но эта камера необычайно маленькая, а маленький провод, свисающий с ее конца и обмотанный вокруг рукояти одного из мечей, похож на антенну.

У меня в животе появляется тяжелое чувство, и я достаю из ящика стола лупу. Осторожно кладу статуэтку на бок и держу лупу над камерой, освещая ее фонариком.

Похоже, на нижней стороне есть надпись, похожая на ряд выпуклых цифр на черном пластиковом корпусе. Это серийный номер? Или, может быть, номер продукта?

Умный человек вырвал бы камеру и уничтожил ее, чтобы его преследователь больше не мог заглядывать в его комнату. Но, несмотря на то что я умный парень, я склонен делать много глупостей, в том числе не трогать камеру и оставлять ее на месте.

Однако я ставлю статуэтку на место и поворачиваю ее лицом к стене. Я не имею понятия, наблюдает ли он за мной сейчас, но мне нужно несколько минут, чтобы подумать, прежде чем решить, что делать.

Все еще находясь в шоке от своего открытия, я открываю веб-браузер на своем компьютере и ввожу цифры, которые я видел на камере, чтобы посмотреть, даст ли это мне больше информации.

Это код продукта, и изображение, которое появляется, идентично камере в моей статуэтке. Я нажимаю на ссылку, чтобы прочитать технические характеристики.

Неудивительно, что камера — это топовая модель с кучей функций. Дальность сигнала огромна, легко покрывает весь кампус, так что это не помогает сузить круг подозреваемых или определить, где живет мой преследователь. У камеры также двухлетний срок службы батареи, автоматическое ночное видение, 72-часовая внутренняя память, 30-дневная облачная память, двусторонний динамик и двусторонний микрофон.

Тот факт, что он наблюдает за мной через камеру, не беспокоит меня так сильно, как должно было бы. На самом деле, это немного оправдывает меня, потому что доказывает, что я не сумасшедший, и ощущение, что за мной наблюдают, когда я нахожусь один в своей комнате, реально. Он наблюдает за мной и, вероятно, тоже слушает меня.

Это должно было бы меня напугать или, по крайней мере, разозлить, но это не так. По причинам, которые я не готов или не хочу исследовать, это на самом деле заставляет меня чувствовать себя в безопасности.

Я может и не знаю, кто он и почему он наблюдает за мной, но он не раз доказывал, что не хочет мне вредить. По крайней мере, пока. Он остановил тех парней, когда они напали на меня во время пробежки, и он мог бы сделать со мной буквально все, что угодно, в лесу, и никто бы об этом не узнал, но он не причинил мне вреда.

Я не обманываю себя, думая, что он делает это из альтруистических побуждений или что он не сошел с ума, если получает удовольствие, наблюдая за моей скучной жизнью, но мой инстинкт подсказывает мне, что он не тот, о ком мне нужно беспокоиться.

Это может измениться, но сейчас он не представляет угрозы по сравнению с множеством людей, которые, похоже, одержимы идеей удалить меня из переписи населения. И осознание того, что он так внимательно за мной наблюдает, странным образом утешает меня.

Даже если он не тот хороший парень, каким его хочет видеть мой мозг, у него было много возможностей причинить мне вред, но он этого не сделал. И однажды он вмешался и помог мне. Может, это была случайность, и в следующий раз он просто будет сидеть сложа руки и позволит Кингам или тем, кто меня преследует, довести дело до конца, но, может, и нет.

И если я честен с самим собой, то тот факт, что он вкладывает столько усилий в то, чтобы следить за мной, более чем немного волнует меня.

Никто никогда не обращал на меня внимания. Я тот парень, который может слиться с фоном, не прилагая к этому никаких усилий, и никто никогда не смотрит на меня дважды, особенно здесь.

Когда я еще учился в государственной школе, все было по-другому. Там я не был невидимым парнем. Я не был популярен или что-то в этом роде, но у меня были друзья.

Затем меня заставили пойти в интернат, и я превратился из маленькой рыбки в маленьком пруду в головастика в океане. Никто в интернате не разговаривал со мной, даже мои соседи по комнате, потому что я был новым богачом. Мое скромное воспитание считалось недостатком моего характера, и мои одноклассники не стеснялись говорить мне, что они думают о моей семье и о нашем скачке из едва среднего класса в топ 0,1 процента. В любой другой ситуации мы были бы примером успеха. В интернате мы были чужаками, которые не принадлежали к их миру.

Здесь, в Сильверкресте, все примерно также только вместо того, чтобы все знали, что я не всегда был частью привилегированного клуба, в котором родились все, кроме нас, первого поколения, никто не имеет представления о том, кто я такой и какова моя история.

Я не разговариваю с людьми, если не нужно, и не рассказываю о себе, если меня прямо не спросят. Это позволяет мне оставаться незаметным, и, хотя это лучше, чем было раньше, результат тот же. Я невидим для всех, кроме тех, кто находится в непосредственной близости от меня, и даже в этом случае я думаю, что большинство моих соседей по общежитию и одноклассников не смогли бы выделить меня из толпы, если бы их попросили.

Если бы я исчез завтра, никто, кроме Шифра и Эхо, не заметил бы этого, пока мои родители или брат и сестра не смогли бы связаться со мной, а учитывая, что мы не так часто общаемся, могли бы пройти недели, прежде чем кто-нибудь в реальном мире узнал бы о моем исчезновении. Я ничтожество в этой школе, и, хотя это сделано специально, осознание того, что на территории кампуса есть один человек, который заметил бы мое исчезновение, странным образом возбуждает.

Нет, это ложь. Это очень волнительно, и впервые за почти пять лет я чувствую себя особенным или важным.

Покачав головой, я вырываюсь из этой цепочки мыслей и сосредотачиваюсь на статуе. Я должен достать камеру и разбить ее, или хотя бы выбросить, но я не могу заставить себя это сделать.

Это глупо и опрометчиво, но я не хочу избавляться от нее. Пока нет.

Я просто оставлю ее лицом к стене, пока не решу, что делать. Возможно, он все еще слышит меня, но что он на самом деле слышит? Как я ругаюсь на компьютер во время игры? Половину моих односторонних разговоров с Эхо и Шифром, поскольку я всегда надеваю наушники, когда мы общаемся? Я ни с кем больше не разговариваю, так что он не подслушает ничего интересного.

Мой взгляд притягивает головоломка с часами на другой стороне комнаты. Теперь, когда я разгадал загадку с теневым кубом, мой мозг чешется, и мне нужно понять, что он хотел сказать, когда изменил время.

Оттолкнувшись от стола, я подхожу к высокому комоду и вглядываюсь в циферблат часов. Четыре двадцать две. Он изменил время на четыре двадцать две. Это достаточно конкретно, чтобы означать что-то, но что?

Это дата? Это имеет какое-то отношение к 22 апреля? Это не 4:20, так что это не отсылка к марихуане, и это не 25 апреля, так что он не имеет в виду тот фильм, который моя старая няня заставляла меня смотреть полдюжины раз, когда я был ребенком.

Это не Пасха и не какой-либо другой праздник, который я могу вспомнить, но я достаю телефон, чтобы перепроверить на всякий случай. Уголки моих губ поднимаются в улыбке. Что-то подсказывает мне, что мой преследователь не пытался напомнить мне о Национальном дне каши с шоколадной глазурью, Национальном дне детского сада или Национальном дне желтой летучей мыши, когда он оставил эту подсказку.

Это означает, что, вероятно, это отсылка к времени, но почему 4:22? Это что-то значит для него? Это время его рождения или отсылка к чему-то важному для него? Это возможно, но маловероятно. Зачем ему давать мне подсказку, которая для меня ничего не значит? Как я могу понять, что это значит для него, если я даже не знаю, кто он?

Я как раз убираю телефон, когда замечаю время. Сейчас 4:35, и взгляд в окно подтверждает, что солнце только начинает садиться.

Мое сердце начинает биться чаще, и я чувствую прилив адреналина, открывая веб-браузер. Не может быть, чтобы все было так просто, правда?

Не нужно много времени, чтобы найти данные о заходе и восходе солнца, и я кусаю губу, чтобы не выдать радостного возгласа, когда вижу, что, согласно таблице, закат начался ровно в 4:22 в тот день, когда я предложил ему поиграть в прятки в лесу.

Это подсказка? Или просто совпадение? А если это подсказка, что еще он пытается мне сказать?

Я оглядываюсь на свой стол и статую, которая все еще стоит лицом к стене, а затем снова поворачиваюсь к часам.

С большим волнением, чем следовало бы, я включаю фонарик на телефоне и направляю его на циферблат часов.

— Сукин сын, — бормочу я, увидев камеру.

Эта камера меньше другой и гораздо лучше спрятана. Даже при ярком свете моего телефона я заметил ее только из-за блика на объективе камеры.

Итак, он установил в моей комнате две камеры, и они разных моделей. Значит ли это, что у этой камеры другие функции? В отличие от той, которую он установил на моей статуэтке, я не думаю, что смогу достать эту без какого-то инструмента или разборки часов.

Я знаю, что должен что-то предпринять, но вместо того, чтобы полностью выйти из себя от того, что в моей комнате оказалось не одна, а две камеры, я чертовски горжусь собой за то, что вообще обнаружил их.

— Тебе понадобится очень много терапии, — говорю я себе, спеша обратно к столу и открывая нижний ящик, чтобы взять пустой блокнот.

Взяв его, я спешу обратно к часам-головоломке и прислоняю блокнот к верхней части комода, чтобы он стоял вертикально перед часами.

— Вот так, — бормочу я, не успев себя остановить. Я не имею понятия, есть ли у этой камеры динамик или микрофон, но на данный момент это не имеет значения. У другой камеры есть и то, и другое, и я предполагаю, что она достаточно чувствительна, чтобы улавливать все, что я говорю в комнате, независимо от того, насколько тихо я говорю.

Когда блокнот закреплен, а камера закрыта, я быстро оглядываю комнату. Это все? Он поставил камеру где-то, где не оставил никаких следов?

Это возможно, но это не вяжется с его другими действиями.

Но, с другой стороны, он преследователь, который без проблем вломился в мою комнату, чтобы установить здесь камеры, поэтому я не уверен, что могу полагаться на логику, чтобы понять его.

Самое непонятное во всем этом — почему он вообще оставил мне подсказки. Если его цель была наблюдать за мной, то разве не было бы логичнее сделать все возможное, чтобы скрыть их наличие? Зачем ему было специально давать мне возможность их найти, если в этом не было более глубокого смысла?

В его сообщениях есть что-то еще, я это чувствую, но без контекста или понимания того, как устроен его ум, невозможно понять, что именно.

Медленно я подхожу к окну и смотрю наружу. Он на дереве? Это постоянное ощущение, что за мной наблюдают, все еще присутствует, как и с тех пор как я вернулся в кампус, но оно уже не такое сильное, как раньше. И определенно не такое сильное, как было прямо перед тем, как я поднял это сообщение к окну, чтобы он его увидел.

В груди оседает тяжесть, а в желудке появляется кислое ощущение, похожее на изжогу.

Это так хреново. Я только что нашел две камеры в своей комнате и понятия не имею, как долго они там были. Я предполагаю, что он установил их в тот день, когда переместил шахматную фигуру, но это могло быть просто тогда, когда он дал мне подсказки. Может быть, он установил их в моей комнате несколько недель или даже месяцев назад, а подсказки дал мне только потому, что устал ждать, пока я их найду.

В любом случае, я должен был бы запаниковать. Моим первым инстинктом должно было быть избавиться от этих чертовых штуковин, но это не так.

Это так хреново. Я так хреново себя чувствую.

Мне нужно на время выйти из комнаты. Я очень хочу пойти побегать, но я не в том настроении и не готов увидеть его.

Вместо этого я спешу к шкафу, беру свою редко используемую спортивную сумку, а затем иду к комоду, чтобы засунуть в нее свою беговую экипировку. Домашний тренажерный зал очень прост, но в нем есть беговые дорожки, и я наконец-то смогу побыть там один.

Это не идеально, но сойдет.

Надеюсь, пробежка поможет мне перезагрузиться и напомнит, почему наличие преследователя, который очень хорошо умеет заставлять меня сосать его член и может драться как наемный убийца, — это плохо.

— Как твой любимый сериал? — спрашивает Джейс из-за своего стола. — Или ты перечитываешь то, что уже выучил наизусть, потому что ты совершенно не одержим?

— Заткнись.

— Кто-то здесь обидчивый. — Его тон мягкий, но я слышу в нем нотку раздражения.

— Ничего особенного, — говорю я, не отрываясь от планшета.

Слышен шуршащий звук, затем скрип кресла Джейса, когда он встает.

— Я пойду в главный дом, посмотрю, чем занимается Ксав, — говорит он, когда я поднимаю глаза. — Ты пойдешь?

Я качаю головой.

Его выражение лица остается нейтральным, но я вижу вспышку разочарования в его глазах.

— Нам нужно поговорить об этом?

— Нет.

— Ты все еще обманываешь себя насчет того, что происходит?

— Нет.

— Хорошо. — Он проводит рукой по волосам и откидывает их назад от лба. — Ты сделал что-то глупое? — спрашивает он в своей обычной резкой манере.

— Зависит от твоего определения глупости.

Он закатывает глаза.

— То, что ты сделал, обернется для нас неприятностями?

Я пожимаю плечами.

Он смотрит на меня несколько секунд, и это один из немногих моментов в нашей жизни, когда я не могу понять его.

Одна из причин, по которой так много людей недооценивают нас или считают нас пустоголовыми богатыми детьми, заключается в том, что мы всегда умели имитировать выражения лиц других людей и отражать в них все, что хотим. Мы можем выглядеть счастливыми, грустными, растерянными или сожалеющими по команде, и мы знаем, как адаптировать свои реакции не только к ситуации, но и к человеку, чтобы он думал именно то, что мы хотим.

Единственные люди, с которыми мы не можем так поступать, — это мы сами и, в некоторой степени, наши кузены. Мы могли бы манипулировать ими так же, как другими людьми, если бы хотели, но в этом нет смысла. Они знают, какие мы, и принимают нас такими, какие мы есть, поэтому они единственные, кто видит нас без прикрас.

Мне не нравится, что Джейс скрывается от меня, но я не могу его за это винить, потому что я поступаю с ним точно так же, и он это знает.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, затем Джейс отводит взгляд и берет с кровати худи.

— Я вернусь позже.

— Хорошо, — говорю я, когда он направляется к двери.

Как только дверь за ним закрывается, я снова смотрю в планшет.

Последние несколько дней я работал в два раза больше, пытаясь понять, как Майлз оказался замешан в том, что случилось с Феликсом, и как это связано с тем, что происходит с ним сейчас. У нас есть большая часть необходимой информации, но не хватает нескольких деталей, и я не могу сложить все воедино без больших погрешностей, чем я готов принять.

Факты просты. Майлз работал с Джейкобом Фишером, а Джейкоб пытался убить Феликса. Но если учесть все остальное, что нам известно, это уже не простая ситуация «причина-следствие». Майлз помог Джейкобу с покушением на Феликса, но он также помог Феликсу, когда Джейкоб попытался сделать это снова. И нет никаких документальных следов связи между Джейкобом и Майлзом, или даже между человеком, который нанял Джейкоба и Майлза. Все доказательства, которые у нас есть, заканчиваются на Джейкобе.

Мне также нужно выяснить, что у Кингов есть на него, и смогут ли они снова это использовать в будущем. Но я не могу этого сделать без всех фактов, а каждый поиск новой информации заканчивается ничем.

Даже полицейский отчет, который Джейс нашел и смог расшифровать, не дал нам ничего нового. В нем говорилось только о том, что Майлз был похищен по дороге из школы домой, что не было ни свидетелей, ни видеозаписей похищения, и что они знают об этом только благодаря показаниям Майлза и требованию выкупа, которое получила его семья.

В файле было несколько деталей о первоначальном расследовании, но, учитывая, что это было громкое похищение с требованием выкупа, в нем почти не упоминалось о каких-либо реальных действиях или сборе доказательств, а были только догадки со стороны офицера, который написал отчет.

И, как сказал Ксав, Майлз был найден невредимым менее чем через сутки. В отчете были некоторые детали, которых не было в статье, например, как Майлз стучал в несколько дверей в жилом районе и просил нескольких человек позвонить в полицию и его родителям, прежде чем кто-то отнесся к нему серьезно и позвонил.

Но здесь все снова становится неясным. Согласно отчету, Майлз не видел людей, которые его похитили, и его отвезли в дом, где он пробыл до тех пор, пока не смог сбежать и дойти до ближайшего района, чтобы попросить о помощи.

Вот и все. Никаких подробностей о доме, его похитителях, его заключении, ничего. И дело было закрыто, никто не стал глубже вникать в то, кто это сделал, как будто побег Майлза каким-то образом свел на нет похищение и требование выкупа.

И похоже, что никто, кроме Майлза, не подделывал файл. В самих отчетах не было никаких следов изменений или подделок, и ничего не было зачеркнуто. Возможно, поскольку Майлз жил в полусельской местности, провинциальные полицейские были просто некомпетентны и испортили дело, потому что не имели представления, как обращаться с настоящим преступлением, но полное отсутствие подробностей о такой известной жертве и пассивная формулировка в отчете заставляют меня думать, что в этом деле было что-то большее.

Так что даже с новой информацией у меня осталось больше вопросов, чем ответов. Это как складывать пазл без фотографии-оригинала и без полудюжины важных деталей.

Одно я должен признать Майлзу: он разгадал мои подсказки гораздо быстрее, чем я думал. Прошло два дня, и он нашел камеры в статуе и головоломке с разницей в десять минут. А это значит, что я часами смотрел на две заблокированные камеры.

Невозможность видеть его расстраивает, но показательно, что он только закрыл камеры, а не избавился от них.

После того, как он их нашел, я в режиме реального времени наблюдал, как он упаковал спортивную сумку и выбежал из своей комнаты. Зная, что он на время уйдет, я быстро сбегал в Бун-Хаус и переместил еще одну шахматную фигуру на его доске.

Я не трогал камеры и ничего другого в его комнате, только шахматную фигуру. Я знаю, что он ее нашел, потому что я наблюдал через окно, когда он вернулся в свою комнату после тренировки, и его реакция была такой, как я и надеялся.

Он едва закрыл за собой дверь, как его взгляд был прикован к шахматной доске. Вместо того, чтобы испугаться, он прошел через комнату, чтобы осмотреть ее, и я не мог сдержать улыбку, когда он поднял фигуру и посмотрел на нее, как будто ждал, что она оживет и расскажет ему, что произошло.

После нескольких секунд состязания взглядов с фигурой он положил ее обратно на место, куда я ее переместил, и около минуты смотрел на доску, его выражение лица менялось от удивленного к довольному, к сбитому с толку, прежде чем наконец остановиться на решительном, когда он переместил одну из черных фигур в ответном ходу.

Его небольшая улыбка, обращенная к доске, и торжествующее кивание головой, которое выглядело так, будто он говорил: «Игра началась, ублюдок», сказали мне все, что мне нужно было знать.

Он тоже хочет продолжить игру.

Я заканчиваю просматривать статью перед собой и закрываю планшет. Как и во всех других статьях и источниках, которые я читал за последние несколько дней, в ней нет ничего нового.

Наверное, мне стоит догнать Джейса и сделать перерыв в своих расследованиях, но я сейчас не в настроении общаться с Ксавьером. Он мой двоюродный брат, и я готов прикрыть его от пуль, но он и Джейс вместе — это слишком. Они подначивают друг друга, любят подзадоривать друг друга и вести себя как идиоты. Обычно я просто позволяю им делать свое дело и смеюсь над их провалами, но сегодня я не в настроении иметь с этим дело.

Я мог бы пойти лазить. Уже почти одиннадцать, так что в лесу будет темно как в черной дыре, но это никогда не останавливало меня, когда я хотел лазить ночью.

Но это тоже не лучшая идея, потому что скалы находятся недалеко от дома Бунов, и я просто окажусь на дереве Майлза и буду смотреть в окно.

Иногда я хочу быть больше похожим на своего брата и не держать себя в такой узде. Я не заводил отношений, потому что до Майлза никто в школе не мог предложить мне даже намека на то, чего я хотел, а прилагать усилия, чтобы заняться посредственным сексом с какой-нибудь дебютанткой, которая хочет, чтобы я играл роль нежного поклонника, уговаривающего ее отдать себя, возбуждает меня примерно так же, как дрочить с горсткой стекла в руке.

Джейс, с другой стороны, без проблем играет любую роль, которую от него хотят. Он считает это вызовом и довел свою игру до совершенства, так что ему с таким же успехом удается убедить самых натуральных парней опуститься на колени или наклониться перед ним, как и заставить девушек с удовольствием делать то же самое.

А когда он не ведет себя как трахарь, мой брат абсолютно ни на что не обращает внимания и делает все, что ему вздумается.

Наша мама однажды сказала, что я — это спокойствие, а Джейс — хаос, и что мы — две половинки одной души, помещенные в разные тела. Большинство людей не поймут, что она имела в виду, но Джейс и я знали об этом с самого детства, и ее подтверждение было для нас таким же естественным, как то, что у нас серые глаза или что мы остаемся близнецами, даже если у нас разные прически. Будучи самой идентичной близнецом, она понимает нас на уровне, недоступном другим, и она с отцом ни разу не пытались разлучить нас. Даже когда практически все в их окружении говорили им, что мы зависимы друг от друга, и что они потакают нам, не заставляя нас быть независимыми друг от друга.

Иногда я ненавижу быть спокойным, но это необходимо, потому что, в отличие от моего брата, я не могу себя контролировать. Как только я поддаюсь этой стороне своей личности, я полностью погружаюсь в нее, и результаты никогда не бывают приятными.

Выдохнув с досадой, я бросаю планшет на кровать и встаю. У меня затекла спина от того, что я последний час сидел, сгорбившись, и читал, и я на секунду поднимаю руки над головой и потягиваюсь.

Когда все тело расслабленно, я опускаю руки и провожу рукой по волосам, чтобы откинуть длинные пряди в сторону.

Черт возьми. Я сойду с ума, если останусь в этой комнате хоть еще ненадолго. Мне нужно походить и размять ноги, и, как бы я ни хотел этого признать, мне также нужно увидеть Майлза.

Я пойду в Бун-Хаус, посмотрю, чем он занимается, а потом пойду прогуляюсь или пойду на утесы. Надеюсь, это поможет мне успокоиться и перестать думать о парне, который не должен для меня ничего значить.

Я как раз беру худи, когда мой телефон пищит, сообщая о новом уведомлении. Сигнал явный, и я с нетерпением вытаскиваю телефон из кармана и открываю приложение, которое управляет камерами в комнате Майлза. Обе камеры, которые я установил, имеют датчики движения, и я включил их после того, как он закрыл камеры, чтобы я знал, когда он их откроет.

Камера в его статуе больше не направлена на стену, и я внимательно наблюдаю, как он переносит ее к своей кровати, садится на край и держит так, чтобы камера была направлена на него.

— Привет? — спрашивает он, и в его выражении лица смешиваются застенчивость и тревога, что вызывает у меня какое-то странное чувство в груди. — Ты меня слышишь?

Хотя я знаю, что это плохая идея, я нажимаю кнопку тревоги на экране. Звучит драматично, но все, что делает эта кнопка, — это заставляет маленькую красную лампочку загореться в крошечном отверстии в нижнем углу корпуса камеры. Она предназначена для связи, когда говорить слишком опасно или невозможно, но работает так же, когда все в порядке.

— Это ты? — спрашивает он, и его лицо озаряется, но затем снова становится осторожным.

Я снова нажимаю на кнопку.

— Ты можешь говорить через нее? — осторожно спрашивает он. — Я видел технические характеристики, и в этой модели есть двусторонний микрофон. — Он кусает губу. — Думаю, я понял подсказку с часами, но не уверен.

Я уже пересекаю комнату, чтобы сесть за свой стол, прежде чем он заканчивает фразу. Мне нужно несколько секунд, чтобы запустить программу и надеть наушники, затем я включаю микрофон.

— Что ты понял? — спрашиваю я.

Он задыхается, его глаза загораются так, что это невозможно подделать.

— Это ты? — спрашивает он, задыхаясь.

— Это я. — Я расширяю окно, чтобы изображение с камеры занимало весь экран, и откидываюсь на спинку кресла.

— Я не думал, что ты ответишь. — Он снова кусает губу. — Черт, я даже не знал, смотришь ли ты, и думал, что говорю в пустоту.

— Я смотрел. — Я делаю паузу, не потому что мне нечего сказать, а потому что я должен быть осторожным в своих высказываниях. — Ты понял, как работают стрелки часов?

— Да. — Он ставит статуэтку на тумбочку и ложится так, чтобы она была перед ним. — Ну, я почти уверен, что разгадал.

Что-то в том, как он скручивается и кладет руки под голову, как делают дети, когда притворяются, что спят, выглядит странно мило.

— Сначала я думал, что это дата, например, двадцать второе апреля, но это время, верно? Четыре двадцать два — это время начала заката в тот день, когда мы играли в прятки. — Он нервно кусает губу. — Это была подсказка? Я правильно понял?

— Это был подсказка.

Он широко улыбается в камеру, а затем громко, почти безумно смеется.

— Боже мой, черт возьми.

— Не совсем, — говорю я, не успев себя остановить. — Но ты можешь так меня называть, если хочешь.

Он снова смеется.

— Это так безумно. Я буквально разговариваю со своим преследователем через камеру, которую ты установил в моей комнате. Ты можешь меня видеть и слышать, а я могу только слышать тебя. — Он качает головой, на его лице выражение ошеломления. — Как так вышло, что моя жизнь стала такой?

— Это ты попал в поле моего зрения, — говорю я ему. — Я бы не был здесь, если бы не то, что ты сделал.

— Что я сделал? — спрашивает он, широко раскрыв глаза от невинности.

— Если бы ты был на моем месте, ты бы рассказал? — спрашиваю я.

Он делает незаинтересованное лицо.

— Нет. Но ради этого разговора я совру и скажу «да». Я бы рассказал тебе все, если бы наши роли поменялись местами.

Я не могу сдержать тихое хихиканье, которое вырывается из моих губ.

— Ты довольно хорошо воспринимаешь ситуацию для человека, который разговаривает со своим преследователем через камеру, которую я установил в твоей комнате.

— Да, наверное. — Он пожимает плечами. — Но учитывая, как все остальное запутано, это одна из наименее тревожных и странных вещей в моей жизни сейчас. — Он покусывает губу в течение нескольких секунд. — Имел ли теневой куб какое-то значение, кроме подсказки о том, где находится камера?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что все, что ты делаешь, имеет значение, и ты бы не решил куб, если бы не хотел сказать больше, чем просто «Смотри сюда, ты в скрытой камере».

Я тихо смеюсь.

— Так что, по-твоему, это значит?

Он морщит лоб, как будто напряженно думает.

— Единственное, что приходит мне в голову, — это то, что ты либо хвастался, что тоже можешь их разгадывать, либо сделал это, чтобы дать мне подсказку о другой камере. — Он делает паузу, явно ожидая моего ответа.

— Ты частично прав, — говорю я ему через несколько секунд.

— В чем?

Я не отвечаю.

— Верно, потому что зачем тебе было мне говорить, если суть в том, чтобы я сам догадался? — Он снова закусывает губу. — Это был тест? Я предполагаю, что ты рассказал мне о камере, когда переместил его, но разгадка кубика была способом проверить, могу ли я смотреть дальше очевидного?

— Ты близок к истине.

— Перемещение было подсказкой для камеры, верно?

— Да.

Он пытается скрыть улыбку, но я вижу, как поднимаются уголки его губ.

— Разгадка была тестом?

— Да.

— Ты проверял, достаточно ли я достойный противник, чтобы вообще затевать со мной эти игры?

— Верно.

Его улыбка широкая и радужная, но он изо всех сил старается вернуть своему лицу нейтральный вид и скрыть ее.

— И ты сегодня переместил шахматную фигуру? — осторожно спрашивает он.

— Да. — Я делаю паузу. — Тебя это беспокоит?

— То, что ты вломился в мою комнату, пока я был в спортзале? — Он ухмыляется в камеру. — Конечно, должно было бы, но по причинам, которые я не готов или не хочу анализировать, это не так.

Между нами наступает тишина, и я жду, что он сделает дальше.

— Это единственный раз, когда ты будешь со мной разговаривать через это? — тихо спрашивает он.

— Ты хочешь продолжать разговаривать со мной через камеру?

Он тихо смеется.

— Умный ответ был бы: «Нет, блядь».

— А какой твой ответ?

— Да. — Он заметно сглатывает, его кадык подпрыгивает в тусклом свете прикроватной лампы. — Это ненормально, но да.

— Тогда нет, это не будет последний раз, когда я буду разговаривать с тобой через нее.

Это ошибка. Я должен прекратить этот разговор и вернуться к роли молчаливого наблюдателя, но, возможно, я смогу использовать это в своих интересах и получить часть информации, которую я искал.

Он нервно кусает губу.

— Ты ответишь, если я задам тебе вопросы?

— Зависит от вопросов.

— Ты хочешь причинить мне боль? — Его голос слегка дрожит, а глаза большие, широко раскрытые и настолько чертовски невинные, что что-то внутри меня сжимается.

— Нет, — честно отвечаю я. — Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Почему ты следишь за мной?

Я не отвечаю. Я готов дать ему некоторую информацию, чтобы поддержать разговор, но не могу раскрыть свои карты, пока не узнаю больше.

— Ты сказал, что я попал в твое поле зрения, — медленно произносит он. — Это значит, что ты не связан с теми, кто пытался убить меня, когда я бегал?

— Я не связан с ними.

Он выдыхает.

— Ты знаешь, почему они хотят мне навредить?

— Нет.

Его лицо омрачается.

— О. Наверное, это было бы слишком просто. Ты студент? — спрашивает он.

— Ты бы ответил на этот вопрос, будь ты на моем месте?

— Нет. — Он с досадой выдыхает воздух. — Ты часто этим занимаешься? Наблюдаешь за людьми?

— Зависит от того, что ты имеешь в виду под «наблюдать».

Он снова бросает на камеру бесстрастный взгляд.

— Ты действительно споришь о семантике с человеком, за которым следишь?

— Ты слишком болтлив для человека, который спорит о семантике со своим преследователем.

Уголок его губ поднимается, когда он пытается скрыть улыбку.

— Ты не звучишь так, будто это тебя злит.

— Скажем так, я не против болтливости. — Я понижаю голос, чтобы в нем появился легкий гул. — Особенно когда этот рот так же хорош в сосании члена, как твой.

Он краснеет до ярко-розового цвета.

— Это так ненормально, — шепчет он дрожащим голосом.

— Да, это так, — соглашаюсь я.

— Но ты часто так делаешь? — спрашивает он, его глаза затуманиваются чем-то, что я не могу понять. — Преследуешь людей?

— Нет.

— Нет? — спрашивает он с надеждой.

— Я наблюдаю за людьми, когда это необходимо, но ты первый, кто догадался, что за ним следят. И единственный, кто когда-либо напрямую общался со мной.

— Так ты никогда раньше этого не делал? — спрашивает он, сдерживая улыбку.

— Нет.

— Я полагаю, ты не имеешь никакого отношения к Королям? — спрашивает он.

— Ты предполагаешь правильно.

— Как долго ты за мной наблюдаешь?

— Некоторое время.

Уголки его губ поднимаются в едва заметной улыбке.

— Тебе нравится наблюдать за мной?

— Да.

— Тебе нравилось наблюдать за мной в окне, когда я…? — Его щеки покрылись нежным румянцем, но он не выглядит смущенным. Судя по тому, как он слегка учащенно дышит и как блестят его глаза, я бы сказал, что он возбужден.

— Да, мне нравилось.

— Ты наблюдал за мной, когда я не знал, что ты смотришь? — Он проводит языком по нижней губе.

— Да. — Пауза. — Тебя это беспокоит?

Он качает головой, его улыбка сменяется усмешкой.

— Нет, хотя я знаю, что должно было бы. — Он делает паузу. — Тебе нравилось смотреть на меня в другие разы?

— Мне бы понравилось больше, если бы ты не был под одеялом, когда это делал, — говорю я ему.

Он переворачивается на спину и поглаживает рукой выпуклость на своих штанах, не отрывая глаз от камеры.

— Тебе понравилось то, что мы делали в лесу?

— Да. — Мой голос теперь стал глубже и слегка хриплым.

Майлз выдыхает дрожащий вздох.

— Мне тоже. — Он устремляет взгляд на потолок.

— Да? — Я кладу руку на свой член, который пульсирует и трепещет от воспоминаний о нашей игре в прятки.

— Да. — Его голос теперь звучит задыхающимся. — Я всегда думал, что со мной что-то не так, потому что такие вещи меня возбуждают. Я и так знаю, что я на десять уровней испорчен, но это только укрепило мое убеждение, что я еще и извращенец с проблемами, которые не решить даже за всю жизнь терапии.

— А что плохого в том, чтобы быть извращенцем?

Он снова тихо смеется.

— Все. Я имею в виду, какой человек фантазирует о принуждении? Что это говорит обо мне, что игра в прятки с незнакомцем в капюшоне и то, что он заставил меня — он делает маленькие кавычки пальцами, не отрывая глаз от потолка, — Отсосать его член, было самым возбуждающим, что я когда-либо делал?

— Ничего.

Он поворачивает голову, чтобы снова посмотреть в камеру, с выражением недоумения на лице. — А?

— Ты спросил, что это говорит о тебе, каким человеком это делает тебя. А это ничего не говорит и ничего не значит.

— Правда? — Он бросает на камеру бесстрастный взгляд. — Ты так считаешь?

— Я могу соврать и сказать, что это делает тебя ужасным человеком и ты безнадежно испорчен. Тебе станет легче?

— Нет, но…

— В твоих фантазиях, ты тот, кого принуждают? — спрашиваю я, не понимая, зачем я вообще пытаюсь его успокоить.

— Да, — медленно отвечает он.

— Ты не хочешь никому причинять боль. Ты не мечтаешь о том, чтобы принуждать других людей, и не желаешь, чтобы такие вещи происходили с людьми, которые этого не хотят, верно?

— Нет.

— Так как же ты можешь быть злодеем, если твои фантазии касаются только тебя и того, что ты хочешь, чтобы с тобой делали?

— Это… не так? — Он несколько раз моргает, как будто пытается осознать свое собственное озарение. — Это так запутано. Как ты смог раскрыть многолетнюю травму всего за пять вопросов?

— Потому что мы с тобой похожи.

Он прикусывает нижнюю губу, и это выглядит гораздо сексуальнее, чем должно быть.

— Мы похожи?

— Да. Единственное различие между нами в том, что я злодей.

Он снова поглаживает свой член рукой. Его стон настолько тихий, что камера едва его улавливает.

Мой член пульсирует, когда я смотрю, как он сжимает свой твердый член.

— Это так запутано, — шепчет он. — Все это так запутано, но мне даже все равно.

— Тебе все равно?

Он качает головой и снова сжимает свой член.

— Ты слышишь меня, когда камера закрыта?

— Если я включу звук, то да.

— Ты обычно включаешь звук?

— Да.

— Ты в кампусе из-за меня? — Он переворачивается, чтобы оказаться лицом к камере, и пристально смотрит на нее. — Ты был бы здесь сейчас, если бы меня не было?

— Нет, не был бы.

Его улыбка мягкая и застенчивая, и она вызывает во мне такое чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Это не возбуждение и не желание; это что-то гораздо мрачнее.

Что-то дикое и необузданное. Что-то, что я инстинктивно знаю, что должен затолкнуть в самый глубокий и темный уголок своего сознания и игнорировать.

— В ту ночь в лесу… — Он делает неровный вдох. — Мне это очень понравилось.

— Ты можешь получить это в любое время, когда захочешь, — говорю я ему, не успев себя остановить.

Его дыхание учащается, а щеки и шея покрываются нежным румянцем.

— Если ты выйдешь на пробежку на закате, я восприму это как приглашение, что ты этого хочешь.

Его глаза расширяются от возбуждения и страха.

— Правда?

— Да. Но помни, что я сказал. Я злодей. Если ты что-то начнешь, будь уверен, что хочешь это закончить, потому что я, черт возьми, точно закончу.

На мгновение я думаю, что он собирается послать меня или испугаться, но уголок его рта поднимается в ухмылке.

— Вызов принят.

Я как раз вхожу в нашу комнату, когда мой телефон вибрирует в кармане. Рассеянно проверяю уведомления, закрывая за собой дверь. Ожидаю увидеть сообщение от Ксава, Джейса или, может быть, даже Феликса.

Но это сообщение из приложения, которое управляет камерами в комнате Майлза.

Игнорируя странное, горячее чувство в животе, я открываю приложение и проверяю изображение с камер. Камера на его комоде по-прежнему заблокирована, но он отвернул статую от стены, так что она теперь обращена к комнате.

Не отрывая глаз от экрана, я направляюсь к своей кровати и опускаюсь на матрас, наблюдая, как Майлз без футболки идет от стола к комоду.

Тепло разливается в моем животе, когда я любуюсь длинными, стройными линиями его мышц и полными изгибами его ягодиц под мешковатыми серыми спортивными штанами с низкой талией, которые он носит. Маленькие ямочки на его спине полностью открыты, и я не могу отвести от них взгляд, когда он наклоняется, чтобы поднять носок, который уронил.

Прошло два дня с момента нашего разговора по камере, и с тех пор он держит статуэтку лицом к стене. Однако он не перенес статуэтку обратно на стол, а оставил ее на прикроватной тумбочке.

Это означает, что последние две ночи я сидел в первом ряду, или, вернее, у кровати, пока он дрочил перед сном, а затем снова утром. Наблюдать за ним через камеру было возбуждающе. Наблюдать через окно, пока он дрочил для меня, было еще более возбуждающе, но в том, что я мог только слышать его, было что-то особенно сексуальное.

Его легкие вздохи и приглушенные стоны, когда он начинал, были чертовски возбуждающими, но слушать, как его дыхание становится все тяжелее, а стоны все громче, было так же возбуждающе, как наблюдать за ним через окно.

Я не мог его видеть, но это не мешало мне представлять, что он делает. В отличие от тех раз, когда я видел его в его комнате под одеялом, я представлял, что он лежит на одеяле, голый и раскинувшись, дрочит свой член и стонет для меня.

Услышав, как он кончил, и его тихие, удовлетворенные стоны, точно такие же, как те, что я слышал той ночью в лесу, я не выдержал и кончил через несколько секунд после него.

Почему он сейчас повернул камеру? Я смотрю на время на своем телефоне. Сейчас четыре двадцать две, и до заката осталось около одиннадцати минут.

Мой член пульсирует, а внизу живота собирается еще больше тепла. Он хочет снова поиграть в прятки?

Майлз не обращает внимания на камеру, несколько раз проходя между столом и комодом, просто возится, а затем исчезает из кадра примерно на минуту. Он появляется снова с кроссовками в одной руке и легкой беговой майкой в другой.

Улыбаясь своему телефону как идиот, я подхожу к шкафу возле кровати и вытаскиваю черное худи с большим капюшоном, черную футболку и легкие черные брюки, а Майлз подходит к комоду и достает комплект беговых штанов.

Не отрывая взгляда от телефона, я надеваю худи с капюшоном и простую белую футболку, затем надеваю ботинки и джинсы. Когда я заканчиваю одеваться, Майлз как раз надевает кроссовки, а я завязываю шнурки на ботинках, пока он кладет ключи и удостоверение личности в пояс для бега.

Я ожидаю, что он возьмет бутылку с водой и уйдет, но он подходит к камере и наклоняется, чтобы оказаться на одном уровне с ней.

— Поймай меня, если сможешь, — дразнит он и бросает камере вызывающую улыбку.

Меня наполняет странная, первобытная энергия, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не выбежать из комнаты и не помчаться к Бун-Хаусу, чтобы сделать именно то, на что он меня вызвал.

Ожидание — это половина удовольствия, и эта энергия все сильнее наполняет меня, когда я подхожу к шкафу, достаю моток нейлоновой веревки и прикрепляю его к поясу с помощью карабина. Я сую в карманы еще несколько вещей, а затем с улыбкой на губах выбегаю из комнаты.

Игра началась.

Пустые дорожки и улицы радуют глаз, когда я бегу по кампусу. Мое сердце уже колотится, но не от физической нагрузки. Я не был уверен, что он захочет играть снова, особенно после моего предупреждения. В прошлый раз я сдерживался, но сегодня я этого не буду делать.

Держась в тени, чтобы не привлекать к себе внимания на случай, если кто-то окажется на улице, я бегу по множеству коротких путей, которые выучил за эти годы, и пытаюсь рассчитать, как далеко по пути пробежал Майлз. Я наблюдал за его бегом в течение нескольких недель и знаю его привычки, но что-то подсказывает мне, что сейчас он не следит за своим темпом и прогрессом. Это затрудняет предсказание его поведения, что делает игру гораздо интереснее.

Бег до его общежития должен занять около пятнадцати минут. Я добираюсь туда менее чем за десять минут благодаря своему быстром темпу и отсутствию людей, мешающих мне.

Я останавливаюсь за пределами территории Бун-Хаус и наклоняю голову в сторону, прислушиваясь к каким-либо признакам его присутствия. Судя по тому, как быстро он бегает, я предполагаю, что он уже давно пробежал мимо меня, но я должен действовать умно и выследить его, а не просто пытаться перехватить.

Поймать его — это только часть удовольствия. Настоящее волнение приносит поиск и погоня.

В лесу тихо, но это только усиливает мое ожидание. Когда все легко, нет удовольствия.

Пробираясь между деревьями, я останавливаюсь, когда дохожу до тропы, по которой он обычно бегает, и приседаю, чтобы осмотреть местность в поисках признаков его присутствия. Сегодня утром шел дождь, поэтому земля мягкая, и мой взгляд привлекают свежие следы. Передняя часть следа глубокая, а пятка едва заметна. Это следы человека, который бежал быстро, возможно, даже спринтом. Мне не нужно три раза гадать, чтобы понять, кто их оставил.

Вместо того чтобы идти по тропе, я углубляюсь в лес, чтобы обойти большой изгиб, и иду от точки к точке, сокращая расстояние, чтобы догнать его. Я не бегу, потому что не хочу что-то упустить или создавать лишний шум, но мои шаги уверенные и достаточно быстрые, чтобы я не боялся потерять его.

В конце концов, у него должны закончиться силы, а тропа заканчивается, и ему придется либо повернуть назад и вернуться по своим следам, либо углубиться в лес. Он мог бы изменить план и бежать через кампус, но я не думаю, что он выберет этот маршрут, даже если вокруг никого нет. В любом случае, неважно, что он сделает, я все равно его догоню.

Я останавливаюсь, когда снова дохожу до тропы, и оглядываюсь в поисках следов. Их нет.

Улыбка появляется на моих губах, когда в мою кровь поступает еще больше адреналина, и под кожей начинает кипеть слабый электрический ток. Дела стали гораздо интереснее.

Стараясь ничего не упустить, я возвращаюсь по тропе. Не проходит много времени, как я нахожу место, где его следы сворачивают, и следую за ними, пока они не исчезают перед большим поваленным деревом.

Быстрый осмотр территории за деревом ничего не дает, даже несмотря на мягкую землю, так что он не пошел в ту сторону. Снова присев на корточки, я осматриваю бревно.

Очевидно, оно упало недавно, и кора покрыта лишайником и пятнами мха. Прямо перед тем местом, где заканчиваются его следы, в лишайнике есть пустота, как будто что-то тяжелое прошло по поверхности и сместило его.

Улыбка появляется на моих губах, когда адреналин течет по моим венам, усиливая мое возбуждение. Умный ублюдок пытался скрыть свои следы, бежав по бревну.

Встав, я перешагиваю через бревно и следую по нему, пока не вижу грязный след на одном из камней передо мной. Я отслеживаю его следы и следую за ними. Похоже, он прыгал с камня на камень, чтобы не быть замеченным.

Это умная стратегия, но мягкая земля и слабое освещение играют против него, и я могу следовать по его следам через лабиринт камней, пока не вижу глубокий отпечаток в грязи, который выглядит так, будто он впился ногой в землю и резко развернулся, чтобы изменить направление. На всякий случай я опускаюсь на колени, чтобы проверить глубину отпечатка и точно определить, в какую сторону он пошел.

В отличие от последнего раза, когда мы играли в прятки, сегодня не ясный солнечный день, поэтому облачное небо и тусклый свет уже мешают мне ясно видеть землю. У меня в кармане есть маленький фонарик, который мог бы помочь, но я не достаю его.

Я не собираюсь давать ему никаких подсказок о том, где я нахожусь.

Судя по рисунку следа, он резко повернул направо, и, учитывая, как далеко он находится от следующего видимого следа, я готов поспорить, что он прыгнул, чтобы снова сбить меня с толку.

Я следую по его следам примерно двадцать футов, а затем снова теряю их. Я просто оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что могло бы показать мне, в какую сторону он пошел, когда мое внимание привлекает тихий звук.

Дыхание. Оно слабое и приглушенное, но это определенно он. И он близко.

Я опускаюсь на одно колено и делаю вид, что изучаю землю перед собой, пытаясь определить, откуда доносится дыхание. Сразу слева от меня находится большая группа небольших валунов, но инстинкт подсказывает мне, что его там нет. Это слишком очевидно.

Я не был уверен, насколько сложно будет найти Майлза, когда мы впервые играли в эту игру, но был приятно удивлен. Большинство учеников этой школы не смогли бы найти дорогу через лес даже с письменными инструкциями и четко обозначенной тропой, но Майлз — другой. Он вырос рядом с лесом и, судя по тому, как он легко ускользал от меня и как легко нашел кампус, когда я дал ему единственную подсказку — показав ему на север, он явно проводил там много времени.

Теперь, когда я знаю его сильные стороны, я могу выяснить его слабые стороны и использовать и то, и другое против него.

Я делаю вид, что закончил осматривать отпечаток, и встаю, обращая внимание на поваленное дерево справа от меня. Само по себе бревно недостаточно большое, чтобы дать ему надлежащее укрытие, даже если он лежит, но основание отломанного ствола достаточно большое, чтобы за ним мог присесть взрослый мужчина.

Вместо того, чтобы идти прямо к стволу, я иду в противоположном направлении, пока не буду уверен, что меня не видно, затем возвращаюсь назад, делая широкий круг, чтобы оказаться за стволом дерева, когда я вернусь к нему.

Все мое тело уже напряжено, когда я вижу Майлза, притаившегося за пнем. Я замедляю шаг, чтобы мои шаги были бесшумными.

Он совершенно не замечает моего присутствия, когда осторожно встает, стоя ко мне спиной и поворачивая голову во все стороны, кроме той, которая находится прямо за ним.

Я нахожусь менее чем в полутора метрах от него, когда он наконец оглядывается через плечо. Его глаза расширяются от удивления, но он быстро приходит в себя и убегает.

Я бегу следом, не напрягаясь, сосредоточившись на нем, пока он пытается уйти от меня. Он одет во все черное, как и я, но его светло-каштановые волосы блестят в тусклом свете, как ореол, помогая мне не терять его из виду.

Моя кровь бурлит, и все мое тело заряжено электричеством. Темная энергия пронизывает меня, сильнее, чем в прошлый раз, когда мы играли. Все мои чувства обострены, и я слышу, как моя кровь шумит в венах под легким стуком моих шагов по земле.

Майлз делает еще один резкий поворот и бежит к густо заросшему деревьями месту, исчезая в его темных глубинах.

Я следую за ним с улыбкой на губах. Знает ли он о хижине и поэтому решил бежать в эту сторону?

Хруст ветки привлекает мое внимание слева, и я замедляю шаг. Слева раздается еще один хруст, затем звук камня, скользящего по лесной подстилке, перемещающегося слева направо и исчезающего в темноте.

Вместо того, чтобы пойти направо, я резко поворачиваю налево. Это не был кто-то, кто случайно пнул камень или сбил его с места, бежав мимо. Майлз либо бросил его, либо специально пнул в противоположном направлении, чтобы сбить меня с толку.

Это заставляет меня улыбнуться. Он не сдается так легко и не собирается сдаваться.

Игнорируя его попытку сбить меня со следа, я сосредоточиваюсь на окружающей обстановке и прислушиваюсь к любым признакам его присутствия.

Они слабые, но я слышу эхо его шагов впереди меня. Он все еще бежит в направлении хижины, и я следую за ним, снова перейдя на легкий бег. Я больше не слышу его и не вижу из-за быстро темнеющего неба и тихого стука моих собственных шагов, но небольшие следы на лесной почве и случайные сломанные ветки и разорванные листья от кого-то, пробегавшего мимо, указывают мне правильное направление.

Примерно в пятидесяти футах от хижины волосы на затылке у меня встают дыбом, и я чувствую, что за мной наблюдают. Вместо того, чтобы резко обернуться, чтобы посмотреть, есть ли он позади меня, я замедляю шаг, пока не начинаю идти неторопливым темпом.

Я не слышу его, но знаю, что он там. Чтобы не дать ему понять, что я его заметил, я приседаю рядом с обнаженным корнем дерева и несколько раз тыкаю в землю, как будто я что-то делаю, а не просто пытаюсь выглядеть так, будто я что-то делаю.

Я незаметно поворачиваю голову и оглядываюсь. Что-то темное мелькает на фоне и исчезает за большим деревом.

Попался.

На этот раз я не играю в игры и вскакиваю, сразу же бросаясь бежать со всех ног. Я, может, и не бегун на длинные дистанции, как Майлз, и у меня нет и близко такой выносливости, как у него, но я занимаюсь скоростными тренировками с тех пор, как начал заниматься спортом, и я чертовски быстр на короткие дистанции, когда хочу.

Майлз даже не пытается продолжать прятаться и издает небольшой визг удивления, выскакивая из-за дерева, но его нога поскальзывается на выступающем камне, и он спотыкается. Те несколько секунд, которые ему нужны, чтобы восстановить равновесие, — все, что мне нужно, чтобы догнать его.

Глаза Майлза широко раскрыты, когда я приближаюсь к нему, но под его шоком скрывается огонь, который разгорается, когда я хватаю его за руку. Он сразу же вырывается и вырывает руку из моего захвата.

Я улыбаюсь, когда он снова убегает, но на этот раз я иду по пятам, так как он вынужден замедлить темп из-за скользкой поверхности под его кроссовками. Походные ботинки, которые я ношу, не предназначены для бега, но они имеют невероятное сцепление с поверхностью, и я могу не отставать от него, когда он пытается убежать.

Кровь бурлит в моих венах, а сердце колотится в груди, пока я гонюсь за ним. Он находится вне досягаемости, но это не имеет значения. Погоня — это такая же часть игры, как и поимка, и каждый испуганный взгляд, который он бросает через плечо, усиливает мое возбуждение. То же самое, что и крики удивления, и вздохи страха, которые он издает, когда видит, что я все еще прямо за ним.

Солнце уже почти зашло, и в лесу темно. Земля плохо различима, и Майлз вынужден снова замедлить бег, когда один из его кроссовок скользит по длинному, зазубренному камню и едва не заставляет его упасть.

Это все, что мне нужно, чтобы сократить расстояние, между нами, и я обхватываю его за талию, когда он пытается, но не может ускользнуть от меня.

Его крик пронизан страхом, когда я впиваюсь пятками в землю и резко останавливаюсь. Он спотыкается и падает вперед, но я держу его, чтобы он не упал лицом вниз. Внезапный импульс назад заставляет его врезаться в меня, но я обхватываю его руками и поднимаю с земли, чтобы мы не упали на лесную подстилку.

— Э-э-э! — кричит он и хватается за мои руки, держась за них, вместо того чтобы пытаться их оттолкнуть.

Используя вес его тела в качестве противовеса, я разворачиваю его так, что он оказывается между мной и большим деревом.

— О, черт, — задыхается он, когда его ноги касаются земли.

Я отпускаю его и слегка подталкиваю его в спину грудью.

— Блядь, — рычит он, падая на дерево с такой силой, что ему приходится поднять руки, чтобы не врезаться в него.

Я бросаюсь на его спину и прижимаю его к дереву своим телом.

Он сразу же начинает извиваться, отчаянно пытаясь вырваться из-под меня. Мягкие стоны и тяжелые вздохи, которые он издает, когда толкается в дерево и отталкивается от меня, чертовски возбуждают. Он не сдерживается, но я в выгодном положении и использую свою силу, чтобы прижать его к дереву, пока он не выдыхается и не опускается на него с криком поражения.

Мы оба тяжело дышим, и я наклоняюсь ближе и прижимаюсь губами к его уху.

— Попался.

Горячее дыхание щекочет мою щеку и обволакивает шею, вызывая дрожь страха и возбуждения, пробегающую по моему позвоночнику.

Черт, он сильный. Это как толкаться на кирпичную стену, когда он прижимает меня к дереву и трется своим твердым членом о мою попку.

Я вышел из комнаты, не зная, увидит ли он мой вызов, и первую часть пробежки провел в напряженном внимании к окружающей обстановке, пытаясь найти какие-либо признаки его присутствия поблизости.

Я даже не заметил, что он был в лесу, когда свернул с тропы. Я просто хотел оторваться от края кампуса, чтобы ему было сложнее меня застать врасплох.

Похоже, он не только увидел мой вызов, но и принял его.

В моем животе взрывается странное трепетное чувство. Это не нервы и даже не предвкушение. Это возбуждение, смешанное с остатками адреналина от погони, создающее нечто совершенно новое и мгновенно вызывающее привыкание.

Его дыхание такое же громкое и прерывистое, как и мое, но я знаю, что он не устал и не запыхался. Он поймал меня, и я ничего не могу сделать, чтобы сбежать.

Еще больше трепета взрывается глубоко внутри меня, и мой член пульсирует, а яйца подтягиваются к телу. Я уже теку для него, а он всего лишь погонял меня по лесу и прижал к дереву.

Это так извращенно, но мне уже все равно, когда он сдвигается позади меня, а затем его правая рука появляется в поле моего зрения. Так же, как и моток тонкой черной веревки, который он держит.

Моя грудь сжимается, а живот переворачивается, как будто я падаю в свободное падение. Я смотрю одновременно со страхом и восхищением, как он перебрасывает моток за дерево и ловит его другой рукой. Когда он крепко держит оба конца веревки, он несколько раз щелкает запястьем, используя отработанные движения, и каким-то образом умудряется одной рукой обвязать веревку вокруг ствола дерева, оставляя большую петлю, торчащую из узла.

Я чувствую, как птеродактили летают V-образной фигурой в моем животе, когда он хватает мое запястье и продевает его через петлю. Я пытаюсь вырваться, но он слишком силен, и он дергает конец веревки, затягивая петлю вокруг моего запястья и фиксируя меня на месте.

Я не знаю, от страха или от шока я стону, и у меня нет времени об этом слишком много думать, потому что он хватает мое другое запястье и прижимает его к застрявшей руке.

Я пытаюсь вырваться, но он просто держит меня на месте и обматывает веревку вокруг моего запястья. Я все еще не могу поверить, что он не только принес с собой веревку, но и явно знает, как ее использовать, когда он несколько раз быстро продевает веревку под собой, а затем дергает за маленькую петлю, чтобы затянуть ее на месте.

Я дергаю, тяну и пытаюсь освободиться, как только он отпускает мои запястья, но это бесполезно. Узлы надежны, и единственное, что мне удается, — это впиться веревкой в кожу, нанеся себе ожог.

Он снова обматывает последнюю часть веревки вокруг дерева и делает еще один узел одной рукой, чтобы создать еще одну петлю вокруг ствола. Она более свободная, чем та, что держит мои запястья, и, насколько я могу видеть, не служит никакой цели.

Мое внимание отвлекается от веревки, когда он прижимается к моей спине. Тепло его тела проникает в мою окоченевшую кожу, и что-то темное и землистое с нотками мускуса смешивается с уже знакомыми ароматами его яблочного шампуня и пряного одеколона.

Его низкий смешок гораздо сексуальнее, чем должен быть, и я закрываю глаза, когда он проводит рукой по выпуклости моей попки. Он не груб, но его прикосновение не нежное и не ласковое. Оно властное, как будто он заявляет свои права на меня.

Эта мысль заставляет меня стонать, и он снова смеется, низко и мрачно, когда я пытаюсь скрыть это поддельным кашлем, который не обманывает ни одного из нас.

— Пожалуйста, — хнычу я, и не знаю, прошу ли я еще или умоляю его остановиться.

Сильные руки хватают пояс моих беговых штанов и срывают их, обнажая мою задницу, а мой член болтается передо мной, такой твердый, что почти касается моего живота. Я вскрикиваю, когда прохладный воздух касается моей перегретой кожи, и бесстыдно стону, когда он прижимает свой твердый как камень член к моей заднице и вставляет его между моих ягодиц.

Материал его штанов странно ощущается на моей коже. Он немного пластиковый и определенно синтетический, но мягкий, как масло, и тонкий, как марля, поэтому я чувствую тепло, исходящее от него.

Веревка туго обхватывает мои запястья, и нейлон впивается в мою кожу. Напоминание о том, что я в ловушке и полностью в его власти, — одно из самых возбуждающих ощущений, которые я когда-либо испытывал, и я дергаю за связывающие меня веревки, чтобы они впивались в меня еще сильнее.

Те же руки хватают меня за бедра и оттягивают назад, так что я наклоняюсь вперед, моя попка в воздухе, а руки привязаны к дереву. Я стону, когда прохладный воздух касается моей раскаленной кожи, но стон превращается в невнятный крик, когда он одной рукой оттягивает мою ягодицу в сторону и раздвигает меня.

Я никогда не занимался анальным сексом с другим человеком, ни в одной из ролей, и мое тело напрягается от страха и возбуждения. Он собирается трахнуть меня? Я хочу, чтобы он это сделал?

Я чуть не смеюсь. Конечно, я хочу, чтобы он это сделал. Именно поэтому я бросил ему вызов, а не просто пошел бегать на закате и надеялся, что он поймет намек.

Я хочу, чтобы он был во мне. Я не просто хочу, чтобы он трахнул меня; я хочу, чтобы он владел мной. Я хочу этого больше всего на свете, даже если логическая часть моего мозга понимает, что отдать свою власть незнакомцу и полностью подчиниться его воле — одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо делал.

Твердый палец давит на мое отверстие, и любопытный рокот, который вырывается из него, помогает мне немного успокоиться. У него практически полная свобода действий, он может делать со мной все, что захочет, но он не просто засунул в меня свой член, хотя мог бы легко это сделать.

Он давит на меня сильнее, и я заставляю себя расслабиться, когда он проникает в меня. Растяжение и жжение от вторжения заставляют меня стонать и сжиматься вокруг него, но он просто проникает глубже, и еще один из тех довольных рыков щекочет мое ухо, когда он работает как с моим телом, так и против него, погружая свой палец глубоко в меня с первого раза.

Я подготовился, прежде чем повернуть камеру в ожидании этого момента, и он не теряет времени, вытаскивая палец из меня и отступая, оставляя меня с голым задом в воздухе, моим твердым членом, комично покачивающимся передо мной, и руками, привязанными к дереву.

Внезапная потеря его тела дезориентирует меня, и интенсивное чувство уязвимости проникает в мой страх и возбуждение, но я не смею оглянуться, чтобы посмотреть, что он делает.

Это более чем хреново, но я не хочу рисковать увидеть его лицо, даже после того, как провел больше часов, чем я когда-либо признаюсь кому-либо, представляя, как он может выглядеть. До каникул я проводил так много времени, проверяя каждого парня, мимо которого проходил на территории кампуса, на его общий тип телосложения и комплекцию, чтобы понять, может ли это быть он, что я наткнулся на более чем один фонарный столб и стену. А когда я был дома, я просматривал студенческие досье, пытаясь понять, кто он может быть, но теперь, когда он здесь, позади меня, я не хочу этого знать.

Анонимность — часть очарования, а тайна добавляет фантазии. Он может быть кем угодно. Другой студент или, может быть, ассистент преподавателя. Он слишком молод, чтобы быть профессором, и я сомневаюсь, что он является сотрудником школы или одного из домов. У них есть свобода передвигаться по домам, в которых они работают, но вы никогда не увидите их на территории, если они не работают. Они также не живут в кампусе, а проживают в городе за воротами.

Звук расстегивающейся молнии вырывает меня из раздумий, и мое сердце замирает в груди, когда меня снова наполняет страх и предвкушение.

Черт возьми, это происходит. Я собираюсь впервые потрахаться с незнакомцем в лесу.

Резкий удар ногой по подошве моего ботинка заставляет меня раздвинуть ноги, а сильная рука на шее удерживает меня на месте, пока что-то твердое и тупое давит на мою дырочку.

— О боже, о боже, о боже, — бормочу я и зажмуриваю глаза. Мое тело напрягается без моего разрешения, и я быстро и неглубоко дышу.

Мне нужно успокоиться, чтобы не задыхаться и не потерять сознание, но я не могу замедлить дыхание или остановить панику, охватившую меня.

Он поправляет руку на моей шее. Его кожа теплая и немного шероховатая, а его хватка крепкая, но не болезненная. Он пытается контролировать мои движения, а не причинить мне боль или обездвижить меня. Это помогает мне успокоиться настолько, что мое дыхание замедляется.

Он трется головкой своего члена о мою дырочку и несколько раз сжимает мою шею, и эти небольшие толчки дают мне возможность сосредоточиться, пока он сильно давит на мою дырочку и погружает свой член в меня.

Мой крик громкий и невнятный, один из самых странных звуков, которые я когда-либо издавал, но он просто держит меня на месте и с первого раза вталкивает свой член в меня до конца.

Острая боль не является неожиданной, как и жжение или ощущение неестественной полноты. Это то же самое, что и когда я использую игрушки, но в отличие от того, когда я трахаю себя, под болью проходит струя удовольствия.

Это приятно. Давление, боль — все это болит самым лучшим образом.

Боже мой. Я не только люблю фантазии с CNC и бандаж, но еще и люблю боль? Что со мной не так, черт возьми?

Его низкий рокот снова вырывает меня из моих мыслей, и я издаю еще один странный стон, когда он почти полностью выходит из меня, а затем с силой врывается обратно, так что я теряю равновесие. Удар его кожи о мою эхом разносится по лесу.

Он крепко и властно сжимает мою шею, входя в меня. Он трахает меня жестко, его член входит и выходит из меня в бешеном темпе. Каждое движение вызывает небольшую дрожь боли, пронизывающую меня, но она затмевается волнами удовольствия от его члена, скользящего по моей простате и зажигающего меня изнутри.

Я стону как буря, и из моих губ вырывается непрерывный поток звуков. Приглушенные стоны и вздохи позади меня так нелепы, но в то же время они так чертовски возбуждают, что я бессознательно сжимаюсь вокруг него.

Я всегда был аудиальным человеком, но до этого момента я и понятия не имел, насколько звук удовольствия другого мужчины может меня возбудить. Как возбуждающе может быть осознание того, что он кончает, потому что использует мое тело.

Еще одно сжатие шеи помогает мне успокоиться, и я погружаюсь в вихрь ощущений, кружащихся внутри меня.

Все кажется неправильным, но в то же время таким правильным. Боль ушла, но жжение осталось, когда он движется все быстрее и сильнее, входя в меня с такой силой, что почти поднимает меня с ног, даже когда он держит меня на месте.

Ничто в этом не должно быть приятным, но мой твердый член и волны удовольствия, пронизывающие меня, не лгут. Мне это нравится, и я перестаю сопротивляться.

Закрыв глаза, я отпускаю все противоречивые мысли в своей голове и заставляю себя расслабиться. Я хотел этого. Я просил об этом, и я собираюсь насладиться этим.

Рука на моей шее исчезает, но он не перестает трахать меня, сжимая мои бедра и используя их, чтобы притягивать меня к себе при своих толчках.

Еще более невнятные крики вырываются из моих губ, когда я прижимаюсь лбом к одной из прижатых рук. Он так глубоко, глубже, чем любая игрушка, которую я когда-либо использовал, и с каждым его резким толчком бедер меня пронизывает еще больше этой боли и удовольствия.

Теперь он тоже становится громче, и каждый его стон, вздох и приглушенный крик смешивается с моими и создает сексуальный саундтрек, который я буду слышать в своих снах еще много лет.

Я понятия не имею, как долго мы остаемся в таком положении, он трахает меня, а я стону для него и принимаю это, как шлюха, которой я, по-видимому, и являюсь. Он ни разу не замедляет темп и не колеблется, а его выносливость так же горяча, как и его толчки.

Одна вещь, которая мне не нравится в использовании игрушек, помимо того, что они кажутся фальшивыми, это то, что я не могу трахаться так же сильно и долго, как хотелось бы. Угол всегда не тот, и моя рука и запястье устают, прежде чем я готов кончить.

С ним этой проблемы нет, и его неумолимый темп приближает меня к оргазму, причем ни один из нас не прикасается к моему члену.

Я открываю глаза, когда он отпускает мои бедра и хватается за дополнительную петлю веревки, которую он сделал вокруг дерева. Используя рычаг, который она ему дает, он резко двигает бедрами и вводит этот невероятный член так глубоко и сильно в меня, что мои ноги скользят по мягкой земле, и из моих губ вырывается крик, достаточно громкий, чтобы разбудить мертвых.

Он отпускает веревку и одной рукой зажимает мой рот. Вместо того, чтобы чувствовать себя ограниченным и паниковать, этот жест усиливает мое удовольствие, поскольку он показывает мне, что он действительно главный. Он контролирует мое тело, мой голос и мое удовольствие, и я ничего не могу с этим поделать.

Мой член подпрыгивает в воздухе передо мной, а из его кончика вытекает предъэякулят. Мои яички подтянуты и напряжены, и давление внутри меня растет с каждой секундой, так же, как и нарастающее удовольствие, которое грозит захлестнуть меня.

Мне всегда нравилось ощущение, когда что-то находится внутри меня, но никогда раньше не было такого. Когда я остаюсь наедине со своими игрушками, мне все равно приходится дрочить, чтобы кончить. Я столько раз пытался сделать это без рук, но у меня никогда не получалось, и я вынужден был сдаваться и доводить себя до конца.

Это намного лучше, чем все, что я когда-либо делал в одиночку, и я едва могу думать. Все вокруг расплывчато и немного нечетко. Это почти как опьянение от алкоголя, только без головокружения и чувства потери равновесия, которые я не очень люблю.

Секс всегда должен быть таким хорошим? Раньше я никогда не испытывал ничего подобного, но, с другой стороны, раньше такого не было. В тех редких случаях, когда я занимался сексом, я был сверху, и мои неловкие попытки были далеки от уверенности и бесцеремонности, с которой мой преследователь трахает меня.

Нет, не просто трахает меня, а владеет мной.

Не нарушая ритма, он прижимается грудью к моей спине. Тепло его тела, запах секса и пряного одеколона окутывают меня, как одеяло, когда он притягивает меня к себе, и я прижимаюсь к нему, безвольный и бессильный, а он продолжает трахать меня, как будто я его собственность, с которой он может делать все, что захочет.

Его дыхание громкое и резкое, щекочущее мою кожу, а звуки его удовольствия скользят в мое ухо, как теплый мед. Осознание того, что он наслаждается этим так же, как и я, позволяет мне отпустить последние остатки самоконтроля, и я откидываюсь назад, полностью отдавая себя и свою силу ему.

Он сдвигается позади меня и прижимает меня ближе к дереву, так что я стою прямо. Новый угол невероятен, и я даже не узнаю звуки, которые вырываются из моего рта, когда он трахает меня до потери сознания. Его рычание низкое, первобытное и настолько чертовски горячее, что у меня подкашиваются колени, и он практически насаживает меня на свой член с каждым мощным толчком.

С неровным стоном он отпускает веревку и убирает руку от моего рта, чтобы просунуть руки под мои подмышки и обхватить мою шею в чем-то вроде захвата «фулл-нельсон». Я полностью под его контролем, и каждый сильный толчок приближает меня к грани оргазма, пока я не балансирую на ней, так близко к кульминации, но не могу перейти грань и наконец достичь ее.

Мои ноги скользят по мягкой земле, но его железный захват удерживает меня на месте, так что я буквально прыгаю на его члене. Но вместо того, чтобы причинять боль, дополнительная сила подталкивает меня к оргазму.

Его ритм сбивается, прежде чем я достигаю пика, и он так сильно входит в меня, что поднимает меня с ног, когда кончает с диким криком. Влажный жар наполняет меня, и вместо того, чтобы испугаться, осознание того, что он кончил в меня, подталкивает меня к последнему шагу, который мне нужен, и я кончаю так сильно, что мир мигает и теряет фокус, когда я разбрызгиваю свою сперму по лесной земле и дереву передо мной.

Он не перестает трахать меня даже после того, как кончает, и каждый толчок усиливает мое удовольствие, пока я не становлюсь безвольной, полусознательной кучей в его руках. Удовольствие быстро сменяется болью, но я настолько ушел в себя, что мне нравится, когда он постепенно замедляет темп и наконец останавливается, его твердый член все еще глубоко во мне.

Он размыкает руки и отпускает меня. Я ожидаю, что он вытащит член и оставит меня восстанавливаться самостоятельно, но он просто обнимает меня за талию и поддерживает, как будто знает, что я упаду, как только он отступит.

Мой мозг слишком затуманен оргазмом, чтобы слишком сильно задумываться о том, почему он просто не развязывает веревку и не оставляет меня одного, и я закрываю глаза наслаждаясь его сильным, твердым присутствием позади меня, пока я медленно спускаюсь с вершины оргазма.

Я не знаю, как долго мы пробыли в таком положении, но ощущение его мягкого члена, выскальзывающего из меня, пробивает туман послеоргазменного состояния и возвращает меня в настоящее.

Реальность того, что произошло, ударяет меня как грузовой поезд. Я не только потерял девственность в заднице, но и получил свой первый кремпай.

Это заставляет меня хихикать, и я настолько выбит из колеи, что мое хихиканье превращается в громкий фыркающий смех, когда он наконец отпускает меня и отступает назад.

Я могу только представить, как я сейчас выгляжу с руками, привязанными к дереву, с моим измученным членом, выставленным на всеобщее обозрение, и с моей голой задницей в воздухе.

Я все еще пытаюсь осознать все, что только что произошло, когда он дергает за один конец веревки и развязывает один из узлов. Еще один быстрый рывок за другую часть веревки освобождает мою вторую руку.

Внезапная потеря опоры заставляет меня пошатнуться, но вместо того, чтобы позволить мне упасть на землю, он обнимает меня за талию и прижимает к своему сильному телу, чтобы удержать равновесие.

Мне нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя, и я умудряюсь остаться на ногах, когда он снова отпускает меня и отступает, оставляя меня одного.

Мои руки дрожат так же сильно, как и ноги, когда я подтягиваю беговые штаны и прикрываюсь. Укол боли, который я уже чувствую теперь, когда послевкусие прошло, напоминает мне о том, что только что произошло. Когда штаны снова на месте, я медленно поворачиваюсь.

Я почти ожидаю, что он ушел, но он стоит за моей спиной, низко натянув капюшон на лицо, и пристегивает веревку, которую он смотал в кольцо, к своему ремню с помощью карабина.

Сейчас уже почти темно, но между тяжелыми облаками и ярким светом почти полной луны я вижу очертания сильной челюсти и подбородка и пару полных губ под тенью его капюшона.

Я отрываю взгляд от его лица и оглядываюсь в поисках какого-нибудь ориентира, чтобы сориентироваться, но ничего не вижу.

Я понятия не имею, где мы находимся.

— Заблудился? — спрашивает он, и в его сексуальном хриплом голосе слышится нотка веселья.

Я пытаюсь подавить дрожь, пробегающую по моему позвоночнику, но тихое хихиканье, заполняющее воздух, между нами, говорит мне, что у меня это не получилось.

У него сексуальный голос, и вживую он звучит еще лучше, чем через динамик камеры, которую он установил в моей комнате.

— Да, — признаюсь я с нервным смешком. — Обычно я хорошо ориентируюсь и нахожу дорогу в лесу, но я был немного отвлечен, убегая от тебя, чтобы обращать внимания на то, куда бегу.

— Это север. — Он указывает налево.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, не успев себя остановить. — У тебя с собой есть компас?

Он поднимает запястье и показывает мне тактические часы.

— Да, но я не так узнал, где мы находимся.

— Тогда как? — настаиваю я. — Ты можешь сражаться как шпион, выслеживать как охотник и ориентироваться в лесу как лесник. А еще лазать по деревьям как паук-обезьяна и взламывать общежития как кошка-вор. Как ты можешь делать все это, когда большинство учеников этой школы едва могут ходить босиком по траве и, скорее всего, умрут, если им придется провести несколько часов в лесу без команды слуг и грузовика с оборудованием для кемпинга?

— Я не такой, как большинство студентов здесь, — говорит он, не выказывая ни малейшего раздражения от моих вопросов.

Я невольно фыркаю от смеха.

— Да, без шуток. Я бы подумал, что ты федеральный агент или тайный агент, если бы ты не тратил время на то, чтобы наблюдать за мной.

Его смех низкий и немного хриплый, и что-то в моей груди вспыхивает, как небольшой всплеск адреналина.

— Мы близко к хижине, — говорит он. — Вот почему я знаю, где мы находимся, без компаса.

— Здесь есть хижины? — Я не исследовал большую часть обширных лесов, но, когда я только приехал сюда, я посмотрел топографические карты в школьных архивах. Ни на одной из них не было хижин или зданий.

— Пойдем, — говорит он, делая жест «иди за мной».

Мои ноги все еще немного дрожат, но я иду за ним, пока он ведет меня через деревья. Мы идем всего около двадцати секунд, когда перед нами как будто из ниоткуда появляется постройка.

Это хижина, точно такая, как он и говорил.

— Что это за место? — спрашиваю я, осматривая ее.

В темноте трудно разглядеть много деталей, но здание квадратное и приземистое, с остроконечной крышей, высокой трубой и ставнями на окнах. Очевидно, оно стоит здесь уже давно, но снаружи выглядит в хорошем состоянии, а территория вокруг ухожена. Перед зданием находится кострище с темным пеплом, а рядом с ним — небольшой сарай, в котором, судя по толстому шнуру, соединяющему сарай с домиком, вероятно, находится генератор. С одной стороны здания аккуратно сложена стопка дров, что говорит о том, что домик не заброшен и либо использовался недавно, либо будет использоваться в ближайшее время.

Леса, окружающие школу, обширны, а граница школы находится в нескольких милях от границы кампуса. Я не мог пробежать такое расстояние, поэтому это должно принадлежать школе. По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о том, что местные жители с легким курком застрелят нас за вторжение.

— Она используется для домашних дел, — говорит он своим сексуальным голосом, от которого у меня в животе все переворачивается.

— Для дел дома? — Я смотрю на него. Он имеет в виду одно из братств?

Странно говорить об этом с парнем, который только что трахнул меня до потери сознания после того, как преследовал меня по лесу в игре в прятки с рейтингом X, но в то же время это кажется совершенно естественным.

Он кивает, и тогда я замечаю, что края его капюшона не двигаются вместе с его движениями. Я не могу быть уверен, потому что темно, но похоже, что материал укреплен, чтобы сохранять форму. Это объясняет, почему он не соскользнул и не упал назад.

Стараясь быть как можно более незаметным, я пробегаю взглядом по его телу, как по лифту. Его худи облегает тело, подчеркивая широкие плечи и крепкие руки, а материал настолько матовый, что не отражает лунный свет, падающий на него. Его брюки облегают фигуру, и мой желудок слегка трепещет, когда я прослеживаю взглядом его упругую попку и крепкие бедра. Хорошо очерченные бедра всегда были одной из моих слабостей, как и упругие, круглые ягодицы, которые случайно прикреплены к хорошо очерченным бедрам.

Я отрываю взгляд от его ягодиц и устремляю его на домик.

— Когда ты сказал, что она принадлежит одному из домов, ты имел в виду одно из братств? — осторожно спрашиваю я.

Он снова кивает и машет мне, чтобы я следовал за ним, когда он возвращается по тому же пути, по которому мы пришли.

— Эта принадлежит «Королям»? — спрашиваю я, шагая рядом с ним.

Он качает головой.

— Мятежникам.

— Мятежникам? — спрашиваю я. — На территории Королей?

— Это не территория Кингов.

— Нет?

— Ты действительно не представляешь, как далеко ты убежал, да? — Он звучит развеселенно. — Мы на территории Мятежников.

— Правда?

Он кивает.

Боже, я действительно далеко убежал, и в противоположном направлении, чем думал.

Слава богу, один из нас знает, где мы находимся, и я делаю для себя заметку, что в следующий раз, когда мы будем это делать, нужно взять с собой компас, на всякий случай.

При этой мысли я чуть не спотыкаюсь о торчащий корень. Что за черт? Его сперма еще даже не высохла, а я уже думаю о следующем разе?

Вместо того, чтобы анализировать эту безумную мысль, я устремляю взгляд на землю и смотрю, куда наступаю. Сейчас темно, как в полночь, и я должен быть осторожным, чтобы не упасть лицом вниз и не пораниться.

Тишина, которая царит, между нами, не напряженная и не неудобная, и я стараюсь не слишком задумываться о том, что произошло с тех пор, как я вышел из своей комнаты.

Прогулка оказалась короче, чем я думал, и мы дошли до края леса гораздо раньше, чем я ожидал.

— Ты знаешь, где мы? — спрашивает он, когда мы входим на территорию кампуса.

Я оглядываю окрестности и киваю. Мы находимся примерно в четверти мили от Бун-Хауса.

Не говоря ни слова, он снова скрывается в лесу, его темная одежда сливается с фоном, пока он не исчезает из виду.

Моя грудь сжимается от чего-то, что я не могу назвать, когда я бегу к дому Буна и осматриваю свое тело, теперь, когда я не так отвлечен его присутствием.

Заметная боль и тупая ломота в заднице напоминают мне, что сегодня я лишился девственности, а запястья болят от ожогов, которые я глупо нанес себе веревкой. В остальном я чувствую себя хорошо и быстро оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, нет ли в темноте каких-либо признаков его или кого-либо еще, стараясь не думать о том, как плохо все могло закончиться.

Сегодняшний вечер был ошибкой, и мне чертовски повезло, что в качестве сувениров я получил только ожоги от веревки и боль в заднице.

Разумнее всего было бы списать эту ночь на временное помешательство и вернуться в свою комнату, чтобы уничтожить камеры.

Жаль, что я знаю, что не поступлю разумно, и волнение, и предвкушение, которые уже зарождаются во мне при мысли о том, чтобы сделать это снова, говорят мне, что я, черт возьми, не усвоил урок.

Я поднимаю глаза, когда Джейс распахивает дверь нашей комнаты и входит внутрь.

— Что с тобой, черт возьми, случилось?

Он пожимает плечами и улыбается мне своей фирменной ленивой улыбкой.

— Ничего.

— Ага, — сухо говорю я. — И поэтому ты выглядишь, как будто тебя растерзала рысь?

Он отмахивается и направляется к своему шкафу.

— Пустяки.

— Если ты так говоришь. — Я провожу взглядом по его спине, пока он открывает тяжелые деревянные двери и достает чистую футболку с одной из полок.

— Ничего страшного, — повторяет он, закрывая двери шкафа и бросая чистую футболку на кровать.

— Ага, — говорю я с сомнением.

— Я подрался. — Он снимает свою пыльную и порванную футболку и бросает ее в корзину для белья.

— Я вижу. — Я оглядываю его с ног до головы. Он не ранен, но судя по синякам на груди и руках, разрыву на колене джинсов и опухшей красной отметине на левой скуле, тот, с кем он дрался, нанес ему несколько хороших ударов. — Мне нужно спросить, жив ли еще Ксав?

— Это был не Ксав. — Он натягивает чистую футболку и проводит рукой по волосам, чтобы откинуть пряди, упавшие на лицо.

— Ты расскажешь мне, с кем?

— Нет. — Он не смотрит на меня, подходит к столу и начинает рыться в одном из ящиков.

— Ты злишься на меня.

— Я не злюсь. — Он сует что-то в карман и закрывает ящик бедром. — Я просто устал от того, что ты лжешь всем, включая себя, о том, что происходит.

— Я никому не лгу, больше не лгу.

— Так ты признаешь, что привязался? — Он скрещивает руки на груди и строго смотрит на меня.

— Да.

Я не упускаю мелькнувшую в его взгляде удивленную искорку. Он не ожидал, что я это признаю.

— И ты не просто играешь ним, а действительно его трахаешь, — продолжает он, его выражение лица бросает мне вызов.

Прошла неделя с тех пор, как Майлз впервые бросил мне вызов поохотиться на него в лесу, и мы впали в рутину, когда он поворачивает свою статую, чтобы я мог видеть, как он готовится к пробежке. Затем он ухмыляется в камеру или кокетливо подмигивает, покидая свою комнату.

Это происходит каждый день без исключения, даже несмотря на то, что в начале этой недели снова начались занятия.

Иногда я даю ему фору, прежде чем отправляюсь в лес на его поиски, а иногда я готов и жду, чтобы начать игру, как только он выходит из дома Бун.

Тогда начинается самое интересное, и когда я наконец догоняю его, он оказывает символическое сопротивление, пока я не связываю его и не наклоняю. Тогда он полностью сдается, и я трахаю его, пока он не кончает так сильно, что почти теряет сознание.

И самое лучшее не в том, что он не сдерживается, когда убегает от меня, и не пытается скрыться. Он относится к игре так же серьезно, как и я, но это только половина удовольствия для меня. Другая половина — это наблюдение за тем, как он борется со своими внутренними демонами, пытаясь сбежать, пока я его связываю. Он хочет меня, просто не хочет этого признавать, и момент, когда он наконец сдается и позволяет мне полностью контролировать его, — самое невероятное и интенсивное, что я когда-либо испытывал.

Это ненормально и не имеет никакого смысла, но вместо того, чтобы надоесть мне, каждый раз становится лучше, чем предыдущий, и заставляет меня хотеть его еще больше.

Наблюдать, как он кончает на моем член, пока я его трахаю, — это все, что мне нужно, как и то, что он не сдерживает и не скрывает от меня своих реакций. Иметь над ним такую власть — это так же захватывающе, как и эротично, и это первый раз, когда секс не был для меня рутинной обязанностью, и я смог расслабиться и полностью насладиться им.

Я никогда не трахал парня до Майлза, но быть с ним кажется совершенно естественным, и мне плевать, что он парень и у него есть член. Как и мой брат, я никогда не навешивал ярлыки на себя или свою сексуальность, но другие это делали. Для внешнего мира я гетеросексуал, но это не значит, что мне нравятся только женщины.

До Майлза я никогда ни к кому не испытывал интереса, и в тех редких случаях, когда я был достаточно возбужден, чтобы хотеть кого-то трахнуть, женщины были моим единственным выбором. Я бы трахнул парня, если бы нашел того, с кем хотел бы переспать, и теперь, когда я его нашел, я не хочу переставать с ним трахаться.

Я не знаю, как Джейс догадался, но это не имеет значения. Если он спрашивает меня напрямую, то я скажу ему правду. Мы никогда не имели секретов друг от друга, и то, что мы оба сейчас что-то скрываем, мне не нравится. Пора признаться и вернуть часть его доверия.

Я киваю, подтверждая его подозрения.

Жесткость исчезает из его глаз и заменяется чем-то, что я видел всего несколько раз за всю нашу жизнь. Он выглядит обиженным.

Джейс и я не просто близнецы. Мы две части одной души. Он буквально моя вторая половинка, и так же, как он единственный, кто может меня ранить, я единственный, кто может ранить его.

— Как долго это продолжается? — спрашивает он.

— Почти неделю.

Он опускает руки и опирается бедром о край стола.

— Как ты перешел от того, что просто издевался над парнем, к тому, что действительно с ним спишь? Это как-то противоречит тому, что ты должен был делать, то есть наблюдать за ним издалека.

— Он другой, — говорю я, не зная, как еще это объяснить. — Он понял, что я за ним наблюдаю, практически сразу, как я начал, и обратился ко мне прямо перед каникулами.

— Обратился к тебе? — Он бросает на меня недоуменный взгляд. — Как, черт возьми, он это сделал?

Я рассказываю ему о подсказках, которые я оставил в его комнате, и о том, как он использовал сообщения в своем окне, чтобы подтвердить, что я за ним наблюдаю.

— Боже мой, брат, — говорит он, не давая мне продолжить. — И ты ему ответил?

Я киваю.

Он театрально вздыхает.

— Что еще? Я знаю, что это не вся история.

Я рассказываю ему, как эти сообщения привели к нашей первой игре в прятки и как он дрочил для меня, когда знал, что я смотрю. Я также рассказываю ему о том, как Майлз нашел камеры и как он заблокировал одну и повернул другую, чтобы я мог видеть его на них только тогда, когда он этого хочет.

Он не перебивает меня, но его выражение лица не вызывает удовольствия, и он ждет, пока я не сделаю паузу в своем рассказе, чтобы снова заговорить.

— И я предполагаю, что с тех пор все развивалось, если это продолжалось всю последнюю неделю.

— Да, — подтверждаю я. — Я поговорил с ним. Именно тогда все действительно изменилось.

— Поговорил с ним? — Выражение лица Джейса не вызывает улыбки. — В смысле, поговорил с ним устно?

Я киваю.

— Через камеру, которую ты для меня украл.

Он снова качает головой.

— Конечно, ты так и сделал.

— Он понял, что в ней есть двусторонний микрофон. Он сам это начал.

— Но ты решил пойти на контакт с ним, — возражает он. — Ты дал ему подсказки, чтобы он их нашел. Ты способствовал этому.

— Верно, — признаю я.

— Так он бросил тебе, своему преследователю, вызов, чтобы ты преследовал его по лесу, чтобы ты мог трахнуть его до потери сознания у дерева, и он понятия не имеет, кто ты такой? — спрашивает он с недоверием.

— В общем-то да.

— И он не пытался увидеть твое лицо или что-то еще?

Я качаю головой.

Он выдыхает недоуменный смешок.

— Я понимаю. Я бы точно не упустил шанс воспользоваться его предложением, так что я не могу винить тебя за то, что ты поступил так, как поступил бы я на твоем месте. — Уголок его губ поднимается в ухмылке. — Но черт, брат. Кто бы мог подумать, что маленький Майлз окажется таким извращенцем?

— Я точно, — честно говорю я.

— Ну, теперь, когда ты больше не врёшь себе и мне, я могу рассказать тебе, где я был перед нашей небольшой стычкой. — Он откидывается на спинку кресла, положив предплечья на подлокотники в непринужденной позе. — И с кем я разговаривал.

— С кем ты разговаривал? — спрашиваю я, когда он не дает подробностей.

— С Картером.

— Да?

— Да. — Он раскачивается на кресле. — Я попросил его проверить для нас кое-что, пока он в перерыве.

— И? — подталкиваю я его, когда он замолкает.

— И он обнаружил связь между Кингами и Майлзом. — Он берет ручку и крутит ее между пальцами. — Хочешь знать, что это?

— Конечно.

— Джейкоб Фишер.

— И как это поможет? — спрашиваю я. — Мы и так знали, что это он шантажировал Майлза. Я же не могу допросить мертвого человека и получить от него ответы.

— Нет, но ты можешь сдержать свой чертов пыл и дать мне закончить.

Я бросаю на него бесстрастный взгляд и молчу.

— Хороший мальчик, — говорит он с ухмылкой.

Я показываю ему средний палец.

— Ты собираешься мне рассказать или будешь продолжать вести себя как придурок?

— Не знаю, раздражать тебя — это весело. — он ухмыляется мне в ответ. — Но ладно, я расскажу тебе, что обнаружил Картер. — он наклоняется вперед. — Настоящее имя Джейкоба Фишера — Дженсен Фолбрук, и, судя по его криминальному досье, он — преступник с многолетним стажем, который последние десять лет работал на некоего покойника, пытавшегося убить Феликса.

— А какое это имеет отношение к Кингам? — спрашиваю я.

— Никакого. Здесь нет никакой связи, кроме того, что брат устроил его на работу в кампусе, чтобы он мог иметь доступ к Феликсу, и он использовал Кингов, чтобы отвлечь от себя подозрения, если его поймают.

— Это все? Это единственная связь?

— Да. — Джейс откидывается на спинку кресла и быстро барабанит пальцами по бедру. — По крайней мере, между Дженсеном, Майлзом и Кингами. Я нашел доказательства того, что Майлз копался в системе Кингов, поэтому мы не можем исключать, что он в их черном списке по другой причине, но покушение на Феликса не имело никакого отношения к Кингам, так же, как и шантаж Майлза со стороны Дженсена.

— Значит, если Кинги не причастны к покушению на Феликса, это означает, что угрозы в его адрес официально прекратились.

— Да. — Джейс кивает. — Но подожди, это еще не все, — говорит он, как ведущий рекламного ролика.

— Конечно, есть еще что-то. — Я качаю головой. — Выкладывай.

— Как только Картер смог подтвердить, что Джейкоб — это Дженсен, и связать его с организатором всего этого дерьма, он покопался в системе Кингов.

Я выпрямляюсь.

— И он что-то нашел?

Джейс улыбается.

— О да. Прямую ссылку на закрытый сервер, который использовал Дженсен и на котором хранил свои самые компрометирующие файлы. Речь идет о годах доказательств и документов, которые связывают его с преступлениями по всей стране. — Он качает головой. — Я понятия не имею, кто создал его систему, но она была безумной. Картер буквально должен был бросить на это все, что у него было, чтобы взломать ее.

— Так ты не думаешь, что он вообще работал с Кингами?

— Нет, он просто подключился к их системе и использовал их в качестве прикрытия.

— Картер нашел в этих файлах что-нибудь, что может помочь нам в текущей ситуации?

Джейс мрачно кивает.

— У него были доказательства, что Майлз был причастен к взлому, который уничтожил эту фальшивую благотворительную организацию. Сначала мы думали, что именно этим он шантажировал Майлза, потому что эта информация определенно сделала бы его мишенью, если бы когда-нибудь стала известна.

— Но ты нашел что-то еще? — Мой желудок сжимается при виде выражения лица Джейса. Он выглядит так, как будто ему сейчас станет плохо, но под его отвращением скрывается ярость, которая говорит мне, что бы это ни было, это хуже всего, что я могу себе представить.

Он кивает.

— Кто-то сделал очень реалистичные дипфейки Майлза и его младшего брата и сестры, делающих вещи, которые братья и сестры никогда не должны делать. И что еще более ужасно, они сделали их моложе, так что все они были детьми, маленькими детьми.

— Боже, — бормочу я, чувствуя, как у меня скручивает живот. Из всего, что я мог предположить, это было последнее, что пришло бы мне в голову. Неудивительно, что Майлз помог Дженсену, если это было то, чем его шантажировали.

— Судя по цепочке писем, которую мы нашли, Дженсен угрожал обнародовать их и рассказать всему миру, что его родители сняли их на камеру и заставили делать все эти гадкие вещи. Его план состоял в том, чтобы убить Майлза после того, как он разберется с Феликсом, чтобы устранить всех свидетелей. — Он качает головой. — Я видел в своей жизни много ужасных вещей, но это было одно из худших. Я бы очень хотел поймать этого ублюдка, пока его не убили. Любой, кто делает такое с детьми, настоящими или вымышленными, не заслуживает быстрой смерти. Он должен был страдать гораздо больше, чем от двух пуль в живот.

Желчь и ярость поднимаются в горле, и мои суставы хрустят от того, как сильно я сжимаю руки.

Как и у Джейса, у меня не так много жестких границ, когда дело касается общения с людьми и получения от них того, что мы хотим, но нападать на детей — это никогда не приемлемо. Неважно, чем занимаются их родители. Дети — это табу, и любой, кто нападает на них или причиняет им вред, заслуживает наказания.

— Скажи мне, что ты или Картер смогли удалить их и что эти видео больше нигде не доступно, — говорю я, и мой голос дрожит от гнева, который я с трудом сдерживаю.

Даже если они никогда не будут опубликованы, я точно знаю, что произойдет, если эти видео окажутся в даркнете, и как быстро они будут распространены по тысячам педофильских сетей, встроенных в социальные сети и интернет. Как только они появятся и будут распространены, избавиться от них будет невозможно.

— Мы так думаем, — осторожно отвечает он, явно видя, как я близок к тому, чтобы сорваться и потерять самообладание. — Мы получили оригинал и все отслеживаемые копии, которых, слава богу, было всего три. Картер прочесывает даркнет и другие места в их поисках, а я запустил программы, которые ищут их прямо сейчас. Это займет время, но мы найдем все копии, которые могут быть в сети, и позаботимся о том, чтобы они были уничтожены.

Я выдыхаю.

— Значит, Майлз действительно не представляет угрозы ни для кого здесь. Ни для Мятежников, ни для Феликса.

Джейс качает головой.

— Нет. Единственная угроза — это то, что происходит с Королями и этими видео. И вся эта история с взломом благотворительных организаций, — мрачно добавляет он. — Доказательства, которые были у Дженсена, поступили от того придурка, который все это организовал, но он не является первоисточником. Другие люди могут знать, а это значит, что ему все еще нужно беспокоиться о том, что об этом узнают не те люди.

Я киваю, в голове крутятся все только что полученные сведения.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Джейс, пристально глядя на меня. — У тебя такой взгляд, как будто твой мозг работает на полную мощность.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его взглядом.

— Что я не успокоюсь, пока все это не закончится и он не будет в безопасности.

Он кивает.

— Да, я думал, что ты так скажешь.

— Ты не собираешься ничего говорить об этом? — спрашиваю я.

— А что я должен сказать? — он смотрит на меня с недоумением.

— Что это не наша проблема, и теперь, когда мы точно знаем, что он не представляет угрозы для нас или Феликса, пора позволить ему самому разобраться с этим?

— Я мог бы так сказать, — соглашается Джейс. — Но ты сделал это нашей проблемой, когда привязался к нему. Я знаю, что ты, черт возьми, не собираешься просто уйти и ждать, пока кто-нибудь всадит ему пулю между глаз, так что я тоже не собираюсь.

— Даже если ты думаешь, что я идиот и это глупо?

— Ты идиот, и это глупо, — говорит он без обиняков. — Но что есть, то есть. И, может быть, ты перестанешь быть одержимым, когда все будет сказано и сделано.

— А если нет?

— Тогда нет. — Джейс берет ручку и вертит ее между пальцами. — Я этого не понимаю, но ладно. Этот парень что-то значит для тебя, значит, он что-то значит и для меня, и мы защищаем то, что принадлежит нам.

Я киваю, и слова брата немного ослабляют давление в груди. Мы не всегда согласны друг с другом, но всегда поддерживаем друг друга, несмотря ни на что.

— Я начну просматривать файлы, которые прислал мне Картер. — Джейс поворачивает свое кресло к компьютеру. — Я скопировал их на твой компьютер, чтобы ты тоже мог их просмотреть, вместо того чтобы каждые двенадцать секунд спрашивать меня о новостях.

— Спасибо, — говорю я, вставая.

— Эй, брат? — говорит Джейс, не отрываясь от компьютера.

— Да?

— Если ты нашел кого-то, кто вызывает у тебя чувства, то, может быть, стоит за это держаться. Просто говорю.

Я несколько секунд смотрю на его спину, пока его пальцы летают по клавиатуре, и мягкий щелчок клавиш заполняет воздух, между нами.

— Да, — тихо говорю я. — Возможно стоит.

— Я встречаюсь с Ксавьером, — говорит Джейс, хватая худи с капюшоном с края кровати. — И я полагаю, что ничто из того, что я скажу или сделаю, не сможет заставить тебя покинуть эту комнату на всю ночь?

Я качаю головой.

— Я так и думал. — Он надувает пузырь из жевательной резинки и лопает его.

— Ты едешь в город? — спрашиваю я, когда он встряхивает худи и продевает руки в рукава.

Он кивает и надевает ее.

— Веселись, трахаясь с местными.

Он ухмыляется и поправляет волосы, откидывая их назад от лица.

— Всегда так и делаю. Веселись, глядя на пустой экран всю ночь.

Я показываю ему средний палец, но он просто посылает мне воздушный поцелуй и выбегает из комнаты.

Я потягиваюсь, поднимая руки над головой, затем встаю и несколько раз прохожусь по комнате, чтобы размять ноги.

Последние несколько часов я провёл, изучая файлы, которые прислал мне Джейс, но в них нет ничего нового или полезного, по крайней мере, я пока ничего не нашел. Мне начинает казаться, что я хожу по кругу, и каждый раз, когда мы находим то, что считаем зацепкой, это либо тупик, либо ещё один поворот, который приводит нас к новой куче зацепок.

Выдохнув с усталостью, я провожу рукой по волосам, чтобы откинуть пряди, упавшие на лицо. Я снова чувствую беспокойство, но не от скуки или от того, что заперт в своей комнате.

Я не говорил об этом брату, но сегодня в лесу было по-другому. Все началось так же, как и в любой другой игре в прятки, когда Майлз перевернул статую и позволил мне посмотреть, как он готовится. Затем он улыбнулся в камеру той же дерзкой улыбкой, которую я видел каждый день с тех пор, как мы начали эту игру, и бежал от меня с той же энергией, но все изменилось, когда я наконец поймал его.

Он как будто замкнулся в себе, когда я вытащил веревку из-за пояса, и вся борьба исчезла из него в тот момент, когда я размотал ее.

Изменение в нем было резким, и вместо того энергичного и отчаянного парня, к которому я привык, он стал замкнутым и покорным.

Я мог бы просто продолжить, поскольку он не давал никаких реальных признаков того, что больше не хочет этого, но это было не то же самое.

Поэтому, вместо того чтобы привязать его к дереву, я поставил его на четвереньки. Это, казалось, оживило его, и я трахал его на лесной земле, пока он наконец не кончил.

Еще одна вещь, которую я скрывал от Джейса, и я до сих пор не знаю, почему я это делал, — это то, что я каждый день с тех пор, как мы начали это, я врываюсь в его комнату, чтобы продолжить нашу шахматную партию. И я определенно не говорил ему, как Майлз каждый раз, когда возвращается в свою комнату, сразу смотрит на шахматный набор и как он улыбается, когда видит, что я там был.

Я перестаю ходить по комнате, когда мой телефон пищит, и я слишком нетерпелив, когда открываю приложение, которое управляет камерами в его комнате, и вижу, что он повернул статую так, что она смотрит на его кровать.

Его нет в кадре, но это не мешает мне поспешить к компьютеру, чтобы посмотреть трансляцию на большом экране.

Я только усаживаюсь в кресло, как он появляется в кадре и садится на кровать. На нем футболка с надписью «Not Today, Satan» и старые спортивные штаны. Его аккуратно причесанные волосы выглядят влажными, как будто он только что вышел из душа, а щеки покраснели.

— Ты смотришь? — нервно спрашивает он и подтягивает ноги, чтобы сидеть на кровати по-турецки. — Я имею в виду, ты смотришь прямо сейчас?

Я нажимаю кнопку паники.

Уголки его губ поднимаются в улыбке, но она не доходит до глаз.

— Это все действительно хреново. — Он делает паузу и выдыхает, его плечи опускаются, и он как будто сжимается в себе. — Но мне действительно нужно с кем-то поговорить, а у меня нет никого, с кем я мог бы поговорить об этом. — Он опускает глаза, и его щеки еще больше краснеют. — Прости. Я не должен был этого делать.

Я уже нажимаю на кнопку микрофона, когда он протягивает руку к статуэтке, как будто собирается снова ее перевернуть.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Он замирает, затем медленно опускает руку, и осторожное выражение надежды заменяет совершенно разбитое выражение, которое побудило меня так быстро ответить ему.

— Прости, — повторяет он. — Я знаю, что это глупо, и я не должен был этого делать, но…

— Сделай глубокий вдох.

Он немедленно подчиняется, и у меня сжимается желудок и грудь от того, что он даже не задумываясь сделал то, что я сказал.

— Теперь расскажи мне, что происходит, — говорю я, когда он выдыхает.

— Я… боюсь. — Он сглатывает, его горло работает, и его кадык подпрыгивает так, что это странно привлекательно.

— Почему ты боишься? — подталкиваю я его, когда он не продолжает.

— Я не знаю, насколько ты знаешь о моей жизни и о том, что происходит, и я не имею понятия, как ты в это вовлечен, но мое чутье подсказывает мне, что ты не тот, о ком мне нужно беспокоиться. — Он смотрит в камеру сквозь ресницы.

У любого другого это выглядело бы кокетливо или флиртующе, но я вижу страх и сомнение в его взгляде.

— Твое чутье не подводит тебя, — говорю я ему. — Я не тот человек, о котором тебе стоит беспокоиться.

Он выдыхает и поднимает глаза к потолку, а все его тело расслабляется, как будто он почувствовал облегчение.

— Хочешь рассказать мне, почему ты боишься? — спрашиваю я.

— И да и нет. — Он издает небольшое фырканье, которое можно принять за смех, но в нем нет ни капли юмора. — Да, потому что мне нужно с кем-то поговорить, пока я не сошел с ума окончательно, но нет, потому что тогда ты узнаешь, насколько я испорчен. — Он морщит лоб так, что это выглядит слишком мило. — Но, с другой стороны, ты и так знаешь, насколько я испорчен, учитывая то, чем мы занимаемся. — Он качает головой, как будто физически отряхивает себя от своих мыслей, и сосредотачивается на камере. — Но если я расскажу тебе, что еще происходит, то ты узнаешь, что я сделал.

— Поможет ли, если я скажу тебе, что что бы ты мне ни рассказал, я не буду тебя осуждать?

На этот раз он слегка улыбается, когда выдыхает смешок.

— Да, ты так говоришь сейчас, но я сильно сомневаюсь, что это будет правдой, если я тебе это расскажу.

— Ты так думаешь, но помнишь, как я сказал тебе, что я злодей между нами?

Он кивает, на его лице отражается любопытство.

— Это потому, что я такой. Я не способен судить тебя, поэтому, если ты расскажешь мне, что тебя пугает, я выслушаю и помогу, если ты захочешь, но я не буду судить.

— Как это возможно? — Он наклоняет голову в сторону. — Как ты можешь быть не способен судить меня?

Я откидываюсь на спинку кресла. Я не должен ему этого говорить, и я пересекаю черту, за которую не смогу вернуться, если сделаю это, но этого все равно недостаточно, чтобы остановить меня.

— Потому что я так устроен.

Он хмурится и наклоняет голову набок.

— Что?

— Ты слышал о антисоциальном расстройстве личности?

Он медленно кивает, затем его глаза расширяются, и он, кажется, начинает понимать.

— Ты понимаешь, как это работает?

Он снова кивает, но за первоначальным удивлением у него проглядывает что-то, подозрительно похожее на интерес.

— Я не эксперт, но я уверен, что знаю основы.

Он поднимает руку, но быстро опускает ее.

— Давай, — говорю я ему. — Посмотри в интернете.

— Откуда ты знал, что я собирался это сделать? — Он достает телефон из кармана и разблокирует его.

— По твоей руке, — говорю я ему. — Ты потянулся за телефоном и остановился.

— Ты это заметил, да? — Он улыбается и смотрит на свой телефон, набирая что-то на экране.

— Я довольно наблюдательный.

Он фыркает от смеха.

— Сказал преследователь.

Я молчу, пока он сосредоточенно смотрит на экран, его глаза бегают по тексту.

Когда он поднимает глаза, его выражение лица любопытное, а не испуганное или настороженное, как я ожидал.

— Так тебе поставили этот диагноз, и это не одна из тех самодиагностик, которые люди ставят себе сами?

— Мне поставили диагноз, — говорю я ему. — Но его нет ни в одной из моих записей или медицинских карт.

— Я предполагаю, что это было сделано специально?

— Моя семья посчитала, что лучше не записывать это в документах.

— Это имеет смысл, — размышляет он. — Так тебя считают психопатом или социопатом?

— Психопатом, — отвечаю я. — Но я никогда не вписывался ни в одну из этих категорий.

— Правда? — Он снова смотрит на свой телефон. — Ты таким родился или это из-за травмы или чего-то подобного?

— Я родился таким. Мое детство было далеко не травматичным, что является одной из причин, по которой я не вписываюсь ни в одну из этих категорий. И я не единственный в семье, кто такой, так что, скорее всего, это у нас генетическое.

— Хм, — говорит он, задумчиво. — Если я спрошу, кто еще в твоей семье такой же, как ты, ты мне скажешь?

— Мой брат.

Он кладет телефон на кровать и откидывается на руки.

— Это интересно.

— Интересно? — Я не могу скрыть удивление в голосе. — Большинство людей на твоем месте бы запаниковали.

— Ты прав. — Он улыбается в камеру. — Но учитывая, что ты преследуешь меня, а я разговариваю с тобой через камеру, которую ты установил в моей комнате после того, как я видел, как ты с легкостью справилась с тремя бандитами, я не особо удивлен.

— Ты не боишься меня?

— Нет. — Он расставляет ноги и опускает их с кровати. — Раньше боялся, но теперь нет.

— Почему?

Одна вещь, которая всегда меня привлекала в Майлзе, — это его отсутствие страха по отношению ко мне или к тому, что я с ним сделал. Он всегда кажется более заинтересованным, чем напуганным, даже до того, как он узнал наверняка, что я за ним наблюдаю. И то, как он так легко принял то, что я ему только что сказал, доказывает, что он другой.

Что делает его еще более интересным.

Я мог бы солгать и рассказать ему выдуманную историю, чтобы завоевать его доверие, и я бы так и поступил, если бы разговаривал с кем-то другим. Я без проблем говорю людям то, что они хотят услышать, чтобы получить от них то, что мне нужно, но с ним я не хочу так поступать.

О нас с Джейсом знают лишь несколько человек, и все они, кроме Майлза, являются членами семьи. Он мог бы использовать это против меня, если бы узнал, кто я такой, но у него и так достаточно компромата на меня: я избил его нападающих и несколько раз врывался в его комнату, так что он мог бы создать мне проблемы, если бы захотел. Интуиция подсказывает мне, что он этого не сделает, поэтому я полагаюсь на нее.

Мой брат, наверное, убьет меня за то, что я рискую, но это он сказал мне, что Майлз стоит того, чтобы его не терять, так что я просто делаю то, что он сказал.

— Потому что у тебя было столько возможностей причинить мне боль или сделать что-то плохое, но ты этого не сделал. — Он пожимает плечами. — Думаю, я предпочитаю судить о тебе по твоим поступкам, а не по какому-то диагнозу или страху того, что ты можешь сделать. — Он снова улыбается в камеру. — Я почти уверен, что те парни, которые пытались убить меня, когда я бежал, не психопаты, как и те, кто шантажировал меня, чтобы я почти убил кого-то, но они все равно решили сделать плохое.

— Да, ты прав. Те, кто напал на тебя, — трусы, которые получили по заслугам, а те, кто шантажировали тебя, — преступник с многолетним стажем и нарциссический мегаломан, которые не получили и половины того, что заслуживали.

Его глаза расширяются, и он несколько секунд смотрит на меня.

— Ты знаешь о них? — спрашивает он тихим, хриплым голосом. — О тех, кто шантажировал меня?

— Я знаю о них.

— Так вот как я попал в поле твоего зрения? — Он кусает нижнюю губу, как будто пытается решить, стоит ли говорить то, что думает. — Ты работал с ними, и поэтому начал следить за мной?

— Именно они привлекли мое внимание к тебе, но я не работал с ними. На самом деле, я отчасти виноват в их смерти.

Облегчение, которое охватывает его, очевидно.

— Правда?

— Да. — Я делаю паузу, чтобы посмотреть на него. — Тебя это пугает? То, что я причастен к их смерти?

— Нет. — Он улыбается в камеру. — Я знаю, что должен бояться, и я также знаю, что мне понадобится много терапии, когда все это закончится — если я выживу, конечно — но я не боюсь тебя. — Он тихо смеется. — На самом деле, мне даже нравится, что ты был причастен к этому.

— А что, если бы я был тем, кто это сделал? Тебе все равно понравилось бы это знать?

Он кивает и слегка пинает ногой воздух.

— Да. Я не идиот, даже если большую часть времени веду себя как идиот. Я знаю, что ты способен убить человека. Я видел, как ты избил трех парней, как будто это была игра. Ты мог легко вырубить их несколькими ударами, но ты избил их до полусмерти и бросил тот нож, как какой-то супершпион, потому что тебе было весело. — Он наклоняет голову в сторону и изучает камеру. — Может, не весело, но ты специально затягивал это. Я не прав?

— Ты не ошибаешься. — Я не могу сдержать улыбку. — И ты также не ошибаешься в том, что одной из причин, по которой я затягивал, было то, что мне нравилось не торопиться с ними.

— А какая была другая причина?

— Я хотел, чтобы они страдали за то, что осмелились тронуть тебя.

Его быстрый вдох и вспышка жара в его глазах говорят мне о том, насколько ему нравится эта идея.

Восхитительное желание пронизывает меня, когда он облизывает нижнюю губу так, что это не выглядит сексуально, но все равно заставляет мой член запульсировать.

— Правда? — спрашивает он, едва слышным шепотом.

— Да.

— Почему? — Он снова подтягивает ноги и садится по-турецки на кровать. — Почему тебя волновало, что они могли со мной сделать?

— Потому что ты мне интересен.

От меня не ускользает тот факт, что мы начали этот разговор, потому что он сказал, что ему нужно поговорить о чем-то, и большая часть того, что было сказано до сих пор, касалось меня, но я не против.

Я знаю о Майлзе почти все, как из наблюдений за ним, так и из своих исследований, но он почти ничего не знает обо мне. Если он готов довериться мне, то я могу хотя бы немного отплатить ему и ответить на его вопросы.

— Интересен? — Он хихикает. — Это звучит так же лестно, как когда кто-то говорит, что у тебя отличный характер.

Я смеюсь.

— Верно, но, когда я говорю, что ты интересный, я имею в виду нечто другое. Знаешь, сколько людей я нашел интересными за всю свою жизнь?

Он бросает на камеру сбивающий с толку взгляд.

— Не знаю. Многих?

— Тебя.

Его глаза снова расширяются, и он действительно открывает рот от удивления.

Я улыбаюсь, видя, насколько сильнее его реакция на то, что я говорю ему, что он единственный человек, который мне интересен, чем на то, что я сказал ему, что я психопат.

— Ты меня разыгрываешь, да? — Он моргает, как сбитая с толку сова. — Как это возможно? Я просто… я.

— Я не шучу, — говорю я. — И я понятия не имею, как это возможно. Я всегда думал, что это невозможно, но потом начал наблюдать за тобой, и мое мнение изменилось.

— Вау. — Он расставляет ноги и снова свешивает их с кровати, расслабляясь. — Это… Я не знаю, что на это сказать.

— Нечего говорить. Это просто факт.

— Так что все эти игры в прятки и все, что мы делали… — Он опускает глаза на пол. — Это твоя фишка?

— Определи, что ты имеешь в виду под «твоя фишка».

Он нервно облизывает нижнюю губу языком.

— Ты часто так делаешь с людьми?

— Нет.

Он немного расслабляется, но я вижу, что он хочет узнать больше.

— Я никогда не делал ничего подобного, пока ты не бросил мне вызов, — говорю я, и от меня не ускользает, что я говорю ему это без повода. — Я хотел, но не видел в этом смысла, потому что не было никого, с кем стоило бы это делать. Пока ты не оставил то сообщение на своем окне. И я понял, что ты не такой, как все, когда не побежал обратно в Бун-Хаус, когда я сказал тебе, к чему ты себя приглашаешь.

От его слов у меня сжимается грудь, и в животе взрываются тысяча бабочек.

Это просто ненормально, что мне вообще есть дело до того, кто он и чем занимается, но, когда он говорит, что я единственный, с кем он делал все это, это успокаивает часть того беспокойства, которое кипело в моей голове последние несколько дней.

— А то, что ты продолжаешь бросать мне вызов, говорит мне, что ты так же увлечен этим, как и я, — говорит он, и в его голосе слышится понимание, но никакого самодовольства.

Он не дразнит меня моими извращениями или тем, что я, кажется, не могу не взаимодействовать с ним. Он просто констатирует факт. Он знает, что я в этом заинтересован, так же как я знаю, что он в этом заинтересован.

— Наверное, даже больше, если честно, — признаюсь я. — Это я постоянно инициирую и прошу об этом.

— А я тот, кто продолжает соглашаться. Как говорится, для танго нужны двое. — Он делает небольшую паузу. — То, что ты знаешь обо мне, меняет что-нибудь?

— Ты спрашиваешь, перестану ли я бросать тебе вызов, потому что ты сказал мне, что ты вроде как, но не совсем психопат?

— В принципе, да. — Я слышу веселье в его голосе, и это заставляет меня улыбнуться.

Единственное, что удивляет в его диагнозе, — это то, что он вообще мне об этом рассказал. Я и так знал, что в нем есть что-то необычное, из-за всего этого преследования и того, как он избил тех парней, которые на меня набросились. В моей бинго-карточке не было диагноза «психопат», но это меня не пугает так, как должно было бы.

И то, что он сказал мне, что я единственный человек, который ему когда-либо был интересен, гораздо более лестно, чем должно быть. Может быть, это потому, что я так привык быть невидимым и к тому, что люди смотрят сквозь меня, что знакомство с таким человеком, как он, человеком, которому буквально наплевать на людей и их чувства, зациклен именно на мне.

Я не настолько наивен, чтобы думать, что между нами есть что-то большее. Я понимаю, что он не способен испытывать ко мне никаких настоящих чувств, кроме привязанности и интереса, но все равно чертовски приятно знать, что из всех людей, которых он когда-либо встречал, он считает меня интересным.

А знание о нем также облегчает признание в том, что тяготит меня. Он не будет меня судить и даже сказал, что поможет, если я попрошу.

Я не знаю, чем я заслужил внимание психопата, но я не злюсь на это.

— Нет. — Я качаю головой. — Я знаю, что должен, и я просто собираю материал для своего будущего терапевта, чтобы он написал книгу о том, насколько я сейчас испорчен, но я не хочу.

— Хорошо, потому что я тоже не хочу.

— Я тут о чем-то думал, — говорю я тихим, прерывистым голосом.

— И, о чем ты думал?

— Что, может быть, мы могли бы немного изменить игру, — я прочищаю горло, когда мой голос неловко срывается на последнем слове.

— И как ты хочешь это сделать?

Тембр его голоса теперь низкий и хриплый, и мой член становится полутвердым, когда глубоко внутри меня взрывается покалывание.

Боже мой. Я возбуждаюсь от одного только его голоса? Я знаю, что я молод и жажду секса, но это уже перебор.

— Я думал, что, может быть, ты мог бы начать. — Я сглатываю, потому что у меня пересохло во рту, и мой голос звучит грубо, как будто я пытаюсь говорить через наждачную бумагу.

— И как это будет выглядеть?

Я облизываю губы, когда слова застревают в горле. Я не умею просить то, что хочу, и никогда не разговаривал о сексе с тем, с кем им занимаюсь.

Сплетничать с друзьями — это одно, но просить парня, который меня трахает, изменить что-то — совсем другое.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Майлз.

Меня снова пробирает дрожь. Как, черт возьми, он может произносить мое имя так сексуально? Я никогда не был большим поклонником своего имени. Оно мое, и я использовал его всю свою жизнь, но оно старомодно и было источником кучи издевательств и насмешек, когда я был моложе. И по какой-то причине людям трудно его произносить, поэтому я постоянно исправляю их и дважды проверяю все документы, которые получаю.

Но когда я слышу, как он произносит мое имя своим сексуальным голосом, мой полутвердый член за две секунды, а то и меньше, превращается в стальную трубу.

— Вместо того, чтобы просто ждать, пока я пойду бегать на закате, — говорю я тем проклятым хриплым голосом, от которого не могу избавиться. — Может, ты мог бы начать, когда захочешь. — Я сглатываю, когда он молчит. — И я не узнаю об этом, пока ты не сделаешь это.

Продолжающаяся тишина — это пытка, и я чувствую, как мое лицо и шея неприятно нагреваются, чем дольше она длится.

Я неправильно понял ситуацию? Не слишком ли я зашел, попросив своего преследователя перейти от первобытных игр и CNC к дабкону?

— Ты уверен, что знаешь, о чем просишь? — В его голосе явно слышится предупреждение, и тревога, которая закипала в моей груди, мгновенно рассеивается.

— Уверен, — говорю я ему.

Я думал об этом всю неделю и фантазировал об этом гораздо дольше, чем я когда-либо признаюсь. Я хочу этого, и если это единственный раз в моей жизни, когда я смогу исследовать эту сторону себя, то я, черт возьми, обязательно этим воспользуюсь.

— Вызов принят.

Всплеск адреналина, взрывающийся глубоко в груди, почти лишает меня дыхания, как и ощущение, будто мой желудок падает в свободное падение.

— Теперь ты хочешь рассказать мне, почему ты боишься?

Я несколько раз моргаю, удивленный резкой сменой темы.

— А? — хриплю я, как пещерный человек.

— Когда ты повернул камеру. Ты сказал, что тебе нужно с кем-то поговорить, потому что ты боишься, — напоминает он мне.

— А, да. — Я выдыхаю напряженный смешок. — Это.

Он молчит, а я глубоко вдыхаю. Дело не в том, что я боюсь ему рассказать. Скорее, я боюсь сказать это вслух. Пока что единственные люди, которые знают, что я сделал, — это я и два мертвых человека, и фантазийная часть моего мозга сходит с ума и убеждена, что, если я поделюсь этим с кем-то еще, даже с ним, это каким-то образом сделает все более реальным.

— Ты сказал, что знаешь о мужчинах, которые шантажировали меня, — начинаю я, и мой голос дрожит от нервозности. — И ты частично виноват в их смерти.

— Я действительно так сказал.

— Насколько ты знаешь о том, почему они шантажировали меня и что заставили меня сделать?

— Я знаю довольно много. — Его голос ровный и невозмутимый. — Не все, но, вероятно, больше, чем ты думаешь.

— Правда?

— Да. А теперь расскажи мне свою версию и заполни пробелы.

— Да, ладно. — Я подтягиваю колени к груди и обнимаю их. — Я увлекаюсь хакингом. Ты знал об этом? — спрашиваю я, когда он ничего не отвечает.

— Да, Феникс, я знаю.

Моя грудь и яички сжимаются, когда я слышу свое прозвище в его чертовски сексуальном голосе. Я настолько отвлечен реакцией своего тела на него, что не сразу осознаю, что он знает мое хакерское имя, а значит, вероятно, знает все об этой стороне моей жизни.

Что вполне логично, если он сталкер. Я не эксперт в этом деле и никогда раньше не сталкивался с такими людьми, но я знаю, что они обычно ищут и собирают всевозможную информацию о тех, за кем следят. Вероятно, он знает о моих скелетах в шкафу больше, чем кто-либо другой.

Он буквально единственный человек, с которым я могу поговорить об этом.

— В начале учебного года я получил электронное письмо от одного из них, Джейкоба Фишера. — Я делаю еще один вдох, чтобы укрепить себя. — В нем была ссылка на частный сервер, и в сообщении было сказано, что я должен нажать на ссылку, и у меня было 24 часа, чтобы ответить, прежде чем он обнародует то, что знает. Сначала я подумал, что это афера, и удалил письмо, заблокировав его адрес. Через час я получил еще одно письмо с того же адреса с той же ссылкой и подробным описанием хакерской атаки, которую я совершил несколько лет назад, которая получила широкую огласку и разозлила многих важных людей.

— Фальшивая благотворительная акция? — небрежно спрашивает он.

— Ты знаешь об этом? — спрашиваю я с недоверием.

— Я знаю об этом.

— Откуда?

— Скажем так, ты не единственный хакер, которого я знаю.

— О. — Я прикусываю губу на несколько секунд.

— Что ты сделал со вторым письмом? — спрашивает он, возвращая разговор к тому, о чем мы говорили.

— Я проверил, как, черт возьми, оно прошло, когда я заблокировал адрес, и это привело меня к системе Кингов.

— А потом что ты сделал? — спрашивает он, подталкивая меня, когда я делаю паузу, чтобы разобраться в беспорядке мыслей в своей голове.

— Я покопался и нашел кое-что, что они не хотели, чтобы я видел.

— Например? — Его тон тщательно нейтральный, что странно. Но вся эта ситуация и разговор вообще чертовски странные, поэтому я не задумываюсь над тем, что он знает, а что нет.

— Например, файлы на высокопоставленных членов некоторых других братств.

— Какие файлы? — В его голосе слышится напряжение, и это заставляет меня замолчать.

Он член одного из других братств? Или работает на одно из них?

— Насколько я понял, компромат.

— Компромат? — Его тон мрачный, но все еще сдержанный.

— В основном видео и фотографии, сделанные на мероприятиях, которые они проводили или на которые были приглашены. И некоторые аудиозаписи от подсадных людей.

— Что ты имеешь в виду под «подсадными»?

Быстрый вопрос и резкость в его голосе только подтверждают мои прежние подозрения, что он связан с одним из братств.

— Они заставляли людей носить прослушивающие устройства или давали им жучки, чтобы те устанавливали их в домах или других местах, где их цели могли вести дела. Деталей было не так много, только файлы с тем, что они собрали, но похоже, что они либо платили людям, которые им помогали, либо обещали им будущие услуги в обмен на их помощь.

Тишина кажется тяжелой и неудобной впервые с тех пор, как мы начали разговор, и я крепче обнимаю ноги и кладу подбородок на одно из колен.

— Что произошло, когда ты нашел эти файлы?

— Я облажался, и они поняли, что я был там и смотрел то, что не должен был. — Признаться в этом кому-либо трудно, но по причинам, которые я не могу объяснить, признаться в этом ему еще труднее. — Их система настолько проста и легко взламывается, что я переоценил свои силы, и они отследили взлом до меня.

— Что ты сделал после того, как нашел файлы?

— Я скачал их, а затем повредил несколько частей их системы, чтобы скрыть то, что я сделал, но я недостаточно тщательно заметал следы.

— Это этим он тебя шантажировал? — спрашивает он. — Раскрытием информации о твоем участии в благотворительной афере?

— Нет. Это были просто угрозы, которые он использовал, чтобы заставить меня щелкнуть по ссылке и посмотреть, чем он на самом деле собирался меня шантажировать. — У меня переворачивается желудок и становится тошно от воспоминаний о том, что я увидел, когда впервые открыл эту ссылку.

— Чем они пытались тебя шантажировать?

— Я не могу это сказать, — шепчу я. — Пожалуйста, не заставляй меня это говорить.

— Это были дипфейки?

— Ты знаешь о них? — Меня охватывают облегчение и страх в равной степени.

О боже. Он их видел? Он видел всю эту отвратительную дрянь, которую они создали, чтобы манипулировать мной и заставить меня им помогать?

У меня скручивает живот, и на секунду я думаю, что меня стошнит.

Он, должно быть, замечает перемену во мне, потому что его голос становится мягким и успокаивающим, когда он говорит.

— Майлз, посмотри в камеру. Покажи мне свое лицо.

Я поднимаю глаза и делаю, как он говорит. Что-то в том, что я ему подчиняюсь, помогает успокоить мое отвращение, и я могу сделать глубокий вдох, когда он мне это говорит.

— Я знаю о видео. Я их не видел, — уверяет он меня. — И мы делаем так, чтобы никто их никогда не увидел.

— Что ты имеешь в виду? — шепчу я, не смея надеяться, что ему удалось сделать то, что не смог я.

— Помнишь, я говорил, что ты не единственный хакер, которого я знаю? Те, кого я знаю, сегодня утром, по иронии судьбы, узнали о дипфейках и удалили их из источника. Оригиналы исчезли, и, насколько они могут судить, единственные копии, которые были сделаны, тоже исчезли.

— Правда? — Мое зрение затуманивается, глаза наполняются слезами. Это не может быть правдой, верно?

— Да, правда. Они проверяют, не попали ли они в даркнет или не распространяются ли они в различных чатах и группах в социальных сетях, которые известны тем, что потребляют такое дерьмо. Пока что они не нашли никаких доказательств того, что это так, но они будут продолжать проверять, пока не будут уверены, что они исчезли и никто их больше не увидит.

— Ты серьезно? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, а глаза наполняются слезами. — На самом деле серьезно?

Я месяцами отчаянно искал источник оригиналов, проверял и прочесывал интернет, чтобы узнать, не оказались ли они в сети или в даркнете. И после того, как я снова и снова возвращался с пустыми руками, я начал чувствовать, что это безнадежно и я не найду их, пока кто-то другой не найдет и не использует их против меня и моей семьи.

— Я абсолютно серьезно, — говорит он, и в его голосе есть что-то, что заставляет меня ему поверить.

Я позволяю коленям опуститься, чувствуя сильную усталость.

— Майлз?

— Просто обдумываю, — говорю я и улыбаюсь камере. — Это слишком много.

— Да, — соглашается он. — Но тебе нужно рассказать мне еще одну вещь.

— Какую именно?

— Что они заставили тебя сделать шантажом.

— А, да. Это. — Я тяжело вздыхаю. — Они шантажировали меня, чтобы я помог Джейкобу убить другого студента. — Я жду какой-то реакции на мое признание, но ее нет.

— Расскажи мне об этом.

— Они заставили меня взломать систему безопасности в Гамильтон-Хаус и сообщать им о его передвижениях. Затем они выбрали время, когда он — Джейкоб — пойдет за ним. Я должен был взломать журналы прохода, чтобы он мог войти в здание и выйти из него, не оставив следов, и изменить видеозаписи, чтобы уничтожить все доказательства его присутствия там и того, что он сделал с мальчиком.

— И что произошло, когда он попытался убить парня?

— Он облажался, и парень сбежал.

— А что ты сделал? — настаивает он.

— Я изменил записи, как мне велели. Я удалил все кадры, на которых был Джейкоб. — Я делаю небольшую паузу. — Но я оставил доказательства того, что кто-то пытался убить парня.

— Почему ты это сделал?

— Потому что я чувствовал себя дерьмом за то, что помогал им убить человека, который определенно не заслуживал этого. Я не хотел, чтобы они ушли безнаказанными, поэтому замел следы и оставил как можно больше улик, которые Мятежники могли бы использовать, если бы захотели найти его — Джейкоба, а не парня, которого я помог им убить. Они уже знали его, поскольку он находился под их защитой.

— Это конец твоего участия в заговоре с целью убить его?

— В основном. — Я поднимаю одну ногу и обнимаю колено. — Они заставили меня установить трекер в его телефоне, чтобы я мог следить за ним и сообщать им, где он находится, когда они будут готовы повторить попытку. Я передал им информацию, но убедился, что парень не был там, где должен был быть, чтобы они потерпели неудачу.

— Почему ты рискнул? Ты же знал, что это подвергнет тебя опасности, если они поймут, что ты сделал.

— Я знаю. Но я не мог этого сделать. Я видел, что он сделал с ребенком, когда впервые пытался его убить, и это не выходило у меня из головы. Когда они рассказали мне о втором плане, я просто не мог участвовать в этом, поэтому я сделал все, что мог, чтобы помочь ему, и надеялся, что они не поймут, что это я сорвал их планы. А если они все-таки поймут, то я надеялся, что все, что они со мной сделают, будет быстро.

— Поэтому ты встроил бэкдор в свой код? Потому что боялся их?

— Отчасти. В тот момент я был в отчаянии. Я знал, что они не остановятся, пока не убьют его, и будут продолжать использовать меня для этого. Я не знал, смогу ли я снова сорвать их планы, и, может быть, это делает меня эгоистичным придурком, но я знал, что они убьют меня, как только закончат, и я был в отчаянии. Я подумал, что, может быть, кто-то найдет это и поймет, что я не был в этом замешан по своей воле, и они пощадят меня и будут преследовать тех, кто действительно стоял за этими покушениями. — Я пожимаю плечами. — Это было мое последнее средство, и оно сработало, потому что кто-то нашел это и использовал. И я до сих пор не имею понятия, кто они, черт возьми. — Я не могу скрыть горечь в голосе, произнося последнюю фразу.

Он задумчиво хмыкает.

— Интересно.

— Интересно? — спрашиваю я с недоверием. — Это все, что ты можешь сказать после того, как я рассказал тебе, что помог людям попытаться убить человека, который не сделал ничего плохого?

— А что бы ты хотел, чтобы я сказал? — Я не упускаю оттенка веселья в его голосе и смотрю в камеру без выражения.

— Не знаю. Может быть, что я ужасный и отвратительный человек и заслуживаю всего этого из-за того дерьма, которое я натворил?

— Я мог бы так сказать, но тогда я бы солгал. Ты хочешь, чтобы я тебе лгал?

— Ну, нет, но…

— Но?

— Но… я не знаю. — Опустив ногу на пол, я устало потираю лицо рукой.

— Тебя шантажировали, но ты все равно сделал все, что мог, чтобы облегчить их поимку. И ты пошел против них и сорвал их план, хотя знал, что они убьют тебя, если узнают, что ты сделал. Это верно?

— Да…

— Так почему же это делает тебя ужасным человеком? Ужасный человек не стал бы пытаться помочь и никогда бы не подверг себя опасности. И если у тебя нет на счету каких-то хакерских атак, о которых я не знаю, то в разоблачении фальшивой благотворительной организации нет ничего ужасного, так почему же ты заслуживаешь, чтобы с тобой произошло что-то плохое, если ты не сделал ничего плохого?

Я сижу и обдумываю это почти целую минуту, позволяя мысли проникнуть в мой разум и перебираю ее.

— Я… я не знаю? — наконец говорю я.

— С моей точки зрения, ты сделал все, что мог, чтобы исправить ситуацию, над которой не имел контроля. Ты не был обязан этого делать, и тот факт, что ты это сделал и все еще чувствуешь вину, доказывает, что ты не ужасный человек. Ты просто оказался в ужасной ситуации.

— Я должен платить тебе почасовую зарплату за то, что ты мой терапевт, — говорю я с небольшой улыбкой. — Я мучился из-за этого месяцами, а ты буквально за две минуты избавил меня от всей этой вины и ерунды?

— Мне помогает то, что я не думаю, как другие люди, — говорит он. — И я не вижу вещи так же, как другие, поэтому мне легче использовать логику, а не эмоции. Логически, ты не сделал ничего плохого. Это твои эмоции убеждают тебя в обратном.

Я глубоко вдыхаю, а затем быстро выдыхаю.

— Ты говоришь очень разумно. — Я не могу сдержать смех и кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не начать истерически хохотать.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает он.

— В основном, чтобы выпустить пар, — отвечаю я, сдерживая очередную волну смеха. — И отчасти потому, что я только что понял, как легко с тобой разговаривать, и что я никогда раньше так с кем-то не разговаривал.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я обычно не разглашаю свои самые сокровенные секреты и не исповедуюсь в своих грехах кому-то, кого я не вижу. — Я делаю паузу. — Хотя нет, это неправда. Я не имею привычки исповедоваться в своих грехах кому-то, кого я не вижу. И что-то мне подсказывает, что ты сегодня тоже раскрылся больше, чем обычно.

— Да, это так. Я никогда никому не рассказывал о своем диагнозе. Только семья знает. Семья и теперь ты.

Я пытаюсь не улыбаться как идиот, но терплю неудачу.

— С тобой очень легко разговаривать, — повторяю я. — Опасно легко. Я не болтун. Я не рассказываю людям о своих личных проблемах, даже лучшим друзьям. Но как только мы начали разговаривать, я не смог остановиться.

Я откидываюсь на руки и мягко пинаю ногами воздух.

— Я знаю, что это запутанная ситуация и в ней нет ничего нормального, но ты не кажешься мне чужим. Я не имею понятия, кто ты такой и как ты связан со школой, но теперь я знаю о тебе все это. И я очень хорошо знаком с твоим членом и твоей коллекцией веревок. — Мои щеки покрываются румянцем. — Но я никогда не видел твоего лица. Это странно, но в то же время совсем не странно. — Я качаю головой. — Не обращай на меня внимания. Я просто сейчас в полной заднице и брежу.

— Что-нибудь из того, что ты узнал обо мне сегодня, изменило ситуацию?

Я качаю головой.

— Наверное, должно, но не меняет. — Я делаю паузу. — Спасибо.

— За что? — он звучит искренне сбитым с толку.

— За то, что ты позаботился о дипфейках. Я месяцами пытался их найти и уже начал думать, что никогда не найду. И я боялся, что они будут опубликованы и разрушат мою семью. Теперь я снова могу дышать.

— Тебе не нужно меня за это благодарить.

— Может быть, и нет, но я все равно буду. — Я провожу рукой по волосам и глубоко вздыхаю. — Не могу поверить, что все действительно закончилось. Я знал, что они мертвы, но не был уверен, работали ли они в одиночку или за ними стоял кто-то, о ком я не знал, и я ждал, когда они вдруг появятся из ниоткуда и начнут этот кошмар заново.

— Угрозы со стороны этих людей нейтрализованы. Тебе больше не нужно о них беспокоиться. — говорит он. — Но с Кингами дело обстоит иначе.

— Ты думаешь, мне все еще нужно о них беспокоиться?

— Да. Даже если они никогда не узнают, что ты был вовлечен в благотворительную аферу, мы должны предположить, что по крайней мере некоторые из них знают, что ты удалил их шантажные файлы. Они не оставят это просто так.

Я стону и опускаю голову на руки.

— Конечно, не оставят. Подожди, — говорю я и поднимаю голову, чтобы снова посмотреть в камеру. — Ты думаешь, поэтому те парни что на меня набросились? Они передавали сообщение о том, что я испортил их план шантажа или что-то в этом роде?

— Я бы так предположил. И они определенно будут использовать то, что я избил этих парней, против тебя.

— Уф, — стону я. — Мне так сильно надерут задницу, когда они решат снова за мной кого-нибудь прислать.

— Нет, не надерут. Никто не тронет тебя, пока я рядом.

Глубокий тембр его голоса и властный тон, с которым он это говорит, заставляет мое сердце забиться чаще, а по телу пробегает теплая волна.

— Обещаешь? — спрашиваю я, не успев себя остановить.

— Обещаю.

Я хочу еще раз поблагодарить его, но останавливаюсь, прежде чем слова вырываются из моего рта.

— Мне пора, — говорю я вместо этого, с неохотой в голосе. — Я не очень хорошо спал и устал после всех этих откровений.

— Спокойной ночи, Майлз.

— Спокойной ночи. — Я начинаю тянуться к статуэтке, но опускаю руку.

Я не хочу ее поворачивать. Это глупо, но после нашего разговора я чувствую себя уязвимым и эмоциональным, и не хочу оставаться один. Неважно, разговариваем ли мы или нет, и есть ли он на самом деле по ту сторону камеры. Просто осознание того, что он может быть там, помогает мне чувствовать себя менее одиноким.

Это безрассудная и глупая идея, но к черту. Я только что поговорил по душам со своим преследователем, и сейчас он единственный человек, который дает мне чувство безопасности.

Покачав головой над тем, насколько безумна моя жизнь сейчас, я поворачиваю статуэтку так, чтобы она была обращена к моей кровати, а затем подхожу к комоду, чтобы убрать блокнот от часового пазла.

Или все, или ничего, верно?

Мой телефон пищит, сообщая о поступлении SMS. Я останавливаюсь и отхожу в сторону, чтобы не мешать прохожим. Мне требуется несколько секунд и некоторое усилие, чтобы удержать равновесие, но я все же достаю телефон из кармана, не уронив при этом стопку книг и кофе, которые несу в руках.

Шифр: С днем рождения!

Улыбаясь, я одной рукой набираю ответ.

Я: Спасибо:)

Шифр: Я хотел купить тебе подарок, но решил, что продление нашей дружбы — идеальный подарок для настоящего миллиардера.

Я: Лучший подарок на свете

Я: И я не миллиардер, это мои родители.

Шифр: Сказал парень из престижной школы для детей миллиардеров.

Я: Понял.

Шифр: Я просто издеваюсь над тобой. Не насчет продления нашей дружбы в качестве подарка на твой день рождения, потому что я чертовски на мели, а насчет денег.

Шифр: Увидимся позже в сети?

Я: Да

Шифр: Надеюсь, твой день не будет слишком отстойным

Я: Надеюсь

Я жду, чтобы посмотреть, есть ли у него что-то еще сказать, но мой экран гаснет, и больше никаких сообщений не поступает.

— Не двигайся, — раздается голос слева от меня.

Я замираю, сердце подскакивает к горлу, страх и паника заменяют мое прежнее рассеянное внимание.

Передо мной появляется охранник в серой форме с блестящим автоматом в руках. Его выражение лица сурово, а жадный блеск в глазах заставляет мое сердце замерзнуть.

Моей первой мыслью, когда я услышал громкий приказ, было то, что это один из Королей или кто-то, кто на них работает, и что меня сейчас изобьют или похитят средь бела дня посреди кампуса.

Охранник передо мной работает на Белмонт-Хаус, и это ненамного лучше.

Я был настолько отвлечен сообщением от Шифра и своим вообще дерьмовым днем, что не заметил, как остановился прямо перед воротами Белмонт-Хауса.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, уже положив палец на курок своего блестящего черного автомата.

Охранники Белмонт-Хаус имеют репутацию придурков, которые любят злоупотреблять властью, и им особенно нравится приставать к студентам-парням, проходящим мимо ворот.

Меня они никогда раньше не останавливали, но я видел, как они пристают к другим студентам, и обычно я стараюсь обходить Белмонт-Хаус стороной, если это возможно. Конечно же, это произошло именно в тот день, когда я не стал идти в класс более длинным путем.

— Иду, — глупо говорю я, не сводя глаз с того, как он продолжает нажимать на курок пальцем.

— Удостоверение личности, — он протягивает руку. — И не делай резких движений.

Медленно я начинаю опускать кофейный стакан на землю, чтобы освободить руку и достать удостоверение личности.

— Не двигайся, — резко говорит он и снова берет автомат в обе руки.

Я несколько секунд смотрю на него. Как, черт возьми, я могу достать удостоверение из кармана, если мне не разрешают двигаться?

— Удостоверение, сейчас же! — лает он и направляет автомат прямо на мою грудь.

Я снова замираю, а в голове наступает полная пустота. Мир вокруг меня исчезает и появляется снова, а в голове проносятся воспоминания, как в ролике с лучшими моментами одного из худших дней в моей жизни.

Охранник что-то говорит, но я настолько ошеломлен, что могу только смотреть на него с открытым ртом, как идиот.

— Что за хрень! — восклицает кто-то и прыгает передо мной.

— Уйди с дороги! — кричит охранник и машет автоматом, как будто прогоняет птиц.

Он резко останавливается, когда в поле моего зрения появляется высокий мужчина, который встает между охранником и парнем, вставшим передо мной, закрывая нас обоих от охранника и его автомата.

Это выводит меня из оцепенения, и я несколько раз моргаю, возвращаясь к реальности, и поток воспоминаний прекращается.

Время как будто замедляется, когда мужчина оглядывается через плечо на первого парня, как будто проверяя, все ли с ним в порядке, и я чуть не давлюсь, увидев его лицо.

Черт возьми. Это Киллиан Хоторн?

Хоторны — одна из самых влиятельных семей в округе, их считают королевской семьей Сильверкреста, а это о многом говорит, учитывая, что десятки студентов буквально являются потомками аристократии и королевских семей прошлого на территории кампуса.

Они также являются одной из семей-основателей «Мятежников» и известны своей безжалостностью и готовностью пойти на все, чтобы защитить свою семью, бизнес и братство.

Я все еще пытаюсь понять, как Киллиан вообще оказался вовлечен в это, когда внезапное движение рядом с охранником привлекает мое внимание, и я глупо высовываюсь из-за Киллиана и другим парнем, который встал передо мной, чтобы увидеть, что происходит. На этот раз я не давлюсь, когда один из близнецов Хоторн появляется рядом с охранником, как будто материализовавшийся из воздуха.

Охранник поворачивает взгляд и автомат в его сторону, но тот молниеносным движением обезоруживает охранника, оставляя его с пустыми руками, а себя с оружием.

Охранник бормочет что-то неразборчивое и тянется за своим пистолетом.

— На твоем месте я бы этого не делал, — говорит другой близнец Хоторн, спокойным тоном и неспешно подходит к брату, чтобы встать рядом с ним.

Охранник замирает, его рука висит над рукояткой пистолета.

Близнец, который обезоружил его, делает что-то с автоматом, его руки двигаются так быстро, что кажутся размытыми, и раздается несколько громких щелчков, после чего магазин выскальзывает из гнезда. Он ловит его, как будто делал это тысячу раз, и, не отрывая глаз от охранника, бросает магазин своему брату, который ловко хватает его в воздухе.

Совершенно непринужденно он дергает за рычаг или что-то подобное на задней части оружия, и патрон вылетает из патронника и падает на землю примерно в полутора метрах от них. Он еще несколько раз дергает за рычаг, нажимает на кнопку или что-то подобное, а затем протягивает автомат охраннику.

Он смотрит то на автомат, то на близнеца, держащего его, и снова тянется к своему пистолету.

— Я бы дважды подумал, прежде чем делать это, — спокойно говорит близнец, который обезоружил его. — Если только ты не хочешь увидеть, что происходит с придурками, которые направляют оружие на безоружных студентов. Если это твоя цель, то давай, но лучше убедись, что ты вытаскиваешь оружие быстрее, чем то, что мы можем сделать с тобой.

— Я могу всех вас арестовать, — говорит охранник высоким и пронзительным голосом, беспорядочно оглядывая группу. — Вы вмешиваетесь в дела дома.

— Похоже, ты можешь различать разные марки перцового спрея по вкусу, — говорит другой близнец в спокойном тоне, вынимая патроны из магазина винтовки один за другим и собирая их на ладони. — Хотя, думаю, если бы я мог трахнуть Cheerios, не раздавив его, у меня тоже бы была бы куча комплексов, и я вымещал бы их на безоружных студентах.

Охранник бросает взгляд на ворота, и тогда я замечаю трех других охранников, стоящих перед ними и глазеющих на происходящее. Я также замечаю, что ни у одного из них нет автоматов, и их руки не находятся рядом с оружием.

Я возвращаю взгляд на группу, окружающую меня, и мой страх тает, поскольку теперь не похоже, что перестрелка неизбежна.

Близнец с автоматом прижимает его к груди охранника, и тот наконец берет его у него с широко раскрытыми, испуганными глазами.

— А теперь ты и твои друзья убирайтесь отсюда, пока не разозлили нас, — говорит близнец, который обезоружил его, тем же низким и жутко спокойным голосом. — И поверь мне, когда я говорю, что тебе не стоит нас злить.

— Ты действительно не хочешь этого делать, — говорит его брат и вынимает последнюю пулю из магазина. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твои яйца отделились от остальной части тела. Решать тебе, брат.

Охранник смотрит на близнецов, затем устремляется к воротам, все еще прижимая к груди разряженный автомат, как щит, и исчезает в сторожевой будке. Другие охранники следуют за ним, и дверь захлопывается с такой силой, что все здание сотрясается.

— Ну, это было весело, — говорит близнец с магазином и бросает его в будку. Магазин отскакивает от двери и с грохотом падает на землю перед ней. — Он забыл свои патроны, — говорит он брату.

— Да, — отвечает другой близнец, но его взгляд не направлен на брата. Он смотрит на меня.

Я замираю, кажется, в десятый раз за последние несколько минут, мои глаза прикованы к его глазам, сердце начинает колотиться в груди, а в ушах раздается странный звон.

Джейс и Джекс Хоторн так же печально известны, как Киллиан, и они двое из самых красивых людей, которых я когда-либо видел в реальной жизни. Я ни разу не разговаривал ни с одним из них, даже не был с ними в одной комнате, но я видел их на территории кампуса, и те несколько взглядов издалека не отражали их красоту.

У близнецов густые темные волосы, длинные на макушке и короткие по бокам, и невероятные серебристо-серые глаза. Как будто этого было недостаточно, у них еще и телосложение моделей с обложек журналов, шелковистая кожа и самая идеальная костная структура, которую я когда-либо видел.

Я смотрю на него с волнением подростка, переживающего повторный период полового созревания, а мое лицо пылает румянцем, который, скорее всего, делает меня похожим на шокированный помидор.

Уголки его губ поднимаются в ухмылке, от которой у меня переворачивается желудок и которая определенно не помогает моему пятнистому помидорному облику, поскольку мое лицо горит еще сильнее.

— Ты в порядке? — спрашивает парень передо мной, поворачиваясь, и я вижу его лицо впервые с тех пор, как все это началось.

Это Феликс, парень, которому я помогал, когда Джейкоб пытался его убить.

Я смотрю на него как идиот, открывая и закрывая рот несколько раз, пытаясь что-то сказать, но не имея представления, что именно.

Киллиан обнимает Феликса за плечо и прижимает его к себе. Феликс тает в его объятиях и властно обнимает Киллиана за талию.

Я несколько раз моргаю, мой мозг наконец-то приходит в себя, и я несколько секунд смотрю на них.

Киллиан и Феликс — сводные братья, и в кампусе ни для кого не секрет, что они не любят друг друга. Это изменилось, и теперь они вместе?

— Ты в порядке? — снова спрашивает Феликс, с беспокойством смотря на меня.

— Да, — хриплю я. — Извини. Спасибо. То есть, все нормально?

Я закрываю рот, чтобы перестать заикаться как идиот.

— Ты уверен? — спрашивает близнец, у которого теперь карман полный пуль. — Ты выглядишь так, как будто сейчас упадешь.

— Пойдем, — Феликс машет мне рукой, чтобы я следовал за ним, и оттаскивает Киллиана от ворот.

Я спотыкаюсь, следуя за ними, и пытаюсь снова соединить мозг и рот.

— Ты в порядке? — спрашивает другой близнец.

Я понятия не имею, кто из них Джейс, а кто Джекс, и не могу удержаться от того, чтобы несколько раз посмотреть на них.

Они настолько похожи, насколько только могут быть похожи два человека, но при этом каким-то образом выглядят по-разному. У одного из них волосы зачесаны набок, а у другого — назад. Оба одеты в джинсы и черные толстовки с капюшоном, и даже то, как они стоят и держатся, одинаково. Но самое большое и единственное различие, которое я вижу между ними, — это их глаза.

Не форма или цвет, а сам взгляд.

Тот, кто обезвредил охранника, имеет самый интенсивный взгляд, который я когда-либо видел, но он не враждебен и не угрожающий. Он наблюдательный и расчетливый, и в нем есть несомненная интеллигентность.

Глаза другого близнеца не менее интенсивны, но в них есть дикая, хаотичная энергия, которая также интеллектуальна и расчетлива, как и у его брата.

Также странно, что каждый раз, когда мой взгляд падает на близнеца, обезвредившего охранника, в моем животе взрывается стая бабочек, но, когда я смотрю на другого близнеца, я испытываю только любопытство и легкое благоговение перед его чертовски красивой внешностью.

Как это возможно, если они самые идентичные люди, которых я когда-либо видел? Как один из них может заставить меня чувствовать себя неловким ботаником, который никогда раньше не разговаривал с красавчиком, а другой — просто одним из десятков?

— Да, — с опозданием выдавливаю я. — Хорошо. Спасибо.

— Ты уверен? — спрашивает Феликс, бросая на меня сочувственный взгляд. — Это было безумие. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то из них направлял оружие на студента.

— Брат явно новичок, — говорит близнец, который не вызывает у меня дрожь в животе. — Иначе он бы знал, что этот маленький трюк приведет его к безработице. — Он поднимает свой телефон. — У меня есть несколько хороших снимков, на которых он размахивает своим удлинителем пениса. Он вот-вот поймёт, что значит «шутить с огнём».

— Что ты, черт возьми, сделал, чтобы он так взбесился? — прямо спрашивает меня Киллиан.

— Ничего? — Я пожимаю плечами, как могу, с кучей книг, которые все еще держу под мышкой. — Я остановился, чтобы ответить на сообщение, и не заметил, что оказался перед воротами. — Я показываю ему свой телефон, как будто это каким-то образом доказывает мои слова. — А потом я уже вижу, как он кричит на меня, чтобы я достал удостоверение личности, а потом кричит и говорит, чтобы я не двигался.

У меня пересыхает во рту, когда близнец, который заставляет мое сердце биться чаще, встает между мной и Киллианом.

Он так близко, что наши руки соприкасаются, и я чувствую это прикосновение в самых потаенных уголках своего тела сквозь ткань рукава.

— Как я могу достать удостоверение, если я не могу двигаться? — бормочу я, пока нотки пряного одеколона щекочут мой нос, затуманивая мысли. — Я не двигался, но он кричал: «Удостоверение, сейчас же!», а я не мог его достать, но он направил на меня автомат и приказал мне не двигаться, но в то же время двигаться.

Я закрываю рот, чувствуя, как щеки снова краснеют.

Обычно я испытываю трудности с общением с новыми людьми и едва могу вымолвить слово, но в присутствии людей, которые мне нравятся, я превращаюсь в заикающуюся развалину и с трудом могу замолчать.

Все мужчины вокруг меня потрясающе красивы, но близнец с интенсивным взглядом каким-то образом превосходит даже своего брата, и я не могу перестать ерзать, когда он изучает меня своим интенсивным взглядом, который действительно должен сопровождаться предупреждающей надписью.

— Я все еще не могу в это поверить, — Феликс качает головой. — Все это потому, что ты на несколько секунд остановился перед воротами?

— Я верю, — говорит Киллиан. — Это не первый раз, когда один из охранников Белмонта так сорвался, но прошло уже довольно много времени.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спрашивает близнец рядом со мной тихим голосом, в котором слышится легкая хрипотца, которая слишком сексуальна.

— Да? — хрипло отвечаю я. — То есть, я в порядке. По крайней мере, буду, когда мой мозг снова начнет работать. — Я прочищаю горло и слабо улыбаюсь ему. — Я просто растерян. Это всего лишь второй раз, когда на меня направляют оружие, и это немного запутало мой мозг. Я думал, что во второй раз будет не так страшно, но, похоже, к тому, что на тебя направляют оружие, никогда не привыкнешь. По крайней мере, я не могу к этому привыкнуть, — быстро говорю я.

На его губах все еще играет легкая улыбка, но он не выглядит раздраженным моим бормотанием.

Я морщусь, вспоминая то, что только что сказал. Эти парни — Мятежники, и, если слухи верны, за эти годы на них не раз направляли оружие. Готов поспорить на все свои сбережения, что ни один из них ни разу не обмочился от страха, когда с ним такое происходило.

Феликс, возможно, другой. Он находится под защитой Мятежников, а также под защитой семьи Хоторн благодаря браку — и благодаря Киллиану, если они действительно вместе — но из исследований, которые я провел о нем, когда меня шантажировали, чтобы я помог убить его, Феликс не вырос в том же мире, что и Киллиан и его кузены, и до недавнего времени, похоже, не имел никакого отношения ни к семейному бизнесу, ни к братству.

Но это не помешало ему встать перед заряженным оружием, чтобы защитить меня, и он даже не растерялся.

Удивительно, но никто из них не смеется и не дает понять, что считает меня ненормальным за то, что я испугался.

— Хочешь, чтобы мы пошли с тобой и сообщили об этом? — спрашивает Феликс.

Я качаю головой. Я не доверяю кампусным полицейским и предпочитаю не попадать в их поле зрения, учитывая все, что у меня сейчас происходит.

— Думаю, я просто хочу забыть об этом. — Я перекладываю книги под мышкой и переношу кофе в свободную руку, чтобы лучше все удержать.

Я совершаю ошибку, снова взглянув на близнеца рядом со мной. Он все еще смотрит на меня, но меня застает врасплох ухмылка, искривляющая его полные губы, и мой мозг снова отключается, когда из ниоткуда всплывает обрывок воспоминания.

Сильная челюсть и полные губы под темным капюшоном.

Я настолько ошеломлен этим образом, что роняю кофе из рук. Я отчаянно пытаюсь его поймать, но резкое движение лишает меня равновесия, и книги, которые я несу в руках, выскальзывают из моих рук.

Близнец рядом со мной протягивает руку с той же молниеносной реакцией и каким-то образом ловит мой стаканчик в воздухе, удерживая его в вертикальном положении, чтобы ни одна капля не пролилась.

Моим книгам не так повезло, и они падают на землю одна за другой с громким стуком, но я настолько ошеломлен этим безумным ловким движением, что едва замечаю их.

— Как, черт возьми, ты это сделал? — спрашиваю я с недоверием, когда он возвращает мне стаканчик.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру стаканчик, и по мне пробегает дрожь, а желудок сжимается от этого простого прикосновения.

— Я ловкий, — говорит он, и меня охватывает странное чувство дежавю.

Глубокий и хриплый голос в моем ухе, когда сильные руки обнимают меня и прижимают к твердому как камень телу.

Тот же голос, который говорил со мной через камеру и помог мне пережить нервный срыв, когда я обратился к нему за помощью.

Моя шея и грудь так горят, что кожа горит от смущения, когда я пытаюсь выкинуть эти мысли из головы, прежде чем я сделаю что-нибудь глупое, например, смогу убедить себя, что один из близнецов Хоторн — мой преследователь.

Я поспешно опускаюсь на колени, чтобы поднять книги, что дает мне повод не смотреть ни на кого из них, пока я пытаюсь привести мысли в порядок.

Близнец рядом со мной тоже становится на колени и помогает мне собрать книги, от чего моя кожа становится еще горячее, а мозг зацикливается на мысли «не говори ничего глупого, не говори ничего глупого», пока я неловко пытаюсь поднять книги и роняю их.

— Не беспокойся о том, чтобы доложить об этом придурке, — говорит другой близнец. — Я отправил фотографии, которые сделал, главе службы безопасности Белмонта. Этого будет достаточно, чтобы его уволили и выпроводили отсюда.

— Спасибо, — говорю я, кажется, уже в десятый раз.

— Без проблем, — улыбается он. — Я никогда не упускаю возможность наебать охранника Белмонта. Эти мудаки должны понять, что они — просто человеческие пугала, предназначенные для того, чтобы отпугивать нас, больших и злых мальчиков, а не реальная сила, обладающая какой-либо властью.

— Этот парень явно не получил меморандум, — говорю я с дрожащей улыбкой, пока его брат складывает последнюю из моих упавших книг на стопку, которую я держу в руках.

— Да, не получил, — соглашается он. — Однажды они вытащат головы из задниц и поймут, какова их роль здесь. А пока я буду делать все, что в моих силах, чтобы они получили то, что заслуживают.

В его улыбке есть что-то по-настоящему магнетическое, и это не имеет ничего общего с тем, насколько он безумно красив. Она уверенная и немного дерзкая, но большая и яркая, с той хаотичной энергией, которую я заметил в его взгляде.

Мои щеки краснеют еще сильнее, когда я встаю и пытаюсь сосредоточиться на стопке книг в моих руках, а не на великолепных мужчинах вокруг меня.

Я почти теряю равновесие с книгами в руках и кофе, когда встаю, но близнец рядом со мной помогает мне удержать их, чтобы они не упали на землю. Наши пальцы снова соприкасаются, и в моем животе снова возникает это странное чувство, а все мое тело словно загорается, как фейерверк.

Боже мой, это становится смешным. Мне нужно взять себя в руки, пока я не сделал что-нибудь по-настоящему постыдное.

Я быстро бормочу ему спасибо и прижимаю стопку книг к груди, все еще чувствуя себя не в своей тарелке от того, что на меня направили пистолет, а также от того, что парень, которому я помог и которого едва не убили, бросился мне на помощь и встал между мной и оружием.

Он знает, кто я? Кто-нибудь из них знает, что я сделал?

— Мы опоздаем на урок, — говорит Киллиан Феликсу голосом, полным нежной привязанности.

Феликс улыбается своему сводному брату, и мягкие выражения на лицах обоих подтверждают, что между ними определенно что-то есть и они определенно больше не ненавидят друг друга. — Да, ладно. — Он снова смотрит на меня. — Ты уверен, что все в порядке?

— Уверен. Спасибо за… — Я машу рукой в сторону ворот.

Феликс улыбается и прижимается к Киллиану еще ближе.

— Я просто рад, что мы были там. Не хочу даже думать, что бы сделал тот парень, если бы никто не вмешался.

— Да, что-то подсказывает мне, что для меня это закончилось бы плохо. — Я слабо улыбаюсь ему.

Феликс выглядит неуверенно, но он машет мне рукой и позволяет Киллиану увести его, и они вместе уходят по тропинке.

— Увидимся позже, — говорит близнец, который, похоже, не оказывает на меня никакого влияния, и улыбается мне.

— Увидимся. — Я улыбаюсь в ответ.

Он хлопает брата по плечу, отвлекая его внимание от меня.

— Хочешь пойти на скалы? Уверен, я смогу побить твой рекорд без обмана.

Его брат бросает ему самоуверенную улыбку, от которой у меня встает член.

— Вызов принят. — Он бросает взгляд на меня. — Пока.

— Пока, — глупо бормочу я, когда близнецы уходят вместе, их каждое движение идеально синхронизировано, они идут по тропинке с уверенностью двух красивых парней, которые знают, что они недосягаемы.

Я смотрю им вслед, пока они не исчезают из виду, а затем направляюсь к ближайшей скамейке и падаю на нее. Теплый кофе выплескивается из стаканчика на мою руку, когда я опускаюсь на деревянное сиденье и бросаю книги на скамейку рядом с собой, чтобы достать телефон из кармана.

Должно быть, эта стычка потрясла меня больше, чем я думал, потому что на мгновение я услышал голос своего преследователя, когда один из близнецов сказал: «Вызов принят».

Но это невозможно. Ни за что на свете один из близнецов Хоторн не стал бы преследовать меня, интроверта первого поколения, не имеющего ни реальных связей, ни власти. Близнецы могут иметь буквально любого, кого захотят; они никогда не заинтересуются таким, как я.

У них просто похожие голоса и одинаковый тип телосложения, вот и все.

Я просто настолько взбудоражен тем, что меня чуть не застрелил чрезмерно рьяный охранник, что услышал то, что хотел услышать.

Покачав головой над своей нелепостью, я захожу на школьный портал и перехожу в справочник студентов. Мне не требуется много времени, чтобы найти кузенов Хоторнов, и я изучаю их фотографии одну за другой. Ксавьер — старший, он учится на последнем курсе. Я видел его только мельком, но его репутация так же печально известна, как и у других, и я слышал, что по сравнению с ним Киллиан выглядит спокойным. Затем идут Киллиан, Джейс и Джекс, все из младших классов, и Феликс, который, хотя и не носит фамилию Хоторн, учится во втором классе.

Я сосредотачиваюсь на фотографиях близнецов и сразу понимаю, что именно Джекс заставил меня почувствовать себя болтливой школьницей, влюбившейся в старшеклассника.

Но это не имеет значения. Я все равно больше никогда не увижу его и не поговорю с ним, и я бы никогда не увидел его, если бы не был почти застрелен за то, что ответил на сообщение в неподходящем месте.

Мои мысли возвращаются к тому, как легко Джекс обезоружил охранника. Как он был бесстрашен, как он и его брат работали вместе и были так спокойны, несмотря на все происходящее.

Как он научился этому? Разбор автомата и обезвреживание охранников — это не те навыки, которыми обладают большинство учеников. Он научился этому благодаря тому, чем занимается его семья?

Я не слишком внимательно изучал империю Хоторнов и семейный бизнес, когда проводил исследование о Феликсе, поскольку он приемный сын, а не наследник, но из того, что я видел, семейный портфель содержит более чем несколько предприятий, которые не совсем легальны, и ходят слухи, что они имеют связи с организованной преступностью в нескольких странах.

Это может объяснить, почему они так смело вмешались и помогли, и определенно объясняет, почему близнецы смогли сделать то, что сделали.

В моей голове мелькает образ Джекса, улыбающегося мне своей ухмылкой, но изображение постепенно меняется, и в конце концов это уже не Джекс, а мой преследователь, одетый в одежду Джекса, но с поднятым капюшоном, скрывающим его лицо.

Я отгоняю эту мысль из головы и делаю глоток кофе, не ощущая вкуса теплой жидкости.

Сегодня я случайно встретил симпатичного парня. Вот и все. У меня и так достаточно проблем, чтобы еще и вожделеть парня, который не для меня и, скорее всего, уже забыл меня, добавляя к остальным безумствам в моей жизни.

— Худший день рождения в моей жизни, — бормочу я и выхожу из справочника.

Сегодня у меня еще два занятия, но к черту. Я не пойду.

Одно из них — курс по математическому анализу, который мне нужен для получения степени, а другое — просто вводный курс по философии, который требуется для получения диплома. Я хорошо справляюсь в обоих курсах, и оба профессора проводят все занятия, читая нам конспекты скучным монотонным голосом, от которого я засыпаю. Я просто позже скачаю конспекты с сайтов курсов.

Глубоко вздохнув, я выливаю остатки кофе на траву и собираю книги. Мне просто нужно спрятаться в своей комнате до конца дня, и завтра все будет лучше.

Надеюсь.

Обычно я ненавижу принимать душ в общежитии, но сегодня вечером толпа в раздевалке и шум от полдюжины парней, занимающихся своими делами в душевых кабинах, являются желанным облегчением после того, как я провел последние восемь часов, запертый в своей комнате.

Я мог бы поговорить с друзьями или поиграть в одну из своих игр, чтобы перезагрузиться и попытаться расслабиться после вчерашнего сумасшествия, но вместо этого я провел время, проверяя дипфейки, в исчезновение которых я до сих пор не могу поверить, и отчаянно пытаясь выяснить, кто, черт возьми, возился в моей системе, воспользовавшись бэкдором, который я встроил в свой код.

Я уже знаю, что это один из Мятежников, поскольку нет никаких причин, по которым кто-то еще мог бы иметь доступ к коду, но я не могу точно определить, кто это.

В отличие от Королей, их система безопасности — одна из лучших, что я когда-либо видел. Я провел недели, копаясь в их системе после того, как шантажисты сказали мне, что они хотят, чтобы я для них сделал, и едва ли коснулся поверхности всех ее различных слоев. Единственная причина, по которой я смог взломать их камеры и украсть журналы, заключалась в том, что я смог подключиться к их системе напрямую.

Даже сейчас, спустя несколько месяцев, я все еще не могу понять их систему, поэтому я не имею представления, кто их хакер.

Не помогает и то, что братства тщательно скрывают различные роли своих членов. Единственное, что я смог выяснить о вторгшемся за все это время, — это его псевдоним, но я не могу найти никаких заданий или взломов, связанных с этим псевдонимом, и все зацепки и открытия, которые я нашел за последние несколько месяцев, привели меня в тупик.

Этот парень хорош, один из лучших, кого я видел, и меня сводит с ума то, что я не могу его поймать.

Громкий взрыв смеха вырывает меня из оцепенения, и я опускаю голову под струю воды, чтобы помыть волосы.

Общие ванные комнаты в Бун-Хаусе хорошие, с блестящей сантехникой, дорогими мраморными столешницами и гораздо большим количеством зеркал, чем необходимо. Есть также полы с подогревом, полотенца и отдельные душевые кабины с небольшим пространством между двумя занавесками, где можно переодеться, не показывая всю свою задницу всему общежитию. По сравнению с остальной частью здания, ванные комнаты просто роскошные, но они все равно общие. А поскольку я живу на третьем этаже с несколькими другими студентами, куча парней с других этажей пользуются нашими ванными, когда их заняты, так что единственное время, когда можно надеяться остаться наедине, — это с полуночи до шести утра, но даже тогда нет гарантии, что у тебя будет какая-то приватность.

По крайней мере, у нас есть одноместные комнаты, и, насколько я слышал, мы одно из немногих общежитий, где они есть. Это огромный плюс, и если дело дойдет до этого, я лучше буду делить ванную с несколькими десятками парней, чем комнату с кем-либо.

Из основной части ванной доносится еще больше смеха, и я откидываю голову назад, чтобы смыть шампунь с волос, заглушая крики соседей по общежитию. Сегодня они шумные, и я предполагаю, что это связано с тем, что сегодня первая пятница с начала семестра. Могу только представить, сколько вечеринок и мероприятий проходит сегодня.

По крайней мере, в здании должно быть тихо, так что я могу постараться не зацикливаться на других безумных событиях сегодняшнего дня, о которых я не могу перестать думать. Не только о том, что на меня наставили автомат, но и о том, что произошло после.

Вся эта ситуация — полный кошмар, но больше всего меня беспокоит то, что Феликс, из всех людей, подверг себя опасности, чтобы помочь мне. Он встал перед заряженным автоматом, чтобы защитить меня, но почему?

Почему он помог практически незнакомому человеку, когда вокруг была толпа людей, которые просто шли мимо и делали вид, что ничего необычного не происходит? Я знаю все о эффекте стороннего наблюдателя и видел его много раз в своей жизни, но меня по-прежнему удивляет, как так много студентов просто продолжали заниматься своими делами, как будто было совершенно нормально видеть охранника, противостоящего группе студентов.

Но это также может быть связано с тем, кто эти студенты, а не только с их апатией.

Мятежники известны тем, что злят не тех людей и создают проблемы в кампусе. Большинство того, что я слышал о них, — это мелочи, такие как шалости, вандализм и мелкие кражи. Но они также ввязываются в другие дела, и, если слухи правдивы, они действительно не гнушаются грязной работы, но достаточно умны, чтобы держать это в секрете.

Почему кто-то из них стал бы вмешиваться и помогать мне? Они ни за что не знают, кто я такой и что я сделал не только Феликсу, но и «Мятежникам» в целом, когда я взломал их систему и нарушил их безопасность. Это равносильно цифровому объявлению войны, так почему кому-то из них должно быть дело до того, что со мной происходит?

Даже если они не знают, кто я и что я сделал, все равно не имеет смысла, чтобы они рисковали собой, чтобы помочь мне. Я никто, и для них я, вероятно, не более чем муравей в этой муравьиной ферме, которую мы называем школой. У них огромная власть и влияние, и они могут уйти от ответственности за буквальное убийство, если смогут оправдать его перед нужными людьми.

Еще один громкий звук, похожий на шлепок чем-то плоским по плиточному полу, вырывает меня из раздумий, и я беру губку и бутылку геля для душа из своего набора для душа, чтобы закончить мыться.

Я снова хожу по кругу. Я не имею понятия, почему они сделали то, что сделали, и я могу строить догадки и предположения сколько угодно, но это все, что я могу сделать — строить догадки и предположения.

Я также не могу перестать думать о всех мелких деталях, которые я знаю о своем преследователе, и о том, как они слабо связывают его не только с Мятежниками, но и с Хоторнами.

В тот момент мне это не пришло в голову, но теперь, когда я имею возможность об этом подумать, мне бросается в глаза одна деталь, связанная с тем, как он показал мне хижину в лесу. Он сказал, что хижина принадлежит Мятежникам и что я вбежал прямо на их территорию. Я проверил все школьные карты, экологические исследования и все, что смог найти, связанное с лесом, и ни на одном из них не было никаких построек или упоминаний о хижинах. Как он мог об этом знать, если не был членом?

А еще он спросил о коде, который я использовал в качестве последней надежды, чтобы сказать тем, кто расследовал мои взломы, что я не тот, о ком им нужно беспокоиться.

Как он мог об этом знать, если не был непосредственно вовлечен в расследование? По крайней мере, он должен был быть связан с братством на каком-то уровне, чтобы иметь доступ к такой информации.

Он также сказал, что работа над Феликсом привлекла его внимание. Как это могло произойти, если он не занимался этим делом? И он очень разозлился, когда услышал о файлах с шантажом, которые я нашел в системе Кингов. Почему он должен был об этом беспокоиться, если это не касалось его напрямую?

Я уже предположил, что он студент, и вполне логично, что он является членом одного из братств, если он привык преследовать людей, чтобы собирать о них информацию. Это не то, чем кто-то занимается ради забавы. По крайней мере, я так не думаю.

Я может и не знаю, кто мой преследователь, но я знаю, что он расчетлив, умен и чертовски стратегичен. И он действительно хорош в том, что делает. Я не могу представить, что он одинокий волк, который преследует людей без всякой причины. Он не делает ничего без причины, поэтому, если он не фрилансер, который работает на братства, когда им нужна информация и наблюдение за людьми, то он должен быть членом братства.

Но одно я знаю точно: нет ни малейшего шанса, что мой преследователь — это Джекс Хоторн. Схожесть телосложения и голосов ничего не доказывает, как и то, что один его взгляд может превратить мои колени в желе, а мозг — в кашу.

Я просто наложил на него образ своего преследователя, потому что мой тупой мозг отчаянно пытается решить хотя бы одну из моих проблем и ухватился за идею, что Джекс и мой преследователь — одно и то же лицо.

Я даже не знаю, нравятся ли Джексу парни. Джейсу нравятся, это общеизвестный факт в кампусе, но Джекс — загадка. Из того, что я смог найти, он никогда не был связан с кем-либо в кампусе, никогда публично не встречался с кем-либо и, как и его брат, не использует социальные сети и не оставляет много следов в интернете.

Выключив воду, я бросаю губку обратно к своим вещам для душа. Пора тащиться обратно в свою комнату и сходить с ума, размышляя о том, почему группа самых влиятельных студентов кампуса вмешалась, чтобы не дать меня застрелить, и пытаясь убедить себя, что мой преследователь — не кто иной, как Джекс Хоторн.

Я как раз обматываю полотенце вокруг талии, когда мой взгляд падает на телефон, и в голове у меня загорается лампочка.

Боже мой, я что, действительно такой глупый?

Есть простой способ проверить, есть ли вероятность, что Джекс — мой преследователь, и я качаю головой, удивляясь своей глупости, что не додумался до этого раньше.

Мне требуется около минуты, чтобы войти в систему администрации школы на своем телефоне, но как только я вхожу, я легко нахожу список студентов, которые были на территории кампуса за неделю до начала семестра.

Там всего около пятидесяти имен, и я чуть не роняю телефон, когда вижу в списке Джекса и Джейса.

Это не является убедительным доказательством, учитывая, что их двоюродный брат Ксавьер тоже в списке, но это чертовски большое совпадение.

Игнорируя их имена, я снова просматриваю список в поисках кого-нибудь, кто мне бросается в глаза.

Я до сих пор не могу поверить, что не додумался до этого раньше, но в свою защиту могу сказать, что у меня было много дел, и иногда самые очевидные ответы приходят в голову в последнюю очередь.

Никто из списка мне не знаком, и кроме близнецов и Ксавьера, на прошлой неделе на территории кампуса был только один другой мятежник. Его имя мне незнакомо, и я ищу его студенческий билет.

Я смутно помню, что видел его где-то, но он не похож на моего преследователя. У него похожее телосложение, но, если он не похудел, он больше моего преследователя, а в его удостоверении указано, что у него шрам на правой руке в качестве отличительного знака и нет татуировок. У моего преследователя нет шрамов на руках, и я видел небольшие татуировки под его рукавами, так что это не может быть он.

Я выхожу из школьной административной системы и кладу телефон обратно на скамейку, чтобы высушиться и одеться. Это не помогло так, как я надеялся, и теперь у меня осталось еще больше вопросов, чем в начале.

К счастью, когда я выхожу из душевой кабинки, вокруг всего несколько парней, и я выскальзываю из ванной, не разговаривая с ними и даже не глядя на них.

Моя голова все еще кружится, когда я вхожу в свою комнату, и я невольно бросаю взгляд на шахматную доску.

Один из моих коней пропал.

— Что за хрень? — Я бросаюсь к комоду, чтобы посмотреть, как, черт возьми, он взял моего коня, когда я был в одном ходу от того, чтобы поставить ему шах.

— Сукин сын, — бормочу я, когда вижу, что он сделал. Я был так сосредоточен на том, чтобы заманить его короля в ловушку, что не заметил, что его слон имел прямой ход к месту, куда я переместил своего коня.

Это была ошибка новичка, и я несколько минут изучаю доску, прежде чем решить, какой будет мой следующий ход. Если все пойдет по плану, я должен победить его за четыре хода.

Убедившись, что нет никаких лишних фигур, которые могут вмешаться и сорвать мой план, я отступаю от комода, чтобы убрать свои вещи для душа.

Когда я возвращаюсь к месту, где оставил корзину с туалетными принадлежностями, мое внимание привлекает что-то на столе, и я резко поворачиваюсь, как будто ожидаю, что это что-то взорвется или встанет и начнет гоняться за мной по комнате.

Между краем стола и нижней частью клавиатуры лежит длинная черная коробка, похожая на коробку для ожерелья, но более высокая. На ней лежит идентичная коробка примерно в два раза меньшего размера, а рядом с ними — моя коробка с головоломками.

Из любопытства я подхожу к столу и несколько секунд смотрю на коробки. Это какая-то игра? Или, может быть, подсказка? Не похоже, что они были поставлены туда по какой-то конкретной причине, и я осторожно беру меньшую коробку.

Она тяжелее, чем я ожидал, и я готовлюсь к… чему-то, медленно поднимая крышку.

Внутри лежит что-то похожее на сложенный серебряный нож, но это не обычный карманный нож, не нож с выкидным лезвием и не что-то, что я могу опознать. Он примерно длиной с мою ладонь, и лезвие, и рукоятка изогнуты, так что он немного похож на сложенный овал. Сверху и снизу лезвия, рядом с рукояткой, есть выступы, а на конце рукоятки есть кольцо, похожее на петлю для пальца.

Осторожно вытаскиваю лезвие и защелкиваю его на месте. Оно движется плавно и с очень небольшим сопротивлением, а само лезвие толстое и изогнутое, с заостренным концом и заточенными краями.

Нож не тяжелый, и его форма удобно лежит в руке, но, хотя он выглядит так, будто я могу нанести кому-то серьезный ущерб, в нем что-то не так.

В качестве теста я провожу лезвием по странице в моем блокноте, который я держу рядом с компьютером, чтобы делать заметки или рисовать, когда мне скучно. Лезвие оставляет вмятину на бумаге, но не разрезает ее.

Странно. Зачем он дал мне нож, который даже бумагу не режет?

Убедившись, что я не защемил пальцы в механизме, я складываю лезвие и кладу нож обратно в коробку. Затем беру большую коробку и медленно поднимаю крышку.

Внутри лежит еще один нож, только этот уложен в кожаный чехол.

Осторожно вытаскиваю нож из ножен. Лезвие длиной около шести дюймов, но с рукояткой и гардой нож, вероятно, ближе к десяти дюймам. Он также великолепен, с черной рукояткой, инкрустированной сложной серебряной филигранью, и серебряно-черным витым лезвием, которое выглядит столь же опасным, сколь и интересным.

Края этого ножа выглядят острыми как бритва, и я осторожно провожу им по тому же листу бумаги, на котором тестировал другой нож.

Лезвие не просто разрезает этот кусок, оно прорезает несколько слоев бумаги, и я почти не даю на него давления.

Я вставляю лезвие обратно в ножны и кладу его на стол.

Почему он дал мне нож, который настолько тупой, что не может ничего разрезать, и нож, который настолько острый, что, вероятно, может разрезать что угодно? Это какое-то послание или подсказка?

Ничего не приходит на ум, и вместо того, чтобы сходить с ума, пытаясь понять, что он имел в виду, я беру свою коробку-головоломку и рассматриваю ее.

Она не кажется тяжелее, и по стуку внутри я понимаю, что ключ, который я в ней хранил, все еще там, но это не значит, что он не положил туда что-то еще.

Я разгадывал эту коробку столько раз, что могу делать это с закрытыми глазами, и быстро выполняю серию движений и манипуляций, чтобы открыть ее. Внутри находится ключ, но там же засунут свернутый листок бумаги, похожий на маленький свиток.

Осторожно на случай, если он хрупок, я вытаскиваю бумагу и кладу коробку обратно на стол. Бумага отличается от стандартной компьютерной бумаги или страницы из тетради. Она выглядит старинной, а толстая текстура и неровные края напоминают мне антикварную пергаментную бумагу, когда я осторожно разворачиваю свиток.

На ней написано простое сообщение самым красивым почерком, который я когда-либо видел: «С днем рождения, Майлз».

Ощущение, что за мной наблюдают, которое стало настолько обычным в моей жизни, что я его почти не замечаю, усиливается, и волосы на затылке встают дыбом, а на коже появляются мурашки.

Медленно я поворачиваюсь и смотрю на свой шкаф.

Знакомая фигура, прислонившаяся к закрытой двери с скрещенными руками и одной согнутой ногой в непринужденной позе, одета во все черное, с надетым на голову большим капюшоном, низко спускающимся на лицо. У меня включены только настольная и прикроватная лампы, поэтому круги света от них не достигают того места, где он стоит, и он полностью погружен в темноту.

— Ты купил мне подарки на день рождения? — спрашиваю я, и мой голос дрожит от эмоций.

От меня не ускользает, что моей первой реакцией было трогательное умиление, а не испуг от того, что он находится в моей комнате и ждал меня.

— Разве не так поступают люди в день рождения? — Его голос мягкий и дразнящий, настолько отличающийся от того, как он обычно звучит, что я не могу сдержать грустную улыбку, которая появляется на моих губах.

— Обычно, — говорю я. — Но учитывая, что ты единственный человек, который действительно подарил мне что-то в этом году… — Я сглатываю глупый комок в горле. Я отказываюсь эмоционально реагировать на такую мелочь, как отсутствие подарков на день рождения.

— Никто не вспомнил о твоем дне рождения?

Я занят тем, что сворачиваю свиток и кладу его обратно в ящик для головоломок.

— Мои друзья всегда дарят, но они на мели, и я не хочу от них ничего, кроме поздравления с днем рождения. А вот моя семья… Они очень заняты, и, похоже, в этом году они снова забыли.

— Это неправильно.

Я пожимаю плечами и закрываю шкатулку-головоломку.

— Проблемы первого мира.

— Ты сегодня не бегал.

Я замираю, все еще стоя к нему спиной.

— Сегодня я не был в настроении. И сейчас я тоже не в настроении, — добавляю я, и даже я слышу разочарование в своем голосе.

Я настолько переполнен эмоциями, что могу разрыдаться, если мы будем играть в наши обычные игры. К тому же, уже почти десять, и кампус кишит студентами, готовыми провести день, повеселиться и заняться всем тем, чем обычно занимаются студенты. Попытка пробежаться по лесу сейчас закончится тем, что я пораню себя и меня придется спасать тому, который должен на меня охотиться.

— Я пришел сюда не для этого, — говорит он своим голосом, гладким, как шелк.

В нем есть тембр, к которому я не привык. Сексуальный хриплый голос все еще здесь, как и глубокий гул, который всегда поражает меня прямо в грудь, но острая нотка, к которой я привык, исчезла, и он звучит… добрым.

Нет, не добрым. Ласковым.

Я вытесняю эти мысли из головы и медленно поворачиваюсь к нему лицом.

— Зачем ты пришел? — шепчу я.

— Чтобы подарить тебе подарок и проверить, как ты.

Я улыбаюсь, или, по крайней мере, пытаюсь. Это не похоже на настоящую улыбку, но, надеюсь, он находится достаточно далеко, чтобы не заметить этого, и она сойдет за улыбку.

— Я в порядке. Дни рождения обычно не очень хороши для меня. Завтра я буду в порядке.

— Правда? — В его голосе слышится скептицизм. — Так то, что ты чувствуешь, не имеет никакого отношения к тому, что сегодня днем ты смотрел в дуло М4?

Мне кажется, что из комнаты выкачали весь воздух, мой мозг замер и на несколько секунд полностью опустел.

— Ты знаешь об этом? — хрипло спрашиваю я.

— Да.

Я несколько раз моргаю, пока мой мозг не приходит в себя.

Он наблюдал за этим? Или он был там?

— Давай, — подбадривает он. — Спроси, что думаешь.

— Я не могу.

— Почему? — Он наклоняет голову в сторону. С капюшоном на голове и лицом, скрытым в тени, он должен выглядеть страшно или, по крайней мере, зловеще, но он выглядит любопытным и каким-то милым.

Я кусаю губу и качаю головой.

— Давай, Майлз. Скажи.

— Ты был там? — шепчу я и готовлюсь к тому, что он скажет мне, что я глупый, а он просто наблюдал издалека.

— Да.

Я смотрю на него с открытым ртом. Нет, это невозможно. Это не может быть правдой. Это не может быть правдой, верно?

— Ты знаешь, кто я, — говорит он мягким тоном, который мне нравится слишком сильно. — Я знаю, что знаешь.

Я задерживаю дыхание, когда он делает шаг ближе ко мне.

— Скажи. — Еще один шаг. — Скажи мое имя.

Я открываю губы, пытаясь произнести слово, но оно застревает в горле.

Страх оказаться правым почти так же силен, как страх оказаться неправым. Если я назову его не тем именем, я могу потерять это, и это пугает меня больше, чем должно.

— Скажи мое имя, Майлз, — повторяю я.

Он облизывает нижнюю губу языком и снова качает головой.

Я подхожу ближе, так что почти выхожу из тени.

— Скажи мое имя.

Он с трудом глотает, его горло шевелится, а затем розовые губы снова приоткрываются.

— Джекс.

Странное чувство охватывает меня от смеси надежды и нерешительности в его шепоте, и осознание того, что он впервые произнес мое имя, вызывает мурашки по коже. Темная власть сжимает мою грудь, когда он смотрит на меня широко раскрытыми, невинными глазами.

Я медленно выхожу из тени и сдвигаю капюшон.

Его глаза расширяются, и на скулах появляются два розовых пятна, когда наши взгляды встречаются.

— Ты… ты не можешь быть…, — шепчет он, все еще глядя на меня, как будто ожидает, что я исчезну в любой момент.

— Я не могу быть…? — настаиваю я, когда его горло снова сжимается от глотка воздуха.

— Ты.

— Я не могу быть собой? — я поднимаю одну бровь, надеясь, что это выглядит как насмешка.

Он сейчас настолько растерян, что я почти ожидаю, что он выбежит из комнаты с криком.

— Нет, — говорит он, и часть его шока тает. — Ты Джекс Хоторн, — добавляет он с недоверием. — Ты не просто член королевской семьи Сильверкреста. Ты еще и мятежник и буквально самый сексуальный человек, которого я когда-либо видел.

Я улыбаюсь, видя, как искренне он выглядит.

— Вау, я звучу просто потрясающе.

Он сжимает губы в узкую линию и бросает на меня незаинтересованный взгляд.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, не знаю. Объясни мне.

Он закатывает глаза.

— Я имею в виду, что в иерархии жизни здесь ты входишь в один процент, а я — в нижние девяносто пять.

— Ты не считаешь, что ты входишь в один процент?

Он громко и беззаботно смеется и наконец расслабляется, откидывая влажные волосы со лба. — Ни в каком случае. Ты — десятка. А я — твердая тройка, которая иногда может сойти за четверку, — быстро говорит он. — У тебя миллион друзей, ты и твои кузены — короли кампуса, и ты — Мятежник. — Он качает головой. — Я — первое поколение, у меня два друга в интернете, ни одного в реальной жизни, и я верю в социализм, перераспределение богатства и движения за возвращение земель. Мы может и живем в одном мире, но между нами — целая пропасть.

— Ты действительно так думаешь?

Он бросает на меня сбивающий с толку взгляд.

— Я имею в виду, да. Это все факты.

— Ничего из этого не является фактом. — Я подхожу к нему поближе.

Он задерживает дыхание, затем открывает рот, как будто собирается со мной поспорить.

Я прижимаюсь губами к его губам и прерываю его.

Он задыхается от поцелуя, но не отстраняется, когда я прижимаюсь к его губам. Ему нужно несколько секунд, чтобы ответить, но когда он это делает, его поцелуй мягкий и нерешительный, и это делает момент еще более сладким, когда я целую его со всей нежностью, на которую способен.

Из его губ вырывается тихий стон, и я отвечаю ему тем же, когда он кладет дрожащие руки мне на талию и сжимает меня через слои одежды.

Продолжая целовать его легко и исследующе, я обхватываю его лицо ладонями и нежно глажу его щеки большими пальцами. Его кожа мягкая, и щетина на его лице, коснувшаяся моих пальцев, такая же горячая, как я и предполагал.

Затем он берет инициативу на себя и углубляет наши поцелуи, мягко прикасаясь своим языком к моему.

Одна из его рук скользит сзади под мое худи и скользит по моей футболке. Я выпрямляюсь во весь рост и заставляю его откинуть голову назад, чтобы я мог взять контроль над поцелуем. Его стон громкий и отчаянный, и я борюсь с желанием прижать его к ближайшей стене, чтобы поглотить его рот и сделать его своим, как того требует мое тело.

До Майлза я никогда не понимал привлекательности поцелуев, и для меня это было не более чем частью прелюдии, которую люди ожидали от меня. Я не ненавидел это, но и не получал удовольствия и не видел в этом смысла.

Но теперь, когда Майлз прижался ко мне и со мной, я не хочу прекращать целовать его. Я хочу поглотить его, сделать его своим и запечатлеть его изнутри, чтобы он точно знал, кому принадлежит.

Но не сейчас. Дело не в этом.

Сдерживая свое возбуждение, я замедляю наши поцелуи, пока они не становятся не более чем нежными укусами и дразнящими поцелуями. Когда я наконец отстраняюсь, Майлз еще несколько секунд держит глаза закрытыми, а потом открывает их.

Я улыбаюсь, когда он смотрит на меня ошеломленными и стеклянными глазами. Обычный мягкий зеленый цвет его глаз ярок, как изумруд, а губы уже розовые и опухшие от поцелуев. Он выглядит совершенно разбитым, и все это из-за меня.

— Вау, — говорит он хриплым голосом, от которого мой и без того твердый член пульсирует и трепещет. — Это было… вау.

— Да. — Я нежно целую его в подбородок, а затем в шею чуть ниже. — Это было.

Он вздыхает, а затем тихо стонет, когда я нежно кусаю нежную кожу над его пульсом.

— Я не понимаю, — говорит он в оцепенении, когда я отстраняюсь.

— Что ты не понимаешь?

— Ты дал мне все подсказки, чтобы я понял, кто ты. Хижина, вопрос о недостатке в моем коде. Это не было случайностью.

Я качаю головой.

— Нет. Не случайно.

— Но почему?

— Почему я должен был давать тебе подсказки о том, кто я?

Он кивает.

— Потому что я хотел, чтобы ты это понял.

Уголки его губ поднимаются в улыбке.

— Да?

Я киваю и нежно провожу большим пальцем по его нижней губе.

— Все то, что ты говорил раньше о иерархии и о том, что мы живем в разных мирах. Ты действительно в это веришь? — Я прижимаю большой палец к его щеке, но не отпускаю его.

— Да, конечно.

— Я открою тебе маленький секрет. — Я прижимаюсь губами к его уху. — Ничего из этого не является правдой.

Он поднимает на меня глаза, когда я отстраняюсь.

— Но…

Я заставляю его замолчать поцелуем.

— Я не буду лгать тебе и притворяться, что у меня нет привилегий в этой школе, потому что они у меня есть. Но разница между мной и другими придурками в моем положении в том, что мне все это по фигу. Ты говоришь, что у меня миллион друзей, но у меня только трое, и все они мне родственники.

Я нежно провожу большим пальцем по коже под его нижней губой.

— Да, я член Мятежников, но только потому, что моя семья входит в это братство с момента его основания. Членство в братстве дает мне преимущества, я не отрицаю этого, но я вступил в него только потому, что этого от меня ожидали.

Он тихо вздыхает, когда я провожу большим пальцем по его верхней губе.

— Когда я смотрю на тебя, я не вижу тройку, четверку или даже десятку. — Я прижимаю большой палец к центру его губ, чтобы заставить его замолчать. — Я не оцениваю тебя по какой-то произвольной шкале того, что я должен хотеть, и я не сравниваю тебя с другими, чтобы решить, что я о тебе думаю. Знаешь, почему я не делаю ничего из этого? — Я убираю большой палец с его губ и провожу по его скуле.

Он качает головой.

Я наклоняюсь, пока наши губы почти не соприкасаются.

— Потому что ты не поддаешься сравнению. Потому что, когда я смотрю на тебя, я вижу единственного человека, который когда-либо меня интересовал. Я думаю, что ты великолепен, но твоя внешность — это только фасад. Именно то, кто ты есть, заставляет меня хотеть, чтобы ты был моим, и мне плевать, что думают обо мне или моих выборах другие, потому что они для меня ничего не значат.

— Но…

Я снова прижимаю большой палец к его губам.

— Ничто из этого не имеет для меня значения. Я играю свою роль и делаю то, что от меня ожидают, потому что это легко, и мне не хватает сил сопротивляться, потому что я нашел моменты, когда могу сбросить маску и просто быть собой. Мои кузены и брат знают настоящего меня и принимают меня. Они дают мне пространство, необходимое мне, чтобы быть собой, чтобы я мог играть в мире, который мне безразличен, за исключением защиты тех, кто мне дорог. Единственный другой человек, который когда-либо делал это для меня, — это ты. Ты действительно думаешь, что я откажусь от этого из-за таких мелочей, как ожидания общества или социальная иерархия?

Он медленно качает головой, и я вижу, как его сомнения тают, когда он прижимается ко мне, как нуждающийся котенок.

— Ты мой, Майлз, — говорю я ему. — И я вызову любого, кто попытается изменить мое решение, потому что гарантирую, что для него это закончится плохо.

Он снова широко улыбается мне.

— Я?

Я снова целую его в губы.

— Да.

— Это значит, что ты тоже мой? — Он просовывает руки под мое худи и гладит меня по бокам.

— Да. — Я убираю руку с его щеки и запускаю ее в его волосы и крепко сжимаю пряди.

Он задыхается и позволяет мне откинуть его голову назад и обнажить его шею.

— Я все еще не могу поверить, что все это происходит, — шепчет он.

— Поверь, потому что это так. — Наклонившись, я покрываю поцелуями его шею.

Он расправляет руки по моей спине и притягивает меня к себе, так что наши тела соприкасаются, а его твердый член прижимается к моему бедру.

— Так это не только на одну ночь? — спрашивает он, задыхаясь, и наклоняет голову в сторону, чтобы мне было удобнее.

— Нет. Не только на одну ночь. — говорю я между поцелуями, поднимаясь по его шее к его губам.

Он начинает что-то говорить, но я прерываю его глубоким поцелуем. Он отвечает громким стоном и сразу же открывается для меня, затем снова стонет, когда я переплетаю наши языки и наконец целую его так, как хотел с того момента, как он впервые вошел в свою комнату после душа.

Он хнычет и вздыхает, пока я граблю его рот и держу его на месте, так что у него нет выбора, кроме как принимать все, что я ему даю.

Мне нравится, как легко он доверяет мне, особенно когда у него есть все причины бояться меня, и как он ни разу не сдерживался.

Когда я наконец прерываю поцелуй, он не дает мне отойти дальше, чем на сантиметр, прежде чем обхватывает мою шею рукой и тянет меня обратно, чтобы продолжить.

Его поцелуи глубокие, сильные и настолько чертовски властные, что в моем мозгу происходит короткое замыкание. Я всегда знал, что у Майлза есть такая сторона, и его явное нетерпение возбуждает меня не меньше, чем его покорность и застенчивость.

Я планировал просто поцеловать его и посмотреть, как он себя почувствует после этого, но теперь, когда он цепляется за меня и трется своим твердым членом о мое бедро, как тот нуждающийся мужчина, к которому я привык, эти альтруистические мысли улетучиваются из моей головы и заменяются одним словом: мой.

Майлз мой, и мне все равно, даже если понадобится вся его жизнь, чтобы доказать ему это; он всегда будет моим.

Поддавшись желанию и потребности, горящим во мне, я хватаю его за бедра и поднимаю, так что он вынужден обхватить мои бедра своими мускулистыми ногами, пока я держу его.

Он издает удивленный звук, прижавшись к моим губам, но не перестает целовать меня, обнимая меня за плечи и держась за меня. В этой новой позе он становится выше меня, и он использует это небольшое преимущество, чтобы овладеть моим ртом так же, как я только что овладел его.

Желая его еще больше, я делаю несколько длинных шагов и прижимаю его к стене рядом с окном. Я использую наше новое положение, чтобы прижать свой твердый член к его и разминать его полные ягодицы руками.

Он отрывает свои губы от моих и с громким стоном откидывает голову назад, прижимаясь к стене. Я прижимаюсь губами к его яремной вене и нежно провожу языком по его коже, которая ритмично пульсирует.

Майлз вскрикивает и одной рукой прижимает мою голову, прижимая меня к одной из самых уязвимых частей своего тела, и моя грудь сжимается от чего-то, что я не могу определить, от проявления доверия.

— Джекс, — шепчет он, и еще больше этих неопределенных чувств пронизывают мою грудь от благоговения в его голосе, когда он произносит мое имя, как молитву.

Я отрываю рот от его пульса и оставляю засос на стыке его плеча и шеи.

— Да, — поощряет он, пробегая пальцами по моим волосам и откидывая их с моего лица. — Еще.

Жадно я поднимаюсь по его горлу, оставляя на каждом месте сильный, сосущий поцелуй, который оставляет на его измученной коже розовый след.

Он рвет мою одежду, хватая и дергая мое худи, пока раскачивает бедрами и трется об меня с диким неистовством, которое поднимает мое собственное желание до небес.

С рыком, который даже не похож на человеческий, я оттаскиваю его от стены, чтобы отнести к его кровати. Он цепляется за меня и издает тихие скулящие звуки, которые пробуждают во мне инстинкт защитить его ценой своей жизни и разорвать его на мелкие кусочки, пока он не станет ничем иным, как хныкающим, измученным клочком под мной.

Мои голени ударяются о край его матраса, и вместо того, чтобы бросить его на кровать, я ставлю одно колено на край и опрокидываю нас, так что падаю на него и накрываю его тело своим.

Он сразу же обхватывает мои бедра ногами и прижимается ко мне. Я прижимаю его бедра к матрасу и надавливаю на него. Он скулит под моими поцелуями и проводит руками по моей спине, его ногти скользят по ткани моего худи, как будто он одержим.

Засунув одну руку под его тело, я прижимаю его к себе, одновременно поднимаясь с кровати и поднимаюсь, чтобы мы оказались в центре большого матраса. Он падает на одеяло с удивленным криком, когда я отпускаю его и окружаю его руками по обе стороны от плеч и коленями между бедрами, заставляя его широко раздвинуть их для меня. Его грудь поднимается от быстрых, неглубоких вздохов, а приоткрытые губы красные и опухшие от моих поцелуев. Его глаза безумны и полны отчаянной потребности, но вокруг него витает атмосфера шока, которая делает его похожим на пьяного.

Это заставляет меня улыбнуться, и моя улыбка становится еще шире, когда он кладет руки на кровать рядом с моими. Понимая намек, я хватаю его за запястья и прижимаю их к матрасу.

Его глаза закатываются, и его прерывистый вздох заставляет мой и без того твердый член пульсировать от раскаленной страсти.

Снова прижавшись к его губам, я целую его сильно и глубоко и использую свою силу, чтобы прижать его к кровати. Он отвечает мне поцелуем за поцелуем, и я глотаю непрерывный поток вздохов и сдавленных стонов, которые вырываются из его губ.

Его член твердый как камень, прижимается к моему, и он скулит в знак протеста, когда я отрываю свои губы от его и сажусь, чтобы оказаться между его ног на коленях.

Он смотрит на меня с удивлением. Жар, который вспыхивает в его глазах, когда он проводит языком по нижней губе, заставляет мой член пульсировать от воспоминаний о том, как хорошо этот язык чувствует себя на моем члене. Не желая ждать ни секунды больше, чтобы получить от него больше, я снимаю худи и отбрасываю его в сторону. Затем я делаю то же самое с футболкой, оставаясь только в легких брюках и ботинках.

Глаза Майлза расширяются, когда он проводит взглядом по моей верхней части тела, и тогда я понимаю, что он никогда не видел ни одной части меня, кроме моих рук и члена.

Я остаюсь неподвижным и позволяю ему смотреть на меня, и восхищение в его взгляде вызывает еще больше странных ощущений в моей груди. Я знаю, что хорошо выгляжу. Я много работаю над своим телом, и нам с Джейсом повезло с генами. Мы привыкли, что на нас смотрят, особенно когда мы вместе, но с Майлзом все по-другому.

Жажда в его взгляде неоспорима, но есть еще что-то, что подозрительно похоже на одержимость, когда он поднимает руку, как будто хочет дотянуться до меня, но опускает ее обратно на кровать. Я беру его за запястье и прижимаю его ладонь к своему животу.

Его пальцы сжимаются на твердых мышцах моего пресса, пока он скользит взглядом по моему торсу. Я сижу неподвижно, пока он нежно проводит рукой по центру моего живота, следуя за моей полосой волос, пока она не исчезает под поясом моих брюк. Вместо того, чтобы трогать меня через брюки, он проводит рукой обратно по моему животу и по одной из моих грудных мышц.

— Боже мой, — бормочет он, опуская руку.

— Не совсем. Но ты можешь называть меня так, если хочешь.

Он бросает на меня бесстрастный взгляд, но его портит похотливый блеск в глазах и легкий румянец на щеках.

— Нравится, что видишь? — спрашиваю я с дразнящей интонацией в голосе.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что на тебе слишком много одежды, и нам нужно это исправить.

Искра в его глазах гаснет, и он защитно кладет руки на живот.

Я наклоняюсь вперед и снова окружаю его руками.

— Ты не хочешь, чтобы я увидел то, что принадлежит мне?

Он дрожит под моим взглядом, но не может скрыть беспокойство, промелькнувшее на его красивом лице.

— Дело не в том, я просто…

Я прижимаюсь к нему всем телом, и он расслабляется под моим весом.

— Я уже все это видел, — напоминаю я ему. — Помнишь, как ты дрочил для меня у окна?

Он кивает.

— Ты знал, что я слышал тебя в ту ночь, а не только видел?

Его дыхание прерывается, и он тихо вдыхает воздух, приоткрыв губы.

— Смотреть на тебя было чертовски возбуждающе, но слышать тебя было всем. — Я прижимаюсь губами к его уху. — Ты заставил меня кончить так сильно, что я чуть не упал с того чертового дерева. — Он дрожит под мной, и я нежно прижимаюсь щекой к его подбородку. Шуршание наших щетин вызывает во мне волну мурашек. — Теперь ты позволишь мне увидеть то, что принадлежит мне?

Он практически вибрирует, когда я поднимаюсь на колени, и не протестует, когда я хватаю его футболку за подол и снимаю с него.

Его член твердый и выпирает из передней части спортивных штанов, и я хватаю пояс, чтобы аккуратно спустить их. Он приподнимает бедра, чтобы помочь мне, и я отбрасываю их в сторону, когда его член выскальзывает на свободу, а капля предъэякулята скатывается по его стволу.

Он смотрит на меня своими широкими, невинными глазами, которые станут моей гибелью, и я обхватываю его основание рукой, чтобы долго и медленно погладить его.

Он громко и безудержно стонет, поднимая бедра навстречу моим ласкам. Я поглаживаю его еще несколько раз, перемещая взгляд между его лицом и членом, а свободной рукой прижимаю его бедра к кровати.

Он скулит и стонет для меня, но замирает, когда я раздвигаю его ноги коленями.

— Я не подготовился, — шепчет он. — Я не знал, что ты…

Я прерываю его быстрым поцелуем.

— Я знаю.

Он выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но я просто даю ему еще один быстрый поцелуй и еще несколько поглаживаний по члену.

Он стонет, прижавшись к моим губам, но его стон быстро превращается в вздох, когда я отпускаю его член и поднимаю его ноги, чтобы его колени оказались у груди.

Не задумываясь о том, что я делаю, я спускаюсь по его телу и опускаю рот к его заднице.

— Что ты… о боже!

Я не теряю времени и провожу языком по его трепещущему отверстию.

Его стон настолько громкий, что эхом разносится по комнате. Я прижимаю его бедра к кровати и делаю это снова.

Видеть его раскинувшимся и находящимся в моей власти чертовски возбуждает, но есть что-то особенно сексуальное в том, чтобы доставлять ему удовольствие таким образом.

От меня не ускользнуло, что все наши встречи до сих пор сводились к тому, что я использовал его. Это было то, чего мы оба хотели, но теперь, когда, между нами, все изменилось, я не просто хочу большего, я нуждаюсь в этом.

Я хочу увидеть его расслабленное от удовольствия лицо, когда я впервые возьму его член в рот. Я хочу слышать, как он кричит от удовольствия, когда я трахаю его дырочку языком. Я хочу, чтобы ему было хорошо, потому что осознание того, что я доставляю ему удовольствие, делает все намного лучше не только для него, но и для меня.

До Майлза я никогда особо не заботился о том, что чувствуют мои немногие сексуальные партнеры. Я делал то, что от меня ожидали, и следил за тем, чтобы они кончили, но мне было все равно, продлевать ли их удовольствие, потрясать их мир или что-то в этом роде. С ними это был просто секс, но с Майлзом это гораздо больше.

Он извивается и корчится подо мной, но я просто держу его и атакую его дырочку своим ртом. Его стоны настолько громкие, что я бы беспокоился, что нас услышит половина общежития, если бы мне было не все равно, но мне все равно, поэтому я продолжаю лизать его и наблюдать за его реакцией, чтобы быть уверенным, что доставляю ему максимальное удовольствие.

Майлз просовывает руку в мои волосы и обхватывает длинные пряди пальцами, чтобы слегка потянуть их. Я игнорирую предупреждение и вставляю язык в него так глубоко, как только могу.

Смогу ли я заставить его кончить только своим ртом? Эта мысль заставляет мой член пульсировать и биться, и я удваиваю усилия, чтобы посмотреть, сколько он сможет выдержать.

— Джекс, — предупреждает он задыхающимся криком, и звук моего имени в этом разбитом тоне заставляет меня улыбнуться, прижавшись к его коже. — Я близок, — предупреждает он между стонами. — Я собираюсь… ты заставишь меня… — Он дергает меня за волосы, но я продолжаю. — О боже, о боже, о боже, о боже, — повторяет он, когда все его тело напрягается, и он вплетает другую руку в мои волосы.

Вместо того, чтобы оттолкнуть меня, он притягивает меня ближе. Я отпускаю его бедра и держусь за колени, чтобы его ноги оставались поднятыми, а тело — открытым.

Крики Майлза превращаются в задыхающиеся рыдания, когда он начинает дрожать под мной. Его член твердый как камень и подпрыгивает в воздухе, а капли предъэякулята стекают по его стволу, когда он течет для меня. Он близок, и я хочу его оргазма больше, чем своего собственного, когда я снова и снова вгоняю в него свой язык, трахая его им так, как я обычно трахаю его своим членом.

Он полностью замирает и умолкает, а затем взрывается, его член брызгает, когда он кончает для меня, и он кричит мое имя в задыхающемся рыдании, которое пронизывает меня пульсом желания.

Когда я наконец отрываю от него рот, он лежит на кровати, как безвольная куча. Его грудь поднимается, когда он тяжело дышит, а его торс покрыт полосками спермы.

— Черт возьми, — бормочет он и опускает взгляд, чтобы встретиться с моим. — Я не знал, что могу так. Это было… вау. — Он хихикает, затем прикрывает рот рукой, и его возбужденное выражение лица сменяется шокированным.

Я фыркаю от смеха. Похоже, он не возражал против того, чтобы кричать, пока мой язык был в его заднице, но решил, что хихиканье — это уже перебор.

Из любопытства я провожу пальцем по беспорядку на его животе. Раньше у меня никогда не было желания попробовать сперму, но я хочу узнать, каков его вкус.

Глаза Майлза расширяются, когда я облизываю палец.

На вкус она такая, как я и ожидал: немного соленая, с нотками мускуса и послевкусием, которое я не могу точно определить. Но в ней есть оттенки чего-то мрачного и дикого, чего-то, что, как я инстинктивно понимаю, присуще только ему.

— Ты вкусный, — говорю я ему и беру его член в руку.

Он только что кончил, но уже наполовину возбужден, когда я держу его на месте и провожу языком по гребню его головки.

Он вскрикивает и зарывается руками в мои волосы, когда я наклоняюсь над ним, беря его в рот все глубже с каждым движением головы. Есть что-то невероятно возбуждающее в том, что я чувствую, как он становится все тверже, пока я сосу его, и я с неохотой отрываюсь, когда он снова становится твердым как камень.

— Боже мой, черт возьми, — бормочет он в оцепенении, когда я сажусь на пятки. — Сколько раз ты это делал? — Он качает головой. — Нет, постой, не говори мне. Мне не нужно знать, как ты стал так хорош в этом.

— Ты хочешь знать, со сколькими парнями я трахался? — спрашиваю я. — Скольким я делал минет? — Не отрывая от него глаз, я провожу пальцем по остаткам спермы на его груди, а затем подношу его ко рту.

Он открывает рот без подсказки, и я вставляю палец между его губами.

— Один, — говорю я, пока он сосет мой палец и обволакивает его языком.

Его глаза расширяются, а рот открывается от шока.

Я вытаскиваю палец из его рта и провожу им по его нижней губе.

— Ты единственный.

— Как это возможно? — шепчет он.

— Как это возможно, что ты единственный парень, с которым я был?

Он кивает.

— Потому что ты единственный, кого я когда-либо хотел. — я достаю из кармана пакет со смазкой.

Он облизывает губы, пока я разрываю упаковку зубами.

— Я тоже никогда не был с парнем до тебя, — говорит он, пока я капаю немного прохладной жидкости на пальцы.

Это заставляет меня замереть.

— Совершенно ни с кем?

Он качает головой.

Я никогда не верил в риторику о том, что первый раз должен быть особенным или что девственность — это подарок, который ты даришь кому-то, но думает ли он так? Упустил ли Майлз то, чего всегда хотел, когда позволил мне лишить его девственности грубым сексом в лесу?

Мысль о том, что я его единственный парень, невероятно возбуждает и радует моего внутреннего пещерного человека, но мне не нравится идея, что я, возможно, лишил его чего-то, чего он хотел испытать.

— Что не так? — спрашивает он. — Я сказал что-то не то? Я не должен был тебе этого говорить?

— Ты не сделал ничего плохого. — Я потираю пальцы, чтобы согреть смазку, пока она не соскользнула с моей руки. — В ту первую ночь в лесу…

— Была именно такой, какой я хотел, — перебивает он. — Ты сказал мне, что будет, и я подготовился. Я бы не стал этого делать, если бы не хотел.

Я не совсем уверен, но верю ему на слово и потираю его отверстие скользкими пальцами.

Он стонет и раздвигает ноги для меня, и я прижимаю палец к его смягченному входу.

Он издает ободряющие звуки, когда я раскрываю его одним, затем двумя пальцами, но качает головой, когда я начинаю вводить третий.

— Мне нравится, когда я все еще чувствую тебя после, — говорит он, когда я делаю паузу.

Издавая стон, я вытаскиваю из него пальцы и расстегиваю свои штаны. Мой член настолько твердый, что подпрыгивает и бьет меня по животу, когда я спускаю штаны, и я быстро снимаю их, а также носки и ботинки, затем снова забираюсь на него и устраиваюсь между его раздвинутыми бедрами.

Он тянется ко мне, но я отталкиваю его руку и поднимаю пакет со смазкой, который я уронил на кровать.

Он бросает на меня сбитый с толку взгляд.

— Ты не хочешь, чтобы я тебе отсосал?

— Не в этот раз. — Я выливаю остатки смазки на свой член и несколько раз поглаживаю его, чтобы он стал скользким. — Я должен трахнуть тебя, пока не сошел с ума.

Это заставляет его улыбнуться, и он все еще улыбается, когда я направляю свой член к его ожидающему отверстию и прижимаюсь к нему головкой.

Трахать его в лесу было чертовски возбуждающе, но это ничто по сравнению с возможностью наблюдать за его лицом в такой момент.

Взгляд ожидания в его глазах превращается в удивление, когда я вхожу в него, и переходит в чистое блаженство, когда я медленно погружаюсь в него, пока мои бедра не касаются его задницы.

Он выгибается мне навстречу, и я двигаю бедрами в долгом, медленном толчке. Я не отрываю от него глаз, пока трахаю его, постепенно ускоряясь, пока не начинаю входить в него так сильно, что он скользит по кровати с каждым толчком.

Он обхватывает мои бедра ногами, прижимая меня к себе, и жадно проводит руками по моей спине и бокам, исследуя мое тело. Я позволяю ему развлекаться, наслаждаясь огненными следами, которые он оставляет, когда проводит ногтями по моей коже и впивается пальцами в мои мышцы.

В его глазах вспыхивает что-то, почти как безмолвный вызов, когда он скользит руками к моей попке и сжимает ее так сильно, что мой ритм сбивается.

— Вызов принят, — говорю я ему тихим голосом.

Он улыбается и открывает рот, как будто собирается что-то сказать, но я не даю ему возможности. Он вскрикивает в знак протеста, когда я выхожу из него, но этот крик превращается в крик удовольствия, когда я переворачиваю его и ставлю на четвереньки.

Он сразу же выгибает спину, демонстрируя свою упругую попку и накаченные бедра, а я встаю за ним и хватаю его за бедра.

Я не щажу его, когда вхожу в него, и Майлз отвечает мне толчком за толчком, отталкиваясь от меня и прося меня двигаться сильнее и быстрее.

Кровать трясется так сильно, что тяжелая спинка кровати ударяется о стену, и никто из наших соседей не может не заметить, чем мы занимаемся.

Эта мысль щекочет властного ублюдка во мне, который хочет, чтобы все знали, что Майлз мой и что я его завоевал.

Просто потому, что я знаю, что ему это нравится, а не потому, что я беспокоюсь о дополнительном шуме, я поднимаю его, чтобы он встал на колени. Обхватив одной рукой его талию, я прижимаю его к себе и закрываю ему рот другой рукой, чтобы заглушить его крики.

Он сразу же откидывается назад и кладет голову мне на плечо, сжимая руку, которой я его обнимаю, удерживая меня на месте, пока я трахаю его так сильно и быстро, как только могу.

Обычно я могу пережить Майлза без особых усилий, но сегодня все по-другому. Я уже близок к кульминации и не собираюсь заканчивать, не вызвав у него второй оргазм.

Крепко прижимая его к себе, я поворачиваю нас и ползу на коленях к краю кровати. Я сажусь на край матраса с ним на коленях и твердо ставлю ноги на пол.

Мой член выпал из него, когда мы принимали новую позу, и он протягивает руку между нами и вставляет меня обратно в себя, как только я сажаю его на колени.

Как только я устроился, я просовываю руки под его ноги, затем подтягиваю их, чтобы его бедра прижались к груди, и я могу обхватить его шею руками в захвате «фулл-нельсон».

Его крик полон шока и возбуждения, когда я наклоняюсь назад, чтобы иметь достаточно рычага, чтобы войти в него, одновременно тяну его вниз, чтобы трахать его так глубоко, как только могу.

Поза дает потрясающие ощущения, и контроль, который она мне дает над ним, так же невероятен, как и само проникновение в него, но я знаю, что не смогу удержаться слишком долго. Я выше его примерно на пять сантиметров и вешу на сорок килограммов больше, но он все равно высокий, крепкий и тяжелый, и поднимать его таким образом утомительно для меня гораздо быстрее, чем я бы хотел.

Я держусь, сколько могу, но вынужден вытащить из него через несколько минут. Он издает невнятный звук протеста, когда я отпускаю его, но он обрывается, когда я бросаю его на кровать и ложусь между его раздвинутыми бедрами, так что мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Он выглядит совершенно разбитым, с покрасневшим лицом и дикими глазами. Я понимаю, что он близок к оргазму по тому, как он сжимается вокруг меня, и я засовываю руку между нашими телами, чтобы схватить его член, когда мы соединяемся в глубоком поцелуе.

Я делаю несколько сильных движений, целуя его со всей страстью и жаром, на которые я способен. Я на грани того, чтобы кончить, когда он напрягается подо мной, затем его задница сжимается вокруг моего члена, и он кончает, его член пульсирует и брызгает на мою руку.

Мой оргазм накрывает меня как разрушительный удар, и мир на несколько секунд исчезает, пока я кончаю глубоко в него.

Я никогда раньше не терял сознание от секса, даже когда мы были в лесу, и мне нужно несколько минут, чтобы туман моего освобождения рассеялся настолько, чтобы мои мысли прояснились.

Когда это происходит, я осторожно переворачиваю нас, чтобы лечь на спину и прижать Майлза к своей груди. Он прижимается ко мне и издает самый милый вздох, когда я провожу рукой по его волосам и позволяю ему насладиться послевкусием.

Я прижимаюсь щекой к крепкой груди Джекса, пока мир вокруг нас снова не становится четким.

Что, черт возьми, только что произошло?

Еще минуту назад я возвращался в свою комнату после душа и жалел себя, одновременно ругая себя за то, что даже допускал мысль о том, что Джекс может быть моим преследователем. А теперь я прижался к Джексу после лучшего секса в моей жизни с ним.

— Ты со мной? — спрашивает он низким, дразнящим голосом.

— Думаю, да, — я прочищаю горло. — Это было…

— Да, — соглашается он. — Это было.

Я жду, пока он отцепится от меня и оденется, теперь, когда я снова в состоянии функционировать, но он просто поглаживает меня по спине, успокаивая и одновременно демонстрируя свою собственность.

— Я не понимаю, что произошло, — говорю я ему после нескольких секунд молчания.

— Что ты не понимаешь?

Он не звучит раздраженным или разгневанным на меня. Это должно быть хороший знак, верно?

— Как все это произошло.

Я знаю, что сейчас говорю не очень связно, но мой мозг все еще в замешательстве не только от оргазмов, но и от того большого откровения, которое произошло перед ними.

— Что ты имеешь в виду? — Теперь он звучит удивленно.

— Все это. Как ты начал наблюдать за мной, как ты, из всех людей, нашел меня интересным. Как мы оказались в такой ситуации.

— Я начал наблюдать за тобой, потому что ты помогал кому-то в покушении на Феликса. Он член нашей семьи, поэтому угроза ему — угроза мне. Как только мы узнали, кто ты, я начал наблюдать за тобой, чтобы понять, участвовал ли ты добровольно в том, что произошло, и остаешься ли ты угрозой для нас.

— Ты не делал этого, чтобы найти способ устранить меня за то, что я сделал?

— Нет. — Он кладет пальцы под мой подбородок и поднимает мое лицо, чтобы я смотрел на него. — Я бы это сделал, если бы считал, что ты действительно представляешь угрозу, но я пошел на это, полагая, что это не так. Бэкдор, который ты встроил в свой код, заставил меня подумать, что ты либо просил о помощи, либо пытался помочь нам поймать настоящих преступников, оставляя нам подсказки. — Он нежно целует меня в губы. — И я был прав в обоих случаях, не так ли?

Я киваю, голова кружится от приятных ощущений и множества вопросов.

— Откуда ты узнал о коде? — спрашиваю я. — Ты знаешь хакера, который возится в моей системе?

Он смеется, его глаза блестят от юмора.

— Ты знаешь! — обвиняю я. — Кто это? Я уже несколько месяцев пытаюсь поймать этого ублюдка, но он всегда на полшага впереди меня.

— Хочешь знать? — дразнит он.

— Да, черт возьми. Скажи мне, пока я не сошел с ума.

— Мой брат.

Весь мир затихает, и я полностью теряю дар речи.

Джекс смеется над моим ошеломленным молчанием.

— Ты издеваешься? — Я качаю головой. — Ты хочешь сказать, что я не подозревал, что один из близнецов преследовал меня, а другой взламывал мою систему? Я месяцами пытался понять, кто вы такие, и, без обид, но пока я не увидел, как ты сегодня обезвредил охранника, я бы никогда не догадался, что кто-то из вас способен на такое.

Я морщусь, услышав, как это звучит, но он только улыбается.

— Мы довольно хороши в том, что делаем, — говорит он мягко.

Я фыркаю от смеха.

— Это точно.

— И чтобы ответить на твои следующие вопросы, я нахожу тебя интересным, потому что ты интересный. И мы оказались в такой ситуации, потому что ты мой.

— Ты уже говорил это раньше, — говорю я нерешительно. — Это не просто слова после секса?

— Подумай об этом так, — говорит он тем же мягким, улыбающимся тоном. — Разве я сказал бы тебе, что у меня и моего брата диагностировали психопатию, если бы ты не был моим? Ты действительно веришь, что я дал бы тебе такой козырь, если бы ты не был моим, когда никто за пределами нашей семьи об этом не знает?

Мой мозг делает что-то вроде ментального скрежета пластинки. Я никогда не думал об этом так, но он прав. Почему бы ему рассказывать мне это и раскрывать себя, если бы он хотя бы не доверял мне и не считал меня чем-то большим, чем просто парнем, за которым он следит?

— Я… я не думал об этом.

— Теперь ты веришь мне, когда я говорю, что я имею ввиду это и что ты мой?

Я смотрю ему в глаза и киваю.

Он снова нежно целует меня в губы, и я не могу сдержать вздох, когда он отстраняется.

— Тебе нужно уходить? — спрашиваю я.

Он качает головой и снова целует меня.

Я хочу спросить его, любит ли он обниматься и нравится ли ему более нежный и интимный секс так же, как тот, которым мы занимаемся в лесу, но не знаю, как сказать это, чтобы не выглядеть идиотом.

Я провел небольшое исследование по поводу антисоциального расстройства личности и того, что отличает социопата от психопата и от человека, который просто подпадает под этот общий термин, но оно не дало ответов на многие мои вопросы.

Он уже сказал мне, что не подходит ни под одно из этих описаний, и он не ведет себя так, как описывается в большинстве литературы, которую я прочитал. Он спокоен, расчетлив и стратегичен, а также невероятно умен и бесстрашен, но, похоже, он испытывает настоящие чувства привязанности к своей семье.

Люди без эмпатии любят обниматься? Им нравятся поцелуи, зрительный контакт и более интимные аспекты секса? Или он просто делал это потому, что у меня день рождения и он думает, что это то, что мне нужно после того, что произошло ранее?

— Ты смотришь на меня, как на головоломку, которую пытаешься разгадать. — Он улыбается мне сексуальной улыбкой, от которой у меня внутри все замирает.

Боже мой, он просто великолепен. Как он может ходить и быть таким сексуальным все время?

— Прости, — быстро говорю я. — Я просто думал.

— О чем?

— Ни о чем.

Он поднимает одну бровь, давая понять, что явно мне не верит.

— Подожди, — говорю я, когда мне приходит в голову одна мысль. — Если ты и Джейс знаете, что я причастен к тому, что случилось с Феликсом, значит ли это, что Феликс и Киллиан тоже знают?

Он кивает.

— И они вместе, верно?

Он снова кивает.

— Тогда как я до сих пор дышу, если Киллиан знает, что я сделал? — спрашиваю я с недоверием. — И почему, черт возьми, Феликс бросился под пулю, чтобы защитить меня, если я одна из причин, по которой он чуть не умер?

— Потому что Феликс не такой, как я или мои кузены. Он такой же, как ты. Он хороший человек, который оказался втянут в какую-то хрень, в которой он не виноват. Он никогда не винил тебя, особенно после того, как мы узнали, что тебя шантажировали. То же самое и с Киллером.

— Киллер?

— Это одно из прозвищ Киллиана.

— Это не очень-то устрашающе.

— Киллиан не винил тебя, потому что ты сделал все, что мог, чтобы помочь нам. Твои подсказки помогли нам понять, что происходит, и ты спас жизнь Феликса, хотя не был обязан этого делать.

— Наверное, это имеет смысл. Но я все еще не понимаю, почему Феликс рискнул своей жизнью ради меня.

— Потому что он хороший человек, — повторяет он и нежно поглаживает меня по руке. — Хочешь поговорить о том, что произошло сегодня днем?

— Нет, — вздыхаю я. — Я просто хочу забыть об этом.

Он нежно целует меня в висок, и этот простой, ласковый жест заставляет меня улыбнуться.

— Тебе станет легче, если я скажу, что охранник получил по заслугам? — спрашивает он.

— Его уволили?

— Да, но это не все, что он получил.

Я смотрю на него, и в его глазах снова появляется тот же интенсивный взгляд, что и раньше.

— Ты что-то с ним сделал?

— Тебя это побеспокоит, если я сделал?

Я качаю головой, и на моих губах появляется улыбка.

— Я показал ему, что бывает, когда угрожаешь кому-то, кто принадлежит мне.

— Он еще дышит?

— Да.

— Он целый?

— Определи, что значит «целый».

Я улыбаюсь.

— Со мной должно быть что-то не так, раз мысль о том, что ты делаешь с ним ужасные вещи, делает меня счастливым.

— Ты счастлив, что я все уладил, или что с ним все в порядке? — спрашивает он.

— И то, и другое может быть правдой.

Он тихо смеется.

— С тобой все в порядке. Если он собирается приставить тебе оружие к лицу, потому что ему нравится чувствовать свою власть, то он заслуживает наказания. То, что ты рад, что он получил по заслугам, не делает тебя плохим человеком. Это делает тебя человеком.

— Да, это правда. — Я прижимаюсь щекой к его крепкой груди и пытаюсь скрыть легкий вздох удовлетворения, который вырывается из моих губ.

Я никогда раньше не обнимался с кем-либо, и тем более не был «маленькой ложкой». Я не думал, что мне это понравится, но я ошибался. Быть обнятым его руками почти так же приятно, как секс. Надеюсь, он думает так же, потому что я не хотел бы быть единственным, кому это нравится.

— Расскажи мне, что произошло, когда он направил на тебя оружие, — говорит он. В его голосе слышится твердость, которая не совсем похожа на приказ, но достаточно близка к нему, чтобы у меня возникло желание подчиниться ему.

— Я замер, — тихо говорю я. — Я переписывался с другом, и в следующий момент он сошел с ума и направил на меня автомат. Потом вы вмешались, а я остался замершим, как статуя, пока вы все улаживали.

— Почему ты сказал, что замер, как будто это плохо?

— Потому что это плохо? — Я смотрю на него. — Я чуть не обмочился, потому что он направил на меня автомат, а Феликс и Киллиан без раздумий бросились передо мной, и ты обезоружил его, как будто делаешь это регулярно. Затем ваша перепалка с Джейсом заставила его и других охранников убежать и спрятаться, хотя они были единственными, у кого было оружие.

— Не единственные, — вставляет Джекс. — Но единственные с видимым оружием.

— Я знаю, что это должно меня пугать, но это не так.

— Всегда лучше быть готовым, — говорит он небрежно. — Но вернемся к тому, что ты сказал. — Его тон снова становится серьезным. — Ты замер, потому что это нормальная человеческая реакция, когда на тебя направлено оружие.

— Ты не замерз.

— Потому что оно не было направлено на меня.

— А если бы было?

— Я бы не замерз, — признает он. — Но я и не нормальный. Я реагирую на вещи не так, как другие люди, поэтому ты не можешь судить себя по тому, как поступаю я.

— Феликс вполне нормальный, и он не замер, — указываю я.

— Он также пережил несколько покушений на свою жизнь, — напоминает он мне. — Это сделало его невосприимчивым к такого рода вещам.

— Наверное.

— То, что произошло, вызвало воспоминания о том, как тебя похитили?

Я поднимаю голову и смотрю на него.

— Ты знаешь об этом?

Он кивает.

— Откуда? — спрашиваю я. — Я удалил все записи и запечатал полицейское дело.

— Ксав нашел бумажную копию статьи в твоем студенческом деле. Он показал ее мне и Джейсу, и Джейс нашел полицейский отчет.

— Он разгадал мой код? — спрашиваю я с недоверием. — Есть ли что-нибудь, что твой брат не делает лучше меня?

Он тихо смеется.

— Джейс не разгадал его. Это сделал я.

— Ты?

— Как я уже сказал, я много знаю о тебе. Я знаю, как работает твой ум, поэтому смог использовать это, чтобы найти ключ.

— Это хотя бы заняло у тебя много времени? — спрашиваю я с надеждой. — Может, несколько дней?

Он улыбается.

— Несколько часов?

Его улыбка превращается в усмешку.

— Ты сразу все понял, да? — спрашиваю я ровным голосом.

— Может быть.

— Конечно, понял.

— Расскажи мне, что произошло, Майлз.

Низкий тембр его голоса помогает успокоить внезапный прилив эмоций, который нахлынул на меня, когда воспоминания начали возвращаться, и я глубоко вздыхаю, чтобы рассказать ему, что произошло.

— Я шел домой из школы, и этот черный фургон появился из ниоткуда и остановился передо мной, когда я переходил улицу. Двое парней выскочили из него, один из них направил пистолет мне в лицо, а другой затолкнул меня в заднюю часть фургона.

— В полицейском отчете не упоминалось о свидетелях, только о звонке в 911. Но это произошло на оживленной улице в час пик?

— О, свидетели были, — говорю я с горечью. — Но эффект постороннего наблюдателя существует, и никто не сделал ничего, чтобы помочь, кроме как позвонить в полицию.

— А что было дальше? — Он медленно поглаживает меня по спине, и я снова начинаю расслабляться.

— Мы долго ездили по кругу. Думаю, они ехали по кругу, потому что постоянно поворачивали направо. Поворотов направо было гораздо больше, чем налево, по крайней мере, в соотношении три к одному.

Он кивает, но ничего не говорит.

— Мы оказались в доме на окраине города. Они припарковались, затащили меня внутрь и заперли в шкафу. На двери была клавиатура, и мне потребовалось некоторое время, но я смог взломать ее и открыть дверь, чтобы никто не заметил. Потом я дождался, пока они уйдут, и выскользнул, как только смог.

— Что произошло после того, как ты сбежал из дома? — спрашивает он, когда я замолкаю.

— Я пошел в ближайший район и начал стучать в двери, пока кто-то не поверил мне и не вызвал полицию.

— Почему ты сказал полиции, что ничего не видел и не слышал?

— Потому что те, кто меня похитил, были полицейскими.

Джекс не реагирует, но в его глазах явно мелькает гнев.

— Они хотели получить выкуп, — продолжаю я. — Они знали, что мои родители внезапно разбогатели, и похитили меня, а не моего брата или сестру, потому что я был более легкой мишенью. Они продолжали обсуждать свои планы в соседней комнате, пока я был заперт в шкафу, как они собираются убить меня, чтобы их не поймали. Я даже не знаю, сколько их было и был ли в этом замешан офицер, который принимал мои показания и вел расследование, поэтому я просто сказал, что ничего не видел и не слышал и что они не причиняли мне вреда.

— Ты знаешь, кто эти полицейские? — Его слова звучат непринужденно, но я слышу в них напряжение.

Я качаю головой.

— Они были в масках, когда были рядом со мной. Я понял, что они полицейские, только по тому, что они сказали, когда я был в шкафу. И я слышал, как они разговаривали с другими полицейскими по рации, когда мы были в фургоне.

— Жаль, — говорит он, и в его голосе слышится гнев.

— Ты бы что-то с ними сделал, если бы я знал, кто они? — спрашиваю я, не зная, что делать с головокружением от этой мысли.

— Тебе было бы все равно, если бы я это сделал?

— Ни на секунду. Эти ублюдки заслуживают того, что их ждет. И я действительно злюсь, что не могу сказать тебе, чтобы они заплатили за то, что со мной сделали.

Он фыркает от смеха и целует меня в лоб.

— Вот это тот мужчина, о котором я всегда подозревал, что он есть в тебе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я всегда знал, что у тебя есть темная сторона, но ты не позволял себе ее исследовать до сих пор.

— Ты не ошибаешься, — говорю я с улыбкой. — Ты пробуждаешь ее во мне.

— Рад быть полезным. — Он быстро целует меня в губы. — Готов?

— К чему? — Я несколько раз моргаю, удивленная резкой сменой темы.

— Мы идем в мою комнату. — Он слегка сжимает меня, а затем отрывается от меня.

— Правда? — спрашиваю я, когда он садится и вытягивает руки над головой, заставляя мышцы спины напрягаться и выпячиваться так, что это выглядит слишком соблазнительно. — Я знаю, что уже говорил это раньше, но, Боже мой, ты такой сексуальный.

Он смеется и опускает руки, оглядываясь на меня через плечо с ухмылкой на полных губах.

— Ты что, живешь в спортзале? Ты когда-нибудь в жизни ел углеводы? — Я поднимаюсь на руках. — Как ты можешь ходить и выглядеть так сексуально все время?

— Я большой поклонник углеводов и ненавижу спортзал. — Он поднимается с моей кровати, совершенно не стесняясь своей наготы, и начинает собирать нашу одежду с пола. — Я хожу туда только тогда, когда Киллеру нужен кто-то, с кем можно позаниматься.

— Тогда как ты так выглядишь? — Я провожу взглядом по его упругой попе, когда он наклоняется, чтобы поднять свой худи. — Я знаю, что генетика играет важную роль в том, как люди наращивают и поддерживают мышцы, но это не может быть только благодаря хорошим генам.

— Я лазаю по горам и занимаюсь гимнастикой с Джейсом. И у нас есть другие хобби, которые помогают нам оставаться активными. — Он бросает мне мою одежду.

— Занимаешься скалолазанием? Как альпинизм?

Он кивает.

— Да, это может быть причиной. — Я пробегаю глазами по его телу, как по лифту. — Я раньше бегал кроссы с парнем, который очень увлекался скалолазанием, и он был безумно сильным и подтянутым. Ты занимаешься на скалодроме в спортзале?

— Нет, мы нашли в лесу естественную скалу, на которой занимаемся свободным скалолазанием.

— Подожди, — говорю я, наконец осознав, что он сказал, когда впервые встал. — Мы идем в твою комнату, как в Гамильтон-Хаус?

Он кивает и надевает черные боксеры.

— Но я из первого поколения. Первому поколению не разрешается находиться на территории Мяте… — Мой взгляд застревает на том, как его массивные бедра растягивают тонкий материал его нижнего белья.

— Я наследник основателя. — Он ухмыляется мне. — Хотел бы я посмотреть, как они откажут тебе, если ты будешь там моим гостем.

— Но что, если они не пустят меня на территорию? Они могут просто отклонить мою карту у ворот.

— Они не отклонят. — Он натягивает штаны и застегивает их.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что Джейс уже предоставил твоему удостоверению полный доступ.

Я открываю рот от удивления.

— Правда? Но почему?

Он смеется и встряхивает футболку.

— Одна вещь, которую ты должен знать обо мне и Джейсе, — это то, что мы неразлучны. Не в каком-то странном смысле или что-то в этом роде, но если ты в моей жизни, то ты и в его жизни. Он не просто мой близнец, он моя вторая половинка, и эта связь никогда не разорвется.

— Да, конечно, — быстро говорю я. — Я полностью понимаю.

— А теперь, — говорит он, надевая футболку, — Ты собираешься одеваться? Не думаю, что сейчас подходящее время года, чтобы ходить голым.

Я фыркаю от смеха и вылезаю из постели.

— Ходить по кампусу в костюме Адама — это мой настоящий кошмар. Ну, один из них, так что этого никогда не произойдет.

— Хорошо.

Я оглядываюсь через плечо на Джекса, направляясь к комоду, чтобы взять более подходящую одежду, чем старые, изношенные спортивные штаны и футболку, которые я надел после душа. — Хорошо?

— Хорошо. — Его глаза темны, и я не могу понять, что в них. Кажется, в них смешались страсть, одержимость и даже немного властности. — Когда я говорю, что ты мой, Майлз, я имею в виду, что ты мой. Никто другой не может видеть тебя так, как я. Никто другой не может разделить с тобой ни части тебя. Понимаешь?

Его пристальный взгляд и властные слова должны были бы меня напугать, но это не так. Мне нравится, что он так заботится обо мне. Это заставляет меня чувствовать себя особенным, но более того, это заставляет меня чувствовать себя в безопасности, а это то, чего я не испытывал, кажется, целую вечность.

— Еще раз спасибо за подарки. — Я быстро улыбаюсь ему через плечо, и мое лицо краснеет от того, как он смотрит на мою попку.

— Не за что.

— Я никогда раньше не видел таких ножей, — говорю я, роясь в комоде. — Почему один из них тупой?

— Это тренировочный нож. Твой настоящий подарок в моей комнате.

— Что такое тренировочный нож? — Я закрываю ящик и несу одежду к кровати.

— Это просто тупая версия настоящего ножа, чтобы ты мог попрактиковаться в его использовании без риска порезаться.

— Я так понимаю, настоящий острый?

— Очень острый. — Он открывает меньшую коробку и достает тренировочный клинок. — Ты когда-нибудь слышал о кирамбите?

Я качаю головой и вытаскиваю влажную салфетку из пакета, который держу в тумбочке, чтобы вытереться перед тем, как одеться.

Джекс не отрывает взгляда, пока я быстро вытираюсь, но он не придает этому большого значения, поэтому его пристальный взгляд не заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Вот что это такое. — Он поднимает нож, чтобы показать мне. — Видишь это? — Он указывает на маленькие выступы по обеим сторонам клинка.

Я киваю и надеваю боксеры.

— Это механизмы открывания. Этот — флиппер. — Он указывает на верхний. — Достаточно нажать на него, и лезвие выскочит. — Он поднимает нож и вытаскивает лезвие с помощью выступа. — Другой — это механизм «волна». Он самостоятельно выдвигает лезвие, когда ты достаешь нож из кармана. — Он закрывает нож и сует его в карман. — Просто закрепи его клипсой на стороне, которой ты больше пользуешься. Затем продень указательный палец в кольцо. — Он демонстрирует. — И убедись, что другие пальцы не мешают, чтобы не порезаться. Затем положи большой палец на кольцо, чтобы удержать его, и потяни вперед. — Он вытаскивает его из кармана, и лезвие выскакивает с мягким щелчком. — Затем обхвати его рукой вот так. — Он укладывает рукоятку на ладонь так, чтобы лезвие выходило из нижней части руки, а не держал его так, чтобы лезвие было направлено вверх. — И этим лезвием не колют, а режут. И убедись, что твой палец остается в кольце, чтобы не потерять его или чтобы кто-то не выбил его из твоей руки.

Он делает несколько вращений и ударов, которые выглядят столь же впечатляюще, сколь и пугающе, а затем вращает нож вокруг пальца сложным образом, от которого у меня сердце замирает, и не только от того, как он выглядит сексуально.

Я догадывался, что он умеет обращаться с ножом, после того, что я видел в ночь, когда на меня напали, но легкость, с которой он им пользуется, и плавность его движений столь же прекрасны, сколь и пугающи.

— Да, я понимаю, почему ты дал мне версию с тренировочным ножом, — говорю я. — Я на сто процентов потерял бы палец или отрезал кусок ноги, делая что-либо из этого с настоящей версией.

Он переворачивает нож за рукоятку, а затем резко закрывает его.

— Они хороши для боя и чертовски пугающие, поэтому дают тебе преимущество, даже если ты не очень хорошо с ними обращаешься.

— Это бонус. — Я поправляю переднюю часть футболки. — Не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь называл меня страшным. Но если я научусь делать хотя бы половину того, что ты только что продемонстрировал, то у меня по крайней мере будет шанс на победу.

Он кладет нож обратно в коробку.

— Другой — это кинжал цунами. Раны, которые он наносит, разрушительны. Главная проблема с ним в том, что его легче отобрать, и он может быть неудобным и сложным в обращении, если ты не привык к его размеру. Самым большим преимуществом является то, что, поскольку это кинжал, ты можешь держать его на виду и иметь к нему доступ, не вызывая подозрений, если люди его увидят.

— В мою комнату никто, кроме тебя и уборщиков, не заходит, но мне нравится идея держать его на виду и выглядеть крутым на случай, если кто-то, кроме тебя, вломится в мою комнату.

Он ухмыляется и подходит к шахматной доске. Он изучает ее около десяти секунд, затем перемещает свою ладью.

— Шах.

— Черт возьми, нет, — я бросаюсь к доске. Он не может поставить мне шах. — Как я это пропустил? — бормочу я, когда вижу, что он сделал. Это не традиционный ответный ход, и я был так сосредоточен на том, чтобы поставить его в шах, что не заметил, что его ладья находится в идеальном положении, чтобы сначала поставить меня в шах.

Все еще страдая от своего очевидного упущения, я снимаю своего короля с шаха.

— Готов? — спрашивает он.

Я киваю.

— Это прозвучит очень странно, но как ты входишь и выходишь из моей комнаты, когда пробираешься сюда?

— Через дверь. — Он обнимает меня за плечо.

— Спасибо, — без выражения говорю я. — Сам бы я никогда не догадался.

— Охрана в этом месте ужасная, — говорит он, выводя меня из комнаты. — Журнал проходов можно обмануть с помощью поддельной карты, а в камерах достаточно слепых зон, чтобы я мог легко проскользнуть внутрь и выйти, не будучи замеченным. А твои дверные замки смехотворно легко взломать. — Он ждет, пока я закрываю за нами дверь. — Каковы правила общежития в отношении установки собственных замков? Мне не нравится, что ты остаешься беззащитным, когда меня нет рядом.

— Не знаю. Никогда не проверял.

— Я позабочусь об этом, — говорит он и ведет меня по коридору к главной лестнице. — И я разберусь с теми, кто может возразить против повышения твоей безопасности.

— Мы не выходим через задний выход? — спрашиваю я. Этот путь приведет нас прямо через главный вестибюль.

— Нет.

— Тебе не все равно, если люди увидят нас вместе?

Он открывает дверь на лестницу и держит ее для меня.

— Конечно, нет. Я хочу, чтобы все нас видели.

Я бросаю ему сбивающий с толку взгляд через плечо и спускаюсь по первому пролету лестницы.

— Ты мой, Майлз. И это не только в твоей комнате или когда мы наедине. Чем раньше это станет известно, тем лучше, потому что я хочу, чтобы все знали: кто свяжется с тобой, тот свяжется со мной, и с ним будет покончено соответственно.

Я пытаюсь скрыть улыбку не только от его слов, но и от того, как серьезно он их произнес. Для меня очень важно, что он не хочет скрывать меня или держать все в тайне.

Моя улыбка исчезает в тот момент, когда мы переступаем порог фойе. Здесь гораздо больше людей, чем обычно, и все головы поворачиваются в нашу сторону, когда Джекс обнимает меня за плечи в знак своей собственности.

Я не люблю быть в центре внимания и действительно ненавижу, когда на меня смотрят. Но, с другой стороны, я бы тоже смотрел, если бы увидел Джекса в нашем общежитии, независимо от того, с кем он был.

Джекс не обращает внимания на зрителей, когда ведет меня через фойе, как будто он здесь хозяин, и выходит за дверь.

Майлз нервничает, когда мы вместе идем по кампусу, но он старается не обращать внимания на многочисленные взгляды и шепот, которые сопровождают нас по пути к Гамильтон-Хаус.

Когда мы наконец подходим к воротам, его рука дрожит, когда он прикладывает свою идентификационную карту к датчику. Он с облегчением вздыхает, когда его карта принимается, и снова берет меня за руку.

Глаза Майлза широко раскрыты, он смотрит на здание, пока мы пересекаем лужайку перед входом и направляемся к главным дверям, и я не уверен, связано ли это с впечатляющей архитектурой или с тем, что его нервы снова взяли верх.

Когда мы входим в главный вестибюль, он почти пуст, и Майлз сжимает мою руку так сильно, что мои пальцы хрустят, когда несколько парней, толпящихся вокруг, останавливаются как вкопанные и открыто смотрят на нас.

Я не обращаю на них внимания и веду Майлза к лестнице.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, когда мы начинаем подниматься по лестнице вместе.

— Да, — он слабо улыбается мне. — Просто не привык, что люди замечают мое существование.

— Это пройдет, как только новизна исчезнет.

Мы замолкаем, когда заканчиваем подниматься по лестнице, и Майлз крепко сжимает мою руку, когда я открываю дверь на своем этаже и жду, пока он пройдет первым.

— Вот мы и дома, — указываю я на нашу дверь.

Майлз глубоко вдыхает, как будто собирается с силами, а я открываю дверь и впускаю его внутрь.

— Йо, брат. — приветствует нас Джейс, поворачиваясь к нам в своем кресле. — Эй, ты привёл его. — Он широко улыбается Майлзу. — Как дела?

— Хорошо, спасибо. А у тебя? — спрашивает Майлз. Его щеки покраснели, и легкое дрожание в голосе выдает его нервозность, но он изо всех сил старается ее скрыть.

— Охуенно, — Джейс раскачивается на кресле. — Джекс тебе рассказал, что он сделал с тем охранником?

Майлз бросает на меня быстрый взгляд, и на его губах появляется едва заметная улыбка.

— Он сказал, что что-то сделал, но не сказал, что именно.

— Тогда я, наверное, не должен рассказывать тебе подробности, — говорит Джейс с сожалеющей улыбкой. — Это, наверное, одна из тех вещей, о которых лучше не говорить. Но поверь мне, когда я говорю, что этот парень получил то, что заслужил.

Джейс достает из кармана один из своих ножей-бабочек и небрежно вертит его между пальцами, пока мы сидим вместе на диване.

— Ты тоже увлекаешься ножами? — спрашивает Майлз, когда я обнимаю его за плечи.

Джейс улыбается.

— Это я привлек твоего парня к ним в первую очередь.

— Правда? — спрашивает Майлз одновременно со мной когда я говорю:

— Лжец.

— Ага, — Джейс лениво улыбается мне. — И мы оба знаем, что я не лгу.

— Ты не совсем правдив, — замечаю я.

— Разве? — невинно спрашивает Джейс.

— Нет.

— Он просто злится, потому что я лучше него, — говорит Джейс Майлзу, раскачиваясь на кресле и вертя ножом, издавая сложный ритм стука металла о металл.

— Конечно, — сухо говорю я. — Будем считать, что так и есть.

Джейс продолжает крутить и перебрасывать лезвие, перемещая его между руками.

— Я лучше владею ими в бою.

— Я лучше в метании.

— Я лучше в подбрасывании.

— Только потому, что ты постоянно тренируешься.

— Ты тоже мог бы тренироваться и стать таким же хорошим, как я, но ты этого не делаешь. Так что я выиграл. — Джейс закрывает клинок и бросает его обратно на стол.

— У тебя нет планов на вечер? — спрашивает Майлз Джейса.

— Ты думаешь, я уйду, чтобы вы двое могли потрахаться? — спрашивает Джейс с непристойной улыбкой.

— Нет! Я просто имею в виду, что сегодня пятница, и я слышал, что люди с нормальной жизнью что-то делают по пятницам. — Майлз смотрит на нас с застенчивой улыбкой, от которой у меня сжимается грудь. Очевидно, что он чувствует себя неловко, но он пытается наладить контакт с Джейсом, и это доказывает, что я был прав, пригласив его в нашу компанию.

— Нет. — Джейс берет со стола пачку жевательной резинки и вынимает одну штуку. — Не в настроении для общения.

Дверь в нашу комнату распахивается, и входят Киллиан и Феликс.

Майлз застывает рядом со мной, и его лицо бледнеет, когда он их видит.

— Привет, — весело говорит Феликс, опускаясь на нелепый диван напротив нас. — С днем рождения.

— Привет, и… спасибо, — Майлз прижимается ко мне и улыбается Феликсу.

— Сегодня еще кого-нибудь из охранников разозлил? — спрашивает Киллиан, садясь рядом с Феликсом, который тут же прижимается к нему.

— Нет, — Майлз прочищает горло. — К счастью, нет.

— Жаль. Я сегодня в настроении кого-нибудь побить. — говорит Киллиан и целует Феликса в висок.

— А когда у тебя нет настроения кого-нибудь побить? — дразнит Феликс.

— Эй, Майлз? — зовет Джейс со своего стола.

Он бросает взгляд на моего брата.

— Возьми кресло и посмотри на это. — Джейс машет ему рукой.

— Что такое? — спрашивает Майлз.

— Помнишь те файлы с шантажом, которые ты нашел в системе Кингов?

— Очень хорошо, — отвечает он и оглядывается, как будто ищет кресло.

— Возьми мой. — Я указываю на свой стол.

Он быстро улыбается мне и спешит за ним.

— Я нашел еще кое-что в их системе, — говорит Джейс, не отрываясь от компьютера. — И мне нужна помощь, чтобы во всем разобраться.

— Что ты нашел? — спрашивает Майлз, перекатывая мое кресло через комнату.

— Надеюсь, что-то, что поможет нам избавиться от них. Я предложил брату просто всех их убрать и на этом закончить, но он наложил вето. — Я слышу, как он закатывает глаза, когда Майлз садится рядом с ним и наклоняется, чтобы посмотреть на его экраны. — По-видимому, массовое убийство всего братства — это слишком.

— Думаю, это будет сложно объяснить. — Майлз указывает на что-то на центральном экране. — Это то, что я думаю?

— Ага. — Пальцы Джейса летают по клавишам, пока он открывает новый набор экранов. — Посмотри на это.

— Ты потерял его для темной стороны, — говорит Феликс с улыбкой, когда Джейс и Майлз начинают возбужденно разговаривать, приглушая голоса и склонив головы друг к другу.

Я откидываюсь на диванные подушки.

— Ботаны всегда будут ботанами.

— Я слышал это, — кричит Джейс через плечо. — И ботаники правят миром, верно, Майлз?

— Правильно, — соглашается тот.

— Где Ксав? — спрашивает Феликс, пока Джейс и Майлз снова увлеченно обсуждают то, что отображается на экранах Джейса. — Я думал, он придет сегодня вечером?

— Придет, но Джордан и ребята попросили его сначала заняться некоторыми делами, так что он будет позже, — говорю я.

— Значит, вы теперь официально вместе? — Феликс бросает взгляд на спину Майлза.

— Да.

— Хорошо, — улыбается он. — Потому что твои страдания становились раздражающими.

— Я не страдал, — говорю я, бросая на него бесстрастный взгляд.

— Ты явно страдал. — Он смотрит на Киллиана. — Правда?

Киллиан ухмыляется мне.

— Очень сильно страдал.

Я показываю им обоим средний палец.

Я никому, кроме Джейса, не рассказывал о своем плане раскрыть себя Майлзу. Я рассказал Киллиану и Феликсу о том, что происходит с угрозами в адрес Майлза и Феликса, но не рассказал им много подробностей о том, что происходит, между нами, кроме того, что мы встречаемся.

Я был уверен, что они не против того, что Майлз стал одним из нас, после того как они оба бросились ему на помощь, когда его задержали, и когда Киллиан помог мне разобраться с охранником.

Их легкость в принятии его показывает, насколько я был прозрачен и насколько это было очевидно, поскольку ни один из них даже не моргнул, когда увидел его в нашей комнате сегодня вечером. Но это не значит, что я собираюсь признаться им в этом.

Тихий смех позади меня привлекает мое внимание к Майлзу и Джейсу, и те странные чувства, которые я испытывал ранее, снова наполняют мою грудь, когда я вижу, как хорошо они уже ладят друг с другом.

Моя семья всегда будет самыми важными людьми в моей жизни, но теперь в эту семью входит и Майлз, и то, что они думают так же, значит для меня все.

— Так это была типичная пятничная ночь для вас, ребята? — спрашивает Майлз, когда мы идем по одной из многочисленных дорожек на территории кампуса.

— В основном да. — Я бросаю на него взгляд. — А что?

Он пожимает плечами, но на его губах появляется смущенная улыбка.

— Я как-то предполагал, что вы проводите выходные на вечеринках и занимаетесь всем тем, чем обычно занимаются студенты.

— Мы так и делаем, когда есть мероприятия братства или дела, но вечеринки — не мое. И не Джейса тоже.

— Нет? — Он удивленно смотрит на меня.

— Хочешь узнать секрет? — спрашиваю я тихим голосом.

— Да, конечно. — Он наклоняется ко мне, как будто мы собираемся поделиться государственными секретами. — Что это?

— Я не люблю людей, — говорю я ему. — Не люблю находиться рядом с ними, не люблю иметь с ними дело и не доверяю никому, кроме семьи, поэтому не пью и не курю травку в компании кого-либо, кроме них.

— Правда? — Он удивленно смотрит на меня. — Но я видел так много отмеченных видео и фотографий, где ты ведешь себя как типичный член братства, когда я тщательно изучал тебя. Похоже, ты отлично проводил время.

— Это потому, что я хорошо умею притворяться. — Я смотрю ему в глаза, чтобы увидеть его реакцию, когда скажу следующую часть. — Большая часть моей жизни — это притворство. Каждый день я надеваю маску, играю свою роль, делаю то, что нужно, и веду себя так, как положено, но все это фальшивка.

Он наклоняет голову в сторону, как будто глубоко задумывается над моими словами.

— Это совпадает с тем, что я читал о таких людях, как ты и Джейс. Я тоже часто так поступаю в реальной жизни, но я не общаюсь с людьми на регулярной основе, поэтому для меня это только иногда. Делать это постоянно было бы очень утомительно.

— Да, это так, — соглашаюсь я.

— А бывают ли моменты, когда это не так? — спрашивает он, и его прежняя застенчивость возвращается.

— Ты спрашиваешь, притворяюсь ли я сейчас? Или, может быть, раньше, когда я наклонил тебя в твоей комнате? — я поднимаю одну бровь.

Он кивает, и вспышка жара в его глазах заставляет мой член зашевелиться.

— Я не притворяюсь с семьей. Я делаю это только с людьми, которые мне не важны.

— Значит, со мной ты не притворяешься? — спрашивает он, и его голос дрожит.

— Нет. — Я смотрю на него, чтобы он видел, что я говорю правду. — Я никогда не притворялся. Поэтому я понял, что ты другой. И это одна из причин, по которой я так заинтересовался тобой еще до того, как ты повесил ту записку на окне и бросил мне вызов.

Его улыбка мягкая и милая, и мою грудь наполняют еще более теплые чувства. Мне нравится видеть его улыбку, и мне очень нравится быть причиной этой улыбки.

Остаток пути до Бун-Хауса мы проводим в пустой болтовне, в основном Майлз задает мне бесконечные вопросы обо мне и моей жизни. Я уже знаю о нем почти все, но он знает о мне так мало, что мне это не мешает, и я отвечаю на все его вопросы как могу.

— Извини, если тебе показалось, что я тебя допрашивал, — говорит он, когда в поле зрения появляется его общежитие. — Я просто очень любопытен и могу увлечься, когда набираю обороты.

— Ничего страшного, — говорю я ему. — Это справедливо, что ты знаешь обо мне столько же, сколько я о тебе.

— Ты не должен был провожать меня до дома, — говорит он, когда мы подходим к воротам.

Они, как обычно, широко распахнуты.

— Я не провожал тебя до дома. — Я делаю паузу, пока он прикладывает свою карточку к датчику, чтобы зарегистрировать свой вход.

— Что? — он бросает на меня недоуменный взгляд, когда мы вместе проходим через ворота.

— Проводить тебя до дома означает, что я тебя подвожу.

— А разве это не так? — спрашивает он, когда мы обходим здание и направляемся к заднему входу.

— Нет.

— Я сейчас так запутался.

— Я не провожаю тебя. Я остаюсь на ночь.

Он спотыкается рядом со мной. Я поддерживаю его одной рукой за талию и удерживаю в равновесии, не сбавляя шага.

— Ты? — пищит он. Он прочищает горло. — Я имею в виду, ты остаешься?

— Да. — Я ухмыляюсь ему.

— Почему это так заводит? — бормочет он.

— Что именно? — Я жду, пока он активирует заднюю дверь.

— То, что ты такой властный. Клянусь, любая жесткость или люди, принимающие решения за меня, обычно вызывают у меня желание зарезать их и являются лучшим способом заставить меня не делать что-то, но, когда ты это делаешь, это так сексуально. — Он качает головой, пока мы вместе поднимаемся по лестнице. — Но, с другой стороны, ничто из того, как все это произошло, не должно было быть сексуальным, но вот мы здесь.

— Вот мы и здесь, — соглашаюсь я с мягким смешком.

Майлз открывает дверь на своем этаже и держит ее для меня.

— Я до сих пор не могу поверить, что все это произошло, — говорит он, вытаскивая ключи из кармана. — Это так безумно — подумать, как многое изменилось сегодня. — Он вставляет ключ в замок и поворачивает его. — Я проснулся в плохом настроении, потом у меня был отвратительный день, и меня чуть не пристрелил переусердствовавший охранник, и все это до двух часов дня.

Я закрываю за нами дверь и прислоняюсь к ней, а он останавливается в нескольких шагах от входа в свою комнату.

— Потом я провел следующие несколько часов, пытаясь убедить себя, что ты мой преследователь, и в то же время говоря себе, что это не можешь быть ты. Потом ты появился в моей комнате, показал мне свое лицо, и мы… — Его взгляд скользит к кровати. — А потом я тусовался с твоими друзьями, как будто я был одним из вас, и теперь ты остаешься на ночь. — Он качает головой. — Я все еще жду, когда проснусь и пойму, что все это сон.

— Это не сон. И ты один из нас. — говорю я ему.

Он смотрит в пол.

— Может быть, со временем я стану…

— Ты один из нас, Майлз. — Подойдя ближе к нему, я беру его за руки и слегка сжимаю их, пока он не посмотрит на меня. — Если ты со мной, то ты один из нас. Так у нас принято. Неважно, как долго тебя знают или проводили с тобой время. Ты и я — одно целое, и они это знают.

— Это так безумно, — шепчет он. — Мой мозг говорит мне, что буквально все в этом деле — огромный красный флаг, и я должен убежать от тебя как можно дальше, пока не пострадал.

— А что тебе подсказывает интуиция?

— Что это самое реальное, что когда-либо со мной произойдет, и мой мозг должен заткнуться и позволить мне насладиться этим.

— Я думаю, тебе нужно прислушаться к своим инстинктам.

Небольшая улыбка поднимает уголки его губ.

— Думаю, ты прав. Мой мозг доставил мне достаточно проблем за эти годы. Пора этой суке отойти в сторону и позволить мне жить своей жизнью.

— Засунь руку в мой левый задний карман.

Майлз бросает на меня любопытный взгляд, вероятно, из-за моей привычки резко менять тему разговора, но делает это, не задавая вопросов.

Он смотрит на нож, который достал из моего кармана.

Это простой карамбит с тяжелой черной металлической рукояткой и матовым черным лезвием с острыми как бритва краями. Он не выглядит роскошно, но смертельно опасен.

— Это настоящая версия тренировочного ножа, который ты мне дал?

— Да. Я покажу тебе, как им пользоваться, чтобы ты мог попрактиковаться с другим, пока не почувствуешь себя достаточно уверенно, чтобы носить этот с собой.

Он смотрит то на меня, то на нож.

— Странно ли, что это похоже на то, как кто-то дарит своему партнеру цветы на день рождения? — Его глаза расширяются от удивления. — Не то, чтобы мы были партнерами или это должно было быть романтичным или что-то в этом роде…

Я прерываю его быстрым поцелуем.

— Ты можешь называть нас партнерами, парнями или как тебе хочется. Это не отпугнет меня и не заставит бежать или что-то в этом роде. И, честно говоря, то, что я даю тебе ножи, для меня равносильно цветам или другому романтическому подарку. Я бы не дал тебе средство защиты, если бы не заботился о тебе.

Он сует нож в карман и слабо обнимает меня за бедра.

— Я все время боюсь, что скажу что-то не то или покажу тебе слишком многое о себе, и это тебя отпугнет.

— Этого не случится. — Я бросаю взгляд на камеру на его комоде, а затем на камеру в статуэтке, которая все еще стоит на его прикроватной тумбочке. — Я видел тебя и в лучшем, и в худшем. Я знаю о тебе больше, чем ты можешь себе представить, и ничто из того, что я видел, слышал или узнал, не уменьшило моего желания быть с тобой. Ты не можешь отпугнуть меня, потому что нельзя отпугнуть того, кто не испытывает страха.

— Вот опять — такие слова должны пугать меня до усрачки, а вместо этого делают меня мягким внутри.

— А снаружи? — Я беру его член в ладонь и улыбаюсь, когда он твердеет под моей рукой.

— Определенно не мягким. — Он наклоняется и целует меня в губы.

Просовывая руку под его худи, я зацепляю пальцами пояс его джинсов и тяну его к кровати.

— На тебе слишком много одежды, и мы должны это исправить.

Он следует за мной с сексуальной улыбкой на полных губах и позволяет мне толкнуть его на матрас так сильно, что он подпрыгивает на мягкой поверхности.

Надеюсь, Майлз не слишком устал, потому что одного раза сегодня ночью будет недостаточно.

Когда я открываю дверь и вхожу внутрь, в душевой необычно многолюдно.

К счастью, никто не обращает на меня внимания, когда я прохожу к душевой зоне и занимаю кабинку в дальнем конце, рядом со стеной. Я привык к тому, что на меня смотрят, после того как новость о нас с Джексом разлетелась по общежитию, но очень неприятно, когда взгляды и шепотки преследуют меня, когда я принимаю душ или нахожусь в ванной.

Последние несколько недель казались мне нереальными, как будто я переместился в чужую жизнь, и до сих пор бывают моменты, когда я не могу поверить, что Джекс не только преследовал меня, но и что мы вместе.

Даже после той первой ночи, когда он сказал мне, что хочет, чтобы все знали, что я его, и что он не собирается скрывать меня, как какой-то секрет, я все еще боялся, что это может произойти. Не потому, что я думал, что он мне лжет, а потому, что так работает мой мозг.

Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя счастливым, мой разум убеждает меня, что это не продлится долго, я все испорчу и в итоге окажусь в еще худшем положении, чем раньше. И хотя мы вместе всего лишь короткое время, я не помню, чтобы когда-либо был так счастлив.

Для человека, который не воспринимает эмоции так же, как все остальные, и даже не чувствует некоторых из них, Джекс — невероятно внимательный партнер. Он не осыпает меня подарками, комплиментами и цветастыми словами, и это хорошо, потому что я никогда не хотел этого. Вместо этого он показывает мне, как сильно он заботится обо мне.

Это проявляется во всех мелочах, которые он делает для меня, например, он каждый день в 4:22 присылает мне SMS, чтобы сказать, что думает обо мне. И каждый вечер, когда он не занят делами братства или семьи, мы либо разговариваем через камеру, которая все еще стоит в моей комнате, либо он остается на ночь, и мы разговариваем между сеансами секса.

Но самое главное — это то, что ему действительно плевать, что люди думают о нас, и он никогда не стесняется держать меня за руку или обнимать, когда мы вместе гуляем по кампусу.

Он даже получил разрешение от управляющего общежитием не только заменить замок на моей двери на более надежный, но и установить датчики движения на дверь и оконные рамы, а также камеру, которая работает как дверной звонок, только без дверного звонка, поскольку такие изменения противоречат правилам.

Он также научил меня эффективно использовать ножи, которые он мне подарил, а Джейс даже подарил мне электрошокер и перцовый баллончик и научил меня ими пользоваться, когда Джекс был занят делами братства в первые дни после того, как мы стали встречаться.

Я беспокоился о том, как Джейс отреагирует на меня, когда Джекс сказал мне, что он и его брат — неразлучны и что он всегда будет выбирать Джейса, а не меня, что бы ни случилось. Для любого другого это было бы огромным красным флажком, но я понимаю, почему это одна из его жестких позиций.

Он и Джейс не просто близнецы. Они действительно две половинки одной души. Они нужны друг другу, чтобы оставаться на земле, и это связь, которую никогда, никогда не разорвать.

Джейс может положить конец нашим отношениям, но вместо того, чтобы использовать это против меня и заставлять меня заслуживать свое место в их компании, он дал понять, что у него нет ко мне претензий, пока я не делаю ничего, что может навредить им или предать их, и он делает все возможное, чтобы относиться ко мне точно так же, как к своим кузенам.

Джекс, возможно, взял на себя мою физическую безопасность, но Джейс назначил себя моим киберзащитником и посвятил бесчисленные часы тому, чтобы помочь мне понять, что происходит с Кингами и какую угрозу они все еще представляют для меня, а также искал дипфейки, чтобы убедиться, что они действительно исчезли.

Для человека, у которого никогда не было много друзей в реальной жизни и который годами чувствовал себя оторванным от своей семьи, их принятие заставило меня осознать, как многое отсутствовало в моей жизни.

Громкий крик и еще более громкий грохот раздаются по другую сторону душевой, когда я закрываю за собой занавеску душевой кабины.

Может быть, это потому, что я всегда занимался только кроссом и не играл в командные виды спорта, а также не проводил много времени в раздевалках, но я не понимаю парней, которые дурачатся и превращают душ в место общения. Я из тех, кто заходит и выходит, и я ценю свою приватность, поэтому стараюсь держаться подальше от шуток и беспорядочных игр, которые обычно начинаются, когда в душевой комнате находится более пары человек.

Смех и крики продолжаются, но я сосредотачиваюсь на том, чтобы снять одежду и повесить ее на маленькие крючки над скамейкой, где я спрятал полотенце и душевые принадлежности. Когда я готов, я включаю воду и устанавливаю температуру так, чтобы она была горячей, но не обжигающей, и вхожу под струю.

Сегодня я сильно себя нагрузил, и вода приятно скользит по моей охлажденной коже, успокаивая перенапряженные мышцы. Я остаюсь так на несколько минут, но трудно расслабиться, когда вокруг шумят мои соседи по общежитию, дурачатся и раздражают.

Вместо того, чтобы, не торопясь наслаждаться водой, как мне хочется, я выполняю свою душевую рутину на автопилоте.

Я как раз опускаю лицо под струю воды, чтобы смыть шампунь, когда к моей спине прижимается твердое тело, а сильная рука обхватывает меня за талию, чтобы удержать на месте, а другая рука зажимает мне рот.

Я ничего не вижу из-за смеси шампуня и воды, стекающей по моему лицу, и реагирую инстинктивно, отчаянно пытаясь вырваться из рук того, кто меня держит.

Твердый член прижимается к моей попке, и я замираю, все мое тело охладевает, когда мой нападающий трется об меня, пока его твердый член не скользит между моих ягодиц и не начинает тереться о мою дырочку.

Это прикосновение пронзает меня волной удовольствия, но последовавшая за ним паника в два раза сильнее, и я хватаю руку, закрывающую мне рот, и тяну ее со всей силы, одновременно царапая ногтями руку, все еще сжимающую мою талию.

Мой нападающий, похоже, даже не замечает моих попыток оттолкнуть его, и мои душевые тапочки скользят по мокрой плитке, когда он разворачивает меня и прижимает к стене.

По крайней мере, большая часть шампуня смылась, прежде чем он вытащил меня из-под струи, и я могу открыть глаза, чувствуя лишь легкое жжение.

Все, что я вижу перед собой, — это белая кафельная стена, и меня охватывает еще большая паника и ужас, когда твердый член между моими ягодицами намеренно трется о мою дырочку.

— Попался, — гулко звучит низкий голос у меня в ухе.

Его едва слышно из-за шума льющейся воды и моих соседей по общежитию, занятых своими делами, но я мгновенно расслабляюсь, узнав его.

Это не первый раз, когда Джекс «нападает» на меня, когда я не в курсе, за последние несколько недель, но это первый раз, когда он делает это в общей части моего общежития.

Все остальные разы это происходило в моей комнате, как в ту ночь, когда он пробрался ко мне посреди ночи, и я проснулся с ним на себе, срывающим с меня пижамные штаны. А еще был случай, когда он буквально схватил меня на одной из многочисленных тропинок на территории кампуса и затащил в лес, где трахнул меня у дерева, в то время как мимо проходили люди, совершенно не подозревая о том, что мы делаем.

Я знаю, что со мной должно быть что-то не так, раз эти «нападения» были такими же возбуждающими, как и те дни, когда он гонялся за мной по лесу, но я перестал об этом заботиться. Мне это нравится, и Джексу тоже, и это все, что имеет значение.

В большинстве случаев я продолжаю притворяться, что боюсь, и сопротивляюсь ему изо всех сил, пока он не подчиняет меня и не трахает до потери сознания, как будто я его собственность, но бывают моменты, когда все начинается как «нападение», а потом переходит в нечто грубое, но все же нежное, что заставляет мою кровь закипать.

Что-то подсказывает мне, что полная фантазия с полным согласием в общей душевой привлечет к нам слишком много внимания, и, судя по тому, как он нежно трется щекой о мою челюсть, Джекс тоже так думает.

Теперь, когда я больше не сопротивляюсь ему, Джекс отпускает меня и поворачивает так, что я стою лицом к нему.

Он выглядит великолепно. Невозможно описать иначе, как вода стекает по его мускулам и заставляет множество татуировок на его руках и боках почти ожить. Его волосы мокрые и темными прядями падают на лицо, а голодный взгляд в его глазах и сексуальная ухмылка на его губах, достаточно, чтобы мой член запульсировал от желания.

Я все еще жадно впитываю его взглядом, когда он закрывает мой рот жестким и неряшливым поцелуем. Я стону от возбуждения и боли и провожу руками по его гладкой коже и твердым мышцам.

Его сильные руки обхватывают мое лицо, удерживая меня на месте, и я не могу удержаться от того, чтобы не прижать свой твердый член к его, молча умоляя его о большем.

Когда он наконец отстраняется и прерывает поцелуй, у меня кружится голова, а тело настолько напряжено от желания, что яйца уже поднялись и сжались, а задница сжимается вокруг пустоты.

Я жду, что он либо заставит меня встать на колени, чтобы я мог отсосать ему, либо снова развернет меня, чтобы трахнуть, но он медленно опускается, пока не приседает передо мной, его рот оказывается на одном уровне с моим членом.

Я задерживаю дыхание, когда он дразняще высовывает язык, и прикрываю рот рукой, когда он проводит этим озорным языком по нижней стороне моего члена и обхватывает губами головку.

Первые несколько раз, когда он делал мне минет, я продержался около двенадцати секунд, прежде чем кончил, как неопытный новичок. Теперь я обычно могу продержаться некоторое время, прежде чем дойду до точки невозврата, но это потому, что Джекс, кажется, точно знает, как дразнить и когда остановиться, чтобы держать меня на грани, пока я не стану почти диким от желания и не начну умолять его трахнуть меня.

Не отрывая взгляда от моего, он медленно опускается по моему члену, пока головка не упирается ему в горло. Он несколько раз глотает, затем медленно отрывается, пока мой член не выпадает из его рта и не качается перед ним.

Он повторяет это еще несколько раз, затем одной рукой обхватывает основание моего члена и медленно движется по нему, меняя темп и силу всасывания, чтобы я не привык к какому-то одному ощущению.

Он в настроении поиграть, и я напрягаю колени и откидываюсь назад к стене, чтобы не скатиться на пол вместе с ним. И даже несмотря на то, что вокруг нас шумит белый шум от множества душевых, я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить любые звуки, которые я могу издать.

Я понял, что с Джексом я очень громко стону, и последнее, что нам нужно, — это чтобы нас прервали, потому что я не могу сдержать свои чертовы стоны и выдам нас.

Джекс работает со мной, кажется, вечность, дразня меня до самой грани оргазма, а затем отрывается от моего члена, чтобы поласкать языком мои яички и покусать кожу на верхней части бедер и в паху. Этот мужчина точно знает, что делать, чтобы доставить мне максимальное удовольствие, и он использует, кажется, все уловки из своего арсенала, чтобы держать меня на грани оргазма.

Я вздыхаю с облегчением, когда он наконец отрывается от меня и тянется в раздевалку, чтобы взять бутылку смазки, которую, должно быть, принес с собой. Я начинаю поворачиваться, уже отчаянно желая почувствовать, как он наполняет меня, но он хватает меня за бедро, чтобы удержать на месте. Я смотрю на него с недоумением, а он улыбается мне горячо и многообещающе, открывает крышку смазки большим пальцем и снова берет мой член в рот.

Я закатываю глаза и снова закрываю рот ладонью, когда он движется по мне с мучительно медленной скоростью, его присасывание достаточно легкое, чтобы свести меня с ума, не давая никакого облегчения.

Я так сосредоточен на его рте, что вздрагиваю, когда он прижимает один палец к моей промежности и проводит им по складке, чтобы потереть мою дырочку.

Все еще двигаясь на мне, как будто у него есть все время в мире, он медленно вводит палец в меня. Я так жажду большего, что пытаюсь надавить на него и заставить его двигаться быстрее, но он просто вытаскивает палец, пока я не сдаюсь и не остаюсь неподвижным.

Он издает гулкий звук вокруг моего члена, который я чувствую, а не слышу, и мои глаза снова закатываются, когда он проводит пальцем по моей простате.

Вспышка смеха из соседней кабинки отвлекает мое внимание от Джекса, и я кусаю язык, чтобы не издать лишнего звука, когда они выключают воду.

Похоже, сейчас работает только мой душ, и относительная тишина заставляет мое сердце биться от возбуждения от того, насколько мы уязвимы, если нас поймают.

Странно, что на самом деле я хочу, чтобы нас поймали, и, вероятно, умер бы от стыда, если бы это произошло, но сама возможность того, что это может случиться, возбуждает меня так, что я не могу этого понять.

Вместо того чтобы выйти из кабинки, парень рядом с нами начинает разговаривать, как будто он звонит по телефону.

Я смотрю вниз и встречаюсь взглядом с Джексом, и смех в его глазах отражает мой собственный. Кто, черт возьми, звонит по телефону, находясь в душевой кабине в общежитии? И судя по тихим словам, которые я улавливаю над шумом льющейся воды и тихими голосами людей, все еще толпящихся вокруг, похоже, он разговаривает с биржевым маклером или, может быть, с каким-то финансовым консультантом.

Джекс, должно быть, замечает мое отвлечение, потому что вставляет в меня второй палец и потирает мою простату, как будто под ней спрятан какой-то приз, который он пытается откопать.

Мои ноги начинают дрожать от натиска удовольствия, и я вынужден схватиться за его плечо, чтобы удержаться, чтобы не упасть, пока он продолжает трахать мою простату и начинает сосать меня быстро и сильно.

Я так близок, что знаю, что не выдержу, и снимаю руку с рта, чтобы схватить его за волосы и попытаться оттащить от себя.

Он позволяет мне оттащить его от моего члена, и я откидываюсь на стену, а он встает и целует меня так сильно, что я теряю дыхание и впадаю в отчаяние, когда он наконец прекращает поцелуй.

В какой-то момент во время наших поцелуев парень в соседней кабине перестал разговаривать, и по крайней мере еще одна душевая работает, но в комнате все еще достаточно тихо, чтобы кто-то рядом мог нас услышать.

Джекс улыбается своей чертовски сексуальной улыбкой, когда он поворачивает меня и прижимает к своему твердому телу, одной рукой закрывая мне рот, а другой поддерживая, чтобы я не упал на пол. На этот раз я готов, когда он скользит своим членом между моих ягодиц, и я напрягаюсь и толкаюсь назад, когда головка его члена упирается в мою дырочку.

Он входит в меня почти без сопротивления. Я настолько готов к нему, что почти не чувствую жжения или растяжения, и легкое покалывание так чертовски приятно, что я прижимаюсь к нему, отдавая ему полный контроль над моим телом и моим удовольствием.

Комната вокруг нас исчезает и появляется снова, пока Джекс трахает меня. Он начинает медленно, делая длинные и дразнящие движения, целуя и кусая мою шею, но постепенно движется все быстрее и сильнее, зажигая меня изнутри и поджигая все мое тело желанием.

Он старается не шуметь, останавливая свои толчки, прежде чем наша кожа соприкасается, но я настолько увлечен, что мне было бы все равно, даже если бы все общежитие смотрело на нас. Я бы позаботился об этом позже, когда туман моего желания рассеется, но в этот момент Джекс мог бы делать со мной все, что хотел, и я бы принимал это с улыбкой и просил еще.

Джекс отпускает мой рот, и я сразу поворачиваю голову, ища его для поцелуя. Он соглашается, и я погружаюсь в ощущения, когда он приближает меня все ближе и ближе к оргазму, пока я не взрываюсь, почти без предупреждения, и не кончаю на плиточный пол, пока мое тело сотрясают волны удовольствия.

Джекс напрягается позади меня, затем дергается и стонет в ответ на мой поцелуй, когда его член пульсирует и он тоже кончает, наполняя меня именно так, как я люблю.

В конце концов мир снова становится четким, и я дрожу в его объятиях, когда его мягкий член выскальзывает из меня. Он нежно поворачивает меня и прижимает к себе, его поцелуи мягкие и сладкие, давая мне возможность насладиться послевкусием.

Когда я в основном прихожу в себя, Джекс прерывает наш поцелуй и улыбается мне лукаво, от чего мне хочется хихикать как идиоту. Я подавляю это желание и вместо этого улыбаюсь ему.

— Увидимся через час. — Он снова целует меня в губы, а затем выскальзывает из кабинки.

Я уделяю минуту быстрому умыванию, и когда я отдергиваю занавеску, чтобы взять полотенце, Джекс уже ушел. Мои ноги дрожат, когда я вытираюсь и надеваю одежду, но к тому времени, как я выхожу из кабинки и иду через душевую к двери, я уже почти прихожу в себя.

Несколько парней, которые находятся поблизости, бросают на меня быстрые, любопытные взгляды, но это точно такие же взгляды, которые я получаю уже несколько недель, а не те, которые бросал бы на меня человек, только что услышавший, как меня трахают в душевой кабине.

Склонив голову, чтобы не улыбаться как идиот, я выхожу из душа и иду по коридору в свою комнату, чтобы дождаться, когда Джекс заберет меня, и мы пойдем ужинать с его друзьями в Гамильтон-Хаус, а потом поболтаем в его комнате с Джейсом.

Что-то подсказывает мне, что это не последний раз, когда он «нападает» на меня в душе, и я уже думаю о всех других местах, где он мог бы подкрасться ко мне, когда я вхожу в свою комнату и закрываю за собой дверь.

— Как дела с твоим миллиардером-бойфрендом? — спрашивает Шифр.

— Все хорошо, — отвечаю я, регулируя громкость наушников и откидываясь на спинку кресла.

— Хорошо? — спрашивает он безэмоциональным тоном. — Это все, что ты можешь нам сказать?

— Очень хорошо? — Я пожимаю плечами, хотя знаю, что он и Эхо меня не видят. — Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Просто пытаюсь жить твоей жизнью, раз у тебя есть парень, — говорит он. Его слова звучат непринужденно, но в его голосе слышится напряжение.

— На самом деле, рассказывать нечего, — говорю я. — Он хороший, и у нас все хорошо.

— Конечно, — говорит он умиротворяющим тоном. — Я просто подумал, что в раю могут быть проблемы, если ты проводишь с нами пятничный вечер, а не с ним и его друзьями.

— Феникс уже сказал нам, что его парень уезжает из города на выходные, — напоминает ему Эхо.

— Ах да, — говорит Шифр. — Я так понимаю, он уже уехал, чтобы заниматься тем, чем занимаются миллиардеры из братства, когда они не в школе?

— Да, он уехал сегодня днем.

— Осторожно, Шифр, — перебивает его Эхо. — Ты начинаешь звучать ревниво.

— Нет, — отмахивается он. — Я точно не ревную, просто любопытен. И мне не нравится, что он так занят своим новым парнем и новыми друзьями, что мы почти не можем с ним тусоваться.

— Дай ему передохнуть, — упрекает Эхо. — Он делает именно то, что мы ему говорили делать в течение многих лет.

— Мы говорили ему, чтобы он завел себе жизнь и занялся сексом, а не игнорировал нас, потому что он наконец-то начал регулярно заниматься сексом и предпочитает проводить время со своими миллиардерами-друзьями, а не с нами, — парирует он.

— Как будто ты не делаешь то же самое каждый раз, когда начинаешь встречаться с кем-то новым, — парирует она. — Помнишь, как ты встречался с братом своего соседа по комнате в прошлом году и не общался с нами больше месяца? Или когда ты встречался с тем парнем летом и мы не слышали от тебя ничего неделями? Или когда ты…

— Это совсем не то же самое, — перебивает он.

— Почему это не то же самое? — спрашивает она.

— Я тогда не исчезал, потому что встречался с кем-то. Я исчезал, потому что в моей жизни происходили другие вещи, с которыми мне приходилось разбираться, — резко отвечает он. — В отличие от некоторых людей, мне приходится беспокоиться о реальных проблемах, таких как невозможность купить еду и оказаться на улице, если я не смогу заплатить за квартиру, или невозможность купить лекарства, если я потеряю страховку. У меня нет богатых родителей, которые выручат меня, когда я налажаю, — говорит он с вызовом. — И я не сижу в своей шикарной школе, где есть полный штат сотрудников, готовых удовлетворить все мои потребности. Я живу в реальности, и я единственный здесь, кто так живет.

— Вау, — говорит Эхо одновременно со мной:

— Ты же знаешь, что я тебя слышу, да?

— Расскажи нам, что ты действительно чувствуешь, — говорит Эхо.

— Да, тебе не стоит знать, что я на самом деле чувствую, — говорит он мрачным тоном, которого я никогда раньше не слышал. — Я с вами обоими покончил, и я даже не сожалею об этом.

Маленькая зеленая точка рядом с его именем исчезает, когда он отключается.

— Что это было, черт возьми? — недоуменно спрашивает Эхо.

— Понятия не имею.

Шифр может быть драматичным, когда он нервничает, и это не первый раз, когда он злится на кого-то из нас за какую-то глупость и говорит, что с нами покончено. Это даже не первый раз, когда он ругает нас за то, что у нас больше денег, чем у него, но раньше такого никогда не было.

— Это только мне так кажется, или это звучало иначе, чем его обычные истерики? — спрашиваю я Эхо.

— Да, — соглашается она. — Все было странно. И это началось еще до того, как ты вышел в сеть.

— Что ты имеешь в виду?

— Он задавал мне очень странные вопросы, пока мы ждали тебя. Например, знаю ли я что-нибудь о дипфейках, которые ты искал…

— Подожди, — перебиваю я. — Дипфейки? Он конкретно спрашивал о дипфейках?

— Да, — отвечает она, звуча сбитой с толку. — Это что-то значит для тебя?

— Да, но для него это не должно ничего значить.

— Что?

— Я не говорил об этом ни тебе, ни ему, но несколько месяцев назад я узнал о некоторых дипфейках, которые кто-то сделал с участием меня и моих брата и сестры, чтобы разрушить мою семью.

— Почему ты нам не рассказал?

Я слышу боль в ее голосе, и следующие несколько лет я буду унижаться и заглаживать свою вину, но я знаю, что поступил правильно, даже если это кажется неправильным.

— Потому что я пытался защитить вас.

— Но…

— Я знаю, как это звучит, — мягко говорю я ей. — Но люди, которые сделали эти видео, были плохими людьми, которые не боялись причинить вред кому угодно, чтобы получить то, что хотели. Они из тех, кто использовал бы тебя, чтобы добраться до меня, и я не мог рисковать.

— Были? В прошедшем времени?

— Да, — мрачно отвечаю я.

— Видео так ужасны, как я думаю? — нерешительно спрашивает она.

— Намного хуже.

— Но если ты никому из нас об этом не рассказывал, то как Шифр узнал о них? — спрашивает она.

— Понятия не имею. Что именно он сказал?

— Он спросил, рассказывал ли ты мне о каких-то видеофайлах, которые ты пытался найти. Когда я ответила «нет», он спросил, упоминал ли ты мне кого-то по имени Джейкоб.

— Джейкоб? — перебиваю я. — Он сказал Джейкоб?

— Да. Это что-то значит для тебя?

— Да. Что еще он сказал?

— Не много. После того, как он спросил о том Джейкобе, он сказал, что ты рассказывал ему о каких-то дипфейках, которые ты искал, и снова спросил, говорил ли ты мне что-нибудь об этом. Затем он попросил меня не говорить тебе, что он спрашивал, потому что боялся, что ты будешь злиться на него за то, что он упомянул об этом мне.

Я сижу, ошеломленный, пытаясь осмыслить все, что она только что сказала.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашивает она, ее голос напряжен и полон беспокойства.

— Я не знаю…

Комната погружается в темноту, когда одновременно погасли свет и мой компьютер.

— Эхо? — спрашиваю я, оглядываясь по почти полностью погруженной в темноту комнате. Был ли это сбой в подаче электроэнергии?

— Ты там?

Тишина на другом конце линии ожидаема, и я снимаю наушники и нащупываю на столе свой телефон.

Я закрыл шторы, так как Джекс уезжал на выходные, и в комнате почти нет естественного освещения.

Я беру телефон в руку и включаю фонарик. Теперь, когда я могу видеть, я подхожу к окну и отдергиваю штору.

Как и ожидалось, вокруг Бун-Хауса темно, так что сбои в электроснабжении затронули не только здание, но и всю систему.

Я как раз отворачиваюсь от окна, когда слышу что-то странное. Как будто ключ вставляют в замок.

В мой замок.

Затем раздается тихий звон металла о металл, и дверная ручка поворачивается.

Кровь в моих венах застывает, и я с ужасом смотрю на дверь, слишком напуганный, чтобы сделать что-то, кроме как стоять на месте, парализованный страхом.

Это не Джекс. Он бы никогда не отключил электричество во всем здании, чтобы проникнуть в мою комнату. Он любит действовать незаметно и неожиданно. И он бы никогда не использовал ключ, особенно для старого замка, а не для нового, который он установил.

Тот, кто пытается вломиться в мою комнату, не знает о модернизированном замке, который установил Джекс, а это значит, что это не тот человек, с которым я хочу оставаться наедине в темноте.

Наконец, вырвавшись из своего ледяного оцепенения, я разблокирую телефон и открываю контакты, но останавливаюсь, не решаясь нажать на экран. Кому, черт возьми, я могу написать? Джекс и Джейс уехали несколько часов назад, чтобы заняться делами своего отца. Ксав, Киллиан и Феликс все еще находятся в кампусе, но Киллиан и Ксав сегодня заняты делами братства, а Феликс проводит время со своей лучшей подругой.

Я поспешно нахожу контакт Киллиана, но мое колебание стоило мне драгоценных секунд, и я успел набрать всего несколько букв, когда моя дверь с грохотом распахивается.

Слишком темно, чтобы разглядеть что-то, кроме теней и очертаний, когда фигуры врываются в мою комнату, но, судя по количеству тяжелых шагов, их много, и они движутся быстро и целеустремленно.

Я все еще держу включенный фонарик на камере, и тонкий луч света падает на человека, одетого во все черное, с чем-то похожим на тактическое снаряжение, включая очки ночного видения, который мчится ко мне.

Мой разум замирает и прыгает, как старый CD-плеер, который был у моих родителей в их древнем фургоне, когда я был ребенком, пока я пытаюсь понять, что я вижу.

По чистому инстинкту я поднимаю фонарик и освещаю его лицо, когда он приближается ко мне.

— А-агрх.

Мое облегчение от того, что у меня появился способ защититься, было недолгим, поскольку парень в такой же черной одежде и тактическом снаряжении, но с очками, свисающими с шеи, словно выплыл из темноты и врезался в меня.

Удар был настолько сильным, что меня отбросило на комод, и я сильно ударяюсь о него, выдохнув воздух из легких, когда я падаю на пол и оказываюсь кучей на гладком дереве.

Мой телефон выпадает из руки и скользит по полу, а на меня сыплются фигуры из шахматной доски, хрупкое стекло разбивается и разлетается на куски, ударяясь о пол.

Мой телефон упал экраном вверх, и потеря единственного источника света в комнате почти так же дезориентирует и пугает, как удар, нанесенный мне людьми в масках и тактическом снаряжении.

Я лежу на полу, ошеломленный и задыхающийся, отчаянно пытаясь сделать полный вдох, пока они окружают меня. Так темно, что я вижу только черные очертания их тел на фоне почти черной комнаты, и паника сжимает мою грудь, когда несколько из них хватают меня.

Я все еще слишком задыхаюсь, чтобы сопротивляться, когда они поднимают меня на ноги и грубо толкают между собой, как будто играют со мной в игру, «не отпускай». Я спотыкаюсь и падаю, когда они грубо обращаются со мной, но мой разум полностью опустошается от ужаса, когда один из них вставляет мне в рот пластиковый кляп и застегивает ремешок вокруг головы, чтобы закрепить его на месте. Через несколько секунд что-то скользит по моему лицу и голове.

Оно грубое на ощупь, похожее на мешковину, и мгновенно делает воздух вокруг моего лица горячим и липким, а вокруг становится совершенно темно.

О боже, о боже, о боже, о боже.

Это не может быть правдой. Не снова.

Еще несколько рук хватают меня, и меня тащат по полу. Мои ноги волочатся за мной, и я отчаянно бьюсь и извиваюсь.

Мне не удается освободиться, но мои ноги цепляются за разные предметы, пока меня тащат. Они держат меня за руки, и я вслепую протягиваю руки, пытаясь схватить что-нибудь, что угодно, чтобы оставить след или какое-то доказательство того, что произошло.

— Никогда не позволяй им увести тебя в другое место. Сражайся грязно и делай все, что можешь, чтобы сбежать. — Я слышу голос Джекса в своей голове, когда мой мозг повторяет один из уроков, которые он давал мне, когда учил меня пользоваться новыми ножами. — Если ты не можешь сбежать, то будь самой большой занозой в заднице, какой только можешь. Наделай беспорядок, оставь следы, царапайся, кусайся и плюйся, чтобы их ДНК осталась на тебе, а твоя — на них. Делай все, что можешь, потому что твои шансы на выживание снижаются в геометрической прогрессии, если они увозят тебя в другое место.

Возможно, я не смогу сбежать, и я не знаю, поможет ли беспорядок, который я устраиваю, но я могу стать огромной занозой в их задницах и заставить их пожалеть о том, что похитили меня. Или, по крайней мере, усложнить им задачу по вывозу меня из здания.

Кляп и мешок на голове не дают мне возможности кричать, даже если бы я не был бездыханным, а резкий удар по виску на мгновение лишает меня сознания, и в голове возникает самое странное ощущение. Как будто меня обдало холодным душем, а затем ослепительная боль заставляет свет танцевать и мигать перед глазами сквозь темноту мешка.

Весь мир, кажется, несколько раз появляется и исчезает, и когда моя голова наконец проясняется, и я снова могу думать, я чувствую ритмичный стук своих ног, скользящих по ступенькам и приземляющихся на следующую, когда мои похитители несут меня по лестнице вниз.

Слишком быстро раздается хлопок открывающейся задней двери, а затем прохладный порыв ночного воздуха обволакивает мою обнаженную кожу.

Я хочу бороться и делать все, что от меня ожидают, но у меня сильно болит голова, и я едва могу сосредоточиться, пока они делают паузу, чтобы поднять меня на ноги и потащить по траве.

Я иду в ногу с ними, чтобы придумать план, не давая им снова избить меня. Я почти уверен, что удар по голове только оглушил меня, а не вызвал сотрясение мозга или что-то в этом роде, но еще один удар перемешал бы мне мозги, и тогда я был бы полностью в их власти.

Меня охватывает странное чувство спокойствия, и все помехи и шумы, которые мешали мне полностью осознать ситуацию, исчезают, когда вступает в действие мой инстинкт самосохранения.

Я не могу видеть парней, которые меня держат, но я слышу и чувствую их. Насколько я могу судить, по одному с каждой стороны от меня, они крепко и плотно держат меня за руки. Еще один идет позади меня и держит мои руки за спиной. Четвертый идет впереди, указывая путь, и я не могу быть уверен, но, похоже, с нами идет еще как минимум один человек.

У меня нет ни малейшего шанса вырваться из этой ситуации. Даже если бы они не были одеты во все это снаряжение, включая что-то похожее на бронежилеты, я бы не смог справиться даже с одним из них в лучший день, не говоря уже о целой толпе, когда я с завязанным ртом и завязанными глазами.

Мой единственный шанс сбежать — перехитрить их, и я могу сделать это, усыпив их ложное чувство безопасности, подчиняясь и делая точно то, что они говорят.

Это был совет, который Джейс дал мне, когда учил меня пользоваться электрошокером и перцовым баллончиком. Он сказал, что они будут думать, что я подчиняюсь из страха, и это заставит их ослабить бдительность и совершить ошибку, которую я смогу использовать, чтобы сбежать.

Самым большим преимуществом, которое у меня есть сейчас, является то, что мои руки свободны. Стараясь быть как можно более незаметным, я скрещиваю пальцы, чтобы не двигать руками слишком сильно и напомнить им, что они не связали их.

Мы идем так несколько минут, и, хотя я ничего не вижу и не имею представления, где мы находимся и в каком направлении движемся, я понимаю, что что-то не так, потому что не слышу никого вокруг. Сегодня пятница вечером, и тропинки и дороги должны быть заполнены студентами, но я не слышу никого, ни рядом с нами, ни вдали.

Группа останавливается без предупреждения, и я врезаюсь в парня, идущего передо мной. Они явно не ожидали этого, и я начинаю раскачиваться, пока они одновременно пытаются остановить меня и оттащить назад. Но поскольку все тянут меня в разные стороны, я просто врезаюсь в них снова и снова, как картошка в игре «горячая картошка».

В суматохе тот, кто стоит позади меня, отпускает мои руки и хватает меня за плечи, чтобы удержать. Тот, кто держит мою левую руку, тоже отпускает ее и хватает меня за талию, но прежде, чем он успевает крепко схватить, я с силой дергаю правую руку и бросаюсь в сторону, используя вес своего тела для дополнительного импульса, чтобы вырваться из его захвата.

Моя рука выскальзывает из его захвата, и я использую их замешательство, чтобы снять мешок и оглядеться, чтобы сориентироваться.

Здесь темнее, чем я думал, но я не теряю ни секунды и проскальзываю между двумя из них, когда они хватают меня. Как только я вырываюсь из их маленького круга, я бросаюсь в лес и бегу прямо через лесную полосу. Равномерный стук шагов, ударяющихся о землю позади меня, раздается в почти безмолвной ночи, когда мои похитители преследуют меня в лесу.

— Ну, было весело. — Джейс бросает сумку на кровать и поворачивает шею так, как он делает, когда злится.

— Да, — соглашаюсь я и бросаю сумку на пол рядом с кроватью.

Мы получили сообщение от отца, что он хочет, чтобы мы приехали домой на выходные и помогли ему с некоторыми делами. Он не сказал, что это было, только что для нас это будет хорошая возможность поучиться.

Мы уже были в воздухе, когда получили сообщение, что он вынужден отменить поездку, потому что ему и нашим дядям нужно уехать из города, чтобы разобраться с кем-то, и самолет был вынужден развернуться и доставить нас обратно в школу.

Это не первый раз, когда происходит что-то подобное, но было бы неплохо получить сообщение до того, как мы потратили половину дня.

— Ты собираешься посмотреть, чем занимается Майлз? — спрашивает Джейс, потягиваясь.

— Чуть позже. Он сейчас разговаривает с друзьями. Подожду, пока он закончит.

Свет меркнет, погружая комнату в темноту.

Наступает зловещая тишина, затем раздается громкий гул, когда включается генератор, и через несколько секунд загораются аварийные огни.

Аварийное освещение достаточно яркое, чтобы мы могли передвигаться, не натыкаясь на предметы, поскольку большая часть энергии генератора необходима для обеспечения безопасности здания.

— Серьезно? — спрашивает Джейс, подходя к своему столу и доставая фонарик. — Когда в последний раз у нас был отключение электричества?

— Давно, — говорю я, чувствуя, как у меня встают волосы дыбом, и инстинкты начинают кричать, что что-то не так.

— Это только мне так кажется, или это не похоже на простое отключение электричества? — спрашивает он, освещая фонариком нашу комнату в поисках признаков угрозы.

— Не только тебе. — Я подхожу к окну. Мы находимся на достаточно большой высоте, чтобы я мог видеть огни других зданий вокруг нас и свет от остальной части кампуса, но вокруг только тьма. — И это не только у нас.

— Во всем квартале отключили электричество? — спрашивает Джейс, когда я отворачиваюсь от окна.

— Не только квартал, похоже, везде отключили электричество.

— Отключение электричества по всему кампусу? — Джейс бросает мне фонарик и направляется к моему столу, вероятно, чтобы взять тот, который я там держу. — Я в это не верю. Что-то происходит.

Я достаю телефон и открываю приложение для камер в комнате Майлза, затем нажимаю на камеру, которую я поставил на его комод.

Видеозапись заполняет мой экран.

Моя кровь мгновенно закипает, когда я вижу группу парней, одетых как отверженные из боевиков, окружающих Майлза, лежащего на полу.

— Кого мы убиваем? — спрашивает Джейс, уже шагая ко мне с суровым выражением лица.

— Кто бы ни были эти ублюдки. Каждый из них только что подписал себе смертный приговор. — говорю я ледяным голосом, когда мрачная злость смешивается с моей и без того кипящей яростью.

Мы оба смотрим на мой экран, как двое из этих ублюдков поднимают Майлза с пола. Один из них вставляет ему в рот чертов кляп, а другой натягивает на его лицо какой-то мешок.

Рука Джейса на моем плече — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не сойти с ума, и я сосредотачиваюсь на видео, смотря на него объективно и не обращая внимания на то, что они делают с Майлзом.

Мы смотрим, как они вытаскивают его из комнаты, а он брыкается, извивается и делает все, что может, чтобы быть настоящей занозой в заднице.

— Молодец, парень, — тихо говорит Джейс. — Он сохраняет хладнокровие и борется. С ним все будет в порядке.

— Лучше бы так и было. Иначе я сожгу эту чертову школу дотла, ища всех, кто причастен к тому, что с ним сделали.

— Мы оба, брат. — Голос Джейса такой же мрачный и пустой, как и мой, когда он разблокирует телефон и набирает что-то. — Ты видишь что-нибудь, что может подсказать нам, кто эти ублюдки?

— С этого ракурса — нет. — Я переключаюсь на камеру в статуе, которая все еще стоит на его тумбочке, но она направлена на его кровать, а не на комнату, поэтому ничего из того, что произошло, не попало в кадр.

Я переключаюсь на камеру, которую установил над его дверью, и проверяю запись в облаке.

— Киллер и Ксав уже в пути, — говорит он. — Видишь что-нибудь?

— Пока нет, — говорю я Джейсу, изучая изображение группы людей, толпящихся у его двери. У одного из них есть ключ, но он подходит к старому замку. Он пытается его использовать, но, когда это не срабатывает, он выбивает дверь ногой, и они врываются внутрь один за другим, как спецназ из дешевого магазина.

— Ты видишь его телефон в комнате?

Я переключаюсь на камеру на его комоде и просматриваю записанные кадры. Моя кровь снова закипает, когда я вижу, как его телефон выпадает из руки, когда его тело ударяется о комод.

— Да, он на полу. А что?

— Потому что я установил в него трекер. — Он несколько раз нажимает на экран телефона. — Но это нам не поможет, если у него нет телефона при себе. И ты был прав. На территории всего кампуса отключено электричество. Даже камеры безопасности школы не работают, так что отследить их невозможно. Есть здесь что-нибудь, что поможет нам выяснить, кто, черт возьми, его похитил и куда его везут?

Я запускаю трансляцию с момента, когда они ворвались в комнату, и мы внимательно смотрим ее, ища что-нибудь, что могло бы нам помочь.

— Вот, — говорю я, когда из динамика раздается громкий крик и один из парней падает на колени после того, как Майлз ослепил его фонариком своего телефона.

Я перематываю видео до момента, когда он срывает с себя очки ночного видения, и ставлю на паузу.

— Сукин сын, — бормочет Джейс и увеличивает видео пальцами, пока мой экран почти полностью не заполняет обнаженная полоска его запястья, где поднялся рукав и соскользнул край кожаной перчатки. На его запястье видна верхняя половина татуировки в виде черной короны.

Это не просто корона, а корона из герба Королей, и каждый король должен сделать такую татуировку в качестве части посвящения. Нет правил о том, где и какого размера должна быть татуировка, но они не могут быть членами, не имея клейма где-нибудь на теле.

— Как ты думаешь, они настолько глупы, что приведут его в свой Дом? — спрашивает Джейс.

— Кто знает? — Я выхожу из трансляции. Мне не нужно снова смотреть, как моего парня утаскивает группа скоро умерших людей.

Мне нужно найти их, чтобы разорвать на кусочки, пока от них не останется ничего, что их семьи могли бы опознать.

Телефон Джейса вибрирует от входящего сообщения.

— Киллер будет здесь через две минуты, а Ксаву нужны еще десять, чтобы до нас доехать. Мы уходим или остаемся?

— Двигаемся.

Джейс подходит к шкафу и с силой открывает дверцы.

— Сталь или серебро?

— И то, и другое.

— Хороший ответ. — Он вытаскивает несколько предметов из ящика внизу шкафа, где хранит часть нашего оружия.

Он протягивает мне пистолет, гравитационный нож и старинный нож с выкидным лезвием. Я прячу их, а он делает то же самое со своим пистолетом. Джейс никуда не ходит без хотя бы одного ножа, и я жду, пока он добавит еще несколько к тем, что уже носит с собой.

— Пора положить конец нескольким королевским родам, — говорит он, когда мы вместе направляемся к двери.

— Ты думаешь, они организовали отключение электричества? — спрашиваю я, когда мы выходим в холл.

— Я бы сказал, что да, потому что вероятность такого идеального совпадения по времени равна нулю, — отвечает Джейс. — Но это намного выше их возможностей. Невозможно, чтобы они обошлись без посторонней помощи.

Несколько парней вышли из своих комнат и разговаривают, но никто не обращает на нас внимания, когда мы спешим к лестнице.

Главный этаж и вестибюль относительно пусты, и те немногие парни, которых мы видим, обходят нас стороной, когда мы проходим мимо, и мы выходим через главные двери.

— Кого мы убиваем? — спрашивает Киллиан, присоединяясь к нам, когда мы встречаемся с ним у главных ворот.

Киллиан может быть нашим кузеном, но для нас он скорее брат, и мы не просто выросли как братья, мы в некотором смысле ими и являемся.

Особенность нашей ветви семейного дерева в том, что она имеет форму венка, поскольку наши отцы — братья, а наши матери — однояйцевые близнецы. Это делает нас генетически больше, чем кузенами, но не полноценными биологическими братьями и сестрами, так что мы как бы полу братья и полу сёстры, но при этом у нас два разных набора родителей.

Это создало между нами троими такую же нерушимую связь, как между Джейсом и мной, и я знаю, что всегда смогу рассчитывать на Киллиана, когда он мне понадобится, так же как он всегда сможет рассчитывать на меня.

И сейчас мне нужна его помощь, чтобы уничтожить тех ублюдков, которые осмелились даже подумать о том, чтобы тронуть Майлза.

Уличные фонари вокруг нас несколько раз мигают, а затем снова включаются, когда восстанавливается электроснабжение.

— Наконец-то, — Джейс достает телефон из кармана. — Камеры видеонаблюдения должны снова заработать, а это значит, что мы наконец-то сможем отследить этих ублюдков.

Мы останавливаемся, чтобы Джейс мог сделать свое дело и взломать камеры видеонаблюдения. Он изучает свой телефон, и это кажется вечностью, но, когда он наконец поднимает глаза, блеск в его глазах говорит мне, что он их нашел.

— Нашел, — говорит он и сует телефон в карман. — И Майлза с ними нет.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, когда мы отправляемся в сторону территории Кингов, с Джейсом во главе.

— Я видел пятерых из них, выходящих из леса примерно на полпути между Буном и их домом, с сумками и выглядящих чертовски подозрительно. Думаю, они запаниковали, когда восстановилось электричество, и бросили свои костюмы, чтобы попытаться смешаться с толпой, когда люди снова начнут выходить на улицу.

— Ты сказал, Майлза не был с ними? — настаиваю я.

— Нет, только они. Похоже, электричество включилось после того, как он сбежал, так что нет возможности узнать, куда он делся. Но мы знаем, где они, и этого мне достаточно.

— Мне тоже. — Киллиан смотрит на меня. — Ты в порядке?

— Нет.

— Справедливо. — Он снова обращает внимание на тропинки. — Ты сойдешь с ума, когда мы их найдем?

— Вероятно.

— Хорошо. — Его тон такой же мрачный, как и мой.

— Примерно в двух километрах в той стороне. — Джейс указывает в общем направлении Кинг-Хауса. — Мы должны перехватить их, пока они не добрались до более густонаселенной части кампуса.

— Веди нас, брат, — говорю я Джейсу и следую за ним, когда мы втроем бежим к месту, где он в последний раз видел этих придурков.

Мы быстро преодолеваем два километра и игнорируем странные взгляды студентов, которые снова толпятся на дорожках.

Джейс поднимает кулак, давая нам знак замедлиться и перейти на шаг. Через несколько секунд группа парней с большими черными сумками появляется из-за поворота тропинки перед нами.

Эта часть дорожки извивается за несколькими учебными корпусами и полностью пуста, кроме них и нас. Мне плевать, если вся школа смотрит на нас, но будет проще справиться с ними, не беспокоясь о свидетелях.

Их глаза расширяются, когда они нас видят, и все пятеро спотыкаются, как будто наткнулись на невидимую проволоку, сталкиваясь друг с другом и роняя сумки, как в замедленной съемке, пытаясь остановиться.

Джейс и Киллиан хватают ближайших к ним парней, обхватывая их шеи руками, чтобы удержать на месте.

Я хватаю того, кто стоит передо мной, за волосы и сильным рывком сталкиваю его на колени. Мне плевать, является ли он главарём или просто подручным, он ближе всех, поэтому именно он должен дать мне ответы.

— Где он? — требую я смертельно спокойным голосом.

Он смотрит на меня с открытым ртом, глаза широко раскрыты, а рот открывается и закрывается, как у рыбы, вытащенной из воды.

— Даже не думайте шевелиться, — предупреждает Джейс двоих, которых не держит, и крутит свой нож-бабочку так, чтобы выглядеть как можно более устрашающе. — Иначе ваш парень получит мою подпись, вырезанную на его горле моим верным другом. — Он прижимает кончик ножа к парню, которого держит, и струйка крови стекает по его шее.

Парень издает жалкое хныканье, но это приносит ему лишь еще один укол острием ножа Джейса.

— То же самое. — Киллиан несколько раз крутит в руке итальянский стилет, который он любит носить с собой. — И к вашему сведению, — говорит он мрачным голосом, столь же лишенным эмоций, как и у Джейса. — Мы можем бросать эти ножи быстрее, чем вы бегаете, и мы чертовски точны, когда злимся. — Он прижимает лезвие к горлу парня, которого держит, и из раны начинает сочиться кровь. — А вы нас чертовски разозлили.

Двое других парней переминаются с ноги на ногу, но ни один из них не бежит.

— Где он? — повторяю я, достаю из-под худи свой Beretta M9 и прижимаю ствол к его виску. — Подумай, прежде чем отвечать, потому что второго шанса сказать мне правду у тебя не будет.

Парень смотрит на меня, пока темное пятно распространяется от промежности его джинсов, а его лицо превращается в маску ужаса, когда он мочится от страха.

— Где он? — Я сильнее прижимаю пистолет к его виску.

— Он убежал, — пищит один из парней, которого не держат. — Он сбежал и убежал в лес.

— Джекс?

Голос Майлза прорезает мою ярость, и я инстинктивно смотрю в сторону, откуда он доносится.

Майлз выходит из-за ближайшего здания, и я сразу же оглядываю его, проверяя, нет ли у него повреждений.

Парень, которого я держу на коленях, пользуется моим кратковременным отвлечением и начинает яростно махать руками. Ему удается оттолкнуть мой пистолет от его виска, и один из парней, которых я не держу, бросается на меня, а другой мчится к Майлзу.

— Не убивай их, — говорит Джейс спокойным и ровным голосом, как раз перед тем, как раздается душераздирающий крик.

Я не имею понятия, обращается ли он ко мне или к Киллиану, и у меня нет времени это выяснять, потому что парень на коленях хватает меня за руку обеими руками и пытается вырвать у меня пистолет в тот момент, когда его приятель набрасывается на меня.

К черту все это.

Я нажимаю на кнопку сброса магазина на своей Beretta, и весь магазин выскальзывает. В патроннике все еще остается патрон, но идиот на коленях отпускает мою руку, отчаянно пытаясь поймать магазин. Удачный удар ногой по магазину и его руке отправляет магазин в полет, и он приземляется метров в десяти от нас, а этот мудак кричит от боли, когда его пальцы ломаются от силы моего удара.

Теперь моя очередь воспользоваться его отвлечением, и я ударяю его боком пистолета по виску, а затем сильно пинаю в живот, от чего он с стоном отваливается от меня.

С ним, возможно, на время покончено, но его приятель набрасывается на меня и начинает махать руками, как идиот, который никогда не дрался, пытаясь выбить пистолет из моей руки.

Джейс врывается в мое поле зрения, хватает этого ублюдка за волосы, а затем оттаскивает его от меня, скручивая ему руку и дергая так сильно, что вырывает целую горсть волос прямо из его скальпа. Ублюдок падает на землю с криком, который мог бы разбудить мертвых, а Джейс вонзает лезвие своего ножа глубоко в плечо парня.

Вокруг меня раздаются новые крики и вопли, но мое зрение сужается, когда я поворачиваюсь в сторону, где в последний раз видел Майлза, поднимаю пистолет и сосредотачиваюсь на том, чтобы покончить с этим ублюдком, прежде чем он сможет коснуться хотя бы одного волоса на голове Майлза.

Что-то странное и незнакомое мешает мне сосредоточиться, когда я вижу, что опоздал и парень обнимает Майлза медвежьим объятием.

Меня наполняет белая горячая ярость, и я выстреливаю из оставшегося в патроннике патрона.

Еще один выстрел раздается почти одновременно с моим, но я настолько сосредоточен на Майлзе, что даже не вздрагиваю. Парень, держащий его, дергается, как будто его ударило током, когда пуля вонзается в его плечо, и он скользит на землю, как в замедленном движении, когда его колени и ноги подкашиваются и поддаются.

Я уже бегу к Майлзу, когда этот ублюдок наконец падает на землю, но прежде, чем я успеваю до него добежать, Майлз наносит ему резкий удар ногой в бок головы.

— Ублюдок, — плюет он в его сторону.

Я поднимаю его на руки, и он сразу же обхватывает меня, как удав, и прячет лицо в моей шее, пока я уношу его на несколько метров от нападавшего.

— Все в порядке, — спокойно говорит Джейс. — Здесь не на что смотреть, люди, просто домашние дела, — добавляет он громче.

Игнорируя все, что происходит вокруг нас, я снимаю Майлза с себя и проверяю, нет ли у него следов жестокого обращения или травм. Он выглядит нормально, испуганным и измученным, но потом я замечаю синяк, образующийся на его виске, и моя ярость вновь разгорается.

— Я в порядке, — повторяет он снова и снова, как будто пытается убедить в этом не только меня, но и самого себя.

Киллиан появляется рядом с нами, и я передаю ему Майлза. Киллиан сразу же прижимает его к себе, а Майлз цепляется за него, широко раскрыв глаза от беспокойства.

Ярость, которая все еще кипит во мне, настолько сильна, что я едва могу ясно мыслить, впитывая происходящее вокруг.

Парень, который напал на Майлза, лежит неподвижно на земле. Рана от пули, которую я выпустил ему в плечо, мокрая от крови, но мое внимание привлекает черная рукоятка карамбита, воткнута в его живот.

Я бросаю взгляд на Майлза, который улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ, хотя уверен, что выгляжу как сумасшедший и далеко не так гордо, как чувствую себя.

Я не смог нанести смертельный выстрел, не подвергая риску Майлза, но клинок в его животе должен сделать свое дело. Мои пальцы чешутся от желания убедиться в этом и всадить еще несколько пуль в его мозг, но я поворачиваюсь, чтобы осмотреть остальную часть сцены.

Остальные четверо лежат на земле в различной степени сознания и боли. Один из них держится за плечо, из которого течет кровь, другой имеет порез на щеке и смотрит в небо, как будто находится в шоке. Еще один катается из стороны в сторону, стонет от боли и держит руки на ране на бедре, а последний скрутился калачиком и плачет, как сучка.

Ксав стоит над ним, свободно держа пистолет в одной руке, и то, что я не заметил, как он подошел к нам, и не осознал, что, скорее всего, именно он выстрелил второй раз, многое говорит о состоянии моего ума.

Вытащив гравитационный нож из кармана, я раздвигаю механизм и выдвигаю лезвие.

Джейс встает передо мной, когда я приближаюсь к группе обездвиженных парней, готовый покончить со всеми ними за то, что они сделали с Майлзом.

— Уйди с дороги, — говорю я ему.

— Нет.

Его голос такой же бесстрастный, как и мой, но взгляд его глаз интенсивный и сосредоточенный.

— Уйди.

— Ты действительно хочешь, чтобы он увидел, что ты собираешься сделать? — Джейс бросает взгляд в сторону, где я оставил Киллиана и Майлза. — Думаешь, он сейчас сможет это вынести?

Я следую за его взглядом, и что-то сжимается в моей груди, когда я вижу выражение лица Майлза. Даже после всего, что он только что пережил, он не выглядит испуганным мной. Он боится за меня.

— Он нуждается в тебе больше, чем ты нуждаешься в том, чтобы убить их, — говорит Джейс, и его слова проникают в мою ярость и постепенно рассеивают ее. — А мертвые не могут рассказать нам, что, черт возьми, они думали, когда устроили эту затею.

Я быстро киваю ему, давая понять, что понял его слова, и использую механизм на ноже, чтобы снова спрятать лезвие в ножны. Когда нож оказывается снова в моем кармане, я направляюсь к Майлзу и Киллиану.

Майлз бросается мне в объятия, и я крепко обнимаю его, пока последние остатки моего гнева улетучиваются и сменяются чувством правильности и возвращения домой.

В тот момент, когда Джекс обнимает меня своими сильными руками, я наконец-то чувствую, что могу снова дышать. Все кончено, все позади, и он в безопасности.

Все в безопасности.

Ну, за исключением тех придурков, которые меня похитили, но все, кто мне дорог, в безопасности.

Я слышу, как Джейс и Киллиан разгоняют толпу, собравшуюся вокруг нас, но я игнорирую всех, погружаясь в уют объятий Джекса.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему на ухо.

Он напрягается, но я просто целую его шею и обнимаю еще крепче.

— Я знаю, что ты не можешь ответить мне тем же, но мне все равно, — говорю я ему, и мой голос дрожит от эмоций, когда я шепчу эти слова. — Все, о чем я мог думать, пока прятался от них, — это то, что я могу умереть, не сказав тебе, что я чувствую, и я больше не хочу держать это в себе, потому что не сказать тебе об этом гораздо страшнее, чем сказать.

Джекс ничего не говорит, но то, как он сжимает меня так, что у меня хрустят ребра, и делает долгий, глубокий вдох, как будто вдыхает меня и пытается запомнить мой запах, говорит мне, что он услышал меня и понял, что я хотел сказать.

— Тебе лучше увести его отсюда, — говорит Ксав, подходя к нам. — Мы займемся уборкой и получим нужные ответы.

Джекс медленно отпускает меня и прижимает к себе, крепко обнимая за плечи.

Ксав сует связку ключей в карман Джекса и криво улыбается мне.

— Ты хорошо поступил, малыш, — говорит он и протягивает мне мой нож.

Я беру сложенный клинок, и по моим щекам пробегает странный румянец.

Странно испытывать гордость за то, что я кого-то заколол, но я горжусь. Я сделал то, что сказал Джекс, и я все еще на ногах, а этот ублюдок истекает кровью на земле.

Мой желудок сжимается от осознания того, что я, возможно, убил его, но прежде, чем я успеваю оглянуться, чтобы посмотреть, дышит ли он еще, Джекс уводит меня прочь от места убийства.

Мы останавливаемся перед элегантным черно-красным Bugatti Chiron, припаркованным недалеко от места, где все произошло. Джекс подводит меня к пассажирской стороне и открывает дверь-бабочку, чтобы я мог залезть внутрь.

Интерьер автомобиля так же впечатляет, как и экстерьер, с большими ковшеобразными сиденьями и кожаной отделкой на заказ, и я чувствую, как напряжение покидает меня, когда Джекс садится на водительское сиденье и запускает двигатель. Салон освещается, как я полагаю, специальной подсветкой, но Джекс выключает ее нажатием кнопки.

Он ничего не говорит, включает передачу и выезжает.

Я ожидаю, что он повернет направо и направится к Бун-Хаус, когда мы доезжаем до первого перекрестка, но он поворачивает налево к Гамильтон-Хаус.

Поездка проходит в тишине, но не в неловкости, и я действительно расслабляюсь, когда он заезжает на стоянку за общежитием.

Когда мы оба выходим из машины, Джекс берет меня за руку и ведет к заднему входу и прямо к заднему лифту. Мы ничего не говорим, пока ждем, но, учитывая, как Джекс крепко держит мою руку, что мои пальцы начинают неметь, я понимаю, что его молчание не означает, что он равнодушен к тому, что произошло.

Когда мы наконец попадаем в его комнату, Джекс притягивает меня к себе и снова обнимает так, что у меня ломаются кости.

Я погружаюсь в эти объятия и впитываю утешение, которое он мне дарит.

— Я думаю, я тоже люблю тебя, — говорит он, и это первый раз, когда я слышу, что он звучит неуверенно. — И если то, что я чувствую, не любовь, то это самое близкое к ней, что я могу почувствовать. — Он выдыхает и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Ты не просто мой, Майлз. Ты часть меня. Ты — та часть, о которой я не знал, что ее мне не хватает.

Я сглатываю комок в горле и улыбаюсь ему неровной улыбкой.

— Для человека, который не может чувствовать эмоции так же, как я, это было самое милое и значимое, что ты мог сказать.

Его поцелуй мягкий и сладкий, настолько полный нежности и обещаний, что у меня подкашиваются ноги и кружится голова от всех этих прекрасных чувств, наполняющих меня.

Когда он наконец отстраняется, я уверен, что выгляжу как ошеломленная девчонка, с обожанием глядя на него.

— Тебе нужно присесть? — спрашивает он.

Я киваю, внезапно почувствовав усталость, когда до меня доходит, что все закончилось и я наконец в безопасности.

Джекс подводит меня к дивану и опускается на одну из мягких подушек. Я начинаю садиться рядом с ним, но он тянет меня к себе на колени, так что я сижу боком, а он может обнять меня, пока я прижимаюсь к его крепкому телу.

— Тебя беспокоит, что я не смогу любить тебя так же, как ты любишь меня?

— Нет. — Я прижимаюсь щекой к его щеке. — Я думаю, что ты можешь любить людей по-своему, и этого мне достаточно.

— По-своему? — Он гладит меня по руке.

— Да. Как ты любишь Джейса, это просто факт. Возможно, это не похоже на любовь, которую люди привыкли видеть между братьями и сестрами или близнецами, но это не делает ее менее настоящей. То же самое с твоими кузенами и кузинами и твоей семьей. Твоя сильная потребность защищать их и следить за их безопасностью. То, как ты без колебаний отдал бы за них свою жизнь. То, как ты показываешь им, кто ты на самом деле, потому что знаешь, что они всегда примут тебя. Это и есть любовь. Просто ты воспринимаешь ее по-другому, потому что ты другой.

Он задумчиво хмыкает.

— Я тоже испытываю все эти чувства к тебе, но есть что-то, что отличает тебя от них.

— Что же?

— Ты единственный человек, который когда-либо заставлял меня бояться.

— Правда?

— Когда я обернулся и увидел, что опоздал и тот парень уже набросился на тебя, — тихо говорит он. — Я почувствовал то, чего никогда раньше не испытывал, и я почти уверен, что это был страх. Я боялся, что потерял тебя.

Я стараюсь не улыбаться как дурак, слушая его слова. Это, может, и не признание в любви, но, исходя от Джекса, это значит гораздо больше, чем те три простых слова, которые я сказал ему ранее.

Я уже смирился с тем, что Джекс никогда не будет типичным бойфрендом, и все то, что общество считает важным, например, цветастые слова и грандиозные проявления любви, никогда не станут частью моей жизни.

Но я также понял, что ничто из этого не имеет значения и не значит ничего, если за этим не стоит что-то настоящее. Из всех людей в мире Джекс выбрал меня. Человек, который никогда никого не хотел, никогда даже не интересовался кем-то и не способен формировать поверхностные привязанности к людям, испытывает все эти чувства ко мне.

Возможно, он не тот, кого ищут другие люди, и определенно не тот, кого я думал, что хочу, но он мой, и я не позволю чему-то столь глупому, как мои предвзятые представления о том, как должны выглядеть отношения или любовь, разрушат самое реальное, что когда-либо происходило со мной.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю я. — И когда ты вернулся?

— Наш отец отменил встречу, и мы вернулись в комнату примерно за пять минут до отключения электричества. Я проверил камеры, когда мы поняли, что это отключение во всем кампусе, и увидел, как эти ублюдки вытащили тебя из комнаты.

Я невольно вздрагиваю от воспоминаний и прижимаюсь к нему поближе.

— Мы смогли отследить их, когда электричество вернулось и Джейс смог подключиться к камерам безопасности. — Он нежно проводит пальцами по моим волосам. — Но мы не нашли тебя. Ты нашел нас. Как ты сбежал?

— Я сделал то, что ты и Джейс мне сказали, и ждал, пока они ослабят бдительность и наломают дров. Как только я увидел шанс, я им воспользовалась и убежал. — Я беру его руку и быстро целую его ладонь. — Было слишком темно, чтобы бежать по лесу, поэтому я держался края, так как они были слишком напуганы, чтобы следовать за мной. Я решил, что лучше держать их в поле зрения, чтобы собрать как можно больше информации, а потом придумать, как безопасно достать свой телефон из комнаты, чтобы написать Киллиану и Ксаву. — Я прикусываю губу на несколько секунд. — Я убил того парня? — тихо спрашиваю я, сердце замирает.

— Я не знаю, — отвечает он. — Но даже если он умрет, ты же знаешь, что он это заслужил, верно?

— Я знаю. И я не чувствую себя виноватым, если он умер, просто не знаю, как относиться к тому, что это сделал я.

— Ты чувствуешь вину?

— Да, но не по тем причинам, по которым должен. Я чувствую вину, потому что не чувствую себя виноватым ни в чем. Если я убил кого-то, даже если он это заслужил, разве я не должен чувствовать хотя бы немного вины? И что это говорит обо мне, что я чувствую вину только за то, что не чувствую вины, а не за то, что, возможно, убил кого-то?

— Это означает, что ты знаешь, что поступил правильно, и не собираешься наказывать себя за то, что сделал то, что было необходимо. Ты можешь думать, что это моральный провал или что с тобой что-то не так, но для меня это просто означает, что твоя логическая сторона понимает это, а твои эмоции находятся в мире с этим.

Я несколько мгновений обдумываю это в голове. Он прав, и это осознание помогает мне избавиться от последних остатков вины, а на меня снова накатывает изнуренное спокойствие.

Я не знаю, сколько времени мы сидим так, но громкий хлопок открывающейся двери заставляет меня подскочить, и единственная причина, по которой я не падаю с колен Джекса, — это то, что он все еще держит меня, как будто боится, что я исчезну, если он ослабит хватку.

— Извините, брат и неродной брат, — говорит Джейс, входя в комнату. — Не хотел вас напугать.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашиваю я, не успев сдержаться.

Когда мы уходили от него ранее, единственным физическим признаком его участия в драке были слегка растрепанные волосы. Теперь на его худи есть темные пятна, а на шее и руках — мелкие брызги крови.

— Не беспокойся обо мне, малыш. — Он подмигивает и идет к своему столу, чтобы достать пачку влажных салфеток. — Просто все немного запуталось, пока я добывал ответы. Я в полном порядке.

— Кто-нибудь из них еще дышит? — спрашиваю я с сомнением.

— Все, — с сожалением отвечает он.

— Даже тот, которого я ударил ножом?

— Ну, Джекс тоже в него стрелял, так что даже если бы он сдох, это не была бы только твоя вина, — указывает Джейс, вынимая несколько салфеток.

— Но он жив? — настаиваю я.

— Да. — Он занят тем, что вытирает шею и руки. — Я все вытер?

Я киваю.

Он улыбается нам и снимает худи.

— Интересно, люди, которые стирают нашу одежду, устают от того, что приходится оттирать с нее кровь, или просто принимают это как часть жизни здесь?

— Наверное, и то, и другое, — говорю я ему.

— Ты сказал, что получил информацию? — спрашивает Джекс, не давая Джейсу уйти в болтовню.

— Ага. — Он тяжело подходит и плюхается на диван напротив нас. — Вы двое так же тошнотворно милы, как Киллер и Феликс. — Он качает головой. — Но ладно, вернемся к тому, что я узнал.

— Ты ждешь, пока тебе дадут слово? — сухо спрашивает Джекс, когда Джейс не продолжает.

— Нет, просто делаю паузу для драматического эффекта. — Он смотрит на меня. — Я полагаю, имя Шифр что-то значит для тебя?

Мой мозг снова дает сбой, и я чувствую, как вся кровь уходит из лица и скапливается в ногах.

— Шифр? — хриплю я.

— Как его друг по играм? — резко спрашивает Джекс.

Джейс кивает.

— А при чем он здесь? — спрашивает Джекс.

— Помнишь, как ты не мог понять, откуда Дженсен узнал о твоем благотворительном задании?

Я киваю.

Джекс рассказал мне, что настоящее имя Джейкоба — Дженсен. Он также объяснил связь между Дженсеном и человеком, который организовал покушение на Феликса, и то, как Дженсен оказался в кампусе.

Единственная часть головоломки, которую мы не смогли разгадать, — это то, как организатор узнал обо мне и моих особых навыках.

— И как ты подумал, что облажался, когда нашел файлы с шантажом, и именно так они тебя и выследили?

— Да, — медленно говорю я.

— Оказалось, что ты нигде не облажался, а Джейкоб получил информацию от своего босса, который получил ее от источника, близкого к тебе.

— Шифр? — шепчу я.

— Шифр, он же Хантер Максвелл, — кивает Джейс. — Единственный и неповторимый.

— Как…

— Мне придется покопаться, чтобы заполнить некоторые пробелы в истории, — говорит Джейс и кладет ноги на кофейный столик. — Эти парни были очень охотно готовы говорить, когда поняли, что я серьезно настроен сдирать с них кожу заживо, если они не расскажут мне то, что я хочу знать, но они не знали всего, что я хотел узнать.

То, как он это говорит, должно было бы меня напугать, но вместо этого я рад, что он на моей стороне.

— Из того, что я смог понять из их болтовни, похоже, твой парень Шифр увидел в даркнете объявление о поиске информации о личностях людей, которые взломали тот благотворительный сайт. Думаю, вознаграждение стоило того, потому что он визжал как свинья в грязевой ванне.

— Сколько он получил? — спрашиваю я, не успев себя остановить.

— Десять тысяч.

Я ошеломлен. Один из моих лучших друзей предал меня и выставил мою голову за десять тысяч долларов?

— Да, я оскорблен за тебя. Этот придурок должен был знать, что за такую информацию он мог бы легко выжать из этого ублюдка в десять раз больше. — Джейс сожалеюще качает головой. — Но он и есть источник утечки. Он рассказал об этом большому злодею, который рассказал Дженсену, а тот использовал эту информацию, чтобы шантажировать тебя.

— А как же Кинги? — спрашиваю я. — Ты сказал, что я не был причиной, по которой они смогли меня отследить.

— Нет. — Он запускает руку в карман и достает пачку жевательной резинки. — Помнишь ту систему, которую ты создал, чтобы твой друг Шифр мог получить доступ к файлам своего управляющего и скачать все записи, когда ему угрожали выселением в прошлом году?

У меня сжимается желудок.

— Я помню.

— Он дал Дженсену копию на тот случай, если ты решишь порыться в системе Кингов, — говорит он и выглядит искренне сожалеющим. Поскольку это Джейс, я не знаю, действительно ли он сожалеет или просто хочет, чтобы я так думал, потому что это поможет мне почувствовать себя лучше, но это не имеет значения. Тот факт, что он заботится настолько, что готов притвориться, значит больше, чем должно было бы.

— Конечно, он это сделал, — горько говорю я.

Система, которую я создал для него, была лишь слегка модифицированной версией моей базовой готовой системы, которую я использую для простых взломов. Их система безопасности сразу же обнаружила бы сходство между той, которую я создал для Шифра, и той, которую я использовал для взлома, как только я запустил ее.

— Он хотя бы получил деньги за то, что снова предал меня, или это было бесплатно?

— Ему заплатили. Не знаю, сколько, но я узнаю, как только просмотрю его финансы.

— Так все это дерьмо произошло потому, что один из моих лучших друзей решил продать меня и все это время играл мной, как на скрипке. — Я качаю головой. — Теперь я понимаю, что произошло ранее.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Джекс одновременно с Джейсом:

— Что произошло ранее?

— Он вел себя странно до того, как отключилось электричество, — говорю я им. — Он возмущался тем, что я провожу время с тобой, постоянно спрашивал, где ты, и вел себя как придурок. Потом он устроил истерику и вышел из сети. Эхо сказала мне, что он спрашивал ее о дипфейках и Джейкобе, прежде чем я вышел в сеть. — Я горько смеюсь. — Даже после этого я все еще не верил, что он был причастен к этому. Я думал, что, может быть, его шантажировали, как и меня, и он был как-то вовлечен в это, потому что пытался спасти себя, но этот мудак просто хотел денег. Он продал меня и предал за десять тысяч. Вот что для него значили пять лет дружбы.

Джейкс поглаживает меня по спине успокаивающими круговыми движениями.

— У меня есть идея, которая может сделать все это немного легче для восприятия, — говорит Джейс, и блеск в его глазах говорит мне, что то, что он собирается сказать, вероятно, будет дьявольским.

— Что это?

— Ты ведь, отказался от своего старого хакерского псевдонима, под которым ты занимался благотворительностью и другими делами, о которых, как ты думаешь, я не знаю. — Он ухмыляется. — Я думаю, что было бы довольно поэтично, если бы мы возродили этот псевдоним и сделали так, чтобы казалось, что он всегда был его.

Уголки моего рта поднимаются в улыбке.

— Продолжай.

— И мы могли бы встроить визитную карточку в код, когда будем внедрять его в его систему, и распространить ее по всему даркнету, чтобы посмотреть, кто на это клюнет.

— И если кто-то откликнется, то решит, что это он совершил взлом, — говорю я, не в силах скрыть, насколько мне нравится его план.

— Именно. — Он улыбается. — И я могу гарантировать, что кто-то найдет его и отомстит ему. Как только это произойдет, все будут думать, что ты мертв, и никто больше не будет тебя искать. Двух зайцев одним выстрелом.

— Твой мозг одновременно пугает и восхищает, — говорю я ему, улыбаясь как идиот от того, насколько его план совершенен.

— Это веселое место, — отвечает он, вынимая из пачки кусок жевательной резинки и бросая мне остальные.

Я ловлю ее и отрываю кусочек.

— Жевательную резинку? — предлагаю я Джексу.

Он улыбается и качает головой.

Я бросаю пачку обратно Джейсу и кладу кусочек жевательной резинки в рот.

— Мне нужно позвонить Эхо, — говорю я Джексу. — Она наверняка в панике из-за отключения электричества, и я должен рассказать ей о Шифре. Не думаю, что он когда-нибудь причинит ей вред или подвергнет опасности, но я и о себе думал то же самое, а потом оказалось, что это была огромная ложь.

— Пойдем. — Джейс встает и машет мне, чтобы я следовал за ним. — Ты можешь позвонить ей с моего компьютера. Если мой брат отпустит тебя на несколько минут, конечно.

Джекс бросает на него холодный взгляд, но отпускает меня.

— Я пойду в твою комнату, чтобы забрать некоторые твои вещи, — говорит Джекс, когда я встаю.

— Мои вещи? — спрашиваю я и направляюсь к столу Джейса.

— Твой телефон, одежду, туалетные принадлежности, ноутбук. Все, что тебе нужно.

— Но… — Я смотрю на них.

— Ты думал, Джекс позволит тебе вернуться в свою комнату сегодня вечером? — хохочет Джейс и падает в кресло. — Черт, нет, братишка, ты останешься здесь как минимум на всю оставшуюся часть выходных. Мы, может, и знаем, кто, что, когда, где и почему все это произошло, но нам все равно нужно убедиться, что угроза тебе миновала, и сделать это так, чтобы не навлечь на нас всю школу. — Он похлопывает по сиденью кресла Джекса, которое стоит рядом с его. — А теперь сажай свою милую попку и давай позвоним твоей подруге, пока она не сошла с ума.

— Ты уверен, что не против, если я останусь здесь? — спрашиваю я Джейса.

— Конечно, нет. — Он протягивает мне свои запасные наушники. — Это будет как пижамная вечеринка. Но предупреждаю, я крепко сплю, но буду реагировать агрессивно, если меня разбудят из-за того, что вы двое не можете держать свои члены при себе. Если вы собираетесь трахаться, пока я в комнате, то будьте тихо, или вам придется столкнуться с моим гневом за то, что вы прервали мой сон красоты.

— Тебе не важно, если мы будем… этим заниматься, пока ты спишь?

— Нет, потому что я не буду об этом знать, если буду спать. — Он шутливо толкает меня рукой. — Мне плевать на то, о чем я не знаю.

— Это особенность близнецов или психопатов? — спрашиваю я. — Я не могу упрекнуть тебя в нелогичности, но это определенно не та позиция, которую заняли бы большинство людей в твоей ситуации.

Он смеется и нажимает на пробел, чтобы разбудить компьютер.

— Наверное, и то, и другое.

Джекс подходит ко мне сзади, нежно сжимает мои плечи, а затем наклоняется и целует мой болезненный висок.

— Есть еще что-нибудь, что ты хочешь, чтобы я принес из твоей комнаты? — тихо спрашивает он.

— Нет. — Я поворачиваю лицо, жадно ища его губы для поцелуя.

Он уступает, и я снова улыбаюсь как дурак, когда он отстраняется.

— Вот. — Джейс подталкивает ко мне клавиатуру. — Я принесу тебе обезболивающее и лед для синяка, пока ты разговариваешь с другом.

— Спасибо.

Он улыбается мне и похлопывает по плечу, вставая.

— Все кончено. Осталось уладить еще несколько мелочей, но все это наконец-то закончилось.

Я киваю, осознавая реальность происходящего.

Все кончено.

После месяцев беспорядков и страха, когда казалось, что это никогда не закончится, наконец-то все закончилось.

— Спасибо вам обоим, — говорю я. — За все.

— Не благодари нас, — улыбается Джейс мягко и с любовью. Такой же улыбкой, как у Феликса, и она согревает что-то внутри меня. — Не благодари семью за то, что она тебе помогла. Это просто то, что мы делаем.

Я киваю, и мое горло сжимается от эмоций. Я и раньше знал, что Джейс считает меня семьей, но после того, что он сделал сегодня, и услышав, как он это сказал, я окончательно убедился в этом.

Джейс еще раз сжимает мое плечо и уходит от стола.

Джекс садится на его место и притягивает меня к себе для глубокого и длительного поцелуя, который успокаивает и возбуждает одновременно.

— Готов позвонить Эхо? — спрашивает Джекс и указывает на компьютер.

— Да. — Я надеваю наушники. — Лучше сделать это сейчас, пока ты не поцеловал меня снова, и я не забыл про звонки и правило Джейса о тишине.

Джекс улыбается, его улыбка полна страсти и обещаний, и откидывается на спинку кресла.

— Не беспокойся об этом, — говорит он мне. — Стены здесь тонкие, но душ обеспечит нам всю необходимую защиту позже сегодня вечером.

Мои щеки краснеют, когда я переключаю внимание с невероятно сексуального парня и обещания веселого времяпрепровождения в душе на компьютер Джейса.

Кто бы мог подумать, что самое страшное предательство в моей жизни приведет меня к тому, что я найду человека, который не только дает мне чувство безопасности и понимания, но и принимает меня таким какой я есть, со всеми моими причудами и странностями.

Джекс, может, и не традиционный парень, и жизнь с ним никогда не будет скучной, но все это не имеет значения, пока он продолжает выбирать меня так же, как я всегда выбираю его.

Возможно, он начинал как мой преследователь, но теперь он — все для меня, и я знаю, что он всегда будет рядом, чтобы защищать меня и любить по-своему.

Стараясь быть как можно тише, я проскальзываю в комнату и закрываю за собой дверь, стараясь не издать ни звука при закрытии замка.

Майлз сидит за своим столом, его пальцы летают по клавиатуре, а на мониторах прокручиваются строки кода.

Я небрежно прислоняюсь к двери и впитываю его взглядом.

За последние три года многое изменилось, но в то же время все осталось практически по-прежнему.

Джейс, Киллиан и я два года назад закончили Сильверкрест и с тех пор работаем на наших отцов. Джейс в IT-отделе, Киллиан и Ксав в финансовом, а Феликс и я изучаем тонкости импорта и экспорта в семейном бизнесе. Это именно те работы, на которые мы рассчитывали, и тесное сотрудничество с моими кузенами — одна из вещей, которая делает работу в целом терпимой.

Майлз закончил учебу месяц назад, и как только он закончил Сильверкрест, я перевез его в свою квартиру, и с тех пор мы живем вместе.

Почти три года разлуки были ужасными, но мы разбавляли их частыми визитами и совместными отпусками. И две камеры, которые Майлз настаивал, чтобы я устанавливал в его комнате в Бун-Хаусе каждый год, определенно пригодились, когда я хотел проверить, как он, и когда он был в настроении воссоздать некоторые из наших ранних встреч.

— Я знаю, что ты здесь, — говорит Майлз, не поворачиваясь.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, не отходя от двери.

Майлз перестает печатать и поворачивается на кресле.

— Потому что я чувствую тебя, — говорит он с ухмылкой. — Неважно, насколько тихо ты ведешь себя или приезжаешь домой на день раньше, я всегда буду чувствовать тебя.

Я не могу сдержать улыбку, когда он вскакивает с кресла и бросается в мои распростертые объятия.

— Я скучал по тебе, — тихо говорит он и целует меня несколько раз в шею. — Когда ты приехал?

— Только что. Я отвез Джейса домой и сразу приехал сюда.

Он издает счастливый звук и прижимается к моей шее.

— Я очень рад, что ты здесь.

— Я тоже. — Я целую его в висок и крепко обнимаю.

— Поездка прошла хорошо? — спрашивает он, все еще цепляясь за меня, как за спасательный круг.

— Все было хорошо.

— Что-нибудь интересное произошло?

— Определи, что значит «интересное».

Он отстраняется от меня, на его красивом лице появляется улыбка.

— Джейс совершил какие-нибудь преступления?

Я фыркаю от смеха.

— А вода мокрая?

Он качает головой, улыбка растягивает его губы.

— И я полагаю, ты тоже не был совсем невинным, хм?

— Я пользуюсь пятой поправкой.

— Конечно, ты так поступишь. — Он поднимает лицо, и я покрываю его губы своими и дарю ему настоящий поцелуй.

Даже после трех с половиной лет вместе каждый поцелуй Майлза кажется таким же невероятным, как и первый. Неважно, сколько раз я целую его, обнимаю или заставляю кричать мое имя — это всегда потрясающе.

Когда я наконец прерываю поцелуй, мы оба немного задыхаемся.

— Это никогда не надоедает, — говорит он с мягкой улыбкой. — Думаешь, это когда-нибудь надоест?

— Никогда. — Я снова целую его. — Ты мой, Майлз, и всегда будешь моим.

Он улыбается мне, но я вижу в его выражении лица что-то еще.

— Почему ты выглядишь нервным? — спрашиваю я.

— Может быть, потому что я нервничаю, — говорит он, и на его скулах появляются два румяных пятна.

— Почему?

Он не отвечает, а вместо этого наклоняет голову для еще одного поцелуя.

Я поддаюсь и прикасаюсь губами к его губам, но отстраняюсь, прежде чем мы оба слишком увлечемся.

— Почему ты нервничаешь? — снова спрашиваю я.

— Без причины. — Он улыбается мне неловко.

— Скажи мне, — говорю я мягко.

Он просовывает руки под мою рубашку и гладит ладонями мою спину.

— Ничего такого.

— Ты нервничаешь из-за понедельника?

Он морщится.

— Это так очевидно?

— Почему ты нервничаешь?

— Может быть, потому что я собираюсь начать новую работу в компании моего парня, подчиняясь непосредственно его дядям и отцу.

— И почему это тебя нервирует?

— Потому что я боюсь, что все увидят, что я всего лишь ботаник, который хорошо разбирается в коде. — Он кусает нижнюю губу. — А что, если я буду плохо справляться со своей работой? Что, если я все испорчу и…

Я прерываю его быстрым поцелуем.

Майлз не проводил много времени с моим отцом и дядями на протяжении многих лет из-за их плотного графика и того, что он еще учился в школе, но с тех пор, как мы стали встречаться, он проводил с нами все основные праздники и лето.

Он такая же часть семьи, как и Феликс, но после того, как всю жизнь он чувствовал себя лишним в своей семье, я понимаю, почему он так не считает.

Дела в семье Майлза не идеальны, но и не совсем плохие. Он по-прежнему общается с родителями и обязательно навещает своего брата и сестру, когда они стали старше, но они не так близки, как моя семья, и наша «открытая» форма семейной сплоченности была для него небольшим шоком, когда он приехал ко мне домой тем первым летом.

— Ты не будешь проваливать свою работу и не будешь все портить, — терпеливо говорю я ему.

— А что, если я провалюсь? — настаивает он.

— Тогда исправишь и пойдешь дальше.

— А что, если…

Я снова целую его, чтобы успокоить его нервы.

— Ты мне доверяешь?

Он быстро кивает.

— Тогда поверь мне, когда я говорю, что тебе не о чем нервничать. Мой отец не предложил бы тебе эту работу, если бы не считал, что ты справишься. Неважно, что ты со мной, мой отец и дяди не шутят, когда дело касается бизнеса. И ты будешь работать с Джейсом, так что не будешь один.

Он снова кусает губу, но я вижу, что до него доходит.

— Я просто не хочу, чтобы они пожалели, что доверились мне, — шепчет он.

— Они не будут. — Я снова целую его в губы.

— Привет, ублюдки, — объявляет Джейс, распахивая дверь нашей комнаты и входя внутрь, как будто он здесь хозяин. — О, хорошо, ты все еще в штанах.

— Чего тебе надо? — спрашиваю я, бросая на него бесстрастный взгляд.

— Это так разговаривают со своим любимым братом? — Он делает мне преувеличенно грустное лицо.

— Привет, Джейс, — говорит Майлз, широко улыбаясь ему. — Что ты здесь делаешь? — Он смотрит на нас. — Я думал, Джекс отвез тебя домой.

— Он отвез. — Джейс тяжело подходит к нашей кровати и запрыгивает на нее. — Но дома никого нет, а ты знаешь, что происходит, когда я остаюсь один. — Он откидывается на руки и мягко раскачивает ногами. — Кроме того, мы идем гулять.

— Правда? — спрашивает Майлз.

— Да. Это давняя традиция.

Майлз бросает на меня недоуменный взгляд.

— Помнишь, как мы вывели Феликса в выходные перед тем, как он начал работать в компании? — спрашивает Джейс. — Теперь твоя очередь.

— Думаю, чтобы что-то стало давней традицией, нужно больше двух случаев, — говорит Майлз с улыбкой.

— Возможно, — соглашается Джейс. — Но неважно. Мы идем гулять, и ты — герой дня. И хорошо, что ты не снял штаны, потому что Киллиан и Феликс уже в пути, а Ксав присоединится к нам, как только закончит то, чем он там занимается. У тебя будет много времени для секса позже. — Он подмигивает Майлзу.

— Куда мы идем? — Майлз смотрит на себя. — Мне нужно переодеться?

— Нет, все в порядке. Это сюрприз.

— Сюрприз? — спрашивает Майлз.

Джейс кивает.

— Да, но не волнуйся. Джекс все спланировал, так что тебе понравится.

Майлз обращает свое внимание на меня.

— Ты это запланировал?

Я киваю.

— Все должны были прийти через несколько часов. — Я бросаю на Джейса косой взгляд. — Но да, я запланировал сегодняшний вечер.

— Что мы будем делать? — спрашивает он, и в его голосе слышится волнение.

— Это сюрприз, — говорю я ему.

Он морщится.

— Ты действительно не скажешь мне?

— Нет. — Я улыбаюсь ему.

Он закатывает глаза, но не может скрыть улыбку.

— Ты раздражаешь.

— Нет, не раздражаю.

— Ты уверен? — он игриво приподнимает одну бровь.

Я целую его в губы.

— Да.

— Тебе повезло, что я тебя люблю.

— Да, повезло, — говорю я ему серьезным тоном.

— Я счастливчик. — Он мягко улыбается мне.

— Вы двое просто очаровательны, — громко говорит Джейс. — Вы что, теперь будете разговаривать детским языком и еще больше смотреть друг на друга влюбленными глазами?

— Возможно, — отвечает Майлз с улыбкой.

— Все прилично одеты? — спрашивает Феликс из-за двери.

— Определи, что значит «прилично», — отвечает Джейс.

— Мы хотим знать, что там происходит? — громко спрашивает Феликс.

— У тебя есть три секунды, чтобы сделать все, что нужно, — говорит Киллиан и открывает дверь. — Три.

— Хороший обратный отсчет, — говорит ему Феликс, но нежность в его глазах противоречит его насмешливому тону.

Киллиан ухмыляется ему, когда они входят в комнату.

— Сработало, да? — Он бросает взгляд на нас. — Готовы?

Майлз смотрит на меня.

— Мы готовы?

Я киваю.

— Выключи все, а я принесу тебе худи.

— Убедись, что это будет одно из твоих, — говорит Майлз, направляясь к своему столу, чтобы выключить компьютер.

Майлз любит носить мои худи и футболки, и я не могу отрицать, что видеть его в моей одежде, когда мы выходим, щекочет мою собственническую сторону. Мне нравится знать, что он носит что-то мое, даже если никто другой этого не замечает.

Пока Майлз делает то, что ему нужно, я иду к нашему шкафу и достаю черный худи с большим капюшоном.

Глаза Майлза расширяются, когда я протягиваю ему худи, и его взгляд говорит мне, что сегодня вечером, когда мы вернемся домой, мы обязательно будем играть в одну из наших игр.

— Готов? — спрашиваю я, когда он надевает мое худи.

Он кивает и наклоняется, чтобы его губы оказались рядом с моим ухом.

— Готов или нет. Я иду, — шепчет он.

От предвкушения того, что нас ждет, в груди вспыхивает жар, и я улыбаюсь, когда он берет меня за руку и сжимает ее.

— Пошли, — говорит Джейс и спрыгивает с кровати. — Последний, кто сядет в машину, платит по счету.

Он и Киллиан устремляются вперед, а Феликс и Майлз бегут за ними.

Я иду следом более неторопливым шагом, наслаждаясь видом Майлза, убегающего от меня, и считая часы до того момента, когда мы сможем наконец-то вернуться домой.

Три года назад я думал, что присматривать за Майлзом будет простая работа. Эта простая работа превратилась в навязчивую идею, и теперь, когда я знаю, как невероятно иметь его всего, я никогда не отпущу его.

Хорошо, что он тоже не отпускает меня.