КНИГА: Гнев изгнанника

АВТОР: Монти Джей

СЕРИЯ: Язычники реки Стикс #1

Просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест.

Перевод группы: https://t.me/dreambooks_tr

Любимые песни Фи:

Mr. Carter – Lil Wayne

Million Dollar Baby – Tommy Richman

Get You– Daniel Caesar

Fake Smile-Ariana Grande American Money – Borens Gotit On Me-Pop Smoke

Good Weed Bad B*Itch – K Camp

Breakin Dishes-Rihanna Fire Breather – Laurel

Eve – Precious Pepala

Feel Good Inc. Gorillaz' Starstruck – Lady Gaga Young & Sad-Noah Cyrus

«Язычники реки Стикс» – это серия книг про второе поколение, созданная на основе серии «Парни из Холлоу». Вам НЕ обязательно читать «Парней из Холлоу», чтобы насладиться чтением этой книги. И не нужно соблюдать какую-либо поочередность прочтения романов серии «Язычники реки Стикс».

Стиксу.

Огонь не чувствует страха.

Только первобытный голод, который не знает ничего, кроме поглощения. Он потрескивает и ревет, как живое существо, не знающее колебаний и сомнений. Он безжалостно выжигает землю, как неосязаемое чудовище, которое никому не подчиняется.

Он знает только разрушение и никогда не знал страха.

— Вы в порядке?

Я моргаю, глаза горят от жара, исходящего от пылающей церкви всего в нескольких метрах от меня. Еще одно стеклянное окно разбивается под давлением пламени, оранжевые языки огня проникают в историческое здание.

— Я… — я прочищаю горло, встречая взгляд офицера, стоящего передо мной. — Я в порядке.

Вдали слышен вой пожарной машины, мчащейся к нам. Пожарных, готовых уничтожить всю мою работу струями воды под давлением. Ну, думаю, теперь уже неважно, потушат они огонь или нет. Мне все равно, превратится ли церковь Святого Гавриила в пепел или останется целой. В любом случае, я не хотела сжигать именно это здание.

— Хотите, я позвоню судье?

— Нет.

Нет, потому что он узнает, что я сделала.

Нет, потому что он спросит у меня причину.

Нет, потому что я еще не готова ему соврать.

Этот коп выглядит настолько молодым, что, скорее всего, слышал о моем отце только слухи. Он, вероятно, обделался от страха, стоя передо мной. Могу гарантировать, что последнее, чего он хочет, – это звонить моему отцу.

— Нет, — повторила я, на этот раз тише. — Я сама скажу ему, когда вернусь домой.

— Хорошо, что вы проезжали мимо. Еще несколько минут и…

— Иди нахуй, свинья! Иди нахуй!

Я невольно вздрогнула от этого голоса. Моя рука дернулась, пальцы нашли край рубашки и сжали его в кулак. Я боролась с тошнотой, заставляя ее опуститься обратно в желудок.

Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда я смогу жить в одном мире с ним и не чувствовать себя так. Будто земля уходит у меня из-под ног, и я просто падаю в пустоту.

Окли Уикс вырывается из рук полицейского. Наручники, стягивающие его руки за спиной, звенят на ветру. Вокруг нас раздается ужасающий грохот, когда лицо Окли ударяется о металл.

Металлический привкус крови наполняет мой рот. Я слишком сильно впилась зубами в щеку, но мне все равно. Я смотрю, как Окли дважды бьют о капот полицейской машины, и чувствую только ярость.

Надеюсь, ему больно. Я хочу закричать, чтобы полицейский сделал это еще раз, и еще, и еще, пока Окли Уикс не превратится в кучу окровавленных костей.

— Я ни черта не делал! — кричит он, прижав красное лицо к машине.

— Вы уверены, что не хотите, чтобы я кому-нибудь позвонил?

Я сглатываю, ладони потеют, когда я снова смотрю на полицейского – офицера Филдса, судя по его бейджу.

Ярость наполняет мое тело, как наводнение, поглощает все мое существо, и я спрашиваю себя, видит ли это полицейский. Видит ли, что я не в порядке, что все должно было быть не так.

Понял ли, что я планировала убить кого-то сегодня ночью?

Что Окли не должен был выжить в этом пожаре, и запах его обугленной плоти должен был остаться на моей одежде? Я впиваюсь ногтями в мягкую кожу ладони, слезы щиплют глаза.

— Джуд! Скажи что-нибудь!

В отличие от своего друга, Джуд Синклер спокойно позволяет полицейскому вести его к машине. Я никогда не считала его послушным, но и буйным он никогда не был.

Он всегда как змея, свернувшаяся в траве и ждущая момента, чтобы напасть, точно как его дерьмовый отец.

Мои зубы скрежещут, готовые превратиться в пыль.

Уверена, они оба пришли в церковь Святого Гавриила, чтобы покурить и обсудить то, что со мной случилось. Окли, наверное, хвастался и отпускал какие-то извращенные шутки, над которыми смеялся Джуд.

Невольно подстегнутая лишь болезненной яростью, разрывающей мою грудь, я бросаю взгляд на пистолет на поясе офицера Филдса, обдумывая последствия, если я застрелю их обоих.

Они оба должны были умереть сегодня ночью.

Но я не могу сесть в тюрьму. Вот почему огонь был идеальным оружием – все бы подумали, что это страшный несчастный случай. Никто бы не заподозрил меня, хорошо воспитанную, одаренную в учебе Серафину Ван Дорен. Никогда.

Джуд не отрывал глаз от земли, не обращая внимания на бушующий за его спиной огонь и приближающуюся тюремную камеру. Как будто в этот момент единственное, что имело значение, – это влажная трава, растущая под его ногами.

Я качаю головой, отвечая на вопрос офицера Филдса.

— Мне никто не нужен.

Больше нет. Я никогда больше не буду ни в ком нуждаться. Я не могу ни в ком нуждаться.

Подул соленый ветер, и морской бриз коснулся моего носа, а сосны зашелестели. Он коснулся грязных светлых волос Джуда на лбу, и тогда он поднял глаза.

Наши взгляды на мгновение встретились поверх крыши полицейской машины. Это длилось всего секунду, но я увидела в его глазах, что он меня узнал. Этого было достаточно, чтобы он заметил меня и понял, что я здесь.

Хорошо.

Пусть он увидит меня и поймет, что сегодня ночью… ему повезло.

Надеюсь, эта ночь запустит домино, которое положит конец их дерьмовым жизням. Я хочу разрушить их во всех смыслах.

Возможно, тогда, и только тогда, они поймут хотя бы частично, насколько я разбита изнутри.

Глядя на пламя, охватившее церковь Святого Гавриила, я восхищаюсь силой огня. То, как он облизывает остроконечные арки и шпили, окрашивая ночное небо в ярко-оранжевый цвет, пожирая витражи, на которых когда-то были изображены все святое и доброе.

Пожарные мчатся тушить огонь, используя свое оборудование и защитную экипировку, чтобы защитить себя от сильного пламени.

Топлива. Кислорода. Жара.

Смертельная святая троица. Она молится не Богу прощения или справедливости, а Богу разрушения и хаоса. Она не знает пощады, только хаос. Это стихийная сила, питаемая кислородом и движимая неумолимым жаром.

Я хотела быть такой же.

Пламенем, пожаром, пеклом.

Хотела, чтобы люди боялись прикоснуться ко мне.

— Эй, я не могу снова сесть в тюрьму!

Слова Атласа Колдуэлла не достигают моих ушей. Я даже не думаю о том, что меня могут арестовать.

Однако он боится не наручников. Он боится оказаться в тюремной камере в ожидании, пока наши отцы внесут за нас выкуп и будут не менее разгневаны, что, честно говоря, я считаю скорее их проблемой, чем нашей.

Они уже должны были к этому привыкнуть.

Проблемы – это практически наше врожденное право.

Это привилегия бунтарей, переданная нам от предыдущего поколения. Хаос течет в наших венах. Это наша сущность.

— Заткнись и беги! — кричу я, и звук царапает мое горло.

Мой большой палец быстро нажимает на брелок гораздо больше раз, чем нужно, открывая машину. Мигающие фары и громкий писк желтого Camaro отражают мое паническое состояние.

С каждым шагом я сокращаю расстояние между собой и неминуемой гибелью, настолько сосредоточенная на том, чтобы не сломать лодыжку, мчась в ботинках на платформе, что готова притвориться, будто за мной не гонятся пять накачанных футболистов.

— Фи, клянусь богом, я убью тебя, если ты тронешь мою чертову машину! — кричит Текс за моей спиной, звуча скорее как подросток, нежели чем студент второго курса университета.

О, я сделаю даже больше, чем просто трону твою машину, придурок.

Вечеринка, с которой я убегаю, как летучая мышь из ада, все еще в разгаре в отсутствие ее хозяина, который пытается меня догнать. Музыка гремит на тихой улице, эхом раздаваясь по одинаковым домам. Я уверена, что жители этой улицы привыкли к выходным вечеринкам Текса Мэтьюса и вместо возмущений просто купили себе наушники с шумоподавлением.

Летний ночной воздух ложится как бальзам на мою липкую кожу, я бегу к припаркованному американскому внедорожнику, который совершенно не догадывается о хаосе, надвигающемся на него.

— Блять! — шиплю я, открывая дверь и ударяясь голенью, когда пытаюсь залезть на водительское сиденье. С синяком разберусь утром.

— Фи, в следующий раз трахни капитана шахматного клуба, — хрипит Энди, хлопая пассажирской дверью. — Или, я не знаю, буквально кого угодно, кто не является лучшим нападающим в штате Орегон.

— Я не планировала угонять его машину, пока он мне отлизывал, — возражаю я, дрожащими руками вставляя ключ в замок зажигания.

Хотя я и ненавижу эту марку автомобилей, но звук двигателя заставляет мое сердце биться чаще, а мощный гул вибрирует в костях.

Дверь практически отрывается от машины, прежде чем Атлас с его ростом в сто восемьдесят пять сантиметров заваливается на заднее сиденье, от чего автомобиль начинает трястись.

— Гони, гони, гони… — бормочет он, его ноги все еще свисают за дверью, когда я переключаю передачу.

Мои вишневые волосы развеваются через окно, когда я опускаю стекло, и на моих губах расцветает улыбка, когда я смотрю на своего бывшего… бывшего парня? Нет, это слишком большая честь для него. Он был всего лишь трехдневной интрижкой, которая быстро переросла в ошибку.

Ни один секс в мире не стоит того, чтобы терпеть такое огромное эго и неспособность понимать намеки. Если бы я хотела переспать с капитаном лакросс-команды, я бы просто сделала это.

Он знал, как обстоят дела. В Пондероза Спрингс все знают о моей репутации. Я не вступаю в отношения. Я получила прозвище «лисица» не за свою миловидность.

Понимаете, у меня есть некоторый аппетит к мужским сердцам. Выжить в моем хаосе просто невозможно.

Мне нравятся неправильные решения. Быстрые машины. И секс.

Все, что лишает меня чувств.

Текс несется с холма, а его дружки гонятся за ним по пятам.

— Фи! — кричит он, его темные волосы сливаются с ночным небом. — Не смей…

Парни такие идиоты. Потому что знаете, что мне хочется сделать в такой ситуации?

Рискнуть.

— Поцелуй меня в задницу, ублюдок, — кричу я радостно, отъезжая от обочины, высунув руку из окна и высоко подняв средний палец. Все это время Атлас барахтается на заднем сиденье, пытаясь закрыть заднюю дверь, чтобы не выпасть.

Визг шин заглушает пустые угрозы Текса, когда я открываю дроссельную заслонку, и весь воздух всасывается в двигатель, когда я нажимаю на педаль газа до упора. Этот мудак может угрожать мне сколько угодно. Мы оба знаем, что он не тронет меня.

Очевидно, папа меня отругает, но в том, что твой отец – городской судья, есть и свои плюсы. Никто не осмелится заявить в полицию на Королеву Бедствий Пондероза Спрингс.

Потому что все боятся Рука Ван Дорена.

Что только доказывает, насколько они все чертовски глупы. Достаточно одному из них набраться смелости и сдать меня, и все узнают, что судья не спустит мне это с рук. Мне бы пришлось ответить по всей строгости закона.

Мой отец многое из себя представляет, но не является нечестным человеком.

Если не брать в расчет конструкцию этой машины, нет ничего лучше этого чувства. И я не имею в виду угон, хотя это тоже чертовски приятно. Это адреналин, который дает двигатель; это трепет, пронизывающий мои вены; осознание того, что я контролирую всю эту мощь и давление под капотом.

Никто никогда не поймет, насколько я это люблю, потому что они не росли в тех же условиях, что и я. Слова «быстро ехать» впитались в меня, как дождь впитывается в корни дерева.

— Энди, от меня все еще пахнет травкой? — протяжно спросил Атлас, просунув голову между водительским и пассажирским сиденьями, весь пропахнувший марихуаной.

Моя сестра лениво откидывает голову в сторону, уткнувшись носом в его лохматые волосы цвета чернил.

— У тебя два варианта, чувак. Либо ты переночуешь у нас и стащишь какую-нибудь одежду Рейна, либо влезешь через окно к Эзре и помолишься, чтобы родители тебя не поймали.

— Блять. Блять. Блять. Я же сказал им, что больше не буду ввязываться во всякие глупости, — он в отчаянии проводит руками по волосам. — Когда мой отец сегодня вечером закопает меня под землей, боже, пожалуйста, почистите историю поиска моего браузера. Моя мама ослепнет, если увидит эту дрянь.

Из моего рта вырывается неприятный звук, что-то среднее между фырканьем и смехом. Я знаю Атласа всю свою жизнь. Буквально. Его семья живет по соседству с моей с тех пор, как я была маленькой. Я почти уверена, что нет ни одной фотографии с моего дня рождения, на которой бы его не было.

Тем не менее, я никогда не пойму, почему из всех нас, детей, именно его все называют Святым. Я буду до последнего вздоха утверждать, что это звание должно принадлежать прелестной Норе Хоторн, но, черт возьми, никто меня не послушает.

— Твои сексуальные наклонности в надежных руках, — улыбается Энди. — Честное скаутское.

— Блять, — возражает он, качая головой. Краем глаза я вижу, как он тыкает в нее указательным пальцем. — Клянись Стиксом.

Соленый прибрежный воздух обдувает мое лицо, запах океана наполняет мой нос, когда я смотрю на них. Их указательные пальцы переплетаются, скрепляя обещание, более священное, чем коронация папы римского. Клятва, которая началась задолго до нас, и которую мы переняли от наших отцов и дядей.

В детстве это казалось глупостью – не доносить друг на друга, кто съел печенье перед ужином или кто на самом деле разбил мячом окно на кухне тети Лиры. Но чем старше мы становились, тем важнее становились и наши обещания друг другу. Каждая наша клятва – это еще один замок на цепи, которая связывает нас с самого детства.

Я поворачиваю налево, увеличивая расстояние между нами и домом моего бывшего. Музыка гудит, из динамиков играет одна из моих любимых групп, болезненно напоминая мне, что мой телефон все еще подключен по Bluetooth к этому куску дерьма.

— Хотя выражение лица Текса Мэтьюса полностью оправдало мое неспортивное представление о том, как не нужно бегать, — говорит Энди, перекрикивая гитарное соло Карлоса Сантаны. — Где ты собираешься прятать эту машину? Папа не слепой.

— Думала сбросить ее на дно Тихого океана или с пика, — ухмыляюсь я, представляя, как Текс будет рыдать, глядя, как его машина тонет в черной морской пучине. — Есть другие идеи, Энди?

— Папа тебя, блять, убьет.

— Как будто тебе не все равно, — я бросаю взгляд на пассажирское сиденье и ухмыляюсь. — Ты просто боишься, что я скажу ему, что ты была со мной. Не бойся, идеальная дочь. Я не посмею запятнать твою репутацию.

Моя сестра показывает мне средний палец, улыбаясь и качая головой.

— Заткнись и веди машину.

Андромеда Ван Дорен – воплощение красоты, и я никогда не видела, чтобы она в чем-то не преуспевала. Музыка, искусство, спорт, учеба – список можно продолжать часами.

Она не вписывается в общество, хотя я знаю, что хотела бы. Раствориться в темноте и скрываться, как Эзра. Но она слишком ярко сияет в своей тишине, чтобы ее можно было проигнорировать, от ее изящных губ до веснушек на носу.

Это красота, которую созерцали древние жрицы, такая, что шепчет, а не кричит. Она бесподобная, неземная. У нее есть способность притягивать к себе своим тихим присутствием, необыкновенный дар сопереживать другим, глубина души, которой я всегда завидовала.

Ее существование беззаботно, а мое – чертова битва.

— Мне жаль парня, в которого ты по-настоящему влюбишься, Фи. Ты сразу отрежешь ему яйца или сначала поиздеваешься над ним?

Мои пальцы сжимают руль, нога сильнее давит на газ.

— В следующий раз, когда увидишь, что я разговариваю с мужчиной, переедь меня машиной. Пожалуйста и спасибо. С сегодняшнего дня я принимаю целибат.

— Есть, капитан, — Атлас салютует мне через зеркало заднего вида, прежде чем повернуться к Энди. — Я даю ей три дня.

— Ставлю пятьдесят баксов на двадцать четыре часа.

— Продолжайте нести всякую чушь. Я бы с удовольствием выкинула вас обоих на обочине.

Окраины города размываются, а по обе стороны дороги растут высокие сосны. Когда я была маленькой, мне казалось, что их ветви – это изуродованные руки, которые ждут своего часа, чтобы схватить нашу машину и проглотить ее целиком. Но когда ты растешь здесь, страшные вещи становятся просто причудливыми особенностями, которыми начинаешь восхищаться.

Пондероза Спрингс – это пустынное место, и я выросла в его безжалостном сердце.

Несмотря на все, чего мне стоило быть здесь Ван Дорен, я не позволю стервятникам победить. Они могут забрать все кроме моего дома. Они никогда не смогут отнять мою любовь к нему.

Шум волн доносится до моих ушей, подсказывая, что мы уже близко к дому. Повернув налево, я въезжаю в глубь леса и начинаю сбавлять скорость.

Фары освещают темные железные ворота – барьер, защищающий нашу семью от всего, что таится в Спрингс. Андромеда наклоняется к окну, опираясь на раму, и вводит код.

После того, как кованые ворота распахиваются, остается примерно километр подъездной дороги. Доехав до развилки, я поворачиваю направо. Мне всегда казалось крутым, что мой дом соединен с домом Колдуэллов, и разделяет их только частная дорога. Это значительно облегчало возможность тайком сбежать из дома и нажить себе неприятностей.

Наш дом возвышается над лесом, как искривленный гигант. Особняк в викторианском стиле нависает над густым лесом, его темно-серые каменные стены покрыты ползущим плющом.

В темноте он выглядит угрожающе. Страшный дом, в котором, как можно было бы подумать, обитают монстры. Но внутри? Любовь цветет так, будто должна была расцвести именно здесь и только здесь.

— Надеюсь, все уже спят, — бормочу я, подъезжая к гаражу отца.

Уверена, когда он строил его, он представлял себе это место как своего рода мужскую берлогу. Но даже он не мог представить, сколько времени каждый из его детей будет проводить здесь.

Одной рукой я ввожу пароль на своем телефоне, затем набираю код для въезда в гараж через приложение, и ворота поднимаются, чтобы я могла припарковаться на черном эпоксидном полу.

Я выскальзываю из машины, оставляя ключи внутри, и смотрю, как не к месту в гараже, полном иномарок, смотрится Camaro. На моих губах появляется улыбка, когда я думаю о том, как сейчас злится Текс. Как он будет в ярости, когда узнает, что его любимое сокровище завтра вечером пойдет ко дну.

— Я рискну и залезу через окно Эзры. Пожелайте мне удачи. Отличная работа, Фи. Если что. мое предложение все еще в силе – если тебе нужно, я могу сломать ему нос…

— Я сама разберусь, — перебиваю его я, обнимая за плечи. — Но спасибо.

Я знала, что если позволю ему избить Текса, дело не закончится только разбитым носом. Под его веселой внешностью скрывается часть его души, жаждущая хаоса и насилия, которые естественным образом из него рождаются. Ему это необходимо, но не настолько, как полной ему противоположности, его брату-близнецу.

Атлас – Святой только потому, что Эзра гораздо хуже.

— Я всегда прикрою тебя, Фи-фи-фо-фум.

Я закатываю глаза, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, а затем взъерошить волосы. Я скрещиваю пальцы, чтобы он упал и сломал ногу, пытаясь забраться на стену своего дома.

— Куда это ты? — спрашиваю я сестру, которая пытается незаметно ускользнуть к тротуару, а не к дому.

В этом и заключается особенность Энди – она тихая, поэтому трудно заметить, когда она исчезает, и еще труднее понять куда.

— В бухту Стикс. Буду утром, — бормочет она.

Всегда гонится за своей тенью.

— Будь осторожна. Я тебя прикрою, если что.

— Ты лучшая.

Я машу ей рукой и закатываю глаза, когда она начинает уходить.

— Да, да. Знаю.

После того как она исчезает из виду, я проверяю, закрыты ли ворота гаража, прежде чем выйти через боковую дверь. Шум океана, прибивающегося к краю моего заднего двора, заполняет тишину, пока я иду до входной двери.

Раньше я, пожалуй, была более осторожной, возвращаясь домой. Раньше я бы даже не стала сбегать из дома. Я бы осталась на выходные и до двух ночи смотрела бы «Доктора Кто».

Я так боялась разочаровать родителей, что даже не могла себе представить, что могу поступить как-то иначе. Я так сильно их уважала и любила, что мысль о том, что я могу их подвести, просто убивала меня.

Теперь я привыкла жить иначе.

Но как бы обыденно ни было разочарование в их глазах, оно все равно каждый раз причиняет мне чертовски сильную боль.

Входная дверь со скрипом открывается, и лунный свет заливает нашу просторную гостиную. Ни звука, меня встречает только тишина. По крайней мере, так кажется, пока я не прохожу мимо кухни и не слышу, как в ночной тишине щелкает зажигалка.

Краем глаза я замечаю пламя, тусклое свечение освещает клубок дыма и татуировку на костяшках пальцев владельца зажигалки. Имя моей матери вытатуировано черными буквами в готическом стиле, как будто миру нужно напоминание о любви моего отца к ней.

— Фи.

Отлично. Ну, блять, поехали.

Я напрягаю спину, что с годами стало легче, но, боже, как я это ненавижу. Запах сигарного дыма ударяет мне в нос, и над головой включается свет, освещая седеющие волосы отца.

— Мы можем поговорить об этом утром? — я снимаю ботинки и швыряю их в шкаф для обуви, слыша, как они с глухим стуком падают на пол. — Я устала.

— Я хочу знать, что произошло сегодня вечером, — спрашивает он, опираясь крепким плечом о холодильник и внимательно наблюдая за мной.

До четырнадцати лет Рук Ван Дорен видел меня насквозь. Он всегда мог прочитать меня как открытую книгу. Даже в юном возрасте на свете не было человека, который знал бы меня лучше, чем папа. И хотела бы я сказать, что не помню, когда это изменилось.

Но это жестокое воспоминание не отпускает меня, сколько бы раз я ни пыталась вырвать его из своей памяти.

Я притворяюсь, что зеваю, и пожимаю плечами.

— Сходила на вечеринку, покурила травку. Утром тебе, возможно, позвонят и скажут, что я угнала машину. На этом все.

— Ты вернешь машину Текса утром, так что мне никто не позвонит, — он поднимает телефон, показывает мне на экране фотографии с камеры видеонаблюдения, отталкивается от холодильника и делает несколько быстрых шагов в мою сторону. — Что я тебе говорил о вождении в нетрезвом виде? В машине были твоя сестра и Атлас, Фи. Ты же умнее этого, малышка.

Ты лучше этого. Ты умнее этого. Это не ты.

Он настолько верит в меня. Его вера в мою доброту, в мою сущность, просто потрясает. Только убийство кого-то на его глазах может изменить его отношение ко мне. Я всегда буду его милой Фи, его маленьким гением.

Я бы хотела, чтобы он начал понимать намеки. Чтобы принял правду, которая находится прямо у него перед глазами.

Его маленькая девочка умерла четыре года назад.

Я – все, что у него осталось.

— Да я лучше перережу себе язык ржавой бритвой, чем верну ему его гребаную машину. Этого не будет, — я скрежещу зубами, бросая куртку на диван. — И я курила на тот момент шесть часов назад, пап. Я была в состоянии сесть за руль.

— Серафина, где мы ошиблись? Где я ошибся? — печаль промелькнула в его карих глазах, и я вижу, как он устал. Устал от работы, от ежедневных ссор со мной. — Я просто хочу, чтобы ты поговорила со мной, малышка. Что бы это ни было, мы разберемся с этим.

Чистая боль на его лице разбивает мне сердце.

Сдайся! Просто сдайся, черт возьми!

Я хочу попросить его просто отпустить меня. Я – безнадежный случай, и чем раньше он оборвет эту нить, тем легче будет всем нам.

— Ты имеешь в виду, когда я перестала быть такой же идеальной, как Энди? Рейна ты тоже ругаешь за подобную херню? Я уверена, что он был на той же вечеринке, где ему отсас…

— Дело не в сегодняшнем вечере, и ты это знаешь, — резкость в его голосе заставляет мой желудок скрутиться. Он зол, и в каждом его слове слышно, как он расстроен. — Дело в твоем поведении последние несколько лет. Твоя мама все время говорит мне, что ты расскажешь нам, когда будешь готова. Что если я буду давить, ты просто замкнешься. Но поступить в МТИ¹ было твоей мечтой, а когда тебя не приняли, ты даже глазом не моргнула. Я знаю тебя. Так же хорошо, как и себя, милая Фи. Это не ты.

Я сдерживаю слезы.

Боже, как я хочу его ненавидеть. Так было бы проще. Но я не могу, потому что он замечательный отец и любит меня. Он любил меня каждый день моей жизни, и именно эта любовь удерживает меня до сих пор.

— Знал, — мой голос полон яда, и надеюсь, что его будет достаточно, чтобы заставить его сдаться. — Ты знал меня. Я не стала такой, как ты хотел. Это твоя проблема, а не моя. Надо было думать об этом, когда подписывал документы об удочерении, чувак.

Папа вздрогнул – самый сильный человек, которого я знаю, вздрогнул, как будто я ударила его.

— Серафина, ты моя дочь с тех пор, как тебе было одиннадцать дней.

— Мне дать тебе медаль за это?

Он сжал челюсти, гнев прятал его боль. Я слишком хорошо его знаю. Возможно, мы и не кровные отец и дочь, но мы настолько похожи, что это гребаное безумие.

— Иди, — он указывает на лестницу, нахмурив брови. — Иди в свою комнату. Ты наказана.

— Мне восемнадцать. Ты не можешь меня наказать, — возражаю я.

— Если ты живешь под моей крышей, ты живешь по моим правилам. Ты пойдешь наверх. И ты вернешь эту чертову машину.

Я закатываю глаза, насмешливо ухмыляясь, когда прохожу мимо него к лестнице.

— Как скажешь, судья.

— В спальню, Серафина. Сейчас же. Или клянусь Стиксом, в понедельник утром ты отправишься на общественные работы, — он не кричит, но его слова звучат будто крик. — Снова.

Моя дверь дрожит, когда я захлопываю ее, запираясь в своей комнате, где нет никого, кроме меня и тишины. Здесь меня никто не видит. Я совсем одна.

Я прижимаюсь к стене, сползая по ней, и даю волю слезам. Мои руки хватаются за волосы, и я тихо рыдаю.

— Прости меня, — шепчу я в темноту. — Прости меня, черт возьми.

Много лет назад я смирилась с тем, что мне придется жить со своим прошлым в одиночестве. Но защищать свою семью становится все труднее, и мне начинает казаться, что мое сердце никогда не было добрым.

Оно всегда было каменным.

Мой отец будет вечно ненавидеть себя, винить за то, что наши отношения разрушились, но это легче принять, чем правду. Я никогда не смогу объяснить, почему мне стало все равно на зачисление в университет моей мечты, и почему я перестала быть с ним честной.

Я никогда не смогу ему это рассказать, потому что правда уничтожит моего отца, а я не хочу быть причиной гибели главы нашей семьи.

Он должен быть сильным, чтобы направлять Рейна и заботиться об Андромеде. У них еще есть надежда. Поэтому вместо того, чтобы сорвать дверь с петель и броситься вниз по лестнице, чтобы извиниться и найти утешение в объятиях отца, как я отчаянно хотела это сделать в течение многих лет, я поступаю наоборот.

Поворачиваю замок на двери.

Я ненавижу ездить через Спрингс.

Здесь тяжело нести бремя моей фамилии, и в этой дыре любят обвинять людей в преступлениях, которые они не совершали.

Или, в моем случае, в преступлениях, свидетелем которых я даже не был.

В Пондероза Спрингс любимое занятие – заставлять меня расплачиваться за то, чего я не делал.

— Я думал, мы выгнали последнего члена твоей семьи четыре года назад. А теперь, когда твой папочка наконец-то умер, ты решил уехать из Уэст Тринити Фолс и вернуться сюда? — шериф Джейкобс помахал перед моим лицом тонким листочком бумаги, а затем с силой ударил им меня по груди. — Не в мою смену.

Поверь мне, чувак. Я тоже не хочу здесь быть.

Я сжимаю челюсть и на секунду отвожу взгляд. Вырываю штраф из его толстых пальцев, встав ногами по обе стороны мотоцикла, и сую его в задний карман.

— Отвечай, когда я с тобой разговариваю, мальчик, — презрительно говорит он, и его седые усы дергаются, а маленькие глазки сужаются.

— Вы что-то спросили, шериф? — мой голос пропитан сарказмом, когда я беру с колен матово-черный шлем.

— Не лучше своего больного гребаного отца, такой же острый на язык, — резко отвечает он. — Убирайся из Пондероза Спрингс, черт возьми, и сделай нам всем одолжение – не тащи эту фамилию Синклеров к нам обратно.

Моя фамилия звучит как кислота на его языке, он выплевывает ее, как будто она обжигает ему рот. Я не в первый раз слышу подобные высказывания от местных. И не последний. Таких, как он, здесь полно.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы это понять.

Почему мои немногие друзья с детской площадки никогда не приходили ко мне домой, почему люди смотрели на меня и моего отца и переходили на другую сторону улицы, чтобы не пересекаться с нами. Почему их перешептывания о моей семье превратились в постоянный гул в моих ушах.

Все стало совершенно очевидно, когда мне исполнилось четырнадцать и мы были вынуждены переехать в соседний город после того, как меня арестовали за поджог, которого я не совершал.

Послание было ясным и четким.

Синклеры не были желанными гостями в Пондероза Спрингс.

И часть меня понимала, почему все они нас ненавидели.

Быстрый поиск в Google в средней школе рассказал мне все, что мне нужно было знать. Мой псевдодедушка, который даже не был мне родственником, был арестован за организацию одной из крупнейших сетей сексуальной торговли на Западном побережье за несколько лет до моего рождения, но сумел сбежать из тюрьмы и исчезнуть.

Это событие стало новостью на национальном и мировом уровне. Все знали о Пондероза Спрингс и всех его грязных секретах.

Но никому не было дела до того, что я был невиновен. Не после того, как новости на протяжении многих лет так успешно очернили всех с фамилией Синклер. В их глазах я был таким же виновным, как и все остальные.

Мне никогда не давали шанса доказать, что все ошибаются. Они никогда не видели во мне ничего, кроме фамилии моей семьи. Джуд не существовал, был только Синклер.

— Джейкобс, это всегда такое удовольствие, — я вынуждаю себя улыбнуться, не желая доставлять этому козлу удовольствие своей реакцией.

Я натягиваю шлем, чтобы скрыть сжатые челюсти, и поворачиваю ключ. Мотоцикл подо мной загудел, отдаваясь вибрацией в моих бедрах, как будто умоляет надавить на газ.

— Закон теперь тебя не спасет. В следующий раз, когда поймаю, запру тебя в тюремной камере и выброшу ключ.

Я резко опускаю черный козырек на глаза, не в силах сдержать свой колкий ответ.

— Удачи.

Моя рука сжимает ручку газа, и, не дожидаясь, пока он уберется с дороги, я отпускаю сцепление и вырываюсь с обочины на дорогу.

И, потому что могу, я слегка поворачиваюсь и показываю ему средний палец.

Я всегда был человеком немногословным и решительным.

Солнце опускается за высокие сосны, обрамляющие дорогу с обеих сторон, окрашивая небо в оранжевый цвет. На первый взгляд, в этот момент Пондероза Спрингс выглядит почти спокойным.

Но люди превращают его в гнилое дерьмо.

Ветер задирает заднюю часть моей кофты, поднимая ее над животом, когда дорога резко поворачивает. Я переключаю передачу на более низкую и резко торможу, затем наклоняюсь в повороте. Шины с визгом скользят, но не теряют сцепление с дорогой, заставляя меня улыбнуться.

До юридической конторы «Birch & Harrison Law» меньше пяти минут езды. Это обветшалое кирпичное здание на Мэйн-стрит, зажатое между очень розовым бутиком и старинной книжной лавкой.

Мой мотоцикл затихает у меня в ушах, прижавшись к бордюру, и я на мгновение наслаждаюсь спокойствием, прежде чем снять шлем. Когда мои ноги касаются тротуара, женщина, идущая по улице с маленькой дочерью, на долю секунды замирает, а затем резко притягивает ребенка к себе и ускоряет шаг.

Я презрительно фыркаю, накидываю капюшон на голову и прохожу мимо них, поднимаясь по бетонным ступенькам.

Гребаные овцы. Бегут, прячутся, с ушами, полными лжи, прямо в пасть волка, готового съесть их заживо.

Двадцать с лишним лет назад, после краха «Гало», университет «Холлоу Хайтс» потерял большую часть частного финансирования. Чтобы сохранить это историческое место, – единственное, чем славится этот дерьмовый город, – его превратили в государственный.

Это привело к наплыву новых жителей, тех, кто искал нового начала, смены обстановки или тех, кому было просто плевать на мрачную историю Спрингс.

Приезжие или местные – у них было две общие черты.

Сплетни и ненависть ко мне.

Хотелось бы мне верить, что однажды я исчезну из этого штата. Сменю имя, забуду, что когда-то существовала фамилия Синклер, и наконец-то смогу жить своей жизнью по своим правилам. Но это всего лишь мечта, а с самого первого вздоха я живу в суровой реальности.

В моем мире мечт не существуют.

Когда я открываю дверь, в лицо бьет поток ледяного воздуха, и запах старых книг ударяет мне в нос, вызывая странное чувство уюта, несмотря на все причины, по которым я здесь оказался.

Стены юридической конторы окрашены в тускло-бежевый цвет, на стойке регистрации груда бумаг и папок, под ногами простирается выцветший синий ковер, и я иду по пыльным плиткам коридора, украшенного пыльными рамками с юридическими документами и сертификатами.

В тот момент, когда я нахожу нужную дверь, загорается флуоресцентная лампа. На стене висит потертая табличка с надписью «Тейлор Берч-младший, доктор юридических наук».

Надеюсь, это займет меньше двадцати минут, чтобы я мог упасть на дерьмовый диван Окли, выкурить косяк и отрубиться, пока не припрутся остальные наркоманы.

Когда я открываю дверь, меня встречает длинноногий парень в мятом сером костюме и кривых овальных очках. Ему серьезно нужно перестать ходить по отделам одежды для стариков в магазинах.

— Мистер Синклер, — он прочищает горло. — Я так рад, что вы смогли…

— Что они, блять, здесь делают? — я закипаю, глядя на двух человек, сидящих за потрепанным столом из красного дерева.

Внутри меня бурлит не такая уж тихая ярость, закипающая под кожей. Кровь в моих венах сменилась расплавленным металлом.

Рук Ван Дорен бросает взгляд в мою сторону, светло-каштановые волосы с коротко подстриженными седыми висками, татуированные руки сжаты в кулаки. Казалось бы, ему не должны были позволить занять должность судьи с таким количеством татуировок, но когда тебе принадлежит четверть Пондероза Спрингс, тебе можно практически все.

Его челюсть дергается, зубы скрежещут, в глазах вспыхивает гнев. Это заставляет уголок моего рта дрогнуть в ухмылке. Надеюсь, мое существование сожжет его заживо, блять, и когда он окажется на глубине двух метров под землей, я буду поливать его цветы, писая на его могилу.

— Миссис Ван Дорен упоминается в завещании вашего отца, — говорит Тейлор Бирч-младший, его голос дрожит от нервного напряжения, сдавленного всей напряженной атмосферой, которая только что наполнила комнату.

Я встречаюсь взглядом с женой Рука, ее изящно состарившееся лицо обрамляют мягкие рыжие волосы, собранные в высокий хвост, в которых нет ни одного седого волоса. Но ее возраст читается по глазам и уголкам рта, как будто она имеет наглость улыбаться после всего, что натворила.

До самой смерти мой отец любил одну вещь, только одну.

И это была Сэйдж Ван Дорен, его бывшая невеста.

Я должен был догадаться, что Сэйдж будет указана в завещании, даже если мне это не нравилось.

Разве она уже недостаточно всего забрала? Что еще, блять, он мог ей отдать?

Глаза Сэйдж расширяются, когда наши взгляды встречаются, ее лицо становится бледным, как фарфор. Она будто смотрит на мой скелет, и я вижу, как отчаянно она хочет затолкать его обратно в шкаф. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как она стояла лицом к лицу с Синклером?

— Пожалуйста, сядьте, Джуд, — исполнитель, ответственный за чтение завещания моего отца, садится во главе стола, его руки дрожат, когда он раскладывает бумаги перед собой.

Желая оказаться где угодно, только не здесь, я скрежещу зубами и с большей силой, чем необходимо, выдвигаю стул напротив Ван Доренов. Я падаю на сиденье, скрещиваю руки на груди и думаю о том, чтобы выколоть себе глаза ручкой, лежащей передо мной.

— Спасибо всем, что пришли сегодня. Как вы знаете, мы собрались здесь, чтобы исполнить последнюю волю Истона Джеймса Синклера, — он прочищает горло и в четвертый раз ерзает в кожаном кресле. — Я, Истон Синклер, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим заявляю, что это моя последняя воля и завещание.

Он продолжает читать, бормоча о распределении имущества, которое, очевидно, достанется мне. Моя бабушка, Лена, умерла много лет назад от рака, а мой дед, с которым меня связывают кровные узы? Умер от сердечного приступа, что, по-моему, является кармой за то, что он отказался признавать нашу родственную связь. А моя мать умерла, когда мне было два года.

Мне не нужна вся эта лишняя информация. Я должен быть здесь по закону, чтобы получить свои деньги. Деньги, которые унесут меня далеко-далеко от этого дерьма. Настолько далеко, чтобы наконец начать все сначала, самостоятельно.

Просто Джуд. Без фамилии. С чистого листа.

Двое людей за столом сидят со своими успешными, счастливыми жизнями. Олицетворение всего, что ненавидел мой отец, постоянное напоминание о его провале, после которого он превратился лишь в оболочку человека.

После потери Сэйдж, как мне кажется, окончательно разбилось то, что осталось от сердца отца. Но его душу похитило нечто совсем другое. Эту заслугу можно приписать четырем мужчинам, мстительным и известным как «Парни из Холлоу».

Они – сыновья Пондероза Спрингс.

Алистер Колдуэлл.

Сайлас Хоторн.

Тэтчер Пирсон.

И Рук Ван Дорен, которого Истон Синклер ненавидел больше всех.

Рожденные в семьях Основателей, эти люди почитаются здесь из страха. В Спрингс нет никого, кто обладал бы большей властью. Лжецари, сидящие на тронах, построенных из костей своих врагов, с коронами, выкованными из зубов и богатства многих поколений.

В новостях никогда не сообщалось об их причастности к «Гало», но я знаю. Знаю, сколько тел гниют в грязи этого сонного приморского городка. Как они разрушили и уничтожили всех, кто встал на пути их мести.

Теперь они спокойно живут так, будто их руки не покрыты кровью.

Они ушли безнаказанными. Неприкосновенными. Не обремененными тяжелым грузом своих поступков.

И это мне пришлось с этим разбираться. С пристальным вниманием. С осуждением. С оскорблениями.

Когда наркотики достигли пика в сознании отца и он начал проклинать их имена, я стал отдушиной для его не выплеснутой ярости. Мое тело стало боксерской грушей за их ошибки, мой разум постоянно находился в режиме боевой готовности из-за войны, в которой я даже не участвовал.

Из-за них моя семья была обречена на гибель.

А из-за дочери Рука я стал изгоем.

Исполнитель начал мямлить, возвращая мое внимание к себе, когда называет мое полное имя.

— Что касается опекунства над моим сыном, Элиасом Джудом Синклером, я настоящим предоставляю полную законную опеку Сэйдж Ван Дорен (в девичестве Донохью).

Моя голова чуть не отвалилась от того, как быстро я повернулся, чтобы посмотреть на покрасневшего мужчину, сидящего во главе толстого деревянного стола.

Что?

— Что? — тихо выдохнула Сэйдж, звуча так же шокировано, как и я.

Что он сделал?

Я так сильно впился зубами во внутреннюю сторону щеки, что почувствовал, как кровь капает на язык.

— Здесь приложена записка с разъяснениями. Хотите, я зачитаю ее вслух?

Я поворачиваю глаза на женщину напротив меня и вижу, как она кивает, не находя слов. Мне противно, что она имеет право решать, как будет развиваться ситуация. Мистер Бирч кашляет, прежде чем зачитать слова, написанные от руки моим отцом.

— Сэйдж, я до самой смерти буду сожалеть о том ущербе, который нанес тебе и твоим близким. Я был жесток, когда ты проявляла ко мне только доброту. Ты ничего мне не должна в этой жизни. Только потому, что я знаю, что ты покажешь эту записку ему, скажи Руку, что я прекрасно понимаю, что поступаю как сволочь, возлагая на тебя такую ответственность. Несмотря на это, ты единственный хороший человек, которого я знаю. Мой сын заслуживает такого человека, как ты, – который будет заботиться о нем. Он не такой, как я, он гораздо лучше. Сейчас он пытается справиться с детским конструктором, так что его настроение, возможно, не самое хорошее, но он любознательный и умный, в нем сочетается все самое лучшее от Мэри и от меня. Ты знала меня, Сэйдж. До того, как я позволил Стивену превратить меня в монстра. Не делай этого ради человека, который сломал тебя. Сделай это ради мальчика, которого ты когда-то знала. Я умру трусом, не сказав тебе этого в лицо. Я буду сожалеть об этом вечно. Подпись, Истон Синклер.

Боль, какой я никогда не испытывал, пронзила мою грудь.

Несмотря на все наркотики, алкоголь и бесконечных женщин, я оставался с ними. Я был ребенком, который заботился о родителях, когда все бросили нас, как мусор на обочине чертовой дороги, изгнав в Уэст Тринити Фолс.

Я был единственным, кто остался.

И все же… записка была адресована ей.

Сэйдж Донахью получила извинения, которых я ждал всю свою жизнь. Я затаил дыхание и задыхался от надежды, что однажды папа изменится. Я впился ногтями в ладони, сжав кулаки, и прикусил внутреннюю сторону щеки.

Он никогда не менялся и никогда не изменится.

Истон Синклер был эгоистичным ублюдком. Я был глуп, думая, что он умрет как-то иначе.

Жжение в носу заставляет слезы наворачиваться на глаза, но гордость не дает им пролиться. Нет, эти ублюдки не заслуживают видеть, как я ломаюсь. Они ничего, блять, от меня не заслуживают.

— Теперь…

— Мне в апреле исполнилось восемнадцать. Все это уже не имеет смысла, — выплюнул я, пытаясь избавиться от горького привкуса во рту. — Что он мне завещал?

Я хочу свои деньги, чтобы убраться отсюда. Прямо сейчас.

Мне не нужна эта херня. Мне нужны только мои деньги, и я смогу покинуть этот кабинет, этот гребаный город и всех его дерьмовых жителей, оставив их в зеркале заднего вида.

— Ну, да, технически, это, э-э, ну… — смущенный напряженной обстановкой в помещении, Тейлор начинает заикаться. — Вы единственный наследник, э-э, активов, инвестиций, собственности…

— Не возражаете? — перебивает Рук, протягивая руку через стол и вырывая бумаги из рук парня, а затем ворчливо произносит: — Спасибо.

Тиканье часов на стене эхом разносится в моих ушах, пока продолжается тишина, а уважаемый судья Ван Дорен читает бумаги, внимательно просматривая каждую из них.

— Кто-нибудь, скажите мне, где я могу получить свои долбаные деньги, — бормочу я, впиваясь ладонями в стол и отодвигая стул, скрип металла о пол разносится по всему кабинету. — Лучше я съем дерьмо и сдохну, чем буду сидеть здесь.

Я засунул руки глубоко в карманы толстовки и направился к двери, но вдруг услышал строгий голос Рука.

— Здесь есть одно условие.

— Счастливого Рождества, — я машу рукой. — Мне, блять, плевать.

— Юридическое условие, умник, — он говорит немного громче. — Тебе должно быть двадцать один год, чтобы получить какие-либо активы или деньги. До этого они будут храниться в трастовом фонде, которым сейчас управляет моя жена.

Я останавливаюсь, раздумывая, сколько костяшек сломаю, если пробью кулаком эту гребаную дверь.

Условие.

Конечно. Когда в моей жизни мне что-то доставалось просто так? Я чувствую, как мои планы ускользают сквозь пальцы, как песок в песочных часах. У меня есть два месяца, чтобы подать заявку на стипендию в Калифорнию, и только в марте я узнаю, примут меня или нет.

Я планировал использовать эти деньги, чтобы продержаться до тех пор, а теперь не знаю, как дотяну до следующей недели.

Я сжал челюсти так сильно, что стало больно, и рука потянулась к дверной ручке.

— Увидимся через три года.

— Мы можем тебе помочь, — голос Сэйдж мягкий, спокойный, как будто она разговаривает с диким животным. — Ты можешь пожить у нас, пока будешь учиться в университете, если у тебя были такие планы. Мы можем тебе помочь, Джуд.

Я медленно поворачиваюсь к ней. Ее взгляд прожигает меня насквозь, руки аккуратно сложены перед грудью, брови нахмурены, как будто ей больно.

Ей больно? Ей, блять, больно?

Яд в моих глазах соответствует злобе в моей улыбке.

— Помочь? — я смеюсь, плечи дрожат от сдерживаемой ярости. Я агрессивно вытираю ладонью рот. — Ты, наверное, ударилась свой гребаной головой. Ты забыла, что твой психически неуравновешенный муж оставил моему отцу только половину лица? Ты бросила его, а потом выгнала нас из Пондероза Спрингс. Я для тебя как жвачка на подошве твоих красных туфель, дамочка.

— У тебя хотя бы есть работа, парень? Такая, которая позволит тебе оплачивать счета? — голос Рука режет мне слух. — Или хотя бы квартира, чтобы оплачивать эти счета? К тому времени, как тебе исполнится двадцать один, ты будешь жить в коробке или в тюрьме.

— Избавь меня от этого, судья, — я презрительно фыркаю. — Роль «заботливого» тебе ужасно не идет.

— Возможно… о, подождите! Есть еще один вариант. Эм, дайте мне взглянуть… — мистер Бирч прерывает нас, поднимая палец и листая оставшиеся бумаги, которые не забрал Рук. — У тебя есть ближайший родственник, дядя – Алистер Колдуэлл. Возможно, эту проблему можно решить, связавшись с ним.

— Сводный, — выплюнул я, прищурив глаза. — Сводный дядя.

— Который живет по соседству со мной, — самодовольный ответ Рука заставил мою руку дернуться.

— Птицы одного полета, как и их перья. Давайте я еще раз это повторю, но медленнее. Запишите, если нужно, — говорю я, с трудом сдерживая желание выбить этому мужику зубы. — Я не приму подачки ни от вас, ни от Алистера. Уэйн Колдуэлл дал мне понять, что единственное, что может дать мне эта семья, – это ДНК. Забудьте о моем существовании. Это у вас хорошо получается.

Не знаю, как, но уверен, я справлюсь.

Папа не возложил на них ответственность за меня, он возложил ее на меня самого. Я разберусь, даже если придется жить в коробке. Как и всегда.

— Мы закончили, — Рук встает, отодвигая от себя бумаги. — Приятного загнивания на улице.

Наконец-то мы на одной волне.

Рук протягивает руку жене, но она не берет ее. Сэйдж продолжает смотреть на меня, но я не думаю, что она меня видит. Нет, она видит Истона и мальчика, которого она оставила умирать, страдать.

— Твой отец тоже был упрямым, — говорит она, прикусывая внутреннюю сторону щеки, не обращая внимания на напряжение между мужем и мной, погруженная в воспоминания. — Он никогда не знал, когда нужно проглотить свою гордость и просто попросить о помощи.

— Не говори о нем, — мой голос звучит хрипло, ноги несут меня к краю стола, и я с силой ударяю ладонью по дереву, но она даже не вздрагивает. — Не сиди здесь и не говори о нем, как будто тебе, блять, не все равно. Ты бессердечная су…

— Следи за своим языком, когда разговариваешь с моей женой, — голос Рука разрезает воздух, как зазубренный нож, мгновенно обжигая. Его плечи напряжены, а выражение лица я могу описать только как чистое зло.

Я сжимаю челюсти, пока его угроза повисает в воздухе. Я слышал истории о том, на что он способен, о страхе, который люди испытывают, когда слышат его имя.

— Или что, поджигатель? — я бросаю ему вызов, задирая подбородок, чтобы он не смог отступить. — Так тебя называли до того, как ты стал судьей, верно? Ты и мне сожжешь лицо, чтобы у нас с папочкой были одинаковые шрамы?

Наши взгляды сталкиваются, ни один из нас не отводит глаз, ни один не отступает. Угли моей боли и его прошлого разгораются вокруг нас, готовые в любой момент охватить всю комнату.

— Он был упрямым и гордым, — спокойно говорит Сэйдж, встав как образ неподвижной воды. Она ласково кладет руку на спину мужа. — Но он не был глупым. Все, что делал Истон, он делал по какой-то причине. Я уверена, что ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой, Джуд. Если ты передумаешь, в любой момент, дай нам знать.

Я – реинкарнация человека, которого Рук Ван Дорен убил бы, если бы была возможность.

Теперь они хотят, чтобы я принял их помощь? Они хотят, чтобы я миловался с их дочерью, – девушкой, которая выгнала меня из единственного дома, который я знал?

Сэйдж права – она, может, и знала моего отца, но она не знает меня и никогда не узнает.

Ни у кого из Пондероза Спрингс или Уэст Тринити Фолс не будет такой возможности.

— Я бы на вашем месте не стал на это надеяться.

Красота физики покорила мое сердце в очень юном возрасте.

После того как я случайно увидела один эпизод «Доктора Кто», я была очарована тайнами нашей вселенной. Не только звездами или созданием планет, но и прославлением глубокой красоты космоса и нашего места в нем.

Я смотрела на уравнения и понимала, что это не просто математические конструкции. Что они могут быть путями к пониманию фундаментальной природы электромагнитных волн, материей самой реальности. Нашей реальности, в которой мы живем и дышим каждую секунду.

Я поняла, что красота заключается не в понимании нашего мира, а в чувстве удивления и любопытства, которое он вызывает. В том даре принятия, что, какими бы ужасными ни казались моменты, все они ничтожны по сравнению с бесконечными галактиками.

Я мечтала сделать что-то, что изменит жизнь в этой области. Это было все, о чем я думала. Я жила и дышала наукой. Теперь единственная физика, с которой я имею дело, – это сборка кубика Рубика быстрее, чем какой-нибудь студент из братства выпьет свое пиво.

— Черт возьми.

Бормочет кто-то из группы пьяных студентов, толпящихся вокруг меня и наблюдающих, как мои пальцы быстро вращают кусочки цветного пластика в моих руках. Я ухмыляюсь, когда поднимаю глаза и вижу, как мой противник пытается проглотить большой стакан пенного алкоголя.

Когда я снова смотрю вниз, цветные кубики вращаются под моими пальцами. Я в нескольких секундах от победы, а ему еще половина стакана. Очевидно, это скорее связано с его беспомощностью, чем с моим талантом.

Но мне все равно.

В начальной школе я часами училась собирать кубики, получая тихое удовольствие от освоения чего-то сложного.

Приятно снова быть в центре внимания благодаря тому, что я действительно люблю, даже если для некоторых это всего лишь глупая маленькая головоломка. Звук последних нескольких деталей звенит в ушах, тепло распространяется по груди, когда я протягиваю собранный кубик Рубика пьяной толпе.

— Может, тебе нужно больше практиковаться, чтобы широко раскрывать рот, — я ухмыляюсь и бросаю кубик парню из братства, который не смог меня победить. — Говорят, это помогает.

Даррен – не совсем уверена, что его зовут именно так, но ладно – неуклюже ловит кубик и прижимает его к груди.

— Это твоя специальность, да? Даешь уроки? — он приподнимает бровь, вытирая пиво с губ, и ухмыляется.

— О, сексизм. Как оригинально, Даррен, — отвечаю я, прерывая его друзей, которые хохочут как гиены над моей подколкой.

— Деррик, — поправляет он, в голосе слышится раздражение, как будто я обязана знать его имя. — Но это же правда. Мы все знаем, как легко заставить лисичку раздвинуть свои ноги.

Я закатываю глаза так сильно, что мне кажется, будто мне придется ударить себя по лбу, чтобы они вернулись на место. Этот пресловутый двойной стандарт – такая утомительная тема для разговора. Повсюду полно парней, которые ходят и верят, что они владеют телами других людей, будто у них, блять, есть право решать, что нам с ними делать.

Право мужчин на владение вагинами – это эпидемия, и я лично считаю, что единственное лекарство от нее – кастрировать всех шовинистических свиней.

— Кто-нибудь, вызовите священника! Девушке нравится заниматься сексом, боже мой, срочно сжечь ее на костре! — драматично говорю я, уходя от этой беседы. — Бла-бла-бла. В следующий раз забудь про свою мизогинию. Это скучно до невозможности.

Поворачиваясь на каблуках спиной к Даррену, я слышу, как он кричит мне вслед:

— Иди на хер, Фи!

— У тебя слишком маленький член, чтобы делать мне такие предложения, — кричу я в ответ. Я показываю ему средний палец, зная, что он подожмет свой метафорический хвост и убежит, чтобы залечить свое уязвленное самолюбие, пока его друзья-придурки будут зализывать ему раны.

Избегая пылающего костра и людей, толпящихся вокруг него, я пробираюсь к одному из покрытых мхом бревен, разбросанных по земле в лесу. Ускользая из эпицентра вечеринки, я достаю из кармана пачку спичек Lucky Strike и вытаскиваю заранее скрученный косяк из лифчика, прежде чем сесть на остатки ранее высокого дерева, которые теперь служат скамейкой для пьяных подростков.

Прислонившись к дереву за спиной, я зажигаю спичку и подношу ее к концу косяка, глубоко вдыхая, когда кончик загорается. Я хватаю края капюшона и сбрасываю его с головы, когда землистый вкус наполняет мои легкие, и знакомое спокойствие окутывает меня.

Вращая пачку спичек в пальцах, я улыбаюсь, вспоминая, как в первый раз украла их из папиного тайника и он поймал меня с поличным. Он не рассердился, только рассмеялся и сказал, чтобы в следующий раз я просто попросила.

Марихуана заполняет мою голову, и я начинаю медленно терять чувствительность, наблюдая за людьми вокруг. Лес, окружающий вечеринку, превращается в размытое пятно движения и цвета. Тела раскачиваются в такт, танцуют, вырисовываясь на фоне оранжевого пламени костра. Некоторые пьют из бочонка, другие сидят вокруг костра, а третьи собрались небольшими группками у края леса, все смеются, пьют и не думают ни о чем, кроме этого момента.

Чистое человеческое общение.

Единственное, что у меня было за последние четыре года, – это наблюдать за тем, как общаются между собой другие.

Я сплю с парнями, чтобы сбросить напряжение. Это только физическая близость. Я провожу время с семьей и друзьями, но всегда поверхностно.

Сегодня я сбежала не для того, чтобы накуриться или сотворить что-нибудь безумное. Я сбежала ради этого.

Чтобы сидеть как тихий зритель и смотреть, как другие делятся тем, чего у меня больше нет. Попытка заполнить черную дыру в груди, вызванную моим саморазрушением.

Запертая в четырех стенах, я слишком погрузилась в свои мысли, и это место? Это темная пещера с кошмарными воспоминаниями, которые удерживают меня в плену.

В моей комнате было слишком тихо. Мне нужен был шум жизни, чтобы заглушить крики.

Когда мой мир затихает, монстр в моей голове просыпается с воем воспоминаний. Его когти вырываются наружу, чтобы растерзать и разорвать то немногое, что осталось от моей души. Они кричат в пустоту, болезненно напоминая мне.

Ты совсем одна. Ты сама это с собой сделала.

Сейчас, когда я смотрю, как мир вращается, а я неподвижно сижу, я готова признаться, что скучаю по чувству принадлежности.

Принадлежности кому-то, чему-то, чему угодно.

Раньше я его испытывала. Я была связана, скована с моей семьей, как глубокие корни старого дуба.

Колдуэллы. Хоторны. Пирсоны. Ван Дорены.

Они были моим домом, пока я не изгнала себя.

Эти люди воспитали меня. Совместные усилия четырех семей, которые решили заботиться о детях друг друга. Они были фундаментом, на котором я строила свою жизнь.

Каждое лето в детстве я проводила в одном из многочисленных загородных домов Тэтчера и Лиры Пирсон. Несмотря на то, что у них самих не было детей, они бесконечно любили нас с самого нашего рождения. Тэтчер научил Андромеду играть на пианино, и я наблюдала, как благодаря этому с годами она стала в тайне его любимицей. Сайлас Хоторн был моим главным соперником в шахматах с тех пор, как я начала в них играть, а Брайар Колдуэлл однажды держала меня за руку, когда мне наложили пятнадцать швов на колено после того, как я попробовала покататься на скейтборде, а мама не смогла меня подстраховать.

Друзья детства моего отца и их жены не связаны ни каплей крови, но они для нас дяди и тети, а их дети – больше наши братья и сестры, чем просто друзья. За годы из восьми человек образовалась компания из семнадцати, что доказывает, что нерушимые узы, которые они создали, выдержали испытание временем и перешли по наследству.

Я никогда раньше не чувствовала себя такой одинокой. Я могла бы вечно наслаждаться их радушными объятиями.

Вместо этого я закрыла перед ними дверь.

— Копы! Гребаные копы!

Я открываю глаза и слышу крики вдали. Между деревьями мелькают синие и красные огни, а вокруг раздается хаос голосов. Люди бегут во всех направлениях, бросая свои напитки и скрываясь в лесу.

Если бы звук надвигающейся катастрофы не гремел в моих ушах, я бы закатила глаза и застонала, проклиная карму. Если я собираюсь застрять в Пондероза Спрингс еще как минимум на год, мне бы не хотелось еще больше его усложнять.

Как, например, оказаться в тюремной камере, откуда меня заберет отец, когда я должна была сидеть дома.

Я знаю, что не смогу добежать до моего мотоцикла, если не хочу угодить прямо в руки полицейским. Мне придется подождать, прежде чем уехать, но где, блять, мне спрятаться?

Черт, блять, дерьмо.

Пронзительные лучи фонарей прорезают густой лес, полиция приближается, приказывая людям стоять смирно. Адреналин хлещет по моему телу, заглушая все звуки, кроме бешеного стука моего сердца.

Я быстро встаю, тушу косяк и прячу его в карман, а затем перепрыгиваю через бревно, на котором сидела. Не задумываясь, куда бежать, я устремляюсь в черный лес напротив полицейских, молча моля лесную Богиню, чтобы я не заблудилась.

Я пробираюсь между деревьями, ветки бьют меня по лицу и рукам, пока я бегу слепо в темноту. Подошвы моих кед Converse шлепают по влажной земле, я пытаюсь ориентироваться по лучам лунного света, чтобы не споткнуться.

Когда восходит солнце, лес Пондероза Спрингс становится невероятно красивым. Он наполняется звуками жизни: нежными песнями воробьев, разносимыми морским бризом, шелестом хвои и калейдоскопом лучей солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.

Но ночью это лабиринт иллюзий. Место, где царит страх.

Каждая тень скользит по коже, совы ухают в темноте, предупреждая об опасности. Даже у почвы под ногами, кажется, вырастают зубы, чтобы проглотить тебя целиком. Как бы хорошо вы ни знали этот лес, этого всегда будет недостаточно.

Моя грудь быстро поднимается и опускается, когда деревья становятся все гуще и ближе друг к другу. Я карабкаюсь по небольшому склону, цепляясь за бесплодную почву под ногами. Когда я добираюсь до вершины, носок моего кеда зацепляется за торчащий корень, и я с криком падаю вперед. Вытянув руки, чтобы смягчить падение, я чувствую, как камень разрезает мне ладонь, заставляя меня зашипеть.

Острая боль пульсирует в руке, я поднимаю взгляд через кроны деревьев и вижу луну – полную луну, освещающую черное как чернила небо. Представляю, если бы небесные существа могли разговаривать, луна бы сейчас истерически смеялась надо мной.

Кровь течет по запястью, стекая по предплечью, я поднимаюсь на колени и осматриваю рану на ладони. Кровавая жидкость отражает свет, и я стону от боли и раздражения. Дотянувшись до толстовки, я рву одно из своих самых любимых худи с принтом. С большим трудом, чем готова признать, я наконец отрываю кусок ткани и обматываю им руку, надеясь, что этого хватит, чтобы не подхватить какую-нибудь заразу, пока я не доберусь до дома.

— Разделяемся! — раздается авторитетный голос среди деревьев. — Посмотрите, не пропустили ли мы кого-нибудь!

Вскакивая на ноги, я смотрю вперед, готовая снова броситься бежать, но останавливаюсь. Я смотрю на сооружение перед собой, которое дребезжит и скрипит, старый металл яростно сопротивляется сильным порывам ветра.

Водонапорная башня Пондероза Спрингс возвышается над лесом.

— Вы, блять, издеваетесь, — бормочу я в оцепенении.

Как так получилось, что у меня осталось только два варианта: либо побороть свой страх высоты, либо бежать вглубь леса?

Звуки приближающихся полицейских становятся громче, и страх нарастает в моем животе, когда я бегу к забору, окружающему основание башни. Горький металлический привкус появляется на языке, когда страх начинает наполнять мой рот, и я смотрю, как дрожат мои руки, когда я хватаюсь за металлические прутья.

Холодная сталь впивается в ладони, и, шатаясь, я перелезаю через барьер. Грубый металл цепляется за джинсы, оставляя дыру чуть выше колена. Прикусив нижнюю губу, чтобы не закричать, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на боль в ладони, прижимая ее к ноге, чтобы перекинуть ее через ограждение.

Неуклюже я оказываюсь на другой стороне забора. Голова кружится, когда я смотрю на устрашающую винтовую металлическую лестницу. Даже в темноте я вижу ржавые, потемневшие ступеньки, обвивающие башню, как змея.

Пытаясь контролировать дыхание, несмотря на панику, охватившую меня, я сокращаю расстояние между собой и лестницей. Каждая ступенька скрипит под ногами, словно протестуя против моего вторжения.

Все выше и выше, земля отдаляется от меня с головокружительной скоростью, я заставляю себя не смотреть вниз, думая, что в этот момент я бы скорее согласилась, чтобы папа забрал меня из тюрьмы.

Еще одно из моих глупых, блять, решений, и на этот раз я страдаю от его последствий.

Когда вершина башни появляется в поле зрения, я ступаю на небольшую платформу, окруженную перилами на высоте по пояс. Здесь ветер дует с такой силой, что я теряю равновесие и ударяюсь о перила.

Не в силах остановиться, я смотрю вниз и вижу, как высоко я нахожусь. Горло сжимается, когда я смотрю на лес. Я вижу, как между деревьями внизу мелькают фонарики. Крики доносятся до меня, едва слышные из-за рева ветра.

Во рту пересохло, язык тяжелым грузом лежит на небе, я делаю шаг назад, а затем поворачиваюсь и ударяюсь грудью о бирюзовый бак. Расправив руки, я пытаюсь обнять его, хотя эта штука настолько широкая, что, наверное, понадобится не менее сотни человек, чтобы обхватить ее.

В отчаянии я прижимаюсь к металлу так близко, как только могу, чтобы увеличить расстояние между мной и краем.

Мой лоб опускается на прохладную поверхность, я закрываю глаза, а пот начинает стекать по шее. Горячие слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую, как они готовы вырваться наружу.

Я не контролирую себя и не могу, черт возьми, дышать.

Руки – руки повсюду.

Мое тело, мой разум – пленники этих рук. Они повсюду, щупают, хватают, душат меня. Они неумолимы, – я умоляю отпустить меня, но они не слушают. Их жестокие прикосновения оставили на моей коже синяки, настолько глубокие, что я чувствую их боль даже спустя годы. Я вижу их каждый раз, когда смотрю в зеркало.

Неважно, как я умоляла оставить меня в покое, они не слушали. Они никогда не слушают. Они безжалостно захватывают то, что хотят. Со злобной хваткой они берут, берут, берут…

Из моих губ вырывается звук, очень похожий на хныканье, слезы текут по щекам.

Рой пчел бушует в моей груди, их крошечные крылышки с бешеной яростью стучат о мою грудную клетку. Жестокие жала жалят мое сердце, впрыскивая сильную дозу ужаса прямо в кровь.

Я не могу этого сделать. Я не хочу быть здесь. Не на этой башне, не в плену своих мыслей.

Те руки, которые приносят тень в самые яркие дни и гасят любой свет, оставшийся в темноте, украли у меня все.

Они убили меня. Забрали мою душу и сделали меня пустой бездонной ямой. Во мне остались только разрушение и отчаяние.

Серафина Ван Дорен умерла. Девочка, которой я была, девочка, которой я любила быть, умерла безжалостной смертью.

Теперь я просто кости и жестокие воспоминания.

— Ты собралась прыгать?

Полагая, что я окончательно сошла с ума, учитывая, что ветер начал разговаривать, я с трудом открываю слезящиеся глаза.

Однако, это был не ветер – это человек с голосом, похожим на потрескивающие угли, эхо жара которого касается моей кожи. В поле моего зрения мелькает высокая фигура, скрытая в тени, и я вижу только небольшой фрагмент ее силуэта.

— А ты как думаешь, я собираюсь прыгать? — выдавливаю я из себя, голос мой срывается от сарказма. — Меня выдало то, как я вцепилась в этот гребаный бак?

Я явно пришла сюда не для того, чтобы прыгать навстречу верной смерти, и думаю, он это знает. Но не могу сказать, что это первый раз, когда я подумала о том, чтобы покончить с собой.

Иногда мне кажется, что легче выбрать смерть, чем жизнь в постоянных душевных мучениях.

— Нет, я тебя даже не вижу, — говорит он. — Твои слезы мешали мне наслаждаться одиночеством.

Запах ржавчины наполняет мой нос, и я с трудом выдавливаю смешок. Я всегда ценила честность.

— Ну, ладно, — выдыхаю я. — Можешь возвращаться к своему одиночеству. Оставь меня умирать с остатками моего достоинства.

— Если только ты не собираешься прыгать, то сегодня ночью ты не умрешь. Эта водонапорная башня стоит здесь уже много лет. И все еще не упала.

— А тебе-то какая разница? — спрашиваю я, снова закрывая глаза и прижимаясь к передней стенке бака. — Ты будешь моим рыцарем в сияющих доспехах и попытаешься меня остановить?

Я слышу ухмылку в его голосе, когда он отвечает:

— Я никогда не мешал девушкам добиваться того, чего они хотят.

— А ведь говорят, что в наше время рыцарей уже не осталось, — мою грудь сотрясает смешок. — Я не прыгну, но не уверена, что это имеет значение. Жизнь все равно бессмысленна.

До моих ушей доносится знакомый звук зажигалки, а затем запах сигарет.

— Неужели? — его насмешливый тон заставляет меня закатить глаза.

— Да, — бормочу я, мой мозг слишком устал, чтобы высказывать что-то, кроме жестокой правды. — Мы находимся на скале, плавающей в бесконечном небытии. Бесконечность не имеет конца. Она продолжит расти, независимо от того, прыгну я, упаду или доживу до ста трех лет. Нет никакой разницы. Все это не имеет значения для вселенной.

Когда мы росли, Андромеда, Рейн и я часто ходили поздно ночью на мост Стикс. Они сидели, а я болтала о законах термодинамики или объясняла, наверное, в миллионный раз, почему моя любимая серия «Доктора Кто» была о создании вселенной из одной точки и исследовании природы Большого взрыва.

Они оба позволяли мне болтать часами. Они слушали и просто давали мне быть собой, существовать без осуждения. Последний раз мы делали это в день моего четырнадцатого дня рождения. Это был также последний раз, когда я помню, что была полностью собой, искренней и не заботящейся о том, как мало кто понимает то, что мне кажется таким увлекательным.

И этот момент? Напоминает мне то чувство.

Я не уверена, нравится мне или нет то, как это заставило меня понять, как сильно я скучала по этому чувству.

— Ты всегда на грани экзистенциального кризиса, или это все из-за меня? — в его голосе слышится юмор, и уголки моих губ растягиваются в улыбке, которая с трудом пробивается на поверхность.

— О да, только из-за тебя. Из-за случайного незнакомца, которого я не могу разглядеть и который заговорил со мной только потому, что я нарушила его покой своим плачем. Только из-за тебя. Это счастливое стечение обстоятельств, даже судьба.

Его смех – как дым, доносится до моих ушей, а затем уносится ветром. От него у меня в животе все переворачивается; тепло распространяется по всему телу, успокаивая панику, ранее зародившуюся в моем животе. Если бы я не была так решительно настроена обнимать эту водонапорную башню до самой смерти, я бы ударила себя по голове за такую суетливую болтовню.

Не знаю, почему это имеет значение. Мне же не важно, что этот парень думает обо мне. В смысле, кроме того, что он курит сигареты на вершине водонапорной башни, я ничего о нем не знаю. По крайней мере, пока – я уверена, что он просто местный, который думает, что знает обо мне все, основываясь исключительно на моей фамилии.

Но я могу притвориться, что он совершенно незнакомый мне человек, хотя бы пока.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спрашиваю я, интересуясь, что могло заставить человека уединиться в таком месте.

— Не очень люблю людей. Это одно из немногих мест, где их нет, — я слышу, как он делает длинную затяжку, прежде чем продолжить, голос его хриплый от дыма. — Обычно.

— Ты говоришь как типичный изгой.

— А ты говоришь как человек, которому не повезло и он убегал от копов.

Я закатываю глаза, но не могу удержаться от улыбки. Есть только одна вещь, которую я люблю больше, чем татуировки на накаченной спине, – это остроумные парни. А этот, – просто мастер в этом.

— Ты тоже изгой. Вся эта бесконечность – чушь собачья. Это прикрытие. Иначе ты бы знала, что мы придаем смысл вселенной, а не наоборот, — говорит он, и его упрек шокирует меня.

Не потому, что это неправда, а потому, что он первый, кто это заметил, даже не взглянув на меня.

— Не будь так в этом уверен, — я медленно открываю глаза, поворачиваю голову, чтобы прислониться щекой к водонапорной башне, и смотрю на его силуэт за углом. — Возможно, мы – микроскопические извивающиеся струны.

— С чувствами. Наука не может понять эмоции, Эйнштейн.

— Венециано, — быстро поправляю его я. — Теория струн принадлежит Габриэле Венециано, а не Эйнштейну. Кроме того, эмоции вызывают химические реакции. Химия – это наука, так что технически…

Я замираю, мои слова обрываются от внезапного прикосновения его пальцев к моим. Оно легкое, как прикосновение призрака, он проводит по моим суставам, а затем обводит каждый палец. Будто пытается сосчитать каждую косточку в моей руке.

— О чем ты сейчас думаешь? — его слова прозвучали с легкой хриплостью, от чего у меня задрожал позвоночник, а по телу пробежал сильный холод.

Я не краснею. Парни не могут заставить меня краснеть. Это же парни, черт возьми.

Они – временная замена, чтобы на короткое время заполнить пустоту. Но я чувствую, как жар поднимается к моим щекам, как первая распустившаяся роза после суровой зимы.

— Какие у тебя странно теплые руки, — выдыхаю я правду, потому что они действительно чертовски теплые.

Тепло его прикосновения доходит до моих запястий, когда он скользит под моей ладонью, чтобы проследить пульс. От этого прикосновения моя кожа словно начинает танцевать. Тысячи невидимых молекул кружатся пируэтами на ней.

— Сейчас? — спрашивает он, проводя пальцами по линиям на моей ладони.

Проглотив комок в горле, я чувствую, как мой прежний страх исчезает, как отлив, и говорю:

— Как давно я не чувствовала себя не такой одинокой.

За последние четыре года я никогда не чувствовала такой близости с другим человеком. Это всего лишь прикосновение незнакомца. Та часть меня, которая верит в судьбу, говорит, что это романтично, но та часть, которая избегает любой формы близости, считает это абсолютно жалким.

— М-м-м, — звучит из его горла. — Считаешь это наукой, заучка?

— Не считаю это даже реальностью.

Мой самый большой страх – потерять контроль, а я стою, наверное, в тридцати метрах от земли, если не больше, но мне все равно. Паника отступает в дальний уголок моего сознания, и на смену ей приходит новое любопытство.

Кто этот парень?

Его пальцы сжимают мое запястье, и прежде чем он дергает меня за руку, с моей головы срывается капюшон, и я грациозно вырываюсь из своих коалоподобных объятий с баком, пока моя грудь не упирается в его. При столкновении между нашими телами раздается глухой стук, одна из его рук опускается по моему боку и ложится на бедро, а другая держит мое запястье у его груди.

Я молча молю Вселенную, чтобы, когда я подниму глаза, он не узнал меня. Чтобы он ничего не знал о лисице, слышал лишь немного о репутации моего отца или о той, которую я для себя создала, чтобы защититься от хищников, обитающих здесь. Я молю, чтобы мы остались совершенными незнакомцами, случайно встретившимися на пути друг друга.

Что я по-прежнему буду просто девушкой, боящейся высоты, а он – просто парнем, курящим сигарету.

Наши взгляды сталкиваются.

Лучи лунного света бросают серебряные отблески на его лицо. Они задерживаются на его резких чертах и высоких скулах.

Я проклинаю себя за то, что вообще подумала о слове «надежда».

Я знала, что вероятность того, что мы не знакомы, равна нулю, но это?

Это гораздо хуже, чем мое желание остаться незнакомцами.

— Теперь почувствовала реальность, Ван Дорен?

Он выплюнул мою фамилию, как будто она была пропитана ядом, вероятно, с горьким привкусом на его языке.

На его губах застыла злобная улыбка, он смотрел на меня свысока. Светло-грязные пряди волос запутались в соленом ветру и откинулись с его лица, как ласковыми пальцами. Он был худощавым, не мускулистым. Со всеми грубыми краями и острыми углами.

— Это, наверное, мой худший, черт возьми, кошмар.

Буквально.

Глубокий смех сотрясает его широкую грудь, и я чувствую, как его враждебность вибрирует в нижней части живота. Эхо заставляет мои бедра дрожать так же, как на мотоцикле, когда я поворачиваю ручку газа.

Находиться здесь до этого было просто ошибкой, а теперь превратилось в проблему. От которой мне чертовски трудно отказаться.

— Кто бы мог подумать, что Королева Бедствий из Пондероза Спрингс не только боится высоты, но и живет в своем замке в полном одиночестве. Деньги не составляют тебе компанию по ночам?

Он делает еще одну долгую затяжку, полностью обхватив оранжево-коричневый фильтр губами. Он небрежно наклоняет голову, наблюдая за мной голодными глазами хищника, поймавшего добычу, а дым лениво вьется из его губ.

Я сжимаю челюсти, но это не мешает моему желудку скрутиться.

Слабость, два маленьких секрета, попали в руки врага, и я знаю, что при подходящем случае он превратит их в оружие. В пистолет, из которого он без проблем выстрелит мне в голову.

— Не трогай меня, блять, — я скрежещу зубами, вырывая руку из его хватки, но недостаточно быстро, чтобы обойтись без синяков.

Я все еще чувствую тепло его тела, угли угасающего огня обжигают мою кожу. Суровый ветер закручивает мои волосы в красный вихрь вокруг лица, я отступаю назад, пока поясница не упирается в обветренные перила.

Прыжок с этой гребаной штуки не приблизит меня к тому расстоянию, на которое я хочу от него убраться.

— Ну и перемена. Не хочешь снова почувствовать, какими чертовски теплыми могут быть мои руки?

Всей этой беседы будет достаточно, чтобы использовать ее в качестве оружия против меня на долгие годы, и он воспользуется каждой пулей. Меня тошнит от того, что я позволила страху сделать меня наивной. Он заставил меня ослабить бдительность.

Теперь этот чертов отпрыск Сатаны заглянул за мои стены.

Он не заслуживал видеть меня такой. Он не заслуживает того, чтобы видеть меня вообще.

Я закатываю глаза, притворяясь равнодушной, а затем отмахиваюсь от него.

— Беги обратно в свой приют, дворняжка. Это территория Спрингс, Синклер.

— Знаешь, что говорят о бездомных собаках, Серафина, — он не торопясь произносит мое имя, выговаривая все четыре слога, каждый из которых пропитан кипящей яростью. — Они кусаются.

Я слежу за тем, как его зубы кусают нижнюю губу, обнажая естественно острые клыки. В моей голове возникает образ, как они впиваются в мою кожу, оставляя синяки и чувство отвращения к себе.

— К тому же, веселье только началось. Зачем мне сейчас уходить? — он приподнимает проколотую бровь, и от серебряной штанги отражается свет.

Джуд Синклер и я родились с ненавистью друг к другу в нашем ДНК. Наше существование – продолжение многолетней вражды. Невидимая нить цвета крови окутывала наши души знакомой обидой.

Капулетти и Монтекки, возможно, были знаменитыми врагами Шекспира, но в Пондероза Спрингс? Это Ван Дорены и Синклеры.

— О, кстати, — я беспорядочно машу рукой в воздухе, кривя губы. — Многие люди все еще злятся на тебя за то, что ты сделал с их исторической церковью. Если тебя здесь поймает нужный человек, тебе не поздоровится.

Возможно, взаимная ненависть заложена в нашем ДНК, но эту вражду мы построили сами, без какой-либо горькой семейной истории. Моя ненависть к Джуду имела мало общего с его фамилией и была связана исключительно с тем, что он знает и с кем он общается.

А его неприязнь ко мне? Вероятно, связана с тем, что мы оба понимаем, кто поджог церковь Святого Гавриила, – и это был не он.

Джуд не был там в ту ночь четыре года назад, но его лучший друг – да. Окли Уикс украл у меня почти все, вырвал из моего тела своими безжалостными руками, а Джуд? Ну, я уверена, что он помог ему все это скрыть.

Мышцы его четко очерченной челюсти дернулись, плечи напряглись, когда он оттолкнулся от резервуара с водой и возвысился передо мной. Лучи лунного света прорезали тени на его лице.

— Осторожно, — предупредил он, как раз в тот момент, когда водонапорная башня заскрипела и задрожала под моими ногами.

Мое сердце сжалось, когда я протянула руки назад, чтобы ухватиться за перила и удержать равновесие.

Мне нужно спуститься с этой башни, прямо сейчас.

Прежде чем я выплесну на Джуда все, что накопилось, и позволю ему воспользоваться этим.

Моя грудь сотрясается от смеха.

— Ты всего лишь марионетка. Без команды Окли ты ни черта не сделаешь. Скажи-ка, насколько глубоко он уже засунул руку тебе в задницу?

Он с легкостью бросает окурок через перила.

— Примерно также, как в тебя засовывают член, милая.

— Милая? Заткнись, блять.

— Коварная сучка показалось мне слишком очевидным.

— Какая скукота. Но, ладно, я и не ожидала чего-то большего от такого неоригинального придурка, — говорю я, пожимая плечами. — Это было очень весело. Давай больше никогда это не повторять.

Отпустив перила, я делаю неуверенный шаг в сторону лестницы. Ноги подкашиваются, но я не хочу показывать этому мудаку еще больше слабости. Я лучше проглочу лезвие.

Но его длинные ноги гораздо быстрее моих дрожащих, и я даже не успеваю добежать до укрытия. Когда его руки опустились на горизонтальную перекладину позади меня, я была очень близка к опасности.

Я оказалась в плену его тела. От него исходило тепло, обволакивающее меня горячим туманом. Моя голова едва доставала до его плеч, он был выше меня, наверное, на тридцать сантиметров. Резкий ветер доносил до моего носа притягательный запах, похожий на аромат старых книг с кожаными переплетами, пропитанных дымом и освежителем воздуха «Черный лед».

Опасность. Опасность. Опасность.

Кричит внутренний спидометр, живущий внутри меня. Я грубо сглатываю, глядя в его глаза. Мне кажется, они голубые или, может, зеленые, но в этот момент я вижу только две черные дыры, притяжение которых настолько сильное, что ничто не сможет от него сбежать.

— Каково это, Фи? Стать такой недосягаемой, только чтобы превратиться в жалкую, одинокую суку? — спрашивает он с сардонической ухмылкой, пряди волос падают ему на лоб.

— Отодвинься, — произношу я сквозь стиснутые зубы.

Мои руки смотрятся жалко на его груди, когда я пытаюсь оттолкнуть его, чувствуя подтянутое тело под мешковатой толстовкой. Мне нужно создать пространство, дать мозгу кислород, который не пахнет им, чтобы он мог ясно мыслить.

Но он не сдвигается с места. Мне кажется, он даже приблизился, теперь между нами всего сантиметр. Я впиваюсь зубами во внутреннюю сторону щеки, кусая ее так сильно, что на языке появляется привкус крови.

92, 93, 94, 95…

Красная линия на моем датчике достигает максимума и сильно колеблется. Сердце колотится в груди, и это не страх. Это сдерживаемое желание, которое вырывается из клетки.

Этот аппетит к сердцам растет во мне, потому что его сердце – это вкус, который я никогда раньше не пробовала. Зрелый, горячий и совершенно запретный.

96, 97, 98, 99…

Я еду слишком быстро. Слишком, блять, быстро. Желтые линии на дороге размываются, и я не могу решить, что ненавижу больше.

Джуда или тот факт, что каждая молекула моего тела, покрытая ненавистью, хочет его трахнуть.

Он никогда мне не нравился. Никогда в жизни.

Но.

По мере того, как мы становились старше, становилось все труднее отрицать, насколько он сексуален. Это не произошло постепенно или по частям. Я видела его после пожара и никогда не задумывалась об этом.

Это произошло мгновенно, в момент хаоса на Кладбище некоторое время назад. Это была сила, которую я не могла остановить, как бы ни хотела. Он подрался после гонки, его волосы были в беспорядке, а из губы текла кровь.

В его глазах была резкость, жажда, от которой у меня скрутило живот. Это была токсичная смесь красоты из журнала GQ с естественной грубостью, за которую Rolling Stone отдал бы все, и он был полностью в моем вкусе.

— Или что? Пойдешь настучишь на меня судье? — пробормотал он, его голос грубо коснулся моей кожи. — Давай, беги и расскажи обо всем папочке. Это все, на что ты способна, Ван Дорен.

100.

От Пондероза Спрингс до Уэст Тринити Фолс Серафина Ван Дорен – это легенда.

Волосы красные, как кровь, язык острый, как нож, а сердце ледяное.

Печально известная Королева Бедствий Пондероза Спрингс.

Я усмехаюсь, глядя на эту маленькую мисс, ростом не выше полутораметра, но с высокомерием на все два, которая каким-то образом умудряется смотреть на меня свысока, сжимая челюсти от моих слов, вероятно, потому что знает, что я прав.

Мифы о ее репутации разносит по соснам, как ревущий ветер. Они зарыты в почву, на которой построен этот город, – предостерегающие истории об академическом гении, превратившейся в жестокую людоедку с пристрастием к анархии.

Все это чушь собачья.

Сколько бы шума ни поднимали вокруг нее, это никогда не изменит того, что для меня она всего лишь избалованная девчонка, которая основательно испортила мне жизнь.

Водонапорная башня качается под моими ногами, теплые ладони сжимают холодные металлические перила, удерживающие ее в клетке. Фи проводит языком по нижней губе, и я вижу, как она скривилась в насмешливой гримасе. Ее густые темные ресницы трепещут со злым умыслом.

Это не та плаксивая девчонка, которая боялась высоты и выпаливала научную чепуху, скрываясь за маской анонимности.

Нет, это хитрая лисица.

И она вышла поиграть. Выпустив все свои когти.

— Ой, ты завидуешь, что у меня есть папочка, к которому я могу сбежать, Синклер? Я бы посочувствовала твоей потере, но все знают, что Истону лучше лежать под землей.

Бах. Бах. Бах.

Пули, замаскированные под слова, попадают прямо в цель. Одна за другой, я чувствую жгучий свист свинца в груди.

Мои руки сжимают изогнутые перила за ее спиной. Свежие раны, едва зажившие, разрываются. Хотел бы я удивиться веселью в ее голосе, но не могу.

Она привилегированная принцесса, которая ничего не знает о потерях. Ее единственное оружие – ядовитые слова, и она всегда говорила о моем отце, как будто знала его лично, используя всю ту чушь, которую наговорили ей родители.

Фи не имеет ни малейшего представления о том, каково это – порезать ладони об осколки любимого человека. Она бы разбилась на куски от муки, не в силах собрать их воедино.

Красный цвет затуманивает мне зрение, как багровый фильтр, скользящий по глазам. Сердце бьется в груди, наполняя меня убийственным жаром, а по венам течет раскаленная лава.

Я устал от того, что эта семья считает меня ниже их. Что они используют имя моего отца. Легко осуждать, когда смотришь свысока из башни из слоновой кости; легко поливать грязью того, кого никогда не понимал.

— Не произноси имя моего отца, черт возьми.

Мой тон смертельно холоден, пропитан презрением.

Ее врожденный комплекс превосходства прекрасно сохранился за щитом ее фамилии, защищенной властью отца, которая позволяет ей и остальным Ван Доренам делать все, что им вздумается, без каких-либо последствий.

Но сегодня? Сегодня у нее ничего из этого нет.

Фи совсем одна, и ее милое личико и сладкая невинная ложь не выручат ее. Не в этот раз.

— Маленький сиротка Джуд, я задела тебя за живое? — на ее веселых красных губах расцветает самодовольная улыбка, и два ряда зубов, о которых мечтает любой ортодонт, отражают свет.

Я начинаю думать, что она забыла, с кем она, блять, сейчас разговаривает. Что мне плевать, будет она жить или умрет.

Я отрываю кусок от металла, мои предплечья горят, прежде чем оглушительный треск раздается в ночи. Ее острый взгляд расширяется, страх проступает в ее глазах. Я сбрасываю кусок старого перила с башни. Он звеняще ударяется о винтовую лестницу, заставляя ее вздрогнуть, прежде чем упасть на землю.

Теперь ничто не может остановить ее от падения. За ней только открытое небо и обещание жестокой смерти.

— Очень опасно говорить гадости, когда вокруг нет никого, кто услышит твой крик, Серафина.

Ее имя на вкус как кислота, разъедающая горло, когда вырывается из моего рта. Она презрительно фыркает, закатывая глаза, но я вижу, как ее ботинки постепенно приближаются ко мне, пытаясь увеличить расстояние между ней и краем.

— О, умоляю. Ты плаксивая сучка с комплексами по поводу отца. Я не боюсь тебя, Джуд, — Фи кладет руки мне на грудь, изо всех сил пытаясь оттолкнуть меня. — Уйди с дороги…

Моя рука сжимает ее горло, гнев поднимается в моем желудке, когда она задыхается. Ее нежная шея такая маленькая в моей руке, такая, блять, хрупкая, что мне не составит никакого труда раздавить ей трахею.

Я отталкиваю ее, когда она пытается удержаться, хватаясь руками за перила по обе стороны от себя. Забавно, что она верит, что этого будет достаточно, чтобы я не сбросил ее вниз.

— Ты что-то говорила? — рычу я.

Паника Фи очевидна, ее металлический запах жжет мне нос и, блять, подпитывает мое израненное сердце. Моя душа жаждет мести, и, возможно, я найду ее, глядя, как ее отец выбирает ей гроб.

— Посильнее, Синклер. Мне нравится грубость, — выплюнула она.

Ее пульс стучал в моей ладони. Страх бушевал в ее груди, но каждое слово было пропитано вызовом. На грани смерти она давала сдачи, и если бы она была кем-то другим, я бы зауважал ее за это.

Но она не была кем-то другим.

Она – та, кто пересекла железнодорожные пути, чтобы проникнуть в школу Тринити и разрисовать стены сердечками с крыльями краской из баллончика в качестве выпускного розыгрыша. Самая сильная гонщица на Кладбище, потому что она настолько безрассудная, что сражаясь с ней, ты либо проиграешь, либо умрешь.

Это Серафина Ван Дорен, которая одной ложью выгнала меня из единственного дома, который я знал. Изгнала из города, в котором я родился. Заставила покинуть дом, в котором я вырос, после того, как бог знает сколько местных подожгли его в отместку за преступление, которого я не совершал.

Этот дом был единственным местом, где были хорошие воспоминания, и они его сожгли. И все потому, что дочь судьи умела хлопать ресницами и выдумывать красивые истории.

Я наклоняю голову, наблюдая, как ее тело дрожит от страха, и подношу большой палец к ее надутой нижней губе.

— Подумай, сколько слез прольет Рук Ван Дорен, когда найдет свою маленькую принцессу там, внизу, — размышляю я, кивая головой в сторону земли. — Сломанная кукла, вся скрученная. Ты оставишь после себя красивый труп.

Несмотря на миф об органе в ее груди, она кажется мне совсем не холодной. На самом деле, думаю, она горит изнутри. Ее кости дрожат в моей руке, по ее венам течет такая ярость, что я чувствую ее жар на своих ладонях.

Мой член дергается в джинсах, когда я размазываю ее красную помаду, которая прилипает к моему большому пальцу, когда я провожу им по уголку ее губ.

Я хочу трахнуть этот рот, просто чтобы она ползла обратно в свою идеальную жизнь с ушибленными коленками и заплаканными глазами, задыхаясь от моего члена и сожаления о том, что позволила трахнуть себя парню, которого презирает ее семья.

— Если убить меня стоит твоей дерьмовой жизни, давай, попробуй. Ты знаешь, что мой отец найдет тебя, не оставив потом даже трупа, — бормочет она. Ее знаменитый язычок с серебряным пирсингом скользит по моему большому пальцу, и он выглядит очень, очень, блять, розовым.

— Ты такая болтливая, потому что знаешь, что твой отец защитит тебя, — рычу я, стиснув зубы и наклонив голову вперед. — Но судья не сможет спасти тебя от меня.

Ветер завывает в ушах, его сильный порыв развевает ее вишневые локоны по моему лицу, оставляя в носу запах ванили.

Так чертовски сладко, что меня тошнит.

Конечно, она пахнет сахаром, это просто еще один трюк, чтобы заманить всех ее жертв. Она родилась чертовой суккубой², созданной, чтобы питаться мужчинами ради развлечения.

— Давай уже покончим с этим, — Фи поднимает подбородок, губы дрожат от страха. — Это всего лишь прелюдия, если у тебя нет яиц, чтобы довести дело до конца.

Мое здравомыслие висит на волоске, руки дрожат от неконтролируемой ярости, а пальцы впиваются в ее горло. Водонапорная башня грохочет под ногами, когда я отталкиваю ее еще дальше, и на платформе остаются только кончики ее ботинок.

Она в нескольких сантиметрах от жестокой, холодной смерти, и я хочу, чтобы она точно знала, кто ей ее подарит. Свободной рукой я хватаю ее за волосы и безжалостно оттягиваю их назад, заставляя смотреть на меня.

Слезы наполняют ее глаза, и две красивые капли падают вниз. Я наслаждаюсь этим зрелищем, испытывая опьяняющее садистское удовольствие от того, что она превращается из напыщенной стервы в беспомощную девчонку.

— Вот так, детка. Плачь для меня.

С развратной улыбкой я опускаю голову. Мне приходится немного согнуть колени, чтобы собрать ее слезы языком и проглотить их, как воду в пустыне. Из ее губ вырывается тихий стон, когда моя нижняя губа скользит по ее покрасневшей щеке, и от этого звука кровь приливает к моему члену.

Страдания Фи на вкус такие, что могли бы подпитывать меня вечно.

— Я ненавижу тебя.

— Я тоже, милая.

Я отстраняюсь настолько, чтобы увидеть ее глаза.

Уже далеко за полночь. Единственный свет на многие километры – робкое сияние луны, и его хватает, чтобы разглядеть ярость на ее лице. Черные стрелки под глазами подчеркивают ее узкие глаза.

Взгляд львицы в человеческой шкуре, готовой растерзать меня и почистить зубы моими костями. Враждебность обвивается вокруг ее зрачков. Как будто она всегда была такой.

Эта жестокая, прекрасная катастрофа.

Фи отпускает перила по обеим сторонам и на мгновение я думаю, что она собирается поддаться ветру и упасть вниз. Но ее маленькие руки сжимают переднюю часть моей кофты, чтобы оттянуть себя от края и приблизиться ко мне.

Наши носы соприкасаются, когда я наклоняю голову, прижимая лоб к ее лбу. По моим венам пробегает ток, когда я чувствую тепло каждого ее выдоха на своих губах, наполняющее наши легкие взаимной ненавистью, и я надеюсь, что моя ненависть такая же горькая, как и ее любовь.

Мы играем в опасную игру, в которой нет победителей и нет короны. Она закончится разрушением и королевством, превращенным в пепел.

Когда она высунула язык, мои руки инстинктивно схватили ее за голову.

У изгнанников нет королевства, а мне не нужна корона.

— К черту.

Мой рот с силой прижался к ее губам, и я резко оттащил ее от края. Мысли о последствиях улетучились в тот момент, когда я почувствовал, как ее губы прикоснулись к моим.

Это не было нежно или сладко. В этом не было ни доброты, ни любви.

Это стихийное бедствие. Жестокое и безжалостное.

Это не поцелуй.

Я, блять, разрушаю ее.

Мои руки опускаются на ее задницу, подтягивая ее к себе. Мягкие бедра Фи автоматически обхватывают мою талию, ее руки обвиваются вокруг моей шеи, и она практически карабкается по моему торсу.

Я всасываю ее нижнюю губу в свой рот, слыша, как из ее горла вырывается прерывистый стон. Это единственный звук, который я хочу слышать от нее всю эту чертову ночь. Может, я поцеловал бы ее раньше, если бы знал, что это заставит ее замолчать.

На платформу летит одежда, ее футболка и толстовка исчезают в считанные секунды, прежде чем Фи жадно соединяет наши губы. Я хватаю ее волосы обеими руками, пальцы сжимают пряди, пока она играет с серебряным пирсингом на моем языке.

Устав играть в хорошую, она впивается зубами в мою нижнюю губу так сильно, что я чувствую, как кожа разрывается, прежде чем вкус крови попадает в горло.

Чертовски жестокая.

— Черт, — я отстраняюсь с шипением, ее зубы цепляются за мою губу на несколько секунд, прежде чем она наконец ее отпускает.

Когда я открываю глаза, вижу, что она уже смотрит на меня. Ее взгляд затуманен и возбужден, она пьяна от желания, впиваясь глазами в кровь, стекающую по моему подбородку.

— Я же говорила, что люблю грубость. Если не можешь вынести небольшой укус, Синклер, — говорит она, потянувшись за спину и расстегивая лифчик. — Ты никогда не сможешь справиться со мной.

Даже перспектива секса не может заставить ее замолчать.

— Когда я закончу с тобой, ты будешь жалеть, что я тебя не убил, — я легко беру ее лицо в ладонь, приоткрываю ее губы и плюю ей на язык смесью слюны и крови. — А теперь глотай.

Когда наши губы снова соединяются, я изливаю всю свою ярость в ее горло. Я чувствую, насколько ужасна эта идея, в тот момент, когда ее язык касается моего. Кровь и презрение смешиваются воедино. Но я не могу заставить себя беспокоиться об этом, потому что это вкус мести.

Фи опускается ниже, слизывая всю кровь, которая пролилась по ее вине. Она игриво кусает кожу, поглощая каждую каплю боли, которую я испытываю. Я стону от разочарования, когда чувствую ухмылку на ее губах на своем подбородке.

Металлическая решетка под нами скрипит в знак протеста, когда я поворачиваю нас и отпускаю ее. Фи издает небольшой визг, отчаянно пытаясь восстановить равновесие, когда ее ноги касаются платформы.

Я жадно любуюсь ее обнаженным телом, освещенным лунным светом. Ее фиолетовый бюстгальтер свисает до середины рук, а от холодного воздуха ее соски твердые и упругие. Я сжимаю челюсти, представляя, как впиваюсь зубами в ее кремовые, бледные груди, свисающие, как сочные фрукты.

Мой большой палец дразняще потирает ее левую грудь, касаясь золотого украшения на ней.

Я наклоняю голову, улыбка играет на моих губах.

— Крылья ангела. Мило.

Фи закатывает глаза и сбрасывает бюстгальтер с рук. Ее вишневые волосы ниспадают по спине, обрамляя острые черты лица и узкие глаза. Она поднимает обе руки и показывает мне два средних пальца, чего я, впрочем, должен был ожидать. Фи выглядит так же сексуально, как и опасно.

Кончик моего языка в предвкушении касается нижней губы, и из груди вырывается низкий, зловещий смех. Я протягиваю руку за голову, снимаю капюшон и обнажаю грудь.

— Молния? Ты такой банальный, — насмешливо говорит она, указывая на татуировку на моем левом боку, которая тянется от верхней части ребер до бедра.

Но я вижу, как ее взгляд задерживается на рельефе моих мышц. Если бы она не хотела признать, что ей нравится то, что она видит, она бы, наверное, подползла и облизнула их.

Я наклоняюсь вперед и беру один из ее средних пальцев в рот. Не отрывая от нее глаз, я кружу языком, крепко обхватывая ее бедра, а затем разворачиваю ее, прижимая к себе.

Ее грудь с сильным стуком ударяется о резервуар с водой, и из ее губ вырывается поток воздуха. Мой член проклинает меня за то, что на мне надеты штаны, когда я прижимаю ее талию к своей. От нее исходит жгучий жар, прожигающий одежду и заставляющий меня прижиматься к ее попке, чтобы облегчить боль в яйцах.

Мои руки скользят по ее изгибам, обхватывая ее сиськи. Фи дрожит, когда мой рот находит ее ухо и игриво кусает его.

— Ты думаешь, тебе нравится грубость, потому что несколько парней дергали тебя за волосы, Ван Дорен? — шепчу я. — На тебе останутся мои синяки на всю твою чертову жизнь.

— Это угроза? — спрашивает она, прижимаясь своей задницей к моему члену.

Я провожу переносицей по ее горлу, рукой скользя к резинке ее штанов. Запах ванили, пропитывающий ее кожу, теплый и мягкий, заставляет меня простонать.

Слышно только ее тяжелое дыхание, когда мои пальцы расстегивают молнию, и сладкий стон Фи, когда я скольжу в ее трусики. Я прикасаюсь двумя пальцами к ее клитору, наслаждаясь тем, как она откидывает голову на мое плечо, а затем стонет в пустое черное небо.

— Это обещание.

Я зажимаю ее клитор между пальцами, заставляя ее дрожать от удовольствия, смешанного с болью. Она вся мокрая, капает на мою ладонь. Мой член пульсирует, выделяя предэякулят, отчаянно желая погрузиться в нее.

— Хватит дразнить. Черт возьми, трахни меня, — умоляет она, когда я погружаю кончик пальца внутрь нее.

Ее ягодицы трутся об меня, двигаясь вверх и вниз, ее тело меня жаждет. Я наслаждаюсь ее желанием. Это вливает адреналин прямо в мои вены, зная, что она отчаянно хочет мой член, – единственного человека, которого она должна ненавидеть больше всех на свете. Человека, которому ее отец велел никогда не доверять.

И все же она здесь, трется об меня, как кошка во время течки.

— Умоляй меня. Умоляй о пощаде, как послушная гребаная шлюха, — я ухмыляюсь. — Я заставлю тебя так сильно кончать, что ты увидишь Бога, прежде чем я отправлю тебя на встречу с ним.

Я легко вытаскиваю руку из ее горячего центра, а затем срываю с нее джинсы, позволяя им скользнуть по ее бедрам и собраться вокруг лодыжек. Я не хочу дразнить ее или тратить время на прелюдию. Мне плевать, кончит она или нет.

Дело не в удовольствии. Ни в ее, ни в моем.

Дело в том, чтобы трахнуть ее и оставить в куче ненависти к себе. Я хочу сломать Фи. Неважно, как сильно я ее ненавижу, после этой ночи она будет ненавидеть себя еще больше. Сожаление будет пожирать ее заживо, и я буду наслаждаться каждой секундой.

— Иди к черту, — выплюнула она, обернувшись и бросив на меня гневный взгляд через плечо.

— Неправильный ответ.

Я расстегнул джинсы, и запах ее киски остался на моих пальцах, когда я спустил боксеры, чтобы достать член. Мой взгляд скользнул по рельефу ее спины, впиваясь в каждую впадину и изгиб, освещенные лунным светом, включая татуировку в виде сердца с крыльями на нижней части спины.

У нее будет татуировка и на ягодицах.

Ее липкие возбужденные соки покрывают мой член, когда я глажу его, думая обо всех способах, которыми я хочу пометить эту фарфоровую кожу. Я хочу, чтобы она была красной, фиолетовой и синей, чтобы она соответствовала разрушению внутри нее.

Фи бросает на меня гневный взгляд через плечо, опуская глаза на мою руку, которая дрочит мой член от основания до кончика.

Ее грудь сотрясает презрительный смех.

— Это доказывает мою теорию.

Я приподнимаю подбородок.

— Какую, заучка?

— Чем токсичнее парень, тем больше у него член.

Волчья улыбка растягивает мои губы, когда я немного сгибаю колени.

— И ты примешь каждый его сантиметр.

Когда я направляю головку своего члена к ее входу, ее узкие стенки сначала сопротивляются мне, но я продолжаю двигаться вперед. Сантиметр за мучительным сантиметром, она становится все более скользкой и влажной вокруг моего члена. От этого ощущения мое зрение на секунду затуманивается, и я с трудом держу себя в руках.

— Черт возьми. Ты такая, блять, узкая, — горловой стон разрывает меня, когда я отодвигаюсь и снова врываюсь в нее, на этот раз еще глубже.

Мои бедра наконец ударяются о ее задницу, член полностью погружается в ее тело. Господи, думаю я, кусая внутреннюю сторону щеки. Каждый раз, когда она дышит, эта горячая киска сжимается; скользкие внутренние стенки массируют каждый сантиметр моего члена.

Из ее губ вырывается прерывистый вздох, когда я заполняю ее полностью, ее ладони ударяются о резервуар с водой, чтобы удержать равновесие. Бедра Фи пытаются оттолкнуться в попытке приспособиться к моему размеру.

— А, а, а, — я щелкаю языком, качая головой, грубо обхватывая ее бедра ладонями. — Тебе не уйти. Выпячивай задницу и принимай этот член, как хорошая шлюшка.

Притягивая ее талию к себе, я с безрассудной страстью впиваюсь в нее своим членом. Ее пальцы цепляются за металл цистерны, острые красные ногти царапают поверхность, пока она дрожит от силы моих толчков.

Ярость в моих костях заставляет меня трахать ее как животное, скручивая кишки, пока я не впиваюсь зубами в ее шею; сосать кожу, пока мои следы не начинают покрывать ее горло. Я безжалостно использую ее, чтобы похоронить в ее узком теле всю свою ненависть.

Я задаю жестокий темп, и она, как будто создана для этого, принимает его. Ее стенки расслабляются вокруг меня, облегчая движения. Я смотрю вниз хищным взглядом. Каждый раз, когда я вхожу до конца, кожа становится красной, мои бедра входят в ее мягкость, а ее задница дрожит. Когда я выхожу почти полностью, я наблюдаю, как ее киска растягивается и сжимает мой член, покрывая его своей блестящей влагой.

Она кричит, когда я вращаю бедрами, ее рука обвивается вокруг моей шеи, чтобы моя голова не отрывалась от ее шеи. Запах секса и пота заставляет меня стиснуть зубы, пальцы впиваются в бархатную кожу ее бедер.

Боже, как бы я хотел, чтобы она не была такой сексуальной. Чтобы это не было так, блять, приятно.

Под моими руками появляются синяки, когда я легко поднимаю ее тело с платформы. Я превращаю ее в живую секс-куклу, которую можно наполнить спермой, пока я трахаю ее киску своим членом. Ее кеды болтаются над полом, пока я использую ее, чтобы кончить.

— Да, вот так, вот так, — голос Фи – это соблазнительная песня, более мягкая, чем я когда-либо слышал.

На долю секунды она напоминает мне человека, с которым я разговаривал ранее этим вечером. Человека, который боялся высоты, не знал моей фамилии и просто существовал рядом со мной.

Сжимая ее волосы в кулаке, я оттягиваю ее голову назад.

— Где теперь твоя дерзость, м? Трудно нести чушь, когда мой член разрывает твою тугую киску, да?

— Заткнись и заставь меня кончить.

— Сделай это сама, заучка, — рычу я, отодвигаясь, пока не остаюсь в ней только наполовину, а затем с силой вхожу обратно, срывая с ее губ громкий стон. — Придется немного поднапрячься. Потри свой нуждающийся клитор и кончи на мой член.

— Мудак, — рычит она сквозь стиснутые зубы, разочарованная, когда дотягивается до своей киски.

Я обхватываю ее живот рукой, прижимая ее тело к себе, прежде чем начать входить в нее неглубокими толчками. Удовольствие пронзает мой позвоночник, яйца пульсируют, когда я слушаю, как наши тела ударяются друг о друга.

Ржавая башня трясется, когда я безжалостно трахаю ее, а ее влага пропитывает меня. Хриплые стоны наполняют мои уши, когда бархатистые стенки Фи сотрясаются вокруг меня, пытаясь запереть внутри, а значит она приближается к оргазму.

— Кончи. Кричи для меня. Пусть весь гребаный город услышит, как тебе нравится, когда тебя трахает Синклер.

— О боже, о⁠…

Она кричит, и сила ее крика практически перекрывает вой ветра. Тело Фи напрягается, когда она падает через край, ее киска сжимает меня в тисках, намачивая мои джинсы.

Блять, я должен выйти из нее. Должен.

Но она такая влажная, такая горячая. У нее самая узкая киска, которую я когда-либо трахал. Такая чертовски узкая. Я…

Пронзительный стон вырывается из моих стиснутых зубов, когда я безжалостно вонзаюсь в нее. Мои яйца сжимаются, когда я в последний раз с силой вхожу. Бело-горячий, ослепляющий жар вспыхивает за моими глазами, когда я кончаю, мой член пульсирует, когда я трахаю ее, делая короткие, рывкообразные толчки.

Моя грудь тяжело поднимается, туман после оргазма почти заставляет меня опустить лоб на ее плечо, пока я не вспоминаю, в кого я только что кончил.

Как будто ее кожа обжигает меня, я отпускаю ее. Ее грудь опускается на металлический бак, ноги с глухим стуком касаются пола. Я пытаюсь игнорировать свою сперму, стекающую по ее бедрам, когда отступаю назад, сдерживая желание собрать ее пальцами и засунуть обратно.

Я натягиваю боксеры и джинсы, не застегивая их, пока туман оргазма не начинает рассеиваться. Сердце все еще стучит в груди, я выдыхаю и сразу же ищу свою кофту.

Мне нужна сигарета, прямо сейчас.

Фи уже надела джинсы, а футболку лишь на половину, когда я закурил сигарету. Я наблюдаю сквозь клубы дыма, как она поднимает с платформы свою толстовку.

— Куда-то спешишь? — Фи насмешливо смотрит на меня, откидывая волосы в сторону и обнажая все синяки, которые я оставил на ее шее и плечах.

— Да, мне нужно сделать прививку от бешенства.

Извращенная картинка, как она идет по дому, демонстрируя все эти следы и пытаясь скрыть их от окружающих, заставляет меня улыбнуться.

Небрежно зажав сигарету между пальцами, я отрываю ее от губ.

— Я чист, принцесса. Может, мне дать тебе денег на противозачаточные?

Желание, которое пожирало ее глаза, исчезло. Будто я все это придумал.

— Как будто ты можешь себе позволить лишних пятьдесят баксов. Я и без того принимаю противозачаточные, и перестань меня так называть, — в ее взгляде вспыхивают горячие искры обиды, когда она проводит языком по верхним зубам.

На моих губах появляется хитрая улыбка, дым вырывается из моего рта.

— Знаешь, принцесса, не все слухи о тебе – правда. Твоя киска не такая холодная, как твое сердце.

— Иди на хрен.

Такая узкая и такая жестокая.

— Уже. Я буду долго лелеять сладкое воспоминание о том, как ты стала предательницей ради члена.

Фи сжимает челюсти, вероятно, скрежеща зубами, прежде чем выплюнуть:

— Наверное, это семейное. Слышала, твой отец умер, все еще думая о моей маме.

Красная пелена, появившаяся ранее, снова наполняет мое зрение, угрожая поглотить меня неконтролируемой яростью. Я чувствую, как она бурлит внутри меня, готовая поглотить целиком, и не думаю, что у меня хватит сил дважды за одну ночь сдержать себя.

— Свали с водонапорной башни, Ван Дорен.

— С удовольствием, Синклер.

Гнев бурлит во мне, как огонь, который не хочет гаснуть. Это всегда здесь происходит, в этом городе, эти люди всегда подливают масла в огонь. Однажды я действительно подожгу эту дыру.

Это будет пожар, который поглотит все на своем пути, и они сами будут в этом виноваты.

Фи исчезает с платформы, пытаясь убраться от меня как можно дальше. Но как бы быстро она ни убегала, это ничего не изменит.

Я не планировал ничего заранее, но это была прекрасная, мстительная неожиданность.

Я сломал ее башню из слоновой кости. Она больше не верная последовательница религии Ван Доренов. В тот момент, когда ее губы коснулись моих, она стала Иудой.

Предательницей.

Каждый раз, когда ее семья будет упоминать мое имя, она будет вспоминать эту ночь и то, как приятно было предавать тех, кого она любит.

Мой запах на ее коже. Следы моих зубов на ее шее. Моя сперма, стекающая по ее бедрам.

Сегодня ночью королева Пондероза Спрингс стала моей изгнанницей.

— С днем рождения, Энди!

Розовые щеки моей младшей сестры озаряются застенчивой улыбкой. Свет струится из окон за ее спиной, окутывая ее лучами солнца, пока она смотрит на семнадцать мерцающих свечей.

Я скрываю улыбку, стоя в арочном дверном проеме, пока она кладет ладони на полированный стол из красного дерева. Андромеда закрывает глаза, на мгновение задумывается, загадывает желание и задувает свечи одним выдохом.

Столовая моей семьи сотрясается от аплодисментов и возгласов. Хрустальная люстра, свисающая с высокого потолка, звенит от возбуждения, когда все подходят к моей сестре.

Дядя Сайлас тихо целует ее в макушку, держа на руках своего шестилетнего сына Скаута, который пытается дотянуться до торта. Тетя Брайар обнимает ее так крепко, что мне кажется, я слышу, как хрустят ее ребра, и не хочет отпускать, пока ее не оттаскивает муж. Все по очереди обнимают ее, осыпая любовью и пожеланиями.

— Она ненавидит все это внимание.

Нежный, сладкий голос одной из моих теть щекочет мне уши. Тепло разливается по моему животу, когда я смотрю в сторону и вижу, как она выходит из гостиной и присоединяется ко мне в дверном проеме, на ее миниатюрную фигуру надето черное платье с пышными рукавами и пуговицами.

— Я даю ей двадцать секунд, прежде чем она сбежит со своего же собственного праздника.

Лира Пирсон всегда была для меня Мортишей Аддамс. Когда мне было семь лет, я думала, что она вампир, и днями напролет обыскивала их поместье в поисках гробов. Дверь за дверью, комната за комнатой, но я так ничего и не нашла.

Пока однажды просто не спросила ее мужа об их местонахождении.

— ТБ! ТБ!

Крича прозвище, которое папа велел мне использовать, я ворвалась в кабинет дяди Тэтчера. Он говорит, что это его любимое прозвище, а я думаю, что оно забавное, потому что означает «туалетная бумага». Я резко остановилась перед огромным деревянным столом.

— Да, мини-версия Рука? — он поднял на меня глаза от бумаг в своих руках, подтолкнув очки на переносицу, и, как обычно, выглядел раздраженным.

— Где гроб, в котором спит тетя Лира? — выпаливаю я, раскачиваясь на пятках, устав от поисков в их бесконечном доме.

Он тихо смеется, чего я от него раньше не слышала.

— Ты думаешь, мы вампиры?

— Не ты. Ты недостаточно крутой. Ты продаешь дома. Но она – крутая. Вы живете в доме с привидениями, и она всегда одета в черное!

Он поднимает бровь.

— Понятно.

— Ну? Где он? — я практически подпрыгиваю на пятках, ожидая, когда он мне ответит.

— Извини, что разрушаю твои надежды, но она не вампир, — дядя Тэтч кладет бумаги, наклоняется вперед и смотрит на меня с небольшой улыбкой. — А если бы была, я бы тоже им был. Кем бы ни была твоя тетя Лира, я буду таким же.

Их любовь – это какая-то болезнь. Прямо как у моих родителей.

Такая любовь, которая «случается раз в жизни», «к черту весь остальной мир», «мы созданы друг для друга».

Никакая наука не заставит меня поверить, что такого не бывает, потому что я вижу это на протяжении всей своей жизни.

Заслужить это – совсем другое дело.

— Вы как солнце и луна. Даже в детстве ты обожала быть в центре внимания, а Энди это ненавидела, — Лира улыбается и качает головой. Ее дикие черные локоны с седыми прядями колышутся при каждом движении.

Сдерживая смех, я подношу банку с газировкой ко рту. Ни для кого не секрет, что я любила и люблю внимание.

Не знаю, когда я это заметила. Может, когда заняла первое место в школе за проект по науке о магнитной левитации. А может, когда учитель пятого класса, который ненавидел папу с тех пор, как они учились в университете, вызвал меня отвечать перед всем классом и я блестяще ответила на его вопрос.

Неважно, когда это началось, похвала и восхищение стали для меня наркотиком. Теперь я выставляю напоказ все свое бунтарство. Я взяла все свои страсти и спрятала их глубоко внутри, надеясь удержать их там и одновременно не дать никому заглянуть глубже.

— Как ты думаешь, когда они поймут, что между ними больше, чем дружба?

Я возвращаю внимание к Энди, замечая Эзру Колдуэлла, стоящего в углу прямо за ней. В доме пятнадцать человек, большинство из них в столовой, но его темные глаза прикованы именно к ней.

Они не шевелятся. Вообще.

Мне кажется, что я должна физически поднять свою руку и придержать глаза, чтобы они не закатились.

— Лучше бы до того, как он разобьет ей сердце, — бормочу я.

— Всегда такая пессимистка, мой светлячок, — Лира поднимает тонкую руку, украшенную изящными кольцами, и заправляет прядь волос мне за ухо.

Я беззубо улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Скорее, реалистка. Они еще юны. Расставания среди школьных пар составляет около пятидесяти четырех процентов. Разбитое сердце здесь просто неизбежно.

— Ты тоже еще юна, знаешь ли? — толкнув меня бедром, она игриво приподняла бровь. — Наслаждайся. Этот период твоей жизни – подарок. Бери от молодости все, влюбляйся и расставайся. Сердце – вещь выносливая. Оно выдержит гораздо больше, чем ты думаешь.

— Нет, спасибо. Звучит как ненужные страдания.

— Ты еще передумаешь. Просто еще не встретила того, кто тебе нужен.

Да, не могу найти подходящего человека, потому что трахаю парней, которых ненавижу.

От этой мысли мне хочется засунуть руку в блендер. С тех пор как ад замерз, эти маленькие раздражающие кадры из фильма с водонапорной башни всплывают в моей голове. Ярость закипает во мне, бурлит в костях, грозя выплеснуться наружу.

Я сама мешаю своему счастью, гоняясь за саморазрушением, чтобы скрыть то, что со мной произошло. Я сожалею о многом, но секс с Джудом Синклером – самое страшное.

Было бесчисленное множество причин, по которым я не должна была этого делать.

Мой отец с детства предупреждал меня держаться подальше от Синклеров. Джуд лучший друг Окли Уикса, которого я ненавижу. Я добилась его ареста. А еще его отец когда-то встречался с моей мамой. Список можно продолжать бесконечно, и я могла бы выбрать любую из этих причин, чтобы не делать того, что сделала.

Но не выбрала. Ни одна из них не пришла мне в голову в тот момент, когда его губы поглотили мои. Мой мозг отключился, взял чертов отпуск от рационального мышления и позволил моей безответственной вагине взять верх. Не буду врать, я не славлюсь тем, что выбираю подходящих парней для секса, но Джуд откусил хороший кусок.

Нет, он забрал всю пекарню.

Рассеянно я подношу руку к шее и провожу большим пальцем по засосам, замазанным косметикой. В животе поднимается жар, и меня наполняет раздражающая боль. Я уже неделю борюсь с этим неприятным ощущением. Но это ничто по сравнению с чувством вины за то, что я не только позволила этому случиться, но и получила от этого удовольствие.

Каждый укус, каждый толчок, каждый хриплый стон.

Когда пот высох, я ненавидела только себя за то, что он заставил меня кончить сильнее, чем кто-либо и когда-либо. Холодный озноб пробегает по мне, и я отдергиваю руку от горла. Черт, я такая дура.

Как я могла быть такой дурой?

Я прочищаю горло.

— Пойду возьму кекс.

Это код для «Мне нужно подышать. Немедленно».

Я делаю шаг назад, прежде чем Лира обнимает меня. Ее нежная рука держит меня за затылок, и она шепчет мне на ухо:

— Я люблю тебя, мой светлячок. Приезжай к нам поскорее. Тэтчер скучает по твоим рассуждениям о вселенной, — а еще она умеет все замечать, и я не могу так рисковать.

Я обнимаю ее еще крепче, благодарность пронизывает все мое тело.

— Я тоже люблю тебя, тетя Лира.

Я вырываюсь из ее объятий и улыбаюсь ей. Как бы я ни хотела приехать, я не могу. Это только все усложнит. Как бы ни ранило их мое поведение, мои секреты ранят их еще сильнее.

Я быстро ускользаю на кухню, ловко обходя членов семьи. Мой взгляд падает на черную столешницу, где соблазнительно стоит поднос с кексами. Я беру один и прислоняюсь к столешнице, глубоко вдыхая их аромат. Запах ванили наполняет мои ноздри, когда я провожу пальцем по гладкой глазури и подношу кекс ко рту.

Когда я закрываю глаза, я сразу понимаю свою ошибку. Все, что я вижу, – это лицо Джуда, нависающее над моим, его глупый пирсинг в брови и кольцо в языке, его губы, изогнутые в злобной улыбке. Каждую ночь я ложусь спать, но вижу только его. Его татуированные руки, его рот, то, как он…

— Эй

Я вздрогнула от голоса Энди и уронила кекс на пол.

— Черт, — пробормотала я, поднимая кекс и выбрасывая его в мусорное ведро.

Обернувшись, я увидела, что она залезла на кухонный остров и сидит, скрестив ноги, а ее яркий вязаный свитер свисает с одного плеча.

— Спасибо за подарок, — сказала она с улыбкой, теребя шнурки своих черных кед Converse.

Я прикусываю язык, замечая на кончике их носка черным фломастером слова «звездный ребенок», написанные корявым почерком Эзры.

Энди и Эз любят друг друга.

Я перестала сомневаться в этом уже давно. У меня не было особого выбора, после того как я услышала, как он пьяный пел ей на заднем сиденье моей машины песню The Fray «Look After You».

С момента рождения Андромеды Эзра тихо следовал за ней. Именно поэтому мы начали называть его Тенью. Каждый ее шаг он следит за ней, чтобы поймать, если она споткнется, и поставить на ноги, чтобы она могла снова бежать.

Я благодарна ему за то, что он так заботится о ней. Но я живу в постоянном страхе, что то самое милое сердце, которое он защищает, он же может разбить.

Иногда любви просто не хватает.

— Какой подарок? — я приподнимаю бровь, опираясь локтями о кухонный остров.

Андромеда закатывает глаза и улыбается.

— Если ты хотела, чтобы это было секретом, не надо было быть такой очевидной. Ты единственная фанатка LEGO, которую я знаю.

Вот и все, что осталось от моего утреннего плана оставить подарок у ее двери в надежде, что это не станет таким уж большим событием.

— Я рада, что тебе понравилось.

— Мне очень понравилось. Он идеален. В первую очередь утром я открыла именно его и уже попросила Эзру повесить его на стену. Сколько времени ты над ним работала?

— Несколько дней, — я пожала плечами.

На самом деле это заняло неделю. Более трех тысяч деталей, и с каждой новой деталью я думала об Андромеде. О том, как это идеально подходит для нее. Полосы синего, розового и оранжевого цвета переплетаются в завораживающей спирали, создавая наш Млечный Путь, который будет висеть на ее стене.

Это красиво и отражает все, что она любит в небе, но не показывает жестокости нашей галактики.

Энди грациозно спрыгивает с острова и направляется к подносу с кексами.

— Мое приложение с гороскопом сказало, что сегодня я должна ценить звезды. Спасибо, что доказала, что оно не ошиблось.

Мне нравится понимать, почему функционирует наша вселенная, ей нравится рассказывать мне, почему положение звезд вызывает у меня плохое настроение. Мне нравятся точные факты. Ей нравятся причудливые поверья. Мой любимый предмет – наука, а ее – философия.

Мы так похожи, но в то же время очень разные. Мы всегда такими были.

Хотела бы я свалить эти различия на ее наивность, на то, что она не была травмирована миром, поэтому продолжает верить в него. Но я не могу. Несмотря на все, что может случиться с Энди, хорошее или плохое, она всегда была такой. Полностью верила в неизвестное, в нити судьбы и предназначения.

Я невольно закатываю глаза.

— Как скажешь.

— Ты постоянно такой скептик из-за твоего Юпитера в Козероге, — бормочет она с набитым ртом, облизывая палец от глазури, прежде чем продолжить. — Расслабься, Фи. Это всего лишь звезды.

— Ты бы сдала алгебру, если бы запоминала уравнения так же хорошо, как гороскопы.

Веснушки танцуют на ее переносице, когда она смеется и показывает мне средний палец.

— Это был удар ниже пояса.

Я подхожу к ней и опираюсь рядом на столешницу.

— Я просто не вижу смысла позволять звездам решать, кто я. Мне нравятся вещи, которые можно доказать. Физика, логика, то, что имеет смысл. Не то чтобы мне это вовсе не нравится. Просто я всегда предпочитала факты.

— Сегодня солнце находится в точно том же месте на небе, что и когда я родилась – это факт. Майя использовали небо в качестве календаря – факт. В Вавилоне верили, что положение планет и звезд в момент рождения влияет на судьбу человека – факт…

— Хочешь еще факт, — перебиваю я с ухмылкой, толкая ее бедром. — Ты любишь умничать.

— Да, но ты все равно меня любишь.

Она даже не представляет, как сильно.

Со времени ее рождения солнце взошло и село шесть тысяч пять раз. Даже в мои худшие дни.

Иногда мне кажется, что она – единственная причина каждого из них.

— Спорный вопрос, — бормочу я, улыбаясь.

— Зануда.

Энди смотрит на меня, ее голубые глаза сверкают, как чистые и нетронутые человеком бирюзовые драгоценные камни. Яблочки ее щек покрыты ярким розовым румянцем, подходящим к оттенку ее окрашенных волос, а крошечные золотые наклейки украшают ее щеки. Она – воплощение радости.

Млечный Путь поглощает галактики, которые приближаются к нему слишком близко.

Иногда он растягивает их, как леденец, вытягивая потоки звезд и газа. Некоторые из них могут противостоять ему, просто проходя мимо, навсегда изменяясь, но оставаясь целыми. Но в другие моменты голод нашей галактики неутолим.

Это космический пир для тех, кто приближается слишком близко. Он разрывает на части без сожаления и пощады, пожирая звезды своей добычи, пока они не смешиваются с его собственными.

Правда в том, что я – Млечный Путь, а она – астроном, который никогда не узнает всех моих секретов. Достаточно далеко, чтобы любить меня, но недостаточно близко, чтобы быть разрушенной мной.

Андромеда – красота и чудо нашей вселенной. Я – разрушительная, холодная реальность.

Я обнимаю ее за плечи, притягивая к себе. Это непреодолимое желание защитить ее любой ценой наполняет меня.

Боль молчания будет вечно стоить того, потому что она защищает ее. Она делает их всех счастливыми, свободными от бремени.

Я унесу эту боль с собой в могилу, потому что они того стоят. Они стоят всего.

— С днем рождения, Андромеда.

— Сколько?

Это первое, что я слышу, когда опускаю окно. Я небрежно поворачиваю голову, безразлично глядя на парня в куртке с надписью «Springs High». Текс Мэтьюс – первоклассный придурок, который любит хвастаться тем, как богат его отец, инвестиционный банкир, и мне посчастливилось общаться с ним каждый раз, когда ему нужна марихуана.

Когда я наклоняюсь через пассажирское сиденье к своей сумке, я слышу, как моя спина хрустит, как пузырчатая пленка.

Ночевать на запасном диване Окли – не для слабаков. И не для тех, кто хочет отдохнуть. Прошлой ночью одна из пружин вырвалась из матраса и чуть не убила меня. Я знаю, что у нищих нет права выбора, но нельзя было хотя бы спросить, не против ли я, чтобы мне во сне проткнули селезенку?

Я вытаскиваю один из пластиковых пакетиков из бокового кармана, зажимаю его между двумя пальцами и встряхиваю в воздухе.

— Думаешь, если продолжишь спрашивать, то цена изменится? — я приподнимаю бровь, глядя на него без выражения и без тени улыбки. — Пять грамм. Восемьдесят баксов.

В Орегоне марихуана легальна уже много лет, но не для тех, кому меньше двадцати одного года и кто не может позволить себе быть пойманным с поддельным удостоверением личности. Эта лазейка в системе позволяет Окли зарабатывать на жизнь, а мне – на выживание.

Когда за сорок восемь часов ты превращаешься из просто нищего в совершенно нищего, ты готов пойти на отчаянные шаги. Например, продавать марихуану идиотам, чтобы иметь возможность жить хотя бы в трущобах.

— Да ладно, братан. У Кья в Спрингс цена намного ниже.

— Тогда иди и покупай у нее, — я поднимаю взгляд на его лицо, глаза бесстрастные и лишенные веселья. — И я не твой братан.

Он проводит крупной рукой по лицу, явно раздраженный. Уверен, ему не часто отказывают. Ибо зачем? Все, что он когда-либо хотел, подавали ему на блюдечке с золотой каемочкой.

Текс кладет руку на крышу моей машины, наклоняется и душит меня вонючим запахом своего одеколона. Мышцы моей челюсти дергаются, ноздри раздуваются, когда я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить гнев, бурлящий в моем животе.

— Я могу сделать твою жизнь адом, грешник. У меня есть власть, даже здесь, в этой дыре Уэст Тринити Фолс. Так что возьми пятьдесят и не зли меня, ладно?

Я, блять, ненавижу это прозвище.

Я хватаюсь за ручку, прежде чем открыть дверь. Текс теряет равновесие, не ожидая, что его ударит дверь машины. Он выдыхает, когда его задница ударяется о землю. Я с силой захлопываю дверь и опираюсь рукой на оконную раму.

— Что за херня! — кричит он, нахмурив брови, а лицо его становится тревожно красным.

Парень действительно должен меньше принимать стероиды, пока у него голова не отвалилась.

Несколько человек у заправочных колонок оглядываются на нас, а затем отворачиваются. Уэст Тринити Фолс, может, и полон отбросов и преступников, но люди здесь не лезут не в свое дело.

— Если не хочешь провести ночь, собирая свои зубы по асфальту, не трогай больше мою машину.

Текс насмешливо фыркает, легко вставая на ноги. Похожий на малыша, которого только что поставили в угол, он тяжело дышит, вытаскивая кошелек и перебирая купюры с надутыми губами на уродливом лице.

После того, как он неохотно отдает мне деньги, я сую ему в руку завернутую в целлофан травку. Когда-нибудь мне повезет. Он даст мне отличный повод разбить ему башку, и я с нетерпением жду этого дня.

— Тупой отброс, — ворчит он, засунув руки в карманы.

Я поднимаю средний палец и ухмыляюсь.

— В то же время на следующей неделе, язычник?

Те, кто вырос в позолоченных особняках Пондероза Спрингс, были ласково прозваны язычниками теми из нас, кто жил на противоположной стороне города. Не знаю, когда это началось, и мне было все равно, я знал только, что с тех пор, как я переехал в Уэст Тринити Фолс, мы всегда были «отбросами».

Он не отвечает, просто поворачивается и направляется к своему джипу Wrangler. Его банда выглядывает из окон, хохоча и празднуя успех своего капитана.

Я презрительно фыркаю и закрываю окно. Да, теперь понятно, почему Фи встречалась с ним.

Они не только эгоцентричные, избалованные снобы, но и Текс настолько поверхностен, что с ним было легко играть в ее игры. Идеальная жертва, которую она могла заманить в свои сети и разрушить, не дав ему даже сказать «Черная вдова».

Ухмылка появляется на моих губах. Неудивительно, что она так быстро намокла на моем члене. Текс не смог бы найти клитор даже с картой и компасом – у этого парня едва ли найдутся две мозговые клетки, чтобы хоть что-то сообразить. Может, поэтому она такая раздражительная. Наверное, это очень выводит из себя – трахать парней, которые не могут довести ее до оргазма. Бедная, жалкая, одинокая Серафина, вся такая сдержанная.

Надо было сбросить ее с башни и на этом закончить. Это был идеальный шанс дать Руку Ван Дорену почувствовать то, что я испытывал всю свою жизнь.

Я мог бы позволить ей упасть и исчезнуть. Никто бы не нашел ее тело, пока лесник не пришел бы патрулировать эту местность, и все бы выглядело как самоубийство.

Безупречная месть.

Лучше бы Фи в ту ночь пошла домой и преклонила колени у кровати. Молилась тому Богу, в которого она верит, чтобы единственным, что удержало меня от того, чтобы стать чертовым психопатом, было осознание того, что я доказал бы, что она была права.

Доказал бы, что они все были правы.

Я был бы не лучше человека, который воспитал меня в вере, что жестокость – это сила, оружие, которым можно свободно и часто пользоваться. Я не сделал этого, не потому что мне было не плевать на то, что случится с Фи. Я просто не хотел признать правоту всех, кто говорил мне, что я такой же, как мой отец, еще до того, как я понял, что это плохо.

В ту ночь я видел, как убиваю ее. Как легко было бы включить в себе этот переключатель.

В тот момент я был в ужасе, что все они могут оказаться правы.

Из динамиков моей машины доносится песня «Here Comes The Rain Again» группы Hypnogaja, и я наклоняюсь вперед, увеличивая громкость.

Неоновые огни заправки мерцают, когда я снова тянусь к сумке. На этот раз не за наркотиками, а за потрепанным тетрадным блокнотом на спирали. Вытаскивая ручку из-за уха, я кладу открытый блокнот на колени.

Я быстро зачеркиваю слова, написанные ранее, чернила черной ручки царапают бумагу, когда я пишу новую строку. Я повторяю этот процесс по крайней мере пять раз, пока не нахожу последовательность слов, которая не выглядит полным дерьмом, и решаю прочитать ее с начала.

Мои любимые субботы пахнут бензином и дымом.

В Пондероза Спрингс есть только одно место, где можно найти и то, и другое.

— Грязная победа, Дром.

Струя дыма вырывается из моих губ и плывет по ветру к чернильному небу. Держа косяк между двумя пальцами, я лениво наклоняю голову в сторону, чтобы увидеть, как Атлас ударяет кулаком по кулаку Андромеды.

Под ней мурлычет Yamaha, гладкая и хищная, сверкая в тусклом свете прожекторов, которые кто-то установил здесь много лет назад. Нам обоим потребовалось не менее трех дней, чтобы правильно наклеить эту гребаную розово-белую виниловую пленку, но конфетно-розовые акценты на фоне песчаной местности действительно выглядят круто.

К тому же, это очень в стиле Андромеды, так что это определенно стоило всей головной боли.

Она заглушает двигатель, ставит оба потертых кеда Converse в грязь и ногой сбрасывает подножку. Кровь сочится из ссадины на колене, ткань выцветших джинсов разорвана от неприятного контакта с асфальтом.

Эзра, наверное, уже забил Акселя Вэнса до полусмерти, но когда он увидит ее ногу, он, скорее всего, достанет его с того света, чтобы убить еще раз.

— Спасибо, — улыбается она, и ее розовые волосы, похожие на сахарную вату, касаются плеч, когда она кладет шлем на бензобак и опирается на него локтями. — Не могу понять, Аксель идиот или просто дерьмовый водитель. Кто, блять, так входит в поворот?

Я выпустила кольцо дыма в ее сторону, закинув ноги на руль и прислонившись спиной к обтекателю.

— Парень с эго, которое говорит ему, что он лучше умрет, чем проиграет девчонке.

Мотоцикл Акселя после гонки теперь можно сравнить с раздавленной консервной банкой, и, скорее всего, он уже на полпути к свалке, благодаря услугам самой мерзкой буксировочной компании в городе.

Но никто на ржавых трибунах не проронил за него ни слезинки. Как только они услышали, как металл скрипит друг об друга, и увидели, как кожа трется об асфальт, они только закричали еще громче.

Здесь нет пощады.

Нет медицинских работников, которые бы прибежали, чтобы осмотреть его окровавленный лоб и разбитое плечо. Нет пит-стопов, где можно было бы заменить его пробитую шину и избежать аварии.

Кладбище не принимает пленных. Оно берет то, что хочет, а остальное оставляет гнить.

Пондероза Спрингс оставил когда-то знаменитую гоночную трассу погибать в восьмидесятых. Расположенная между бесконечным лесом и суровым побережьем Орегона, это место, о котором забыло само время.

Пока анархия не вернула его к жизни.

Теперь его расколотый асфальт любит раскрывать пасть, чтобы проглотить гонщиков целиком.

Призрак.

Злобный, голодный дух, который имеет ненасытный аппетит к хаосу.

Для некоторых это хаос, для меня – нирвана.

— Ты сегодня участвуешь в гонке? — спрашивает Энди, приподняв бровь, глядя на мои закинутые ноги и расслабленную позу.

Я держу косяк между зубами, достаю из лифчика смятую игральную карту и машу ей.

— Пиковая дама.

Гонки здесь проходят по случайной жеребьевке, это игра на удачу, которая делает все еще более интересным. Хочешь погонять, вытягивай карту. Дама червей едет с дамой бубен, дама крести – с дамой пик и так далее.

Это также повышает ставки.

— Это если она достаточно трезвая, чтобы завести мотоцикл, не говоря уже о том, чтобы ездить на нем по трассе.

Атлас бросил на меня многозначительный взгляд, прежде чем вытащить косяк из моего рта, сделать длинную затяжку и затушить его.

— Какой зануда, — пробормотала я, скрестив руки, как ребенок.

Я курю не для того, чтобы получить кайф, а просто чтобы успокоиться и расслабиться. Так, когда я подъезжаю к стартовой линии, я не дрожу от адреналина. Это помогает заглушить весь шум, и остаюсь только я и километры потрескавшегося асфальта.

Трава убирает все отвлекающие факторы, а здесь одна ошибка может означать разницу между победой и аварией, которая унесет твою жизнь.

— Где Эз? Я думала, он сегодня приедет, — бормочет Энди так тихо, что ее голоса почти не слышно из-за рева двигателей, как будто она не хотела говорить это вслух.

— Думаю, он бьет Акселя лицом о какую-нибудь твердую поверхность за то, что тот чуть не убил тебя, — я пожимаю плечами. — Но это только мои догадки.

Ее брови хмурятся, на лице отчетливо читается беспокойство.

— И ты просто отпустила его?

Я быстро поднимаю руки в защитной позе.

— Эй, не мой парень – не моя проблема.

— Он не мой парень. Не будь такой сучкой, — отрезает она, но я успеваю заметить жар, коснувшийся ее щек. Она быстро переводит взгляд на Атласа. — А у тебя есть оправдание, почему ты позволил своему брату уйти после моего такого грандиозного соло?

— Он швырнул меня на кофейный столик, когда нам было лет по восемь. Мне тогда, блять, швы накладывали, — Атлас прислонился к моему мотоциклу, приподняв брови до линии волос. — Лучше не попадаться ему на глаза, когда он превращается в разъяренного Питера.

Я пытаюсь заглушить свой смех кашлем, но безуспешно, и Атлас впадает в приступ хохота, к которому присоединяюсь и я. У нас есть глупая шутка, когда мы даем людям прозвища, основываясь на разных моментах.

Разъяренный Питер.

Ворчливая Карен – так мы называем продавщицу из продуктового магазина, которая никогда не упускает возможности сделать какое-нибудь язвительное замечание.

Блевотный Тео – это прозвище получил Атлас после того, как выпил слишком много «Jägerbombs» и остаток ночи провел в объятиях фарфорового трона.

Мы придумали это, когда однажды ночью были под кайфом, и с тех пор аллитерационные убийцы не сдают позиций.

Осталась только Энди, которая не понимает нашего юмора и не участвует в наших шутках, а смотрит на нас, как на малышей, которых нужно поставить в угол.

— Мне кажется, у вас один мозг на двоих, — бормочет она, перекидывая ногу через мотоцикл. — Я съезжу за ним, пока этот идиот еще жив.

— Удивительно. Куда он, туда и ты, — говорю я. У меня развязывается язык, когда я под кайфом.

Энди морщит лоб, в ее голосе слышится знакомый гнев.

— Что это, черт возьми, должно значить?

Я действительно пыталась сдержаться, но слова без предупреждения вырвались у меня изо рта. Я знаю, что сердце Эзры чистое, что он хороший и добрый, что он любит Энди. Я вижу это.

Но он ходит по опасной грани, больше любя наркотики, чем ее.

— Такая привязанность, как у вас двоих, редко заканчивается чем-то хорошим. Что ты будешь делать, когда он в конце концов уедет в турне? Бросишь свои мечты и будешь гоняться за ним по всему миру? Будешь его фанаткой? Я просто хочу тебя защитить.

Андромеда не слепая.

Возможно, она уже даже что-то ему сказала или просто не может набраться смелости сказать. В любом случае, она не отпустит его, даже если это втянет ее на ту спираль, к которой стремится он. И когда это произойдет – а это произойдет – именно ее сердце будет разбито.

Клянусь, в этом мире не хватит любви, чтобы спасти Эзру Колдуэлла от ада, который я ему устрою, если он утащит ее с собой.

— Иди в жопу, Фи, — ее голос стал грубым, глаза прищурились. — То, что ты бессердечная, не значит, что все должны быть такими же. Оставь свои циничные бредни при себе.

Может, она и мягче меня, но я не единственная, кто унаследовала язвительный язык нашей матери.

А поскольку она еще и чертовски упрямая, она уезжает, не дав мне сказать ни слова, а я просто смотрю на ее спину в майке, усыпанной звездами, как у ребенка Вселенной, которым она и является.

Я резко выдыхаю, наклоняя голову в сторону ее удаляющейся фигуры.

— Иди за ней.

Я не позволю ей встать между Эзрой и «Я Ем Стероиды На Завтрак» Акселем Вэнсом. Злая или нет, она все равно моя младшая сестра.

— Да, да. Я разберусь, — бормочет Атлас, выпрямляясь и проводя рукой по своим кудрям. — Не будь так строга к нему, Фи. Это Эз – он бы никогда не причинил ей вреда.

Я фыркаю, выпрямляясь, сидя на мотоцикле.

— Намеренно? Никогда. Но если он будет продолжать в том же духе, он, блять, неосознанно разрушит ее. Если ты не поговоришь с ним о наркотиках, я это сделаю.

Атлас смотрит на меня, обычная дразнящая искорка в его глазах исчезла, сменившись серьезностью, которую я ненавижу. Значит он понимает, что я права, но просто боится признать это вслух.

— Я тебя понимаю, Фи, — наконец говорит он тихим голосом, протягивая руку, чтобы потрепать мне волосы.

Я смотрю, как они исчезают вдали, прежде чем сделать еще одну медленную затяжку из косяка, чувствуя жжение в легких, когда дым потрескивает и шипит. С их уходом мир погружается в тишину, за исключением эха рокочущих двигателей.

Выдыхая, я смотрю, как густое облако дыма вихрями уносится в ночь. Если бы была такая возможность, я бы осталась здесь навсегда, окутанная запахом жженой резины и исчезающими остатками хаоса, где меня не сможет найти ничто и никто.

Гонка за гонкой. Иногда по асфальту мчатся машины, иногда мотоциклы. Они кружатся, а я смотрю, как будто застряла на карусели, не желая слезать с нее.

В эти спокойные моменты шум стихает настолько, что я позволяю себе почувствовать его.

Тяжесть всего.

Я позволяю себе пожалеть себя, даже когда знаю, что не должна. Понимаю, что бывает и хуже, но это не избавляет меня от боли в груди.

Ночью, когда я здесь одна, я позволяю себе думать о том, как невероятно трудно быть Ван Дорен.

Все такие великие, а я всегда чувствовала себя ничтожной.

Отец – судья, мать – владелица театра, удостоенного множества наград, брат и сестра, которые превосходят все ожидания.

Они идеальны.

Я – та, кто больше не вписывается в эту семью. Приемная дочь. Проблемный ребенок. Академический вундеркинд с огромным потенциалом, который превратился в кошмар любого родителя.

Рейн и Андромеда, безусловно, балансируют на грани подростковой анархии, но они знают, когда нужно остановиться. Они знают свои пределы.

А я? Я предпочитаю скатываться вниз по спирали. Падать, пока не достигну дна, а потом копнуть еще глубже.

Знакомый рык двигателя раздается в воздухе, прорезая туман в моей голове и притягивая мое внимание к блеклой оранжевой стартовой линии. Я выпрямляю спину и виню в этом исключительно мотоцикл, а не человека, сидящего на нем.

Металлически-серый Kawasaki Джуда проскакивает через отверстие в заборе из сетки, двигатель ревет, когда он мчится по потрескавшемуся асфальту.

Боже, как я люблю этот мотоцикл. Жаль, что он принадлежит отродью Сатаны.

Углеродный корпус, кричащий о скорости. Двигатель с турбонаддувом мощностью более трехсот лошадиных сил. Каждая деталь – это точность и чистая мощность. Как, блять, Истон Синклер смог позволить себе такое и свой загнанный до смерти Skyline, я никогда не пойму.

Несмотря на то, что его лицо скрывает матово-черный шлем, я знаю, что это он.

Поношенная футболка с рисунком «Pantera», руки, покрытые полотном татуировок, и реакция толпы. Инстинктивная реакция всех, кто сидит на ржавых трибунах вокруг нас.

Люди шевелятся, возбуждение витает в воздухе, как электричество. Изменения ощутимы. Они знают, что сегодня вечером увидят кровь.

Джуд «грешник» Синклер – любимец Кладбища.

Он жесток на трассе, безжалостен. Если его противник уходит весь в крови, ему неважно, выиграл он или нет.

Грешник – идеальное имя для него.

Самый первый. Падение.

Существование Джуда – это то, что привело к потере невинности и появлению всего несчастного в этом мире.

Мои руки дрожат, когда он катится по грязной площадке, все ближе и ближе, пока не останавливается всего в нескольких метрах от меня.

Это единственное место, где мы чаще всего сталкиваемся друг с другом. Каждый раз, когда мы оказываемся на Кладбище одновременно, мы избегаем друг друга, как чумы. Для нас почти естественно всегда оставаться на противоположных концах трассы.

Сегодня все должно было быть также.

Но не будет, и я понимаю это в тот момент, когда Джуд снимает шлем, встряхивает растрепанными волосами и поворачивается, чтобы поймать мой взгляд.

Все в порядке. Все нормально. Просто притворись равнодушной. Притворись, что он не трахал тебя до потери сознания. Все будет хорошо.

Джуд медленно и вызывающе ухмыляется и протяжно произносит:

— Да это же моя любимая язычница.

Кайф от косяка прошел, трезвость обрушилась на меня, как чертов грузовик. Кровь в венах застыла, кожа покрылась мурашками.

Каждый стук его ботинок по грязи раздражал мои нервы.

Ненавижу, когда люди портят мой кайф. Это пустая трата хорошей травки.

— Ой, грешник. Ты выполз из той ямы, которую называешь домом, чтобы одарить меня своим очаровательным присутствием? — я наклоняю голову, скрещиваю руки и насмешливо хлопаю ресницами, голос сладкий, как яд. — Мило, но я не люблю низкопробных наркоторговцев с проблемами с отцом. Может, в следующий раз сходишь на терапию, вместо того чтобы меня преследовать.

— Уверена, Ван Дорен?

Белые зубы сверкнули, его ухмылка превратилась в широкую улыбку. Свет отразился на серебряном пирсинге в его брови, когда он приподнял ее, а в его глазах читался секрет, от которого у меня скрутило живот.

Такой секрет, который напоминает злую, ядовитую змею.

— Почему бы тебе не пойти поиграть в тихую и милую игру, где ты прячешься и спокойно умираешь, Синклер?

Смех Джуда разносится по воздуху, как дразнящий дым, пока его пальцы копаются в переднем кармане. Я невольно закатываю глаза, когда он размахивает игральной картой в воздухе, как трофеем.

Туз крести.

Из всех раз, когда мы оба были здесь, чтобы участвовать в гонке, именно сейчас Боги Кладбища решили натравить нас друг на друга? Вы, блять, издеваетесь надо мной.

Какую бы забавную игру ни играет со мной вселенная в этот момент, я хочу, чтобы она закончилась. Я машу белым флагом, прошу пощады, отлично, она победила, пожалуйста, избавьте меня от этих мучений.

— Извини, милая. Не могу. Ты должна мне гонку.

Я чувствую, будто меня разорвали.

Большая часть меня хочет, чтобы Джуд Синклер был как можно дальше от меня. Если бы у меня была возможность, я бы отправила его на другую планету.

Но эта крошечная, дьявольская частичка меня, которая втягивает меня в неприятности, взволнована. Я бы с удовольствием посмотрела, как он сегодня вечером проглотит асфальт. Подарит мне еще одну победу и, хромая, уедет от сюда с такими сильными ссадинами, что они останутся на всю жизнь.

Он будет жить с постоянным напоминанием о том, что происходит, когда кто-то приближается ко мне слишком близко.

Я надуваю губы и скрещиваю руки на груди.

— Какая жалость. Я надеялась на настоящий вызов сегодня вечером.

— Здесь только один из нас непобедим, заучка.

Я вздрагиваю от этого прозвища. Ни для кого в Спрингс или Фоллс не секрет, что я умна. Меня не обижает, когда меня называют заучкой. Но когда это говорит он?

Я лучше сдохну.

— Это потому, что ты никогда не соревновался со мной, — упрекаю его я, немного наклонив голову. — Твоя удача скоро закончится, одиночка.

Ветер усиливается, развевая его грязно-русые волосы, и он делает еще несколько шагов, пока расстояние между нами не сокращается. Я сжимаю зубами кожу на внутренней стороне щеки, когда его бедро касается моего левого колена.

Джуд смотрит на меня свысока, наблюдая, как я ерзаю на сиденье, прижимая колено к мотоциклу.

— Готова поспорить?

— Ой, папочка тебя бросил и оставил без гроша? Уверена, найдется несколько миссис Робинсон, которые захотят тебя приютить. Старые развратные шлюхи из Спрингс обожают благотворительность.

Истон – единственное слабое место в его холодной личности. Если придется разыгрывать карту мертвого отца, чтобы он, блять, отстал от меня, я это сделаю. В единственный раз, когда я смогла приблизиться к нему, я же все и испортила.

Это ошибка, которую я больше никогда не повторю.

— Осторожно, Фи, — предупреждает он, наклонившись так, чтобы только я могла его слышать. — Если не хочешь, чтобы твой папочка узнал, что тебе понравилось трахаться с врагом.

У меня пересохло во рту, и в горле появился острый металлический привкус.

Мне не нужно было напоминать о власти, которую Джуд имеет надо мной. О том, как одним движением языка он может разрушить всю мою жизнь, и даже глазом не моргнет.

Меня пугают возможные последствия, если о нашей глупой ошибке когда-нибудь станет известно. Потерять мою семью, потому что они узнают, что я их предала? Это мой самый большой страх.

И он воспользуется этим страхом, чтобы играть со мной, как садистский кукловод.

Я сжимаю челюсти и поднимаю подбородок.

— Этого никогда не было.

Его глаза блестят от удовольствия, на губах играет хитрая улыбка. Он наклоняется ко мне, слишком близко, его теплое дыхание скользит по моей коже.

— Отрицание помогает тебе спать по ночам? — шепчет он, и в его голосе слышна такая уверенность, что у меня скручивает живот.

— Как чертов младенец, — шиплю я, стиснув зубы и стараясь говорить тише. — Это была ошибка. Ты был чертовски большой ошибкой. Забудь об этом, грешник.

Вокруг полно ушей, на Кладбище слишком много людей, которые убили бы, чтобы подслушать этот разговор.

Прожекторы освещают его серебряную штангу, когда он проводит языком по верхним зубам, наклоняя голову вбок и лениво бормоча:

— Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем ты сдашься и позволишь мне выебать эту милую маленькую ложь из твоего ротика, милая?

Я удерживаю его взгляд, контролируя выражение лица, даже не моргая.

— Лоботомия звучит приятнее, чем еще раз прикоснуться к твоему члену.

— Еще раз? — он приподнимает бровь, и на его губах расплывается волчья улыбка. — Я думал, ты сказала, что никогда…

Острый красный ноготь на моем указательном пальце прерывает его, когда я прижимаюсь им к его груди.

— Этого.

Тычок.

— Никогда.

Тычок.

— Блять.

Тычок.

— Не было.

Тыч…

Джуд ловит мою руку на полпути, сжимая ее крепко, но не до боли, и проводит большим пальцем по внутренней стороне запястья. Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он только сжимает мою руку еще сильнее, медленно и лениво потирая большим пальцем мое запястье, как будто оно принадлежит ему.

Его присутствие душит меня, его прикосновения разжигают угли воспоминаний, которые я хочу похоронить в глубине своего шкафа вместе с остатками гниющих скелетов.

Ярость сотрясает меня, когда он наклоняется ближе.

Пряди светлых волос скользят по моей щеке, когда его нижняя губа касается мочки моего уха.

— В ту ночь ты стала предательницей, и тебе нравилась каждая секунда.

Эти слова попадают в цель, заставляя трепетать все мои нервные окончания, зажигая огонь в моих венах.

Я выбрала удовольствие вместо верности.

Эта вина живет в моем желудке. Этот голодный рой насекомых и их крошечные, настойчивые укусы впились в мою плоть, безжалостно пожирая мою преданность семье, разъедая меня изнутри и оставляя пустой. Я всего лишь оболочка, пожираемая невидимыми мучениями.

Я боюсь, что он расскажет людям, что мы трахались. И это абсолютно пугает меня.

Но страх никогда не владел мной и не будет владеть.

Страх – это гнев.

Страх мимолетен, временен, но эта ярость во мне? Она высечена в костном мозге. Живое существо. Рычащее, дикое существо, укоренившееся глубоко в моей душе, и оно никогда не было таким голодным, как в этот момент.

— Хочешь поспорить? — резко говорю я, вырывая руку из его хватки и задирая подбородок. — Давай поспорим.

Джуд прикусил нижнюю губу, обнажив злобную ухмылку.

— Я тебя слушаю.

— Если вдруг Бог сегодня будет на твоей стороне и ты выиграешь, я удвою свою ставку. И даже если ты проиграешь, тебе ничего не придется платить.

В его глазах мелькнуло мрачное веселье, он навис надо мной, его тень упала на мои колени, как проклятие.

— А если Бог давно забыл обо мне?

Я сжимаю челюсть и подавляю тошноту, подступающую к горлу, мой пульс бешено бьется на шее.

— Тогда это… — я показываю пальцем на нас. — То, что случилось на водонапорной башне? Мы забудем об этом. Все будет кончено. И ты даже не посмеешь дышать в мою сторону.

— Слишком, блять, легко, — он с горечью смеется, качает головой и отходит от меня к мотоциклу. — Давай поиграем, заучка.

Я хочу только одного – спрыгнуть с мотоцикла и врезать кулаком по его усмехающемуся рту. Взять ближайший острый предмет и вонзить его ему в глаз.

Но я не делаю этого.

Я не двигаюсь, просто сижу, заставляя свое тело оставаться неподвижным, в то время как каждый мой мускул кричит о желании высвободиться.

Если я выиграю сегодня? Я верну себе власть. Я снова буду контролировать ситуацию. Джуд Синклер снова станет тем, кем всегда был – глупым, противным насекомым под моим ботинком, которое нужно проигнорировать и раздавить.

Остатки того, что он и Окли натворили, все еще живут во мне. Они сидят в моих ребрах, обхватывают органы в груди, и я чувствую, как они дышат там с каждым ударом сердца.

Я злюсь, что огонь не довел свое дело до конца.

Я хотела, чтобы они почувствовали, как их внутренности разрываются на куски. Чтобы они чувствовали каждую секунду, когда пламя лижет их плоть, а легкие задыхаются, пытаясь сделать вдох воздуха, которого никогда больше не получат.

Если бы я могла все повторить, я бы заперла двери церкви. Села бы на траву и слушала, как их крики эхом раздаются в моих ушах. Ждала бы с широко открытыми глазами, пока их кости и пепел церкви Святого Гавриила не стали бы одним целым.

Я хватаю шлем с земли и натягиваю его на голову, наблюдая, как его длинная нога перекидывается через сиденье мотоцикла.

— Эй, одиночка! — кричу я, перекрикивая рев его мотоцикла, который оживает. — Не забудь поцеловать после меня асфальт.

Когда мой отец впервые научил меня ездить на мотоцикле, я запаниковала и врезалась в бок его машины. Осталась неприятная вмятина, и первое, что он сказал мне, убедившись, что я в порядке:

— Газ не в твоей руке. Он в твоей крови.

Я не поняла, что это значит, пока не почувствовала комфорт, разгоняясь до 140 км/ч на двух колесах.

Мотоцикл чувствует, когда ты боишься.

Если ты едешь с мыслью о том, что можешь разбиться, ты разобьешься. Ты должен отпустить контроль.

Это единственный момент, когда я отпускаю все. Все защитные механизмы отключаются, все мысли уходят, и езда – единственное время, когда я позволяю себе быть полностью и абсолютно уязвимой.

Кладбище оживает, пульсируя под мерцанием огней. Оно кричит, и в ушах звенит грохот ржавых трибун. Когда-то яркие флаги и баннеры теперь изношены и развеваются на ветру, цепляясь за старые столбы.

Толпа, кажется, воет еще громче, когда появляется девушка в крошечных синих джинсовых шортах, ее покачивающиеся бедра вызывают бурный восторг, когда она на мгновение поворачивается к зрителям, прежде чем останавливается всего в нескольких метрах от меня.

На трассе воцаряется тишина, когда она поднимает свою нежную руку, создавая в воздухе напряженное ожидание. Оно вибрирует на моей коже, поднимая волоски на руках, и я отпускаю ручку газа, позволяя моему мотоциклу издать гулкий рык.

— Один круг. Восемьсот метров. Без нарушений, — она тянется за спину, расстегивает ярко-розовый бюстгальтер и с улыбкой вытаскивает его из-под майки. — Или с ними.

Джуд стоит рядом со мной, его тень мелькает в моем поле зрения. Я не привыкла обращать внимание на своих противников, но физически не могу себя сдержать. Он как чертов комар, его невозможно игнорировать.

Я быстро смотрю налево, на внутреннюю полосу, и вижу, что он уже смотрит на меня, темный шлем закрывает его глаза, голова слегка наклонена в безмолвном вызове.

Его бедра плотно обхватывают мотоцикл, выцветшие джинсы обтягивают сильные ноги. Ткань его черной футболки натягивается на груди с каждым ровным вздохом, вены пульсируют, когда он нажимает на газ, заставляя мои бедра дрожать.

Мой взгляд останавливается на золотой цепочке на его шее, маленький кулон висит прямо на впадине горла, блестя под тусклым светом. Я сжимаю челюсти и снова смотрю вперед.

Я ненавижу, что обращаю на него внимание. Еще больше я ненавижу то, что мой живот наполняется этими злобными, ужасными бабочками, которые, кажется, просыпаются, когда он рядом.

Если бы я могла пересадить личность кого-нибудь другого в тело Джуда? Он бы стал идеальным. Но, к сожалению, современная медицина еще не развилась настолько, чтобы помочь мне в этом, поэтому мне остается мириться с придурком, который настолько сексуален, что мне физически больно.

Размытый розовый кусок ткани развиваются на ветру, тепло наполняет мой живот, вырывая Джуда из моих мыслей и оставляя меня пустой.

Это моя любимая часть.

Перед тем, как я срываюсь с линии, когда остаемся только я и двигатель, гудящий подо мной, его ритм синхронизируется с биением моего сердца, и я не могу понять, где заканчивается мое сердцебиение и начинается рев мотоцикла.

Мы как одно целое. Каждое движение ручки газа, каждая вибрация рамы ощущается как кровь, пульсирующая в моих венах.

Мир сжимается, и я становлюсь неосязаемой. Здесь меня ничего не может коснуться. Ни стервятники из Пондероза Спрингс, ни ожидания от фамилии Ван Дорен. Даже воспоминания, преследующие меня по ночам, не могут до меня дотянуться.

Это ощущение, будто я обманула смерть.

— Гонщики готовы? — мурлычет наша флагманша, покачивая бедрами, чтобы подразнить толпу.

Ее бюстгальтер падает, и эхо слова «Старт!» гудит в моих ушах.

Прилив знакомого адреналина пронзает мои вены, когда шины издают пронзительный визг. Ветер хлещет по кончикам моих волос, развевая пряди за мной, как ленты, зацепившиеся за ветер, когда я влетаю в первый поворот.

Я чувствую, как напрягаются мышцы живота, когда резко наклоняюсь вбок, черные джинсы скользят по раскаленному асфальту. Тихое шипение срывается с моих губ, когда колено царапает шероховатую поверхность, разрывая тонкую ткань.

Но я почти не чувствую боли, потому что она не настоящая, не сейчас.

Джуд вырывается из поворота на миллисекунду раньше меня, серая полоса проносится в нескольких сантиметрах впереди. Я знала, что Джуд хорош, это никогда не было секретом, я видела, как он гоняет.

Я даже видела, как он победил Рейна.

Но чтобы победить меня, ему нужно быть лучше, чем просто «хорош».

Несмотря на то, что сотни людей ступали на эту проклятую землю, включая моих брата, сестру и друзей, Кладбище принадлежит мне.

Своего рода семейная реликвия, переданная мне отцом, даже не подозревая об этом.

Каждая трещина и выбоина запечатлелись в моем теле, как инстинкт. Я знаю, в какой момент нужно затормозить, когда нужно выжать газ. Как далеко я могу завести свой мотоцикл до абсолютного предела, прежде чем он потеряет сцепление с разбитым, безжалостным асфальтом.

Это игра на сантиметры, и я точно знаю, как ехать по тонкой грани между победой и поражением.

Джуд намеренно сворачивает ближе, настолько близко, что я чувствую тепло, исходящее от его двигателя. Его колено едва не задевает мое, когда мы мчимся по прямой, а впереди уже виден последний поворот.

Я знаю, что единственный способ выиграть – это занять внутреннюю траекторию.

Мои мышцы напрягаются, пальцы сжимают руль, и я вырываюсь вперед настолько, что когда резко сворачиваю внутрь, Джуд не имеет ни малейшего шанса заблокировать меня.

Единственная проблема в том, что в тот момент, когда я вхожу в поворот, я понимаю, что взяла слишком резкую траекторию. Мои шины заскользили по асфальту, весь мотоцикл задрожал подо мной. Вкус металла наполнил мой рот, когда заднее колесо занесло, и на долю секунды наступил полный хаос, и я, блять, клянусь, что сейчас съем дерьмо.

Мое колено снова касается земли, но на этот раз останется не просто ссадина – это жестокое трение об асфальт, разрывающее ткань джинсов и кожу.

Я стискиваю зубы, заставляя тело наклониться сильнее, нога горит, когда я возвращаю контроль над мотоциклом. Черт, я не хочу сегодня накладывать швы, но уже чувствую, как кровь пропитывает джинсы.

Выходя из поворота, как и ожидалось, Джуд все еще у меня на хвосте, приближаясь к моему заднему колесу. С его дыханием на шее у меня нет времени думать, когда его переднее колесо касается моего заднего, намеренно пытаясь вывести меня из равновесия.

Этого недостаточно, чтобы нанести серьезный ущерб, но достаточно, чтобы мой мотоцикл закачался.

— Ублюдок, — шиплю я, сжимая зубы так сильно, что удивляюсь, что они не сломались.

Я видела, как он делал это раньше, а значит, у меня есть преимущество.

Давай поиграем, Джуд.

Я переношу вес в сторону, резко дергая руль, чтобы вырвать мотоцикл из его траектории и создать между нами небольшой зазор. Его мотоцикл поворачивается, чтобы компенсировать этот разрыв, как я и предполагала, приближаясь к встрече с дерьмом.

Мой запястье ударяет по ручке газа, и я вырываюсь вперед, как только он пытается восстановить равновесие. Вместо того чтобы ускориться, я резко сворачиваю в его сторону, мое плечо касается его руля с силой, достаточной, чтобы выбить его из равновесия.

Это незаметно, но этого достаточно.

Я слышу звук, прежде чем вижу – его шины визжат по асфальту, когда он пытается восстановить контроль. Его мотоцикл заносит, заднее колесо выскальзывает из-под него.

На секунду кажется, что он сможет спастись, но затем его плечо ударяется о землю, и он скользит по асфальту в черно-сером тумане, искры летят, когда металл скрежещет по дороге.

Я не оглядываюсь.

Я мельком вижу его в зеркале – просто ушиб или ссадина, ничего серьезного.

Он будет зол, но останется жив.

В очередной раз он обманул смерть благодаря мне.

В тот момент, когда мои шины пересекают блеклую оранжевую линию, я напрягаю мышцы живота и резко дергаю ручку газа, наклоняясь вперед, пока переднее колесо не отрывается от земли, и я не превращаюсь в облако дыма.

Это эйфория, и я купаюсь в ней. Толпа взрывается, когда я еще несколько секунд еду на заднем колесе, зная, что все глаза прикованы ко мне, а Джуд остается в тени, поднимаясь с земли.

Когда я наконец опускаю переднее колесо на асфальт, мотоцикл с грохотом приземляется, и я останавливаюсь, позволяя ощущению победы проникнуть в кости.

Я откидываю подножку, сползаю с мотоцикла, адреналин все еще бурлит в моих венах, когда я снимаю шлем. Я едва успеваю перевести дух, как слышу тяжелый стук ботинок по асфальту, и даже не оглядываясь, знаю, кто идет.

Не прошло и десяти секунд, а он уже нарушает наше соглашение.

Гребаные Синклеры.

Когда я поворачиваюсь, он уже приближается ко мне, забыв шлем, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, лицо покрасневшее от смеси пота и гнева. На плече у него ссадина от удара об асфальт, грязь и смоль размазаны по жестким линиям кожи. Но мое внимание привлекают его глаза.

Бурные, опасные, такие, что говорят: «Сделка или нет, я с тобой еще не закончил».

— Мило, — презрительно говорит он грубым голосом. — Ты считаешь этот дешевый трюк победой?

Я скрещиваю руки, не шелохнувшись, пока он приближается, и теперь наши тела находятся в нескольких сантиметрах друг от друга.

Я задираю подбородок в вызывающем жесте и улыбаюсь ему, обнажая зубы.

— Я просто играла в твою игру, грешник. Не моя вина, что ты не умеешь проигрывать.

Джуд делает шаг ближе, и на мгновение я задаюсь вопросом, не собирается ли он ударить меня или сказать что-то, что заставит меня нанести удар первой. Его губы дергаются, как будто он сдерживает что-то зловещее, его дыхание горячее, когда он наклоняется так, что я чувствую, как напряжение между нами резко возрастает.

— Независимо от того, как сильно ты себя за это ненавидишь, ты не сможешь избавиться от меня, Ван Дорен.

Слова ударили меня как пощечина, резко и точно. Его дыхание смешалось с моим, горячее и полное вызова, как будто он вызывал меня на бой. Я сжала челюсти, но не дала ему увидеть, как глубоко он меня ранил.

Не здесь, не сейчас.

Я встретила его взгляд, не отводя глаз.

— Может, и нет. Но я точно могу заставить тебя пожалеть о том, что ты это сделал.

На секунду мы оба замираем, пространство между нами вибрирует от тяжести всего невысказанного. Толпа все еще ревет, ночь все еще оживает от шума победы, но здесь, в этой тишине между нами, время как будто остановилось.

Я слежу за дрожью его челюсти, за жестким рельефом мышц, острых, как лезвие. Его кожа светится в тусклом свете, блестящая от пота, и то чувство, которое я испытала на водонапорной башне, возвращается.

Оно наполняет мой желудок, и я с трудом сглатываю. Грязная, предательская похоть пытается вырваться сквозь мою кожу, и я не знаю, как ее остановить.

Джуд для меня как кошачья мята.

Каждый безрассудный и опасный сантиметр его тела – это тот вид неприятностей, которые я люблю.

Те, которые делают меня бесчувственной. Дают мне такой адреналин, который заглушает всю боль, все воспоминания.

Это позволяет мне просто существовать.

Не говоря ни слова, Джуд отступает, спасая меня от глупости, и вытирает ладонью лицо. Его глаза задерживаются на моих, в них читается неразгаданное выражение, прежде чем он произносит последнюю фразу.

— Уже заставила, принцесса. Уже.

Сегодня я выиграла наше сражение.

Но в глубине души я чувствую, что эта война только началась.

Знать, что в Уэст Тринити Фолс никого не берут на работу, гораздо приятнее, чем ходить по собеседованиям в Спрингс.

По крайней мере, в Фолс ко мне относятся как к человеку.

— Да, не выйдет. Свали, пацан.

Владелец «Viva Coffee», неудавшийся инди-рокер с запахом изо рта, от которого слезает краска, сует мне в грудь стопку бумаг. Его сальные волосы спадают на лицо, когда он резко поворачивает голову в сторону выхода. Я смотрю, как он обращается к одному из нервничающих школьников, стоящих за прилавком.

— Трей, сходи за салатом с киноа в «Garden Front» в конце улицы. Без лука. С этим ты сегодня справишься?

Я смотрю, как он вытаскивает смятый пакет с деньгами и бросает его парню. Глаза Трея бегают по сторонам, лицо краснеет, он торопливо выполняет приказ.

Восемь.

В столько дверей я постучал сегодня в Пондероза Спрингс. И получил восемь отказов.

Это не удивительно, но все равно обидно. Публичное унижение и оскорбление – вот цена, которую я плачу за то, чтобы не жить под мостом.

Я даже опустился до того, что устроился сюда. Кофейня, которая отчаянно пытается создать атмосферу места для художников и изгоев, но вместо этого выглядит как заведение для местных, которые вписываются в общепринятые рамки.

Весь день я ходил с опущенной головой, пытаясь как-то стать невидимым, игнорируя то, как люди сжимаются, когда я прохожу мимо, и их язвительные слухи и домыслы, кружащиеся в моей голове.

— Ты знал, что его дед был сутенером?

Неродной дед.

— О боже, моя мама сказала, что его отец убил, кажется, тридцать человек.

Нет. Только себя.

— Я слышала от своей подруги Стефани, что он наркоторговец.

Бывший наркоторговец.

Весь день меня преследовали разные версии этих слов. Они как тень, которая всю жизнь висит у меня над головой. Как только я пересекаю границу города, их шепот превращается в рев в моих ушах. Это эхо в пустоте, которая когда-то была моим сердцем.

Это никогда не закончится, даже если я выберусь отсюда. Слухи будут только расти со временем, и я стану больше мифом, чем человеком. Страшилка, которую родители будут рассказывать своим детям под одеялом в ночи и в свете костра.

Клоны клонов. Все одинаковые. Овцы без собственного разума.

— Хочешь совет? — владелец Джек снова смотрит на меня.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, заставляя себя молчать, потому что знаю, что все посетители, сидящие на старых кожаных диванах и за деревянными столами, смотрят на нас, напрягая уши, чтобы услышать каждое слово. Не удивлюсь, если кто-то даже включил запись на диктофоне.

И теперь я должен стоять здесь и слушать, как этот тип дает мне жизненные советы, не проявляя никакой реакции.

— На твоем месте я бы уехал из города, — он хватает меня за плечо и сжимает его так, что это вызывает что угодно, но не успокоение. — Нет смысла оставаться там, где тебе не рады, особенно после смерти твоего отца. Тебе восемнадцать, у тебя нет родственников. Мир открыт для тебя, парень.

Парень. Мальчик. Сынок. Грешник.

Никто из них никогда не называет меня по имени.

Острый свист эспрессо-машины звенит в ушах, а во мне бушует ярость. Огонь, который не хочет гаснуть. Поверьте, блять, я пытался, но от него невозможно избавиться.

Этот город, эти люди, они просто подкидывают дрова в угасающий костер. Превращают меня в открытое пламя и надеяться, что я не обожгу их.

— Эй? Есть кто-нибудь дома, или ты разговаривать разучился? — неудачник, похожий на Джима Моррисона³ щелкает пальцами у меня перед лицом.

Я, кажется, на мгновение отключаюсь, потому что в одну секунду я кусаю язык, а в следующую уже прижимаю лицо Джека к прилавку. Его щека с глухим стуком ударяется о поверхность, и этот звук прекрасно сочетается с возгласами, раздающимися по всему кафе.

Когда я переворачиваю часть стойки, через которую проходит персонал, он начинает материться, стонать и скулить, что я за это заплачу, а я тащу его за ворот рубашки к блестящей кофемашине.

Что я больше никогда не увижу солнечного света, когда приедет полиция, в то время как я говорю баристе, который готовит свежий эспрессо, убраться с дороги. Но я не слышу его из-за сильного стука своего сердца в ушах.

Мне все равно, кровь в моих венах закипает, и я подкармливаю этого разбитого ребенка внутри себя долгожданной компенсацией. Тот, кто сказал, что месть слаще, когда подается холодной, никогда не пробовал ее горячей.

Я рукой засунул Джека с его гребаным ртом под струю горячего эспрессо. Темно-коричневая жидкость заглушает его крики, обжигая мягкие ткани его горла.

Улыбка расплывается на моем лице, даже когда я слышу, как полицейские врываются через входную дверь «Viva Coffee».

— Хочешь теперь мой совет? — я сжимаю сальные пряди волос Джека, шипя сквозь стиснутые зубы: — Заткнись, блять.

Я отпускаю его в тот момент, когда чьи-то руки хватают меня за плечи. Даже когда холодный металл наручников впивается в мои запястья, я не жалею. Не тогда, когда вижу, как Джек сжимается в комок на полу, а поток эспрессо, смешанный с алой кровью, брызгает на мои ботинки, пока он сжимает свое горло.

Монстрами не рождаются. Их создают.

Не в стерильных, ярких лабораториях со шприцами, наполненными гнусными мыслями или горькими целями. Нет. Они создаются в темных, разваливающихся домах, где надежда гниет под тяжестью молчания. Где стены эхом повторяют жестокие слова сплетен и презрения тех, кто слишком труслив, чтобы противостоять собственным грехам.

Монстры начинают свою жизнь как дети. С широко открытыми глазами и беззащитными, слишком маленькими, чтобы понять, почему мир всегда так жесток к ним. Их создают руки, которые никогда не знали, как ласково к ним относиться; стыд, вдавленный в их кожу, как отпечатки пальцев. Тот стыд, который оставляет вечные синяки.

Эти дети растут. Сначала в тишине, потом в гневе. Они учатся не плакать, а превращать свои улыбки в нечто жестокое, оставляющее боль. Они больше не просят о помощи – они отращивают зубы.

Зубы, созданные для того, чтобы разрывать мир, который кормил их сплошной ложью.

И когда они кусаются в ответ, мир задыхается, хватается за свое горло и быстро винит в этом генетическую аномалию или проклятую родословную. Никто не хочет видеть свое отражение в этих сломленных детях; признать, что именно они ответственны за то, что этот монстр был собран по кусочкам.

Они сделали меня таким.

Истон Синклер сделал меня таким.

Я не был рожден, чтобы таким быть.

Я никогда не должен был стать таким. Человеком с обнаженными зубами и дрожащими от ярости руками. Но вот он я, творение их беспечной жестокости, и я – все, чего они боялись.

И все, что они никогда не смогут контролировать.

Тюрьма, может, и не так плоха.

Пока я буду сидеть в одиночной камере, мне даже может здесь понравиться.

Я опускаю голову на стену позади себя, голый бетон окружает меня, а я смотрю на мерцающую лампочку над головой, которая отбрасывает длинные, колеблющиеся тени. В плече чувствуется тупая боль после того, как меня швырнули сюда, и, судя по всему, рана раздражена и опухла.

Хотел бы я злиться на Фи за то, что она уничтожила меня прошлой ночью, но соперник во мне, тот, кто наслаждается хаосом, который приносит Кладбище, уважает ее за это. Если бы мы поменялись ролями, я бы поступил так же.

Мне просто, черт возьми, обидно, что это была она.

Эй, но раз я в тюрьме, мне больше никогда не придется иметь дело с Фи Ван Дорен.

Мелочи иногда могут спасти дерьмовые ситуации.

Тюремная камера обставлена скудновато: две скамейки, туалет в углу и маленькое окно высоко на стене, через которое проникает тонкий луч дневного света.

Ранее появившийся адреналин? Исчез, сменившись тяжелой, грызущей пустотой. Но я не могу отрицать, что почувствовал облегчение, и что не могу заставить себя почувствовать ни капли сожаления.

Здесь тихо, за исключением редких звуков шагов и приглушенных голосов снаружи.

Только я и мои мысли, единственный свидетель ярости и боли, которые так долго кипели во мне.

Мне нравится быть одному.

В тишине я могу быть тем, кем хочу.

Я и создатель, и наблюдатель, и архитектор своих собственных мыслей. Это убежище, где я могу дышать свободно и существовать без тяжести мира, давящей на меня.

Это единственное время, когда я нахожу покой.

Визг металла, скрежещущего о металл, вырывает меня из этого состояния. Мои глаза устремляются к двери камеры, и я думаю: «Вы, блять, издеваетесь надо мной».

Я начинаю задаваться вопросом, перестанет ли жизнь когда-нибудь издеваться надо мной. Сейчас это уже становится слишком.

— Кофемашина для эспрессо? Умно. Стоит отдать тебе должное.

Сэйдж Ван Дорен стоит по ту сторону решетки, ярким пятном цвета в этом сером, забытом помещении. Ее голубой брючный костюм слишком аккуратен и чист для такого места. Ее рыжие волосы идеальными волнами ниспадают на плечи, ни одна прядь не выбивается из прически, как будто ее совершенно не беспокоит хаос, в который она попала.

— Пришла, чтобы назначить мне дату свидания с твоим мужем в суде? — я приподнял бровь, потирая ободранные запястья, успокаивая боль от наручников, которые мне надели ранее.

— В этом нет необходимости. Джек Дженсен решил проявить великодушие и не стал выдвигать обвинения, — Сэйдж достала из сумки на плече несколько листов бумаги. — Документы о залоге.

Я сгибаю пальцы, сжимая челюсть, представляя, как Сэйдж достает деньги из своей сумки Prada, чтобы замять мой приступ гнева.

Хотел ли я сесть в тюрьму за нападение с отягчающими обстоятельствами? Нет.

Хотел бы я сесть в тюрьму вместо того, чтобы принять помощь Ван Доренов? Блять, да.

— Не говори мне, что ты все еще надеешься, что я соглашусь, — бормочу я, скрестив руки на груди.

— Надеюсь.

Она говорит это с ухмылкой, но в ее холодных, наблюдательных глазах читается жалость. Она застыла на ее опущенных губах, выдавая ее удовольствие с оттенком печали, как будто я какой-то трагический персонаж в пьесе, на которую она никогда не хотела идти.

Сэйдж жалеет меня.

Бедный, жалкий, одинокий Джуд. Совершенно один, запертый в камере. Ее шанс сыграть спасительницу для разбитого мальчика, не подозревая, что я всю жизнь рос, зная, что она – злодейка.

И она не станет героиней в моей истории.

— Я не какое-то бродячее животное, которое ты можешь забрать к себе и превратить в домашнего питомца, — мой голос дрожит от раздражения, разочарование ползет под кожу, как красные муравьи. — Сделай пожертвование ради другой благотворительности, чтобы сократить свои налоги. Мне это не интересно.

Я сжимаю кулаки по бокам, прислоняясь к холодной бетонной стене. Я никогда не пойму, почему она продолжает протягивать мне руку помощи. Я уже достаточно сильно укусил их за протянутые пальцы во время оглашения завещания. Сейчас она попросту теряет время.

Я бы предпочел, чтобы она относилась ко мне так же, как ее муж, – как будто меня не существует. Одного конфликта было достаточно, чтобы он понял, что между его прошлым с моим отцом и нашим испорченным настоящим нет никакого моста.

Ее каблуки стучат по бетонному полу – дорогие и дизайнерские, я уверен – когда она выпускает глубокий вздох, наконец нарушая тишину.

— Есть вещи похуже, чем принять мою помощь.

Я смотрю, как она садится на скамейку слева от меня, складывая руки перед собой. Ее идеальные красные ногти блестят под ярким светом ламп. Ее взгляд заставляет меня съежиться, как будто она пытается заглянуть за стены, которые я построил; как будто, если она будет смотреть достаточно долго, я сломаюсь.

— Ты слишком себя переоцениваешь.

Она не дрогнула. Наоборот, ее взгляд слегка смягчился, и от этого мне стало, блять, тошно.

— Моя семья, особенно мой муж, далеко не идеальны, и я не утверждаю, что мы идеальны. Мы знаем, что совершали ошибки, Джуд. Но мы предлагаем тебе то, чего никто не сможет тебе предложить. Мы можем дать тебе…

— Травму? — прервал я ее горьким смехом. — Она у меня уже есть, дамочка.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, но она не поддается на провокацию.

— Шанс. Шанс бороться. Стать лучше. Доказать, что они неправы. Стать тем, кем ты хочешь быть в этой жизни, Джуд. Вот и все.

От ее слов у меня по коже бегут мурашки, и я чувствую, как в груди нарастает знакомая ярость. Мой голос быстрый и резкий, как хлест кнута по обнаженной коже.

— Потому что ты не дала такого шанса моему отцу?

Я жду, что она содрогнется, встанет и уйдет, поджав хвост. Это не тот разговор, который она захочет вести со мной. Он заденет ее за живое и заставит вспомнить прошлое, от которого она убежала так далеко, что, вероятно, забыла о его существовании.

Но она даже не пошевельнулась.

Вместо этого она застыла на месте, голубые глаза сузились до щелочек, а одна идеально ухоженная бровь выгнулась в вызывающем жесте.

— Ты думаешь, что твоя грубость меня испугает? Дорогой, я изобрела мелочность.

Я слышал слухи; шепот о том, какой жестокой могла быть Сэйдж Ван Дорен в прошлом. Наверное, Фи унаследовала свой острый язычок именно от нее.

— Ты не настолько глупый. Твоя мать закончила школу с отличием, она была одним из самых умных людей, которых я знала, а Истон был засранцем, но он не был дураком. Так что я точно знаю, что ты не глупый, — она делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — А это значит, что ты намеренно тратишь свой потенциал на что? На свое эго?

— Да что с тобой, дамочка? Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?

— Твой отец и я были друзьями. До всего случившегося Истон был моим другом, — ее голос смягчился, совсем чуть-чуть. — Я хочу сделать это ради друга, которого когда-то знала, ради тебя. Ты заслуживаешь большего, чем то, что предлагает тебе Пондероза Спрингс.

Ее друга. Ее, блять, друга?

Имя Сэйдж было заклинанием, которое сопровождало многие акты насилия надо мной со стороны моего отца. Жестокая песня для злобного танца, который я умолял его прекратить.

Сэйдж. Сэйдж. Сэйдж. Сэйдж.

Это я слышал снова и снова, пока алкоголь и наркотики уносили моего отца в место, далекое от этой земли, и погружали его в прошлое, поглощенное женщиной, стоящей передо мной. Женщиной, которую он любил и потерял.

— Ты отнял ее у меня! — однажды закричал он, лицо его было цвета свежераспустившихся роз, прежде чем он толкнул меня с лестницы. Я сломал ключицу в двух местах, и винты, скрепляющие ее, до сих пор, блять, болят, когда я слышу ее имя.

Даже когда он был трезвым, в ясном уме и сосредоточенным на настоящем, он произносил бесконечные монологи о своей бывшей невесте, писал страницы за страницами о ней, замаскированной под вымышленных персонажей, в тетрадях на пружине.

— Так дело в вине? — я насмешливо фыркаю, наклоняясь вперед и сжимая кулаки. — Какую бы вину ты ни чувствовала, ты свободна от нее. Я освобождаю тебя, Сэйдж. Отпусти это и оставь меня, блять, в покое.

Они смогли сбежать от своего прошлого.

А я все еще прикован к нему.

И что самое ужасное? Я даже еще не был жив, чтобы его увидеть.

— А что, если я скажу тебе, что могу гарантировать твое поступление в Стэнфорд следующей осенью?

Я замер.

Слова повисают в воздухе, и на секунду я забываю, как дышать.

— Как…

— Есть мало вещей, которых я не знаю и не могу узнать, Джуд, — она наклоняет голову, пристально глядя на меня. — Ты хочешь поступить в Стэнфорд? Рук – выпускник этого университета. Ты проучишься в «Холлоу Хайтс» всего год. Позволь нам помочь тебе в течение одного года.

В моем мире мечты – редкость.

И это единственная мечта, за которую я когда-либо цеплялся, – хрупкая и неуловимая, как попытка поймать дым голыми руками.

Шанс вырваться на свободу, оставить этот проклятый город и наконец-то жить по своим правилам. Без теней прошлого. Без призраков, шепчущих мне на ухо.

Только я и жизнь, которая, как я знаю, должна у меня быть.

Стэнфордский университет – мой билет в новую жизнь. Средство для достижения цели. Стипендия Стегнера⁴ для писателей? Вот что я действительно хочу.

Десять мест. Только десять. И если меня возьмут на одно из них, у меня будет два года. Два года, чтобы полностью посвятить себя единственному делу, которое никогда не покидало меня.

Писательству.

Когда кулаки отца разрывали меня на части, я собирал своим пером кровь и использовал ее как чернила. Когда огонь мести уничтожил мой дом и заставил меня неделями спать в грязной комнате мотеля «Шепот Сосен», слова были моим единственным компаньоном.

Сквозь каждый синяк, каждый шрам, каждый чертов сантиметр боли, который я терпел, писательство оставалось со мной. Оно никогда меня не подводило. Слова заполняли трещины в моей душе, а страницы вернули мне голос, который украл у меня мир.

Это единственная мечта, которая у меня когда-либо была, и я хочу ее так сильно, что чувствую, как она съедает меня изнутри.

Это единственное, что полюбило меня в ответ.

— Я останусь в общежитии. Мне не нужна твоя помощь, — вру я, сжимая челюсти.

Наши взгляды встречаются, и я знаю, что она это видит. Знаю, что не могу это скрыть.

Эта надежда во мне – надежда осуществить мечту – и она трясет ею передо мной, как гребаной морковкой.

— Декан – моя хорошая подруга. Я знаю, что ты пропустил срок подачи заявлений на проживание в общежитии, — бросает она мне вызов.

Я не стал подавать заявление в Стэнфорд, пока был жив отец. Даже не задумывался об этом. Я смирился, что останусь в «Холлоу Хайтс», прикованный к этому месту, потому что он нуждался во мне. Потому что уехать означало оставить его гнить в одиночестве в том доме.

А потом он умер.

Он умер, и когда приехала скорая, чтобы увезти его тело, я почувствовал что-то похожее на облегчение, острое и горькое. Я был рад, что он умер. На мгновение я вдохнул полной грудью. Больше не нужно было задыхаться в тумане его гнева. Я больше не чувствовал его рук на своей шее.

Его смерть разбила клетку, в которой я был заперт годами; разорвала цепи, которые, как я думал, я буду носить до самой смерти.

Я был свободен.

Но это произошло слишком поздно. Сроки подачи заявления кончились, и я застрял здесь еще на год, задыхаясь в этом аду. Еще на один год, прежде чем я смогу выбраться отсюда. Еще на один год, прежде чем я смогу даже подумать о том, чтобы оставить все это позади.

И я понятия не имел, как смогу прожить так долго.

Я скрежещу зубами, все еще борясь, все еще не желая, чтобы они победили. Они отняли у меня так много, а теперь не хотят оставить мне даже мое достоинство?

— Хочешь помочь? Тогда сделай то, что у тебя получается лучше всего, — я задираю подбородок, чувствуя, как слова царапают мое пересохшее горло. — Дай мне немного денег и уходи.

— Тебе не нужны деньги, — бормочет Сэйдж, медленно вставая и подтягивая сумку на плечо. — Тебе нужна семья.

Я смотрю на нее, нахмурив брови, пока она идет ко мне, выпрямив плечи и спину и выглядя так, будто она победила. Зная, что загнала меня в угол, из которого нет выхода.

Семья?

Она хочет, чтобы я присоединился к их игре в семью? Сидел за семейным столом, передавал пюре и делал вид, что не трахнул ее дочь из-за желания отомстить? Как будто одно упоминание о Фи не заставляет мою кровь закипать и не вызывает желание пробить кулаком ближайшую стену?

Она действительно думает, что я присоединюсь к их идеальной маленькой семье, буду вести себя так, будто принадлежу к ней, когда каждая секунда, проведенная рядом с ними, это как сидеть на зажженном фитиле? Притворяться, что я не несу на себе груз всех их неправильных решений, которые, кажется, вращаются вокруг меня?

Она сошла с ума, если думает, что я просто впишусь в их семью, как будто ничего не произошло.

Маниакальный смех срывается с моих губ, и я качаю головой, хватаясь за живот.

— Ты сошла с ума. Я не хочу быть частью этой гребаной семейки Брэди⁵.

— Жаль. Потому что мы – единственная семья, которая у тебя есть.

Ее слова перебивает звук документов о залоге, ударяющихся о металл скамейки.

Я не хочу переезжать в тот дом. Я не хочу играть с ними в семью.

Я хочу бороться, быть жестоким и сказать ей, чтобы она пошла к черту.

Но она держит мою мечту в своих руках. Прямо передо мной.

Она лежит на ее ладонях, ждет, когда я ее возьму, и у меня не хватает смелости от нее отказаться. Я не могу. Не тогда, когда это единственное, что я позволил себе захотеть в этой жизни.

Эта тайная, страстная вещь, которая принадлежит только мне, и я мог бы ее заполучить. Все, что мне нужно сделать, – это проглотить свою гордость и переехать к людям, которые разрушили мою жизнь.

Проще простого.

Я впиваюсь зубами в щеку, ноздри раздуваются, когда я встречаюсь с ней взглядом.

— Это плохо закончится. Ты ведь это понимаешь, да?

Уголки губ Сэйдж поднимаются в улыбке, она слегка пожимает плечами:

— Умоляю тебя, Джуд. Я пережила вещи и похуже. Непослушный подросток – это мелочи.

В моей жизни не существует спокойствия.

Она всегда наполнена каким-то хаосом. Если не из-за моих собственных поступков, то из-за моего тупого брата и близнецов Колдуэлл.

Я с грохотом хлопаю дверью машины и смотрю на неоновую вывеску в форме стрелы, торчащую над входом в мотель. Потоки бирюзового и розового света пронзают туман, освещая каждую лужу на асфальте, пока я плетусь к входной двери.

Я тихо себе сидела, занималась своими делами, смотрела фильмы, когда зазвонил телефон. Эзра никогда мне не звонит, и, боясь, что кто-то умер, я взяла трубку и услышала, что их некому отвезти домой.

Так что мне пришлось не только переодеться из пижамы с изображением Тардиса⁶ и надеть нормальную одежду, но и ехать в Пустошь, чтобы их забрать.

Я не смогу понять, что такое спокойный субботний вечер, пока не перееду на Марс.

Когда я открываю входную дверь, несколько объявлений о пропавших людях падают на пол, а звонок звенит звонким звуком, эхом раздающимся среди несочетающихся стульев, которые не меняли с восьмидесятых годов.

Я не думаю, что здесь что-то поменялось, включая маленький телевизор, прикрепленный к стене в холле, который трещит от помех и с трудом продолжает работать.

— Добро пожаловать в «Шепот Сосен». Вы заселяетесь или выселяетесь?

Я бросаю взгляд на потрепанную стойку администратора, за которой сидит блондинка поразительной внешности. Ее локоть согнут, подбородок опирается на ладонь, и она бездумно играет на старом компьютере.

— Мне нужно кое-кого забрать.

Трех гребаных идиотов, если быть точнее.

Она выплевывает синюю жвачку и продолжает смотреть на экран.

— Все равно придется заплатить за ночь. Пятьдесят баксов. Только наличными.

— Ладно, — фыркаю я, засунув руку в вырез короткой майки и доставая деньги, спрятанные под лифчиком.

Они принимают только наличные, чтобы не печатать квитанции, тем самым не оставляя следов от всей той незаконной деятельности в их мотеле, на которую они закрывают глаза.

— Приехала спасти Принца Разбитых Сердец от сломанной шеи?

У меня сердце упало в пятки, и я резко подняла голову.

— Что?

Теперь она смотрит на меня, полностью осознавая, кто я такая. Ее круглые щеки становятся ярко-розовыми, когда я хмурю брови, и моя злость вырывается наружу, отражаясь на моем лице.

— Твой брат. Он… — заикается она, указывая рукой на холл. — Он всю ночь обещал прыгнуть в бассейн с балкона.

Я чувствую, как напряжение в плечах спадает, а глаза начинают закатываться. Конечно, блять, обещал. Старшему из Ван Доренов не грозит смерть, только глупость. Как обычно.

— Спасибо, что предупредила… — я улыбаюсь, глядя на ее бейджик. — Эвер. Милое имя.

Я кладу деньги на деревянную стойку и подталкиваю их к ней.

— О, спасибо, — она смеется и заправляет прядь почти белых волос за ухо. — Приятного пребывания.

Поблагодарив ее, я направляюсь по коридору. Когда ты достаточно раз пробираешься по этой дыре в пьяном виде, то трезвым это делать куда легче.

Пол под моими ботинками неровный, плитка потрескалась и раскололась. По спине бежит холодок, когда тени танцуют по грязным, отклеивающимся обоям. Каждый раз, когда я прихожу сюда, я не могу не думать о том, для скольких людей это место стало последним воспоминанием, о том, что вся их жизнь застыла в этом пережитке восьмидесятых на обочине пустынной дороги.

После того как штат проложил новую трассу, из-за снижения трафика «Шепет Сосен» стал незаметным. Он перестал быть мотелем и превратился в кладбище.

Владелец не заботится ни о новых клиентах, ни о правилах города. Ему все равно, насколько развратны вечеринки, насколько сильны наркотики или насколько жестоки убийства, главное, чтобы он получил свою долю.

Мы устраиваем здесь вечеринки, сеем хаос, но все знают золотое правило.

Остался на ночь – проснулся мертвым.

Открыв тяжелую металлическую дверь в конце коридора, я сразу почувствовала изменение атмосферы. В отличие от умирающего вестибюля, внутренний двор бурлил жизнью.

Это были опьяняющие, грязные, наполненные адреналином беспорядки. Единственное хорошее в Уэст Тринити Фолс. Зуд под кожей усиливался, прося почесать его, найти тупой предмет и устроить беспорядки.

Но я не могу, потому что сегодня я в роли няньки, и я бы соврала, если бы сказала, что меня это не расстраивает.

Выйдя из двери, я с трудом сдерживаю стон. Никто из них не отвечает на звонки, так что искать их – это как собирать гребаные камни бесконечности.

Я машу рукой местным жителям Пондероза Спрингс, развалившимся под потрепанными зонтиками, и спрашиваю некоторых из них, не видели ли они кого-нибудь из моих ребят. Что, конечно, глупо, потому что все настолько пьяны, что вряд ли понимают, где находятся.

Остановившись у края бассейна, я оглядываю его U-образную форму. Перед глазами мелькают размытые фигуры и мигающие огни, все вокруг наполнено безрассудной раскованностью, а в воздухе пахнет сексом и марихуаной.

Мне нужно закурить косяк. Я слишком трезвая для этого дерьма.

Крики из бассейна привлекают мое внимание. Девушки, купающиеся в неровном неоновом свете, дергают друг друга за топы в воде. С балконов второго этажа раздаются резкие свистки, возбужденные парни, наклонившись над ржавыми перилами, подбадривают их.

Когда я смотрю через прямоугольный бассейн, я выигрываю джекпот. Или частичный джекпот.

Эзра Колдуэлл сидит под искусственной пальмой, с косяком в зубах, прислонившись к пластиковому стволу дерева, с закрытыми глазами, погруженный в свой маленький мир. Я должна была догадаться, что он будет там, где меньше всего людей.

Я несколько раз зову его по имени, но он не шевелится, просто сидит, окутанный розовым неоновым светом, выпуская облако дыма. Только когда я подхожу и пинаю его черные армейские ботинки, его темные глаза резко открываются.

Красные от слез и блестящие, как всегда.

— Фи?

— Нет, чертов пасхальный кролик, — кричу я, заглушая музыку, и делаю шаг назад, когда он встает. — Что, черт возьми, случилось, Эз?

— Я недавно закончил выступать в «Роще». Рейн должен был забрать меня, — его губы дрожат, когда он продолжает. — Я сделал пару затяжек, и после этого не очень помню, как мы оказались здесь.

У меня скрутило живот, я знала, что сейчас не время и не место для разговоров, но я, блять, не могу вспомнить, когда Эзра не был под кайфом.

Вместо того чтобы выводить его из себя ссорой, пока он под кайфом, я решила найти следующий камень бесконечности.

— Где Атлас?

Он провел рукой по своим черным волосам.

— Я его близнец, а не гребаный GPS.

— Хватит выделываться, придурок. Где он?

— В номере тринадцать, последний раз я видел его там.

Да, так и я думала.

Близнецы Колдуэлл были постоянными спутниками моей жизни с самого детства. Я знаю их обоих так же хорошо, как своих брата и сестру, и хотя они похожи внешне, они не могут быть более разными.

Оба унаследовали черные как смоль волосы отца и улыбку матери. У них одинаковый нос и веснушки, но на этом их сходства заканчиваются. Атлас излучает тепло, беззаботность и открытость. Эзра же всегда предпочитал тьму, окруженный ореолом таинственности, и всегда держал людей на расстоянии.

Две стороны одной медали.

Печально известные Святой и Тень.

Они не всегда ладят друг с другом, но никто не защищает друг друга так, как Эзра и Атлас. Они будут поддерживать друг друга до самой смерти. Даже их противоречивые характеры не могут разорвать эту связь.

— Рейн! Рейн! Рейн!

Мой позвоночник выпрямляется, как только из динамиков раздается песня Джастина Бибера.

— Пожалуйста, скажи мне, что это не он…

— Это точно он, — бормочет Эзра рядом со мной, в его голосе слышится веселье, когда он смотрит через мое плечо.

Следуя за его взглядом, я поворачиваюсь и вижу, как Рейн танцует, проходя мимо нескольких девушек на втором этаже. Копна его каштановых волос на затылке отражает свет, когда он снимает капюшон и сбрасывает толстовку.

Без особых усилий, как будто он этим зарабатывает на жизнь, он взбирается на перила, и на его лице расцветает озорная улыбка, обнажая глубокие ямочки, которые никогда не подводили его в достижении желаемого. Во всем, блять.

Я съеживаюсь, когда он срывает с себя футболку и бросает ее толпе девушек внизу. Как голодные львы за куском мяса, они практически рвут друг друга на части, а я изо всех сил сдерживаю приступ рвоты.

Они бы не были так одержимы этим парнем, если бы знали, что он до сих пор носит трусы с Суперменом и у него самые вонючие ноги в мире. В старшей школе вонь была настолько сильной, что я выбросила его любимые футбольные бутсы и отказалась извиниться за это.

Не обращая ни на что внимания, он стоит на краю бетонного балкона, прежде чем прыгнуть вперед. Рейн делает сальто, прежде чем коснуться поверхности бассейна, разбрызгивая воду по краям.

Идиот.

Несмотря на все, на моих губах появляется небольшая улыбка.

Он – душа компании, когда пьян, под кайфом или все вместе. Даже в повседневной жизни, когда он ведет себя как придурок, он обладает харизмой, которая затмевает всех вокруг. Его невозможно игнорировать, он просто один из тех людей, которых невозможно не любить.

Рейн – любимец нашей семьи. Наши родители не признают этого вслух, но все знают, что это правда.

Дело не в его природных спортивных способностях или дерзком, но очаровательном поведении. Он просто особенный. И всегда был таким.

Эзра и я стоим бок о бок у края бассейна, молча глядя на Рейна, который переключает свое внимание с одной девушки без топа на другую.

— Эзззз, — протягиваю я, слегка толкая его плечом. — Не хочешь вытащить эту псину из воды?

— Блять, нет.

— Чувак, пожалуйста, — я вытаскиваю ключи из кармана и трясу ими в руке, пытаясь соблазнить его. — Я заеду к Тилли по дороге.

— Ты ужасна, — бурчит Эзра, выхватывая у меня ключи. — За твой счет.

— Встретимся у машины. Дай мне десять минут, я заберу Атти.

Я разворачиваюсь на пятках, намереваясь убежать, пока он не передумал и не оставил меня вытаскивать брата в одиночку. Я слышу, как он договаривается с пьяным малышом за моей спиной.

— Черт возьми, Рейн. Я слишком блять под кайфом. Нет, не снимай штаны…

Не пытаясь сдержать смех, я ухожу, пробираясь сквозь толпу людей. Пульсирующая музыка и смех гудят в ушах, пока я иду по ряду дверей на нижнем этаже, считая номера комнат.

9… 10… 11… 12…

Что-то липкое мочит мне грудь, и я тихо вдыхаю, глядя на свою промокшую футболку. Пиво стекает по моему обнаженному животу, прилипая к золотому пирсингу в пупке.

— Ты чертовски хорошо выглядишь мокрой, Черри.

Паника нарастает в моем горле, во рту собирается слюна, как будто я жевала монеты. Каждая капля крови, текущая по моим венам, становится ледяной.

— Не называй меня так, блять, — я скрежещу зубами, проводя рукой по передней части футболки, пытаясь стряхнуть пиво.

Окли хохочет, откидывая голову назад. Этот смех живет в моих кошмарах, зловещий и пустой. Боюсь, сколько бы времени ни прошло, я никогда не забуду этот звук.

— Я имею право так тебя называть. Ты – моя, — он натягивает отвратительную ухмылку, как знак отличия, руки засунуты в передние карманы синих джинсов, он наклоняется близко к моему лицу. — Эта сладкая вишенка. Я все еще чувствую ее на своем язычке.

Его отвратительное дыхание скользит по моему лицу, желчь поднимается из желудка. Я с трудом глотаю, сдерживая рвотный позыв. Натягивая невозмутимую улыбку, я медленно смотрю на него с отвращением.

Ветер поднимает несколько прядей жирных каштановых волос, завязанных в пучок. Его белые зубы мелькают из-за губ, когда он ухмыляется, а за его мутными глазами скрываются секреты, известные только нам.

Окли Уикс многое у меня украл, но он никогда не получит привилегии увидеть, как я сломаюсь.

Никогда.

— Надеюсь, тебе понравилось. Это единственный мой вкус, который ты когда-нибудь почувствуешь.

Я делаю шаг в сторону, пытаясь обойти его, чтобы забрать Атласа и уйти, но он преграждает мне путь.

Покачав головой, он щелкает языком и ухмыляется мне.

— Не так быстро. Я еще не закончил, Фи. Как поживает наша лисичка? Ты держала свой красивый ротик на замке?

Мой желудок скручивает, рвота подступает к горлу, когда гнев физически проявляется в моих внутренностях.

Я знаю, как играть с ним в эту игру. Это извращенная, испорченная игра, в которой нет победителей. Это не первый раз, когда я сталкиваюсь с ним после той ночи на Хэллоуин, и точно не последний.

Я натягиваю холодную улыбку, мой голос острый, как нож.

— И опозорить себя? Ты идиот, если думаешь, что я скажу кому-нибудь, что меня трахнул ничтожный наркоторговец.

— Следи за языком, сучка.

— Или что?

Его глаза сужаются, он делает шаг ко мне.

Я молча умоляю его прикоснуться ко мне. Хочу, чтобы он, блять, дал мне повод убить его на глазах у всех. Добавить его в список душ, украденных «Шепотом Сосен».

Меня поразило яркое представление, как я вдавливаю его лицо во вращающееся колесо мотоцикла. Я ясно вижу, как из меня вырывается маниакальный смех, когда горячая резина сдирает с него кожу. Я не ослаблю хватку, пока его тело не станет безжизненным и я не буду уверена, что его сердце перестало биться.

Он бы медленно умирал, а когда начал бы просить о пощаде, я бы наклонилась к нему и сказала:

— Будь хорошим мальчиком. Скоро все закончится.

Окли поднимает руку, и когда он открывает рот, рядом с нами открывается дверь.

— Единственное, что я люблю больше, чем секс втроем, – это разбивать тебе череп, отброс. Тронь ее, и я воплощу это в реальность.

Мое желание вывернуть свой желудок ничуть не пропадает, когда Окли опускает руку. Я балансирую на грани того, чтобы выблевать все на него. Что, если подумать, не было бы самым худшим, что могло бы случиться.

— Я как раз уходил, Колдуэлл. Не нужно так нервничать, — он кивает в мою сторону. — Правда, Фи?

Когда я поворачиваю голову, мой взгляд сталкивается со взглядом моего лучшего друга. Мышцы его квадратной челюсти дергаются, брови поднимаются в безмолвном вопросе. Я впиваюсь зубами в язык и слегка киваю ему.

Напряжение в его плечах не спадает, но я вижу, как его пальцы разжимаются из сжатых кулаков. Он скрещивает руки на обнаженной груди и поворачивается вбок, пропуская меня в номер.

В этом мире мало людей, которые знают меня лучше, чем он. В моем полном молчании он слышит меня, и думаю, что даже если бы я ослепла, я все равно смогла бы его увидеть.

Атлас Колдуэлл – мой человек. У каждого в этой семье есть своя родственная душа, и он – моя.

Не бросая на Окли ни взгляда и не утруждая себя прощальным ударом, я скольжу в комнату.

— Если не хочешь прокатиться на моем члене или подбирать свои зубы с пола, то, блять, убирайся отсюда.

Я не уверена, ответил он или ушел; единственный звук, который я слышу, – это стук моих ботинок по грязному коричневому ковру. Я едва замечаю девушку и парня, все еще прижавшихся к грязной кровати, когда практически бегом пробегаю мимо них.

Дверь ванной комнаты с грохотом захлопывается, когда я закрываю ее, прежде чем мои колени ударяются о грязный линолеум. Мое тело сотрясают мучительные спазмы, и я с силой опустошаю содержимое желудка.

Вся моя злость вырывается из моего тела в унитаз. Что довольно опасно, когда я нахожусь в общественном месте. Моя злость дает мне опору, и без нее я падаю в свободное падение.

Гнев я могу использовать как щит.

Сейчас он плавает в отвратительном унитазе, а я беззащитна.

Кости болят, когда я прижимаюсь к холодной стене ванны. Пот капает с волос, я пытаюсь отдышаться. Во рту все еще остался кислый привкус рвоты, боже, как же мне сейчас нужна зубная щетка.

Это происходит не каждый раз, когда я вижу Окли, но последние несколько встреч доводили меня вот до такого состояния.

Снаружи я могу притворяться. С помощью язвительных замечаний и натянутых улыбок я могу делать вид, что его поступки не преследуют меня. Если я позволю ему увидеть, насколько я разрушена, он победит. Я отказываюсь давать ему над собой такую власть.

Но под поверхностью таится такая сильная ненависть, что она окрасила мое сердце в цвет пролитых чернил. Из-за него мир никогда больше не будет таким красочным. Чудо, надежда, любовь. Все это теперь испорчено. Эти оттенки больше не существуют в моей палитре.

Я склоняю голову вбок, и мой взгляд останавливается на чем-то в тусклом, мерцающем свете ванной мотеля. Линии неаккуратного почерка змеятся по пожелтевшим обоям, наполовину скрытым многолетней грязью.

— Просыпайся и сияй! Ну, хотя бы просыпайся. Сиять не обязательно.

Я приоткрываю глаза, и солнечный свет, льющийся с балкона, ослепляет меня. Я переворачиваюсь на живот, зарываясь лицом в подушку, и размышляю, что хуже.

Кошмар, из которого я только что проснулась, или тот, в котором я сейчас живу.

— Дай мне умереть.

— Не могу, сладкая.

— Чувак, сейчас… — стону я, поворачивая голову и щурясь на часы, но без контактных линз все вокруг размыто. Я нащупываю очки и надеваю их. — Шесть тридцать утра. У меня занятия только в девять. Какого черта ты меня разбудил?

Я планировала прогулять учебу, завернуться в одеяло, как буррито, и притвориться больной. Так мне бы не пришлось участвовать в сегодняшней вечеринке в честь Джуда Синклера.

Моя мать испекла гребаное печенья.

Печенье.

— Чтобы он чувствовал себя более желанным гостем, — сказала она.

Я предложила включить отопление в доме – я подумала, что душная жара напомнит ученику Люцифера о его родном доме. Я больше всего на свете хочу, чтобы он туда вернулся.

— Пару часов назад я посерфил, пришел домой, а хлопья закончились. Подумал, что у тебя в кладовой могут быть спрятаны пару упаковок. Ах да, и только что объявили место проведения «Перчатки».

Впервые с тех пор, как я услышала новость о Джуде, в моей груди расцвела радость. Заставляя себя сесть прямо, я протянула руки к Атласу, который устроился в моей комнате, развалившись в кресле, как всегда непринужденный, с ленивой улыбкой на лице.

Он бездумно гладит Галилео, которая лежит на его коленях, не реагируя ни на что. Моя полуслепая кошка не замечает ничего, кроме тепла тела Атласа.

— Дай посмотреть! — почти кричу я.

Атлас послушно бросает свой телефон на мою кровать.

Тот факт, что он сидит здесь, бог знает сколько времени, должен меня беспокоить. Но это Атлас, и почти все, что он делает, не поддается объяснениям.

Я чувствую себя грязным, находясь здесь.

Все в доме Ван Доренов кричит о богатстве.

И я не имею в виду только материальное богатство. Это еще хуже.

Это богатство любви. Такое, которое чувствуется в каждой идеально оформленной семейной фотографии, в каждом аккуратном мазке краски на стенах. Это действительно душит. Пожирающее количество близости, всего того, чего у меня никогда не было.

Мой отец потратил все деньги, которые заработал, на выпивку, женщин и все, что только мог раздобыть. Иногда у нас были деньги, но любовь? Для нее в нашем бюджете не было лишних средств. Наш дом в Уэст Тринити Фолс, тот самый, в котором он умер, был так же разбит, как и человек, который меня вырастил. Пожелтевший линолеум, обои, отклеившиеся в каждом углу, трещины, идущие по потолку, как вены, как будто дом едва держался на ногах.

А здесь? Здесь все сияет. Все слишком идеально, слишком чисто, как будто даже воздух отполирован и отшлифован. Мраморные полы блестят, как будто никогда не видели грязи, поверхности слишком сильно отражают свет.

Я чувствую, что не могу ничего трогать.

Не без грязи, остающейся после меня. На каждом шагу во время экскурсии, которую проводила мне Сэйдж, я смотрел под ноги, чтобы не оставить пепла и копоти в их безупречном мире.

Как только Сэйдж оставила меня одного, я бросился в душ.

Но это не имеет значения. Неважно, сколько раз я помоюсь.

Я никогда не смогу смыть с кожи грязь своего прошлого. Шрамы слишком глубокие, синяки слишком стойкие. Я могу до крови оттереть кожу, но ночи, проведенные в страхе перед кулаками отца, останутся на мне, как татуировки, о которых я не просил.

В моих венах течет что-то грязное, что ничто не сможет вымыть, и, глядя вниз, на горячую воду, стекающую по моим плечам, я почти готов увидеть густую грязь, скапливающуюся в сливном отверстии.

Я бью кулаком по стене душа, и пар от удара заставляет ссадины на плече чертовски жечь.

Снова в ушах раздается звук удара кости о мрамор.

Снова, снова, снова и снова.

Я бью по стене, пока единственный цвет, кружащийся в стоке, не становится красным, темно-красным, который сочиться из потрескавшейся кожи на костяшках пальцев. Мышцы болят от сопротивления, когда я проводил дрожащей рукой по лицу.

Это место – дом зеркал. Это гребаный ад.

Куда бы я ни пошел, я вижу свое отражение. Глаза, которые мне дал мой отец.

Они больно напоминают мне о том, кто я.

Что я Синклер. Куда бы я ни пошел и как бы ни изменился сам, это не изменится никогда.

Удар. Удар. Удар.

Я хмурю брови и поворачиваю голову к двери ванной, ожидая, что кто-то постучит или ворвется внутрь, но тишина. Я напрягаю слух, прислушиваясь к шуму воды, в надежде услышать еще какой-нибудь звук. Я уже собираюсь списать это на то, что кто-то из детей Ван Доренов вернулся домой, но вдруг пол в моей спальне начинает скрипеть.

Раньше здесь были только я и Сэйдж, но сейчас определенно есть кто-то еще, и он в моей новой спальне.

Я открываю стеклянную дверь, хватаю с вешалки серое полотенце и оборачиваю его вокруг талии, стараясь не выключать душ. Просто чтобы незваный гость не услышал, как он выключился, и не сбежал, пока я его не поймаю.

Вода стекает с моих волос, когда я иду к двери и приоткрываю ее настолько, чтобы заглянуть в спальню. Из-под двери валит пар, и когда он рассеивается, я замечаю своего шпиона.

Так, так, что это тут у нас?

Серафина Ван Дорен стоит ко мне спиной и рыщет в моих вещах, как крыса.

Она вытаскивает пачку презервативов из ящика прикроватной тумбы. Ее изящные пальцы открывают упаковку, и она заглядывает внутрь, рассматривая, что же может быть в пачке Magnum.

Не найдя того, что искала, Фи бросает упаковку обратно в ящик. Мои губы дергаются, когда она разочарованно вздыхает, выпрямляясь, и ее волосы вишневыми волнами скользят по краю джинсов.

Я уже собирался позвать ее по имени, но она сдвигает одну из подушек, обнаруживая спрятанный под ней черный блокнот на спирали, и у меня застывает кровь в жилах.

— Держи свои липкие пальчики при себе, заучка.

Я сокращаю небольшое расстояние от ванной до нее и вырываю блокнот из ее рук.

Фи резко поворачивается, ее брови поднимаются до линии волос, она шокирована тем, что видит меня, и еще больше тем, что я частично голый.

Теперь, когда она стоит передо мной, три вещи четко бросаются мне в глаза.

Первая: Фи меня рассматривает.

Без стеснения. Без намека на скромность. Она откровенно пожирает меня глазами.

Ее взгляд скользит по моей обнаженной груди, задерживаясь на ней, будто она запоминает каждый мускул. Опускается ниже – к полотенцу, едва прикрывающему бедра, – и ее щеки заливает тот самый предательский румянец. Опасный и глубокий розовый оттенок, кричащий: «она видит больше, чем должна, и ей это нравится».

Вторая: на ней надето нечто, что можно лишь примерно назвать футболкой.

А точнее – обтягивающий лоскут ткани с дерзкой надписью красным цветом: «Make Boys Cry».

Третья: на ней нет лифчика, и мой член это заметил. Облегающая белая ткань обтягивает ее грудь, сквозь нее видны бусины от пирсинга на ее сосках, которые так и манят меня прикусить их зубами.

Ее огненно-рыжие волосы, еще влажные, беспорядочными волнами спадают на плечо. Ни грамма макияжа – только дикая, необузданная красота, против которой любая подводка будет бессильна.

Черт возьми, она чертовски сексуальна. До безумия. Настолько, что мне почти хочется возненавидеть себя еще больше, только чтобы использовать это как повод снова ее трахнуть.

— Ты не можешь так смотреть на своего нового сводного брата, заучка, — бормочу я, медленно и высокомерно улыбаясь.

Румянец становится еще более глубоким, но я был бы еще глупее, если бы думал, что она признается в том, что трахает меня глазами. Не в этой жизни.

— О, прости, я пыталась отвлечься от этого гребаного кошмара.

Чушь.

Я замечаю, как ее взгляд снова скользит к моей груди, к цепочке, свисающей на моей шее. Она хочет меня так сильно, что не может этого вынести.

Это написано на ней, как сыпь, которую она не может скрыть.

Она просто не хочет нести ответственность за то, что произойдет после того, как она возьмет то, что хочет.

Я тихо смеюсь, качаю головой и наклоняюсь, чтобы снова засунуть блокнот под подушку.

— Конечно, принцесса.

— Тебе нужно найти более надежное место для своего дневника. А то он может попасть в чужие руки, — дразнит она, скрестив руки на груди, как будто у нее в запасе целый день, чтобы довести меня до белого каления.

Я закатываю глаза и выпрямляюсь.

— Не думал, что кто-то будет рыться в моих вещах, как енот в мусоре, но приму это к сведению.

— Так это твой дневник? Мило, — парирует она, и ее губы искривляются в той самой раздражающей улыбке.

— Почему ты все еще здесь, Фи? Мы же с тобой договорились, разве нет? Не хочу тебя расстраивать, но я не заинтересован в том, чтобы снова тебя трахнуть.

Ее бровь приподнимается, и я вижу вызов, потребность доказать, что я не прав. Она хорошо превращает каждое мое слово в какой-то вызов. Фи живет вниманием, и если она его не получает, она вырвет его из тебя, будет биться и кричать, если понадобится.

Эта игра в кошки-мышки? Попытки переплюнуть друг друга в ненависти? С меня хватит. У меня есть причины, по которым она мне не нравится, и она их знает. Я не хочу продолжать это, только чтобы она могла смотреть, как я теряю самообладание.

Мне нужно, чтобы этот год пролетел как можно быстрее и гладко, чтобы я мог убраться отсюда.

И этого не произойдет, если ее отец и брат будут пытаться убить меня за то, что мы слишком сблизились за закрытой дверью. А именно это и случится, если мы будем продолжать в том же духе, особенно когда все, что отделяет меня от ее горячих губ, – это полотенце.

Спорить с ней? Это как прелюдия. Мы дразним друг друга, пока кто-то не срывается и не сбрасывает с себя первый предмет одежды.

Секс с Серафиной Ван Дорен – это гребаное самоубийство.

Это было приятно, но я не буду рисковать своим будущим ради оргазма.

— Поверь мне, Синклер. Я лучше воткну вилку себе в глаза, чем прикоснусь к тебе снова, но не будь лжецом, Джуд, — она опускает взгляд, прямо на место, где мой член выпирает из-под полотенца, обернутого вокруг моей талии, а затем морщит нос. — Это некрасиво, чувак.

Боже, я хочу сорвать эту самодовольную ухмылку с ее лица, разорвать на куски зубами эту гордость, которой она так дорожит.

Я тяжело вздыхаю, скрещиваю руки на груди, заставляя тело расслабиться, несмотря на страсть, бурлящую в животе.

— Мой член не слепой, а ты в курсе, что о тебе говорят, Ван Дорен.

— Да ну? — она наклоняет голову, бросая мне вызов. — Просвети меня, грешник. Что обо мне говорят?

Я делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Ее дыхание на мгновение перехватывает, но этого достаточно. Достаточно, чтобы я понял, что она чувствует это напряжение. Притяжение. Эту темную, скользящую энергию между нами, которую никто из нас не хочет признавать, но которая все равно существует.

Скрытую под поверхностью в ожидании, когда один из нас сломается. Сдастся.

Я зацепил пальцем пояс ее джинсовых шорт и притянул ее к себе, пока ее ладони не оказались на моей груди. Я прикусил нижнюю губу, когда ее талия коснулась полотенца, возбуждая мой член под тканью.

Фи – хорошая лгунья.

Умелая и не задумываясь врет, чтобы получить то, что хочет. Но правда, ее правда, живет в ее глазах. И сейчас они тонут в желании и танцуют в лужах похоти.

Я мог бы поцеловать ее прямо сейчас, и она бы позволила мне. Она позволила бы мне делать все, что я захочу, если бы я пообещал избавить ее от этой боли между ее красивыми ножками. Я мог бы трахнуть ее прямо на этой кровати, пока ее родители находятся в соседней комнате, и единственное, что она сказала бы, это: «еще».

Мой палец скользит под ее подбородком, приподнимая его, а мой голос становится шепотом.

— Самая сексуальная задница отсюда до Ниагарского водопада.

Это первый раз, когда я нахожусь так близко к ней при дневном свете, и я наклоняю голову, любопытство берет верх, пока я изучаю ее.

Зеленые.

Ее глаза зеленые – мягкие, прозрачные, как морское стекло, отполированное океаном.

Жаль, что у девушки с такими красивыми глазами такое жестокое сердце.

— Но это как-то скучно. Легко. А я не интересуюсь легкими вещами, — я откидываю ее подбородок, делая шаг назад, заставляя себя увеличить расстояние между нами.

Кровь с моих костяшек окрасила ее подбородок, оставив алый след. Теперь ей придется ходить по дому с моей кровью на коже, пока кто-нибудь не спросит ее об этом или она не посмотрит в зеркало. В любом случае, она запомнит этот небольшой разговор и то, как легко я смог заставить ее сдаться, если захочу.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, румянец распространяется от щек к шее, и я просто знаю, – нравится ей это или нет, – что задел ее за живое.

Отлично.

Она еще на секунду удерживает мой взгляд, сжав челюсти. Я уверен, что у нее был план, она пыталась найти на меня компромат, а теперь уйдет возбужденная и раздраженная тем, что ей это не удалось.

Технически, я делаю ей одолжение.

Злая и возбужденная – это ее лучший образ.

Фи открывает рот, но все, что она хотела сказать, умирает на ее красных губах.

Стук в дверь заставляет нас обоих застыть, как будто нас поймали на месте преступления.

Голос Рука Ван Дорена прорезает тишину, острый, как всегда.

— Джуд, не мог бы ты зайти ко мне в кабинет?

Я не пытаюсь скрыть ухмылку, которая тянет уголки моего рта. Если бы у меня был телефон, я бы сейчас сфотографировал лицо Фи. Ее глаза широко раскрыты, как у оленя в свете фар, и в них нет ничего, кроме чистого, нескрываемого страха.

Она любит изображать из себя крутую, недосягаемую, притворяться лисицей, которая пожирает парней, как свой утренний перекус. Но это все лишь притворство.

Под всей этой бравадой она все еще остается хорошей девочкой, которая играет по правилам своего папочки.

— А если я откажусь? — кричу я.

— На твоем месте я бы отказываться не стал, — спокойно отвечает он, в его голосе слышится тихая власть, не допускающая возражений.

Наступает короткая пауза, прежде чем его тяжелые шаги удаляются, оставляя нас в тишине.

Я прохожу мимо Фи, не торопясь, чувствуя, как ее взгляд прожигает мне спину.

— Мне нужно на слушание, заучка, — говорю я, выхватывая футболку из шкафа. — На твоем месте я бы сбежал. И не хотел бы, чтобы нас кто-нибудь поймал.

Напряжение между нами усиливается, когда я натягиваю футболку через голову, ее разочарование практически излучается из другого конца комнаты.

— Тогда не надо было выходить из ванны, — шипит она сквозь стиснутые зубы. — Не говори ему никаких глупостей.

Смех гремит в моей груди, и я не пытаюсь его скрыть, бросая полотенце. Я чертовски хорошо знаю, что ее глаза прикованы к моей заднице, и я не торопясь надеваю джинсы, намеренно не надевая нижнее белье. Я медленно застегиваю молнию, поворачиваясь к ней, когда джинсы садятся как влитые, и улыбка на моих губах становится еще шире.

— Беспокоишься обо мне, заучка? — я поднимаю бровь, поддразнивая ее.

Ее губы приоткрываются, но звука не слышно, только в зеленых глазах что-то мелькает – паника, разочарование. Но больше всего – страх.

Надеюсь, этот страх не позволит ей, черт возьми, зайти в мою комнату еще раз.

Я сокращаю расстояние между нами, пока не чувствую, как от нее исходит жар. Она задерживает дыхание, но не шевелится. Не отталкивает меня.

Я наклоняюсь, чтобы мои губы коснулись ее уха, и тихо, выразительно произношу:

— Не волнуйся, принцесса. Я буду хорошим мальчиком и сохраню твой секрет, — я делаю паузу, давая словам задержаться в воздухе. — Пока что.

До офиса Рука я иду медленно, чтобы полюбоваться персидскими коврами и изысканным фарфором. Я даже останавливаюсь на несколько мгновений у тихо тикающих старинных часов в прихожей, чтобы оттянуть неизбежное.

Этот дом – все, что можно ожидать от многомиллионного поместья на побережье. Но, несмотря на все богатство, он выглядит уютным.

На стенах висят фотографии из семейных поездок, на журнальном столике в гостиной стоят стопки настольных игр. Я даже заметил чертов ростомер на входе в кухню.

Я помню, как приходил домой из школы голодный, открывал холодильник и находил там только еду на вынос двухнедельной давности. Если мне везло, а это было редко, то было еще почти прокисшее молоко.

Еще не успев полностью открыть тяжелую деревянную дверь, я услышал голос судьи.

— Присаживайся.

Я вошел в комнату и огляделся. Пространство было заполнено темным полированным деревом, каждая поверхность излучала богатство и власть. Вдоль стен стояли книжные шкафы с изысканной резьбой, заполненные книги в кожаных переплетах, которые, судя по всему, никогда не брали в руки, не говоря уже о том, чтобы их читать.

Рук сидит за столом, наблюдая за мной в тусклом свете.

— Я постою, — бурчу я, прислонившись к дверному косяку. — Может, начнем? Я хочу спать. Завтра мне в университет. Кто рано встает, тому Бог подает и все такое.

Я смотрю, как он осторожно опускает бумаги в руках и наклоняется, чтобы открыть ящик стола.

— Сэйдж сказала, что ты ищешь работу. В гараже «Инферно» есть свободные вакансии. Твой первый рабочий день будет на следующей неделе.

Я так сильно сжимаю челюсти, что чувствую напряжение в шее и кусаю язык до крови.

— Мне не нужна твоя…

— Помощь? — перебивает он меня, его тон холоден и выдержан. — С моей точки зрения, нужна.

— Тогда умоляй, — отрезаю я.

Если он хочет поиграть в эту игру, то мы можем в нее поиграть.

Улыбка скользит по его губам, тусклый свет отражается на серебристых прядях его каштановых волос. Одна татуированная рука спокойно вынимает сигару из его коллекции, которая, вероятно, стоит больше, чем моя печень.

— Не уважаешь авторитет. Умничаешь. Вспыльчивый. Может, ты все-таки Колдуэлл.

Ярость разгорается в моих костях, бушуя и разрывая каждый сантиметр моего тела, превращая кровь в расплавленное железо. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони.

Каждый раз, когда отец бил меня, он видел его. Невозможно сосчитать, сколько раз он называл меня «Руком», прежде чем разбивал бутылку об мою спину.

«Парни из Холлоу» – это физическое воплощение моего жестокого обращения. Прошлое отца привело его к наркомании, и эти демоны стали причиной того, что я нашел его на полу в спальне с иглой в руке.

Где были Колдуэллы, когда я умолял кого-нибудь, кого угодно, спасти меня, когда я был ребенком? Когда я был невинным и все, чего я хотел, – это семья, которая бы любила меня в ответ?

Нигде.

Они оставили меня одного, гнить и разбираться с последствиями их поступков. Я – побочный ущерб, который они заперли в шкафу своих огромных домов, где живут со своими счастливыми семьями.

И я должен что? Быть благодарным за это?

Да к черту это все. И уж тем более их всех.

— Никогда, — скрежеща зубами, выпаливаю я. — Понятно? Единственное, что дала мне эта семья, – это кровь. Тяжело переварить мое присутствие, когда ты не считаешь меня своим племянником? Жаль, судья. Я – Синклер. Подавись этим.

Рук ничего не говорит. Просто смотрит на меня.

Но его раздражение ощутимо, оно настолько густое, что его можно разрезать, и оно заполнит пространство между нами.

Судьи из Пондероза Спрингс не существует в этих стенах.

Это просто Рук Ван Дорен и его демоны, выползающие из ада за желаемой плотью.

Покрутив колесико на зажигалке Zippo с выгравированными инициалами, он зажигает сигару. Острые черты его стареющего лица освещаются глубоким оранжевым светом, прежде чем на мгновение скрываются за облаком дыма.

— Ты здесь из-за моей жены, потому что она терпелива и добра, — наконец говорит он, голос его тверд, как всегда. — Я же не обладаю этими качествами.

— Это должно меня напугать? — перебиваю его я, в моем голосе слышится насмешка.

Он наклоняет голову, запах табака и власти обволакивает его, как вторая кожа, и мне становится, блять, тошно.

— Держись подальше от моей дочери.

— Только от одной или от обеих? — я приподнял бровь.

Я давил на него, дразнил. Хотел понять, как далеко мне нужно зайти, прежде чем он сломается, расколется пополам и покажет свое истинное лицо. Не этого почтенного семьянина, которым он притворяется.

Человека, который сжег половину лица моего отца. Человека, которого боятся все в этом городе.

Челюсть Рука сжимается, и он смотрит на меня с чистым презрением. Он сыт по горло моей чепухой, это очевидно.

— Если ты тронешь Серафину, если ты даже дыхнешь в ее сторону, я…

— Ты что? — отрезаю я, врываясь в его пространство и вызывая его на бой. — Что? Убьешь меня, судья?

На лице Рука медленно расплывается улыбка, словно мысль о моей смерти доставляет ему чистое удовольствие. Он делает еще одну медленную затяжку, и дым клубится перед его лицом.

— Я покажу тебе, почему Пондероза Спрингс называл меня Дьяволом задолго до того, как стал называть Судьей.

Вы когда-нибудь задумывались, сколько рулонов пищевой пленки нужно, чтобы полностью обернуть Nissan Skyline?

Три.

Десять, если вы мелочны.

Пятнадцать, если вы – я и Атлас.

Потребовалось чуть больше часа и пятьсот долларов, чтобы подкупить охранника кампуса, и он не проверял камеры студенческой парковки, но я точно знаю, что выражение его лица стоило каждого потраченного цента.

По крайней мере, так сказал Атлас.

Я же не смогла увидеть плоды своего шутливого творения, потому что опаздывала на урок химии и не могла больше ждать реакцию Джуда на его машину, обернутую плотнее рождественского подарка, с большим красным бантом на капоте.

К счастью, я сфотографировала свой шедевр и серьезно подумываю поставить его на обои моего телефона.

Можно ли меня после этого считать сукой? Возможно. Особенно зная, что он все еще ремонтирует свой мотоцикл после аварии на Кладбище. Но все могло быть и хуже.

Я могла бы проткнуть ему шины или перерезать тормозной шланг. Или, знаете, пырнуть его кухонным ножом сегодня утром, когда он стащил последний маффин с черникой.

Но я не сделала этого. Я была послушной как ангел.

Выбрать вандализм вместо убийства – это показатель моего личностного роста.

— Это было красиво! — Нора вскакивает с места и кричит на какого-то бедного парня в полосатой форме.

За что? Я понятия не имею.

Я здесь только для моральной поддержки и подстраховки на случай, если она снова решит подраться с судьями. Надеюсь, этого не произойдет – в прошлом году после этого я ушла с разбитой губой.

После моего феноменального розыгрыша и целого дня занятий я не хотела идти домой. Я хотела как можно дольше избегать таракана, настолько, что решила занять время спортом.

Футбол – единственный вид спорта, в котором я что-то понимаю, вероятно, потому что летом я была личной мишенью Рейна, притворяясь вратарем.

Поле простирается сразу за районом Ирвин, а вдали возвышаются высокие каменные здания. Мой взгляд скользит по зелени, и невозможно не заметить Рейна.

Он двигается так, будто является частью поля – плавно, быстро, с той грацией, которая приходит от знания каждой детали игры, как своих пяти пальцев. Его бутсы впиваются в траву, когда он проносится мимо соперников, а его коротко стриженные каштановые волосы блестят от пота.

Я может и не разбираюсь в этой игре, но точно знаю, что мой брат в ней просто великолепен.

— Чувак, блять! Ты что, слепой? — снова кричит Нора, ее белая майка задирается, обнажая подтянутый живот, прежде чем она снова опускается на сиденье, нахмурив брови.

— Это плохо, что каждый раз, когда он так быстро бежит, я втайне надеюсь, что он споткнется? — я кричу, перекрикивая толпу, трибуны скрипят под весом слишком большого количества тел, прижатых плечом к плечу.

— Вы двое все еще не ладите? — улыбается Нора, в ее карих глазах читается, что она уже знает ответ.

Так, как я отношусь к Атласу, она также относится и к Рейну.

Мы все любим друг друга, готовы умереть друг за друга. Но эти двое – родственные души.

— Он – козел.

Я не злюсь на Рейна.

Я злюсь на себя за то, что заслужила его гнев.

Парни вроде Джуда – моя слабость, а я не славлюсь мудрыми решениями, когда дело касается мужчин. Рейн просто пытался позаботиться обо мне, о нашей семье. Может, ему стоит поработать над стилем подачи, но я его понимаю.

Прошло всего шесть дней с тех пор, как Джуд переехал, а он уже как термит.

Пытается проникнуть в мой дом с этими тайными, грязными ухмылками. Разрушает мое самообладание каждый раз, когда я вижу его в кампусе. Я поворачиваюсь, а он там – темно-синие глаза следят за каждым моим движением, как хищник, выслеживающий добычу.

На днях я пошла на кухню за своим запасом «Oreo», а там он, во всей своей красе, с голым торсом, пьет молоко из кувшина, как пещерный человек.

Достаточно плохо, что он вообще был на моей кухне, но еще хуже то, что я считаю Джуда живым произведением искусства.

В частности, тот художник, который так красиво вылепил Люцифера, что он оказался слишком сексуальным для церкви, и они поручили его брату вылепить другую скульптуру – и он сделал его еще более сексуальным? Вот такое произведение искусства.

Грешное. Запретное. Совершенное.

Свет холодильника освещал его пресс, подчеркивая рельеф его подтянутого торса. Каждый мускул вылеплен с точностью. Каждая татуировка нарисована так, что кажется, будто она движется вместе с каждым его вздохом.

Когда молоко стекало с его подбородка, следуя по углублению между его мышцами груди, я почувствовала, как что-то дрогнуло у меня в животе, побуждая меня слизнуть его. И это при том, что у меня, черт возьми, непереносимость лактозы.

Но потом он открыл рот. И все испортил.

— Наслаждаешься видом?

Он чертовски опасен, и я не знаю ни одного хорошего дезинсектора, который смог бы избавить меня от него.

С самого первого дня мой мозг был настроен на то, чтобы избегать его, но моя вагина пока не готова присоединиться к этому решению.

Я не могу доверять себе, когда рядом Джуд.

— Это правда, — фыркает Нора, морща свой маленький носик, прежде чем толкнуть меня, вырывая из моих мыслей: — Но он любит тебя, Фи. Ты наша младшая сестра.

Я люблю Нору Хоторн.

Она мягкая, как ива, колышущаяся под ветерком жизненных испытаний. Сгибается, но никогда не ломается. Самый добрый и в то же время безжалостно преданный человек, которого я когда-либо встречала.

Единственный человек, который съест все фиолетовые Skittles за меня, потому что я их ненавижу, кто приложил мне лед к коленке, когда я ударила парня в баре за то, что он попытался шлепнуть ее по заднице.

Она – мир в бутылке. Наша любимая маленькая танцовщица.

Хотя она перестала быть маленькой много лет назад. Девочка выросла до метра восьмидесяти в мгновение ока.

— Знаю, — бормочу я, хватая горсть попкорна и запихивая его в рот. — Как дела дома?

Нора выдыхает, расслабляя плечи:

— Если не считать сломанного колена и несбыточной мечты, все отлично. Мне нравится быть дома, я скучала по маме и папе. Я так много пропустила. Вся моя жизнь была как пробежка в колесе для хомячков. Приятно сбавить темп и наслаждаться жизнью.

Никто не заслуживает потерять свою мечту меньше, чем Нора. Она на три года старше меня, но я выросла, смотря на ее балетные концерты. Дело не только в том, что она была великолепной танцовщицей, ее отличала преданность своему делу.

Вся ее жизнь была посвящена балету.

Теперь, в двадцать два года, она начинает жить заново без него.

— Мне очень жаль, что так вышло с Нью-Йорком, Нор, — говорю я, сжимая зубы, понимая, что мои слова не смогут утешить ее. Разбитые мечты – это боль, которая никогда не уйдет.

— Значит не судьба. Это ужасно, но я ничего не могу с этим сделать, — она пожимает плечами и снова смотрит на поле, ее каштановые локоны собраны в длинный хвост, который касается середины ее спины. — Это новое начало, а не конец. К тому же, Рейн твердо намерен сделать так, чтобы мне понравилось учиться в университете.

Мое сердце болит за нее, потому что я слишком хорошо знаю, каково это – представлять себе будущее одним, а потом все оказывается совсем иначе.

Ты посвящаешь этому годы упорного труда. Часы времени.

И теряешь все за считанные секунды.

Мечты хрупкие.

Ты можешь держаться за них, лелеять их, защищать. Но иногда они выскальзывают из рук и разбиваются. Все, что остается, – это собрать осколки и попытаться найти радость в том, что осталось.

Я смотрю на нее и улыбаюсь как можно шире.

— Не поделишься своим оптимизмом, пожалуйста? Спасибо.

Нора улыбается, обнажая белые зубы, и светится, как солнце.

— Это…

Толпа быстро перебивает ее.

Стадион вокруг меня дрожит от возбуждения, когда мы обе поворачиваемся к полю как раз в тот момент, когда клетчатый мяч попадает в заднюю часть белой сетки.

Рейн мчится к трибунам, падает коленями на землю и скользит по траве, оставляя за собой след из грязи и пота. Его футболка снимается одним плавным движением, обнажая татуировки, которые извиваются по его бокам.

Его кожа блестит от пота, грудь поднимается от бега, и он улыбается. Дикий и смелый, воплощение всего, чем он всегда должен был быть.

Недосягаемый.

Бывают моменты – редкие, но бывают – когда я рада быть его сестрой. В основном это моменты, когда я могу наблюдать, как он и Энди сияют.

Я качаю головой, чувствуя, как мои губы невольно скривились в улыбке.

— Он буквально человеческий эквивалент самца павлина.

Нора наклоняется, обнимая меня за плечи, как обычно, и приносит с собой слабый соленый запах океана. Она целует меня в лоб, мягко и успокаивающе, как всегда делают Хоторны – как будто они знают, в какой момент мир становится слишком тяжким.

Ее отец делает то же самое, когда видит меня, как будто каждым прикосновением губ к коже Сайлас склеивает меня обратно.

— Надо дать ему свободу, — шепчет она, ее дыхание тепло обволакивает мой висок. — Это плохой день, а не плохая жизнь. Мы разберемся, вдвоем. Как и всегда.

Это плохой день, а не плохая жизнь.

Может, если я буду крепко держаться за эту веру, я в конце концов в нее поверю. Что, может, однажды я буду так же хороша, как Нора, в том, чтобы притворяться, что это правда. Даже когда мы обе знаем, что это далеко не так.

— Подруга, павлины даже не любят летать.

Интересно, можно ли заплатить кому-нибудь, чтобы он вынул мой мозг, промыл его и вставил обратно.

Глубокий вздох вырывается из моих губ, пальцы прижимают очки к голове, я потираю глаза и опускаюсь в кресло. Я позволяю взгляду блуждать по сводчатому потолку библиотеки Колдуэлл, а затем смотрю на часы.

10:47 вечера.

По крайней мере, мне так кажется. Мои глаза начали слепаться после последних двух абзацев о вращательных движениях.

В моей голове слишком громко. В последнее время громче, чем обычно.

Я не могу найти тишины нигде.

Ни дома, ни на вечеринках, ни на Кладбище.

Как только Джуд переступает порог, мой покой собирает чемоданы и убирается на хрен. Он везде – в каждом углу, куда я ни повернусь, – и каждый взгляд на его лицо вытаскивает воспоминания, которые я с таким трудом пыталась похоронить.

Как бы глубоко я их ни прятала, они снова вылезают на поверхность. С каждым сантиметром раскопанной земли кошмары проникают в мою голову, топя меня в стыде, который прилипает к моей коже, как второй слой кожи, от которого невозможно избавиться, как бы я ни старалась.

После футбольного матча, который чуть не разорвал мне барабанные перепонки, когда «Адские псы» выиграли свой третий матч в сезоне, мне просто нужно было побыть в тишине.

Я не хотела чувствовать тяжесть присутствия Джуда дома. Я не была в настроении быть лисицей Пондероза Спрингс на какой-то случайной домашней вечеринке. Поэтому я занялась единственной вещью, которая имеет смысл, когда в моей жизни нет ничего другого.

Учебой.

Вращательное движение происходит, когда объект вращается вокруг оси. Подобно линейному движению, вращательное движение можно описать с помощью углового смещения, угловой скорости и углового ускорения. В следующем разделе вы обратитесь к учебнику…

Я опускаю голову на открытую книгу перед собой, и глухой стук раздается по всей библиотеке. Разве мы как вид недостаточно эволюционировали, чтобы поместить все, что касается одной темы, в одну книгу?

Я встаю, и стул скрипит по полу, от чего несколько студентов поднимают головы и на мгновение поворачивают их в мою сторону. Я игнорирую их, мягкий желтый свет от их маленьких ламп едва освещает мне путь.

Библиотека Колдуэлл дышит ночью, полки возвышаются по обе стороны от меня, как темные монолиты. Чем дальше я иду, тем слабее становится свет, слабое сияние ламп поглощается тенями, которые с каждым шагом сжимаются все сильнее. Тихо, слишком тихо, такая тишина, которая проникает под кожу, тяжелая от веса истории и секретов, спрятанных в пыльных углах.

Когда я была моложе, мы с Энди играли здесь в прятки, когда приезжали летом к тете Лире. Наш смех эхом разносился по стенам, когда мы бегали между стеллажами, не подозревая, как душно здесь может быть в темноте.

Мои пальцы скользят по корешкам книг, их кожа потрескалась и износилась, каждая из них словно дразнит меня вытащить ее с полки.

Где-то впереди раздается отчетливый скрип, слабый, но отчетливый. Вероятно, это просто здание оседает, но волосы на затылке встают дыбом, и я инстинктивно тянусь к телефону, сдерживая желание включить фонарик.

Старые места издают жуткие звуки. Успокойся.

Я подавляю беспокойство и поворачиваюсь к нужному разделу. Прищуриваясь, я смотрю на корешки книг и надеваю очки, чтобы разглядеть поблекшие буквы. Моя рука скользит к нужной книге, и я вытаскиваю ее с приглушенным стоном.

Когда я поворачиваюсь, я быстро понимаю, что больше не одна между стеллажами.

Передо мной возвышается стена из теней, настолько близкая, что я едва успеваю осознать, что происходит, прежде чем большая рука закрывает мне рот, не давая издать ни звука.

Моя спина с грохотом ударяется о книжный шкаф, позвоночник выгибается, книги дребезжат на полках, сердце колотится в груди, а паника подступает к горлу.

Но это длится всего секунду, прежде чем меня обволакивает знакомый запах.

Книги. Дым. Черный лед.

Мои глаза расширяются, но не от страха, а от узнавания.

Джуд.

— Что я тебе, мать твою, говорил, Ван Дорен?

Ой-ой. Похоже, он не в восторге от моей маленькой шутки.

Слова Джуда ядовиты, его дыхание обжигает мое ухо, и смесь ярости и жара внутри меня настолько сильна, что я чувствую, как будто могу загореться.

Обычно я лучше подготовлена к нашим встречам, но он застал меня врасплох. Трудно что-то сходу придумать, учитывая наши взаимоотношения, когда он так близко.

Его рука опускается с моего рта, но облегчение длится недолго, потому что его темно-синие глаза впиваются в мои. Они следят за каждым моим движением, как хищник, оценивающий добычу. Охотник, который знает, что его добыча хочет быть поймана.

Нет. Нет. Нет.

Никакой охоты. Никакой поимки.

Я презрительно фыркаю и закатываю глаза.

— Тебе ли это говорить.

— В следующий раз, когда тебе захочется моего внимания, заучка, просто попроси. Это сэкономит нам обоим время и пищевую пленку.

— Что? — я надуваю губы, придавая им невинный вид. — Тебе не понравился мой подарок?

Его челюсть напрягается, раздражение пробегает по его лицу.

Джуд злится, и мне это нравится.

Может, если я буду давить на него, он сломается и уедет в Исландию.

Я хочу, чтобы он был как можно дальше от меня. На разных планетах. В разных измерениях. Я настолько мелочна, что готова посвятить всю свою жизнь космическим путешествиям, только чтобы отправить его на Плутон.

Глаза Джуда темнеют, он наклоняется ближе, его губы касаются изгиба моей челюсти, но я не реагирую. Я не шевелюсь, его рука остается у моей головы, зажав меня между книжным шкафом и его телом, не касаясь меня – но одного его присутствия достаточно, чтобы задохнуться.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать, Фи, — его голос звучит угрожающе, и по мне пробегает жар. — Прекрати это.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты так отчаянно хочешь моего внимания, что я практически чувствую это.

Гнев вспыхивает в моей груди, обжигающий жар заставляет мои руки дрожать. Со всей силой я отталкиваю его, пока не выхожу из тени, которую он на меня отбрасывает.

— Не льсти себе, Синклер, — я скрежещу зубами.

Джуд горько смеется и качает головой.

— Ты чертовски смешна.

— Неужели? — я приподнимаю бровь. — Я буду еще смешнее, если ты еще раз до меня дотронешься.

Моя угроза не бессмысленна, и я думаю, он это понимает. Просто ему плевать. Я слежу за его рукой, наблюдая, как она медленно скользит по его челюсти, обнажая извращенную, раздражающую ухмылку.

Он всегда такой самодовольный, такой чертовски наглый, и я ненавижу ту извращенную, постыдную часть себя, которая находит это возбуждающим. Мне нужно немедленно сходить к врачу. Сделать МРТ, чтобы выяснить, какие провода в моем мозгу перепутались и заставили меня флиртовать и спорить.

— Это жалко, честно, — произносит он снисходительно, и я чувствую, как во мне поднимается волна ярости. — Ты так стараешься вывести меня из себя своими глупыми играми, потому что не можешь признать, что хочешь, чтобы я снова тебя трахнул.

— Ты думаешь, мне нужно твое внимание? — резко перебиваю его я, повышая голос, разжигаемый гневом, который живет во мне. — Мне нужно безразличие, Синклер. Мне нужно, чтобы ты меня игнорировал. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Это ты ворвался в мой мир, а не наоборот. А теперь ты злишься, что я не расстилаю перед тобой красную ковровую дорожку? Поплачь, сученыш.

Джуд сжимает челюсти, его ноздри раздуваются, а руки сжимаются в кулаки.

— Не хочу тебя расстраивать, избалованная девчонка, но ты не солнце. Мир, особенно мой, не вращается вокруг тебя.

— Тогда что тебе нужно, а? — я скрещиваю руки в защитной позе. — Какого черта ты здесь? Ты заключил с Окли какое-то дурацкое пари?

Упоминание Окли вызывает у него какую-то реакцию. Она едва заметна, но я ее улавливаю – мерцание в его глазах, изменение выражения лица. Его челюсть на мгновение напрягается, а затем расслабляется.

Но я это заметила.

Не имеет смысла, что он здесь, а не со своим дерьмовым лучшим другом в Уэст Тринити Фолс. Окли и Джуд неразлучны, как воры. Я избегала их обоих, как могла, в старшей школе, но каждый раз они были вместе.

До того, как Джуд переехал в Фолс, Окли приходил в нашу среднюю школу только для того, чтобы пообедать. Они всегда были вместе, ядовитая парочка, цепляющаяся друг за друга, как изношенные липучки.

Иди туда, где ты нужен, верно? Так какого черта Джуд здесь?

Это только вопрос времени, когда он приведет Окли к нам домой. Я чувствую это, ожидание кипит под моей кожей. Мелкие петарды в венах, которые грозят взорваться, как только он переступит порог моего дома.

Этот момент может стать днем, когда я окажусь в тюрьме. И я бы хотела, чтобы это была шутка.

Я дала себе обещание.

Что то, что произошло между мной и Окли, умрет вместе со мной. Не для того, чтобы защитить его или из-за какого-то странного чувства вины. Я сделала это ради своей семьи, потому что они никогда не переживут последствия моей правды.

И я сделала это. Я несла этот крест с улыбкой и буду нести его до конца своих дней, потому что моя семья того стоит.

Слова Джуда жесткие, они вырывают меня из моих мыслей.

— Твоя влюбленность в Окли не имеет ко мне никакого, блять, отношения. Я хочу, чтобы этот год закончился. Я не хотел ничего усложнять. Но нет, ты слишком упрямая.

— Что это, черт возьми, должно означать?

Его глаза прикованы к моим.

Мое сердце бьется в такт часам на стене. Он ничего не говорит. Просто смотрит, позволяя напряжению растягиваться между нами, как струна, готовая порваться. Тишина между нами кажется вечной, прежде чем он проходит мимо меня, стараясь ударить меня по плечу.

— Ты глухой, Синклер? Я задала тебе вопрос! — кричу я ему в спину, нахмурив брови.

Он не останавливается. Не оборачивается. Но я слышу его голос, пронзающий тишину библиотеки, как нож.

— Поздравляю, Фи. Ты привлекла мое внимание.

Его слова повисают в воздухе, пока его шаги не затихают вдали. Я знаю, что Джуд Синклер – это буря, и если я буду продолжать давить на него, он уничтожит все на своем пути.

Включая меня.

Он украл некоторые мои секреты, вырвал их из меня без моего разрешения. А теперь я хочу узнать его секреты. Я хочу увидеть, что скрывается под поверхностью. Хочу знать, что заставляет его действовать, что выводит его из себя.

И мне все равно, что мне придется сделать, чтобы это выяснить.

Я вырос в тихом доме.

Тишина тянулась из одного его конца в другой, и я слышал каждый шаг, каждый скрип. По весу и ритму шагов я мог определить настроение отца, даже не видя его. Я знал, какие наркотики он принял, белый или коричневый он выпил ликер.

В этом доме все по-другому. Совсем по-другому.

Не только потолки болезненно белые, а простыни слишком мягкие, как в каком-то гребаном дорогом отеле, которому я бы поставил минус три звезды на Yelp⁷ за чрезмерные старания, но здесь еще и шумно.

Хаотично.

Смех раздается эхом в каждой комнате. Он кричит о любви из каждого угла.

Постоянно слышны тяжелые шаги, дети входят и выходят через парадную дверь. На ужин, перед уроками, посреди дня, просто так. Впервые в жизни я столкнулся с Норой Хоторн в два часа ночи, когда шел в туалет.

До того момента я никогда не придавал значения слухам о том, насколько ее энергетика интенсивная. Нора чертовски пугающая. Я действительно поверил ей, когда она сказала, что отрежет мне член, если я свяжусь с кем-нибудь из семьи Ван Доренов.

Мои мысли прерываются, когда дверь моей спальни с грохотом открывается. В комнату вваливается девушка, каблуки которой слишком высокие для количества выпитого ею алкоголя.

— Грешник? — пролепетала она, на мгновение растерявшись, а затем приподняла брови. — Ах, да! Ты же теперь новый приемный ребенок Ван Доренов? Как это вообще работает, типа после того как твой отец умер…

Стены практически дрожали от музыки, доносившейся с нижнего этажа и проникавшей через открытую дверь.

Я перевернул страницу учебника по социологии, лежащего у меня на коленях, и заскрежетал зубами.

— Убирайся.

— Прости. Больная тема. Друзья все время говорят, что я не умею держать язык за зубами, — бормочет она. — Ладно, на вечеринке становится скучно, а ты выглядишь так, будто тебе не помешает…

Я лениво перевожу на нее взгляд.

— Нет.

Ее брови хмурятся, и в ее выражении появляется намек на смущение.

— Ты серьезно?

— Серьезно.

Неважно, как сильно хорошие девочки из Спрингс любят трахаться с нами, отбросами, потому что это никогда не изменит их отношение к нам. Как будто мы мусор, грязь под их дизайнерскими туфлями.

Мой взгляд опускается на золотое колье Cartier, висящее чуть выше ее груди, а затем снова возвращается к ее глазам. Они красивого голубого оттенка, но меня никогда не впечатляла чужая красота.

Красота скучна, изысканна, химически обработана.

Мне нужен кто-то дикий, кто-то, в кого я смогу впиться зубами. Такая связь, которая кажется ядовитой, когда наполняет твои вены, но на самом деле это лучший кайф, который ты когда-либо испытаешь. Такой, от которого невозможно отказаться, даже если захотеть.

Любовь – единственный наркотик, который я когда-либо хотел почувствовать в своей крови. Я жаждал ее и она разбила мне сердце. Это суть человеческого существования. Вечно желать того, чего мы никогда не сможем заполучить.

— Мои подруги были правы. Ты такой коз… — она останавливается на полуслове, ее лицо озаряется, и она издает пронзительный визг. — О боже, это моя любимая песня!

И вот так она исчезает, выбегая из моей комнаты так же быстро, как и вошла. Это действительно впечатляет, учитывая, насколько высокие ее каблуки.

Я отбрасываю учебник с колен и в отчаянии провожу рукой по лицу. Никогда не думал, что скажу это, но я хочу, чтобы Рук и Сэйдж уже вернулись.

Они уехали несколько дней назад в какую-то долбаную командировку, а их дети решили свести меня с ума.

За исключением Андромеды. Она, наверное, единственная из Ван Доренов, которую я могу терпеть.

Она неразговорчивая.

По утрам мы тихо проходим мимо друг друга, только чтобы взять кофе. Единственные слова, которые она мне сказала, были вопрос, можно ли ей немного моего орехового сиропа. А поскольку она не прожигает меня взглядом, как ее брат, я согласился.

Если бы Рейн мог сжечь меня своим взглядом, я бы уже превратился в пепел.

Каждый раз, когда у этого придурка появляется возможность, он напоминает мне, как он недоволен тем, что я живу в его доме.

Мой ответ всегда один и тот же.

Так же как и я.

Я вылезаю из постели и надеваю джинсы, которые обтягивают мои бедра, забывая о футболке. Я буду сидеть всю ночь над этим проектом, а значит мне придется спуститься вниз, в этот зоопарк, чтобы взять из холодильника Red Bull.

Здесь музыка громче.

Она стучит в стенах, вибрирует в груди, как второе сердцебиение. Снизу доносятся голоса – смех, пьяные разговоры, редкие крики.

Я спускаюсь по лестнице, по две ступеньки за раз, игнорируя группы людей, разбросанных по лестнице, как будто они разбили здесь лагерь. Как только я поворачиваю за угол в главную комнату, меня ударяет запах алкоголя и марихуаны. Тела прижимаются друг к другу, раскачиваются, трутся, и это больше похоже на клуб, чем на гостиную.

Опустив голову, я пробираюсь через толпу наследников и переодетых бездельников, стараясь не обращать внимания на то, как некоторые люди сжимаются, когда я прохожу мимо, и их голоса меняются от высоких возбужденных криков к тихому шепоту.

Я проталкиваюсь через толпу, не отрывая глаз от кухни. Просто возьму то, что мне нужно. А затем вернусь в свою комнату. Все просто.

Просто ведь? Да.

Без отвлекающих факторов? Нет.

Колеблясь и сжимая в руке бутылку наполовину выпитой текилы, на мраморном столе стоит моя самая нелюбимая Ван Дорен.

Громкий свист пронзает мои уши, когда я прислоняюсь к дверному проему, спрятавшись за толпой людей, собравшихся в кухне, чтобы посмотреть на прослушивание Фи в «Coyote Ugly Saloon».

Зажатая между двумя девушками, одетая в темно-красные кожаные штаны, опасно низко сидящие на бедрах, она раскачивается в такт музыке. Группа горячих парней хлопает ладонями по мрамору, подбадривая их.

Самая нелюбимая, да, но, боже, с ней так, блять, весело.

Фи изо всех сил старалась избегать меня после нашей стычки в библиотеке, держась на расстоянии дома и уходя, когда замечает меня на территории кампуса. Я почти уверен, что она даже стала запирать дверь на ночь, отчаянно пытаясь воздвигнуть между нами стену, потому что боится.

Боится того, что я сделаю в отместку за ее маленькую шутку.

Я знаю, что она боится, что я расскажу про случившееся на водонапорной башне, но ей не о чем беспокоиться.

Мы оба пострадаем, если об этом кто-нибудь узнает.

Ее семья. Мое будущее.

— Снимай! — кричит кто-то, как раз перед тем, как другие девушки спрыгивают вниз, исчезая на заднем плане, а Фи продолжает чувственно поднимать свою майку все выше и выше, не обращая внимания на то, что ткань остановилась чуть ниже лифчика, наслаждаясь вниманием.

В любом случае, никто не смотрел на других девушек.

Нет, когда Серафина входит в комнату, она привлекает внимание всех, кто находится достаточно близко, чтобы ее увидеть. Это ее гребаный мир, а мы просто наблюдаем, как он движется по кругу.

Маленькая шлюшка, жаждущая внимания.

Я провожу языком по зубам, когда она опускается на колени, беззаботно откидывая волосы. Мои глаза пожирают вид, поглощая кожу ее обнаженного живота, обтягивающую ткань, покрывающую ее упругую попку, на которую все хотят наброситься.

Включая того извращенца, наклонившегося, чтобы заглянуть под ее юбку. Он кричит ей пьяные слова, и я точно знаю, что он из тех парней, которые не примут отказа.

Я ненавижу ее, но я не позволю ни ей, ни кому-либо еще подвергаться сексуальному насилию.

Я пробираюсь сквозь толпу, проталкиваясь к краю островка, который служит импровизированной сценой.

— Убирайся, — рычу я парню перед собой.

Он поворачивается, с расфокусированным взглядом и раздраженный, пока не понимает, что я крупнее его.

Намного крупнее.

— Да, чувак, она твоя, — бормочет он, опуская голову и исчезая в толпе.

Я поворачиваюсь лицом к Фи, и как раз в тот момент, когда она сгибает тело в форме буквы S, приседая с закрытыми глазами, я обхватываю ее лодыжку пальцами.

Моя челюсть сжимается, когда она открывает глаза.

Зеленые, как морское стекло, мутные и расфокусированные от алкоголя. Осколки стекла, вымытые на берег, сглаженные приливом, но все еще острые, если присмотреться.

— Не порти мне настроение.

Ее розовые губы искривляются в улыбке, настоящей улыбке.

На мгновение, всего на мгновение, у меня перехватывает, блять, дыхание. Легкие с трудом расширяются, мозг забывает, как управлять простыми функциями организма.

Фи улыбается всем.

Эта улыбка появляется нередко. Как солнце, которое восходит каждое утро, даже когда не хочет этого. Фи по натуре – лучик света, где угодно и когда угодно.

Но Серафина Ван Дорен улыбнулась мне впервые.

Я быстро прихожу в себя, сжимая ее лодыжку, ногти впиваются в кожу.

— Не знал, что на студенческие вечеринки нанимают стриптизерш.

Ее глаза сужаются.

Ага, вот и оно.

Ее улыбки могут быть адресованы не мне, но ее ярость? В этом я мастер.

Никакое количество текилы не сможет стереть ее отвращение ко мне. Фи наклоняется ближе, пряди свежеокрашенных рыжих волос падают ей на лицо, позволяя мне почувствовать запах ванили, отпечатавшийся на ее коже.

— Руки прочь, Синклер. За это развлечение ты не сможешь заплатить, — ее голос – ядовитый мед, липкий и сладкий с резкой ноткой, глаза блестят от озорства.

Из динамиков раздается какая-то поп-песня 2000-х, вызывая массовую реакцию людей вокруг нас, которые с визгом бросаются искать кого-нибудь, чтобы прижаться к ним своими пьяными телами.

Фи отрывает от меня взгляд и оглядывается по сторонам, вероятно, пытаясь найти кого-нибудь, кто спасет ее от социального самоубийства.

Серафина Ван Дорен не признает моего существования в присутствии других людей. Она, наверное, скорее отрежет себе палец ножом, чем позволит увидеть, как она разговаривает с Синклером на людях.

Но мне плевать, если весь город будет смотреть, как их королева падает на колени перед изгоем-ублюдком.

Я уже засунул руку в передний карман и вытащил из пачки денег хрустящую стодолларовую купюру. Когда она пытается встать, я дергаю ее за лодыжку, пока она не теряет равновесие, и ухмыляюсь, глядя, как она падает прямо на задницу на мрамор.

Ее рот открывается, чтобы что-то сказать, но я просто тяну ее к краю островка. Одна ее нога свисает сбоку, а другую я закидываю себе за спину, прижимая наши тела друг к другу, соединяя нижнюю часть своего тела с ее.

Я поднимаю купюру между средним и указательным пальцами, опуская взгляд на ее губы.

Соблазн слишком велик, когда ее розовый язычок облизывает пухлые губы, будто их укусила пчела. Медленным, обдуманным движением я провожу купюрой по ее красным губам, оставляя на хрустящей зеленой бумаге след от ее любимой яркой красной помады.

Я опускаюсь ниже, оставляя жгучий след на ее подбородке, и нежно обвожу купюрой изгибы ее шеи. Наши глаза прикованы друг к другу, произнося слова, которые мы никогда не скажем вслух. Я чувствую, как ее дыхание замирает в горле. Уверен, она не хотела, чтобы я это слышал, но до моих ушей доносится тихое хныканье. Пульсация на ее шее совпадает с быстрым биением моего сердца.

Каждый мой вдох липкий, горячий и пахнет ванилью, наполняя грудь жгучей напряженностью, от которой я готов задохнуться. Кончики моих пальцев скользят по мягким изгибам ее груди, прежде чем скользнуть в вырез ее блузки и устроиться между ее грудей. Ладонь моей правой руки ласкает гладкую кожу ее бедра, наконец останавливаясь на ее тонкой талии.

— Станцуешь для меня приватный танец, заучка? — шепчу я сквозь музыку. Страстная мелодия только усиливает напряжение между нами.

Я ненавижу ее, ненавижу ее семью, презираю все, что они олицетворяют. Ненавижу то, как они живут в своем счастливом мире, в то время как я был изгнан и вынужден страдать за поступки, которые я даже не совершал.

Парни из Холлоу вышли из воды без единой царапинки, а у меня остались шрамы.

Но я хотел бы сделать с телом Фи еще больше грязных вещей. Трахать ее, блять, пока ее фамилия не перестанет иметь значение, а когда я закончу, она будет умолять меня сделать это снова. Мой член пульсирует от этой мысли, напрягаясь между нами, и я крепче сжимаю ее бок.

Сквозь туман желания она, должно быть, понимает, что в этот момент власть принадлежит мне, потому что первоначальный шок на ее лице быстро сменяется коварной улыбкой. Ее острые черные ногти впиваются в мои предплечья, ноги сжимают меня, притягивая ближе в молчаливом приглашении продолжить.

Когда ее губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих, на них появляется злобная улыбка.

— За сто баксов я не продам даже свой левый палец на ноге, — она игриво проводит языком по моей нижней губе, прежде чем наклониться назад. Ее острый красный каблук оказывается между нами, прижимаясь к моей груди и отталкивая меня. — Хорошая попытка, одиночка.

— Интересно, — я наклоняю голову, ухмыляясь. — Я же трахнул эту киску бесплатно.

Глаза Фи злобно сужаются, в зеленых зрачках вспыхивает знакомый огонь. Я готовлюсь к тому, что вот-вот вырвется из ее губ. Она открывает рот, вероятно, чтобы сказать что-нибудь гнусное, что выведет меня из себя, но тут происходит нечто неожиданное.

Ее лицо бледнеет, алкоголь наконец дает о себе знать.

Я практически эксперт в поведении пьяных людей и знаю, что она через секунду вывернет содержимое своего желудка на мраморную столешницу.

— Меня тошнит, — с трудом произносит она слабым голосом.

Я закатываю глаза, сжимая зубы, но в глубине души знаю, что не оставлю ее в таком состоянии.

Это все еще Фи, и последнее, что я хочу, – это помогать ей.

Но я не ублюдок.

Просто мне не в радость это делать.

— Естественно, — бормочу я.

Не задумываясь, я поднимаю ее, одной рукой поддерживая под коленями, а другой – за спину. Ее голова безвольно падает мне на грудь, а дыхание становится поверхностным, и на секунду она замолкает, и это, пожалуй, было самым тревожным моментом.

Серафина Ван Дорен, которая никогда не затыкается, замолчала.

Громкая музыка, толпа людей – все это казалось фоновым шумом, когда я нес ее через хаос, направляясь к лестнице. Несколько пьяных людей пялились на меня, когда я проходил мимо, но мне было плевать.

У меня одна цель: вытащить ее отсюда, пока она не блеванула на чьи-нибудь кроссовки за пять сотен долларов.

Когда мы добираемся до лестницы, я ногой приоткрываю ее дверь и вхожу внутрь. В комнате темно, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть ее кровать. Я осторожно – мягче, чем она заслуживает, – опускаю ее на кровать.

Фи проваливается в матрас и тихо стонет, борясь с головокружением.

Карма за мою гребаную машину.

Сначала я включаю лампу на ее тумбочке, чтобы найти бутылку с водой, которая, возможно, здесь есть, но затем мое внимание отвлекает книжный шкаф слева от меня. Я хмурю брови, просматривая корешки книг, прежде чем вытащить одну из ряда.

На некоторых страницах есть закладки, каждая из которых украшена ее неаккуратным почерком.

Мне кажется, что в теле Фи живут два разных человека.

Я ставлю «Астрофизику для занятых» на место, стараясь не задеть стопки бумаг, лежащие сверху. Покачав головой, я беру маленькую машинку LEGO и верчу ее в руках.

Вот она, та лисичка, которую видит мир, в обтягивающих кожаных брюках и крошечных топах, ходячий вызов с дерзким язычком.

Но есть и другая ее сторона – это пространство, принадлежащее девушке, которую я встретил у водонапорной башни. Та, у которой над столом висят медали с научной выставки, а на стенах – плакаты с различными надписями, от «Время – это нечто нестабильное» до «Наука и повседневная жизнь не могут и не должны быть разделены».

Так королева Спрингс – ботаник. И в тот вечер она паниковала не из-за высоты.

Это было что-то настоящее.

Я отхожу от полок, пряча в карман машинку LEGO, собираясь уйти и оставить ее в покое, когда ее голос прорывается сквозь тишину.

— Тебя не должно быть здесь, — бормочет Фи, и с ее губ срывается смешок, когда она переворачивается на спину. — Сводный брат – это слишком громко сказано. Ты скорее просто таракан. Паразит.

Я закатываю глаза, слушая ее пьяный лепет. Даже в таком состоянии она меня ненавидит.

Приятно это знать.

— Да, я уже ухожу, — говорю я, направляясь к двери. — Не хочу, чтобы твоя сторожевая собака набросилась на меня, когда увидит меня здесь.

Последнее, что мне нужно, – это драться с пьяным Рейном Ван Дореном.

Я уже собрался уходить, когда ее голос заставил меня остановиться, мягкий и невнятный, как будто она хочет сказать что-то, чего не должна говорить.

— Они даже не моя настоящая семья. Ты знал об этом?

Это не секрет. Все знают, что она приемная. Эта семья никогда не пыталась это скрыть. Но я не ожидал, что она заговорит об этом сейчас, когда развалилась на кровати, слишком пьяная, чтобы удерживать свои обычные стены.

— Да, — медленно выдыхаю я. — Я знаю, что ты приемная.

— Поэтому я здесь чужая, — она слегка выдыхает. — И никто не видит, что я совсем одна.

Я останавливаюсь у двери, положив руку на косяк. В ее голосе слышна пьяная, полуосознанная честность. Которая ранит, потому что ты знаешь, что она исходит из глубины души.

Одинокая? Что она может знать об одиночестве?

Я поворачиваюсь, опираясь на дверной косяк скрещенными на груди руками.

— В любой момент тебя окружают как минимум два человека. Ты – полная противоположность одиночеству.

Фи слегка икает, ее вишнево-рыжие волосы растрепаны, она прижимается к подушке, закрыв глаза, и бормочет:

— Ты не понимаешь, каково это – быть в комнате, полной людей, и знать, что никто из них тебя не знает. Никто тебя не видит. Вот о каком одиночестве я говорю.

— Быть одиноким – это часть нашей жизни, принцесса, — резко отвечаю я. — Ты привыкнешь.

Я стискиваю зубы, стараясь сохранить суровое выражение лица и не обращать внимания на девушку, которая разваливается на глазах. Она – лишь вихрь проблем, которые мне не нужны.

Она одинока. Замечательно. Как и многие другие люди. Как и я.

Это не делает ее менее избалованной и привилегированной Ван Дорен, плывущей по жизни, как будто она владеет этим миром, в то время как я с трудом держусь на плаву.

Но эта трещина в ее броне заставляет меня почувствовать любопытство. Достаточно сильное, чтобы остаться здесь еще на немного и понаблюдать за ней, как за головоломкой, которую я не могу разгадать.

Это не значит, что она мне нравится.

— Я знаю, — бормочет она, ее слова тихо проскальзывают сквозь туман алкоголя, и она устало зевает. Ее губы искривляются в слабой, кривой улыбке, почти игривой. — Это энтропия.

О, это будет интересно.

Я хмурю брови и спрашиваю:

— Что это, черт возьми?

Ее глаза полуоткрыты, ресницы касаются щек, она смотрит в потолок, погруженная в пьяные размышления.

— Естественное состояние вещей. Со временем все приходит в беспорядок. Так устроен мир – он движется к хаосу. Ты привыкаешь к тому, что ничто не стоит на месте. Одиночество – это просто часть разрушения. Часть беспорядка, в который мы все в конечном итоге попадаем.

Лицо Фи освещено тусклым светом лампы, она выглядит мягче, чем я когда-либо видел. Потому что сейчас она не пытается защитить себя.

Она просто пьяная девушка, бормочущая о вселенной и ее смысле.

Я внимательно смотрю на нее, пока она говорит. Ее плечи напряжены, тело сжато, как будто она пытается сделать себя меньше, менее заметной.

Это сильно отличается от девушки, которая заставляет всех обращать на себя внимание, когда входит в комнату, словно окутанная огнем и горячими углами. Но сейчас она выглядит так, будто пытается исчезнуть.

Это не та девушка, которая процветает в хаосе. Это кто-то, кто тонет в нем.

— С нами то же самое, — продолжает она, теперь ее слова немного невнятные от усталости. — Сначала ты думаешь, что должен найти свое место, должен вписываться в общество. Но в конце концов ты понимаешь, что некоторые из нас предназначены быть одинокими. Плыть по течению. Погружаться в хаос, как все остальное во вселенной. Через некоторое время одиночество перестает быть болезненным. Оно просто остается.

Я останавливаюсь в дверях, глядя на нее дольше, чем хотел, наблюдая за ее ровным дыханием.

Ее боль не громкая.

Это не та боль, которая кричит о внимании. Это тихая боль, которая грызет тебя посреди ночи, когда мир затихает и нет никого, кто мог бы отвлечь тебя от нее. Это медленная, удушающая боль, тяжесть, которая врезается в кости.

Я знаю эту боль очень хорошо.

Она оставляет шрамы, которых не видно.

Меня пронзает проблеск понимания, тонкий мостик между нами. Но этого недостаточно, чтобы преодолеть разрыв, созданный нашей историей.

Между нами повисает странная, тяжелая атмосфера. Она не заполнена напряжением или презрением. Она мягкая, как теплое одеяло зимней ночью.

Фи совершенно неподвижна, ее рыжие волосы рассыпаны по подушке, словно огненный ореол, а сон манит ее, унося все дальше и дальше от реальности.

— Я ненавижу науку, — бормочу я, думая, что она наконец уснула.

Но из ее уст вырывается смешок, и ее голос следует за мной из комнаты.

— Какое богохульство.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, что заставляет человека курить травку на парковке университета?

Ответ прост.

Джуд Синклер решил, что будет забавно поиграть с моей работой.

Представьте мое удивление, когда сегодня утром профессор Делани отвела меня в сторону, чтобы поговорить. Вместо моего тщательно продуманного, лаконичного анализа работы Кеплера, изменившей научный мир, на который у меня ушло три часа, она увидела страницу с двумя строчками:

«Не напивайся и не оставляй свой ноутбук без присмотра.

Время сдаться, заучка?».

Не могу сказать наверняка, но мне кажется, что из моих ушей буквально валил пар, когда я соврала профессору, что загрузила не тот файл. Если бы она не любила мою тетю Лиру и не позволила мне повторно загрузить уже верный файл, я бы придушила Джуда.

Сегодня милостивый учитель истории науки и техники пощадил его гребаную жизнь. Тем не менее, я надеюсь, что он готов к тому, что я разобью ему голову, когда вернусь домой.

Он чертовски выводит меня из себя.

Поэтому для безопасности всех в кампусе мне нужно было покурить бонг.

Я откидываюсь на водительское сиденье, чувствую прохладу стекла бонга на ладони, и подношу его ко рту, чтобы сделать последнюю затяжку. Мои глаза расширяются, когда из динамиков звучит следующая песня, и я неловко пытаюсь увеличить громкость «Feel Good Inc.» Gorillaz.

У некоторых людей есть плейлист в духе «рок разведенных отцов из 2000-х», а у меня, благодаря Руку Ван Дорену, – «хип-хоп прирученного отца-наркомана». Так, кстати, этот плейлист и называется.

Когда мне было лет десять, мы с отцом каждый четверг перед закатом ездили в закусочную у Тилли. Я сидела на переднем сиденье его машины, а он включал мне песни, которые не нужно слушать детям моего возраста.

Мой отец был моим лучшим другом, пока однажды все не изменилось.

Чаша раскалилась докрасна, и дым густо заполнил кабину автомобиля. Я делаю сильную затяжку, воздух посвистывает, проходя через воду, прежде чем я позволяю ему наполнить мои легкие, задерживая его на мгновение дольше, чем следует.

Голова уже кружится, наступает знакомый туман, который я так люблю, облегчая мое дерьмовое настроение.

Я знаю, что могу просто поговорить с Джудом.

Выплеснуть на него всю свою ярость, которая горит под кожей, растерзать его словами, которые я сдерживала в себе годами.

Но какой в этом смысл?

Что хорошего будет от того, что я накричу на него, выплеснув всю свою злость?

Мне от этого легче не станет. Это не изменит того, что уже произошло. Это не вернет назад годы боли и извращенный узел вины и стыда, который сидит в моей груди, как будто его туда приварили.

И более того – я не могу себя заставить.

Не потому, что не хочу, а потому, что знаю, что этого будет недостаточно.

Ничто из того, что я скажу, не сможет сравниться с тем, что я чувствую, с глубиной этих чувств, с тем, как они обвивают мои кости, как будто они часть меня. И, может быть, я боюсь, что если начну, то не смогу остановиться.

Я не смогу сдержать поток всего, что прячу в себе. Все ночи, которые я провела, глядя в потолок, прокручивая в голове каждую секунду, гадая, могла ли я поступить как-то иначе.

Спасти себя, когда никто другой не смог сделать это. Громче кричать. Сильнее бороться. Никогда, блять, не верить Окли, когда он говорил мне, что я особенная.

Я могла бы сказать ему все это, обрушить на него бурю, которую он заслуживает, но это не исправило бы меня.

Ничто не может меня исправить.

Лениво выдохнув, я глушу машину, кладу бонг на пол перед пассажирским сиденьем и аккуратно накрываю его брошенной толстовкой, чтобы его не было видно. Когда я открываю дверь, дым валит из кабины как туман.

Я выхожу из машины, потягиваясь, и игнорирую головы, повернутые в мою сторону. Краем глаза я вижу группу студентов у своих машин, которые делают вид, что не смотрят на меня, но один из них, кого я смутно узнаю, неловко машет мне рукой.

— Привет, Фи! — кричит она слишком веселым, слишком нетерпеливым голосом. — Мы как раз собирались к Тилли. Пойдешь с нами?

Я киваю в ее сторону, улыбаясь сквозь стиснутые губы.

— Мне нужно идти на следующий урок. В другой раз.

Это вранье, но ладно.

На самом деле им плевать на дружбу со мной. Им важен статус, чтобы их увидели со мной и они могли использовать любую информацию, которую я им разболтаю, в качестве оружия для сплетен. Я очень быстро поняла, что здесь можно доверять только тем, у кого фамилии Ван Дорен, Хоторн, Колдуэлл или Пирсон.

Все.

Общаясь со мной лично, люди кажутся милыми. Они машут мне рукой, улыбаются, наливают мне алкоголь на случайных вечеринках, но за закрытыми дверями? Они все змеи, которые только и ждут, чтобы укусить.

Я уверена, что эта маленькая компания пойдет на обед и проведет большую часть времени, обсуждая меня. У них наверняка есть целый арсенал ярких слов, чтобы описать меня – шлюха, сучка, избалованная девчонка, стерва, и этот список можно продолжать бесконечно.

Но я знаю без тени сомнения, что ни один из них не осмелится сказать мне это в лицо. И я не могу их в этом винить – я уже однажды заколола парня отверткой на Кладбище за то, что он схватил меня за задницу.

На их месте я бы тоже себя боялась.

От парковки до района Берсли рукой подать. Мои ботинки стучат по влажной зеленой лужайке Коммонса, когда я пересекаю ее.

Университет «Холлоу Хайтс».

«Мы призвали успех».

Эти слова высечены на камне, навсегда запечатлевшись под арочными воротами, ведущими в место, пропитанное историей и тяжелым ожиданием. «Холлоу Хайтс» не просто носит свой престиж – он им дышит.

Готические шпили пронзают небо, как иглы, а плющ цепляется за старинные стены, словно он тоже знает, что это место переживет само время.

Несмотря на удар по репутации, нанесенный ему много лет назад, ничто не может лишить его славы, которая пронизывает каждую скрипучую половую доску, каждый темный угол. Университет дышит тяжестью своего прошлого, каждый коридор шепчет секреты тех, кто ходил по этим залам задолго до меня.

Если прислушаться, можно почти услышать их – тихий шепот амбиций, предательства и обещаний, данных в темноте.

После того как тетя Лира стала деканом, «Холлоу Хайтс» стал более строгим, утонченным, выйдя за рамки своего наследия – обслуживания таких, как я, детей из богатых семей. Она заделала трещины, оставленные скандалами, и вернула университету репутацию, которая теперь не сводится к позолоченным залам и старым деньгам.

Я должна была полюбить это место.

И когда-то я его любила.

Но потом все изменилось. Я изменилась.

Когда мои ноги ступают по мягкому красному ковру, устилающему проходы между креслами театра, вокруг тихо. Моя мама прислонилась к сцене, в очках, и смотрит на бумагу в своих руках.

Ее светло-рыжие волосы рассыпались по плечам, губы сжаты, она черкнула что-то на листке перед собой.

Сэйдж Ван Дорен не только владелица бизнеса, но и председатель театрального отделения в «Холлоу Хайтс». Это ее королевство порядка и искусства, и она правит им безупречно.

Когда она приходит проверить, как идут дела, мы встречаемся с ней на обеде во время моей перемены. Так мы продолжаем традицию, которую начали, когда я училась в старшей школе.

В первый год обучения я, возможно, была причастна к небольшому вандализму в виде граффити, за что меня отстранили от занятий на один день. В свою защиту скажу, что Виктор Кинкейд, блять, заслужил, чтобы его шкафчик разрисовали краской.

Он и его друзья-пещерные люди пытались избить Рейна из-за какой-то девчонки. Они разбили ему глаз, но Рейн сломал им челюсть. Кажется, тогда же Эзра сломал палец.

В любом случае, после того, как я рассказала ей об этом, она предложила нам вместе пообедать.

Так что несколько раз в месяц мы обедаем вместе.

— Пожалуйста, скажи мне, что в этом бумажном пакете бургер с дополнительными огурчиками и без лука, — умоляю я, опускаясь на одно из кресел в первом ряду, бархат которого поглощает мое тело.

— А что такое? Ты проголодалась? — мама отрывает глаза от бумаг и поднимает вверх идеально ухоженные брови.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, но она быстро перебивает меня игривой улыбкой.

— Не отрицай это. От тебя пахнет как после концерта «Grateful Dead».

Да, я определенно должна была взять больше салфеток для сушки белья перед тем, как курить.

Совет от профессионала: если у вас запланирован обед с мамой, и вы не хотите пахнуть как скунс, потрите одежду салфетками для сушки белья. Работает безотказно.

— Исправит ли это ситуацию, если я скажу, что у меня сегодня больше нет занятий?

— Нет, — отвечает она резко, протягивая мне пакет с едой. — Твое наказание – дождаться, пока Рейн закончит тренировку по футболу и подвезет тебя домой. А теперь отдай мне ключи.

— Мааам, — стону я, думая о том, что мне придется тащиться на тренировку по футболу.

— Не мамкой мне, — она улыбается, слегка хихикая. — Ты можешь курить дома, где я знаю, что ты в безопасности. Ты же знаешь.

— Да, да, я поняла, — бормочу я, доставая из сумки ключи и бросая их ей, наблюдая, как она ловко их ловит.

Я слишком под кайфом, чтобы спорить с ней, поэтому просто достаю из пакета еду, пока она начинает есть, и спрашиваю, смотрела ли она последнюю серию нашего любимого реалити-шоу.

В конце концов я все-таки интересуюсь, как дела в театре, и тут она начинает свою болтовню. Дело в том, что моя мама начинает болтать без умолку, когда речь заходит о чем-то, что ей нравится.

А я, к сожалению, не овладела способностью моего отца впитывать всю информацию, которая вырывается из ее уст, когда она говорит так быстро. Возможно, это больше связано с тем, что я никогда по-настоящему не понимала и не любила искусство.

То, как люди жаждут метафор. Как они извлекают смысл из повседневного, выделяют эмоции и превращают их в стихи, мазки кистью по холсту или образы персонажей на сцене. Я не вижу мир в оттенках чувств.

Я вижу его в данных. Правилах. Логике. В том, что можно разложить на цифры и процессы, когда точно знаешь, где ты находишься. В уравнениях, которые будут верны, какой бы хаотичной ни была жизнь.

Искусство, с другой стороны, кажется самим хаосом. Никаких границ, никакого контроля – только сырые, непредсказуемые эмоции, выплескивающиеся на холст или в слова. Это беспорядок. И, возможно, поэтому я его не понимаю. Поэтому я так цепляюсь за вещи, которые могу измерить. За вещи, которые могу контролировать.

Потому что противоположное меня пугает.

Несмотря на все это, я, блять, обожаю смотреть на маму, когда она находится в своей стихии.

— Я тебе надоела, или ты отключилась, когда я говорила о «Гамлете» для осеннего шоу?

Ее голос прорезает туман, я моргаю и снова сосредотачиваюсь на улыбке на ее лице. Потускневшие бархатные занавески за ее спиной контрастируют с насыщенным красным цветом ее блузки, но почему-то это смотрится гармонично.

Сэйдж Ван Дорен – сила природы. Не из-за ее богатства или успеха, хотя у нее и того, и другого в избытке. Это нечто большее. В воздухе вокруг нее витает какая-то напряженность. Это дает ей возможность господствовать в любой комнате, в которую она входит, не повышая голоса. Она из тех женщин, которые не оставляют вам выбора, кроме как уважать их.

Люди шепотом говорят о том, что с Сэйдж лучше не связываться, и я верю им. Я видела это.

Но у нее есть и другая сторона, которую люди не знают. Сторона, которая позволяла мне забираться к ней в постель ночь за ночью, когда меня мучили кошмары, пока я не стала слишком взрослой, чтобы признаться, что все еще хочу этого. Сторона, которая наполняет диффузор в моей комнате ароматом клубники, потому что знает, что он пахнет ею, и что-то в нем отгоняет тьму.

Эта двойственность – резкая, практичная, жесткая, но бесконечно нежная с семьей – делает ее одновременно пугающей и утешительной.

Моя мама – та, кем я хочу стать, когда вырасту.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь, смущаясь.

— Ты вовсе не надоела мне, мам. А вот Шекспиру не помешало бы немного больше драматизма.

— Как погода, моя огненная девочка? — нежно спрашивает она, прежде чем откусить гамбургер.

Мама задает мне этот вопрос с тех пор, как я себя помню. Это ее способ узнать, как у меня дела, не выпытывая лишнего. Иногда я отвечаю, что солнечно, а иногда – что гроза. Но каждый раз, когда она задает этот вопрос, я знаю, что на самом деле она хочет спросить: «Ты в порядке?».

Это заставляет меня любить ее еще больше, если это вообще возможно. Даже если мне приходится несколько раз врать ей о погоде, одного того, что она спрашивает об этом, уже достаточно.

Я откидываюсь на спинку кресла и рассеянно прослеживаю сложные узоры на подлокотнике.

— Облачно, но по прогнозу обещают солнце.

Видимо, моя фальшивая улыбка не проходит мимо нее, потому что она смотрит на меня так, будто говорит: «Ты врешь».

— Это из-за Джуда? Я знаю, что тебе было немного сложно смириться с его переездом, но если это причиняет тебе такие неудобства, мы можем что-нибудь придумать.

Да, пожалуйста, и спасибо.

Вот что я хочу сказать.

Да, он причиняет мне неудобства. Он заставляет меня хотеть убить его.

Джуд – не только причина, по которой я чуть не провалила экзамен, но и причина, по которой я буду вынуждена смотреть, как потные мужчины бегают по полю, прежде чем я смогу пойти домой.

Но потом я вспоминаю выражение ее лица в тот вечер, когда она спорила с отцом, чтобы забрать Джуда. Чувство вины, желание бороться в ее глазах.

Глупая месть не может лишить ее этого. По крайней мере, пока.

— Нет, мам. Это просто стресс из-за учебы. Джуд… — я замолкаю, вдыхая запах отполированного дерева сцены, подбирая нужные слова. — Все в порядке. С ним никаких проблем.

Я многого не помню с той ночи, только отрывки, как он появился на вечеринке и испортил мне настроение. А потом я проснулась с таким похмельем, что казалось, будто голова разрывается пополам.

Наши отношения не были ужасными, но дело в том, что он был в моей комнате. Рядом с моим ноутбуком. Копался в моих вещах. Вмешивался в мои дела, как нежелательный, любопытный сосед.

Однако то, что она первая заговорила о нем, дало мне возможность сровнять счет между Джудом и мной.

Вы можете мне не верить, но моя мама знает все, а если не знает, то скоро будет знать.

Если кто-то и имеет какой-то компромат на Джуда, то это она.

Секрет за секрет.

Я делаю вдох, стараясь звучать непринужденно, и кладу в рот еще одну картошку.

— Кстати, о нем, можно тебя кое о чем спросить?

Она приподнимает бровь, откладывает бургер и вытирает руки.

— Конечно, можно. Все, что угодно.

Может, это из-за травки, может, из-за любопытства, а может, и то, и другое.

Но вопрос, который я задаю, не тот, который я ожидала услышать из своих уст.

— Почему Истон выбрал тебя, чтобы позаботиться о Джуде?

Ее выражение лица меняется, по нему пробегает нечто нечитаемое. Я вижу, как она напрягается при упоминании его имени, как будто сколько бы лет ни прошло, Синклеры всегда будут для нее больной темой.

Я не знаю всех подробностей того, через что прошла моя мать, но знаю точно, что она сражалась, как ненормальная, чтобы добиться того, что сейчас имеет.

На секунду я даже подумала, что впервые моя мать честно мне не ответит.

Но, верная своему характеру, она говорит:

— Честно говоря, я не знаю, — признается она, заправляя прядь мягких рыжих волос за ухо, прежде чем продолжить. — Между нами долгая и горькая история. Но у Истона не было никого. У него не было семьи, которая была у нас. Большую часть своей жизни он был одинок, и я думаю, он хотел, чтобы Джуд имел шанс вырасти иначе, чем росли мы.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, слова вырываются из меня, как вода.

— Ты думаешь, Джуд похож на своего отца? Я бы спросила папу об этом, но думаю, мы обе знаем, какова его позиция.

Мама улыбается, мягко закатывая глаза при упоминании отца.

— Нет, я так не думаю. Мы не такие, как наши родители. Твой отец знает это лучше, чем кто-либо другой. Я думаю, Джуд пережил больше, чем показывает. Он потерян и просто пытается найти свое место в жизни.

Ее слова повторяются в моей голове.

Потерян и просто пытается найти свое место в жизни.

Они эхом раздаются в моей голове, потому что часть меня знает, каково это. Это грызущее, тихое чувство непринадлежности, даже когда все вокруг настаивают, что ты принадлежишь им.

Я понимаю, потому что переживаю то же самое.

Первые четырнадцать лет моей жизни я принадлежала кому-то.

Мне было легко влиться в семейные ужины, поездки на пляж, ночные киномарафоны. Мне нравилось, как Рейн безжалостно дразнил меня, но всегда защищал. Мне нравилось, как мы с Энди подходили друг другу, как части пазла, практически читая мысли друг друга.

Раньше я могла дышать в этом доме, где любовь была так же естественна, как волны, разбивающиеся о берег за нашим окном.

Но потом это случилось. Появился Окли.

Вдруг тяжесть быть чужой начала давить на меня, как глыба. Я обнаружила трещину в фундаменте, которой раньше не замечала. Конечно, родители рассказали мне об этом, когда я была маленькой, и тогда это не беспокоило меня.

Это был просто факт – я приняла его без вопросов. Но с возрастом он превратился в вопрос. А вопрос – в чувство.

Чувство, что, возможно, была причина, по которой эта ужасная, гадкая, отвратительная вещь случилась со мной, а не с кем-то другим.

Я начала замечать различия во всем. Рейн с его вспыльчивым характером, который был похож на характер папы. Нос и веснушки Энди, идентичные маминым.

А потом я.

Другие глаза, другие волосы, другие гены.

Я не Ван Дорен по крови, и сколько бы раз я ни красила свои натуральные светлые волосы в рыжий цвет, я никогда не смогу избавиться от этого груза.

— Ты жалеешь? — начинаю я, ненавидя себя за то, что сказала это вслух, и напоминая себе, что никогда больше не буду курить перед обедом с мамой.

Мама смотрит на меня терпеливым, непоколебимым взглядом, которым она всегда смотрит на меня, прежде чем мягко спросить:

— Жалею о чем?

Я делаю вдох, слова застревают в горле.

— О том, что удочерила меня. Знаю, что я не такая, какой ты меня представляла. Я не виню тебя, если ты…

— Ты знаешь, почему я назвала тебя Серафиной? — она перебывает меня, не меняя выражения лица. В ее глазах нет обиды, нет шока, только твердость, когда она спускается со сцены и идет к стулу рядом со мной.

— Нет?

— Это значит «огонь».

Мама садится, наклоняет голову, смотрит на меня и мягко проводит кончиком пальца по переносице.

— Мы были напуганы. У нас только что родился Рейн, и я уже боялась, что не смогу стать хорошей матерью для одного ребенка. А тут вдруг их стало двое, — улыбка расцветает на ее красных губах, глаза затуманиваются воспоминаниями. — Но когда твой отец увидел тебя? Когда я видела, как он отказывался оставлять тебя? Весь страх улетучился, и я поняла, что ты наша. Я назвала тебя Серафина, потому что имя твоего отца означает «дым».

Где дым, там и огонь.

Я ненавижу плакать. Ненавижу всем своим существом. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой, как будто мое сердце выставлено на всеобщее обозрение.

Я годами строила стены, кирпич за кирпичом, чтобы скрыть всю свою уязвимость.

Но сейчас, когда она говорит, эти стены немного сдвигаются, и я чувствую, как слезы жгут глаза. А самое страшное? Я даже не могу злиться на нее за то, что она заставляет меня так себя чувствовать, потому что все, что я чувствую, – это любовь.

— Ты именно такая, как мы и думали, — бормочет она, заправляя прядь волос за мое ухо. — Наша дочь. И ничто этого не изменит.

— Даже если я ненавижу Шекспира? — возражаю я, приподнимая бровь и быстро вытирая слезы с щек.

Она откидывает голову назад и смеется, покачав головой:

— Даже тогда.

Перед прощанием она обнимает меня, сжимая чуть сильнее, чем обычно.

Ее прощальные слова напоминают мне, почему кровь никогда не определяла и не будет определять, кто моя семья.

— Я знаю, что на твоих плечах лежит тяжелое бремя. Я вижу это. Когда ты будешь готова, я буду рядом, малышка. Я достаточно сильна, чтобы помочь тебе нести его, всегда.

Я серьезно начинаю сомневаться, почему я поставил свои моральные принципы выше того, чтобы бросить Серафину Ван Дорен на верную гибель, когда у меня была такая возможность.

Я стою и снова рассматриваю ее творение. Как будто пищевой пленки в первый раз ей было недостаточно, она взялась за красную акриловую краску. От капота до заднего стекла – повсюду слова, глупые сердечки с крыльями… Я даже заметил член на пассажирской двери.

Фи не торопясь покрыла краской каждый сантиметр открытой поверхности машины, которую я собирал годами.

С «Холлоу Хайтс» и домом Ван Доренов я еще как-то справлюсь, но с этим? Я даже подумывал вернуться в кампус и вытащить ее оттуда за горло.

Я бросаю губку в ведро с мыльной водой, которая окрасилась в цвет волос Фи.

— Черт. Что произошло?

Я сжал челюсти, оглянувшись через плечо на Эзру Колдуэлла.

Он поставил рядом со мной еще одно ведро с чистой водой, ухмыляясь и качая головой. Жирные пятна на кончиках его пальцев ползли по рукам, исчезая под рукавом его поношенной футболки с принтом.

Эзра – идеальное сочетание высокомерной наглости и безразличного равнодушия, он бросает вызов всему миру, но при этом абсолютно не заботится о том, как тот отреагирует.

— Мое существование, — бормочу я, глядя на чистую воду и кивая ему. — Спасибо.

Я думал, что моей небольшой угрозы будет достаточно, чтобы она отстала. Наивно, судя по тому, как она меня избегала, я думал, что мы заключили молчаливое перемирие.

К сожалению, эта лисица лишь притаилась, ожидая подходящего момента для нападения.

Мало того, что она снова испортила мою машину, она еще и решила украсить каждую сигарету в моей пачке различными надписями.

Иди к черту :)

Отсоси.

Рак убивает.

Положительным моментом, если он вообще был, было то, что я наконец отремонтировал свой байк, так что если я не смогу отмыть эту дрянь в течение следующего часа, я оставлю машину здесь, чтобы завтра решить эту проблему.

— Не за что. Подумал, тебе оно не помешает, чтобы отмыть «Преклонись, сукин сын» с лобового стекла, — он кусает внутреннюю сторону щеки, стараясь не рассмеяться. — Фи многое умеет, но тонкость никогда не была ее сильной стороной.

Я фыркаю, проводя мокрой тряпкой по капоту машины, стирая ее прекрасное, блять, произведение искусства.

— Не сомневаюсь.

Гараж «Инферно» – это грязный, захудалый рай. Стены покрыты граффити, старые плакаты облезают, а над рабочими столами, заваленными инструментами, жужжат неоновые вывески.

В этом хаосе, в том, что здесь все немного поломано, есть что-то утешительное. Это кажется честным, знакомым, в отличие от всего остального в Пондероза Спрингс.

Над нами мигает синяя неоновая вывеска «Шесть секунд или меньше», озаряя гараж холодным светом. Губка скрипит о стекло, когда татуированная рука Эзры протягивается через лобовое стекло.

— Что ты, блять, делаешь? — спрашиваю я, наблюдая за его уверенными движениями в неоновом свете.

— Э-э, помогаю тебе? — он приподнимает темную бровь, на его лице появляется отстраненный, остекленевший блеск. — Фи для меня как сестра, но так разукрасить гребаный Skyline? Это дерьмо ранит мою душу, чувак.

— Мне не нужна твоя помощь, чувак, — бурчу я.

— У вас в крови заложено быть такими засранцами, или ты сам блестяще с этим справляешься?

— Спроси у своего отца.

Я жду гнева, может быть, даже драки.

Я готов к этому, готов к резкому ответу, вспышке гнева, которая обычно следует, когда я заставляю кого-то перейти черту. Но вместо этого Эзра шокирует меня. Он не набрасывается на меня и не бросает в ответ какую-то язвительную реплику.

Вместо этого он смеется – тихо, почти про себя, и этот звук застает меня врасплох. Он слегка покачивает головой, улыбаясь, и прикусывает нижнюю губу.

— У всех нас есть свои проблемы, Синклер, — говорит он со вздохом. — Ты просто позволил своим превратить тебя в злобного засранца, который не может отличить друга от врага.

— Прости, но мне не нужны друзья, — я хватаю чистую губку, и ее мокрый звук эхом разносится в ушах, когда я бросаю ее на капот машины, чтобы стереть перевернутый смайлик.

— Да, ну, я слишком под кайфом, чтобы быть твоим врагом. Забудь об этом, — он наклоняется через крышу машины и стирает еще один перевернутый смайлик.

Мы работаем слажено, но по причине определенных обстоятельств. Мы двоюродные братья, но не кровные.

До того, как начать здесь работать, я даже ни разу не разговаривал с Эзрой. Ни разу. Мы не обмолвились ни словом, ни приветом. Черт, с тех пор, как я начал здесь работать неделю назад, самое большее, что мы сказали друг другу, это «Замени масло в боксе 4».

Я это к тому, что мы не друзья и уж точно не семья, блять. Так что возникает вопрос, чего он от меня хочет?

— Думал, ты уже на «Перчатке», — прощупываю я, опасаясь язычника, которого все называют Тенью.

— Блять, нет, — он смеется сам над собой, поднимая мой стеклоочиститель. — Это их дело. Я не хочу быть свидетелем их кровавой бойни.

Белки его глаз окрашены в красный цвет, в уголках проступают вены, запутавшиеся в паутине туманного сна.

Он не настолько под кайфом, но здесь, в гараже, он гораздо разговорчивее, чем на территории кампуса. Если делать предположение, то я бы сказал, что Эзра курит травку на пассажирском сиденье.

Я заметил это уже второй раз за неделю. Не могу сказать, закрывает ли его семья на это глаза или доверяет ему, но он явно склоняется к тому, что это не просто подростковые шалости, а серьезная проблема.

— Они?

Мягкий стук стеклоочистителя об окно раздается эхом, когда он резко поворачивает голову к выходу.

— Фантастическая четверка. Нора, Атлас, Рейн и Фи. Конкуренты-маньяки. Мой брат не разговаривал с Рейном три месяца из-за игры в «Монополию». Они ненавидят проигрывать. Я и Энди всегда стоим в стороне, чтобы помочь с кровавыми последствиями.

Я останавливаюсь на полпути, мое любопытство пробудилось без моего ведома.

— Фи тоже любит соперничать?

— Раньше любила. Она чертовски умная, участвовала в куче академических соревнований и выиграла большинство из них. В старшей школе ее приняли в Массачусетский Технологический Институт.

Интересно.

— Возможно, для моей машины было бы лучше, если бы она уехала.

Эзра ухмыляется, опуская стеклоочиститель на место с мягким стуком.

— Может быть. Но тогда ты бы не испытал удовольствия от ее художественного самовыражения.

Я закатываю глаза, не упуская его сарказма.

— Удовольствие – это еще мягко сказано.

Он прислоняется к машине, скрестив руки на груди, и на мгновение отводит взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Не всегда так было. Раньше она была другой.

— Другой в каком смысле?

— Не знаю. Просто другой, понимаешь? Ходила с опущенной головой, делала то, что ей говорили. Тихая, сосредоточенная, почти незаметная. Но жизнь давит на тебя, и ты либо давишь в ответ, либо тебя затопчут. А она…

Эзра замолкает, в его стеклянных глазах мелькает что-то нечитаемое, прежде чем он продолжает.

— Она сопротивлялась, блять, изо всех сил. И с тех пор она сопротивляется. Всему и всем. Особенно себе.

Ее пьяные слова и трезвые мысли в ночь вечеринки пробудили во мне что-то. Чувство, которое я не испытывал уже давно.

Любопытство.

Я тайно наблюдал за ней последние несколько дней.

Я знаю, что она каждое утро на завтрак ест бейгл со взбитыми сливками. Что она тайком уходит из дома и каждый четверг вечером катается на машине. У нее есть слепая кошка, которая, блять, обожает меня. Сегодня утром Галилео свернулась калачиком в моей постели.

Несложно догадаться, кто она такая.

Ее публичные страницы в соцсетях – настоящая золотая жила. Целая лента, заполненная фотографиями семьи и друзей – столько улыбок, столько притворства. Но больше всего выделяется она сама.

Всегда в кадре, но никогда не в настоящем моменте. Как будто она просто… там, призрак, преследующий собственную жизнь, позирующий для фотографий, на которых ей не место.

Она – Ван Дорен, но она не является реальной частью этой семьи, не так, как я думал. Между ней и остальными есть дистанция, невидимая грань, которую она отказывается пересекать.

На каждой семейной фотографии она стоит с краю, довольно близко, чтобы ее можно было заметить, но достаточно далеко, чтобы на нее не обратили внимания. Всегда наблюдает, никогда не участвует.

Это странно, учитывая, как она любит быть в центре внимания.

— Она…

Вибрация в кармане заставляет меня замолчать на полуслове. Я вытаскиваю телефон, вытираю руку о джинсы и прижимаю его к уху, не глядя на экран.

— Да? — бормочу я, уже раздраженный.

— Джуд, мой друг, — голос Окли невнятно доносится из динамика. — Как тебе жизнь в особняке Ван Доренов?

Я стискиваю зубы. Он сейчас, блять, совсем не в себе. Я слышу это по тому, как его слова путаются, слишком расслабленно, слишком небрежно, как будто он забыл, как говорить. Черт, может, и забыл.

На заднем плане слышен смех, а затем резкий звук разбивающегося стекла. Я качаю головой, понимая, что Окли слишком ушел в свой мир, чтобы его можно было спасти.

Это не мой друг. Он уже давно не мой друг.

— Я же сказал, что все кончено. Удали мой номер, Оукс.

— Да ладно, не будь таким, приятель, — скулит он, и я почти вижу, как он спотыкается в каком-то полутемном помещении, окруженный людьми, которые даже не знают его имени. — Ты действительно собираешься предать нашу дружбу из-за каких-то наркотиков? Я был единственным, кто протянул тебе пакет льда, когда твой папа надрал тебе задницу. Я прикрывал тебя, чувак.

Его слова бьют как тупые удары, но именно прошлое, которое он вытаскивает на поверхность, заставляет меня сжать челюсти.

Кровь, синяки, Окли, стоящий там с пакетом льда и улыбкой, которая так и не дошла до его глаз. Мы были близки, но после того, как его отца посадили, все изменилось.

Оукс стал… куском дерьма. Перестал о чем-то заботиться, потерял человечность, превратился в кого-то, кого я не узнавал.

Он отказывается выбираться из грязи, в которую его бросила семья, и я не хочу гнить там вместе с ним.

— Пока, — мой палец зависает над экраном, готовый положить трубку, но его голос становится отчаянным.

— Подожди, подожди, Джуд! Подожди, чувак. Мне нужно спросить у тебя кое-что!

Я колеблюсь.

Может, это моя глупая часть все еще держится за него, дает ему шанс. Часть, которая надеется, что, может, на этот раз он попросит о помощи. Что он будет искренен.

Потому что если бы он хотел, если бы он действительно хотел выбраться из этого дерьма, в котором он тонет, я бы помог ему. Я бы вытащил его из грязи, если бы пришлось, так же, как я пытался сделать с отцом.

И я чертовски ненавижу себя за это.

— Быстрее, — рычу я, сжимая челюсти.

Он не отвечает сразу. Он позволяет тишине затянуться, растягивая ее до невыносимости. А потом я слышу это – усмешку в его голосе, слизкую и самодовольную, ползущую по телефонной линии, как паразит, впивающийся под кожу.

— Фи все еще такая же сладкая, какой я ее помню?

Мои плечи напрягаются, кровь застывает в жилах.

— Что ты, черт возьми, сказал?

— Этот судья, кусок дерьма, посадил моего отца в тюрьму на всю жизнь. Я отомстил, украл девственность этой сучки. Лучший Хэллоуин в моей жизни. Фи – сладкий маленький подарок, — Окли глубоко смеется, и этот звук вызывает у меня тошноту. — Не могу поверить, что она так долго держала рот на замке.

Мое сердце превращается в дикого зверя. Оно бьется в груди, стучит по стенкам, а пульс кричит в ушах.

Ярость.

Я чувствую, как дрожат руки, сжимая телефон, костяшки пальцев белеют.

— Ты врешь, — слова с трудом вырываются из горла, задыхаясь от ярости.

Он не отвечает сразу, и это еще хуже. Тишина тянется, и я слышу его ухмылку, чувствую, как она ползет, как чертов паразит.

— Если я вру, то почему она пыталась сжечь меня? — его тон насмешливый, полный удовлетворения, как будто он наслаждается каждой секундой. Как будто это его извращенная версия веселья. — Как долго ты думал, что ты виноват в том, что случилось в церкви Святого Гавриила? Четыре года? Жалкий, несчастный маленький грешник. Ты даже извинился передо мной за это.

Я думал, что это из-за меня он отсидел три месяца в колонии.

Я действительно извинился.

Снова и снова я позволял вине тянуть меня, как гребаный якорь, в грязь, в которой хотел оказаться Окли. Я позволил ему использовать меня. Позволил ему вонзить свои когти в мою голову, обернуть мою вину вокруг своих пальцев, как поводок, и тянуть меня, куда ему заблагорассудится.

Я позволил ему обманом заставить меня продавать его дерьмовые наркотики.

Я позволил ему контролировать меня, играть мной, как пешкой в какой-то своей больной игре, и все это время он скрывал от меня правду.

Я был другом гребаного насильника.

Это осознание обрушилось на меня, как прилив, холодное и удушающее, и я почувствовал это. Эта неконтролируемая ярость поднималась во мне, кипела, пока я не смог видеть ничего вокруг.

Телефон отрывается от моего уха, и прежде чем я успеваю осознать, что делаю, он летит через всю комнату и с громким треском разбивается о стену.

— Эй, чувак, ты в порядке? — шокированный голос Эзры пытается перекричать шум крови, стучащей в моих ушах, но я едва его слышу. Я не могу ясно мыслить, потому что ярость пульсирует в моих венах.

Руки дрожат, грудь готовится взорваться, и я могу думать только о ней.

Серафина.

Ее имя бьется в моей голове, безжалостное, острое, а все слова Окли крутятся в гротескной, бесконечной петле.

Пожар четыре года назад, то, как она смотрела на меня, как на кого-то, кого можно раздавить каблуком. Ненависть в ее глазах. Это была не просто злость. Это не была семейная вражда или мелкая месть.

Она думала, что я знаю.

Все эти годы она несла на себе этот груз, сгорая заживо в своем собственном аду, потому что думала, что я причастен к этому. Она думала, что я стоял и смотрел, как Окли уничтожает ее.

Я ненавижу это. Я, блять, ненавижу, что она думает, будто я такой же, как он. Что я мог допустить такое. Что я способен стоять и смотреть, как ей или кому-то еще причиняют боль, и ничего не сделать.

И почему она не должна так думать? Я остался. Я остался рядом.

Я был его лучшим другом. Я был там и позволил всему этому случиться.

Я позволил Окли втянуть меня в свою грязь, позволил ему использовать меня как пешку и не заметил этого.

Не заметил ее.

Сколько времени прошло с тех пор, как кто-нибудь видел Серафину Ван Дорен?

— Джуд, что ты делаешь, чувак? — слова Эзры теряют смысл, когда я хватаю куртку, мои движения резкие, как будто я не могу двигаться достаточно быстро.

Скоро я заставлю Окли Уикса пожалеть о том, что он дышит.

А прямо сейчас?

Я дам абсолютно ясно понять, что я не злодей в ее истории.

Найди ключ. Верни его. И укради, если сможешь.

Правила просты, но здесь ничего не бывает просто.

Тьма на Рифе Смерти – это не просто отсутствие света, она живая.

Что-то давит на мою кожу, холодное и неумолимое. Мои пальцы копаются в мокром песке, волны ласкают мои костяшки, а океан разбивается о скалы, издавая постоянный, неумолчный рокот.

Логика подсказывает мне, что труп, лежащий на земле должен быть моим приоритетом номер один.

Но с логикой я сегодня не дружу. Мне трудно даже знакомыми нас назвать.

Единственное, о чем я думаю: какой натуральный цвет ее волос?

Я смотрю на нее сквозь дым сигареты. Красная краска стекает по ее лицу от корней волос, образуя неровную линию, похожую на кровь. Она промокла до нитки, похожа на мокрую кошку, ее ботинки с каждым отчаянным шагом хлюпают по грязной лесной земле.

Лес густой, стена старых сосен возвышается над головой, их ветви скручиваются, как когти, создавая купол, поглощающий небо. Каждый вдох тяжелый, влажный, пахнет мокрым мхом. Шторм успокоился, дождь моросит, как медленный, неумолимый барабанный бой.

Который не смывает вещи, а зарывает их глубже в землю.

В планах у меня этого не было.

Найти ее было случайностью, убить его – необходимостью, а прикоснуться к ней – инстинктом.

Фи шагает передо мной, тяжело дыша, как будто ее тело все еще пытается переварить адреналин, бушующий в ее венах. Туда-сюда. Туда-сюда.

— Ты протрешь землю до дыр, — рычу я, зажимая сигарету между пальцами, и дым лениво вьется сквозь дождь. — Дыши, принцесса. Папочка тебя спасет.

Ее паника началась в ту же секунду, когда прошел адреналин. Я сказал ей уходить, что этот труп не будет выделяться среди других жертв этой ночи. «Перчатка» каждый год уносит жизни – он не первый. Все будет в порядке.

Но Фи, несмотря на всю свою резкость и колкость, где-то внутри все еще остается хорошей девочкой.

Поэтому она позвонила единственному человеку, который, как она знала, сможет вытащить ее из этой ситуации.

Разговор с отцом был коротким. Несколько тревожных бессвязных фраз, закончившихся словами:

— Папа, что ты делаешь?

— Звоню твоим дядям.

Я слышал отрывками его ответ, прозвучавший в трубке три сигареты назад. Сегодня не только я впервые совершу убийство, но и, возможно, умру.

— Сейчас не время для твоего ворчания, — шипит Фи, останавливаясь и бросая на меня гневный взгляд. — В двух шагах от нас лежит труп, мой отец будет в ярости, а дождь испортил мне, блять, прическу. Так что сделай нам обоим одолжение и не зли меня сейчас.

В ответ раздается раскат грома, небо пронзают молнии, освещая острые очертания деревьев, словно призрачные пальцы, тянущиеся к нам.

Она стоит, глядя на меня прищуренными глазами, скрестив руки на груди, промокшая до нитки, а дождь прилипает к ее волосам, которые торчат в разные стороны.

Мне так много, черт возьми, хочется сказать. Так много, что это сдавливает мне горло, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Но я не могу этого сказать. Не сейчас, и, может быть, никогда.

Если я открою эту дверь, если она поймет, что я ничего не знал, чувство вины разорвет ее на куски.

Я должен злиться из-за пожара. Я должен хотеть бросить ей это в лицо. Заставить ее признать, что она ошибалась насчет меня.

Что она арестовала меня и изгнала без всякой причины, но я не могу.

Потому что можно только представить, какую боль она испытывает. Фи несет это бремя в одиночку, и я уверен в этом, потому что Окли был бы мертв, если бы ее семья знала.

Я ублюдок, но я не сделаю этого с ней. Никто не заслуживает подобного. Не после того, через что она прошла.

Поэтому я молчу. Зарываю слова глубоко в себе вместе со всем остальным дерьмом, которое я никогда не скажу. Потому что некоторая правда не стоит того вреда, который она может причинить.

Я бросаю сигарету на землю, и окурок шипит, ударяясь о мокрую землю. Хватаясь за ворот своей футболки, я стягиваю ее через голову и чувствую, как холодный воздух обволакивает мою обнаженную грудь.

— Возьми, может хоть волосы спасти сможешь, — бормочу я, протягивая ей футболку. — Но с истерикой твоего отца ничего не сделаешь.

Фи смотрит на влажную ткань в моей руке, как на какой-то инородный предмет, в ее взгляде видна нерешительность, прежде чем она вырывает футболку из моей руки. Она делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами, ее движения резкие, оборонительные.

С раздраженным вздохом она наклоняет голову вперед и оборачивает футболку вокруг волос, скручивая ее в импровизированное полотенце. Дождь барабанит по ее плечам, но по крайней мере это спасает ее волосы от раздражающей погоды.

Когда она снова выпрямляется, ее рот раскрывается.

— Почему ты…

— Не помню, чтобы «Перчатка» была такой драматичной.

Холод в голосе пробирает меня до костей, лед проникает под кожу и заставляет мурашки бежать по спине. Я поворачиваю голову вправо и замечаю четыре фигуры, выходящие из тени.

Я чувствую, как замер лес, как замер дождь, словно сама природа затаила дыхание.

— Тэтч, — тяжело вздыхает Сайлас. — Ты всегда был чертовски драматичным.

Сайлас Хоторн даже не взглянул на меня, когда подошел к Фи. Я не могу его винить – мой отец однажды выстрелил в него.

Он был смертельно спокоен, когда его темные глаза скользили по ней, впиваясь в каждый сантиметр ее лица, тела, ища любые следы повреждений.

Он был огромным, как в размерах, так и в своем устрашающем облике. Тот человек, который заставляет людей отступать на шаг назад, даже не осознавая этого.

Но что-то в чертах его лица смягчается, когда он обнимает Фи, прижимая ее к своей груди, а затем целует ее голову, прикрытую импровизированным полотенцем.

Я не могу вспомнить ни одного человека, живого или мертвого, который бы заботился обо мне настолько, чтобы даже задаться вопросом, не пропал ли я, не говоря уже о том, чтобы прибежать на помощь по первому звонку.

— Кто ответственен за прекрасную реконструкцию лица этого человека?

Мой взгляд устремляется на Тэтчера, который приседает рядом с трупом, в кожаной перчатке сжимая волосы парня и поднимая его голову, чтобы осмотреть то, что я сделал с его лицом.

Лунный свет падает на его бледную кожу, освещая края его сшитого на заказ пальто, скользящего по лесной земле. Жутковатый образ Носферату⁸, который он создает, ничуть не умаляет миф о Тэтчере Пирсоне.

Он – воплощение жестокости, а его фамилия является синонимом убийств и кровопролития. Это только усиливает ледяную отрешенность в его глазах.

И хотя не он направляется прямо на меня со сжатыми кулаками, я достаточно мужественен, чтобы признать, что Тэтчер пугает меня, блять.

— Что ты сделал, и отвечай, блять, быстро, Джуд, — Рук выплевывает мое имя, его голос сочится ядом.

В его глазах сейчас горит столько адского огня, что я понимаю, что сегодня я имею дело не с судьей.

А с бывшим анархистом. Поджигателем.

Я наклоняю голову, позволяя своим глазам застыть на его, подразнивая.

— Кто сказал, что это был я?

Возможно, не очень умно с моей стороны тыкать палкой в осиное гнездо, но честно? Мне плевать, если они пару раз меня укусят. Четыре надоедливых занозы в моей заднице.

Рук, Алистер, Сайлас и Тэтчер.

Это те люди, которых Пондероза Спрингс научилась уважать из страха перед последствиями.

Они владеют всем. Каждый проклятый сантиметр этого гнусного городка принадлежит им.

На протяжении десятилетий их присутствие было черным облаком. Слухи, правда и ложь кирпич за кирпичом выложили их зловещую репутацию. Это превратило их в нечестивый миф, о котором ни один местный не осмелится шепнуть.

Я знаю, на что каждый из них способен по отношению ко мне.

Просто мне все равно.

Мне нечего терять, потому что у них нечего у меня отнять.

— Не время умничать, пацан. Поверь мне.

— Тогда я могу поумничать в другое время? — я приподнял бровь, голос мой был пропитан сарказмом.

Тэтчер хмыкает, в его голосе нет ни капли юмора.

— Карма – действительно самый сладкий подарок. Как тебе лекарство, Ван Дорен?

Рук делает шаг вперед, явно раздраженный, и приближается ко мне. Ну, насколько может – я выше его как минимум на восемь сантиметров.

Едва сдерживаемая ярость бурлит под его кожей, мышцы шеи напряжены, вены выступают на фоне татуировок, покрывающих горло, как будто одно неверное слово – и мне проломят череп.

Люди Рука готовы разорвать мир на части ради его дочери, а я стою у них на пути.

— Папа.

Голос Фи прорезает нарастающее напряжение. Это первое слово, которое она произнесла с момента их прибытия.

Я бросаю на нее взгляд и вижу, что она смотрит прямо на меня, зубами пытаясь прогрызть мягкую ткань щеки.

Ей не составит труда сейчас соврать.

Подставить меня. Сказать им, что это я втянул ее в эту заварушку, что это моя вина. Уверен, она может сплести прекрасную паутину, и эти люди попадутся в нее.

— Он сделал это для меня. Тот парень. Он… — она замолкает, собираясь с силами, прежде чем продолжить. — Джуд просто защищал меня.

Я провожу языком по внутренней стороне щеки. Я думал, что убийство того парня снимет мое напряжение. Смоет горький привкус правды, который Окли оставил на моем языке.

Но нет.

Я все еще чувствую вину. Призрак, которого я никогда не видел, но чье присутствие ощущаю. Я не могу от него убежать, и он шепчет мне на ухо каждый раз, когда я смотрю на нее.

— Он прикасался к тебе?

Вопрос Рука адресован Фи, но когда я смотрю на него, вижу, что он не отрывает взгляда от моего лица.

Мне требуется вся сила воли, чтобы держать рот на замке. Я сдерживаю желание рассказать ему, как именно я прикасался к ней. Как до сих пор чувствую ее вкус на языке и как сильно ей нравилось быть предательницей.

— Не успел, потому что появился Джуд, — бормочет Фи.

— Хорошо.

Полагаю, это самое близкое к «спасибо», что я когда-либо услышу от Рука Ван Дорена.

Я смотрю, как он обнимает ее, его крупная фигура закрывает ее от моего взгляда, и предполагаю, что они обсуждают что-то между собой. Не то чтобы мне было это интересно. Я сделал свое дело на сегодня.

Униженный, как ребенок, пойманный за школьной дракой, я закатываю глаза и ухожу прочь. Я прислоняюсь спиной к ближайшему дереву, и сигарета сама ложится между пальцами, прежде чем я зажигаю ее.

В мире не хватит никотина с ментолом, чтобы помочь мне пережить эту ночь.

Я делаю долгую затяжку, позволяя дыму опуститься глубоко в груди и прожечь меня насквозь.

Я убил человека. Я убил человека и не жалею об этом.

Я даже не знал его имени, но кровь, которая когда-то текла в его венах, касалась его сердца, все еще на моих руках, окрашивая суставы пальцев, не смываемая дождем.

Нет чувства вины. Нет ужаса. Нет паники.

Я спокоен.

Как будто та часть меня – та, которую мне передал отец, та, с которой я так долго боролся – наконец-то нашла свое место.

Она укоренилась глубоко в той густой обсидиановой грязи, которая всегда была внутри меня. Ожидая, пока я перестану притворяться, что я кто-то больше, чем есть на самом деле. Она пульсирует прямо под поверхностью, живая, и ощущает себя как дома в темноте, которая была мне дана с детства.

Я сделал это не для того, чтобы получить благодарность от Фи. От Рука. От кого-либо из них.

Я сделал это, потому что частично виноват в том, что она стала всем, что я так ненавижу.

И это сломало что-то внутри меня.

Эта первобытная, уродливая вещь, то, чего я боюсь больше всего, прорвала металлические решетки, которые должны были сдерживать ее. Она вылезла с жадным аппетитом к жестокости, и самое страшное – это не то, что я сейчас чувствую необычное спокойствие.

Самое страшное, что я не знаю, смогу ли я когда-нибудь загнать ее обратно в клетку.

— Есть еще одна?

Голос Алистера возвращает меня в настоящее. Он проходит сквозь туман дыма, как призрак, и останавливается прямо передо мной. Он кивает головой в сторону пачки сигарет в моей руке, тени играют на суровых чертах его лица.

Если этот мужик попытается отчитать меня за то, что мы кровные родственники, я врежу ему.

Я бросаю ему пачку и он без труда ловит ее. Он зажигает сигарету с привычной легкостью, делает затяжку и смотрит на меня сквозь дым.

— Курение тебя убьет, ты ведь понимаешь? — бормочет он, говоря сквозь облако дыма.

— Да, — выдыхаю я. — Поэтому я дал тебе одну сигарету.

Алистер Колдуэлл известен своим гневом, поэтому я ожидаю от него какой-то злобной реакции, но вместо этого получаю противоположное.

Уголки его рта дергаются, из горла раздается тихое хихиканье. Я бы принял это за гнев, но блеск в его глазах скорее похож на одобрение.

Было время, когда я бы умер за его одобрение. Прошел бы по раскаленным углям за малейший признак внимания.

Он тяжело вздыхает, проводя усталой рукой по бороде.

— Ты в порядке?

Я фыркаю, когда наши взгляды встречаются.

— Засунь свою заботу себе в задницу, Колдуэлл.

Говорят, кровь гуще воды. Если это правда, то почему я чувствую большую связь с каплями дождя, падающими на мою кожу, чем с человеком, стоящим прямо передо мной?

— Еще недостаточно потерян? — рычит Алистер, кивая подбородком на мою обнаженную грудь, его глаза скользят по медальону, висящему на моей шее.

Хлопок наполняет мое горло, рот пересыхает, когда я пытаюсь сглотнуть.

Прошло много лет с тех пор, как мы стояли так близко, как обменивались чем-то похожим на разговор.

Тогда мне было семь, и я встретился с ним в коридоре нашего дома. Он вышел из кабинета моего отца, еще до того, как тот начал издеваться надо мной, и я, наверное, выглядел как любой другой ребенок, с широко раскрытыми глазами и невинным выражением лица.

Он присел на корточки и без слов встретился со мной взглядом. Мы просто смотрели друг на друга, два незнакомца, которые не должны были пересекаться.

И тогда, в тот момент, он снял с шеи медальон – золотой медальон с надписью «Один билет, на паром доя Стикса» – и вложил его в мои маленькие ладошки.

Я помню, как смотрел на него в замешательстве, а потом спросил:

— Это деньги?

А он ответил:

— Вроде того. Это купит тебе дорогу домой. Если ты когда-нибудь заблудишься.

И вот теперь, снова стоя здесь с ним, с тем же медальоном, холодным на коже, я чувствую, как горечь подступает к горлу. Слово «дом» впивается в живот, как нож. Я сжимаю челюсть, напрягая мышцы шеи, и с трудом выдавливаю из себя слова, голос мой низкий, острый, как бритва.

— У меня никогда не было дома, по дороге к которому можно заблудиться.

Внутри меня есть кладбище – место, где умирают секреты. И сегодня ночью я похоронила еще несколько.

Каждая ложь, которую я наговорила Норе, Атласу и Рейну, оставила после себя новый надгробный камень.

Я не могла рассказать им правду о том, что произошло сегодня ночью.

Сразу за моим кованым балконом остатки ночи упорно цепляются за горизонт. Задний двор раскинулся к Тихому океану, небо меняет цвет с глубокого индиго на приглушенный синий, мерцая под первыми лучами рассвета.

Я продолжаю повторять себе, что ложь была ради их же блага.

Им не нужно было в это все ввязываться, но, честно говоря, я даже не знаю, как все это им объяснить. С чего начать? С убийства? С секса? С ужаса на лице отца, когда он меня увидел?

Еще одна могила на кладбище моих секретов лучше любой из этих правд.

Наступает рассвет, медленно срывая с ночи покров, но звезды не хотят сдаваться. Они задерживаются, как призраки, отказываясь исчезать. Они затаили дыхание, ожидая встречи с солнцем.

Мир дает мне шанс начать все с нового листа.

Но, как и звезды, я еще не готова сдаться. Пока нет.

Не раньше, чем я выкину из головы один вопрос.

Зачем Джуд Синклер убил кого-то ради меня?

Я думала только об этом, когда отец проверял меня, ругал за мою опрометчивость, больше беспокоясь о моей безопасности, чем о том, что я позвонила ему, чтобы избавиться от трупа. Я всегда знала о репутации своего отца и дядей. Я знаю, что это не первый труп, от которого они избавились.

Любопытство по поводу его мотивов мучило меня так сильно, что я даже не была шокирована спокойствием мамы. Ее безмятежное поведение, когда она вошла в ванную час назад, отсутствие вопросов или обвинений, должно было бы меня беспокоить.

Но не беспокоило.

Мы сидели в тишине, пока она стояла на коленях на полу рядом с ванной, а мои мысли были поглощены Джудом, и ее руки осторожно мыли мне волосы, как она всегда это делала, когда я была маленькой.

Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы я смогла заснуть, но я все еще бодрствую, глаза жжет, а морской бриз охлаждает кожу.

Я откидываюсь на подушки L-образного дивана и плотнее укутываюсь в вязаное одеяло. Над головой с потолка свисают гирлянды и светящиеся в темноте планеты, рассыпая мягкий, тусклый свет.

Косяк между пальцами горит ровным пламенем, я бросаю зажигалку в выдолбленную книгу на квадратном столике – произведение сэра Артура Конан Дойла теперь превратилось в мой тайник.

— Это глупо.

Я резко выпрямляюсь, поворачиваю голову и смотрю на деревянную перегородку, украшенную темно-зеленым плющом и крошечными желтыми огоньками. Я опускаю взгляд на косяк в руке, гадая, не подмешали ли в траву чего-нибудь, потому что она, кажется, только что меня оскорбила.

И потом я вспоминаю.

Соединенные балконы.

С моих губ срывается разочарованный вздох, граничащий с хныканьем. Я изо всех сил пытаюсь разозлиться, но новая трава, с которой я скрутила косяк, делает физически невозможным что-то помимо прибывания под кайфом.

Итак, мой мозг и я собираемся на небольшое совещание, а затем соглашаемся на легкое раздражение.

Я открываю рот, но первым нарушает тишину Джуд.

— Месть потеряла…

Его бормотание едва слышно, но у меня получается его разобрать.

Однако я быстро понимаю, что он говорит не со мной. А сам с собой.

Мое прежнее любопытство пробивается сквозь туман в моей голове, вызванный травкой, и тянет меня к краю дивана. Я подползаю ближе к стене, которая нас разделяет, и заглядываю в небольшую щель под плющом.

Джуд погружен в свой мир, в наушниках, совершенно не замечая меня. Его спортивные штаны сползли на бедра, обнажив четкие линии живота, на котором до сих пор блестели капли воды от недавнего душа. Влажные пряди волос завивались на затылке, а кровь с ран на коже смыло водой.

— Жестокая рука судьбы… нет… чертова глупость, — бормочет он, в отчаянии прочесывая длинными пальцами волосы.

Вся ярость, которую я ранее испытывала, исчезла, как будто ее и не было вовсе.

Он выглядит расслабленным. Изможденным. Усталым. Скрепленным чернилами и напряжением, как будто каждая часть его тела едва удерживается на месте.

Сигарета между его губами выглядит почти съедобной, обрамленная изгибом его рта, вокруг которого танцует дым. Мои глаза прослеживают татуировки, покрывающие его кожу – скрученная змея на бицепсе; кинжал, вырезанный на груди; херувим, сидящий на плече. Так много кусочков, разбросанных по всему телу, каждый из которых так же беспорядочен, как и другие.

Электрический ток пробегает по моим венам, когда мой взгляд падает на полумесяцы на его плечах. Следы, оставленные моими ногтями, когда я цеплялась за него, теряясь в волнах наслаждения, которые пронзили меня.

Я знаю, что, трахнув его, я заклеймила себя как предательницу, но в тот момент? Это не казалось мне предательством.

Это ощущалось, будто я хватаюсь за жизнь голыми руками.

Джуд за считанные секунды превратился из предвестника смерти в живой электрический кабель.

В тот момент, когда он коснулся меня, между нами пробежала искрящаяся, взрывоопасная жара. Пульсация, одновременно пугающая и опьяняющая, будто мы обманули Вселенную, и она дала нам понять, что знает об этом.

В том лесу это не было предательством – это был инстинкт.

Это было ощущение жизни, кожи на коже со всей хрупкостью и жестокостью, которые несет в себе жизнь. Мы прикоснулись к чему-то священному, к чему-то, чего не должны были касаться.

Я могла бы списать все на адреналин, даже на посттравматический шок, но это была бы просто еще одна ложь.

Я хотела его.

И, боже, как я ненавидела себя за это. За все.

— Жар… нет, не то… тепло? Может быть, — его голос вырывает меня из раздумий, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться.

Что он, черт возьми, делает?

Звук разбивающегося о пол стекла заставляет меня вздрогнуть.

— Черт, Галилео, — шиплю я, поднимаясь с дивана, чтобы оценить ущерб. На полу балкона лежат осколки чашки, а виновника, конечно же, нигде не видно.

Я опускаюсь на колени и заглядываю под диван, где прячется моя слепая кошка. Тихо щелкая языком, я протягиваю руку и касаюсь ее шерсти. Она прижимается к моей ладоне и тихо мурлычет, а я беру ее на руки и проверяю лапки на наличие порезов.

К счастью, сегодня не придется бежать к ветеринару.

— Все в порядке, заучка? — самодовольное замечание Джуда проскальзывает сквозь стену, и я практически слышу ухмылку на его лице.

Черт, просто фантастика. Меня поймали.

— Видишь, что ты натворила? — шепчу я в шерсть Галилео, качая головой, когда несу ее в свою комнату. Я вздрагиваю от своих собственных слов. — Ну, не видишь, но ты поняла, что я имела в виду.

Я говорю себе, что нужно просто остаться в комнате, залезть в постель и накрыться с головой одеялом. Так поступил бы любой нормальный человек после такой ночи. Но вместо этого я тихо закрываю балконную дверь, опускаюсь на диван и проверяю, что стою лицом к перегородке.

Я с трудом сглатываю слюну, когда вокруг воцаряется тишина, и беру со стола горящий косяк, чтобы занять руки.

Он густой; оседает, как дымка, висящая в воздухе. Единственный звук – это волны, ласкающие утес, а между нами повисла реальность того, что произошло.

Я видела, как Джуд убил человека за то, что тот слишком близко ко мне подошел.

Парень даже не прикоснулся ко мне. Сделал всего один шаг и кидался угрозами. Этого было достаточно. Гнев Джуда был мгновенным, смертельным. Без сомнений. Без раздумий. Он действовал так, будто это был инстинкт, как будто разрушение было частью его сущности.

Хруст костей, мокрый стук тела, ударившегося о землю. Симфония жестокости, которая до сих пор звучит в моих ушах, и Джуд был дирижером.

Он даже не моргнул. Ни разу. Просто чистое, холодное, расчетливое уничтожение.

— Ты задохнешься ото всех этих мыслей.

— Уверена, тебе бы это понравилось, — говорю я сквозь облако дыма.

— Может быть.

Я бросаю многозначительный взгляд на перегородку, покрытую плющом, показывая ему средний палец, не заботясь о том, что он не может этого увидеть. Важно не то, что он видит, а то, что я думаю.

— О чем ты там бормочешь? — спрашиваю я, сдвигаясь, чтобы прислониться спиной к подлокотнику. — Кажешься прям настоящим перфекционистом, когда после уборки места преступления еще и домашнюю работу делаешь.

Джуд издает гортанный, скорее насмешливый, смешок.

— Ты под кайфом.

— Да ладно, Шерлок. Это не значит, что я тебя не слышала. Я под кайфом, а не глухая, — я держу косяк между пальцами, дым лениво клубится в воздухе. — Что ты делал?

— Ничего, что могло бы заинтересовать научного фанатика с манией к LEGO, — его тон непринужденный, но в воздухе чувствуется перемена, слышно, как она беспокойно шевелится. — Поверь мне.

— А ты попробуй объяснить.

Слова вырываются из моих уст, прежде чем я успеваю их остановить. Может, это травка притупила мою бдительность, а может, мне просто нужны ответы. Любопытство жжет грудь, как зуд, который невозможно почесать, и я знаю, что не могу его так оставить.

Ненавижу, когда меня оставляют в неведении. Это сводит меня с ума. И сейчас? Это похоже на один из тех случаев, когда отсутствие ответов будет разъедать меня, пока я не сойду с ума.

Единственное, что я узнала за время жизни с парнем по ту сторону реки? Его фотография висит рядом со словом «одиночка» в словаре Мерриам-Вебстер.

Джуд практически дышит изоляцией. Он цепляется за ночь, за тишину, как будто это единственное, что удерживает его на земле. Ему не нужны слова, чтобы сказать людям держаться подальше – его присутствие говорит все за него.

Этот парень движется по миру с непроницаемым равнодушием, как будто ничто и никто не может коснуться его. Я всегда замечаю его в тени, спрятанного в углах, куда едва доходит свет, как будто звук чьего-то дыхания может вывести его из себя.

Если бы мы были из других семей и начали с чистого листа, мы все равно оказались бы на противоположных концах спектра личности.

Я расцветаю под светом, где энергия людей питает меня, где шум повседневной жизни – как кислород. Мне нужно внимание, шум, хаос.

Он живет в тишине, в местах, где воздух кажется тяжелым, как будто он может задушить все, что приблизится к нему слишком близко.

Шуршание бумаги вырывает меня из раздумий. Я слышу его еще до того, как вижу край записки, проскальзывающей по покрытой плющом стене.

Я смотрю на нее, не зная, что чувствовать – любопытство или раздражение.

— Что это, реально домашка? — бормочу я, но уже тянусь за листом. Мои пальцы скользят по рваному краю, когда я вытаскиваю бумагу.

Она смята, края изношены, как будто ее много раз складывали и разворачивали. Почерк неаккуратный, набросанный поспешными, неровными штрихами, как будто мысли опережали руку.

Резкий звон башни часов «Холлоу-Хайтс» разносится по всей аудитории.

— Работы нужно сдать к следующей пятнице, и, пожалуйста, не забудьте указать источники, на которые вы опирались вовремя написания, — профессор Говард складывает руки и дает студентам уйти.

Я выскальзываю из-за парты, накидываю капюшон и тихо выхожу с последнего занятия в гулкий коридор. Мне уже не хочется идти через кампус до парковки.

Мои кроссовки Vans стучат по ярким синим, зеленым и красным узорам, когда свет проникает через витражные окна, рассыпая драгоценные тона по полированному каменному полу.

Холодный воздух кусает кожу, когда я выхожу из дверей зала на мощеную дорожку. Я иду по аркаде, соединяющей здания Кеннеди-Дистрикта, прислушиваясь к бушующему океану справа от меня, где сильные волны разбиваются о скалистый берег.

Мой взгляд скользит к площади в центре кампуса, где своими острыми шпилями, врезающимися в серое небо, возвышается часовая башня.

Внизу студенты спешат через Коммонс, отчаянно пытаясь избежать непредотвратимого намокания под проливным дождем, вероятно, сожалея о своем решении поступить в университет на унылом северо-западном побережье Тихого океана.

«Холлоу Хайтс» – именно такой, как я ожидал.

Холод, серость и вонь от напыщенной ерунды.

Кампус раскинулся во всем своем готическом великолепии. Гротескные фигуры, винтовые лестницы, мраморные статуи повсюду. Кстати, они чертовски жуткие, если задерживаешься допоздна.

На днях, выходя из библиотеки, я чуть не ударил кулаком скульптуру Сократа.

Перед тем как войти в Эверхарт-холл, на мои ноги брызгает слюна, едва не попав на ботинки. Я поднимаю голову, хмуря брови, и встречаюсь взглядом с пожилой женщиной – кожа ее морщинистая, как высохший пергамент, глубокие морщины складываются в постоянное хмурое выражение. Она сжимает трость так, что костяшки пальцев побелели, и на секунду я думаю, что она может ударить меня.

— Бабушка!

Девочка бросается вперед, в ее голосе слышна паника, она оттаскивает старушку на шаг назад, ее глаза широко раскрыты от смущения.

— Прости, она просто… она просто…

— Старая? — подсказываю я, стараясь сдержать раздражение.

Старушка фыркает, прищуриваясь и сильнее опираясь на трость.

— У тебя хватило ума понять, что ты гнилой. До мозга костей, мальчик. Синклерам здесь не место, — она снова плюет, как будто мое имя – проклятие.

Я сжимаю челюсти, напрягая мышцы шеи, когда ее слова пронзают меня.

«Холлоу Хайтс» построен на земле, которая хранит извращенную историю и гнусные секреты, которые никогда не выходят за пределы кованых ворот. Ужасные, злые вещи, которые совершили те, кто носит мою фамилию.

Хотелось бы сказать, что я удивлен или что такое со мной произошло впервые, но я не могу.

Девушка запинается, извиняясь, ее слова срываются с языка.

— Боже мой, прости, я снова… извиняюсь. Сегодня мой день рождения, и она хотела принести мне обед. И она, ну, иногда у нее такое бывает, и я… да, мне очень жаль.

Я на мгновение встречаюсь с ее взглядом, ожидая сочувствия, но не вижу его. Это страх. Она боится меня.

Черт возьми.

— Не беспокойся, — бурчу я, отмахиваясь от нее.

Я прохожу мимо них, чувствуя, как ее взгляд все еще прожигает мне спину. Старушка бормочет что-то себе под нос, и как раз когда я собираюсь уйти из зоны ее досягаемости, она взмахивает тростью, целясь в мои ноги.

Я уклоняюсь в сторону, едва избегая попытки подставить мне подножку. Мое сердце замирает, я чувствую резкое желание ответить, но сдерживаюсь. Наброситься на старушку ничем не поможет моей и без того блестящей репутации.

Поэтому я продолжаю идти, позволяя гневу тихо кипеть в груди.

Я никогда не хотел этого.

Не хотел учиться в этом университете, быть изгоем, которого все ненавидят. Моя фамилия – проклятие, пятно на репутации университета «Холлоу Хайтс», и никто не дает мне об этом забыть.

Оно повсюду. Шепот, который следует за мной по каждому коридору, стены, которые будто сжимаются. Сама земля под моими ногами горит при каждом шаге – святая земля, а я проклятый.

Я знаю, чем занимался мой отец, что сделал его отчим. Я знаю, что оставили после себя Синклеры – отвращение, разруху, мерзкое наследие «Гало». Мне тоже от этого тошно.

Мое имя, мое лицо, все во мне – живое напоминание об этом ужасе, ходячий призрак худших воспоминаний Пондероза Спрингс.

Я все понимаю. Знаю, почему они меня ненавидят. Понимаю, почему Спрингс никогда не будет мне ничего должен. Но именно поэтому я хотел уехать, так же сильно, как они хотели, чтобы я уехал.

Я не хотел больше нести этот груз, это постоянное напоминание об ущербе, нанесенном именем, которое мне дали при рождении.

Более того, я не хотел больше быть причиной боли Фи.

Я не был к ней причастен. Я ничего не знал о случившемся той ночью с Окли, но каждый раз, когда Фи смотрит на меня, она видит только свою травму.

Как будто я сделан из нее.

Ходячее напоминание о ночи, которая разбила ее на куски.

Когда она смотрит на меня, она знает, что я единственный человек, кроме ее насильника, который знает, что у нее отняли.

Она не давала мне согласия на то, чтобы я знал об этом. Она не просила меня хранить эту правду в своей голове, как какой-то мрачный секрет, вшитый в мою кожу. Но я храню.

И эта вина… она проникла в меня, как гниль.

В Эверхарт-холле воздух густой, пахнет старыми книгами и сырым камнем. Я иду по коридору, мимо рядов аудиторий, и что-то привлекает мое внимание.

Я останавливаюсь на полпути, глядя на открытую дверь справа. Там, в щели, я вижу километры вишневых волос. Пара разорванных до нитки красных колготок и огромная толстовка, которая, похоже, служит ей платьем.

Заучка.

Одинокая, стоящая в пустой лаборатории, полностью поглощенная доской перед ней.

За почти месяц она едва ли сказала мне два слова. Я мог сосчитать все наши встречи, каждый раз, когда она проскальзывала мимо меня, будто я был невидимым, ни взгляда, ни слова, ни одного язвительного замечания, как будто я был не более чем воздухом.

Фи не просто махнула белым флагом в ночь «Перчатки». Она сломалась.

Она разбилась на куски прямо на моих глазах, и я не мог ничего сделать, только смотреть. Я должен был позволить осколкам порезать меня, проливая кровь ради всех извинений, которые она не хотела слышать.

Это не было медленным, неизбежным угасанием, к которому я привык в глазах своего отца. Таким, которое понемногу съедает тебя, пока не остается ничего, кроме опустошенных костей.

Нет, когда Фи сломалась, она была звездой, взрывающейся изнутри.

Что-то блестящее, рушащееся на части и утягивающее все вокруг в пустоту. Это было такое разрушение, от которого невозможно было отвести взгляд.

В одну секунду она была цела, а в следующую – раскололась на части. И это было видно в ее глазах. Борьба в тех глазах, которые когда-то были полны вражды, погасла, и осталось только разбитое зеленое стекло.

И это почти убило меня.

В ту ночь на балконе я впервые увидел ее.

А сейчас? Сейчас я не могу перестать ее видеть.

Я полностью открываю дверь, скрип раздается по пустой лаборатории, и закрываю ее за собой. Над головой жужжат лампы дневного света, в помещении холодно, воздух стерильный и безжизненный.

Фи стоит у доски, что-то быстро записывает и бормочет себе под нос. Ее волосы рассыпаются по спине беспорядочными волнами, как будто она только что встала с постели.

Она не слышит меня. Неудивительно, учитывая, что наушники все еще прижаты к ее ушам. Ее нога слегка постукивает в такт ритму, который я не слышу, пока продвигаюсь дальше в лабораторию.

В последнее время она только этим и занимается – погружается в домашнюю работу. До такой степени, что это уже перешло грань усердия и достигло нездоровой одержимости.

Две дня назад я проснулся в четыре утра, чтобы попить воды, и обнаружил в гостиной академическую катастрофу.

Бумаги разбросаны повсюду, по крайней мере три открытых учебника, а Фи сидит, сложив ноги, на полу посреди беспорядка с маркером, зажатым между зубами. Для некоторых это может не иметь большого значения, но мы учимся в одном классе по химии и едва ли продвинулись в учебниках. Фи прошла больше половины курса и изучила материал, который мы должны были пройти за несколько недель.

Она не прикасалась к растрепанному асфальту Кладбища почти месяц. Ни разу.

Никаких гонок, никаких вечеринок, ничего, кроме этого.

Даже сейчас я вижу это. Отчаяние в ее почерке, безумная потребность сделать все правильно, найти ответ, как будто решение этой задачи может исправить то, что сломалось внутри нее.

Я подхожу ближе, настолько близко, что могу протянуть руку и вырвать маркер из ее пальцев. Настолько близко, что вижу чернильные пятна на ее ладонях и легкое дрожание руки, когда она пишет. Но я не двигаюсь. Пока нет.

Я просто смотрю на нее.

Потому что Серафина Ван Дорен создана для того, чтобы на нее смотрели.

Я не хотел, но не мог себя сдержать. Издалека каменные стены, которые она воздвигла вокруг себя, кажутся непроницаемыми, но вблизи? Они испещрены трещинами, и я их заметил.

Сначала это были мелочи.

Музыка – ее дикая, хаотичная музыка, которая каждую ночь проникала сквозь стены – стихла. На воскресном ужине на прошлой неделе она улыбалась так, что все ей поверили. Она смеялась в нужные моменты, остро отвечала всем, кто ее дразнил.

Но я видел. Улыбка не касалась ее глаз, ее смех был слишком пустым. Я видел, как дрожали ее руки, как пальцы сжимали подол футболки под столом, как будто ей нужно было что-то, чтобы удержаться.

Серафина Ван Дорен годами совершенствовала искусство скрываться на глазах у всех – заперлась в своем личном аду, построив стены, слишком толстые, чтобы кто-то мог их перелезть.

И, к ее чести, никто этого не заметил.

Но лишь потому, что никто никогда не смотрел на нее по-настоящему.

Я стою еще секунду, наблюдая за ней, жду, когда она заметит меня; жду, что что-то вытащит ее из того мира, в котором она заперла себя. Но она не поднимает глаз. Не обращает на меня внимания. Просто продолжает писать, маркер скрипит по доске, как будто, если она будет писать достаточно быстро, сможет убежать от того, что пожирает ее заживо.

Не задумываясь, я протягиваю руку и вырываю из них маркер. Как только Фи поворачивается, я подхожу к ней и опираюсь плечом на доску.

— Ты ничего не сможешь решить, если будешь бесконтрольно черкать. Как, черт возьми, ты вообще разбираешь эти каракули?

Она поворачивается ко мне, круглые очки сидят на ее переносице, и я скриплю зубами, увидев темные круги под ее глазами, – тяжелые фиолетовые синяки, окрасившие кожу, как постоянное напоминание о бессонных ночах.

Я ожидал увидеть огонь в ее взгляде, следы девушки, которая любила оставлять за собой последнее слово, но все, что я вижу, – это пустота.

Ее глаза, когда-то такие яростные, вызывающие, полные вражды ко мне, теперь безжизненны. Два разбитых витража, скрепленных настолько, что еще держат цвет.

— Своими глазами, — бормочет она, и слова звучат плоско, пусто.

Все еще слышится сарказм, но это лишь отголосок того, каким он был когда-то. Никакой ярости. Никакой остроты. Просто слова, парящие в пространстве между нами.

Я усмехаюсь, но выражение моего лица не достигает глаз.

— Умница.

Она едва реагирует. Никакого раздражения, никакого закатывания глаз. Она просто стоит, смотрит сквозь меня, как будто меня нет, как будто в этой комнате нет ничего. Я поднимаю маркер, дразня ее, жду, когда она схватит его.

Но она не делает этого.

Вместо этого она смотрит на меня с таким пустым выражением лица, что у меня сжимается в груди, затем безмолвно поворачивается и идет к одному из лабораторных столов. Она открывает ящик, звук скрежещущего металла резко раздается в тихой комнате, и достает другой маркер, даже не взглянув в мою сторону.

Фи всегда была центром внимания в любой комнате, в которую входила, притягивая к себе взгляды без всяких усилий, как солнце, тянущее за собой планеты. А теперь она перестала входить в комнаты вообще.

Как будто у нее аллергия на свет. Как будто даже прикосновение к нему причиняет ей боль.

И это чертова трагедия, потому что где бы мы ни находились, тени никогда не были предназначены для того, чтобы удерживать такого человека, как она.

Прожекторы не просто созданы для нее – они склоняются перед ней. Она не гонится за ними. Они принадлежат ей. Сила притяжения втягивает все и всех на ее орбиту, хочет она того или нет.

Мир замечает ее отсутствие.

И, к сожалению, я тоже.

Не замечать его невозможно – не тогда, когда я знаю, что помог превратить ее в то, что ненавижу.

Каждое слово, пропитанное ядом, каждый острый укол в адрес моего отца, был продиктован ненавистью, которая не имела ничего общего с моей фамилией. Ничего общего с нашими семьями, а все – с компанией, в которой я вращался.

До пожара в церкви Святого Гавриила мы даже не существовали друг для друга. Одна и та же начальная школа, одна и та же средняя. Но ни разу наши пути не пересеклись каким-то значимым образом. Она была девушкой на заднем плане моей жизни, размытым пятном в толпе, а я был просто еще одним ребенком, который не имел для нее никакого значения.

Назовите это жестокой судьбой или извращенным божественным вмешательством, но мое первое настоящее воспоминание о Серафине Ван Дорен – это то, как оранжевый оттенок огня осветил ее лицо, прямо перед тем как меня затолкали в полицейскую машину.

Фи открывает новый маркер, и его слабый скрип прорезает тишину, когда она возвращается к своим бешеным каракулям. Как будто меня нет. Как будто ее нет.

Я выпрямляюсь, сокращая расстояние между нами, пока моя рука не касается ее плеча. Она замирает на долю секунды, ее рука останавливается на доске.

Но потом она продолжает, как ни в чем не бывало. Как будто я не стою прямо здесь, вторгаясь в ее пространство.

Я прислоняюсь к столу за нами, скрещиваю руки и наклоняю голову вбок, пытаясь разобраться в хаосе цифр и символов, которые она рисует.

Доска покрыта уравнениями, которые для меня ничего не значат, но я все равно прищуриваюсь, делая вид, что мне интересно, что я не просто пытаюсь ее вывести из себя.

— Я провалил биологию в девятом классе, — говорю я небрежно, пробегая глазами беспорядок, который она создала. — Так что тебе придется все это мне объяснить. Что ты, черт возьми, решаешь?

Она даже не вздрогнула. Ее рука продолжает двигаться, маркер скрипит по доске, как будто она участвует в гонке с самой собой.

— Ускорение под действием силы тяжести равно… — я замолкаю, наклоняясь ближе, чтобы почувствовать тепло, исходящее от нее, и прищуриваясь, чтобы разглядеть каракули. — Что, черт возьми, такое коэффициент трения?

Ничего. Даже не шевельнулась.

Опустошенность не только в ее жизни, но и в ней самой вызывает боль в желудке. Это как смотреть на человека, который уже смирился со своим исчезновением.

И я ненавижу это.

Я ненавижу, как она выглядит ошеломленной, как каждый ее шаг кажется отягощенным тысячей невидимых грузов. Ее как будто не существует. Тень девушки, которую я знал, которая отвечала мне ударом на удар, взглядом на взгляд.

Я ненавижу то, как сильно хочу, чтобы она боролась со мной, чтобы почувствовала что-нибудь.

Но больше всего я ненавижу то, что я это замечаю. Ненавижу то, что вижу это каждый день и не могу перестать видеть.

Как, черт возьми, я единственный, кто это видит?

— Что это? Кинетическая энергия? — я делаю паузу, наблюдая, как напряжение в ее плечах нарастает, как ее спина напрягается с каждым моим словом. — Это планы НАСА или иероглифы?

Я понятия не имею, что, черт возьми, выходит из моего рта. Все, что я знаю, это то, что я вижу, как ее тело сжимается, и это самая сильная реакция, что я видел за последний месяц.

Так что если мне придется продолжать сыпать научным жаргоном, пока она не сломается, я так и сделаю.

Оттолкнувшись от стола, я вхожу в ее пространство, так близко, что могу почувствовать слабый, знакомый запах ее ванильных духов, смешанный с чернилами на ее пальцах. Моя грудь находится в нескольких сантиметрах от ее затылка, и я вижу, как ее рука дрожит, достаточно долго, чтобы я это заметил.

— Я понимаю, почему ты поступила в МТИ. Досрочный прием, да? — бормочу я, даже не пытаясь скрыть ухмылку на лице. — Почему ты не…

Она с силой бросает маркер, и звук отзывается эхом по стерильным стенам лаборатории. Все ее тело напрягается, пальцы сжимаются в кулаки, она поворачивается ко мне, и в ее зеленых глазах мелькает что-то дикое и яростное.

Бинго.

— Что тебе нужно, Синклер? — резко спрашивает она, и ее голос разрезает воздух, как лезвие.

Я не шевелюсь, не вздрагиваю. Наконец-то.

На моих губах появляется медленная улыбка.

— Вот она.

— Я дала тебе то, что ты хотел, одиночка. Мы квиты. Я сдалась перед тобой. Что тебе еще от меня нужно?

Я удерживаю ее взгляд, и кажется, что воздух между нами воспламеняется, трещит от электричества, которое не имеет ничего общего с лабораторией, а связано исключительно с ней.

На секунду я задаюсь вопросом, не выбежит ли она, не бросит ли что-нибудь или не набросится на меня. Любое из этого было бы лучше, чем пустота, которую она подавала мне в течение нескольких недель.

Но она не шевелится.

Она просто стоит, ее грудь поднимается и опускается, как будто она бежала, кулаки сжаты у боков, костяшки пальцев побелели от напряжения. А ее глаза – эти зеленые, разбитые глаза – искрятся чем-то диким и живым. Первобытным. Горящим.

Она – хаос и разрушение, разбитое стекло, превратившееся в искусство.

В ее красоте есть насилие, дикая грация, которая заставляет тебя протянуть руку, даже если ты знаешь, что за это заплатишь кровью.

Никто, ни одна живая душа, никогда раньше не злила меня своей красотой. Но если кто-то и мог это сделать, то это была Фи.

— Ненавидь меня. Я хочу, чтобы ты, блять, ненавидела меня.

Мой голос становится низким, резким и хриплым, прорезая густой воздух между нами. Я сжимаю челюсти так сильно, что чувствую, как напряжение поднимается по шее.

Мне нужно что-то – что угодно, только не это безжизненное небытие, которое она дает мне вот уже несколько недель.

Фи делает шаг вперед, ее ботинки скрипят по полу, кончики черных армейских ботинок теперь касаются моих кед. Ее глаза сужаются до опасных щелей.

— Я ненавижу тебя, — шипит она, и яд в ее словах трещит между нами, как статическое электричество.

Я удерживаю ее взгляд, не моргая, и на губах появляется злобная улыбка. Запах ее аромата наполняет мой нос, напоминая мне, как чертовски хорошо она пахла, когда я был между ее бедрами. Она так близко, что я чувствую тепло, исходящее от ее кожи, чувствую пульс ее ярости под поверхностью.

Мой член дернулся в штанах, и я мысленно сказал себе, что речь сейчас не о сексе. Сегодня ему придется отойти на второй план.

— Повтори, — приказал я, кивнув ей подбородком, уже чувствуя на языке вкус ее неповиновения. Я прикусил нижнюю губу зубами. — На этот раз по-настоящему.

— Тебе мало того, что ты у меня отнял? Ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за то, что ты убил человека, чтобы защитить меня? Этого ты хочешь, Джуд? Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что ты хороший мальчик? — она выплюнула эти слова, острые и едкие, и я клянусь, что они хлещут по моей коже, как кнуты.

Вот так. Давай, заучка. Дай мне это. Позволь мне разорвать тебя на куски.

— Спасибо, Джуд. Спасибо, что у тебя наконец-то выросли яйца и ты не стал таким трусливым, как твой гребаный отец…

Я не даю ей закончить.

Одним резким, отчаянным движением я хватаю ее, мои пальцы запутываются в густых волнах ее волос, когда я прижимаю ее спиной к доске. Громкий стук эхом разносится по пустой аудитории, отражаясь от стен, а моя грудь поднимается от неровного дыхания. Ее тело выгибается подо мной, руки инстинктивно ищут мою грудь.

Я коротко и неглубоко дышу ей в лицо, а челюсть сжимается.

— Дай мне это, Фи, — прошипел я, с трудом произнося слова сквозь стиснутые зубы. — Отдай мне всю свою боль, каждую унцию этой ярости в твоем злобном сердце. Я выдержу.

Мои пальцы сжимают ее затылок, слегка оттягивая ее голову назад, чтобы я мог посмотреть ей в глаза. Ее грудь поднимается и опускается в такт с моей, наше дыхание смешивается в пространстве между нами, и я вижу, как жар танцует вокруг ее расширенных зрачков.

Достаточно одного слова, всего одного, и я отступлю. Дам ей пространство и займусь своими делами, но она не сделает этого. Потому что хочет меня так же сильно, как я хочу ее.

Всю свою жизнь я был чей-то боксерской грушей. Я справлюсь с ней.

Мы не друзья. Мы даже не нравимся друг другу.

Мне не нужно любить Фи, чтобы хотеть исправить то, что я сломал.

Это я могу. Я могу быть для нее выходом, принимать все, что она хочет выплеснуть на меня. Это меньшее, что я могу сделать после всего, что произошло с Окли. Это меньшее, что она, черт возьми, заслуживает.

В ее глазах мелькает смесь растерянности и отчаяния, ее маленькие ручки сжимают мою толстовку.

— Почему ты так со мной поступаешь? — хрипит она, нахмурив брови, как будто слова причиняют ей боль. — Что ты со мной делаешь?

— Вижу тебя, — выдыхаю я, слова вырываются из груди, как будто они годами были заперты внутри, и я впервые могу их высказать.

Руки Фи сжимают мою рубашку, притягивая меня к себе и прижимая себя ближе. Ее губы приоткрываются, дыхание становится неровным и поверхностным, и я клянусь, что чувствую, как под моими пальцами трепещет ее сердце, когда одна из моих рук скользит по ее шее.

— Неужели? — бормочет она тихим, почти прерывистым голосом. — И что ты видишь?

Я наклоняюсь, мой лоб почти касается ее лба, и я поглаживаю пульс на ее шее. Я дышу тяжело и неровно, глядя в ее глаза, эти разбитые, цвета морской воды, стеклянные глаза.

— В твоих глазах столько боли, не понимаю, почему я – единственный, кто это видит, — я сжимаю пальцы на ее затылке, наклоняясь, чтобы почувствовать ее дыхание на своем лице. — Ты – чертова трагедия, Ван Дорен. Но, черт возьми, ты прекрасна.

Пространство между нами испарилось, ее грудь прижалась к моей, наше дыхание смешалось в воздухе, как дым. Ее губы приоткрылись, и на долю секунды я потерялся.

Потерялся в осколках ее души, в острых углах, которые она пытается скрыть, в хаосе, живущем под ее кожей. И я хочу утонуть в этом. Я хочу почувствовать каждую частичку боли, которая приходит, когда я прикасаюсь к ней.

Ее глаза дикие, отчаянные, как будто она пытается понять, притянуть меня ближе или оттолкнуть.

Но я чувствую, как ее тело прижимается к моему, как ее дыхание замирает, когда мои пальцы скользят по ее шее.

И тут дверь распахивается.

— Эй, Фи… — голос Рейна заполняет комнату, непринужденный и ничего не подозревающий, но в тишине он звучит как выстрел.

Мы отскакиваем друг от друга, быстро и инстинктивно, как будто нас поймали за чем-то гораздо худшим, чем это. Я делаю шаг назад, рука все еще приподнята, и она выскальзывает из-под моей ладони, проскальзывая мимо меня, как будто обожглась.

Я сжимаю челюсть, проводя рукой по ней, и поворачиваюсь к нему – его глаза прищурены, кулаки уже сжаты. Гнев – это еще мягко сказано. Ярость волнами набегает на него, густая и тяжелая, воздух вокруг практически вибрирует от угрозы насилия.

Отлично.

Я засунул руки в карманы, сдерживая желание закатить глаза, когда его взгляд перескакивал с меня на нее. Как будто он уже решил, что я виноват в чем-то.

Как обычно.

Рейн Ван Дорен. Известный бабник и ходячая пороховая бочка.

Его обычную самодовольную ухмылку сейчас не видно, что наполняет меня небольшой радостью. Я люблю раздражать этого парня. Иногда это чертовски легко.

— Что здесь, черт возьми, происходит?

Я наблюдаю за Фи краем глаза. Она выглядит невозмутимой, даже спокойной, лениво махая рукой в сторону доски.

— Занимаюсь репетиторством, идиот, — бормочет она своим обычным ровным тоном. — Джуд практически завалил физику.

Я приподнимаю бровь, выражение моего лица молчаливо спрашивает ее. Серьезно? Так мы решим эту проблему?

Она не встречает моего взгляда, но в ее глазах что-то мелькает – возможно, удовольствие или раздражение. В любом случае, она отлично справляется со своей ролью, делая вид, что ничего не произошло.

— Да, — буркнул я, не в силах сдержать сарказм. — Она моя настоящая спасительница.

Глаза Рейна сузились еще больше, его взгляд метался между нами, останавливаясь на мне, как будто я был причиной всех проблем. Его кулаки сжались, костяшки пальцев побелели. Еще одно неверное движение, и он выйдет из себя.

У этого парня самый взрывной характер, который я когда-либо видел, и это о многом говорит, учитывая, что это мои слова.

Последнее, что мне нужно, – это объяснять его матери, почему у ее драгоценной звезды футбола сломан нос.

Я сдвигаюсь с места, выскальзывая из-за лабораторного стола, руки все еще в карманах:

— Остынь, красавчик. Я как раз уходил.

Мне не хочется оставаться здесь и слушать его болтовню типа «не тронь мою сестру, или я тебя убью». Опять.

Я оглядываюсь на Фи, на мгновение встречаясь с ее взглядом. Это еще не конец. Что бы ни случилось здесь, это еще не конец, и она это знает.

Я хочу узнать все, что скрывается за ее красивой улыбкой. Тьму, которую она зарыла так глубоко, что никто не осмеливается к ней прикоснуться. Я хочу узнать секреты, которые она хранит, скрывая их под ядовитыми словами, и стыд, который она маскирует за улыбками, никогда не достигающими ее глаз.

Ее жестокость. Ее ярость. Кипящая ненависть к себе, которую едва сдерживают нити гордости.

Я хочу завладеть ими.

Сражаться с ней за это, вырвать это из нее зубами, если понадобится, пока все не станет моим.

Когда я дохожу до двери, я чувствую, как рука Рейна сжимает мое плечо, – слишком крепко, чтобы это было случайно. Его пальцы впиваются в мою толстовку, как тиски, и на секунду в аудитории становится тихо.

Я смотрю на его руку, затем медленно поднимаю взгляд, чтобы встретить его, приподняв одну бровь в молчаливом предупреждении.

Ему действительно не нужны сегодня проблемы.

— Убери руку, Ван Дорен. Пока я не заставил тебя ее съесть.

Пальцы Рейна на мгновение сжимаются, его хватка крепкая, и я чувствую, как от него исходит жар его гнева. Его челюсть сжимается, как будто он скрежещет зубами. Он думает об этом – о том, чтобы ударить меня.

— Давай. Подними мне настроение, — прошипел я, и в моих словах слышна угроза, которую я не пытаюсь скрыть.

Я бы с удовольствием надрал его самодовольному избалованному задницу.

Но он не делает этого.

Он колеблется, челюсть все еще сжата, прежде чем наконец, медленно, ослабить хватку.

В аудитории все как будто сделали невидимый вдох, но напряжение не исчезает. Оно висит в воздухе, тяжелое и мрачное, когда его рука опускается на бок. Его глаза, все еще прикованные к моим, полны яда, такого, от которого трудно избавиться, который гноится.

И вместо того, чтобы ударить меня, он произносит прощальные слова, которые звучат как удар.

— История имеет свойство повторяться. Запомни, Синклер, ты не сможешь получишь девушку. Ты сломаешь ее.

— Фи! Фи! Фи!

Этот крик звучит в моих ушах, ритмичный пульс голосов, пока дешевая текила жжет мне горло.

Он должен был оглушить меня.

Заглушить боль, которая уже несколько дней терзает меня изнутри. Но вместо этого она лежит там, как свинец в желудке, вызывая тошноту, которая не имеет ничего общего с алкоголем.

Я отрываю бутылку от губ и трясу пустым стаканом над головой. В комнате взрывается шум – свист, крики и пьяные аплодисменты, все это обрушивается на меня, как прибой на острые скалы.

Я моргаю сквозь туман, слегка покачиваясь, оглядываясь вокруг со своего импровизированного трона на чьем-то потрепанном обеденном столе.

Тела прижимаются друг к другу, – море пота и жара, – слишком тесно сжатые в тусклом, задымленном свете. Смех раздается хаотичными взрывами, напитки выливаются из красных стаканов, руки тянутся, чтобы хлопнуть по спинам и втянуть людей в беспорядочные объятия.

Воздух густой от дешевого одеколона, пролитого алкоголя и сигаретного дыма, висящего над комнатой как удушающее одеяло.

Лица размываются и кружатся – слишком широкие улыбки, слишком яркие глаза в свете неоновых огней, которые отражаются на облупившихся обоях. Десятки людей смотрят на меня, как на кого-то, кого стоит поприветствовать. Как будто я – душа этой глупой, выходящей из-под контроля домашней вечеринки.

И все же… они этого не видят. Никто из них.

Они не видят гниль, проникающую в меня; щупальца яда, проникающие в кости. Она гниет прямо под поверхностью, скрытая под слоями кожи и красивыми улыбками.

И это не та боль, от которой останутся лишь слегка кровоточащие раны. Нет, это медленное, коварное гниение. Оно пожирает в тишине, поглощая мои органы, мое дыхание, мои мысли, пока не остается ничего, кроме пустой оболочки, где когда-то был человек.

Где когда-то была я.

Двадцать человек, может быть больше, окружают этот стол, но ни один в этой душной комнате не имеет ни малейшего представления.

Ни один.

Но Джуд знал.

Нет.

Если бы я была немного пьянее, я бы ударила себя по голове, чтобы вбить это в свой мозг.

Джуд полон дерьма. Он лжец, манипулятивный ублюдок, играющий со мной в какую-то извращенную игру, а я – пешка, за мучениями которой ему нравится наблюдать. Вот и все. Ему нравится дразнить меня, заставлять мою кожу покрываться мурашками каждый раз, когда он слишком близко.

Я пыталась избегать его, прятаться от его присутствия, которое заставляет мои нервы трепетать и искрить, как провода под напряжением. Но как бы я ни старалась, он все равно появляется.

Две ночи назад я свернулась калачиком на диване, утопая в старых повторах уютных сериалов, собирая новый набор LEGO и пытаясь заглушить воспоминания, пожирающие мой мозг. В комнате было темно, тени тянулись по полу, единственным источником света было мягкое сияние телевизора.

Я думала, что наконец-то наступил момент покоя, когда я смогу погрузиться в то, что делает меня Фи. Не Королевой Бедствий Пондероза Спрингс, не лисицей, а просто Фи.

Но тут появился он.

Джуд спустился по лестнице, неспешно, как будто он был хозяином этого чертова дома, и плюхнулся своим раздражающим телом на диван напротив меня. Ни слова, ни взгляда – он просто сидел там, уставившись в телевизор, как будто ему было весело.

И он остался.

Не ушел. Не ерзал, не скучал, не делал язвительных замечаний. Просто сидел, как будто тишина между нами не давила на нас, как будто я не пыталась не взорваться и не швырнуть ему что-нибудь в его чертову голову.

Это бесит.

Но хуже того – это меня пугает.

Потому что какая-то часть меня, – та, которая должна знать наверняка, – мой мозг? Она хочет ему верить.

В лаборатории, под холодным светом ламп, я так хотела ему верить.

Когда он посмотрел на меня, по-настоящему посмотрел, было такое ощущение, будто он увидел все. Каждую трещинку и скол на моем фасаде, каждый осколок меня, который развалился, каждый острый обломок, к которому никто другой не осмелился бы прикоснуться. Он увидел все и не убежал. Не посмотрел на меня как-то иначе.

Он остался.

И на долю секунды, впервые за долгое время, я почувствовала, что я не одна, что я не тону в своей боли.

Кто-то начал помогать мне держаться на плаву.

Всю свою жизнь я ждала, когда меня заметят. Чтобы я стала чем-то большим, чем обломки, о которых люди шепчутся за закрытыми дверями. Даже до той ночи четыре года назад. До того, как все пошло наперекосяк, я была в отчаянии.

Отчаянно хотела, чтобы кто-то увидел во мне не просто объект благотворительности судьи. Приемную дочь, ту, которая им не подходит.

Поэтому я доверилась Окли. Поэтому он так легко смог лишить меня всего, – потому что я чертовски отчаянно хотела, чтобы меня заметили. Чтобы меня увидели.

Это все, чего я когда-либо хотела.

Только не от него.

От кого угодно, только не от того, от кого я должна держаться подальше.

От кого угодно, только не от Синклера.

— Я же говорил, будет весело, — ухмыляется Атлас, обнимая меня за плечи с присущим ему легкомысленным шармом, когда я спрыгиваю со стола. — Видишь, что бывает, когда слушаешь меня?

Я не хотела никуда идти сегодня вечером. Я не хотела ничего, кроме как погрузиться в учебу. Запереться, спрятаться, пока не пройдет эта боль. Пока не станет так чертовски трудно не притворяться.

Притворяться, что все в порядке, никогда еще не было так тяжело.

И я чертовски боюсь находиться среди людей, когда стены, которые я строила годами, такие хрупкие.

К тому же я не могла продолжать отказывать Атласу. Каждый раз, когда я отказывалась, каждый раз, когда говорила, что лучше останусь дома, он становился все более подозрительным. Постоянная тревога в его глазах разрывала мне душу.

Ему и так хватало проблем с Эзрой. Я не хотела добавлять ему их еще больше.

К тому же со мной все будет в порядке.

Как и всегда.

— Спасибо, что вытащил меня из дома, — бормочу я, вынуждая себя улыбнуться, но улыбка не доходит до моих глаз. — Ты лучший.

На мгновение я подумала, что выйти на улицу может быть хорошей идеей. Погрузиться в шум, людей, выпивку, все привычные отвлекающие факторы? Это было бы хорошо.

Но я ошибалась.

Ничего не работает. Алкоголь – это просто бензин, разжигающий огонь внутри меня, делающий боль еще сильнее. Смех вокруг кажется далеким эхом, чем-то, чего я не могу коснуться, не могу почувствовать.

Все кажется таким пустым.

— Я знаю, что уже спрашивал, но теперь, когда ты пьяна и немного ослабила свою бдительность, я спрошу еще раз, — говорит он, перекрывая шум вечеринки. — Ты в порядке?

Я выпустила небольшой, безрадостный смешок и покачала головой.

— Я здесь, разве нет? Это уже что-то.

— Да, но я не спрашиваю, здесь ты или нет. Я спрашиваю, в порядке ли ты, Фи.

В груди эхом раздается боль.

— Я в порядке, Атти, — я обнимаю его за талию и прижимаюсь к нему чуть сильнее.

— Обещай.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он сжимает челюсть, и его глаза смотрят на меня, когда он спрашивает:

— Клянешься на Стиксе?

Мое сердце замирает, пропуская удар.

Я никогда не клялась на Стиксе. Ни разу. У меня никогда не было в этом необходимости, потому что я хранительница всех своих секретов.

Это звучит глупо, может быть, даже нелепо для некоторых, но для меня, для нас это священно. Это не просто пустое обещание, не что-то, от чего можно легко отказаться.

Нарушить обещание, данное на Стиксе, – это кощунство в церкви нашего детства.

Это то, что делали наши отцы и дяди, когда обещания были нерушимы. Когда верность еще что-то значила. Это был их способ сказать, что несмотря ни на что, даже после смерти, они найдут друг друга.

Мы относились к этому серьезно, потому что знали, что это значило для наших родителей. Как тяжело они боролись, чтобы добиться этого.

Это разбило бы мне сердце. Атлас знает это, знает, что я не могу врать.

— Я…

— Атлас! Пойдем играть в пиво-понг! Мне нужен новый партнер. Эзра – полный отстой!

Мы оба поворачиваем головы к дверному проему, где стоит Рейн, махая Атласу рукой со своей обычной самодовольной улыбкой на лице. Он прислонился к дверному косяку, в руке держит красный стакан, не замечая напряжения в воздухе между Атласом и мной.

Никогда в жизни я не была так благодарна своему брату-идиоту.

— Иди, пока они не начали драться из-за того, кто хуже, — говорю я, закатывая глаза, чтобы скрыть облегчение. — Я пойду в уборную.

Атлас долго смотрит на меня, его глаза ищут мои, как будто он хочет продолжить, но он вздыхает и неохотно кивает.

— Ты так легко от этого разговора не отделаешься, — кричит он мне вслед, когда я ускользаю от него и уже пробираюсь через толпу.

Я невольно поднимаю руку в полусерьезном приветствии, не оборачиваясь.

— Да, да, знаю.

Я пробираюсь сквозь толпу, тяжелый бас музыки вибрирует под кожей, запах пролитого алкоголя и пота наполняет воздух.

Я хочу впустить в свою жизнь людей, которые любят меня, хочу, чтобы они были рядом, чтобы разделили со мной часть моего бремени.

Но я не могу. Не могу вынести мысль, что они будут смотреть на меня, как на сломанного человека.

Как только они узнают правду, каждый раз, когда они будут видеть меня, они будут видеть только разбитую, раздробленную версию меня.

Они не будут помнить, как я раньше смеялась, или те части меня, которые еще были целы. Нет. Каждый взгляд будет полным вины, каждая натянутая улыбка будет окрашена печалью, и я стану постоянным напоминанием о том, что они не смогли защитить.

Они будут винить себя тысячами разных способов. Они будут ходить вокруг меня на цыпочках, как будто я сделана из хрупкого стекла, боясь, что одно неверное движение может разбить меня на куски. И я не могу с этим жить.

Я обхожу пару, их тела переплетены, руки засунуты в штаны друг друга, как будто они не могут ждать ни секунды больше. Мои губы скривились в насмешливой улыбке, несмотря на все, я была развлечена хаосом вечеринки, который окружал меня.

Мои пальцы обхватили ручку двери уборной, и я открыла ее, не задумываясь, мои мысли были уже где-то далеко. Но в тот момент, когда дверь распахивается, я понимаю, что совершила ошибку.

Я забыла главное правило домашних вечеринок: всегда стучать.

— Черри, — Окли улыбается, говоря это слово, и трет нос, чтобы стереть белый порошок с верхней губы. — Как поживает моя девочка? Хочешь косячок?

Черри.

Это первое слово, которое Окли Уикс когда-либо сказал мне.

Я чувствую себя глупо, вспоминая, что мне это нравилось.

Тогда я была наивна, слишком готова верить, что люди добры, что кому-то можно доверять свои уязвимости. Но он быстро показал, насколько безжалостна может быть реальность.

Он проник в меня глубже, чем кто-либо должен был, и украл все хорошее, что я могла дать. Вырвал так жестоко, что сначала я даже не почувствовала этого. Это было как оцепенение, окутавшее мои кости.

Но когда шок прошел, кровь высохла, а боль утихла?

Все, что у меня осталось, – это пустота.

— Пас.

Это слово вырывается из моих уст, безжизненное и пустое. У меня нет сил улыбнуться или притвориться, что мне все равно. На него. На то, что он со мной сделал.

Здесь слишком много людей.

Людей, которым я не могу позволить увидеть мое расстройство, и я знаю, что если останусь здесь, а он будет продолжать давить, я сломаюсь. Я слишком ранима. Открытая рана, которую любой сможет увидеть, если он надавит слишком сильно. Сейчас я слишком уязвима, чтобы притворяться равнодушной, и от этого меня тошнит.

Я не делаю ничего больше. Никаких объяснений, никаких взглядов. Я просто поворачиваюсь к нему спиной, и вытаскиваю телефон из кармана, чувствуя неотложное желание убраться отсюда.

Мне нужно, чтобы Энди приехала за мной – сейчас же.

Но прежде чем я успеваю набрать номер, я чувствую это. Его рука крепко обхватывает мое запястье, его пальцы сжимаются, как тиски, так сильно, что у меня замирает пульс.

— Ну-ну. Куда это ты собралась? — его голос скользит в мое ухо, пропитанный высокомерием. — Я же с тобой разговариваю.

Белая горячая ярость вспыхивает в моей груди, дыхание перехватывает, кожа покрывается мурашками от желания кричать. Я резко поворачиваюсь, вырывая запястье из его хватки с силой, о которой и не подозревала.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми.

Мой голос низкий, но достаточно резкий, чтобы прорезать густой воздух между нами. Я смотрю ему в глаза, тело дрожит от ярости, которая заставляет меня хотеть снести стены вокруг нас.

— Никогда больше не прикасайся ко мне.

Я чувствую, как стены сжимаются вокруг меня – шум, жара, толпа, теснящаяся слишком близко. Все мои инстинкты кричат, чтобы разнести это место, похоронить его под обломками и оставить гнить.

В этот Хэллоуин будет четыре года. Четыре года с тех пор, как Окли разорвал нежную ткань моей души, превратив ее в лохмотья.

Каждая годовщина становится все тяжелее.

Не потому, что она напоминает мне о той ночи, а потому, что отмечает, сколько времени прошло с тех пор, как я потеряла себя.

Скорбь по прежней себе похожа на попытку поймать дым в ладони. Он проскальзывает между пальцев, его невозможно удержать, невозможно отпустить.

Нет могилы, которую можно посетить, нет надгробия, обозначающего ее смерть, только эта болезненная пустота, где она когда-то была.

Это делает скорбь почти невозможной.

Окли медленно и решительно делает шаг вперед, его присутствие нависает надо мной, как темная тень. Инстинктивно я делаю шаг назад, спотыкаюсь, пятка задевает пол, пульс учащается.

— Ты теперь слишком хороша для меня, милая? — он приподнимает бровь, на лице расплывается болезненная улыбка, обнажая пожелтевшие зубы. Он наклоняет голову, прищуривая глаза, как будто оценивает меня.

— Я помню, как твои щеки краснели, когда я смотрел на тебя.

Желчь быстро поднимается к горлу. Комната покачивается, и на секунду мне кажется, что меня действительно может стошнить, прямо здесь, перед ним, перед всеми. Как я могла думать, что в нем есть что-то привлекательное?

Я просто смотрю на его лицо, на эту извращенную улыбку, и удивляюсь, как подростковые гормоны и его искусно состряпанная ложь могли ослепить меня настолько, что я не видела правды.

Как я могла позволить такому, как он, заставить меня чувствовать себя особенной?

— Это было до того, как ты изнасиловал меня, — слова с трудом вырываются из моего горла, резкие и острые. Я скриплю зубами, заставляя себя произнести их. — Ты обманул меня. Использовал.

Сказать это вслух – все равно что вскрыть старую рану, и боль с новой силой нахлынула на меня. Грудь сдавило, как тиски, затрудняя дыхание с каждой секундой.

Если я этого не скажу, это не будет казаться реальным. Это не произошло. Не в действительности.

Но это ложь. Это произошло и разрушило меня. И все еще разрушает.

Лицо Окли остается неизменным, ни тени раскаяния, ни вины. Его улыбка становится еще более зловещей, прежде чем он делает еще один шаг вперед, ближе, чем должен.

— Неужели? — его голос пропитан насмешкой, каждый слог пронзает меня, как заостренный клинок. — Ты пришла на ту вечеринку в честь Хэллоуина, чтобы увидеть меня. Ты последовала за мной в мою спальню. Ты поцеловала меня первой.

Гнев взрывается внутри меня, пронзая мои вены, вращаясь все быстрее и быстрее, пока я не чувствую, что горю заживо изнутри. Мое тело дрожит от этой силы, от этой ярости, которую я едва могу сдержать, от этого огня, который грозит поглотить все на своем пути.

Я сказала «нет». Я умоляла его остановиться. Я сказала «нет».

«Нет» достаточно. «Нет» – это полное, чертово предложение. «Нет» должно было быть достаточно.

Но в ту ночь я имела дело не с мужчиной, а с монстром. Существом, питающимся властью и болью, единственной целью которого было уничтожить меня. Он планировал все с самого начала, каждое извращенное слово, каждое прикосновение, предназначенное разорвать меня на части. Дело не было в похоти или желании. Дело никогда не было во мне.

Дело было в Судье.

— Беги обратно к папочке, девочка. Обязательно расскажи ему, как я тебя сломал. Обязательно расскажи ему, что бывает, когда он связывается с моей семьей.

Я была просто инструментом, средством для достижения цели. Он хотел уничтожить меня, чтобы отомстить моему отцу за то, что тот отправил его дерьмового отца в тюрьму. Окли не заботился обо мне, ему было плевать на то, что он отнял у меня той ночью. Ему была важна только месть.

И он никогда не добьется своего.

Мой отец никогда не узнает правду о том, что произошло той ночью. Окли никогда не испытает удовлетворения, увидев, как он ломается.

Я не позволила ему превратить меня в оружие, чтобы уничтожить единственного человека, который всегда был рядом. Который всегда слепо защищал и любил меня.

Я лучше умру, чем позволю этому ублюдку победить.

— Все кончено, — произношу я, отступая от него еще на шаг.

— Да? Если со мной ты закончила, я всегда могу заняться твоей милой сестренкой. Как ее зовут? Андро…

Мой кулак достигает его носа, прежде чем он успевает договорить, и в воздухе раздается резкий звук кости о кость, словно хлыст разрезает густую ночь. Боль разрывает мои суставы, горячая и мгновенная, но удовлетворение – от того, что я вижу, как он спотыкается, кровь хлещет из его носа и капает на его усмехающийся рот, – стоит того.

Каждая секунда.

Что-то дикое разрывается внутри меня, эта неосязаемая, жестокая вещь, и я снова бросаюсь на него.

Мои пальцы цепляются за ткань его рубашки, ногти впиваются в его грудь, я толкаю его со всей силой, на которую способна.

Он выше меня, даже сильнее, но алкоголь и наркотики притупили его рефлексы, и он спотыкается, чуть не падая.

Я набрасываюсь на него, прежде чем он успевает восстановить равновесие, и мой кулак взмывает вверх, с жестоким хрустом врезаясь ему в челюсть. Кости в моей руке вибрируют от силы удара, звук эхом проходит по всему телу, но я почти не чувствую его.

Ярость затуманивает мне зрение, красная и пульсирующая, и все, что я знаю, все, что я чувствую, – это то, что я не остановлюсь, пока Окли не почувствует каждую каплю боли, которую он причинил мне.

— Если ты еще раз хотя бы подышишь рядом с моей семьей, — рычу я, и мой голос звучит низко и злобно. — Я убью тебя. понял? Я выпотрошу тебя, Окли.

Шок на его лице начинает испаряться, уступая место гневу. Он вытирает кровь с разбитого носа и прищуривает глаза, глядя на меня. Его рука сжимается в кулак, из губы капает кровь.

— С тобой покончено, гребаный ублюдок.

Не давая ему пошевелиться или наброситься на меня, я снова кидаюсь на него, огонь горит в моих венах, белый и ослепительный.

Красный цвет застилает мое зрение. Я не позволю ему выжить в этом огне.

На этот раз он заплатит жизнью за то, что поднял на меня свои грязные руки.

Но прежде чем я успеваю это сделать, сильная рука обхватывает меня за талию, отталкивает назад и прижимает к твердой груди. Я сопротивляюсь, тяжело дышу, сердце колотится.

— Отпусти меня! Отпусти меня, блять, сейчас же!

— Заучка, — низкий хриплый голос Джуда доносится до моего уха, мягкий, но твердый.

Моя нога ударяет Окли в грудь, прежде чем меня разворачивают, и я оказываюсь прижата спиной к противоположной стене. Джуд встает передо мной, его тело – барьер между мной и его другом.

— Ты его защищаешь? — шиплю я, вдавливая ладони ему в спину. — Ты больной ублюд…

Смех Окли раздается у меня у самой кожи, перебивая мои слова.

— О, Джуд. Как я мог не догадаться, что ты бросишься играть в героя, как только узнаешь? — его голос пропитан насмешкой. — Ты так отчаянно хочешь сбросить шкуру волка, что превратился в жалкую овечку.

Мои глаза слегка расширяются, шок пронизывает меня, когда я смотрю на затылок Джуда. Его мышцы напрягаются под тонкой тканью футболки, кулаки сжимаются по бокам.

Что он только что сказал?

— Оукс, — предупреждает Джуд холодным, резким тоном. — Собери в себе все остатки достоинства и убирайся отсюда.

— Какой же ты размазня, — Окли поднимает руки, притворяясь невинным. — Если бы я знал, что она тебе нравится, я бы раньше тебе все рассказал. Сделал бы тебе одолжение, чувак. Ты бы знал, какая она уз…

Громкий грохот раздается в воздухе, не давая ему закончить фразу.

Я вздрагиваю от шума, задерживая дыхание, когда фотографии, висящие в коридоре, падают на пол, разбиваясь о плитку. Руки Джуда превращаются в размытое пятно, когда он с силой, от которой дрожит весь дом, бросает Окли в стену.

Гипсокартон крошится от удара, и за плечами Окли появляется рваная дыра, когда его тело отбрасывается назад. Предплечья Джуда напряжены, на них выступили вены, ярость волнами исходит от него, ощутимая, электрическая. Его пальцы сжимают футболку Окли, скручивая ткань так, что она почти душит его.

— Только попробуй закончить эту фразу.

Это смертельная, тихая угроза.

И впервые я замечаю это – страх, мелькнувший в глазах Окли. Его самонадеянная ухмылка исчезает, а с лица спадает бравада, оставляя только острую реальность ярости Джуда, устремленную на него.

Одним быстрым движением Джуд оттаскивает его от стены и бросает на пол, как будто он ничего не весит. Окли с глухим стуком падает на твердый пол, стонет, пытаясь встать на ноги.

— Убирайся, — рычит Джуд. — Пока я не дал ей закончить то, что она начала.

Я стою, застыв, наблюдая за всем этим, а пульс стучит в ушах. Прилив ярости, который удерживал меня на ногах, исчезает, и я теряю равновесие, как будто пол провалился под ногами.

Это не паника.

Это удушающая черная дыра, всасывающая весь свет, пожирающая все, пока не остается ничего, кроме тьмы. Мой разум закручивается, распадается на части, и как бы я ни пыталась удержаться, нити выскальзывают из моих пальцев.

Окли ускользает, его усмешка замазана кровью, и он исчезает в толпе. Но я не могу сосредоточиться на нем, больше не могу. Есть что-то гораздо более удушающее, чем моя ненависть к нему – что-то, что сжимает мою грудь, как тиски.

Джуд.

Он не был соучастником.

Он не знал.

Я зря его ненавидела, зря отталкивала, наказывала за преступление, которого он не совершал.

Ярость, за которую я цеплялась, ложь, оправдывающая расстояние между нами, рушится в прах, разлетаясь вслед за этой жестокой реальностью. Ее тяжесть давит на меня, так тяжело, что кажется, будто сам воздух превратился в осколки стекла, слишком острые, чтобы их можно было вдохнуть.

Я не могу дышать, черт возьми.

— Фи, посмотри на меня.

Голос Джуда прорезает безумие, но этого недостаточно. Я все еще падаю в спираль, разваливаясь на части. Мои руки дрожат, пальцы трепещут, когда я пытаюсь ухватиться за что-то твердое, что сможет удержать меня.

Затем его теплые и твердые руки ложатся на меня, обнимая мое лицо. Его глаза, похожие на грозовые тучи, мерцают от беспокойства, ища мои, бурные голубые вихри, смешанные с темным, тяжелым весом грозовых облаков.

Они напоминают мне небо сразу после ливня, такую бурю, которая оставляет мир мокрым и дрожащим, но тихим, почти спокойным. Моменты сразу после того, как дождь перестает идти, когда все кажется на грани разрушения, но еще не разрушилось.

— Ты не знал, — выдавливаю я, слова едва слышны, разбиваясь между нами. — Ты не знал, Джуд…

Вес этих слов обрушивается на меня, как приливная волна, моя грудь сжимается от осознания того, что я наделала.

Я превратила Джуда Синклера в изгнанника, и все зря.

Натравила на него копов, и все зря.

Его семейный дом сгорел дотла из-за лжи.

Моей ложью.

— Заучка, послушай меня…

— Я не могу, — выдыхаю я, качая головой. Паника бурлит внутри меня, чувство вины поднимается, как наводнение. — Не могу. Не здесь. Мне нужно уйти.

Я пытаюсь вырваться из его объятий, но Джуд не отпускает меня.

Его руки скользят к моим волосам, пальцы запутываются в длинных прядях, удерживая меня на месте. Прижимая мою спину к стене, он остается непоколебимым перед моей паникой.

Я физически не могу дышать под тяжестью его взгляда.

Мне нужно, чтобы в них жила ненависть, чистая и абсолютная, потому что она заслуживает места в моей душе. Он заслуживает того, чтобы я презирала его за то, что сделала, за то, что сотворила с ним, но вместо этого я чувствую только темную, дикую печаль, которая поглощает весь свет.

— Мне нужно уйти, — шепчу я, но это звучит скорее как мольба, как будто я прошу его позволить мне исчезнуть в ночи.

Я чувствую себя обнаженной, ранимой, все нервы на пределе, готовые сорваться.

Я не хочу делать это перед всеми этими людьми. Перед моими друзьями. Перед ним.

— Нет, — его голос низкий, грубый, как гравий, скрежещущий по асфальту. От него по моему телу бежит дрожь. — Ты не уйдешь одна.

Джуд скользит большим пальцем по уголку моих губ, его прикосновение легкое, как перышко. Его нежность почти заставляет меня рассмеяться, тихий, горький смех застревает в горле.

Как такие руки – ласковые, способные писать стихи, оставлять нежные отпечатки на моей коже – могут быть теми же руками, которые могут бросить взрослого мужчину в стену, как будто он ничто? Как они могли убить человека?

Эти руки превратились для меня в нечто жестокое.

Все потому, что я оставляю после себя разрушение. Бедствие, написанное на трещинах моей кожи, а его руки следуют за мной, убирая развалины, которые я никогда не хотела создавать, но не могу остановиться.

Все, что я делаю, – это приношу жестокость. Ломаю вещи. Разрушаю людей.

Я качаю головой, паника снова поднимается в горле.

— Джуд, пожалуйста, я не могу…

Он делает шаг ближе, перекрывая мне дорогу, и я чувствую, как от него исходит жар, его грудь касается моей, он так близко, что мир сужается до этого – его присутствия, его голоса, запаха дождя перед молнией.

— Ты уйдешь со мной, — говорит он, и в его голосе слышны приказ и обещание. — Или пойдешь за Атласом. Но ты не выйдешь отсюда одна. Не сегодня, Фи.

— Ты мне не нужен, — выдавливаю я, скрежеща зубами ото лжи, цепляясь за слова, которые повторяла себе годами. — Мне никто не нужен. Я справлюсь сама.

Его пальцы закручиваются под моим подбородком, поднимая его, пока я не вынуждена встретить его взгляд. В нем нет мягкости, нет места для споров, только что-то дикое и безжалостное.

— Ты уйдешь со мной или не уйдешь вообще.

— Мне не нужна твоя помощь, — шепчу я, но слова дрожат, хрупкие, и мы оба это знаем.

Глаза Джуда темнеют, в их глубине мелькает что-то первобытное, и он делает еще один шаг ко мне. Его лоб касается моего, и между нами пробегает электрический разряд.

— Нет, нужна, — шепчет он, и его голос, низкий и хриплый, скользит по моим губам. — Ты сама о ней просила. Это видно в твоих пропитанных трагедией глазах.

Я должна отстраниться, говорю я себе.

Я должна вырваться из его притяжения, но не могу.

Я прикована тяжестью его взгляда, притянута интенсивностью, горящей за его глазами, похожими на грозовые тучи. На мгновение все остальное – вечеринка, шум, люди – исчезает, превращаясь в далекий гул, как будто нас поглотила вселенная, в которой существуем только мы с ним.

— Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но твое злое сердце? Оно жаждет нежности, — Джуд делает паузу, его большой палец медленно и намеренно проводит по моей челюсти, и я чувствую, как учащается мой пульс. — Позволь ему, Фи. Позволь ему быть нежным, только на этот раз. Ты заслуживаешь этого. О том, что это я, побеспокойся позже.

Джуд знает.

Он знает, что я не могу убежать к кому-то другому. Он единственный, кто знает, что терзает меня изнутри, единственный, кто стоит рядом со мной на руинах всего, что я пыталась удержать.

Я больше не могу делать это в одиночку, и мы оба это знаем.

Ни одного из тех, на кого я привыкла полагаться, к кому я привыкла обращаться, когда тяжесть этого мира становилась слишком тяжелой, здесь нет. Ни один из них не может видеть меня такой – обнаженной, стоящей на грани краха.

Ни один из Ван Доренов, Колдуэллов, Хоторнов или Пирсонов.

Единственное имя, которое у меня осталось, – это то, от которого мне сказали держаться подальше. То, которому я никогда не должна была доверять.

Джуд Синклер – все, что у меня сейчас есть.

А самое страшное?

Я не чувствую себя предательницей за то, что нуждаюсь в нем.

— Не домой. Куда угодно. Только не домой.

Это шепнула мне на ухо Фи, ее голос был едва слышен над ревом моего двигателя, когда мы мчались по улицам Пондероза Спрингс. Я не был уверен, что она это серьезно – не совсем.

Пока не увидел, как она поднимается по лестнице на вершину водонапорной башни, ее тело напряжено, каждый шаг обдуманный, как будто она уходит от боли здесь, на земле.

Ее страх, что кто-то увидит ее слабость, увидит, как она ломается, был гораздо сильнее любого страха высоты.

Единственная причина, по которой я появился здесь сегодня, – это то, что Эзра оставил ключи в гараже, и, к сожалению, эта чертова дура начинает мне нравиться. Как грибок, но все же нравиться.

Фи не должна была быть там. Она не выходила из дома и не ходила никуда, кроме университета, уже несколько недель. Я сказал себе, что не буду больше лезть к ней, после того как загнал ее в угол в лаборатории на днях, но потом я увидел Окли.

И понял, что уже слишком поздно.

Я слишком глубоко уже в это влез, нравится мне это или нет.

Теперь мы сидим рядом.

Молчание Фи громче всего на свете. Холодный ржавый металл водяного бака впивается мне в спину, решетка под нами кусает ноги, но я не шевелюсь. Ни один из нас не шевелится.

Мы сидим так уже как минимум полчаса – ни слова, только холодный ночной воздух, ветер, дующий нам в лицо, и бескрайнее небо над головой.

Здесь только мы, и по дороге сюда я понял, что если у Серафины Ван Дорен нет меня, у нее нет никого.

Что очень плохо, учитывая, что она окружена людьми – семьей, которая готова разорвать себя на части, только чтобы помочь ей. Но она не позволяет им. Она держит их на расстоянии, заперла за стенами, которые никто не имеет права рушить.

Я знаю, что это делает с человеком. Знаю, что значит держать все это дерьмо в себе. Оно грызет тебя, пережевывает все, что делает тебя человеком, пока не остается ничего.

Я смотрел, как мой отец теряется в игле, в своем собственном гребаном забвении, и я не мог ничего сделать, чтобы это остановить.

Я не смог его спасти.

Но, может быть, – может быть – я смогу спасти ее.

Потому что вся эта боль, которую она несет в себе, запертая в ее теле, не имея выхода?

Она убьет ее, если она не выпустит ее наружу.

— Я только покрасила волосы.

Голос Фи наконец-то нарушает тишину, так тихо, что я чуть его не прослушал.

Слова хрупкие, едва прорезают ветер, как будто их не предназначено никому услышать.

Она не смотрит на меня – не хочет смотреть. Ее глаза прикованы к горизонту, к бесконечной полосе деревьев, исчезающих в темноте. Фи разговаривает с самой ночью, а я – просто часть фона.

— Когда я встретила Окли, я покрасила волосы в первый раз.

— Заучка, ты не должна… — начинаю я, пытаясь дать ей возможность отступить. Я не хочу, чтобы она чувствовала, что должна рассказывать мне все это. Я не заставлял ее идти со мной, чтобы поговорить. Я просто не хотел, чтобы она оставалась одна.

— Нет, — это слово вырывается из ее губ, она качает головой, прерывая меня. — Я хочу. Мне это нужно.

Я всегда знал Фи как силу природы – дикую, неукротимую, всегда борющуюся с миром. Я видел, как она разбивалась, рушилась под тяжестью собственной боли.

Я видел ее в припадках ярости, когда каждое ее слово было острым, как нож, а каждое движение – полным гнева.

Но я никогда не видел ее такой.

Никогда не видел ее мягкой, уязвимой, с обветшалой броней, с которой соскальзывают последние осколки.

— Мне было четырнадцать, — говорит она, и ее слова звучат как камни, падающие в тишине. — Я отчаянно хотела почувствовать какую-то связь с Сэйдж. У Энди под розовым цветом волос просвечивают ее натуральные каштановые волосы, и я хотела такие же. Какое-то физическое доказательство того, что я принадлежу ей, что я ее дочь.

Фи вытирает лицо рукавом, но это бесполезно. Как только слезы начинают течь, они не останавливаются. Они просто продолжают течь, беззвучно, как будто вся боль, которую она скрывала, вырывается из нее волнами.

Это как наблюдать за утихающей бурей, когда дикие ветры успокаиваются, обнажая нечто хрупкое под всем этим хаосом. В ней теперь есть нежность, тихая боль, которая остается в ее движениях.

Это поразительно, как мельком увидеть что-то священное.

Редкое.

— Так что я попробовала покрасить волосы, — вздыхает она, и в ее голосе слышится изнеможение, как будто ей требуется все ее сила, чтобы продолжать говорить. — Я думала, что это поможет мне почувствовать себя частью чего-то. Что, может быть, я тоже смогу получить часть ее. Но я не знала, что делаю. Оставила на слишком долго краску, и вот… этот же цвет у меня и остался.

Ветер треплет ее волосы, поднимая пряди и перебрасывая их по лицу, как призрачные пальцы. Ее волосы, спутавшиеся во время поездки, отражают свет луны.

Я могу думать только о том, как такая простая вещь, как ее волосы, стала началом ее кошмара.

— Мама говорила мне, что получилось красиво. Снова и снова. Что мне идет. А я могла думать только о том, что это будет еще одним поводом, чтобы издеваться надо мной. Застенчивая, неловкая, приемная девочка с плохими волосами. Еще одна вещь, которая выделяет меня из всех в плохом смысле.

Фи смеется, но этот смех пустой, хрупкий, будто исходящий из глубины ее души, из места, которое уже разбито.

— Я столкнулась с ним тем утром. Перед школой. Он взял прядь моих волос и сказал: «Вишня. Мой любимый вкус».

Начав, она не может остановиться.

Ее слова как осколки стекла, острые и безжалостные, разрезающие тяжелую тишину ночи. Каждое слово – как свежая рана, которая с каждым ее вздохом становится все глубже. Она рассказывает мне, как Окли проник в ее жизнь – медленно, обдуманно, как яд, проникающий в вены. Он не появился с силой урагана, не разорвал ее мир в одно мгновение. Нет, он был терпелив, умен, незаметно проникал в ее жизнь, пока однажды не оказался повсюду.

Он приходил после школы с легкой улыбкой и отрепетированными комплиментами, уделяя ей ровно столько внимания, чтобы она почувствовала себя замеченной. Чтобы она поверила, что она важна для него, что она не просто застенчивая, неловкая девочка, которая теряется на фоне других. Он заставил ее почувствовать, что она достойна внимания.

А ей было четырнадцать. Слишком молода, слишком наивна и слишком отчаянно желала быть замеченной.

Она не замечала, как он медленно, методично подготавливал почву, втягивая ее все глубже в свою паутину. Как ее жажда признания была тем, чем он мог манипулировать, чем мог воспользоваться. Он взял боль, которую она носила в груди – потребность быть кем-то, принадлежать кому-то – и превратил ее в то, чем мог воспользоваться.

А самое страшное?

Я тоже этого не заметил.

Я не имел ни малейшего представления. Не имел понятия, что происходит прямо у меня на глазах. Я не заметил признаков, не знал, как глубоко она погрязла, пока не стало слишком поздно. Пять месяцев, говорит она. Пять месяцев он проникал в ее мир, обманывал ее, как будто она была не более чем пешкой в какой-то больной, извращенной игре, в которую он играл.

И я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что не заметил, как он к ней подкрался, не заметил, как он ей писал. Возможно иначе я бы смог это предотвратить. Возможно, я бы смог что-то сделать – что угодно – до той ночи четыре года назад, перед Хэллоуином.

Но к тому времени он уже заполучил ее – именно такой, какой она ему была нужна. Уязвимой. Влюбленной в него. С открытым сердцем, полным надежды и готовым быть разбитым. И именно это он и сделал. Он взял все это – хрупкое, невинное доверие, которое она ему дала, – и разрушил.

Он разбил ее так, что никто не смог бы ее исцелить. Позаботился о том, чтобы любой, кто придет после него, должен будет сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы увидеть сердце, которое она сейчас обнажает передо мной.

Она шепчет слова, ее голос едва слышен, как дыхание на ветру, но я слышу их. Я слышу каждое слово, и с каждым слогом они разрывают меня на части.

— В ту ночь я впервые солгала родителям. Я сбежала из дома. Пошла на ту вечеринку в Уэст Тринити Фолс. Напилась. Зашла в его комнату. И поцеловала его первой.

Ее голос дрожит, и я слышу в нем стыд, ненависть к себе, запутавшуюся в каждом слове.

Фи – девушка, которая заслуживала гораздо большего, чем получила. Девушка, которая доверилась не тому человеку и заплатила за это. И это разрывает мне душу. Это чертовски уничтожает меня, потому что я не заметил этого, потому что я не был там, чтобы это остановить.

Я сжимаю кулаки, холодный металл водонапорной башни врезается в ладони, но я не чувствую боли. Все, что я чувствую, – это ярость, жгучее желание разнести всю эту гребаную башню на куски.

Я хочу уничтожить его. Я хочу найти Окли и разорвать его на куски за то, что он сделал. За то, что он все еще делает. За то, что он заставил ее чувствовать себя такой – маленькой, разбитой, виноватой.

Но я не могу. Не могу, потому что если кто-то и заслуживает смерти Окли Уикса, то это Фи, и я не отниму это у нее.

— Я сделала все это, Джуд. Я сама выбрала такой путь.

Еще не осознав, что делаю, я кладу руку на ее, твердо, но нежно. Мои пальцы сжимают ее челюсть, притягивая к себе, потому что я хочу, чтобы она меня увидела.

— Посмотри на меня.

Ее дыхание прерывистое, дрожащее и неровное, и когда она наконец поднимает взгляд на меня, ее глаза стеклянные, полные вины и боли, которая скручивает меня изнутри.

Это такая боль, которая цепляется за тебя, впивается когтями и не отпускает. И я чувствую ее дыхание на своих губах – теплое, неровное – напоминающее мне, как она близка.

Все, что я хочу, – это убрать все это. Все до последней капли.

Я не хочу, чтобы она так на себя смотрела – как на сломленную, хрупкую, не такую сильную, какой она есть на самом деле.

Потому что она не такая. Она никогда такой не была.

Не для меня.

— В том, что произошло, ты не виновата, — грубо произношу я, и мой голос звучит, как гравий, царапающий ночной воздух. — Ты не виновата. Окли – больной кусок дерьма, и ничто – ничто – из того, что ты сделала, не заслуживает такого.

Глаза Фи блуждают, отрешенные, как будто она где-то в другом месте, откуда не может сбежать. Я знаю этот взгляд – как будто она заперта в своих воспоминаниях, задыхается под тяжестью всего, что она хранила в себе. И когда ее голос наконец прорывается сквозь тишину, он едва слышен.

— Тогда почему я чувствую, что это моя вина? Почему мне кажется, что каждый мой выбор привел меня сюда? К этому?

Я не отвечаю сразу. Не могу. Боль в ее голосе, то, как она смотрит на меня, будто тонет в собственной вине, разрывает меня на части, выворачивает наизнанку.

Я слишком ярко вспоминаю ночи, которые провел, наблюдая за своим отцом, лежащим в луже собственной рвоты, умоляющим кого-нибудь, умоляющим меня, чтобы это прекратилось. Чтобы я избавил его от боли. И точно так же, как тогда, все, что я могу сделать сейчас, – это сидеть здесь, чувствуя себя чертовски беспомощным.

Потому что именно так ощущаешь себя, когда кто-то разваливается у тебя на глазах. Ты хочешь исправить ситуацию, спасти человека, но иногда все, что ты можешь сделать, – это просто быть рядом.

Вот и я так и поступаю.

Я убираю руку с ее подбородка и откидываю прядь ее волос за ухо. Прикосновение легкое, уверенное – что-то твердое, за что она может ухватиться. Ей это сейчас нужно. Что-то, что не дрогнет, не сломается под тяжестью всего, что она несет на себе.

— Ты была ребенком. Ребенком, Серафина, — наконец говорю я тихим голосом, пытаясь сдержать ярость, кипящую под поверхностью. Гнев, который я испытываю не к ней, а к нему. — Он воспользовался тобой, заучка. Он использовал тебя. И это его вина, а не твоя.

Я вижу, как за ее глазами бушует борьба – как она борется с правдой, пытается оттолкнуть ее, похоронить под горой вины, которую она несла на себе годами. Я знаю, что где-то в глубине души она понимает, что это не ее вина. Она знает это. Но осознание правды не избавляет от боли, которую она причиняет сердцу.

Она так долго таила это в себе, позволяя этому отравлять все, к чему она прикасалась, и искажать ее представление о себе. И мне невыносимо смотреть, как она борется, как тонет в море стыда, которого она не заслуживает.

— Пожар в церкви Святого Гавриила, — Фи отводит взгляд, ее голос едва слышен, хриплый и сломленный. — Я не знала, что ты будешь там. Я знала, что Окли любил туда приходить и проводить время, но я не… тебя не должно было там быть.

— Серафина, я…

— Окли сказал мне, что ты знал о нас, что он поговорит с тобой обо мне. Я думала, ты был в курсе всего. Я чуть не убила тебя той ночью. Я хотела этого. Я разрушила твою жизнь, Джуд, — она с трудом сдерживает рыдание, пытаясь отдышаться, прежде чем продолжить. — Это моя вина. Я сделала это. И я знаю, что извинений никогда не будет достаточно, чтобы исправить это.

Я не моргаю. Не отвожу взгляд.

Я просто продолжаю смотреть на нее, позволяя ей почувствовать всю тяжесть моего взгляда.

Этот пожар полностью разрушил мою жизнь.

Ложь Фи дала Пондероза Спрингс доказательство, которое им было нужно, чтобы поверить, что я не лучше своего отца. Это вызвало цепную реакцию, стеревшую Джуда и оставившую после себя только фамилию Синклер, заклеймившую меня навеки как разрушителя, не дав мне и шанса стать кем-то другим.

Я должен быть зол, но я не злюсь.

Как я могу, когда я видел, что это сделало с ней? Как я могу ненавидеть ее, когда знаю – когда чувствую – что ее поступки были вызваны ее собственной сломленностью, ее собственными страданиями?

Потому что я знаю, каково это – чувствовать себя запертым в своей собственной боли. Я знаю, каково это – принимать решения, о которых потом пожалеешь, потому что пытаешься выжить единственным способом, который знаешь.

Я прошел через это. Через эту тьму, через вспышки гнева, через ошибки, через попытки почувствовать что-нибудь, кроме боли, которая съедает тебя изнутри. Я был тем человеком, который позволил боли превратить себя в кого-то, кого я не узнавал.

— Тогда не сожалей.

Эти слова поразили ее, как удар, и я вижу это в ее глазах – они слегка расширились, как будто она не ожидала этого. Как будто она готовилась, что я наброшусь на нее.

Ожидая гнева, обвинений, слов, которые, как она убедила себя, она заслуживает. Она затаила дыхание в ожидании, что я подтвержу все, что она думает о себе – что это ее вина, что я злюсь, что я ненавижу ее за то, что произошло.

— Не извиняйся, заучка. Я не виню тебя за твою боль. Боль… — я делаю паузу, мой голос слегка смягчается, становится ласковым, как будто я пытаюсь успокоить дикое животное. — Боль может превратить нас в людей, которыми мы никогда не должны были стать.

Она качает головой, ее губы дрожат, когда она произносит эти слова.

— Ты должен меня ненавидеть.

— Может быть, — бормочу я. — Но я не ненавижу.

Наша боль похожа на далекое пламя.

Наши шрамы могут быть разными, но они горят одинаково. Мы закалены в одном огне, закалены той же агонией, которую никто другой не сможет по-настоящему понять.

Я не могу ее ненавидеть, когда она единственная несет на себе тот же груз – ту же невыносимую тяжесть жизни в мире, которая никогда не давала нам шанса быть кем-то, кроме разбитых людей.

Тяжесть ее слов ложится между нами, тяжелая и сырая, но теперь мы разделяем ее вместе. Как будто весь стыд и вина, которые она несла на себе годами, разделились пополам и перешли ко мне в болезненном обмене, о котором я не просил, но готов принять.

Потому что, возможно, это именно то, что ей сейчас нужно – кто-то, с кем можно разделить этот груз. Хотя бы на секунду.

Холод пронизывает мою кожу, металл водонапорной башни проникает сквозь одежду, но я не двигаюсь. Ветер обдувает нас, треплет волосы, разрезая тишину, как живое существо.

Мы просто сидим там, бок о бок, пока небо постепенно начинает светлеть, чернильная тьма сменяется нежным оттенком серого.

Еще темно, но на горизонте появляется намек на что-то – обещание рассвета, света, пробивающегося сквозь тьму. Света, который еще не доходит до нас, но уже достаточно близок, чтобы его почувствовать.

Фи выдыхает длинный, тихий вздох, прижимается спиной к холодному металлу бака, а затем наконец позволяет себе расслабиться и прислониться ко мне. Ее голова опускается на мое плечо, вес ее тела прислоняется к моему.

— Я еще не хочу уходить. Я хочу еще несколько секунд так посидеть. Когда все разрушено и не нужно притворяться, что это не так.

Ее слова задевают меня за живое, и на мгновение я ничего не говорю. Я просто смотрю на нее, на ее рыжие волосы, падающие свободными, спутанными волнами на мою грудь.

На ней одна из тех огромных фланелевых рубашек, которые она всегда крадет у Рейна, с длинными рукавами и потертым от многолетнего ношения подолом. Рубашка свободно свисает с нее, делая ее еще меньше, чем она есть на самом деле.

В том, как она прижалась ко мне, есть что-то хрупкое. Как будто, если я пошевелюсь, даже на сантиметр, мир вокруг нас снова рухнет.

Я медленно выдыхаю, прижимая подбородок к ее голове, и запах ванили наполняет пространство между нами.

— Мы можем сидеть здесь, сколько захочешь, заучка.

И мы сидим.

Горизонт начинает светлеть, очень медленно, ночь сменяется рассветом с оттенками бледно-лавандового и нежно-розового. Ветер шелестит в деревьях, неся соленый запах океана, и звезды, одна за другой, начинают исчезать с неба. Но мы не двигаемся. Мы не говорим. Мы просто существуем здесь, в этом тихом моменте, который кажется зависшим между временем и пространством, как будто, если мы будем сидеть достаточно тихо, мы сможем притвориться, что мир не поджидает нас внизу.

Иногда мы сидим в полной тишине, не нуждаясь в том, чтобы чем-то ее заполнять. Здесь, наверху, где кажется, что ничто не может нас коснуться, слова не нужны. В какой-то момент Фи схватила мою пачку сигарет и пригрозила выбросить ее с башни, ее пальцы опасно скользнули по краю, но в итоге она решила взять одну для себя.

Она не стала курить – она нарисовала на сигарете член, как маленькая засранка.

А потом, как по часам, она нарушила тишину одним из своих случайных вопросов. Она всегда такая – заполняет паузы в разговоре какими-то странными, непонятными фактами, на обдумывание которых мне нужно несколько минут.

— Ты когда-нибудь задумывался о параллельных вселенных?

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Нет, мисс Вечное Проклятие, но я уверен, что ты задумывалась, и сейчас расскажешь мне все об этом.

Фи не поднимает головы, даже не шевелится в моих руках, но я чувствую ее улыбку на своем плече, мягкую и мимолетную, как будто она все еще со мной, даже если ее мысли где-то далеко.

— Это теория, что каждый наш выбор создает другую вселенную, — шепчет она тихим, ровным голосом, как будто она думала об этом тысячу раз. — Когда я под кайфом, мне нравится думать, что где-то есть версия меня, с которой ничего этого не произошло. Где я другая. Более лучшая версия себя, может быть.

Я смотрю на нее, ее волосы рассыпаются по моей груди, отражая слабый свет рассвета. Ее лицо наполовину скрыто в тени, но я вижу усталость, запечатлевшуюся в линиях ее лица, тяжесть всего, что она несла так долго.

Это ломает что-то во мне – то, о чем я даже не знал, что еще можно сломать.

— Я давно перестал надеяться на лучшую жизнь, заучка.

Мой голос звучит грубее, чем я хотел, немного слишком резко, но это правда. Я никогда не верил во вторые шансы, по крайней мере, для таких, как я. Судьба плетет твою нить, а потом она запутывается так, что ее уже невозможно распутать. Это нельзя исправить. Я снова смотрю на горизонт, наблюдая, как свет ползет по верхушкам деревьев, отбрасывая на землю длинные, скелетные тени. Холод кусает мою кожу, но я его почти не чувствую.

Не с ней, прижавшейся ко мне, как будто мы единственные люди, оставшиеся в этом проклятом городе.

— А что, если где-то есть другая версия нас? Думаешь, во всех вселенных мы ненавидим друг друга?

Я не могу не рассмеяться:

— Судя по тому, как Рук Ван Дорен точит на меня зуб, я бы сказал, что эта семейная ненависть простирается на все вселенные.

— Это правда, — Фи фыркает, ее дыхание теплом обволакивает мою шею. — В одной из них мы могли бы быть совершенно незнакомыми людьми. Я могла бы быть твоей начальницей, или ты – моим надоедливым соседом. Столько разных возможностей, а мы застряли именно в этой.

Слова повисают в воздухе, тяжелее, чем должны. Может быть, потому что они правдивы. Из всех версий нас, которые могли бы существовать, мы застряли именно в этой. В той, где мы оба сломлены, оба изранены, оба слишком далеко зашли, чтобы когда-нибудь по-настоящему поправиться.

— Такова жизнь, — бормочу я. — Нить сплетена, запутана, оборвана. Ее нельзя перемотать. Нельзя исправить.

— Так давай создадим свою.

Я приподнимаю бровь, не совсем понимая, к чему она клонит.

— Я думаю, ты слишком много смотришь «Доктора Кто»…

— Я серьезно, придурок, — Фи сдвигается рядом со мной, слегка приподнимая голову, ровно настолько, чтобы взглянуть на меня сквозь завесу диких, спутанных рыжих волос.

На мгновение мир как будто замирает, застыв между угасающей ночью и надвигающимся рассветом, когда ее глаза встречаются с моими.

Зеленое морское стекло.

Точно такого же цвета, как те, что я находил на пляже с бабушкой, когда она еще была жива. Потерянные и выброшенные морем, когда-то острые, но сглаженные годами, проведенными в волнах, пока не превратились в гладкие, выветренные осколки.

Разбитые, но от этого еще более красивые.

У Серафины, черт возьми, были глаза, напоминающие мне единственный дом, который я когда-либо знал.

— Прямо здесь, прямо сейчас, мы никто. У нас нет прошлого. Нет фамилий. Ты просто Джуд. Я просто Фи. Мы можем создать что-то свое.

Фи говорит это так легко, как будто это самое простое в мире – просто забыть все, избавиться ото всей боли, всех шрамов и просто быть… нами.

Но это не так просто.

Не для нас.

— Просто заучка и одиночка, да? — бормочу я, кусая внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться ее усталым глазам.

— Да, — Фи слегка кивает. — Наша вселенная, одиночка.

— Наша вселенная, заучка.

Слова вырываются из моего горла, как лезвия бритвы.

Трахать Фи – это одно. С этим я могу справиться.

Позволить ей излить на меня свою травму, чтобы помочь ей нести ее бремя? Легко.

Я могу отгородиться, держать дистанцию, притворяться, что это всего лишь пересечение страданий и сексуального напряжения.

Но это? Разговоры о вселенной до рассвета? Вступать с ней в эмоциональную связь? Позволить себе почувствовать что-то большее, чем неприязнь и сексуальное влечение?

Это приглашение к разрушению моей жизни.

Нам не суждено жить долго и счастливо. Черт, нам едва ли удастся стать друзьями.

Мы – трагедия.

Как Хитклифф и Кэтрин, навсегда запертые в жестоком танце страсти и разрушения, разрывающие друг друга на части, потому что не умеют любить без крови.

Мы – тот случай, о котором людей предупреждают; тот, который изучают в классах с нахмуренными бровями и спрашивают:

— Как все так плохо закончилось?

Мы не созданы для мягких концовок. Мы созданы для катастроф, для таких связей, которые оставляют шрамы, которые преследуют тебя еще долго после того, как была перевернута последняя страница.

Я знаю это.

И все же остаюсь.

Потому что мое глупое, тупое, чертово сердце все еще хранит крошечную надежду. Мерцание света, что, может быть, это наш мир.

Может быть, в этот крошечный, мимолетный момент на вершине водонапорной башни мы сможем переписать все. Мы сможем создать что-то свое, что не принадлежит никому другому.

И это все, чего я когда-либо хотел. Что-то, что принадлежит мне. Только Джуду.

Я остаюсь, потому что впервые я вижу ее – настоящую. Хрупкие, разбитые части, которые она так долго скрывала, обнаженные в бледном свете рассвета. Но я знаю, что этот момент, этот редкий взгляд на ее сердце, мимолетен. Это как наблюдать за солнечным затмением – коротко, захватывающе и настолько хрупко, что если я моргну, оно исчезнет.

Завтра стены снова поднимутся. Она уйдет в тень, в безопасность доспехов, которые она строила годами, а я останусь здесь, гадая, увижу ли я ее когда-нибудь такой снова.

И, как солнечное затмение, это оставит мне только воспоминания о чем-то прекрасном и недосягаемом.

Фи вздыхает, прижимается головой к моему плечу, когда первые лучи солнца начинают пробиваться из-за горизонта.

— В этом мире ничто не делает нас друзьями, Джуд.

— Я и не мечтал об этом.

Что бы это ни было, кем бы мы ни были, это не дружба. Это что-то более запутанное, мрачное и, вероятно, разорвет нас обоих, прежде чем закончится.

Но пока я буду наслаждаться этим моментом – тишиной, болью и нашей мимолетной вселенной, дающей мне возможность увидеть краткое затмение ее жестокого сердца.

Групповой чат «Язычники»

— Потеря для МТИ, — размышляет он, и на его губах появляется ленивая улыбка. — Кто бы не хотел девушку, которая в пьяном виде прочитала первые пятьдесят цифр числа пи, только чтобы заставить меня замолчать?

Солнце уже полностью взошло, его свет безжалостно растянулся над городом внизу, яркий и неумолимый, стирая все тени, в которых мы когда-то прятались. Здесь, наверху, я все еще чувствую себя в коконе, защищенной от суровости дня.

Я смеюсь, подтягивая колени к груди, пытаясь прогнать холод, проникший в кости.

— Лесть работает только тогда, когда она искренняя, Синклер.

Металлический привкус ржавчины смешивается со слабым запахом худи Джуда, которое я надела – книги в кожаном переплете, пропитанные чернильным запахом «Черного льда», который висит в воздухе, как дым. Он прислонился к перилам, его силуэт выделяется на фоне бледно-голубого неба.

Это успокаивает, обволакивает меня, приближая ко сну.

Я не хочу уходить. Еще несколько минут.

Джуд прислонился к перилам, его расслабленный силуэт вырисовывается на фоне бледного неба, на губах играет улыбка.

— Я написал тебе чертово стихотворение прямо здесь, в восемь утра, заучка. Не знаю, насколько еще искренним я могу быть.

— Ты уже закончил его?

Его пальцы замирают над экраном, в глазах мелькает неуверенность. Мягкий свет его телефона соперничает с утренним солнцем, и он выглядит так, будто застрял между двумя мирами.

Через мгновение он протягивает мне телефон, и это молчаливое приглашение кажется тяжелым – не из-за самих слов, а из-за того, что они могут означать.

— Зачитай мне его вслух, — мой голос звучит сонно, я прижимаюсь щекой к коленям, усталость в костях делает все вокруг мягче, медленнее.

— Да, Ваше Высочество.

— Придурок.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал его, или нет?

— Да, прости, — на моих губах появляется сонная улыбка. — Сцена твоя, поэт-лауреат.

Солнечный свет проникает сквозь его волосы, делая их почти золотыми, что резко контрастирует с чернилами, обвивающими его руки.

— Как растение, что ищет простор в горшке слишком малом,

Корни, к уюту привыкшие, душат твой путь к переменам.

Ты жаждала первой трещины, молила о боли жестокой.

Девочка в западне, твои очи молили о муке глубокой.

Так жаждешь ли почву мою, что пропитана горем и болью?

Он начинает медленно и осторожно читать, слова легко срываются с его губ. Хотя стихотворение было написано внезапно, он читает его так, будто всю жизнь этим занимался.

Я едва сосредоточиваюсь на строках, слишком отвлеченная тем, как он выглядит в раннем свете. Солнце освещает шрам под его губой. Сегодня я узнала, что он получил его, когда впервые поехал на велосипеде.

— Девчонка, ставшая древом, ты видишь, как прекрасно мне твое крушение?

Ветви к небесам рвутся, но цели той нет, и не будет решения.

Корни копают вглубь, ища то, чего нет и нигде не найти.

Я смотрю на него – на его губы, слегка напрягающиеся при каждой строке, на пальцы, слишком крепко сжимающие телефон. Синие синяки на его костяшках должны были сделать его более суровым, грубым, но вместо этого они добавляют ему нежности.

Джуд – как потрепанный роман, с потертыми краями, но все еще достойный прочтения.

— Чувствуешь ли? — спрашивает он, смягчая тон. — Как треск внутри, раскол, под тяжестью грез и пути?

Слова проникают в мою кровь, как медленный, тихий наркотик, теплый и тяжелый. Я кусаю губу, пытаясь удержаться в настоящем, удержать эту редкую мягкость. Я просто хочу остаться здесь еще на немного. Где возможности мира снова кажутся бесконечными и не такими чертовски устрашающими.

— Взгляни на себя, — шепчет он, отрывая взгляд от телефона и встречая мой, его брови дергаются. — Прорастаешь сквозь каждый из швов. Разруха цветет, расцветая из собственных оков.

Я встречаю его взгляд, не зная, что сказать, и даже не зная, нужно ли что-то говорить.

Между нами есть что-то нежное, хрупкое и невысказанное, как само утро – начало, конец и что-то еще, что никогда не сможет существовать за пределами нашей вселенной.

— Черт, — шиплю я, когда гаечный ключ в моей руке выскальзывает и с грохотом падает на бетонный пол.

Резкий лязг возвращает меня в реальность, прорезая туман воспоминаний, как холодная струя воды. Я сильно моргаю, пытаясь сосредоточиться, пока знакомый запах моторного масла и металла окутывает меня, как старый друг.

Я наклоняюсь, чтобы поднять инструмент, задерживаясь на мгновение, чтобы подумать, не ударить ли им себя по голове, прежде чем выдохнуть с досадой.

Вот почему мы не позволяем воспоминаниям захватывать наш мозг, когда работаем с инструментами, Фи.

В гараже тихо, через широкие окна проникают лучи позднего солнца, отбрасывая длинные тени на пол. Постеры с легендами автоспорта и детские трофеи Рейна загромождают стены и полки, а старые запчасти разбросаны по бетону в ожидании, когда кто-нибудь вдохнет в них новую жизнь.

Этот гараж – не просто мастерская. Это дом.

Место, где папа научил меня менять первое колесо и где Рейн однажды бросил мне вызов лизнуть выхлопную трубу, чтобы доказать свою любовь к машинам. Я, конечно же, сделала это, но только потому, что мне было шесть лет и я по глупости решила произвести впечатление на старшего брата.

Я возвращаю ключ на место, обхватив его пальцами с привычной легкостью. Движения ровные, механические – я знаю эту машину лучше, чем большинство людей. Это тот самый Nissan, над которым я работаю со старших классов. Я месяцами умоляла маму выкупить его для меня со свалки, отчаянно желая восстановить его с нуля.

И я сделала это.

Деталь за деталью, пока Silvia не стала такой, какой я представляла себе машину своей мечты. На номерных знаках было четко написано «Vixen» – отсюда и мое странное прозвище.

Но даже здесь, с успокаивающей тяжестью инструментов в руках и запахом свежего масла в воздухе, я не могу избавиться от призрака Джуда Синклера. Он витает в глубине моего сознания, постоянно присутствуя и не давая себя игнорировать. С той ночи у водонапорной башни он был везде и нигде одновременно – витал на краю, никогда не приближаясь настолько, чтобы его можно было коснуться, но всегда достаточно близко, чтобы его можно было почувствовать.

Он дает мне пространство, держится на расстоянии. Я знаю, что это намеренно. Он позволяет мне приблизиться к нему, разрешает контролировать ситуацию, защищая мою гордость от необходимости отвечать за то, что произошло той ночью.

Это доброта, которой я не заслуживаю.

Я затягиваю последнюю свечу зажигания, пальцы двигаются автоматически, а мысли возвращаются к тому беспорядку, который мы устроили в наших жизнях. Джуд и я сейчас плаваем в опасных водах, и я, блять, не имею ни малейшего представления, как в них плавать. Мы пересекли черту – черту, которую я не должна была переступать, которой плевать на наши фамилии и на историю, текущую в наших венах.

Джуд был готов позволить мне ненавидеть его. Он был готов стать злодеем в моей истории, чтобы я не столкнулась с худшими сторонами самой себя. Он позволил мне винить его во всем, только чтобы я не столкнулась с собственным чувством вины за пожар.

Я не заслуживаю его прощения за тот день и за цепь событий, которые он вызвал в его жизни. Но он все равно простил меня, как будто это было самой естественной вещью в мире.

И я не знаю, что с этим делать.

Ключ снова соскальзывает, моя рука неловко пытается отрегулировать угол. Я тихо ругаюсь, встряхивая ладонь, чтобы избавиться от боли, и снова сосредотачиваюсь на двигателе.

Вся моя жизнь в Пондероза Спрингс научила меня, кто такая семья Синклеров. Это бесхребетные, подлые люди, не знающие ни пощады, ни сожаления за хаос, который они сеют вокруг себя.

Но с тех пор, как Джуд переехал сюда, он показал мне, что он не такой.

Ни в чем.

Да, он жестоко убил человека голыми руками, но он сделал это, чтобы защитить меня. Чтобы никто не причинил мне вреда.

А на той водонапорной башне? Он был так чертовски нежен со мной.

Когда я меньше всего этого ожидала, когда я даже не осознавала, как отчаянно я в этом нуждалась, он дал мне место, где я могла быть настоящей, лишенной всех масок и притворства, которые я создавала на протяжении многих лет.

Там, на башне, когда на горизонте зарождался рассвет, я позволила всему выйти наружу. Я обнажила все свои уродливые стороны. И Джуд даже не вздрогнул. Он не пытался приукрасить или исправить что-либо.

Он просто остался, и его молчание было более утешительным, чем любые слова.

Несмотря на все слухи, все предупреждения, я больше не могу его ненавидеть.

Независимо от того, как сильно моя фамилия диктует, что я должна.

Независимо от того, насколько я стала жесткой по отношению к внешнему миру, внутри меня все еще бьется тихое, нежное сердце. И оно отказывается его ненавидеть. Не тогда, когда он единственный за четыре года, кто заставил меня почувствовать себя в безопасности.

Легкое потягивание за наушник вырывает меня из спирали предательских мыслей, и в тот момент, когда я улавливаю запах табака и дыма, мои щеки заливает жар.

Поймана – не сделав ничего. Но это только потому, что человек, стоящий сейчас рядом со мной, обладает нервирующим талантом читать мои мысли.

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Голос отца теплый, немного уставший и очень знакомый. В нем слышится тяжесть слишком большой ответственности, как будто на его плечах лежит груз долгого дня в суде.

Я поднимаю глаза из-под капюшона и вижу его в рабочей одежде – расстегнутый галстук, закатанные рукава рубашки, обнажающие татуированные руки, морщины после долгого дня, смягченные тусклым светом гаража.

Он выглядит неуместно среди масла и грязи, как судья в святилище из стали. Но в нем есть что-то, что подходит этому месту, как будто это пространство знает его – помнит того человека, которым он был до того, как жизнь легла на его плечи.

— Длинный день, судья? — дразню я его, улыбаясь.

Он фыркает, качая головой и опираясь на верстак.

Бремя дня давит на него, но в уголках рта проглядывает улыбка.

— Можно и так сказать. Легче не становится.

Я вытираю руки о замасленную тряпку, и вопрос вырывается из уст, прежде чем я успеваю его сдержать.

— Почему ты стал судьей, если это так тебя напрягает? Почему не стал механиком или не занялся чем-нибудь, что тебе действительно нравится?

Быть частью судебной системы – это наследие Ван Доренов, – путь, который, как я знала, был предначертан для него. Но я всегда задавалась вопросом, почему – почему он выбрал это, почему продолжал, когда это, казалось, тяготило его.

Папа замолчал, его твердые карие глаза искали мои, в них читалось глубокое понимание, пришедшее с годами, проведенными в зале суда.

— Я знаю, на что способны люди, когда они отчаянно жаждут справедливости. Что нужно, чтобы добиться ее. Никто не должен проходить через то, что прошла наша семья, чтобы обрести покой.

Его слова повисают в воздухе, невысказанная правда витает между нами.

Мои дяди, мой отец – они несут на себе тень, репутацию, которую люди уважают не из-за их титулов, а из-за темных страниц их прошлого.

Страх, который они вызывают, не связан с деньгами или почестями – это нечто более глубокое, нечто заслуженное. Наследие, построенное на секретах и крови, пролитой ими, чтобы защитить то, что принадлежит им.

Я знаю это. Я слышала достаточно сплетен, чтобы сложить все воедино. Атлас и я довели искусство подслушивания до совершенства во время семейных праздников, впитывая признания, которые высказывались после слишком большого количества бокалов вина.

Тот парень в лесу, от которого они помогли мне избавиться? Он был не первым трупом в их списке.

— Кроме того, я чертовски хорошо выгляжу в галстуке, — папа сдвигается, слегка ухмыляясь, разряжая напряжение, как и всегда, с помощью юмора.

Я закатываю глаза, не в силах сдержать улыбку.

— Заткнись. Ты говоришь как дядя Тэтч.

Он смеется, излучая тепло, пока его взгляд блуждает по гаражу – десять желанных японских автомобилей блестят под светом ламп, как отполированные драгоценные камни в короне из смазки.

Этот дом – его королевство. Место, построенное потом и самоотверженностью, гайка за гайкой, болт за болтом.

Когда его взгляд снова останавливается на мне, он наклоняется, чтобы заглянуть под капот моей Silvia.

Он поднимает бровь.

— На Кладбище?

Эхо от моей мятной жвачки раздается в воздухе, когда я качаю головой.

— В порт.

Он вздыхает, проводя татуированной рукой по лицу, большим и указательным пальцами прижимая глаза.

— Фи, ради всего святого, не заставляй меня вытаскивать тебя из Тихого океана сегодня ночью.

— Чувак, ты ошибся адресом, — я насмешливо машу гаечным ключом, как оружием. — Скажи это Рейну. Я действительно знаю, что делаю.

Папа стонет, полный раздражения, но с ноткой гордости.

— Только не выжимай сцепление, а то сразу потеряешь контакт с дорогой. Почувствуй тягу, дай…

— Дай шинам вцепиться в асфальт, прежде чем выжать газ до упора. Не доводи до красной зоны, переключай передачу чуть раньше, когда крутящий момент еще сильный, — заканчиваю я, его улыбка становится еще шире.

— Знаешь, — он качает головой, губы дрожат, сдерживая улыбку. — Мне нравилось, как ты была похожа на меня, когда была маленькой. Потом ты научилась ходить, и я понял, что создал себе инфаркт.

— Да ну тебя, — смеюсь я, шутливо толкая его, таким толчком, который в нашем языке означает «я тебя люблю».

Когда я получила права, я не проходила те осторожные уроки вождения, которые проходят большинство детей. Не было медленных кругов по пустым парковкам, не было вождения на шоссе с белыми от напряжения коленями и нервными родителями, молящимися о том, чтобы выжить.

Нет, у Рука Ван Дорена были другие планы на меня.

Он посадил меня за руль Nissan Fairlady Z и отвез в порт. Не было второго шанса, не было поддержки. Пока переключение передач не вошло в мою мышечную память, он даже не думал о том, чтобы отвезти меня на Кладбище. Он заставил меня заслужить каждую черту, каждый грамм уважения к дороге, как к чему-то священному, неприкосновенному.

И теперь он удивляется, почему я стала адреналиновым наркоманом.

Серьезно?

Ты практически создал меня с нуля, закалил скоростью и бензином, а теперь удивляешься, что я стала гонщицей? Это все равно что создать акулу, а потом удивляться, почему она любит плавать.

— Как дела с… — он прочищает горло, в воздухе витает неловкость. — С Джудом все в порядке?

Мы поговорили после «Перчатки» – когда я рассказала ему всю правду. Я дала понять, что Джуд просто защищал меня, но я все еще видела беспокойство, сомнение, мелькающее в его глазах, тень, от которой он не мог избавиться.

И она все еще там, грызет его, и это чертовски раздражает меня.

— Нормально, — я пожимаю плечами, и ложь соскальзывает с моего языка. — Он просто мой сосед по комнате.

— Он не ведет себя неподобающе и не пытается…

— Нет, папа, — перебиваю я его, сжимая инструмент в руках сильнее, чем нужно. Металл врезается в ладонь, а в груди вспыхивает раздражение. — Ничего подобного.

Меня бесит, что никто, включая меня, никогда не дает Джуду права на ошибку.

Я ненавижу все, что означает имя Синклеров. Я ненавижу то, что Истон Синклер сделал с моей семьей. Ненавижу то, что Стивен Синклер сделал с Пондероза Спрингс, то, что он сделал с женщинами, которые должны были быть в безопасности в этом городе. Их наследие гнилое, это гноящаяся рана, которая никогда не заживет.

Я понимаю, почему мой отец так защищает меня. Понимаю. Но Джуд не такой, как они.

Я хочу, чтобы он был таким. Черт, мне нужно, чтобы он был таким. Было бы гораздо проще, если бы он был просто еще одним Синклером – еще одним монстром, вырезанным из того же гнилого дерева. Но он не такой.

По крайней мере, Джуд заслуживает шанса. Шанса быть яблоком, упавшим далеко-далеко от отравленного дерева.

— Я понимаю тебя, — голос отца смягчается, он треплет меня по волосам, а затем обнимает. Его руки обхватывают меня, крепко и надежно, как и всегда. — Я просто волнуюсь, малышка. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Это такой простой, знакомый жест, который успокаивает меня, на мгновение останавливая хаотичный мир. Я чувствую его тепло, его надежность, и вдруг меня тянет назад.

Назад, в то время, когда жизнь была простой, до того, как она превратилась в запутанную паутину секретов и ожиданий.

Я снова ребенок, тихо спускающийся вниз после отбоя, зная, что он позволит мне остаться еще на чуть-чуть. Мы сидим на полу в гостиной, окруженные разбросанными кубиками LEGO, строим замки и машинки, шепчемся и смеемся, как будто у нас есть все время в мире.

В те времена папа был для меня больше, чем просто отцом – он был моим лучшим другом. Человеком, который мог починить что угодно, построить что угодно и все уладить с помощью шутки и мороженого.

Где-то по пути жизнь стала сложнее. Мы отдалились друг от друга, как два корабля, попавшие в разные течения. Расстояние между нами росло, сначала незаметно, а потом стало таким, что казалось, будто мы вращаемся вокруг разных планет.

Но стоя здесь, в его объятиях, я все еще чувствую эту связь, эту нерушимую связь, которую ни время, ни отсутствие общего ДНК не могут разорвать.

— Я знаю, пап, — шепчу я, прижимаясь к его груди и обнимая его еще крепче. — Я знаю.

— Я скучал по тебе, — шепчет он, прижимаясь к моим волосам, голос его грубый. — Где ты была, милая Фи?

Его слова пронзили меня, потому что я знала, что он спрашивает не о том, где я была физически. Он спрашивает, куда я пропала.

Девочка, которая раньше озаряла любую комнату, ребенок, который после ужина бегал с ним наперегонки до гаража, которому не нужен был повод, чтобы смеяться или делиться с ним секретами.

Девочка, которая доверяла ему все.

Он не понимает, что дочери, о которой он спрашивает, больше нет.

И я не знаю, как сказать ему, что та версия меня, за которую он все еще держится, в которую он так яростно верит, умерла давно.

Как сказать человеку, который любит тебя больше всего на свете, что человек, за которого он цепляется, – всего лишь воспоминание?

Как смотреть в глаза человеку, который всегда видел в тебе только лучшее, и признаться, что ты больше не тот человек – и, возможно, никогда им больше не будешь?

— Здесь, — выдавливаю я, с трудом сдерживая слезы.

Он тихо выдыхает, его грудь поднимается и опускается под моей щекой. Когда он отстраняется настолько, чтобы встретиться с моим взглядом, я вижу в его глазах поиск – поиск ответов, которых не могу дать.

— Я знаю, что мы с давних пор не ладим, — тихо говорит он, его голос ровный, но с ноткой боли. — Не знаю, что я сделал… или что изменилось. Но неважно, как далеко ты ушла, насколько потерянной ты себя чувствуешь, я всегда с тобой. Ты никогда не уйдешь слишком далеко. Твой дом всегда здесь.

Его палец легко касается его сердца, и это простое движение будто разрывает меня на части.

Несмотря на все – на вред, который я причинила, на глубину, в которую я упала – он все еще видит во мне свою дочь. Он все еще верит, что я достойна спасения.

На мгновение я балансирую на грани, готовая сломаться, выплеснуть все – боль, секреты, вину.

Я хочу развалиться, позволить ему все исправить, как он делал, когда я была маленькой, когда мир был менее сложным. Я хочу, чтобы он в последний раз прогнал монстров из моего шкафа, как он всегда делал перед сном.

Но я не могу.

Это бремя – мое. Оно всегда было моим.

— Поможешь мне закончить? — спрашиваю я, отвлекаясь.

— Вся в свою мать, — бормочет он, шутливо тыкая меня в лоб. — Упрямая.

Я закатываю глаза, и на губах появляется улыбка, когда он берет из моих рук гаечный ключ и помогает закончить работу над машиной.

Я никогда никого не подпускаю к себе близко, и на то есть причина.

Я хочу, чтобы люди боялись меня ранить.

Я ношу свой гнев как корону, царствуя в королевстве дистанции и устрашения. Это не просто щит, это трон, выкованный из каждого шрама, каждого предательства. Я сделала его высоким, чтобы страх был первым, что чувствовал каждый, кто смотрел на меня; первой стеной, о которую ударялись те, кто осмеливался подойти слишком близко.

Я отточила свои края до острой точности, превратив слова в оружие. Я научилась использовать злобу как форму искусства – искусство, которое оставляло следы быстро и чисто, прежде чем кто-то мог нанести ответный удар. Я освоила роль злой девчонки, той, кто всегда была на два шага впереди в игре жестокости.

Страх означал силу.

Что я больше никогда не буду зависеть от кого-то другого, никогда больше не буду той девушкой, которая остается истекать кровью, пока кто-то другой уходит невредимым.

Я стала всем, чем хотела быть: недосягаемой, несокрушимой, злобной стервой, слишком опасной, чтобы с ней связываться.

Но не учла то, что придет вместе с этим – удушающая тишина тронного зала, в котором не осталось никого.

Я одинока.

Я одинока уже давно – я знаю это. Но эта боль, которая сейчас разрывает меня на части? Это новое чувство.

И виноват в этом Джуд.

Не в одиночестве – оно всегда было моим спутником. Это привычное бремя, которое я научилась нести, постоянный компаньон, которого я выбрала сама. Я носила свое одиночество как доспехи, как нечто, что я могла контролировать, как вторую кожу, которая держала мир на расстоянии. Но эта боль? Острота, которая врезалась в пустоты, о которых я думала, что забыла?

Это он.

Джуд дал мне вселенную, где я могу быть собой.

Но именно это и делает все невыносимым – осознание.

Осознание, что всего в конце коридора есть место, где я могу расслабиться. Где я могу снова дышать, не чувствуя, что должна нести на себе груз всего мира. Место, где более мягкая версия Фи, – та, которую я так долго скрывала, – может существовать без страха.

Но это место с Джудом, и переступить этот порог означало бы войти на вражескую территорию.

Это запретная территория, дом со стенами, в который мне с детства запрещали входить.

Богатые детки готовы на все ради дешевых развлечений.

В том числе, но не только, на проникновение на закрытую площадку для контейнеров, потому что, судя по всему, это идеальная трасса для гонок.

Спойлер: я одна из этих богатеньких деток.

Официально порт сегодня закрыт, но готов принять в свои объятья тех немногих безрассудных, кто получает удовольствие от танцев с опасностью. Хотя должна сказать, что открыт он только пока. Сегодня здесь собралось слишком много людей, и у нас есть, может, два часа, прежде чем замигают синие огни, которые испортят нам настроение.

Это была хорошая ночь. Я подзаработала деньжат, у меня чистый послужной список, и адреналин от гонок все еще бурлит в моих венах.

Единственная проблема? Я не могу отвести от него глаз.

Как магнитом, мой взгляд притягивает финишная черта, и я как раз успеваю увидеть Джуда и его черный Skyline, скользящий с идеальным дрифтом. Машина не просто движется – она крадется, гладкая и опасная, рожденная самой ночью. Черная на черном, острые линии разрезают тьму, она пожирает асфальт с дикой грацией, требующей внимания.

Эта машина… секс на колесах. Смертельная красота. Мой влажный грешный сон.

Каждый ее сантиметр создан, чтобы ослабить тебя. Черные как полночь изгибы, агрессивные углы, рычание двигателя, раздающееся в воздухе как низкий стон.

Это не просто машина – это обещание, прошептанное в мертвой тишине ночи.

Густые облака дыма поднимаются от его шин, на мгновение окутывая его, заставляя толпу затаить дыхание, застыв между восхищением и страхом. Его задние шины играют с огнем, опасно скользя поблизости от зрителей, всего в нескольких метрах от финишной черты.

Дым рассеивается настолько, что можно разглядеть его ухмылку через опущенное окно. Он откинулся на сиденье, одна его рука лениво висит на руле, другая – на раме окна.

И тут этот гад подмигивает.

Прямо толпе.

Наглый ублюдок.

Это действительно несправедливо. Такая смертоносная машина и ее водитель? Точно такой же грешник.

Я хочу прикоснуться к ней.

Нет, к нему.

— Ты пялишься на Синклера. Мне вызвать 911 или лучше сразу священника? — голос Атласа прорезается сквозь гул двигателей, его бедро касается моего.

— Я не пялюсь. Он сам попал в поле моего зрения, — бормочу я, зная, что говорю чушь.

Кроме того, на земле нет священника, способного изгнать этого демона из моей жизни.

Он приподнял бровь.

— Ага.

Мой взгляд на мгновение вернулся к Джуду, но я быстро отвернулась, потому что, к моему несчастью, я действительно пялилась на него.

В последнее время я не могу оторвать от него взгляда.

Не могу пересечь границу нашего мира, поэтому витаю за его пределами. Наблюдаю, пытаясь удержать последние обрывки здравомыслия.

Это становится проблемой. Я скорее подерусь с гризли в балетной пачке, чем признаюсь в этом, но я начала составлять список. Физический список.

Дайте я повторю.

Я потратила свое время на то, чтобы составить список о чертовых качествах какого-то парня.

Очевидно, я сошла с ума.

И доказательство моего безумия?

Джуд пьет кофе с ореховым сиропом. По утрам на кухне я чувствую его запах, даже не видя его.

Он курит только ментоловые сигареты, и мне начинает казаться, что ему нравятся язвительные записки, которые я оставляю на его пачках сигарет. Он всегда выбирает курицу вместо стейка и засыпает под фильмы ужасов, которые не давали бы мне уснуть неделю, если бы я не надевала наушники перед сном.

А еще это кольцо.

Которое он носит на указательном пальце, всегда бессознательно вертя его, и холодный металл скользит под его большим пальцем в ритмичном движении. Он делает это, когда погружен в раздумья, как будто это приносит ему утешение.

Примерно так же, как он кусает цепочку своего золотого медальона, когда наклоняется над капотом машины в гараже «Инферно».

Не повод для гордости, но я, возможно, заметила это, когда вчера случайно заглянула к Эзре.

Действительно ли мне нужно было увидеться с Эзрой? Абсолютно нет.

Но он не задавал мне вопросов, когда я соврала, сказав, что мне нужна помощь с модернизацией амортизаторов. Хотя мы оба знаем, что я могла бы сделать это с закрытыми глазами – даже с завязанными за спиной руками.

В гараже Джуд выглядел более суровым. Холодным. Как будто ничто вне его собственного разума не может его коснуться. Нахмуренные брови, сжатые губы, темные глаза, в которых невозможно прочитать ни одной мысли. Это Джуд, которого видят все.

Но когда он один, погруженный в тот потрепанный блокнот на балконе или листающий страницы книги в общей комнате, его грубые манеры исчезают.

Остается тот, который существует в нашей вселенной.

Вся эта информация? Собрана против моей воли.

Мое любопытство душит меня, и, клянусь Богом, я уже давно пытаюсь от него избавиться.

— И у тебя это плохо получается, — смеется Атлас, тянущий меня обратно в хаос контейнерного двора.

Я закатываю глаза.

— Плохо? Даже не близко.

Ухмылка на его лице говорит о том, что он знает, что я вру, когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Темные джинсы Атласа облегают его худые ноги, его толстовка растянута на широких плечах, когда он прислоняется к моей машине.

Атлас всегда вел себя с непринужденной уверенностью, такой, что я ударила бы его, если бы не любила так сильно. Все в нем несправедливо круто.

— Фи, я люблю тебя, но…

— Ой, Атти, я тоже люблю тебя, — перебиваю я его с улыбкой, драматично хлопая ресницами. — Давай забудем об этом, ладно?

Его глаза сужаются, и он немного наклоняется ко мне.

— У тебя не получится отвертеться, пытаясь меня задобрить, дорогая Фи. Ты смотришь на Джуда так, будто через две секунды вырежешь его инициалы на дереве.

— Да ладно, — фыркаю я. — У меня есть принципы.

— Да, а Джуд – тот, кто доказывает, что они могут меняться.

— Ты такой забавный.

— Стараюсь, — он пожал плечами, ткнув меня в бок, и его тон изменился настолько, что я поняла, что он говорит серьезно. — Слушай, я не собираюсь пытаться изменить твой ужасный вкус в мужчинах. И никогда не собирался. Но Джуд? Я ему не доверяю, Фи. Так что будь осторожна.

Даже если бы я могла сказать ему правду, что, черт возьми, я могла бы ответить?

Атлас, я на самом деле не люблю его. Думаю, мы все еще слегка презираем друг друга. Он просто, ну, знаешь, убил человека за то, что тот дотронулся до меня, стал единственным человеком на этой проклятой планете, который увидел все мои грязные секреты, и, да, мы однажды переспали, и он отлизал мне прямо рядом с трупом. Ничего страшного. Совершенно нормальное занятие для вторника.

Да, это будет реально здорово.

— Забудь, — говорю я, отмахиваясь от него. — Он красавчик. У него классная машина. Но здесь еще двадцать других парней, про которых можно сказать то же самое.

Атлас бросает на меня странный взгляд.

Взгляд «я тебя раскусил», который он отточил с детства.

— Ладно, — вздыхает он, поднимая руки в знак капитуляции. — Хорошо. Только помни, когда это сломает тебя, а это обязательно произойдет, я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе подняться.

Несмотря на ситуацию, я улыбаюсь.

— Я всегда буду любить тебя, Атлас.

— Я люблю тебя еще больше, Фи, — улыбается Атлас, быстро целуя меня в макушку. — Но я не упущу шанса подразнить Рейна за его трагическое второе место.

— Передай мои соболезнования его самолюбию, — говорю я, махая ему рукой, когда он начинает удаляться от машины.

Атлас поворачивается, отступая назад со злобной улыбкой.

— Думаю взять на его похороны черные шары. Может, баннер «Ушел слишком рано».

— О, гроб точно нужно заказать закрытый. Иначе его гордость будет слишком уязвлена.

— Я напишу надгробную речь: «Здесь лежит самооценка Рейна, слишком рано унесенная ужасным вождением».

Мы перебрасываемся шутками, его смех раздается над грохотом двигателей и голосов, пока он не теряется в толпе, исчезая в поисках Рейна.

Я бы почти почувствовала за все это вину, если бы его эго не было размером с Техас и не смогло бы пережить ядерный апокалипсис. Этот парень непоколебим и в глубине души знает, что это наш язык любви.

Воздух вокруг меня гудит, насыщенный выхлопными газами; туман кружится, как беспокойный прилив, вокруг рядов контейнеров. Высокие металлические коробки возвышаются в небо, их массивные тени падают на гладкий асфальт.

Над головой прожекторы, висящие на огромных кранах, озаряют все желтым промышленным светом, от чего ночь становится густой, почти непроницаемой.

Я оглядываю хаос, когда мой взгляд останавливается на Джуде.

Он стоит боком в тенистом углу между контейнерами. Свет прожекторов едва касается его, окутывая тьмой, которая кажется его собственной.

Даже в этом безумном порту Джуд сумел выкроить уголок только для себя.

Естественно, я снова уставилась на него.

В этот момент я могла бы запечатлеть его на сетчатке своего глаза.

Он прислонился к пассажирской двери своей машины, словно высеченный из мрамора, весь из мускулов и острых углов. Белая рубашка облегает его, натянувшись на груди и плечах, как будто с трудом сдерживая силу, скрытую под ней. Ткань облегает рельефные мышцы его торса, каждая линия нарисована с точностью, от которой невозможно отвести взгляд.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда мой взгляд опускается ниже. Темные джинсы, идеально сидящие на нем, облегают мощные линии его бедер так, что это кажется почти непристойным.

Мои глаза прослеживают чернила, которые извиваются из-под его рукавов, лоскутное одеяло татуировок, покрывающее его от шеи до кончиков пальцев. Искусство обвивает его предплечья, поднимается по бицепсам и исчезает под воротником рубашки.

Мягкое красное сияние его сигареты вспыхивает в тусклом свете. Он одновременно тень и пламя, мелькая в поле зрения, а вспышка сигареты между его пальцами окутывает его ореолом дыма.

Когда я заканчиваю трахать глазами все его тело, Вселенная вежливо напоминает мне, что она нацелена на мою голову, потому что в тот момент, когда мой взгляд достигает его лица, я обнаруживаю, что он уже смотрит на меня.

Попалась. Замечательно.

Я всю жизнь была ничем иным, как верным, уважительным ботаником, просто пытающимся понять тайны вселенной и оценить ее безграничность, и вот что я получаю за свою преданность?

К черту все. К черту вселенную.

Медленная, ленивая улыбка играет на его губах, как будто он ждал, пока я закончу пожирать его глазами.

Пространство между нами кажется слишком маленьким, удушающим, как будто толпа исчезла, оставив только нас. Размытые фигуры движутся на периферии, но они не более чем фоновый шум.

Мир сводится к одной точке – к нему.

Расстояние между нами сокращается с каждой секундой, мы заперты в безмолвной битве, в которой я не уверена, что смогу победить.

Его улыбка становится шире, голова наклонена, глаза не отрываются от моих. В его взгляде есть что-то хищное, как будто он точно знает, о чем я думаю. Черт, может, он и знает.

Джуд Синклер имеет эту раздражающую привычку заставлять меня чувствовать, что он всегда на десять шагов впереди, как будто он уже распланировал каждый мой шаг, прежде чем я даже успела о нем подумать.

А эта ухмылка? Это оружие, которым он владеет с хирургической точностью, созданное, чтобы вывести меня из себя.

Мое сердце замирает, зажатое между медленно разгорающимся желанием и ледяным напоминанием о том, чем я рискую, если сокращу расстояние между нами.

Мне нужно уйти. Сейчас же.

Я просто повернусь, сяду в машину и уеду.

Именно это я и собираюсь сделать – пока пара длинных ног и идеальная грудь не попадаются мне на глаза, направляясь прямо к Джуду.

Она прекрасна. До безумия прекрасна.

Такая девушка, которая может ходить на шпильках по гравию, не шатаясь. Ее волосы блестят, как жидкое золото, в тусклом свете, и она улыбается ему так ярко, что к ней нужно прикрепить предупреждение. А ее загорелая кожа просто сияет.

Как, черт возьми, здесь можно так загореть? Не мое дело. Я резко выдыхаю, пытаясь убедить себя, что мне все равно и что я определенно ухожу.

Но мои ноги остаются прикованными к земле, а ногти впиваются в ладони, вырезая крошечные полумесяцы, которые шепчут: «Лгунья, лгунья, лгунья».

Готова поспорить, она нежная. Милая. Такая девушка, как она, хихикает над его шутками, никогда не отвечает резко, никогда не строит стены, чтобы не подпускать его к себе. Она принцесса, вся в золотых улыбках и легкой теплоте, а я стою рядом с ней, как огнедышащий дракон.

Слишком резкая. Слишком опасная. С режущими краями и обжигающим пламенем. Только дураки с желанием умереть решают приблизиться ко мне.

Взгляд Джуда наконец отрывается от моего и перемещается на нее с усилием ленивой кошки, вытягивающейся на солнце. Я сжимаю челюсти так сильно, что удивляюсь, как не сломала коренные зубы. Я не для этого два года терпела брекеты, чтобы теперь испортить зубы из-за модели Victoria's Secret.

Я смотрю, как она приближается, покачивая бедрами, как будто земля под ее ногами принадлежит ей. Когда ее рука наконец поднимается – с идеально ухоженными ногтями – я чувствую, как волна жара обрушивается на мою грудь.

Можно ли меня еще считать девушкой, если у меня появляется желание переехать ее на машине?

Я не ревную.

Я просто… слегка склонна к убийству.

Потому что она может сделать то, чего я не могу. То, чего я никогда не смогу.

Она может прикоснуться к нему.

На глазах у всех, без колебаний. Ее пальцы скользят по его подбородку, задерживаясь там, как будто она прослеживает знакомую карту. И никто здесь даже не моргнет. Никому нет дела, потому что он ее. На глазах у всех. Без утайки.

Дело не только в прикосновении, дело во всем, что оно означает. Она может смеяться над его шутками, не чувствуя, что предает себя. Она может улыбаться ему без горечи, смотреть ему в глаза, не скрывая за ними всю запутанную историю. Она может владеть им, не создавая для этого какой-то скрытой параллельной вселенной.

Для нее это легко. Просто. В то время как каждый сантиметр, на который я приближаюсь к нему, – это еще один шаг к разрушению всего.

Но сейчас, когда раздается ее смех – легкий и мелодичный, как будто она не знает, что такое задыхаться от собственных разбитых осколков, – этого недостаточно, чтобы остановить меня.

Прежде чем я успеваю отговорить себя, мои ноги начинают двигаться. Это инстинкт, движимый ревностью, настолько сильной, что кажется, будто она разрывает мне грудь. Толпа вокруг меня расплывается, безликие тела расступаются, пропуская меня прямо к ним.

В тот момент, когда я подхожу достаточно близко, голубые глаза Джуда метнулись к моим, и он полностью перестал обращать на нее внимание. На его губах появилась самодовольная, ленивая ухмылка, как будто он знал, что я сломаюсь.

Как будто он ждал этого.

— Что случилось, заучка? — его голос был низким, медленным, пропитанным насмешкой, как будто он наслаждался этой ситуацией.

Я останавливаюсь прямо перед ним, сжав кулаки, и пульс стучит в ушах.

— Иди к черту, одиночка.

Иди к черту за то, что знал, что это собьет меня с ног.

— О, привет, Фи, — голос девушки запнулся, ее прежняя уверенность исчезла. — Э-э, классная победа?

Я не торопясь поворачиваю взгляд на нее, наслаждаясь тем, как кровь сходит с ее лица.

Я – Королева Бедствий Пондероза Спрингс, и все в этом городе знают, что со мной лучше не связываться.

Маленькая мисс Солнышко тоже это знает.

Я приподнимаю бровь, опуская взгляд на ее руку, все еще лежащую на груди Джуда. Она вздрагивает и отдергивает ладонь, как будто обожглась.

— Хорошая девочка, — говорю я, кивая подбородком. — Беги-беги.

— Да, прости, — бормочет она, делая неуверенный шаг назад. — Я просто… да, мне пора.

Не оглядываясь на Джуда, она поворачивается на каблуках и исчезает в толпе, оставив после себя лишь слабый шлейф дорогих духов.

Если бы я не была так зла, что едва могла видеть, я бы, наверное, спросила ее, где она их купила, потому что они пахнут потрясающе.

Джуд все еще прислонялся к машине, в его глазах мелькает улыбка, когда он следит за моим телом. Не торопясь, как будто запоминает каждый сантиметр. Медленно. Постепенное, чувственное притяжение, которое ощущается как ожог.

— Эта юбка тебе очень идет, Ван Дорен, — шепчет он, с жаром прикусывая нижнюю губу. — Но ревность? Губительно тебе подходит, милая. Абсолютно смертельно.

Я вдруг осознаю, как опрометчиво поступила – примчалась сюда под влиянием чистого импульса, движимая ревностью, которая скрутила мне кишки, как тиски. Теперь мне нужно быстро придумать, как спасти то, что осталось от моего самолюбия.

Карма, за то, что я так изводила Рейна, без сомнения.

— Ревность? Ни в этой жизни, — ложь легко срывается с моих губ, и я скрещиваю руки на груди.

Джуд выпрямляется, отклонившись от машины, его движения плавные, выверенные, как будто он ждал этого всю ночь. Его глаза темнеют, и воздух между нами сгущается, готовый взорваться.

— Да? — он поднимает подбородок, бросая мне вызов.

— Да, придурок.

— Тогда какого черта ты помешала мне ее трахнуть? — его слова резкие, прорезают напряжение.

Я сжимаю челюсть, глядя на него, зная, что он ждет оправдания, которого я не могу дать.

— Ты хочешь трахнуть Баблз из «Суперкрошек»? — выпаливаю я, показывая пальцем на место, где она до этого стояла. — Вперед, не стесняйся. Иди, выгули свой член. Я тебя не держу.

Он делает шаг ближе, от него исходит жар, как от печки. Его голос становится тише, холоднее, опаснее.

— Не держишь? Ты устроила истерику, потому что кто-то другой захотел поиграть с игрушкой, которая тебе даже не нужна. Встала у меня на пути, как капризный ребенок.

Медленная, жестокая улыбка появляется на его губах, заставляя мое сердце биться чаще. Я сжимаю зубы, борясь с желанием показать ему, как сильно он на меня влияет.

Но это бесполезно. Жар ошеломляет, тянет меня вниз, как водоворот.

Я заставляю себя отойти в сторону, отбрасывая руку.

— Иди к своей девчонке.

Слова горькие, но я выдавливаю их из себя.

— Хорошо, только помни, ты сама на это напросилась, заучка, — он пожимает плечами, его лицо овевает холодный, отстраненный взгляд.

Я готовлюсь.

Готовлюсь к боли, когда он пройдет мимо меня, к жестокому напоминанию о том, что между нами нет взаимности. Что я была хорошей игрушкой, но не более того. Что вся его доброта – результат чувства вины, и ничего больше.

Но тут его рука обхватывает мой запястье, резко сжимая его так, что по всему телу пробегает дрожь. Он дергает меня к себе, поворачивает и прижимает к боковой части машины.

Металл холодом ощущается на коже, удар выбивает из груди воздух. Мое тело инстинктивно выгибается к нему, грудь поднимается, когда я пытаюсь отдышаться.

Джуд повсюду.

Его тело прижимает меня к машине – все его острые углы и грубое тепло. Тепло, исходящее от него, проникает в мою кожу, обволакивая меня, как удушающее одеяло. Его дыхание касается моей шеи, безумно близко, каждый вздох горячее предыдущего.

Я чувствую, как его рука обхватывает мою шею, пальцы крепкие, но не жесткие, удерживают меня на месте. Его дыхание обволакивает мое горло, прежде чем он делает глубокий вдох. Он проводит носом по моей шее, наслаждаясь мной, как будто я его первый глоток воздуха после утопления.

— Поймал ее, — его голос низкий, грубый и первобытный, звук вибрирует на моей коже, пронзая меня дрожью.

Мой пульс учащается, сердце бьется так быстро, что кружится голова. Мой разум в хаосе, едва успевая за реакцией тела – все нервы на пределе. Он поднимает руки, окружая меня, ладонями прижимаясь к машине рядом с моей головой.

Джуд опускает взгляд, проводя им по моим губам, задерживаясь, как будто решает, поцеловать меня или поглотить целиком. Когда его глаза снова поднимаются к моим, они темнее, мрачнее, горят с такой интенсивностью, что невозможно дышать.

Воздух между нами густой, наполненный напряжением, которое кажется первобытным и электрическим, как будто оно может разорваться, если кто-то из нас сделает неверный шаг. Мое тело сильнее прижимается к его, притягиваемое силой, которую я не могу контролировать, даже когда мой разум кричит предупреждения, которые я отказываюсь слушать.

Боже, как я ненавижу то, как сильно я этого хочу.

Как сильно я хочу его.

— Нет, — удается мне прошептать, мой голос дрожит. — Не здесь. Слишком много людей. Кто-нибудь увидит. Мы не можем…

Его челюсть сжимается, мышцы дергаются один раз, два, три – каждое подергивание резкое и четкое, как будто он с трудом сдерживает себя.

Тишина между нами не просто напряженная – она взрывоопасная, трещит от едва сдерживаемого желания, его сдержанность натянута до предела, готовая сорваться.

— Садись в машину, черт возьми, — приказ грохочет из его груди, вибрируя в воздухе с такой силой, что захватывает каждый нерв в моем теле.

Я моргаю, на мгновение выбитая из колеи.

— Что? Я сама приехала, я…

Не успеваю я закончить, как его рука перемещается к моему горлу, пальцы сжимают его так крепко, что мой пульс забился под его прикосновением. Это не грубость – это власть.

Давление опьяняет, пронзая меня насквозь, мешая думать, не говоря уже о сопротивлении. Он наклоняется, его дыхание обжигает мое ухо, а голос хриплый, как заряженный током.

— Хочешь узнать, что будет, если ты не посадишь свою упрямую задницу на пассажирское сиденье, Фи?

Слова катятся по мне, медленно и выразительно, каждый слог пропитан вызовом. Невольный стон срывается с моих губ, выдавая, насколько его прикосновения выводят меня из себя.

— Я нагну тебя над капотом и заставлю кричать для меня прямо здесь. Попробуй, принцесса. Мне плевать, если кто-то увидит, как я оскверняю твою сладкую киску.

Мое тело реагирует раньше, чем успевает сообразить мой разум, бедра сжимаются, чтобы приглушить нарастающую между ними невыносимую боль. Он сжимает меня сильнее, настолько, чтобы напомнить мне о своей силе и о том, какое возбуждение она вызывает.

— Сейчас, — приказывает он холодным, решительным голосом.

Разумнее всего было бы оттолкнуть его, послать его на хрен, напомнить себе все причины, по которым это ужасная идея. Почему я не должна – почему я не могу.

Но я не делаю этого.

Сейчас я не могу думать.

Не могу даже дышать.

Все, что я могу, – это чувствовать.

Жар, исходящий от него, его прикосновения, обжигающие мою кожу, неоспоримое влечение, притягивающее нас друг к другу.

Моя рука движется сама по себе, тянется за мою спину. Мои пальцы находят холодный металл дверцы машины и на мгновение замирают, колеблясь между здравым смыслом и безумием.

Но у здравого смысла нет шансов. Не с ним.

Я открываю дверь, скрип петель раздается в густом воздухе, тяжелый, как шепотом произнесенное обещание. Линия, по которой мы танцевали, разбивается под нами на тысячи осколков всего, что мы клялись никогда не делать.

И, возможно, так и должно было быть – это было неизбежно.

Трагический конец, который мы не можем переписать. Две безрассудные души, притянутые друг к другу не вопреки опасности, а благодаря ей. Яд, который, как мы знаем, убивает нас, но слишком сладок, чтобы перестать его пить.

Ромео поцеловал свою Джульетту, зная, что потеряет все.

Я целую свою судьбу с такой же безрассудной самоотдачей, точно зная, куда ведет эта дорога.

И когда я сажусь в эту машину? Наша судьба предрешена.

Последний акт трагедии, которую нам всегда суждено было сыграть.

— Нам конец, если нас поймают.

Эти слова вырываются из уст Фи, ее голос дрожит и звучит отчаянно, когда я перетаскиваю ее с пассажирского сиденья на свои колени. Мои руки сжимают ее бедра, пальцы впиваются так сильно, что я уже чувствую, как под кожей появляются синяки, которые она завтра будет пытаться скрыть, как будто это может стереть воспоминания о том, кто их оставил.

Я груб. Безжалостен.

Недели накопившейся неудовлетворенности наконец вырываются наружу, выплескиваясь в жестокой волне голода, которую я больше не могу сдерживать. Каждое несказанное слово, каждое молчаливое признание выплескивается в том, как я притягиваю ее к себе, не ослабляя хватки, почти жестоко прикасаясь к ней. Между нами нет нежности.

Ее никогда и не было.

— Нет, принцесса. Мне конец, если нас кто-нибудь поймает, — мои губы скривились в ухмылке, когда я провел большим пальцем по ее размазанной помаде, прослеживая припухлый изгиб ее нижней губы. — Это меня твой отец и брат будут избивать до полусмерти.

Ее кожаная юбка задирается, когда она садится на меня верхом, бледные бедра контрастируют с темным салоном машины. Единственное, что разделяет нас, – тонкий кусочек шелка. Я откидываю сиденье назад, металл скрипит в знак протеста – звук, который соответствует хаосу в моих венах.

Она так чертовски все усложняет.

И я не имею в виду только свой член.

Дело в том, как она строит стены быстрее, чем я успеваю их разрушать, как она притягивает меня к себе, только чтобы исчезнуть в следующий момент. В одну секунду она позволяет мне увидеть ее, почувствовать, а в следующую – она исчезает, как будто ничего и не было.

— Тогда, может, нам не стоит этого делать. Я не хочу этого. Я…

Но прежде чем она успевает закончить, мои руки скользят под ее юбку, пальцы сжимают ее ягодицы, и я прижимаю ее к себе. Жар ее тела давит на мои джинсы.

Я зарываюсь лицом в изгибе ее шеи, мои поцелуи беспорядочны и нетерпеливы, вкус ванили смешивается с потом, когда мои зубы скользят по ее коже. Я хочу поглотить ее, завладеть каждым сантиметром ее тела, пока она не забудет о всем на свете.

— Увидеть, как ты кончаешь для меня, стоит поездки на скорой, — шепчу я ей в шею. — Ты даже сможешь сыграть мою непослушную медсестру.

Тринадцать дней молчания, тринадцать дней притворства, что случившееся на водонапорной башне не имеет значения – притворства, что я не имею значения.

А потом набраться смелости ревновать сегодня вечером.

Я видел это в ее глазах, эту первобытную, нефильтрованную ярость, когда она подумала, что та девушка подошла ко мне слишком близко. Фи была готова вырвать ей волосы, и она ненавидит себя за это. Я вижу это в напряжении ее челюсти; чувствую в том, как ее пальцы впиваются в мои плечи, пытаясь оставить на мне след.

Фи потеряла контроль, она нечаянно выдала, как сильно она меня хочет, и это разрывает ее маленькую душу.

Эта мысль пробуждает во мне такую первобытную потребность, что это почти больно.

Я хочу оставить на ней след, который даже отрицание не сможет стереть – оставить что-то постоянное, что она не сможет смыть в душе, не сможет забыть в темноте.

Сегодня ночью она признается в этом.

Она хочет меня.

И я больше не буду позволять ей притворяться.

— В твоих мечтах, — шепчет она, и из ее губ вырывается тихий, жаждущий стон, голова откидывается назад, обнажая мне свою бледную шею, как дар.

Я хватаю ее топ и срываю его, обнажая ее грудь прохладному воздуху. Ее проколотые соски мгновенно твердеют, и один только этот вид заставляет мой член болезненно пульсировать под молнией джинсов.

Мой рот прижимается к ней, прежде чем она успевает сделать еще хотя бы вдох. Мой влажный язык гонится за мурашками, расцветающими на ее коже, вырывая из ее губ резкий вздох. Ее спина выгибается, когда я всасываю сосок в рот, и столкновение тепла и металла заставляет ее дрожать. Ее пальцы запутываются в моих волосах, сжимают их в кулак, притягивая меня ближе, как будто она готова позволить мне поглотить ее всю, если я захочу.

Каждый звук, вырывающийся из ее губ, – это удар жара прямо в мой член – прерывистые вздохи, пронзающие меня насквозь. Ее болезненная киска трется о мои колени, как кошка в течке.

Я чувствую ее влажность через грубый деним, напоминающий о том, как мы близки и как далеки. Это пытка, издевательство, от которого у меня болит член.

Он яростно пульсирует, пытаясь разорвать тонкую преграду между нами, отчаянно стремясь погрузиться туда, где ему и место – в эту узкую, влажную киску, отделенную от меня всего несколькими клочками ткани.

Мои зубы скользят по изгибу ее груди, затем впиваются в нежную кожу, достаточно сильно, чтобы оставить след. Я чувствую, как она напрягается подо мной, выгибаясь от боли, даже когда она стонет.

— Вот так, — стону я, прижавшись к ее коже. — Гонись за болью, которую доставляю только я, маленькая предательница.

— Это плохая идея.

— Ужасная.

Ее тело дрожит у меня на коленях, все еще пытаясь бороться с туманом в голове.

— Кто-нибудь может нас увидеть.

— Тонированные стекла, заучка, — бормочу я, проводя языком по бешеному пульсу под ее кожей.

Я снова кусаю ее, на этот раз сильнее, заставляя ее извиваться.

— Никто не увидит, какая ты для меня грязная, предательская шлюха.

Она пытается ответить, но я заглушаю ее протесты сильным поцелуем, наши рты сталкиваются в сражении языков и зубов. Это хаос, сладкий, как мед, но жгучий, как яд – пристрастительно горький.

Мой любимый вкус – Серафина Ван Дорен.

Я ласкаю ее ягодицы, властно их сжимая и направляя ее на твердый бугор моего члена, снова и снова опуская ее, пока она не начинает задыхаться в мой рот, каждый вздох горячее предыдущего.

Она пытается отстраниться, отчаянно пытаясь вдохнуть, но я не отпускаю ее. Я кусаю ее нижнюю губу, удерживая, заставляя ее задыхаться от моего дыхания, проглатывать каждую каплю жажды между нами. Я хочу, чтобы она потеряла голову, была опьянена, пока наконец не поймет, что в нашем извращенном маленьком мире…

Она принадлежит мне.

Только мне.

Я углубляю поцелуй, глотая каждый вздох, вкушая ее беззаветную покорность на губах. Ее маленькие руки запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе, ее бедра сильнее прижимаются ко мне, требуя большего. Я сдвигаюсь под ней, следя за тем, чтобы мой член терся именно там, где ей нужно.

Фи отрывает свои губы от моих, и я так тяжело дышу, будто до этого и не дышал вовсе. Ее лоб прижимается к моему, брови сдвинуты, вишнево-рыжие волосы прилипают к мокрой от пота коже, касаясь моего лица.

— Нам нужно остановиться. Мы должны остановиться.

Ее голос дрожит, ногти все еще впиваются в мои плечи, оставляя полумесяцы, которые завтра будут в качестве доказательства. Она цепляется за меня, ее желание противоречит ее словам.

— Ты скажешь «стоп», и все закончится, — шепчу я. — Ты здесь главная, Фи. Всегда.

Это не фраза – это обещание. Как бы я ни хотел потерять себя в ней, я не возьму больше, чем она готова дать.

На мгновение ее жесткие очертания прорезает мягкость, уязвимость, которая появляется и исчезает, поглощенная той огненной упрямостью, которая заставляет меня хотеть и поцеловать ее, и задушить.

А потом она делает то, что я и ожидал от такой девчонки, как она. Она так сильно кусает мою нижнюю губу, что причиняет боль, дергая ее со смесью вызова и страсти, которая пронзает меня до самых яиц.

— Еще одну минуту.

— Еще одну минуту, — повторяю я.

Мои руки скользят вниз, пальцы гладят тонкий шелк ее трусиков, отодвигая влажную ткань, чтобы почувствовать гладкое тепло, ждущее меня.

Фи дрожит под моим прикосновением, ее дыхание резко учащается. Ее волосы рассыпаются по плечам, ярко контрастируя с бледной кожей, обрамляя ее покрасневшее лицо злым ореолом. Греховный румянец поднимается по ее шее и щекам, делая ее почти невинной.

Почти.

— Еще секунду, чтобы почувствовать, как эта жаждущая маленькая киска становится мокрой для меня, — дразню я, прижимая большой палец к ее клитору. Давление достаточно легкое, чтобы подразнить, и достаточно сильное, чтобы заставить ее извиваться. — Правда, распутная девочка?

Ее дыхание прерывается, губы приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но не может. Зрачки расширяются, зеленые радужки поглощены похотью.

Я медленно кружу вокруг ее клитора, рисуя сводящие с ума узоры, от которых ее бедра дергаются в такт моей руке. Холодный металл моего кольца контрастирует с ее горячей кожей, каждое прикосновение вызывает дрожь по ее позвоночнику. Я чувствую, как она сжимается, пытаясь притянуть меня ближе, заставить дать ей то, о чем она не смеет попросить.

— Признай, что ты ревновала, — рычу я, и на моих губах появляется волчья улыбка.

— Иди к черту, — выплюнула она, отчаянно и бесполезно пытаясь прижать меня ближе.

Я мрачно рассмеялся, и мой смех прогремел у нее на шее, когда я раздвинул ее складки и погрузил пальцы внутрь. Дразнил, давая ей почувствовать то, чего она так жаждала, но не давая ей облегчения.

Я слегка отстранился, ухмыляясь.

— Таков план, детка. Но сначала ты скажешь мне правду.

Ее дыхание прерывается, глаза сужаются в упрямом вызове, но я чувствую, как она дрожит, как ее тело ее предает. Она на грани, каждый прерывистый вздох говорит мне, как сильно она этого хочет.

Как сильно она хочет меня.

— Я не ревновала, — врет она, ее голос едва слышен.

Я медленно качаю головой, с усмешкой произнося «тск, тск».

Какая упрямая маленькая девчонка.

Я с силой вдавливаю пальцы, вырывая из ее горла прерывистый крик, и она откидывает голову назад.

— Лгунья, — хриплю я, сгибая пальцы так, чтобы почувствовать, как ее стенки дрожат вокруг меня. — Давай, милая. Признайся, и я дам тебе больше. Ты же знаешь. Знаешь, что я могу доставить этой жаждущей киске чертовское наслаждение.

— Тебе действительно нравится вести себя как ублюдок, да?

Я держу пальцы глубоко внутри, но не двигаюсь, прижимая ее к своим коленям, позволяя ее узкой, мокрой теплоте сжимать меня. Я поймал ее, она беспомощна. Ее бедра дрожат, все внутри пульсирует вокруг моих пальцев, но я не позволяю ей пошевелиться.

— Нет, мне нравится ломать тебя, — рычу я, мой тон острый, как бритва, почти злобный. — Пока не останется только то, что реально. Девушка, которая так чертовски жаждет меня. Грязная шлюшка, которая отчаянно хочет член своего сводного брата.

Не королева с короной. Не девушка, которая прячется за своим гневом.

Та, которая все еще там, под всеми осколками. Настоящая она.

Вот кого я хочу.

Мои пальцы дергаются внутри нее, дразняще напоминая об удовольствии, которое находится вне ее досягаемости. Ее губы дрожат, дыхание прерывается, тело полностью предает ее, сжимая меня и отчаянно желая большего. Это сводит с ума – то, как ее гордость все еще пытается сопротивляться, даже когда ее тело кричит о капитуляции.

— Я могу просидеть здесь с пальцами, погруженными в твою развратную киску, всю чертову ночь, Фи. Не заставляй меня…

— Я ревновала! Я чертовски ревновала, Джуд, — наконец вырывается из ее груди хриплый голос. — Я хотела разорвать ее на части. Хотела, чтобы она исчезла, только чтобы ты продолжал смотреть на меня.

Ее признание вырывается из нее, разорванное и отчаянное, и я наблюдаю, как оно накрывает ее – стыд, гнев, жажда, столкнувшиеся все сразу. Это жестоко и чертовски красиво.

— Упрямая девчонка, — рычу я, хватая ее за затылок и притягивая ближе. — Ты не понимаешь, да? Я всегда вижу тебя.

Мой большой палец давит на ее клитор, безжалостно потирая его кругами, а пальцы грубо входят в ее тепло.

— Я всегда вижу тебя, Фи. В каждой комнате, как бы я ни хотел игнорировать тебя, ты слишком ярко светишь. Ты чертово солнце, и я ненавижу, что не могу отвести от тебя взгляд.

Я проталкиваю пальцы глубже, между нами раздается скользкий звук, ее тепло пропитывает мои джинсы. Ее тело выгибается, бедра дергаются в безумном ритме, пытаясь получить еще больше.

Ее дыхание прерывистое, отчаянное, и я чувствую, как она сжимается вокруг моих пальцев, цепляясь за каждый их сантиметр. Она прямо здесь, балансирует на грани, ее пульс неровно бьется под моей ладонью.

— Ты думаешь, мне это нравится? — шепчу я, мой голос грубый у ее уха. — То, что я поглощен тобой и хочу то, чего не должен? Но я здесь, Фи – такой же, как ты, разрушенный этим.

— Джуд! — спина Фи выгибается, из ее горла вырывается прерывистый крик, когда я растягиваю ее.

— Да, принцесса? Что? — дразню ее я, лениво двигаясь внутри нее, чувствуя, как она сжимается вокруг моих пальцев. — Джуд, пожалуйста, продолжай разрушать меня? Джуд, наполни мою жаждущую киску своим толстым членом? Что, детка? Скажи мне.

Мой член пульсирует от зависти, отчаянно желая заменить мою руку и завладеть влажным теплом, которое так жадно сжимает меня.

Когда я сгибаю пальцы внутри нее, она издает отчаянный стон.

Ах, вот и оно.

То самое место, которое заставляет все ее тело дрожать, ее дыхание становится прерывистым, грудь поднимается, как будто она изо всех сил пытается сдержаться. Ее губы приоткрываются в беззвучной мольбе, балансируя на грани разрыва.

— Будь хорошей девочкой, Фи. Покажи мне, как сильно ты ненавидишь то, что хочешь меня.

И тогда она разрывается.

Ее оргазм обрушивается на нее, как сильная буря, стенки сжимают мои пальцы в ритмичных, отчаянных спазмах. Ее бедра дико вздымаются, тело выгибается, как будто ее бросили в бездну удовольствия, из горла вырывается гортанный крик. Моя рука наполняется влагой, намочив мои колени, и ее жар обжигает мою кожу.

Я удерживаю ее на месте, мои пальцы замедляются, но не останавливаются, вытягивая из нее последние волны оргазма.

Она разбита, обнажена, уязвима – такая, какой я хотел ее видеть.

Я медленно вытаскиваю пальцы, наслаждаясь тем, как она дрожит от остаточной чувствительности. Все ее тело обрушивается на меня, дыхание вырывается неровными, прерывистыми вздохами, пока по ней проходят последние волны оргазма.

Кожа Фи покраснела и покрылась потом, а ее взгляд пронзил меня прямо в грудь.

— Вот моя девочка, — шепчу я, прижимая лоб к ее лбу. — Как наша вселенная?

Она не отвечает сразу, ее губы все еще опухшие от наших жестоких поцелуев, дыхание вырывается медленными, дрожащими вздохами. Она смотрит на меня в течение нескольких секунд, и в ее красивых глазах я вижу что-то – уязвимость, ненависть, может быть, и то, и другое.

— В заднице. Эта вселенная полностью в заднице.

— В заднице или нет, но она наша, Фи, — шепчу я, проводя большим пальцем по ее опухшей нижней губе, не отрывая глаз от ее глаз. — И я не позволю тебе уйти, пока твоя горячая киска не разорвется на моем члене.

Мой взгляд задерживается, впиваясь в каждый сантиметр ее тела – потного, покрасневшего, отмеченного мной. И тогда, когда я уже собираюсь притянуть ее к себе для еще одного страстного поцелуя, мой взгляд останавливается на детали, которая настолько абсурдна для Фи, что уголки моего рта дрогнули.

— Гребаная заучка, — бормочу я, указывая на пространство между нами.

Фи на мгновение хмурится, на ее лице появляется выражение недоумения. Затем она понимает, и на ее губах расцветает ослепительная улыбка, когда она вспоминает, какие трусики на ней надеты.

Черные и шелковые с надписью «Используй силу, папочка».

— У тебя шесть экземпляров одной и той же книги Стивена Кинга, — она пожимает плечами, совершенно не смущаясь. — Кто бы говорил.

Я приподнял бровь, повторяя ее ухмылку.

— Снова рылась в моей комнате, заучка?

И, как и подобает Ван Дорен, она уклонилась от признания в чем-либо, связанном с Синклером.

— Я взяла пятую из них, спасибо.

Я игриво тыкаю ее в нос, и в груди раздается тихое хихиканье.

— Мило, заучка.

Похлопав ее по попке, я достаю презерватив из бардачка. Я уже чувствую, как ее руки дрожат от нетерпения, снимая джинсы с моих бедер.

Облегчение наступает мгновенно, но этого недостаточно – это лишь предвкушение того, чего я жажду и в чем нуждаюсь.

Пальцы Фи обхватывают основание моего члена, ее большой палец скользит по набухшей головке, собирая капли предэякулята. Ее глаза встречаются с моими, голодные, темные, прежде чем она медленно подносит большой палец ко рту и с гортанным стоном облизывает его.

— Если ты так жаждешь моей спермы, я могу наполнить ею твой грязный ротик.

— Утопи меня в ней, одиночка, — отзывается она, зубами скользя по моей губе в злобной улыбке.

Ее маленькая рука тянется к моему члену, едва обхватывая его, и она начинает медленно его поглаживать, каждое ее движение – мучительное поддразнивание.

— Ты меня, блять, убьешь, — стону я.

Она только ухмыляется, выхватывая презерватив из моих пальцев.

— Ты не знал? Ни один мужчина не выжил после меня, — она разрывает зубами упаковку, ее глаза горят. — А мертвые не могут рассказывать сказки, Джи.

Моя голова откидывается на подголовник, вены пульсируют под кожей, когда она раскатывает латекс по всей длине.

Считайте меня ее последней жертвой, потому что, черт возьми, эта девушка…

Эта девушка… блять.

Волосы Фи падают на ее нежные плечи, когда она приподнимается, выравниваясь, а затем медленно опускается. Мгновенное растяжение вырывает из нас обоих вздох, плотное, жгучее тепло обхватывает меня, как тиски.

Я заворожено смотрю, как ее гладкие стенки борются, чтобы приспособиться к моему члену, ее тело изо всех сил пытается принять меня всего. Каждый сантиметр кажется сражением, каждое отчаянное сжатие напоминает о том, насколько она узкая.

— Теперь я вспомнила, почему в прошлый раз у меня так все болело, — выдыхает она, в ее голосе слышится разочарование. — Как, черт возьми, он тогда во мне поместился?

— Ты была слишком занята тем, что ругала меня, чтобы думать о том, как глубоко я в тебе.

Я говорю это со стоном, сжимая зубы, чтобы не войти в нее еще глубже.

В первый раз, когда я взял ее, я причинил ей боль – движимый потребностью оставить на ней свой след, синяки под кожей, чтобы она чувствовала меня еще несколько дней. Я хотел сломать эту недоступную лисицу. Это было дикое, жестокое удовлетворение.

Но сейчас, когда она пытается привыкнуть к моему размеру, меня пронзает неожиданное и резкое сожаление.

Я ненавижу себя за то, что причинил боль этой Фи.

Моей злобной маленькой катастрофе. Моей заучке.

Девушке, которая теперь так мне понятна, что кажется стеклом в моих руках.

— Джуд, это… слишком…

— Не для тебя, — перебиваю я, пальцами медленно проводя по ее внутренней стороне бедер. — Эта идеальная шлюшка знает, как принять меня всего, правда, милая?

Мягкий, прерывистый стон вырывается из ее губ, ее глаза цвета морского стекла закрываются. Я шире раздвигаю ее складки, большим пальцем надавливая на ее набухший клитор и уговаривая ее расслабиться, открыться для меня. Ее влажность пропитывает мои колени, каждое неторопливое движение приближает ее, заставляя тело выгибаться навстречу моим прикосновениям.

— Никто не сможет справиться со мной, как моя избалованная маленькая девочка. Ты создана для этого. У тебя получится, просто расслабься. Позволь мне доставить тебе удовольствие.

Похвала проникает в нее, как топливо, и академическая первокурсница в ней жадно впитывает ее. Я чувствую, как она начинает расслабляться, ее напряжение тает, когда она наконец сдается, позволяя мне взять контроль, позволяя полностью овладеть ею.

— Вот так. Именно так, — я убаюкиваю ее грубым голосом: — Посмотри на себя, красотка, позволяющая моему члену растянуть тебя.

Эти слова поразили ее, как удар, ее стенки сжались вокруг меня. Ее дыхание прерывистое, бедра прижались к моему члену, принимая последние сантиметры одним медленным, мучительным движением.

Я не верю в Бога.

Но киска Фи может заставить меня стать новообращенным католиком, потому что если это то, что чувствуешь в раю?

Я бы продал свою душу дважды, чтобы остаться там.

— Хорошая девочка, Фи, — стону я, сжимая ее бедра так, что на них остаются синяки, и удерживая ее на месте, пока член пульсирует внутри нее. — Хорошая девочка.

Но затем реальность пробивается сквозь туман.

Взрыв смеха пронзил затуманенные окна, слишком близко и слишком реально.

Не ее. И определенно не мой.

— Черт, чувак, у тебя есть зажигалка? — пробормотал кто-то снаружи.

— Да, чувак, вот и держи косяк, — раздался ленивый ответ, и их размытые силуэты стали видны через запотевшее стекло.

Холодная паника пронзила мое вожделение, но потребность быть внутри нее – прямо здесь, прямо сейчас – горела еще сильнее. Голова Фи дернулась к окну, глаза широко раскрылись от паники, уловив мерцание оранжевых углей через стекло.

Мы в такой чертовой заднице.

Так кричит логика, подталкивая меня вытащить член, отстраниться, спрятаться. Но логика бесполезна, когда я по самые яйца внутри Фи, ее скользкая теплота сжимает меня с такой силой, что это больно.

Даже через тонкий латекс это ощущение первобытное, животное – самое плотское и горячее, что я когда-либо испытывал. Мое тело кричит о разрядке, мозг затуманен похотью, и ничто за пределами этой машины не имеет значения.

Ничего.

— Джуд…

Я толкнулся в нее, прервав ее слова резким вздохом.

Мой стон прогремел низко, гортанно, когда я уткнулся лицом в ее шею, ее кожа была горячей, как во время лихорадки, и мокрой от пота. Аромат ванили и дыма довел меня до предела, погрузив в нее.

Сама мысль о том, что нужно остановиться, выйти из нее и потерять ощущение ее узкой, жаждущей киски, обхватывающей меня, физически причиняет мне боль.

— Прошу, еще немного, — напеваю я ей на ухо, проводя носом по ее шее. — Мне нужно побыть в тебе еще минуту. Ты такая узкая и так хорошо сжимаешь меня. Позволь мне еще минуту насладиться твоей киской, детка.

Фи дрожит в моих руках, застряв в отчаянной борьбе между разумом и капитуляцией.

— Еще минуту, — дышит она, ее голос дрожит и едва слышен.

В ту секунду, когда ее бедра шевельнулись, моя сдержанность рухнула.

Исчезла – уничтожена в остром чувстве, что нас могут поймать, в жаре ее тела. Она скачет на мне чуть сильнее, чуть влажнее; ее тело движется так, будто оно создано, чтобы разорвать меня на части.

— Еще несколько секунд, — хриплю я, ложь жжет мне горло. — Потом я выйду.

— Да, — она жадно кивает, теряясь на моем члене. — Мы скоро остановимся.

Но то, как она двигается? Скоро – и в ад. Без всякого уважения.

— Посмотри, какая ты мокрая, — рычу я, хватая ее за подбородок и заставляя опустить взгляд. — Посмотри на себя, Фи. Посмотри, какая ты грязная шлюха, рискующая всем, только чтобы трахнуть меня.

Ее глаза устремляются на непристойное зрелище между нами. Ее опухшая киска широко растянута вокруг меня, каждый жестокий толчок – безрассудное стремление к удовольствию.

С нее капает скользкое тепло, покрывая мой член, греховное крещение в том роде похоти, которая проклинает тебя.

— Тебе нравится, да? Знать, что они слышат, как ты трахаешь меня, как в гребаном сне?

Она не отвечает словами, ей и не нужно. Ее ответ – в бешеном ритме ее бедер, в том, как ее киска сжимается, втягивая меня глубже с каждым отчаянным толчком.

Фи намочила меня насквозь.

Звук грязный и чертовски порнографический – мокрые хлопки кожи о кожу смешиваются с густым, пьянящим запахом секса.

— Тебе это так нравится, что ты намочила все мои сиденья, Фи, — хриплю я, сдавленным голосом. — Ты моя любимая маленькая шлюшка, которая любит внимание, да? Хочешь, чтобы они услышали и увидели, как твои упругие сиськи подпрыгивают, пока ты скачешь на мне.

— Д-Джуд, я должна остановиться, мы… — ее голос обрывается, запутавшись в желании, в жалкой попытке мыслить логически. — Машина… она качается. Они узнают. Они не должны нас поймать.

Но, несмотря на ее слова, ее тело противоположного мнения.

Бедра Фи двигаются быстрее, требовательнее, как будто страх только разжигает огонь между нами. Она не просто скачет на мне – она гонится за опасностью быть пойманной, наслаждаясь этим, как самым сладким наркотиком.

— Пусть узнают, Фи, — дразню я, сильно шлепая ее по ягодицам. — Это не помешает твоей жадной киске взять то, что она хочет. Ты бы продолжала сжимать мой член, даже если бы я опустил окно и дал им заглянуть.

— Это так неправильно. Это чертовски безумно, — она ударяет ладонью по крыше машины, используя ее как рычаг, чтобы трахать меня еще сильнее.

Ее брови нахмурены, губы приоткрыты, напряжение внутри нее нарастает. Она скачет на мне с отчаянием, граничащим с безумием, и я знаю, что утром она об этом пожалеет – когда ее тело будет болеть, покрытое следами всего, чем мы не должны быть.

— Эй, ты слышал? — раздается голос из тумана снаружи.

Это должен быть сигнал к пробуждению.

Но для Фи это только подливает масла в огонь.

Она не вздрагивает. Не останавливается. Вместо этого она хватает мою руку, срывает ее со своей талии и заталкивает между своих бедер, а ее движения становятся неистовыми.

— Поиграй с моим клитором, — бесстыдно требует она. — Сильнее. Да, черт, вот так.

Мне это нравится – нравится, как она не сдерживается, полностью отдаваясь своим желаниям. Это сводит меня с ума, заставляет кровь бурлить, как будто это я теряю контроль.

Следуя ее приказам, я безжалостно поглаживаю ее клитор. Заставляя ее киску плакать по мне, каждое движение приближает ее к кульминации. Ее влажный жар пропитывает меня, липкий и сладкий, пока она гонится за своим оргазмом.

— Джуд… Блять, мне нужно… Мне нужно…

Фи разваливается на части, как горящая живая проволока, прижимаясь ко мне.

И, боже, я зависим от этого.

Мне нравится, что это я довел ее до такого состояния, раскрыл ту сторону ее, которую никто другой не видит – уязвимую, отчаянную, полностью принадлежащую мне.

— Что тебе нужно, Фи? — дразню ее я, в моих словах слышится контроль и извращенная нежность. — Тебе нужно мое разрешение, чтобы кончить? Тебе нужно услышать, что ты хорошо справилась с моим членом?

Королева Бедствий, нуждающаяся в моих словах, моих руках, моем члене, чтобы расслабиться. Кто бы мог подумать?

— Ты такая молодец, — рычу я, голос мой грубый, когда я проникаю в нее глубже, наши тела продолжают издавать непристойные звуки, сталкиваясь друг с другом. — Моя идеальная маленькая шлюшка, принимающая каждый мой сантиметр, как будто ты создана для этого. Не сопротивляйся. Позволь этому разорвать тебя на части. Позволь мне разорвать тебя на части, детка.

И это все, что ей нужно. Мои слова ударяют ее, как кувалда, сломав последние остатки ее сопротивления. Она сжимается, сильно подергиваясь, когда оргазм накрывает ее, ее стенки обхватывают меня так сильно, что кажется, будто она пытается слить наши тела воедино.

— Да, детка, да… — бормочу я, чувствуя, как горячая струя ее оргазма обволакивает мой член. — Вот так. Поглощай мой член. Высоси из меня все до последней капли.

Крик Фи приглушен, ее лицо уткнуто в мою шею, и от всей интенсивности мой член пульсирует. Этот звук одновременно первобытный и хрупкий, удовольствие разрывает ее, как будто ее маленькое тело не может его выдержать.

То, как ее лицо корчится от удовольствия, так беззащитно, и этого достаточно, чтобы мое собственное освобождение пронзило мой позвоночник.

Обе мои руки обхватывают ее талию, прижимая ее к моей груди, заставляя принимать каждый мой жестокий толчок. Фи так потеряна, так блаженна, что ее тело обмякло. Будто без костей, ничто, кроме грязной, красивой куклы, чтобы доставлять удовольствие моему члену.

Моя, чтобы разрушать. Моя, чтобы сломать.

Моя жестокая, сломанная кукла. И ее одинокий, злой кукловод.

Мой рот прижимается к ее соску и сильно его сосет, металл холодный на моем горящем языке, пока я безжалостно подбрасываю ее на своих коленях.

Машина сильно качается под нами, движение бесстыдное, но мне на это плевать. Если эти обкуренные идиоты снаружи решат подойти ближе, я оторву им головы.

Своими зубами.

Нет места осторожности, нет места мыслям о последствиях, когда я по самые яйца в лучшей киске на западном побережье.

Черт, забудьте – во всем этом гребаном мире.

Пальцы Фи впиваются в мои волосы, грубо дергая их и заставляя мою голову откинуться назад. Наши глаза встречаются, и ее зрачки – самого дикого оттенка зеленого, который я когда-либо видел. На долю секунды я больше не хищник.

Я – добыча, попавшая в ловушку лисицы.

— Хочешь меня, Джи? — мурлычет она, проводя улыбающимися губами по моим в призрачном поцелуе. — Будь моим хорошим мальчиком и кончи.

Чтоб меня.

Напряжение в основании позвоночника сжимается, яйца болезненно подтягиваются, все мышцы напрягаются, когда я вхожу в нее неровными, жестокими толчками. Ее гладкие стенки податливые, влажные, душат меня, позволяя взять то, что мне нужно.

— Черт возьми, Фи…

Слова вырываются из моего горла, вытащенные из самых темных, самых диких частей меня. Частей, которые существуют только для того, чтобы трахать, наполнять и полностью разрушать каждый сантиметр этого узкого, мокрого тельца в моих руках.

Мои зубы сильно впиваются в ее ключицу, заставляя ее киску в последний раз с силой опуститься на мой член. Я прижимаю ее к себе, погружаясь в нее по самые яйца, заставляя чувствовать каждый пульсирующий сантиметр моего члена.

Экстаз окутывает меня, обрушиваясь как безжалостная приливная волна, и все мое тело напрягается. Каждый мускул застывает, каждый жестокий пульс удовольствия гудит в моих венах, и я кончаю в презерватив.

Яркая ярость пронзает меня, когда я вспоминаю, что Фи принимает противозачаточные, и я упустил возможность посмотреть, как моя сперма вытекает из ее опухшей киски. Я сжимаю челюсти, представляя, как мои пальцы заталкивают ее обратно в ее жаждущую дырочку.

На мгновение единственным звуком становится наше дыхание – прерывистое, прорезающее жар, запертый в моей машине. Окна запотели, испачканы превобытными, незаконными следами той границы, которую мы продолжаем стирать.

Похоть окрашивает стекло туманными полосами, каждая из которых – безмолвное признание. Ее предательство написано на запотевших стеклах, как грех, который она не может стереть.

Мы заперты в своем собственном запретном снежном шаре.

Фи слегка дрожит, осторожно откидываясь назад, ее позвоночник скользит по рулю, не прижимаясь к нему.

Она покраснела до глубокого, лихорадочного розового цвета, ее кожа блестит от пота. Ее глаза затуманены, все еще стеклянные от невыплаканных слез удовольствия, ресницы мокрые и темные на щеках.

Это похоже на последствия бури – хаос в его самой красивой, уязвимой форме.

Она вся разрушена и сияет, как падшая звезда – такая, которая соблазняет шепнуть свое самое сокровенное желание, но вместо этого исполняет твой самый темный страх.

Тело Фи все еще дрожит на мне, ее дыхание неровное, кожа теплая и гладкая под моими пальцами. Мои руки по-прежнему раскинуты на ее бедрах, пальцы вдавливаются в мягкую плоть, пока я прижимаю ее к себе.

В том, как она прижимается ко мне, кладя голову на мою грудь, есть уязвимость.

Это был не просто секс.

Это что-то более глубокое – зависимость, которая кажется судьбой и имеет вкус трагедии.

И я все еще хочу этого.

Я хочу ее.

Не только ее тело, но и все то, к чему она не подпускает никого другого.

Даже когда я знаю, что не должен.

Даже когда знаю, что это ошибка, которая будет стоить мне всего.

— Фи!

Я роняю телефон, как будто он обжег меня, быстро переворачиваю его и поднимаю глаза в тот момент, когда дверь распахивается, и петли скрипят в знак протеста. Голос Энди прорезает ровный гул J. Cole, наполняя воздух своей знакомой нежной энергией.

Мое сердце бешено колотится, я чувствую себя так, будто меня поймали с поличным, хотя я даже ничего плохого и не сделала. Ну… в действительности плохого.

Я приподнимаю бровь на сестру, любуясь ее видом: розовые волосы закручены в милые пучки, которые подпрыгивают при каждом ее решительном шаге, который она делает в сторону моего шкафа.

Ее наряд – поразительное сочетание черного и розового, эстетика, которая воплощает все, что она из себя представляет. У нее есть удивительная способность сочетать нежную мягкость с резкой остротой – деликатные розовые оборки контрастируют с суровыми, бунтарскими оттенками черного, которые доминируют в ее гардеробе.

Да, я бы поверила, что она устроила ограбление, но не в банке. Скорее на фабрике по производству сахарной ваты, оставив после себя след сладкого хаоса.

— Можно я одолжу твою винтажную кожаную куртку? — спрашивает она, уже с опытной поспешностью рыская в вешалках.

— Я бы отдала тебе свою почку, если бы тебе она была нужна, — бормочу я, откидываясь на подушки. — Но нет.

— Уф, почему? — скулит она, повышая голос, и хватает одну из моих любимых курток, прижимая ее к груди, как драгоценный приз. — Она идеально подойдет к моему наряду на сегодняшний вечер. Пожалуйста?

— Девочка, — смеюсь я, качая головой, и в шутку бросаю в нее маркер. Он летит по воздуху, ударяется о ее грудь и падает на пол. — Ты знаешь, сколько времени я искала ее, а в последний раз, когда ты одолжила у меня вещи, они пропали.

Ее большие голубые глаза, широко раскрытые и умоляющие, делают со мной эту дурацкую штуку, которая заставляет меня хотеть отдать ей своего первенца, а нижняя губа выпячивается, как у избалованного котенка.

Я даже не знаю, зачем я сопротивляюсь.

— Пожалуйста? Даже если я куплю тебе перекусить по дороге домой?

— Slim Jim⁹, Скиттлз и диетическую колу? — перебиваю ее я, приподнимая бровь, заинтригованная.

— Как обыно, — смеется она, и ее звонкий смех разбивает тяжелую атмосферу в моей комнате, а она сбрасывает с плеч куртку. — Я даже заеду на заправку в Уэст Тринити, там есть вишнево-ванильный фруктовый лед, который ты так любишь.

Черт, а она хороша.

— Договорились.

— Ты уверена, что не хочешь пойти со мной сегодня вечером? — спрашивает она, меняя тон, когда направляется к двери. — Будет весело.

— Я устроила себе сегодня ночью уютное гнездышко. Оставь меня тут гнить, — я отмахиваюсь от нее, хотя часть меня очень хочет присоединиться к ней. — Веселись, будь осторожна и, серьезно, Энди, только не прыгай в толпу. Если сломаешь себе еще что-нибудь, на Рождество куплю тебе костюм-пузырь.

— Да, да, — она драматично закатывает глаза, явно преувеличено, но я вижу в нем любовь. — Клянусь, в этой семье никто не дает мне жить.

— Подай на нас в суд за то, что мы хотим, чтобы ты была цела и невредима, — парирую я, улыбаясь.

— Люблю тебя, Фи.

— Я люблю тебя больше, — кричу я ей вслед, когда она уходит в коридор.

Дверь за ней закрывается, оставляя меня наедине с мыслями, и тишина опускается на меня, как густой туман.

Музыка наполняет тишину, обволакивая меня утешительным объятием, а сладкий аромат лавандового печенья тети Коралин слабо витает в воздухе, – тарелка с печеньем лежит у подножия моей кровати, как забытое сокровище. Мягкий, теплый свет гирлянд создает уютную атмосферу, мерцая, как будто разделяя мое одиночество.

Учебники разбросаны по моему одеялу, окруженные хаотичным набором маркеров ярких цветов, каждый из которых свидетельствует о моей нерешительности, потому что зачем выбирать один, когда можно взять все? На балконе лежит свежесвернутая ванильная сигарета Swisher Sweet, ее сладкий аромат словно зовет меня, обещая побег в ночной воздух.

Это мой обычный рецепт идеального вечера: смесь одиночества и удовольствия, мой ритуал для подзарядки. Это парадокс моего существования – я люблю внимание и тепло прожекторов, но в то же время жажду этих моментов одиночества, чтобы восполнить свою энергию и подготовиться к выступлению перед окружающими.

Здесь я могу расслабиться. Так, когда я выхожу за пределы этих четырех стен, я выгляжу совершенно нормальной.

Эта привычная для меня рутина – то, чего я обычно с нетерпением жду каждую неделю. Мои «дни гниения», как я их называю, – это убежище, где я могу просто быть собой.

Но сегодня? Сегодня я не хочу гнить.

Мои пальцы дергаются в сторону телефона, не в силах устоять перед его притяжением, я беру его с одеяла, и холодный экран освещает мое лицо.

— Я дома! — кричу я.

Дом отвечает тишиной, его пустота мне хорошо знакома.

Я оглядываю комнату, взгляд останавливается на куче пустых бутылок из-под водки, разбросанных по кофейному столику, как брошенные обещания. Я беру все пять и с силой бросаю их в мусорное ведро.

Я усвоил урок и больше не оставляю их на видном месте. Одного раза было достаточно – ночь, проведенная в отделении неотложной помощи, где мне зашивали спину, дорого мне обошлась.

Я прислушиваюсь, напрягая слух, пытаясь уловить какой-нибудь звук, но слышу только себя и глухое биение своего сердца. Я направляюсь к лестнице, мои шаги тяжело стучат по скрипучему дереву.

Надеюсь, сегодня он только напился.

— Спрячь свой член, старик, — говорю я через дверь, поворачивая ручку и входя в его комнату. — Ты сегодня ел?

Ответа нет, только тусклый, мерцающий свет угасающей лампы, едва пробивающийся сквозь тьму. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы увидеть его, прислонившегося к стене, с неестественно наклоненной вбок головой. У меня скрутило живот, по коже побежал холодный пот.

Не паникуй. Не паникуй, Джуд.

Мои ноги двигаются как на автопилоте, мчась по комнате, а сумка падает на пол. Руки дрожат, когда я разрываю молнию, пальцы ищут Наркан¹². Крышка выскальзывает и катится в тень, но мне все равно. Я вставляю носик в его нос и с отчаянной силой нажимаю на поршень.

— Давай. Пожалуйста, давай, папа.

Я отстраняюсь, ожидая чуда, которое всегда кажется таким близким. Мое дыхание прерывисто, каждая секунда – вечность, которая растягивает мое сердце в тонкие, рвущиеся нити.

Раз… два… три…

Ничего.

Его грудь неподвижна, там, где должна быть жизнь, – пустота.

Ты храбрый. Не паникуй, Джуд. Не паникуй, черт возьми.

Я падаю на колени, прижимаю руки к его груди, знакомый ритм – жестокое эхо слишком многих таких ночей. Пол подо мной холодный, впивается в кожу, но это ничто по сравнению с ледяным холодом, пронизывающим мой позвоночник.

— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.

Я повторяю это как молитву Богу, который ни разу меня не услышал, ни разу не обратил внимания.

— Девятнадцать… двадцать… двадцать один…

Мой голос дрожит от отчаяния. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам. Холод бьет меня как пощечина, вкус прокисшего виски смешивается с солью моих слез.

Но я не останавливаюсь.

Я могу вернуть его. Я уже делал это раньше.

— Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь…

Я останавливаюсь, прижимая два пальца к его шее, ища пульс, который должен быть там. Но его нет. Грудь сжимается, пронзительная боль поглощает меня.

— Проснись, сукин ты сын, — шиплю я, и слезы наконец вырываются наружу, затуманивая зрение. Я снова дышу ему в рот, и звук моего собственного хриплого дыхания – единственный шум в гнетущей тишине. — Не поступай так со мной. Пожалуйста, не оставляй меня одного, папа.

Я нажимаю сильнее, ладони впиваются в его грудную клетку, и я слышу знакомый звук ломающихся костей.

Руки горят, но мне все равно. Я не останавливаюсь. Я не могу.

— Ты не имеешь права так со мной поступать, — рыдаю я. — Ты не имеешь права так со мной поступать, черт возьми.

Но его кожа уже слишком холодная. Его тело слишком неподвижно.

Я продолжаю, как будто одна только сила воли может исправить ситуацию, как будто каждое движение моих рук может заставить сердце папы вспомнить, как биться. Мои руки дрожат, боль распространяется по груди, и я чувствую, как будто меня разрывает изнутри.

Еще один раз. Просто проснись, черт возьми, еще один раз.

— Тридцать нажатий. Два вдоха. Затем повторить.

Я произношу эти слова так долго, что они теряют смысл, становятся пустым, отчаянным звуком, вырывающимся из моих губ, когда я бью кулаками по его груди.

— Пожалуйста, папа. Черт возьми, проснись!

Мой голос срывается, последнее слово – гортанный крик, разрывающий пустоту. Я падаю вперед, лоб прижимается к его неподвижной груди, ледяной холод проникает глубоко в кости. Мои слезы пропитывают его рубашку, каждая капля – последнее, разбитое признание поражения.

Он победил. Он наконец победил.

Окончательность обрушивается на меня, как волна.

Хотелось бы сказать, что это была одна из тех волн, которыми славится побережье Орегона; неожиданный удар, увлекающий тебя в водную могилу. Но нет, это был просто прилив, зовущий меня.

Я ждал его передозировки годами.

— Не смог бросить, да? Ты просто обязан был продолжать, гнаться за этим, пока оно не убило тебя.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь остановить слезы, которые не слушаются меня. Они жгут, напоминая обо всем, что я потерял, обо всем, чего у меня никогда не было.

— Ты так много у меня отнял, папа, — выдавливаю я, голос дрожит, слова едва слышны. — Почему ты не мог просто остаться? Почему не мог дать мне эту одну чертову вещь?

Я смотрю на него – серого, безжизненного, с иглой, все еще лежащей рядом. Его глаза закрыты, лицо спокойно, что кажется самой жестокой шуткой из всех.

Из моего горла вырывается смех, резкий и пустой, эхом раздающийся в пустой комнате.

— Теперь ты спокоен, да? Пошел ты! А как же я, а? — моя рука с глухим стуком ударяет по моей груди. — Как же я?

Я прислоняюсь к стене, мое тело сгибается, и наконец-то побеждает усталость. Я хочу его ненавидеть. Мне нужно его ненавидеть. Но мое сердце предает меня, преследует воспоминания о крепостях из подушек и светящихся в темноте звездах, об отце, который иногда давал мне чувство безопасности.

Я не могу его ненавидеть. Не совсем. Не так, как должен.

Потому что у моего отца есть две стороны, и они существуют во мне как жестокий парадокс.

Человек, который лишил меня детства. Тот, кто оставил воспоминания в виде синяков и сейчас лежит безжизненным телом на холодном полу.

Но я оплакиваю человека, который научил меня любить слова. Тот, кто смеялся и смотрел со мной дурацкие фильмы ужасов глубокими ночами. Я оплакиваю ту его сторону, которой восхищаюсь; человека, который писал слова на бумаге, которые изменили бы жизни, если бы он их опубликовал и боролся со своей зависимостью.

Гнев бурлит во мне, потому что я знаю, что часть его умерла вместе с этим горьким, измученным человеком.

Наркоманом, который разрушил все, и человеком, который когда-то любил меня единственным способом, который знал.

Я заставляю себя встать, ноги дрожат, каждое движение медленное и тяжелое. Я знаю, что должен вызвать полицию, но не могу заставить себя уйти. Вместо этого я опускаюсь рядом с ним, позволяя тишине окутать нас, как удушающее одеяло.

Я беру тетрадь с его кровати, страницы смяты и испачканы слезами и алкоголем. Глубокий, дрожащий вздох заставляет грудь сжаться, когда я читаю слова на странице.

Вот и все.

Не будет никакого письма или слезного видео с извинениями, замаскированными под «Я люблю тебя».

Только это.

Пустая игла от героина и последние записи измученного человека.

— Что это значит?

Я отрываю взгляд от iPad, где в фоновом режиме тихо играет «Доктор Кто», и его знакомые звуки окутывают нас на балконе.

Фи сидит у меня на коленях, одетая только в трусики и мою большую толстовку, которая на ней больше похожа на платье. Ткань свисает с ее хрупкого тела, волосы рассыпаются темным шелком, когда она достает из пачки сигареты и рисует черным фломастером заметки и смайлики, в ее глазах играет озорной блеск.

Записки стали гораздо мягче после инцидента с водонапорной башней. Конечно, я все еще вижу случайные «иди к черту», но это ожидаемо.

— Что?

— Татуировка на твоей спине. Что она означает? — она снова бросает ментоловую сигарету в пачку, явно довольная своим творением.

— Она означает «не бойся» на латыни, — ворчу я, скользя ладонями по ее обнаженным бедрам и чувствуя, как от моего прикосновения по ее коже бегут мурашки, когда нас обдувает прохладный ночной ветер с запахом соли. — После первой передозировки моего отца, парамедик, которая его реанимировала, научила меня делать искусственное дыхание. «Не паникуй, Джуд. Не паникуй», повторяла она. В детстве я так часто слышал эти слова, что решил запечатлеть их на своем теле навсегда.

Я удивлен, как легко срываются с языка слова, как легко я могу поделиться с ней частью себя.

Всю свою жизнь я прятал свою боль, свой гнев, свою правду – держа все это в себе, выплескивая только на нечитаемые страницы своих стихов. Эти слова были единственной частью меня, которая не принадлежала Пондероза Спрингс или фамилии Синклер.

Это первый раз в моей жизни, когда я хочу поделиться собой с кем-то.

Первый раз, когда я доверяю кому-то.

Фи прикусывает внутреннюю сторону щеки, прерывая свой вандализм над моей сигаретой, чтобы посмотреть на меня.

— Ты скучаешь по нему? По своему отцу?

Какой дурацкий вопрос.

Несмотря на все – на насилие, боль, страдания – Истон Синклер был всем, что у меня было, и порой я скучаю по нему.

Он был дерьмовым мужчиной, плохим отцом. Он избивал меня до полусмерти и заставил часть меня поверить, что я заслуживаю этого, что так, по-видимому, меня должны были любить – через насилие, синяки, сломанные кости.

Боль была частью наших отношений. Извращенная связь, которую я не мог разорвать, как бы она ни истощала меня.

Но он был всем, что у меня было.

— Я не скучаю по синякам. Большую часть времени я его чертовски ненавижу, — я прочищаю горло, проводя языком по верхним зубам. — Но иногда, да. Я скучаю по его смеху. По просмотру фильмов с ним. Я скучаю по тому, как он писал. Я воровал его тетради и целыми днями читал страницы за страницами, потому что не мог оторваться. Он хорошо писал, даже великолепно.

Он писал, как будто от этого зависела его жизнь, как будто слова, рвавшиеся из его ума, задушили бы его, если бы оставались внутри. Я чувствовал тяжесть каждого абзаца, грубую эмоцию, вплетенную в каждую строку – талант, о котором никто не знал.

Только я.

Мне было легко хранить части его, которые мир никогда не увидит, напоминания о том, что могло бы быть, о том, кем он мог бы стать.

Но те части, которые он показывал миру? Они были самыми тяжелыми.

— Поэтому ты подписываешь свои стихи буквой «Э»? — спрашивает она, наклоняя голову и пристально глядя на меня. — В его честь?

Ее взгляд выбивает из меня весь дух. Она такая любознательная – ко мне, к миру, ко всему.

С ней каждый разговор похож на танец – плавный и динамичный, мы кружимся и поворачиваемся, смеемся и бросаем друг другу вызовы. Она втягивает меня в свой мир, где знания – валюта, а любопытство – искра, разжигающая огонь.

Это опьяняет.

Ее ум – самое невероятное, что я когда-либо видел.

— Нет. Меня зовут Элиас. В школе меня стали называть Джуд, потому что первое имя было похоже на «Истон».

Улыбка играет на ее губах, когда она берет еще одну сигарету и, бормоча, пишет на белой обертке:

— Элиас. Джуд. Синклер.

Мое имя всегда было оружием, проклятием, брошенным в меня с ядовитой злобой. Его выкрикивали в гневе, ассоциировали со всеми несчастьями и мрачными страницами истории этого города. Но в устах Фи оно полностью преобразилось. Она вдохнула в него жизнь, окутала теплом и любопытством, и теперь оно звучит как нечто драгоценное, а не как клеймо позора.

Впервые я не вздрагиваю при звуке своего имени.

Я вырываю сигарету из ее пальцев и подношу к губам.

— Не так уж и плохо звучит, когда ты это произносишь.

Мы провели здесь несколько часов, рассвет приближался к горизонту. Завтра я буду чертовски уставшим, но мне все равно. Сон скучен по сравнению с этим.

Конечно, нам пришлось прибегнуть к серьезной уловке, когда Андромеда вернулась из «Рощи», принеся для Фи кучу закусок. В тот момент, когда дверь ее спальни распахнулась и ее голос раздался в коридоре, Фи пришла в себя, выскользнув в коридор, закутанная только в полотенце.

Она быстро придумала историю о том, что у нее сломался душ, и что она воспользовалась ванной в конце коридора. Андромеда, возбужденная выступлением Эзры ранее тем вечером, даже не моргнула, услышав эту ложь.

Фи – хитрая маленькая дрянь.

Я моргнул от щелчка зажигалки, и Фи поднесла оранжевое пламя к сигарете в моем рту, помогая мне зажечь ее.

— Какое твое второе имя? — спросил я, выпуская клубок дыма в воздух и сдвигаясь на диване.

— Роуз, — отвечает она, и на ее губах появляется слабая улыбка. — В честь моей тети Розмари.

— Близняшка твоей матери. Вот почему, — я замолкаю, не зная, что сказать и как сказать. — Поэтому твоя семья так ненавидит моего отца, да?

— То, чем он занимался, причинило боль многим людям. У моей мамы бывают плохие дни. У всех они бывают. Особенно у моей тети Коралины. У них бывают случаи, когда они выглядят как призраки, и мне кажется, что я не могу достучаться до мамы. Она здесь, но на самом деле ее нет, понимаешь? Как будто она часть этого мира, но в то же время заперта где-то еще, — ее брови хмурятся, боль отражается на ее лице. — Я знаю, что он твой отец, но моя мама, моя семья, они…

Я обнимаю ее за щеку, большим пальцем собирая слезу, скатившуюся с ее морских глаз.

— Эй, все в порядке, заучка. Я понимаю. Правда.

Я знаю, что мой отец был куском дерьма. Я знаю это. И никогда этого не отрицал ни перед собой, ни перед кем-либо другим. То, что он сделал, тот ущерб, который он нанес, запечатлелось в моей памяти как шрамы, неопровержимые и неумолимые. Он был виновен, и я провел годы, зная эту правду.

Я никогда не ненавидел Парней из Холлоу и их семьи за то, что они чувствовали к моему отцу. Нет, эта ненависть гораздо глубже, она запуталась в обнаженных нервах моей собственной неуверенности.

Я ненавидел их, потому что завидовал.

Завидовал их жизни, их легкости, их связям, зародившимся в мире, где любовь дается свободно. Я наблюдал за ними со стороны, был зрителем их смеха и жизни, сидя в тени и чувствуя себя призраком, блуждающим по краям собственного существования.

У них были привилегии семьи, связи, которые казались нерушимыми, а я остался один на один с руинами.

Их равнодушие казалось предательством, ножом, который с каждым днем, проведенным в изоляции от мира, вонзался все глубже. Я тонул в эхе их смеха, задыхался под тяжестью одиночества, пытаясь найти смысл в жизни, которая казалась совершенно лишенной любви и поддержки.

Ненависть горела во мне, подпитываемая пустотой от чувства покинутости. Я хотел кричать на них, встряхнуть их и потребовать объяснений, как они могли отвернуться от меня, когда я боролся за то, чтобы найти опору в жизни, которая казалась мне жестоко несправедливой.

Я чувствовал себя невидимым, незаметным, и горечь пожирала меня, оставляя лишь пустую оболочку там, где раньше жила надежда.

И все же, как я мог винить их? По правде говоря, как я мог осуждать их за то, что они хотели оставить прошлое – включая меня – позади?

Они просто пытались построить будущее, свободное от теней собственной травмы, отчаянно ища свет в темноте, окутавшей наш город. Кто не хотел бы сбежать от тяжести прошлого, освободиться от цепей боли, приковывающих к воспоминаниям, которые они предпочли бы забыть?

На самом деле они были всего лишь детьми.

Детьми, пытающимися найти свой путь в мире, который наложил на них слишком большое бремя, а я был напоминанием о боли, от которой они так упорно пытались избавиться.

Но это не мешало боли гноиться внутри меня, не заглушало голос, который кричал о признании, о понимании.

Но, как я и сказал ей, я понимаю.

Фи прижимается головой к моей груди, пока дым клубится из моих губ.

— Прости, Джуд. За пожар, за все…

— Хватит извиняться, — прерываю я ее. — Мне не нужны твои извинения, Фи.

Девочка, которая подожгла церковь Святого Гавриила, не была злобной стервой. Это не была Королева Бедствий.

Это была Серафина Ван Дорен.

Четырнадцатилетняя девочка, которая хотела принадлежать кому-то.

Которая впервые покрасила волосы, надеясь почувствовать связь со своей матерью. Она была застенчивой, занудной девочкой, которая жаждала любви и признания, которая однажды доверилась не тому человеку и оказалась разбитой, собирая осколки сердца, которое отказывается оставаться целым.

Я не хочу извинений от той девочки. Они мне не нужны.

— Тогда чего ты хочешь от меня? — тихо спрашивает Фи, едва слышно шепча, и поворачивает голову, чтобы положить подбородок мне на грудь, глядя на меня с такой интенсивностью, что у меня защемило сердце.

Мягкие розовые и теплые оранжевые оттенки горизонта танцуют на ее лице, окутывая ее нежным сиянием, которое подчеркивает ее черты, а кожа светится неземным светом рассвета.

Ее морские стеклянные глаза мерцают в ранние утренние часы, отражая смесь усталости и невысказанных эмоций, но есть в них и что-то еще. Нежность, ласковое тепло, которое притягивает меня, побуждая поделиться всеми секретами, которые я скрывал от мира.

Я поэт.

Плохой, но все же.

Я должен найти слова для этого, и они у меня есть. Так много слов. Но сейчас ни одно из них не кажется подходящим для нее.

«Прелестная» – слишком формально. «Необыкновенная» – слишком отстраненно. «Элизийская» – слишком спокойно для человека, который процветает в хаосе. Может быть, «эфирная»? Потому что сейчас она, черт возьми, выглядит как скульптура, созданная из самого эфирного дыхания Богов, но даже это кажется недостаточным.

Даже «невыразимая», означающее «настолько красивая, что не поддается описанию», не подходит.

У меня есть слова, правда.

Просто… ни одно не достойно ее.

— Просто это, Фи. Наша вселенная. Я хочу остаться в ней еще на немного.

Улыбка играет на ее губах, когда она повторяет слова, которые я когда-то ей сказал.

— Мы можем оставаться здесь столько, сколько ты захочешь, одиночка.

Нет, мы не можем, но я не могу заставить себя сказать ей это.

Фи всегда выберет свою семью, а не этот мир, который мы создали, и я не виню ее за это. Ее верность – одна из причин, по которой я притягиваюсь к ней – эта неугасимая потребность защищать тех, кого она любит, – всего лишь еще одна часть ее очаровательной головоломки.

Она не была бы Фи, если бы выбрала меня.

Но это нормально. Все в порядке.

Я просто буду сидеть здесь, крадя части ее души, как вор.

— Где будем праздновать Рождество в этом году?

— У меня, — бормочет Нора, бросая в воздух виноградину и ловко ловя ее ртом, пока мы идем по коридору. — Мама уже несколько дней как зациклилась на украшениях. Это начинает меня беспокоить. Она заставила папу переставить елку уже четыре раза.

Я фыркаю от смеха и подтягиваю рюкзак на плечо. Коридоры «Холлоу Хайтс» гудят от людей. Близится конец семестра, и все в панике из-за экзаменов.

— Да, черт возьми, — стонет Рейн, лениво обнимая Нору за плечи, пока мы спускаемся по винтовой каменной лестнице. — Твой папа готовит лучший тыквенный пирог на свете.

— Фу.

Это слово вырывается из наших уст в совершенной синхронности, и мы с Атласом ухмыляемся, ударяя кулаками друг о друга. Лучшая часть тыквенного пирога – это когда его не ешь. Или взбитые сливки сверху – это само собой разумеющееся.

— Встречаемся на мосту Стикс за час до начала, да? — спрашивает Нора. — Мы все еще курим предпраздничные косики или…?

Я киваю.

— Еще бы. Это моя любимая часть праздников. Накуриться и обожраться.

В Пондероза Спрингс наступила зима, и я чертовски расстроена из-за этого. Я всей душой ненавижу холод. Я просто хочу жить там, где круглый год лето.

Единственное преимущество понижения температуры – это возможность незаметно носить худи Джуда, и никто ничего не узнает. Я люблю показывать как можно больше кожи, но сейчас, когда небо постоянно готово обрушиться снегом, я одеваюсь теплее.

Не мешает и то, что у нас похожий стиль, так что одежда, которую я у него таскаю, как ночной вор, легко может сойти за мою.

Меня поглощает его запах. Его толстовка Sopula пропитана его ароматом. Это облегчает мне задачу не прикасаться к нему на людях. Дни проходят быстрее, и когда наступает ночь и мы забираемся в постели друг к другу, кажется, что в разлуке мы были и не так долго.

В университете мы ходим вместе только на химию, и он, возможно, причина, по которой я провалю этот предмет, потому что он чертовски любит засунуть руку мне под юбку во время урока. Как я могу сосредоточиться на атомной структуре, когда он решил заставить меня кончить от его пальцев?

Быть пойманными вместе – с руками при себе, конечно же – теперь не так страшно, когда он сблизился с Эзрой и остальными парнями. Он и Рейн по-прежнему как две настороженные собаки, которые ходят друг вокруг друга и ждут, когда другой укусит, но я точно видела, как они играли в «Call of Duty» вместе несколько дней назад.

Мы можем ускользнуть на выходные и провести день у водонапорной башни или в соседнем городке, но это чертовски утомительно. Честно говоря, я ненавижу скрывать его, скрывать это.

Все, чего когда-либо хотел для меня Рук Ван Дорен, – это видеть меня счастливой, а Джуд Синклер? Он делает меня чертовски счастливой.

Но каждый раз, когда я думаю о том, чтобы рассказать об этом семье, о том, чтобы кричать, что Джуд не сын его отца, я впадаю в депрессию. Они приняли его настолько, что напряжение в семье ослабло, но это не значит, что они не будут против наших с ним отношений.

А это, по сути, то, чем мы и занимаемся.

Встречаемся. Тайно, но это все равно считается.

Что делает Джуда Синклера…? Моим первым парнем.

— Фи, ты сегодня идешь?

— Что? Ох, — бормочу я, моргнув, когда голос Норы вырывает меня из тумана. — Нет. Мне надо готовиться к экзамену по математике.

— В каких облаках ты в последнее время витаешь, девочка? Ты как будто не с нами, — Атлас толкает меня бедром, когда мы спускаемся на нижний этаж здания Вейлвуд, одного из многих в районе Берсли.

— Вся в учебе, — я пожимаю плечами, и ложь легко срывается с моего языка. — В следующие выходные, после экзаменов, пойду с вами. Мы отпразднуем, обещаю.

Мы вчетвером расходимся, когда холодный воздух обдает наши лица. Рейн идет на футбол, Атлас и Нора, кажется, на другую лекцию, а я, к счастью, на сегодня закончила.

Это значит, что я заберусь через балкон и укутаюсь в одеяла Джуда, пока мы будем учиться, а он будет отвлекать меня своим пирсингом в языке.

Вот о чем я думаю, пересекая территорию «Холлоу Хайтс» в направлении парковки. Зимой здесь время как будто замедляется, заключая всех и все в крошечном готическом снежном шаре.

Как только я поворачиваю за угол и мои ноги касаются асфальта студенческой парковки, в кармане завибрировал телефон. Я вытаскиваю его, ожидая сообщения от Джуда, но вместо этого с недоумением хмурю брови.

Я знал, что Эзра музыкант, но представлял себе эмо-подростка с папиными деньгами, ищущего глубины в жизни, играя «Wonderwall» на домашних вечеринках.

Но я был приятно удивлен, обнаружив, что он действительно хорош.

Очень хорош, черт возьми.

Тяжелые барабаны Эша и хриплый голос Эза вибрируют в моих ушах, пронизывая пропитанный маслом воздух.

Сегодня воскресенье, а это значит, что гараж «Инферно» закрыт для посетителей, и группа Эзры использует его как репетиционную базу, обеспечивая мне отличный фон для работы над машиной.

Впервые за долгое время в воздухе царит легкость, как будто темное облако, которое висело надо мной всю жизнь, на день ушло в отпуск. Не то чтобы тьма исчезла, она просто стала тише, перестала бушевать в моей груди и царапать кожу.

Я не чувствую, что мне нужно постоянно быть готовым к нападению, ждать, что мир нанесет ответный удар, как только я ослаблю бдительность.

Фи – это как первый глоток воздуха после многих лет утопления.

Я почти уверен, что Боги создали ее с мыслью обо мне. Не как мою пару, а как мою противоположность.

Они подумали: «Эй, давайте посмотрим, что будет, если дать этому идиоту человеческий эквивалент среднего пальца, обернутого ванильным блеском для губ».

Может, они решили, что мне нужно что-то, чтобы держать меня в узде. А может, им просто было скучно, и они хотели посмотреть, что будет, если столкнуть огонь со льдом и посмотреть, кто сгорит первым.

Я весь острый и грубый, а она – сахарный сарказм со ртом, который так же смертелен, как и неотразим.

Она говорит, а я слушаю. Все так просто – и так сложно.

Каждое слово, которое вырывается из ее уст, притягивает меня к ней, даже когда она просто разглагольствует об абсурдности правительственных заговоров или спорит, что помидоры – это фрукты и их не следует добавлять в салат. Мне все равно, что она говорит, мне важно только то, что она это говорит.

Вчера мне пришлось рано ее разбудить, чтобы она смогла вернуться в свою комнату, и можно было подумать, что я собираюсь начать третью мировую войну.

Она бросила в меня подушкой, пробурчала что-то о «жестоком и необычном наказании» и натянула одеяло на голову.

Это было глупо и банально, но я не могу перестать думать о том, как ее волосы спутались и закрывали лицо, и о том, как она смотрела на меня, будто я был злодеем из ее утреннего кошмара.

Эта девчонка действительно ненавидит рано просыпаться, но мне нравится быть тем, кому она жалуется. Как будто я могу провести остаток своей жизни, защищая ее и прикладывая лед к ее коленкам, когда она размахивает кулаками перед мужчинами, которые вдвое больше ее.

Она теплая, а я ледяной.

Она ненавидит соленые огурцы, поэтому я ем их вместо нее.

Она – день, а я – ночь. Солнце и луна.

Фи – все, чем я не являюсь, но во всех важных аспектах она мне знакома, как будто я знаю ее всю жизнь. Постоянный ритм в песне, который никогда не меняется, даже когда весь мир сбивается с мелодии. В нашем хаосе есть ритм, извращенное утешение в том, что под болью мы понимаем друг друга так, как никто другой никогда не сможет.

Я ненавижу, что не могу быть с ней на людях так, как хочу. Ненавижу, что мы должны притворяться, скрывать то, что есть между нами на самом деле. Но это всего лишь на несколько месяцев. И когда у тебя есть такая девушка, как Серафина Ван Дорен, ты берешь то, что можешь, даже если это всего лишь украденные мгновения в темноте.

Потому что когда дело доходит до Фи, даже малейшая мелочь кажется мне больше, чем я заслуживаю.

Честно говоря, это больная шутка, жестокая игра судьбы.

Я родился романтиком в доме, где никогда не знали любви.

Стены вокруг меня всегда были жесткими, всегда слишком контролируемыми. Не было места для нежности, не было места для уязвимости. Мое сердце было создано безнадежными пальцами, как будто вселенная окунула мою нить в амброзию, а затем жестоко соткала меня.

Я безнадежный романтик.

Конечно, моя судьба заключалась в том, чтобы хотеть единственного человека, которого я никогда не смогу иметь.

— Джуд! — голос Алистера Колдуэлла прорезается сквозь грохот музыки и гул машин, привлекая внимание так, как только Колдуэлл умеет.

Я не спешу отвечать. Вместо этого я заканчиваю затягивать последний болт на двигателе, мои руки двигаются с той отточенной точностью, которая стала для меня второй натурой.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он стоит в дверном проеме, перебирая бумаги, как будто он больше раздражен, чем занят. Я вытираю руки о тряпку, отталкиваюсь от верстака и направляюсь в заднюю комнату.

Я прислоняюсь к дверному косяку и поднимаю бровь.

— Я думал, у тебя свой тату-салон? Ты и здесь работаешь?

Алистер поднимает глаза, его темные волосы зачесаны назад, борода обрамляет линию подбородка, а острые черты лица смягчаются лишь легкой иронией в глазах.

— У меня двадцать пять тату-салонов на Западном побережье. Гараж «Инферно» принадлежит нам с Руком.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я ровным тоном.

— Есть сигарета?

Я хмурюсь, роюсь в заднем кармане и бросаю ему пачку, почти не задумываясь. Она с глухим стуком падает на стол, и его татуированные пальцы вытаскивают сигарету и зажигают ее с привычной легкостью.

— Ты же знаешь, что их продают пачками, да?

Он смеется и кладет фильтр в рот:

— Жена хочет, чтобы я бросил курить. Украсть у тебя пару сигарет – мое спасение.

Так происходит каждый раз, когда он появляется. Мы почти не разговариваем – в основном просто курим и молчим. Это не неловко, просто… так, как есть, как изношенная рутина, которую никто из нас не хочет нарушать.

А, вот почему здесь было свободное место.

Самое трудное, с чем мне пришлось смириться с тех пор, как я попал в мир Парней из Холлоу, – это не их богатство или власть.

Это то, что они хорошие отцы.

Я годами верил, что эти люди – корень всех бед Пондероза Спрингс, источник несчастья моего отца и, как следствие, моего. Я представлял их бездушными тиранами, правящими своими империями железной рукой и закрытыми глазами.

Я думал, что Алистер Колдуэлл не отличается от них, что он позволил Эзре балансировать на грани, думая, что деньги защитят его сына от всего плохого в этом мире. Я был уверен, что это ложное чувство безопасности, которое богатые люди создают для своих детей: буфер из денег и влияния, как будто это действительно может защитить их от такого явления, как наркомания.

Но я ошибался.

Я достаточно часто наблюдал за Алистером и Эзрой, чтобы понять, что их отношения не простые.

Алистер не слеп к тому, что делает его сын, он точно знает, когда тот переступает черту, которая может сломать его. Алистер не приукрашивает. Он строг с Эзрой, неумолим в своем гневе, но есть в нем еще что-то – то, чего я никогда не видел в глазах своего отца. Это страх, чистый и неистовый. Страх, что Эзра совершит ошибки, которые будут стоить ему жизни, если он не будет осторожен.

Каждый раз, когда они заканчивают одну из таких ссор, я пытаюсь спросить, в чем дело. Эзра всегда хлопает дверью, уходя за стену разочарования, но даже в этом есть ощущение безопасности. Это тот вид гнева, который проистекает из заботы, из осознания того, что кто-то готов устроить войну, только чтобы ты остался жив.

Я знаю, каково это – смотреть в глаза отцу и видеть только равнодушие. Истон всегда был рядом физически, но никогда не был рядом ментально. Его взгляд был пустым, опустошенным зависимостью и сожалениями, от которых он не мог избавиться.

Ему было все равно, если я пострадаю, упаду, споткнусь и окажусь в той же тьме, которая поглотила его. Не было ночных нотаций, рук, которые бы направляли меня, постоянного присутствия, напоминающего, что я не совсем один.

Но эти люди? Алистер, Рук, Сайлас? Даже чертов Тэтчер Пирсон, который выглядит почти как труп, – отличный дядя. Я видел, как он на День Благодарения вместе с Сайласом строил кукольный домик – чертов кукольный домик – для Стеллы.

Они бы весь мир сожгли дотла, если бы это означало безопасность для их детей. И несмотря на все, что я ненавидел в Парнях из Холлоу, я не могу ненавидеть их за это.

— Это все? — спрашиваю я, указывая большим пальцем на машину. Между нами висит невысказанный вопрос: могу я теперь уйти?

Алистер выдыхает струю дыма, его взгляд уходит вдаль, а затем снова фиксируется на мне.

— В твоем возрасте я был известен как драчун. Я дрался с людьми. С членами моей семьи. С Пондероза Спрингс. Я дрался чертовски много, — его голос звучит как гравий, когда он прижимает меня своим темным взглядом. — Я должен был бороться за тебя сильнее, Джуд.

Эти слова были неожиданными, как удар, который я не заметил, и он выбил из меня весь воздух. Я почувствовал знакомое жжение горечи в горле, но это не было то чувство, которое хотелось выплеснуть наружу – это было медленное, болезненное сжатие.

— Я пытался убедить твоего отца отдать тебя мне. Я пытался, пока тебе не исполнилось семь лет. Каждый раз он говорил одно и то же: ты – все, что у него осталось, — Алистер прочищает горло, словно воспоминания слишком тяжелые для него. — Я не хотел отнимать его у тебя, но и не хотел, чтобы ты страдал. Я никогда не хотел, чтобы ты страдал, Джуд.

Я понимаю всю иронию ситуации. Парни из Холлоу были причиной моего падения, призраками, преследовавшими моего отца в его зависимости, теми, кто оставил меня гнить в доме, который был далек от безопасности.

Но они же были первыми, кто предложил мне руку помощи. Может, поэтому я был так зол все эти годы – не потому, что они что-то у меня отняли, а потому, что у них было то, чего у меня никогда не было.

И теперь, стоя здесь и слушая слова Алистера, я понимаю, что зависть не исчезла полностью. Она просто изменилась. Теперь дело не столько в ненависти к их наследию, сколько в желании найти свое место – такое, что принадлежит мне; где не так пусто.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, и медный привкус крови приводит меня в чувство.

— Это ты отправлял деньги, да?

— Да.

Папа не работал, кроме наркотиков, он почти ничего не делал. Я не должен удивляться, но все же удивляюсь.

— Я, как никто другой, знаю, что бросать деньги на ветер ничего не решает, но я просто хочу, чтобы ты знал: если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, Джуд, что угодно, я здесь. Эта семья будет поддерживать тебя, сколько бы тебе это ни было нужно.

Слово «семья» больно режет. Для меня это слово всегда было скорее мифом, чем реальностью. Но впервые оно не кажется пустым обещанием.

Это странное чувство, как будто тебе протягивают руку, которой ты не уверен, что можешь доверять, но отчаянно хочешь схватиться за нее. Впервые я вижу Парней из Холлоу не просто как людей, которые сломали моего отца, а как людей, которые, по-своему, пытались уберечь меня от того же.

— Спасибо, Алистер, — бормочу я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Он кивает мне и подталкивает пачку сигарет. Когда я наклоняюсь, чтобы взять ее, он снова заговорил.

— Хочешь совет? — он поднимает окурок, который держал в руке, и я вижу надпись на белой бумаге: «СВД ЛЮБИТ ЭДС» аккуратным, плавным почерком.

У меня сжимается желудок.

— Я…

— Скажи Руку, пока он не узнал, — прерывает меня Алистер тихим, но твердым голосом. — Судья больше всего на свете ненавидит, когда его оставляют в неведении. Особенно когда речь идет о его семье.

Одиночка: Где ты?

Фи: Дома, а что?

Одиночка: Встретимся у Тилли. Нам нужно поговорить.

— Где она, черт возьми?

Слова вырываются из моего горла, как колючая проволока. Я едва узнаю свой собственный голос, низкий и прерывистый, полный отчаяния, которое кажется мне чужим, как будто принадлежит кому-то другому.

Текс Мэтьюс ухмыляется, его красные глаза светятся извращенным весельем.

— Я же тебе говорил, чувак. Я видел, как она уходила с Окли, когда мы приехали. Похоже, эта шлюха в последнее время раздвигает ноги для всех подряд.

Эти слова не просто ударили меня, они взорвали.

Я вижу красный цвет – нет, я сам становлюсь красным.

Не осознавая, что делаю, я хватаю Текса за воротник и бью его головой об край стола. Единственный звук, который я слышу, – это отвратительный глухой стук, мокрый и жестокий, раздающийся по закусочной Тилли, как жестокое обещание.

Но этого недостаточно.

Ярость внутри меня слишком дикая, слишком жестокая, и ей нужно больше, чем просто ощущение, как череп Текса трескается под моими руками.

Текс кашляет, из его рта выпадает окровавленный зуб, он пытается отдышаться.

— Ты сошел с ума, Синклер,

— Куда он ее увез? — рычу я, притягивая его ближе, между нами витает густой запах крови и пота. — Где она, Текс?

— Я же сказал! — кричит он, его тело дрожит в моих руках. — Я не знаю!

Я отталкиваю его, в животе бурлит отвращение.

Я не могу дышать, блять.

Моя грудь сдавлена, каждый вздох причиняет боль.

Я пытаюсь успокоиться, прояснить голову, но все, о чем я могу думать, – это Фи, ее голос, ее смех, она сама.

И ужасающее осознание, что я, возможно, никогда ее больше не увижу.

Я только что заполучил ее.

Блять, я еще даже не успел по-настоящему получить ее.

Мысль о том, что я могу потерять ее сейчас, до того, как она станет полностью моей, давит на грудь, не давая дышать.

Я прыгаю в машину, руки дрожат, когда я ищу ключи. Моя хватка неуверенная, дрожь в пальцах выдает панику, которую я не могу скрыть. Я еду быстрее, чем следует, шины визжат на мокром асфальте, когда я мчусь через Пондероза Спрингс, пытаясь восстановить каждый шаг, который мог сделать Окли, каждый темный угол, в который он мог затащить ее.

Страх внутри меня первобытен, необуздан – как дикое животное, бьющееся о стены клетки, отчаянно стремящееся к свободе. Я никогда не испытывал ничего подобного – этой удушающей смеси гнева, ужаса и беспомощности, настолько глубокой, что кажется, будто мои легкие наполняются свинцом и тянут меня на дно. Каждый вздох – борьба за то, чтобы остаться на поверхности.

Я врываюсь в трейлер Окли, и мне в лицо бьет зловоние прокисшего пива и гнили. Я срываю двери, опрокидываю столы, мои крики разрывают воздух, ее имя эхом отзывается в пустоте, не находя ответа.

Ничего.

Я мчусь в церковь Святого Гавриила, место, где все еще бродят наши призраки. Руки дрожат, когда я выламываю дверь и кричу в пустые, темные залы. Тишина удушающая, пустота поглощает каждый мой звук. Это тишина, которая преследует меня с детства, такая пустота, которая кажется вечной, как будто она всегда была здесь и ждала.

Все еще ничего.

Я еду.

И продолжаю ехать.

Два пропущенных звонка.

До этого я пропустил два ее звонка.

Мой чертов телефон разрядился, и теперь это кажется смертным приговором. Я снова и снова прокручиваю это в голове – мой экран потемнел, зарядное устройство осталось на кухонном столе, два звонка, на которые я не ответил.

Она нуждалась во мне, а меня не было рядом.

Я ударяю кулаком по рулю, удар сотрясает мою руку, разбивая костяшки пальцев.

— Блять!

Мой крик неровный, грубый, звук вырывается прямо из груди. Это не просто ярость – это сожаление, такое, которое съедает тебя изнутри.

Я не этого хотел.

Я не хотел, чтобы так все было.

Но чем дольше я жду, тем дольше Фи с Окли, и я даже не хочу думать о том, что он с ней делает. Мысли, мелькающие в моей голове, жестоки, неумолимы, и я ненавижу себя за каждую из них. Мое сердце сжимается, как в кулаке, с каждой секундой, с каждым неотвеченным звонком, с каждой пустой дорогой.

Я знаю, что должен злиться.

Я должен быть в ярости, в готовности оторвать Окли голову с плеч. Гнев всегда был моим первым инстинктом – острый, мгновенный, как спичка, ударяющаяся о кремний. Он всегда был со мной, – эта дикая, неконтролируемая сила, щит и оружие одновременно.

Но сейчас моя ярость похоронена заживо, задыхается под слоями гораздо более мрачных, жестоких эмоций.

Паника.

Страх сжимает меня изнутри, скручивает кишки, сдавливает грудь, и каждое дыхание будто вырывают из груди. Это отчаянное, мучительное чувство, которое поглощает все остальное.

Я уже молил Бога в своей жизни.

В детстве я падал на колени и умолял Бога о любви, безопасности, искуплении, пока мои колени не были в синяках и крови. Синие и фиолетовые следы, которые казались наказанием за спасение, которое так и не пришло. Я до сих пор чувствую их под кожей, как напоминание о каждой невыслушанной мольбе.

Я поклялся, что ни один человек, ни один Бог, ни одна сила в этом испорченном мире никогда больше не увидит меня на коленях. Ни в мольбе, ни в отчаянии, ни в той пустой, душераздирающей нужде, которая разрывает твое достоинство на куски и оставляет его разбросанным, как пепел на ветру.

Но ради нее?

Я бы преклонил колени.

Я бы ползал, как Прометей, прикованный к скале, каждый день терпя муки за украденный огонь, которого я никогда не должен был трогать. Я бы страдал, я бы истекал кровью, я бы молил Богов, от которых давно отрекся, только ради надежды, что с ней все в порядке.

И поэтому я не колеблюсь. Ни на секунду.

Я вываливаюсь из машины, как только она резко тормозит, ноги едва держат меня, когда я поднимаюсь по мраморным ступеням. Грудь горит, болит от неугасаемого огня, который прожигает меня насквозь, угрожая поглотить все на своем пути.

Дверь открывается с глухим стуком, который раздается эхом по всему дому, отчаянным, мучительным звуком.

Я врываюсь в гостиную, даже не замечая нескольких человек, собравшихся там. Их лица сливаются в одно, на чертах, на которых я не могу сосредоточиться, отчетливо читается беспокойство, я слышу голоса, зовущие меня, но не могу их разобрать.

Потому что мне нужны не они.

Рук Ван Дорен может позже убить меня за то, что я люблю ее.

Я проталкиваюсь мимо них, каждый мой шаг неистовый, ноги едва поспевают за бешено бьющимся сердцем. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь перед кабинетом Рука, и мои ладони с силой ударяются о тяжелую деревянную дверь. Она распахивается, и запах сигарного дыма сразу же наполняет мои легкие.

Рук поднимает голову, его брови хмурятся в недоумении, и он грубо бормочет:

— Джуд?

Но в тот момент, когда он видит мое лицо, что-то меняется. Смятение исчезает, уступая место холодному, смертельному вниманию.

— Что случилось?

— Фи, — выдавливаю я, и это слово вырывается из моих губ, как прерванная молитва. Я не могу сдержать слезы, жгущие глаза, но мне все равно. Мне плевать, что он увидит меня таким. — Серафина, Фи, она…

Горло сжимается, слова застревают в горле, и паника наконец берет верх. Я протягиваю руку, пытаясь удержаться, хватаясь за спинку кожаного кресла, но промахиваюсь. Ноги подкашиваются, и я падаю на пол, коленки с глухим стуком ударяются о твердый пол.

Боль едва ощутима. Ее заглушает жжение в груди, невыносимое давление, которое грозит поглотить меня целиком.

Не паникуй, Джуд. Не паникуй.

Не паникуй, Джуд. Не паникуй.

Не паникуй, Джуд. Не паникуй.

— Джуд, эй, парень, посмотри на меня.

Голос Рука становится ближе, низкий и ровный. Я чувствую его руки на своем лице, грубые ладони поддерживают меня, заставляя смотреть ему в глаза. Его взгляд жесток, сосредоточен, но в нем есть еще что-то, что отражает страх в моих глазах.

— Что случилось? — требовательно спрашивает Рук, его голос прорывается сквозь туман паники, который душит меня. — Где Фи?

Я знаю, что должен ответить, но грудь сдавливает, легкие отказываются наполняться воздухом. Рот открывается, но слова застревают в горле, душат меня.

Мне все равно, что это сделает меня слабым. Мне все равно, увидит ли он меня таким – сломленным, отчаявшимся, умоляющим.

— Фи, — наконец выдавливаю я, и мой голос – лишь разбитый шепот. — Я не могу ее найти. Окли… Окли Уикс похитил ее, и я не могу ее найти.

Мой голос дрожит, слезы льются, несмотря на все мои усилия сдержать их.

— У меня никого нет, — выдавливаю я, слова ломаются, как стекло. — Рук, пожалуйста.

На мгновение наступает тяжелая тишина, как будто даже воздух затаил дыхание. А затем, без предупреждения, рука Рука оказывается на моем затылке, крепко сжимая его.

Рук сжимает меня сильнее, его широкая ладонь обнимает мою голову, когда я падаю на его грудь. Мой лоб прижимается к грубой ткани его рубашки, и запах застоявшегося сигарного дыма и бурбона наполняет мой нос.

Его сердце бьется под моей кожей – ровно, устойчиво, ритм, резко контрастирующий с хаосом внутри меня. Я позволяю ему удержать меня, позволяю ему быть единственной вещью, которая удерживает меня на ногах, пока моя грудь поднимается от отчаянных, прерывистых вздохов.

— Дыши, Джуд. Просто дыши.

Я стиснул зубы, во рту стоял привкус соли и железа, горло сдавило рыдание, которое я не хотел выпускать наружу.

— Я должен был быть там, — прошептал я, слова были едва слышны, но полны вины. — Я должен был…

— Это не твоя вина, Джуд, — резко прервал меня Рук. — Это не твоя вина.

Эти слова ударили меня как кулак, неожиданно и почти невыносимо. Я пытаюсь оттолкнуться, вернуться в привычное утешение своего гнева, но Рук не дает мне. Его руки остаются неподвижными, удерживают меня на месте, не давая мне рухнуть под тяжестью собственной вины.

Я едва слышу что-либо, кроме шума крови в ушах и звука собственного сердца, бешено колотящегося в груди.

И тут внезапный пронзительный звук разрывает тяжелую тишину.

Звонит мой телефон.

И когда я отвечаю, я вспоминаю, почему Серафина Ван Дорен никогда не нуждалась в помощи, чтобы убить своих драконов.

Она сама дракон.

6 декабря

— Кого нам для вас позвать? Мадам, вы меня слышите?

Холодно. Мне чертовски холодно.

Голоса вокруг меня приглушены, как будто они под водой, далекие и искаженные. Мое тело тяжелое, как свинец, все мышцы отказываются слушаться. Где-то глубоко внутри тупая, пульсирующая боль, но онемение постепенно охватывает все тело.

— Джуд, — это едва слышный шепот, настолько слабый, что его почти заглушает хаос вокруг меня. Я пытаюсь пошевелиться, обхватить себя руками, чтобы согреться, но конечности как парализованные, они тяжелые, как мертвый груз.

— Джуд… Джуд…

— Реанимационный аппарат, у нее остановка сердца!

Тьма сжимает меня еще сильнее, но есть проблеск света, слабое тянущее чувство, которое не отпускает меня. Это имя Джуда, эхом раздающееся где-то глубоко внутри меня – спасательный круг.

Затем, внезапно, меня как будто вытаскивают из глубин ледяного океана.

Воздух с силой наполняет мои легкие, мир вокруг меня резко фокусируется. Звуки резкие и разрозненные – спешные голоса, быстрый писк аппаратов, суматошное шарканье ног. Сердце колотится в груди, соревнуясь с эхом смерти.

— Стоп!

— Фи, ты меня слышишь?

Это твердый, знакомый голос, который я узнаю где угодно.

— Мама? — это едва слышный хриплый звук.

Горло болит, как будто я проглотила осколки стекла.

Я медленно моргаю, зрение затуманено, как будто я смотрю сквозь мутную воду. Все вокруг кажется далеким, искаженным – кроме ее голоса. Он такой чистый, такой болезненно знакомый, что кажется единственной реальностью в этот момент.

— Я здесь, малышка, — я вижу лицо мамы, бледное, залитое слезами, ее голубые глаза широко раскрыты от ужаса, который только сейчас начинает сменяться облегчением. Она сжимает мою руку так крепко, что мне больно, но я не могу заставить себя отпустить ее.

Слезы застилают мне глаза, и я чувствую влажное тепло ее поцелуя на лбу, ее пальцы, гладящие мои волосы.

— О, мой милый огонек, ты в порядке. В порядке.

Эти слова удерживают меня, каждое проникает вглубь, возвращая меня в реальность.

Моя мама здесь.

Я не одна.

Я не умерла.

В тумане проносятся воспоминания: кривая улыбка Окли, холодный металлический стул, удушающий запах бензина. Его руки на мне, боль пронзающая голову.

Огонь.

Последнее, что я помню, – это языки пламени, лижущие стены, густой дым в воздухе и чувство отчаяния, настолько острое, что до сих пор не уходит из груди. Я сбежала? Или меня вытащили, полумертвую и едва дышащую?

Окли мертв. Окли умер.

Я убила его. Я…

— Папа? — хриплю я, пытаясь повернуть голову, но это слишком тяжело.

Все болит, черт возьми.

Боже, что за чертовщина.

Я чувствую, будто мое тело засунули в блендер и размололи в кашу. Даже зубы болят.

— Здесь, милая Фи, — голос отца звучит с трудом, как будто он часами сдерживал слезы.

Он подходит ближе, его широкая фигура закрывает от меня резкий свет. Его глаза красные, морщины на лице более глубокие, чем я помню, но его присутствие твердое, непоколебимое.

— Ты нас до смерти напугала, — шепчет он, проводя большим пальцем по щеке, которая не пульсирует от боли.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только кривая гримаса, и я откидываюсь на подушку.

— Решила подразнить вас.

Я так устала, что даже дышать кажется слишком тяжелым.

— Я пойду скажу всем, что она проснулась, — говорит мама, снова крепко сжимая мою руку, и ее аромат клубники окутывает меня, когда она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня в лоб. — Я люблю тебя, моя милая девочка.

Я прижимаюсь к ней.

— Я люблю тебя больше.

Когда она идет к двери, я смотрю на нее сквозь полузакрытые глаза, чувствуя, как меня тянет вниз усталость. Папа остается рядом, его присутствие утешает меня и одновременно напоминает обо всем, что произошло. Его пальцы скользят по моим волосам, нежно, но дрожа, как будто он боится, что я развалюсь под его прикосновением.

Туман в моей голове начинает рассеиваться, и я смотрю на папу широко раскрытыми глазами, чувствуя, как паника наполняет грудь.

— Папа, Джуд не имеет к этому никакого отношения, — вырываются из меня слова, сбиваясь в бессвязную болтовню. — Он не причастен. Он и Окли не…

— Я знаю, знаю, — его голос спокоен, ровен, даже когда его пальцы нежно разглаживают морщинку на моем лбу. — Эй, все в порядке.

— Где он? Он в порядке?

Слова вырываются из моего рта, неровные и беспорядочные, и внезапное учащение сердцебиения заставляет заработать монитор рядом со мной. Писк становится быстрым, резким, в такт нарастающей панике, сжимающей мою грудь.

— Джуд в порядке. Он прямо здесь, рядом – не уходил с тех пор, как тебя привезли сюда два дня назад, — он издает небольшой хрип, и в его голосе проскальзывает нотка сухого юмора, пробивающаяся сквозь беспокойство. — Хотя от него начинает попахивать, и это пугает медсестер.

Уголок моего рта дернулся, слабая попытка смеяться быстро превратилась в кашель.

— Я никогда… — папа давится воздухом, затем прочищает горло от эмоций, застрявших там. — Я никогда не хотел, чтобы мое прошлое, моя работа, повлияли на эту семью. Я должен был лучше защищать вас.

Вот чего я пыталась избежать все эти годы – видеть, как мой отец носит мое бремя как свой личный терновый венец. Я наблюдала, как он сражался в битвах, о которых не просил, которые я вызвала своей безрассудной потребностью сжигать все, что слишком приближалось ко мне.

— Папа, пожалуйста, — шепчу я. — Это не твоя вина.

Слезы тихо стекают по его щекам, а в глазах бушует буря сожаления и муки. Он быстро вытирает их, как будто стесняется показать мне свою боль, но я слабо протягиваю руку и беру его ладонь.

Когда мои пальцы обхватывают руку отца, я чувствую шероховатость его кожи – текстуру, образовавшуюся от многих лет трудных решений и тяжелого бремени. Его вина давит на комнату, душащая своим весом, и это невыносимо.

— Прости, Фи. Прости меня. Это моя вина. То, что Окли сделал с тобой на том складе, не твоя вина. Это моя вина. Это не имело к тебе никакого отношения. Я просто… Я…

— Папа, все в порядке, — прерываю я его, сжимая его руку. — Все в порядке.

Осознание этого ударяет меня как удар в живот. Он не знает. Не знает о той ночи на Хэллоуин. Не знает о том удушающем стыде, который с тех пор засел в моей груди, гноясь как открытая рана. Я делаю дрожащий выдох, плечи опускаются под тяжестью секретов, которыми я слишком боялась поделиться.

На мгновение мне кажется, что это небольшое облегчение. Если бы он знал всю правду, не думаю, что я смогла бы вынести его взгляд – взгляд, который из вины превратился бы в разбитое бессилие.

Достаточно того, что он винит себя за это. Но изнасилование? Этого я не могу ему рассказать. Это слишком больно, слишком уродливо, слишком переплетено со всеми частями меня, которые я пыталась похоронить.

Это шрам, который я скрывала даже от самой себя, маскируя его гневом и безрассудством.

— Я так люблю тебя, милая Фи.

— Я тоже люблю тебя, папа.

Когда я снова просыпаюсь, в комнате темно.

Окутанная слабым светом мониторов и приглушенным гудением оборудования, я медленно моргаю, привыкая к полумраку, и чувствую, как тело болезненно тяжелеет на тонком больничном матрасе.

Но потом я вижу его.

Джуд сидит на стуле у двери, локтями опираясь на колени, пальцы запутались в еще влажных волосах. Должно быть, он принял душ – вероятно, первый за несколько дней. Волосы спадают на лоб, темнея от влаги, и он выглядит одновременно изможденным и болезненно красивым.

Мое сердце сжимается при виде его, – этого мальчика, который должен был быть моим врагом, но каким-то образом стал единственным человеком, которого я не могу потерять.

— Одиночка.

Джуд поднимает голову, его глаза встречаются с моими. Он выглядит так, будто увидел привидение – его челюсть сжимается, и в его взгляде мелькают сильные эмоции. Облегчение. Отчаяние.

— Заучка, — выдыхает он.

Подсознательно он опускает ладонь на грудь и трет место прямо над сердцем, глядя на меня. Я ожидала сострадания, что он будет смотреть на меня, как на сломанную куклу, которую невозможно починить.

Но Джуд смотрит на меня так, как всегда.

Я не сломана. Я не Королева Бедствий. Я не его враг.

Я просто Фи. Просто заучка.

— Ты… — бормочу я, проводя языком по потрескавшейся нижней губе. — Обнимешь меня, пожалуйста?

Слова тихие, едва слышные, но в них заключен весь груз того, что я так долго пыталась скрыть.

Мне нужно, чтобы он был ближе.

Расстояние между нами кажется открытой раной, и я так устала от кровотечения.

Слезы начинают не сдерживаемо течь, и я им позволяю. В этом есть странное облегчение, как будто наконец-то прорвалась плотина. Я плачу не только из-за нынешней боли, но и из-за многих лет молчания, которые держали меня в плену, из-за лжи, которую я говорила себе, чтобы выжить.

Стены, которые я построила, броня, которую я носила – все это рушится в этот момент. Мне не нужно быть храброй сейчас. Не с Джудом.

Я не хочу быть сильной, недосягаемой или злой.

Я просто хочу, чтобы меня обняли и сказали, что, как бы то ни было, мои разбитые осколки все еще достойны любви.

Джуд хмурит брови, в его глазах появляется боль и нежность. Мне больно смотреть, как он приближается ко мне.

Он не спрашивает, уверена ли я. Он не колеблется. Он просто подходит.

Когда он приближается, я снова киваю, давая ему понять, что я в порядке, и это все, что ему нужно. Джуд перемещается, осторожно ложится рядом со мной, стараясь не задеть капельницы и провода, соединяющие меня с пищащими аппаратами. Углы моего рта поднимаются, когда я смотрю на его ноги, свисающие с края кровати, на его большое тело, которое с трудом помещается на ней.

Я чувствую тепло, исходящее от него через тонкую больничную рубашку, когда его рука скользит под мои плечи и притягивает меня ближе, пока моя голова не упирается в его грудь. Я слышу равномерное, прерывистое биение его сердца, и это самый утешительный звук в мире – доказательство того, что он здесь, живой и настоящий.

Его другая рука находит мою, его пальцы осторожно, дрожа, проникают в мои.

Плотина внутри меня не просто прорывается – она размывается, смывая стены, которые я строила кирпич за кирпичом. Я так долго пыталась быть недосягаемой, огнедышащим драконом, который никогда не бывает девушкой в беде. Но здесь, в тепле его объятий, я чувствую себя такой маленькой, такой хрупкой.

Это часть меня, которую я думала, что убила много лет назад, но сейчас она вырывается на поверхность, отчаянно ища утешения, отчаянно ища Джуда.

— Я с тобой, детка. Я здесь. Я с тобой.

Его рука обнимает мою голову, его пальцы нежно пробегают по моим волосам, как он делает, когда я не могу заснуть и в голове крутятся слишком много мыслей.

Я прячу лицо в его груди, и меня окутывает знакомый запах дыма и книг. Это запах безопасности. На этот раз я не сопротивляюсь. Я не отталкиваю его.

Я просто позволяю ему обнять меня.

Я не знаю, сколько мы так пролежали. Сколько времени я позволяла ему обнимать меня, но я знаю, что в конце концов заснула, потому что, когда проснулась, солнце светило через жалюзи в палате.

Комната была заполнена букетами цветов, их яркие цвета резко контрастировали со стерильными стенами. На одной стене висел большой плакат с веселой надписью: «Мы любим тебя, Фи-Фи!».

Ее украшают маленькие отпечатки рук, каждый из которых сопровождается именем, подписанным внизу: Рейсер Хоторн, Стелла Хоторн, Скаут Хоторн.

Грудь сжимается, когда я читаю эти имена, и тепло пронизывает остаточную боль. Я уже представляю себе дикую, озорную улыбку Рейсера, застенчивую, но милую улыбку Стеллы и маленькие ручки Скаута, протянутые для объятий.

Мысль о том, что я смогу снова обнять их, почувствовать их липкие поцелуи и услышать, как они называют меня «Фи-Фи» тем нетерпеливым, возбужденным голосом, заставляет меня почувствовать, что я наконец-то могу дышать.

Я так благодарна, что смогу увидеть их снова. Что всех смогу снова увидеть.

Я думаю о всех незавершенных разговорах, о шутках, которые еще не были сказаны, о моментах тихого уюта, которые делают жизнь терпимой. Я думаю о кострах и поздних ночных поездках, о гонках на Кладбище и даже о громких ссорах, которые каким-то образом делают нас сильнее.

Все это здесь, ждет меня, прямо за дверью этой палаты. И впервые за долгое время будущее не кажется чередой битв, которые предстоит выиграть.

Оно кажется подарком – подарком, который я почти потеряла, но каким-то образом сумела удержать.

— Как там наша вселенная, детка?

Голос Джуда прерывает мои мысли, его тело все еще лежит рядом с моим, руки крепко обнимают меня.

— Лучше, когда ты в ней, — напеваю я, прижимаясь носом к ткани его рубашки и глубоко вдыхая, пока в моих легких не остается только запах Джуда.

— Я думал, что потерял тебя.

— Я оскорблена, что ты думал, что я так легко умру.

Грудь Джуда гулко звенит от тихого смеха, и звук вибрирует на моей щеке. Мир снаружи размывается, оставляя только эту хрупкую вселенную, которую мы создали для себя.

Сейчас есть только Джуд и Фи.

— Я убила Окли, — шепчу я, тихо признаваясь тому, кому доверяю больше всего на свете. — Я убила его.

— Я знаю, — бормочет он, не осуждая, только тихо принимая. — Я знаю, детка.

Часть меня хочет почувствовать сожаление, но я не чувствую его.

В уголках моего сознания нет ни капли вины, ни стыда, грызущего меня изнутри. Пустота, которую Окли оставил в моей душе, не заполнилась его смертью – она по-прежнему такая же пустая и болезненная, напоминание о том, что некоторые раны слишком глубокие, чтобы когда-нибудь зажить.

Но я не сожалею.

Я слегка приподнимаю голову, щека все еще прижата к его груди.

— Джуд?

— Да?

— Я хочу остаться здесь. Еще на немного. Хорошо?

— Мы можем остаться здесь, сколько захочешь, заучка. Навсегда.

Навсегда.

Если нам суждено закончить трагедией, то наша будет моей любимой.

Это не будет трагедия из учебников истории, полная громких речей и эпических предательств. Она будет тише, запечатленная в украденных мгновениях и прошептанных признаниях. Это будет разбитое сердце, которое на вкус как его губы и пахнет дымом и дождем.

Мы созданы для хаоса, для дикой любви.

И если все рухнет, я все равно соберу все осколки, зная, что я выбрала его, а он выбрал меня, несмотря на то, что весь мир умолял нас не делать этого.

— Джуд.

Тычок.

— Джуд.

Тычок.

— Джу…

— Да, заучка? — прерываю я, ловя ее запястье в воздухе и не давая ей снова ткнуть меня в щеку. Мой голос грубый, сдавленный сном.

Я приоткрываю один глаз, щурясь от утреннего солнца, проникающего сквозь занавески. Оно пронизывает комнату теплыми, туманными лучами, озаряя кровать и девушку, сидящую у меня на коленях, мягким золотистым светом.

Фи полностью проснулась, на ее губах играет озорная улыбка. Одна из моих старых футболок свисает с ее плеча, обволакивая ее миниатюрную фигуру.

Ее рыжие волосы беспорядочно рассыпаются по плечам, отражая солнечный свет и придавая ей дикий вид, как картина в оттенках огня и бунта.

В руках она держит коробку, обернутую блестящей голубой бумагой, с большим бантом наверху, похожим на корону.

— С Рождеством, одиночка, — говорит она, и в ее голосе слышится безудержное возбуждение.

Синяки на ее лице все еще видны, но отек значительно спал, оставив лишь бледные следы фиолетового и синего цвета вдоль скул и челюсти. Гипс на руке по-прежнему напоминает о том, какая она крутая. В смысле, девчонка сломала себе палец, черт возьми.

Но несмотря на остатки следов насилия, она выглядит потрясающе – растрепанная, грубая, но до боли красивая.

— Это еще одна шутка? — я дразню ее, проводя ладонями по ее обнаженным бедрам. — Блестящая бомба? Бешеный хорек? Еще один план по разрушению моего утра?

Она взрывается смехом, запрокидывая голову назад, и ее смех звучит глубоко и беззаботно. Это радость, которая принадлежит только ей – смелая, бесстыдная и громкая, наполняющая всю комнату. Все ее тело дрожит от смеха, и вибрация передается на мою грудь.

Вот она.

Солнце.

Теперь мое утро может начаться.

— Это глупо, — она пожимает плечами, ее выражение становится немного серьезнее, когда она кусает нижнюю губу. — Но я увидела это и подумала, что тебе понравится.

Фи обожает Рождество.

Мы всю ночь говорили об этом.

О запахе мяты, украшениях, подарках, семье. Обо всем. Это ее любимый праздник, и хотя она сказала, что не купила мне ничего, я знал, что она врет.

Правда всегда отражается в ее глазах.

Я поднимаюсь, подтягивая ее к себе, и прислоняюсь к изголовью кровати. Она устраивается у меня на коленях, и тяжесть ее тела успокаивает меня. Я начинаю разрывать оберточную бумагу, наслаждаясь каждым звуком, стараясь растянуть этот момент.

Когда я наконец срываю последний кусочек бумаги, виднеется стеклянный аквариум среднего размера. Внутри, в идеальной упаковке, лежит пишущая машинка, полностью собранная из кубиков LEGO.

— Я целую неделю над ней работала. Знаешь, как трудно было собирать ее в тайне, когда ты все время вертишься вокруг, проверяя, дышу ли я еще?

— О, как я смею проверять, в порядке ли моя девушка, — говорю я с насмешливым серьезным тоном, шутливо сжимая ее бедра. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в нос, не в силах сдержать улыбку. — Мне нравится. Спасибо, заучка.

— Это еще не все, — быстро говорит она.

— Да? — я приподнимаю бровь, позволяя рукам скользнуть выше, крепче сжимая ее бедра, чтобы она почувствовала твердость под простыней. — Будет что-то еще?

— Вытащи свою голову из канавы, Синклер, — упрекает она, отмахиваясь от моей груди. Она достает сложенный листок бумаги из-под кровати и нервно передает его мне.

— Если ты кому-нибудь скажешь, что я написала это, я тебя убью.

— Твой секрет в безопасности, детка. Никто не узнает, какая ты милая со мной.

Все ее секреты у меня.

Не те, которые шепчут в темных углах или передают как слухи. Нет, ее секреты тяжелее, мрачнее – они скрываются за резкими словами, вызывающей улыбкой и репутацией, построенной на хаосе.

Но я знаю их. Я знаю ее сломанные края, как свои собственные.

Я чувствовал остроту ее боли, то, как она пронзает даже тогда, когда она пытается ее скрыть. Я знаю ночи, когда она просыпается, задыхаясь, когда воспоминания душат ее. Я знаю, как она сжимает кулаки, пока костяшки не белеют, сдерживая слезы, потому что боится показаться слабой.

Я знаю моменты, когда она позволяет себе быть уязвимой, редкие, мимолетные мгновения, когда ее броня спадает, когда ее глаза теряют свою резкость и она становится просто Фи – напуганной, полной надежды и настолько реальной, что это больно.

Я знаю ее секреты. Я чувствовал их тяжесть, и я с радостью буду нести их в этой жизни и в следующей.

Фи разворачивает письмо, ее пальцы слегка дрожат, когда она смотрит на слова.

— Не могу поверить, что я это делаю. Ладно, хорошо, начнем, — она напевает, слегка покачивая головой, прежде чем выдохнуть. — Джуд, Джи, мой одинокий поэт, несчастная любовь всей моей жизни…

Я крепче сжимаю ее бедра, сердце колотится, я жду, когда она продолжит.

— Я не поэт. Я не знаю разницы между лимериком и сонетом. Я не умею подбирать слова, чтобы сделать боль красивой, облечь разбитое сердце в красивые фразы, которые легче проглотить. Я не поэт, но я знаю одно.

Фи поднимает на меня глаза, и я вижу, как сильно ее измотали последние две недели. Тяжелая работа, которую она проделала, чтобы вылечиться, чтобы стать лучше не только ради себя, но и ради окружающих.

Это было нелегко. Ничто из этого не было легким. Странное приспособление к новой жизни, когда мы живем не в нескольких метрах друг от друга, а в нескольких десятках метров.

Рук и я… в нормальных отношениях. Терпимых. Мы достигли своего рода перемирия. Но это не значит, что он позволит мне спать рядом с его дочерью, зная, что я к ней чувствую.

Единственный плюс? Дом Колдуэллов находится прямо напротив. Пару шагов, быстрый рывок. Достаточно близко, чтобы я мог быть рядом, когда она во мне нуждается.

— Есть такое явление, которое называется квантовая запутанность, — она делает паузу, и на ее губах появляется игривая улыбка, прежде чем она продолжает. — Это идея о том, что когда две частицы взаимодействуют, они становятся связанными – запутанными. Независимо от того, как далеко они находятся друг от друга, они остаются связанными. Если изменить одну, другая тоже изменится, мгновенно. Это как будто вселенная связала их невидимой нитью, тянущей одну, когда другая движется, соединяя их таким образом, который противоречит логике и пространству. Даже если они находятся на расстоянии галактик, они все равно движутся вместе, как будто танцуют под одну и ту же беззвучную песню.

Я смотрю на нее, пока она говорит.

В Серафине Ван Дорен есть что-то дико прекрасное.

Это не та утонченная красота, которая висит в музеях или украшает страницы художественных альбомов, которая заставляет затаить дыхание от восхищения.

Нет, это суровая, необузданная красота, которая заставляет понять, почему одно лицо может вызвать тысячу кораблей на битву.

Она не вызывает восхищения, она разжигает войну в сердцах мужчин. Сердце Фи не хочет, чтобы его обожали – оно требует, чтобы за него боролись, даже ценой разрушения.

И я готов рискнуть всем ради этого.

Ради нее.

— Я никогда не понимала этого, пока не встретила тебя. Тебя, с твоими глазами, похожими на грозовые тучи, и выцветшими волосами цвета золота, мальчика, который носил одиночество как вторую кожу. Ты был другой силой притяжения, притягивающей ко мне все в моем существе – каждую мысль, каждое биение сердца. И вдруг я оказалась в плену.

Ее глаза блестят, слезы скапливаются в уголках, и я не могу удержаться, чтобы не поднять руку и не смахнуть пальцем капли, готовые упасть.

— Я думаю, наша любовь похожа на это. Она не поэтичная, она космическая. Мы беспорядочны, грубы, как столкновение, которое должно было уничтожить нас обоих. Но, может, в этом и смысл. Может, любовь не должна быть легкой. Может, она должна быть такой – двумя людьми, отчаянно пытающимися найти друг друга в хаосе, в темноте, во всем, что должно было разлучить нас. Так что я не поэт, Джуд. Но я твоя. Как бы долго ни продолжали танцевать наши частицы.

Я притягиваю ее ближе, обнимаю, прячу лицо в изгибе ее шеи. Ее кожа теплая, мягкая, пахнет ванилью и дымом – запахом, который стал для меня единственным домом.

— Я люблю тебя, заучка.

Эти слова кажутся чужими, но в то же время глубоко правильными, как будто они всегда были там, просто ждали, когда их произнесут.

Я впервые произнес эти слова вслух. Ни другу, ни родственнику, черт, ни даже себе, когда пытался убедить себя, что я достоин любви.

Никто не давал мне шанса полюбить, пока не появилась Фи.

Ее пальцы запутались в моих волосах, и я почувствовал, как ее губы коснулись моего виска.

— Я люблю тебя, одиночка.

Я приподнимаю ее подбородок, и мои губы оставляют горячие поцелуи на ее шее, я чувствую, как она дрожит от моего прикосновения. Ее тело прижимается к моему, шелк ее трусиков трется о простыню, дразня каждый мой нерв.

— Ты…

Удар. Удар. Удар.

— Джуд, двадцать минут до выхода, — раздается голос Алистера за дверью. — Тебе тоже, Фи. Я не буду ссориться с твоим отцом на Рождество.

Фи тихо фыркает, уткнувшись лицом в мое плечо, и я стону, прижимаясь лбом к ее лбу.

Алистер Колдуэлл однажды сказал мне, что медальон на моей шее может купить мне путь домой.

И когда нагрянет смерть, чтобы забрать мою душу, я не буду колебаться, не буду думать дважды.

Я заплачу, чтобы вернуться к ней.

К огню в ее глазах и любви, которая кажется судьбой.

Потому что дом – это не место, это находиться в ее объятиях, от чего даже судьба не сможет удержать меня.

Фи

Перевод выполнен Telegram каналом DREAMBOOKS.

https://t.me/dreambooks_tr