Я помню каждого героя этой книги. Даже больше — я помню их рентгеновские снимки. Помню, где стоит спица, где осколок кости. Помню ампутацию — куда выходит нерв, где образовалась мозоль.

Лица порой смутно помню, а ранения — ранения помню.

Я не знаю, сколько парней прошло под моими руками за эти два года. Я не считала.

Я каждый день беру телефон в руки и получаю весточки.

Оттуда, с фронта:

«Ирин, мы воюем за вас всех. Ирин, идём в бой. С Богом!»

Из госпиталей — по всей России. Где долечиваются мужики.

«Ир, устал лежать. Скорей бы туда. К парням. Сил нет. Нужно побеждать».

Из разных городов и сёл. От вернувшихся в семьи, где жёны распахнули объятия, как в песне: «Мы вас встретим и пеших, и конных, утомлённых, нецелых — любых!»

Мне пишут те, с кем виделись всего лишь раз.

…Фамилия у Сани была Морев.

Но служил он не на море. В разведке.

Саня, конечно, об этом не говорил. Он вообще в основном молчал. Смотрел исподлобья, оценивая. Бросал рубленые фразы. Тут же замолкал: вдруг сказал лишнего? Отворачивался к стене, когда было больно. В госпитале он лежал уже месяцев девять. И конца-края его госпитальным будням не было видно.

— Воюю, — говорил про госпиталь Саня. — Служу России, как могу.

На стене висела открытка с детским рисунком: «Александру Мореву. Выздоровления!» Наверняка рисовали дети школы, где он учился.

На тумбочке небрежно лежала газета. В газете был опубликован рассказ о его подвиге. Саня помахал газетой у меня перед глазами — я выхватила только несколько слов: «Долг», «герой», «жена и ребёнок», «тяжело ранен», «орден Мужества».

Если честно, я его ни разу Саней не назвала. Про себя только. Вслух — Александр. Хоть и молодой Саня, лет двадцати шести. Но никакого панибратства. Он герой. У него орден Мужества. И ещё медаль — он показывал, в тумбочке лежала — «За отвагу». А я? Я смотрела на Саню. Собирала анамнез. Нога оторвана по бедро. Руку собрали по частям, зафиксировали аппаратом Илизарова. В уцелевшей ноге — осколки. Футболка — с липучками по бокам, чтоб можно было надевать, не спотыкаясь об аппарат, — сшита волонтёрами. Шорты. Культя затянулась, протеза пока нет (рано делать). Руками подстраховаться не сможет, костылей тоже нет: на руку не опереться, пока кости будут заживать…

Потому способ передвижения у Сани один — коляска. И единственное развлечение — наматывать километры вдоль длинного госпитального коридора.

Коляска стояла чуть сбоку от кровати. Я, как зашла в пятнадцатую палату, оглядела бойцов и сразу поняла, чья она.

Пятнадцатая палата — как поднимешься по лестнице на второй этаж госпиталя — налево. Мимо поста медсестры. Прошёл — посмотри направо. Это она. На восемь человек. Не на двенадцать, не на четырнадцать — как восемнадцатая и девятнадцатая. А именно на восемь. Самое то, чтоб поработать.

Пятнадцатая палата проходная. Пересечёшь её по диагонали, попадёшь в четырнадцатую. Ну, это если остались силы.

Четырнадцатая крошечная. На четыре койки. Зайдёшь в неё, когда в пятнадцатой закончены дела. Или — если в пятнадцатой уборка и капельницы. И тогда перебросишься с бойцами парой слов. Парой улыбок. Парой шуток. Поработаешь — если есть с кем. И можно обратно в пятнадцатую. Или домой.

Впрочем, домой пока рано. Даже думать — рано.

Сегодня много работы.

…На войне Саня оказался в первые же дни. В феврале. Жена была беременна. В июне родилась дочка. Двадцать третьего. Семнадцатого июля Саню ранило (внутри ёкнуло: день памяти царственных страстотерпцев).

Жена, узнав о ранении, покрепче прижала к себе дочь и продолжила её кормить. Молоко не пропало.

Жена с дочкой были где-то за Уралом. До сих пор пообщаться с ними Саня мог только по видеосвязи.

— Сейчас надо побеждать, — говорил он. — Впереди вся жизнь. Увидимся ещё!

Саня не мог расслабиться.

— Здесь можете посильнее. Здесь послабее. Что вы здесь гладите? Знаете, я женат! Так погладить меня и жена может. А вы можете достать глубоко, до спазма? Не можете? Ну понятно! Я учился на массажиста, знаю, что говорю. Вас всему учить надо! Вот что вы сейчас делаете? Мы на войне, понимаете? Тут не надо гладить и расслаблять. Тут надо, чтоб всё зажило, и снова в бой!

Я слушала его. И шла вперёд сантиметр за сантиметром. Обманывая его ощущения. Он не мог видеть, к счастью, что я делаю с его спиной. Думал, глажу. Злился. Я бережно прожимала триггеры. Он из-за спазмов этого не чувствовал. Встав с кровати, шевелил плечами. Удивлялся:

— Надо же. Зашевелилось что-то в спине.

Пытал меня вопросами:

— Ну вот я служу. Со мной всё понятно. Поэтому я сейчас в госпитале. А вы-то что здесь делаете. Зачем вы сюда пришли?

Я улыбалась. Терпеливо, как ребёнку, объясняла:

— Александр. Вы нас защищали там. Мы здесь. Я делаю, что могу. Бог дал мне руки. Восстанавливаю вас.

Саня хмурился. Качал головой: непонятно. Минут через пять спрашивал:

— Ну вот вы работаете в госпитале. Зачем? У вас работы нет другой?

Я качала головой:

— Есть работа. Пациенты. Запись. Субботу, свой выходной, специально освобождаю. Прихожу сюда. Потому что вы воюете за нас. Я хочу быть нужной своей стране. Хочу быть причастной к Победе.

Саня кивал. Ясно. Минут через десять (я трогала культю, массировала мягко бедро, убирая отёк) уточнял:

— Слушайте, может, у вас времени много, вот вы и здесь? Может, у вас и семьи да детей нет?

Мужики в палате молчали. Давно отложили телефоны в стороны. Слушали наш диалог.

Кто-то улыбался. Кто-то нет. Кто-то был на моей стороне — Костя, например. Смотрел на меня, молчал, поддерживал одним взглядом: «Держись!» Кто-то — на Саниной стороне.

Андрей только сопел на дальней койке. И Вадим на соседней. Над ними колдовали Надя и Женя, феи в белых халатах. Обе работали остеопатически, убирая напряжение в голове. И парни проваливались в зыбкий полусон.

Я улыбалась:

— Есть дети. Отличные дети. Сегодня приготовили завтрак. Я уходила к вам в госпиталь, они занимались с репетиторами. У дочери был русский. У сына — математика. А я здесь, потому что однажды война закончится. И каждый посмотрит в зеркало и увидит там себя. И, глядя в зеркало, не сможет обмануть. Ни его, ни себя. И придётся отвечать на вопрос: где я был в это время? Что делал? Я здесь, чтобы спокойно смотреть в зеркало. Я была с вами рядом. Приближала Победу. Убирала спазмы. Облегчала боль.

Саня говорил:

— Восстановлюсь — пойду работать в военкомат. Не буду отсиживаться дома. Дочь только поцелую. И жену обниму. Про меня вообще-то две статьи написано. Одна — в этой газете, что вы видели. И ещё одна — в газете нашего района. Потом покажу. Знаете, вы, конечно, не умеете делать массаж — что тут говорить? Меня по-другому учили всё делать. Но после вас легче стало вроде бы. Сейчас прокачусь по коридору на коляске и точно решу. Пока непонятно.

Саня пересел с кровати на коляску. Выехал в коридор.

Я посмотрела в глаза бойцу на соседней койке. Рука в бандаже.

— Я Ира.

— Игорь.

— С тобой поработать? — на «ты» получилось будто само собой.

— У меня ещё не было операции, — засомневался боец.

— Я не трону руку. Если можно, снимем фиксатор. Если нельзя, я расслаблю спину в обход него.

— Можно снять. Я сам его купил. Сам надел. Сам сниму. Сам потом надену… Больно очень. Легче станет?

Я кивнула. Станет.

Голос у Игоря был тихий и звучал так, будто был приглушён ранением и стенами палаты. Было понятно, что на самом деле у него не голос — голосина. Эге-гей! В голосе слышались тёплые нотки, по которым легко было узнать южный говор.

Сам же Игорь был худой. Даже схуднувший — явно после ранения.

— Донецк? — спросила я. Игорь кивнул.

— Гражданство уже есть?

— Да, я ж сам из Крыма. Паспорт российский. За Россию и воюем, — сейчас он воевал с фиксатором, отцепляя липучки.

— Как сюда попал? — я поддержала раненую руку на весу.

— Слушай, долгая история. Рассказать?

— Сначала давай про ранение, чтоб я понимала, с чем работаю…

— Зацепило очередью из пулемёта. Пулевое ранение калибром 7,62×54, — Игорь будто докладывал о произошедшем командиру части. — Мне прошило руку, как просверлило, кость предплечья полностью разлетелась. Декабрь.

За окном бесстыдно бушевал уже май.

— Декабрь? — не поверила я.

— Да. Девятнадцатое декабря, — кивнул боец.

— День святого Николая.

— Вот он и уберёг от чего-то более страшного.

— И как ты… — я задумалась, не зная, как спросить. — …Как ты после этого?

— Ну, видишь, как, — Игорь пошевелил плечом. — Месяц пролежал в районной больнице на вытяжении. А дальше мне загипсовали — и всё. В Донецке нет возможности проводить сложные операции. И меня вернули в часть. Находился у себя в казарме в расположении штурмовой роты, тренировал новоприбывших мобилизованных. Рука, как видишь, за это время атрофировалась. Мышцы высохли. Думаю, это всё усложнит. Но никак было не выбраться оттуда. Спасибо волонтёрам из Питера. Узнали про всю ситуацию и договорились, чтоб меня здесь прооперировали. Ну и вот. Взял отпуск по больничному. Приехал на автобусе. Операцию на вторник планируют.

— Давно воюешь? — спросила я, будто заранее зная ответ.

— Да, сразу пошёл. Начинал в четырнадцатом году в Крыму, с ополчения, казачества. На Донбасс поехал как доброволец, когда началось.

Игорь освободил спину от бандажа, который удерживал руку в неподвижности. Я села сзади. Налила масло в ладони. Начала расслаблять плечи.

— Не больно?

— Нет, — выдохнул Игорь. — Не стесняйся, можно сильнее.

— Не нужно сильнее, — замедлилась я, — тут же предплечье. Выдыхай и расслабляйся.

Игорь замолчал, прислушиваясь к ощущениям в спине и плече.

— Тоже сейчас начнёшь спрашивать, что я здесь делаю? — подначила я его, который весь наш разговор с Саней выслушал от и до.

— Не начну, — покачал головой Игорь и серьёзно добавил: — Я вижу, что ты здесь делаешь.

Я мягко работала со спиной. Там был не то шрам, не то след от царапины — в виде логотипа «Найк».

— Что это? — я провела пальцами вдоль шрама.

— Второе пулевое. Пуля шла стелющим по земле, а я лёжа отстреливался. Любопытно так получилось. Пуля зашла в задний карман штанов, прошла между поясом и ремнём, чирканула по спине и вылетела с плеча — с кителя.

— Любопытно! — согласилась я послушно.

На самом деле мне было скорее страшно, чем любопытно.

Я расслабляла Игорю спину и, будто опасаясь той пули, аккуратно обходила логотип «Найк».

Казалось, мы одни в палате.

Я посмотрела в сторону окна, где лежал Костя. Он — из Екатеринбурга. Двое сыновей. Девять лет. И тринадцать. Ранение в бедро. Эндопротез не прижился. Его вытащили, и теперь нога висит так же, как у Игоря рука. Новое протезирование — месяцев через восемь.

Я представляю, как Косте лежать дома до Нового года, расстраиваюсь. Волнуюсь, приживётся ли новый эндопротез. И как сложится новая жизнь.

Но Костя не унывает. То читает рассказы из книги «Расстрелять» Александра Покровского, то улыбается — чему-то своему: будто ныряет в иной мир, хочет домой.

Передвигается он на костылях. Шагает одной ногой. Вторая подволакивается по инерции.

С ним хочется сидеть рядом и молчать. В прошлую субботу я клала руки Косте на живот. Говорила: «Дыши». Мягко расслабляла диафрагму. И грелась в его улыбке.

Ещё недавно Костя поддерживал меня взглядом во время разговора с Саней, а теперь уснул.

Вадим и Андрюха уснули тоже.

Сончас.

И только Саня рассекает в коридоре.

И май мается за окном черёмухой и сиренью.

— Вторая пуля, понятно, чирканула, — я уже смелее шла рукой вдоль логотипа «Найк» на спине Игоря. — А первая? Как всё случилось?

— Тебе подробно? — спросил боец.

— Если хочешь, — кивнула я. — Время у нас есть.

— Это была шальная пуля. Досадно всё произошло, но как есть.

Парни вокруг мирно спали. После массажа клонит в сон. Солнце заливало палату. Я расслабляла Игорю шею и плечи. И будто чувствовала, как под моими пальцами, словно масло, тает напряжение.

— При выполнении боевой задачи я штурмовал позицию, левый фланг противника, — начал Игорь.

Он говорил по-прежнему тихо, приходилось прислушиваться. Эмоций в рассказе не было. Как будто беспристрастный навигатор озвучивал маршрут, и было непонятно, чем всё закончится.

Но я-то знала, чем всё закончится. Игорь сидел рядом. С раздробленной правой рукой.

— Я там был в одиночку, у меня была задача при поддержке бронетехники пройти по определённой тропе. Я эту тропу заранее разведал. Ползал по посадке, высмотрел полосу среди минных полей. Мне нужно было в упор зайти и осмотреть их позиции. Бронетехника не пришла. Я пошёл один.

Меня внутри морозило: «Их позиции. Пошёл один».

— Дистанция была сто двадцать метров, их артиллерия долбила рядом. Я под артиллерию зашёл к ним и нарвался на огневую точку на левом фланге. Отходить назад — не по мне. Если б спалился, мог в спину получить очередь. Вызывать по рации наших — не было возможности и времени, всё могло плохо закончиться. Выявил бы себя — и дальше было бы сложно. Решил принять бой. Воспользовался фактором внезапности. Всё как положено: закинул гранату, уничтожил левый фланг — всех, кто там был. Человека три. Такие же ребята, как и мы. Самый страшный бой, знаешь, — это бой с самим собой…

Игорь замолчал.

— Свои? Наёмники? — выдохнула я. — Не спрашивай, Ир. Чем славян убивать, конечно, лучше давить наёмников. Мы-то единый народ. Мы снова объединимся. Когда-нибудь потом…

Игорь помолчал, тяжело вздохнул и продолжил рассказ:

— Продвинулся дальше, по брустверу, по тыловой стороне. И тут пуля отстегнула мне руку. Я даже не понял, что произошло. Рука повисла, пришлось бегом уходить по тропинке. Сто двадцать метров через горелые танки — к своим позициям. Когда добрался до окопа, сослуживцы оказали первую помощь. Расстегнули китель, осмотрели, поняли, что за пуля. Рука была на месте, но сильно повреждена. Накололи меня препаратами — я пришёл в себя. И после этого пришлось ещё один бой принять: надо было показать нашим ещё одну позицию, чтоб там закрепиться. Пошли снова туда — по тропе. Пробирались на дистанцию семьдесят метров и на отходе опять приняли бой. И тут второе пулевое. Ну, ты помнишь.

Я мягко расслабляла Игорю правую сторону — ключицу и шею. На словах «Ну, ты помнишь» взгляд снова уткнулся в спину.

Помню.

— Я тогда был без брони, и хорошо. Был бы в бронике — пуля отрикошетила бы и ушла мне в корпус. А так она просто чирканула.

— Ты ложись на спину сейчас, — сказала я Игорю, — руку сверху. А я аккуратно расслаблю живот.

Игорь лёг. Перевёл дух. Продолжил:

— Пуля шла стелющим по земле, а я, лёжа на спине, отстреливался.

Он лежал передо мной на спине. И я не могла представить, как он в таком же положении отстреливается. Остановила себя — мне и не надо это представлять…

— Пуля зашла в задний карман штанов, вылетела с кителя. Курьёзная ситуация. Я сразу не понял, какого рода ранение получил. Думал, что пуля где-то во мне застряла. Товарищ потом посмотрел и говорит: «Всё в крови, но всё хорошо, чирком прошла». Потом я своим ходом шёл на точку эвакуации — около семи километров. Приехала эвакуационная группа. На «буханке» отвезли меня в больницу.

Игорь молчал, чуть качая руку. Я расслабляла ему живот.

Я расслабляла ему живот и думала о том, что потом, когда война закончится, вокруг меня будет моя Россия. Вся Россия — моя.

Где ни окажешься — везде будут мои ребята. Мои воины. Мои герои.

С которыми мы теперь связаны навсегда. Незримо и крепко.

Так, чтоб при встрече обняться и не выпускать друг друга. И не замечать оторванные ноги, руки, шрамы на лице. Видеть только сердце.

И спасать друг друга верой в то, что мы идём вперёд. Вместе. За Родину.

— Слушай, — спросила я, — а как идёт время на войне?

Игорь задумался:

— Как в другом исчислении. Война — это целая вечность. Особенно в условиях интенсивных боев. И кругом смерть. А война, знаешь, это не только смерть… Ты смотришь честно в её глубину — и видишь в этом жизнь. Знаешь, что у тебя есть долг. Есть задача. И нужно выполнить задачу максимально эффективно. И живёшь дальше — в этой нескончаемой вечности, выполняя свою задачу.

Костя проснулся. Начал тренироваться. Закинул на трубу над кроватью резинку, принялся качать руки и пресс.

Я подсела к нему. Он приостановил тренировку.

— Поработаем?

— Давай! — улыбнулся Костя.

Даже в одном слове — в этом «давай» — слышался уральский говор. Я так, по говору, сразу догадалась, что он с Урала. Почти наугад месяц назад спросила: «Екатеринбург?», а Костя кивнул в ответ.

— А у меня бабушка и дедушка из-под Алапаевска. Деревня Нейво-Шайтанка, знаешь?

— Знаю, — улыбнулся Костя. — У меня жена из Алапаевска, там рядом.

Я положила руки ему на грудную клетку. Начала мягко раздыхивать рёбра.

— Знаешь, — говорю, — тебе важно сейчас дышать на полную. Ты не ходишь. Нагрузки на тело нет почти. Воздуха свежего нет тоже. Зато стресс ты пережил большой. И всё ещё переживаешь. Дышишь поверхностно. Я сейчас буду немного шевелить рёбра, помогать тебе, а ты старайся вдыхать поглубже.

Костя кивнул.

Мы начали дышать в такт. Я задавала глубину дыхания. Костя старался добрать воздуха.

Дышали вместе. Сколько получалось.

— Отдыхаем! — сказала я. Костя потянулся за бутылкой с водой. Глотнул. Устал.

— Как тебя ранило? — спросила я. Он посмотрел долгим взглядом:

— Точно хочешь знать?

Я кивнула.

Он глянул на мои руки:

— Продолжать дышать будем?

— Конечно. После перерыва. Тебе надо восстановиться. Не так сразу.

…Выйду на любом полустанке. Запою: «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» Оглянусь — друзья везде. Кто без ноги. Кто с пластиной в руке. Кто-то с протезом в бедре. Игорь будет рад мне и в Донбассе, и в Крыму. Костя — на Урале.

— Это был сентябрь, — Костя продолжил рассказ. — Раньше мы не задерживались больше суток на одном месте, чтоб «не срисовали». А тут — третий день сидим в лесополосе, мобильные группы раскиданы по лесу, примерно в сотне метров друг от друга.

Обычный день. Нас было четверо, почти полный экипаж. Я, Старший, Участковый и Рыжий — последний три дня назад вернулся из отпуска. Беспилотники тоже были с нами.

Время подошло к обеду. Продукты, воду и всё, что нужно, нам подвозили. С обеспечением проблем не было. Старший наварил кастрюлю борща — все с удовольствием поели. Мне доверили уничтожить остатки, поэтому я съел двойную порцию.

Около двух часов дня Участковый ушёл копать окопы. Мы втроём были в станции.

БАБАХ! Смотрим: слева, рядом со станцией, прилёт. Срывает крышу с кабины. Выскакиваем из машины и бежим в сторону окопа. Первым бежит Старший, за ним Рыжий и я замыкающим. Не успеваю сделать и десяти шагов — БАБАХ! Следующий прилёт.

Тебе говорили: Хаймарсы летят неслышно?

Меня отбросило взрывной волной метров на десять. Я приземлился между двух деревьев. Больше разрывов не слышал. В голове гудело. Хотел встать и бежать дальше. Но одна нога была неестественно завёрнута влево, я её не чувствовал. Смотрю выше: вся одежда с левой стороны от колена до подмышки в хлам разодрана.

Мысль в голове была одна — не поверишь! — «любимый кожаный ремень испортили!»

Я пытался нащупать что-то с левой бочины, поднял руку, а у меня вся ладонь в крови темно-красного цвета. Тогда понял — серьёзно зацепило. Лежал и думал: сейчас прилёты закончатся, и кто-нибудь из парней появится. Достал из аптечки промедол, воткнул себе.

Прилёты закончились.

Хаймарсы выпускают пакетами по шесть ракет — проверено.

И тут подполз Рыжий. Заорал мужикам: «Быстрее сюда, Самурая ранило!» И тише добавил: «Костян, у тебя тут звездец». Подбежали парни, переложили меня на носилки, вытащили из леса. Подлетел Санчес на «Урале». Меня закинули в кузов, следом затащили Камаза. У него было разорвано всё на спине, рана в два раза больше теннисного мяча, пробито лёгкое. Потом запрыгнул Старший, у него было три дыры в животе. За ним затащили ещё двоих, я не смог разглядеть, кто там был. Последним запрыгнул Матрос, сопровождающий.

Санчес вдарил по газам, мы помчались по изрытой снарядами дороге. все в кузове подпрыгивали, матерились на Санчеса. Но я его понимал: нужно быстрее доставить в госпиталь всех, пока кто-нибудь не отъехал от кровопотери.

Сквозь стоны услышал чей-то голос: «Парни, только не отключайтесь». Понял — это Матрос. Он боец бывалый, был в Сирии два раза, на СВО с самого начала. Взгляд у него был понурый. Всё понятно: тяжело смотреть на товарищей, с которыми десять минут назад пил чай. Вот же только чай допил, а теперь они затрёхсотились.

А кто-то ещё хуже… Двести.

На блокпосту нас остановили проверить. Я слышал голоса снаружи: «Чё везёте? Дезертиры есть?» — «Трёхсотые. В госпиталь». — «Проезжай быстрее».

В госпитале было столько раненых, что нас некуда было положить. В коридоре всё заставлено — кто на каталке лежит, кто на полу. Крики, суета, все бегают, всё в кровище кругом. С меня срезали остатки одежды, часы и документы положили в пакет.

«Сейчас борт на Питер будет, там подлатают», — сказал молодой парнишка в хирургическом костюме. То ли медбрат, то ли врач. Думаю: если в Питер — значит, всё будет хорошо.

Погрузили. Борт под завязку. Раненые в четыре яруса, без ног, без рук, наспех перевязанные. Стонут, кто-то орёт благим матом, кто-то без сознания, жара невозможная. Скорее бы долететь, во рту всё пересохло.

На полосе нас уже встречала куча автомобилей скорой помощи. Грузили по два человека в машину — и в госпиталь.

Меня загрузили в машину с морпехом без руки по локоть. Он орал всю дорогу. Потом и в реанимации мы с ним вместе лежали. В приёмном покое нас распределяли по отделениям. Подошла врач хирургического отделения, потыкала пальцем в живот: «Хм-м… Интересный случай». И тут же закричала что было сил: «Срочно в операционную!»

Как ты понимаешь, борщ после этого дня не ем.

Костя замолчал. Перевёл дух. Глотнул воды. Посмотрел на меня — вот и всё.

— Слушай, Самурай, — спросила я, — а как ты ощущал время на войне?

— Как кусок жизни. Просто отрезок времени. Как путь, который надо пройти.

— Ты прошёл этот путь достойно! — улыбнулась я.

— Мурашки пошли в онемевшее бедро, — улыбнулся в ответ Костя, кивая на мои руки.

Я опустилась с живота на раненую ногу. Трогала колено. Импульс шёл в бедро.

— Кем ты был до СВО?

— Инструктором тренажёрного зала.

— Поможешь мне поднять пульс на тренировке? — спросила я. — Фигачу, а выше ста двадцати — ста тридцати — никак.

— Не вопрос! — серьёзно ответил Костя.

И улыбнулся так, что я поняла — сработаемся. Жизнь длинная. Нам будет чем заняться, когда победим. Когда я выйду на метафорическом полустанке, а рядом будет кто-то из моей Великой Страны. Независимо от того, где я выйду. Казань? Сыктывкар? Волгоград? Владивосток? Порхов? Мурманск? Екатеринбург?

У меня везде теперь свои люди.

— Дышать будем дальше? — спросил Костя.

Я в ответ положила руки на рёбра и кивнула: начинаем.

Я вышла из палаты спустя полтора часа. Девчонки, Надя и Женя, закончили раньше, перешли в соседнюю палату. Я направилась туда же.

В дверях столкнулась с Саней. Он возвращался из своего колясочного километрового забега по коридору. Я улыбнулась ему.

— Так вы скажете, — посмотрел мне в глаза Саня серьёзно, — почему приходите? Мне непонятно.

— Скажу, — говорю. — Раз вам так важно это узнать, я скажу. Только чтоб никто не слышал.

Саня кивнул и сдал на коляске назад. В коридор. Чтоб я могла выдать свою военную тайну. И чтоб лишние уши не слышали ничего.

— Была такая история, Александр. Июнь сорок первого. В первые дни войны в деревню пришли повестки. Мобилизация. Бабы плачут. Водка льётся. Машинка сбривает чубы. И только один мужик сажает картошку. Три часа осталось до военкомата — сажает. Два часа — сажает. Час — сажает. Люди смотрят на него — никак с ума сошёл? Можно это время за столом провести с тостами. Можно успеть в баньке напоследок попариться. Можно с бабой своей помиловаться. А он сажает. К тому ж конец июня. Поздно уже картошку сажать. А мужик — прямо с огорода, захватив вещмешок — в военкомат и на войну.

— И что дальше? — спрашивает Саня недоумённо.

— То, что эта картошка спасла жизнь его семье. И ещё нескольким семьям рядом. А когда партизаны в лесах около этой деревни прятались — и им тоже. Мужик вернулся домой через четыре года — цела его семья. И вот тогда уже были и тосты, и банька.

— Не понял… — нахмурился боец.

— Считайте, что вы, уходя на фронт, посадили картошку. И сейчас мы здесь восстанавливаем вас, потому что вы сделали всё правильно. И чтоб вы вернулись с Победой домой, у нас тут есть всё — время, силы, картошка… Эту картошку, конечно, поздно посадили — когда уже спецоперация в разгаре была. В смысле волонтёров в госпиталь не сразу допустили. Но, как видите, взошла картошка.

— Понял! — Саня миролюбиво улыбается.

— А ещё, — улыбаюсь я в ответ, — у рыбаков есть присказка: «Время, проведённое на рыбалке, не засчитывается за время жизни». Знаете?

Он кивнул.

— Тут — то же самое. Время, проведённое в госпитале, не засчитывается. Ты как бы живёшь. Но тебе это время не засчитывают. И в итоге у меня там, наверху, в божественной бухгалтерии, сложат все субботы, и я проживу на год-другой подольше.

Саня ухмыльнулся:

— Теперь вообще ясно. Так бы сразу и сказали!

Саня Морев направился в палату. Оглянулся на пороге и сказал, не таясь, — видно, что не военной тайной поделился:

— А у меня война — это просто жизнь. Где-то день за два. Где-то за три. Но ничего такого. Просто жизнь. И там, за ленточкой, и здесь. И дальше — тоже, та жизнь, которая будет в военкомате — это просто жизнь будет. Просто жизнь и служба России.

Он заехал на коляске в пятнадцатую палату. А я пошла в соседнюю. Ну раз уж субботы не засчитываются за время жизни.

Спустя неделю я зашла в палату. Там были все новенькие. Костю выписали домой до Нового года. Игоря отправили на реабилитацию. Саня — по традиции — свои планы и координаты не сдал. Про Андрея и Вадима я ничего не знала (девчонки Надя и Женя с ними работали).

Я вдохнула. Выдохнула. Огляделась. Рядом с Саниной кроватью по-прежнему стояла коляска. Новая. На ней лежал боец без обеих ног.

Я подошла и улыбнулась.

— Ира. Реабилитация.

Боец посмотрел настороженно:

— Вова.

— Хочешь, расслаблю плечи?

Он просиял, но старался не подавать вида:

— Как хочешь. Мне в принципе всё равно.

Я была здесь для того, кому всё равно. Кто не хочет жить. И не верит в новую жизнь.

— Когда было ранение?

— В первый день войны, Ирин. 24 февраля. Обидно. Не успел повоевать.

Вова дышал. Я искала смыслы и аргументы. И расшевеливала рёбра. Живот был в спазме — последствия осколков и ампутаций. Я верила, что найду правильные слова. Мои руки сами находили верные пути к тому, чтобы в следующий раз Вове было не всё равно. И чтобы стало легче прямо сейчас.

Игорь позвонил спустя пару месяцев. В субботу.

Я обрадовалась.

— Как ты?

Он доложил обстановку:

— Собрали кость из двух частей, соединили с помощью пластины. Титановая. Будет со мной навсегда. Ты же понимаешь — в руке нет части кости. Зато там остался кусочек пули. При контакте пуля раздробила кость, и часть её отлетела. Этот кусочек закапсулировался, руку не тревожит. И, чтоб лишнюю травму не создавать, не стали его трогать. Плюс от кинетического действия пули мне контузило нервы, мизинец и безымянный палец ещё онемевшие. Контрактура трех суставов помимо самой травмы.

— Ты где сейчас?

— В Крыму. Грязи здесь. Плечо лечу. Оно начало восстанавливаться. А до этого меня из Питера отправили в Забайкалье. Там подлечили кисть, растянули её. Кисть движется теперь. В Забайкалье сказали, что рука будет заживать год, а полное восстановление функциональности займёт около пяти лет.

— Как локоть? — спросила я.

— Не разгибается пока. Зато я сейчас уже сам могу поднять руку, могу в море плыть. Есть прогресс!

— Какие планы?

— Работы много, воевать и воевать, — выдохнул Игорь. — Надо стараться восстановить руку побыстрее. На фронте обстановка тяжёлая.

— Спасибо тебе! — улыбнулась я в камеру. — Игорь, благодарю тебя. Горжусь тобой!

— Не вижу ничего такого, — усмехнулся он. — Делаю, что должен. И слава богу!

Я кивнула: слава богу. Пусть получается.

Но как же непросто отпускать своих уже ребят — обратно. Молиться за них. Не спать. Ждать вестей.

Игорь будто прочёл мои мысли:

— Ир, кому-то же надо это делать! Хочу собрать своё подразделение. Будем стараться воевать с меньшими потерями. У меня будут смелые, здравые, самоотверженные ребята. Будем показывать очень хорошие результаты. Надо побеждать.

Я молчала. Вспомнила теперь: Игорь в госпитале говорил мне об этом. Что мечтает о своём подразделении.

— Надо побеждать, — повторил Игорь. — И не переживай. Это моя работа, Ир. Даже не так. Это — моё призвание. Поняла? Восстановлюсь — и в строй. Есть такая профессия — Родину защищать. Кто-то должен учить детей. Кто-то делать на заводе детали. А кто-то должен брать автомат в руки и побеждать.

Я всё поняла. Надо побеждать. Будем побеждать. Кому-то же надо это делать. Вот он и делает. Они делают.

И я делаю тоже. Суббота же. Обыкновенная суббота.

Я захожу в палату и ищу глазами Сашу. Александра из Старого Оскола. Сегодня в палате из шести бойцов — четыре Саши. Двое, правда, спят.

Я подхожу к Саше из Оскола. Кладу руки на живот. Дышим. Там столько всего. Столько спазмов, боли и антибиотиков, что прежде, чем я доберусь до его руки, пройдёт час.

Через проход лежит на кушетке второй Саша — мужик лет сорока пяти. С ранением в ногу. Невысокий, коренастый. Из той далёкой России, которой на карте нет толком. Она есть, конечно. От Барнаула на машине куда-то вглубь. Вниз. Фантазии не хватит, чтоб разобраться, что там за Россия.

Иртыш помню на карте, Ангару, Томь, Катунь. Рядом то ли Казахстан, то ли уже Монголия…

…Этот Саша восстанавливается после операции. Рассказывает, как поедет домой, какие планы там.

— Вот только, ёлки, — говорит он, — не знаю, что ночами делать.

Никто не смеётся. Потому что никто не знает.

И я тоже не знаю. Я не знаю, что делать ночами человеку, который видел всё это. Который был в самом пекле.

— Я приезжал домой между операциями на месяц, — говорит Саша. — Жена с младшим сыном извелись. Я засыпал и, ёлки, начинал орать во сне! Здесь-то укол вколют, и готово. А там… Ёлки…

— А тебе снится война? — спрашиваю я.

— Снится, — кивает Саша. — Но я же на тяжёлых обезболах. Считай, под наркотой. Редко, когда тройничок вколют — анальгин с но-шпой и димедролом. В основном колют промедол. У меня сейчас боли страшные, по два миллиметра в день руку вытягиваю. Мне снится бой, а просыпаюсь — как выныриваю из болота — и ничего не помню. Так только, какие-то отрывки, как в нас стреляют. Как мы стреляем.

— А я просто орал. Просыпался, ёлки, от своего крика. Открываю глаза, а надо мной уже жена с младшим сыном стоят. Будят, ёлки, — говорит первый Саша.

— А старший сын где? — спрашиваю я. — Раз младший есть, значит есть и старший. Просто логика.

— Авдеевку берёт, — выдыхает первый Саша. — Мы же с ним оба там были. Нас обоих мобилизовали. Но меня затрёхсотило, а он теперь за нас двоих там, ёлки.

Я не смотрю новости. Я слышу новости от бойцов. Вдоль коридора койки. Мест в палате нет. Авдеевку берут.

…Санитарка заходит в палату, чтоб собрать у бойцов пакеты с мусором. Останавливается. Смотрит на меня. На Сашу, что выдыхает в такт движениям моих рук и старается не морщиться. Чтоб не выдать себя и продышать боль.

— А вы можете любого на ноги поднять? — спрашивает меня санитарка.

— По воле Божьей, — отвечаю серьёзно.

Санитарка стоит рядом. Смотрит. Не уходит. Будто просит объяснений.

Я убираю спазм в илеоцекальном клапане. В кишечнике.

Вдох. Выдох.

— Полностью выдохни, Саш, всё. Чтоб воздуха не осталось. И не дыши. Напряги пресс. Не дыши. Отпускай, дыши.

Санитарка рядом тоже не дышит. Будто на её глазах происходит волшебство.

— Я ни при чём. Бог дал такие руки, — обращаюсь к женщине.

— Дай вам Бог здоровья, — отзывается она в ответ.

Я начинаю разглядывать её — полноватая пятидесятилетняя, обычно смешливая.

Сегодня санитарка не смеётся. Останавливается в дверях. Оглядывается на меня. На Сашу, что дышит громко, стараясь не пропускать вдох-выдох. На всех бойцов. И закрывает за собой дверь. Чувствую, что санитарка мысленно перекрестила нас всех. Подумала: «Вот бы я подняла на ноги всех лежачих в этой палате. Вот бы».

Но пока наши идут в наступление. Берут Авдеевку. И раненые прибывают.

— Он там за двоих теперь, ёлки, мой старший сын, — выдыхает второй Саша.

Я выдыхаю вместе с ним. И в этот момент у меня звонит телефон.

Игорь. Тот самый. Из Крыма. С шальной пулей, что прошла под ремнём. Я включила его на громкую связь — для всех:

— Ир, привет. Ты как? В госпитале? Ребятам привет. Скажи им, пусть восстанавливаются! Я тоже пока восстанавливаюсь. Но уже лучше. Скоро на фронт. Работы много. Надо работать, Ир. Надо побеждать. Напишу уже оттуда. А вы там это… молитесь за нас. Слышишь? Спасибо тебе за всё, Ир. Давай, на связи. Мой взвод работает сейчас на авдеевском направлении. Туда иду.

Игорь отключился. Я положила телефон на тумбочку. Оглянулась вокруг — в палате стояла непривычная тишина. А что тут скажешь.

Я глубоко расслабляла Сашин живот. И вспоминала, как мы познакомились пару недель назад.

Мы познакомились на концерте казачьего ансамбля «Атаман» в Александро-Невской лавре. На концерте было тридцать бойцов СВО после госпиталей. Между госпиталями. Перед новой отправкой туда — «за ленточку».

— Меня зовут Ира, — сказала я, подойдя к автобусу с бойцами, чтоб познакомиться. — У меня все билеты, я сейчас вам помогу в зале.

По трём звёздам на погонах я определила полковника. Сделала шаг к нему.

— Товарищ полковник! Если есть вопросы, то меня легко заметить в зале, я в красном.

— Принято, ведите нас куда надо, — полковник кивнул.

— Нас тоже легко будет заметить в зале, — в тон мне ответил высоченный боец — выше всех.

Мы расхохотались. Да, камуфляж сложно не заметить. Так и познакомились с Сашей. Ну то есть сначала с товарищем полковником. И тут же с Сашей. Пока шли в зал, я отметила: нога не сгибается в колене, рука в аппарате, контрактура пальцев.

Я рассаживала бойцов по местам. Пересаживала поближе к сцене. Находила нужные слова. Обнимала парней в орденах и без. Благодарила. Гардеробщик ставил стулья к стене — для тех, у кого после ранения не сгибалось колено, и спрашивал, удобно ли будет. Саша сел около стены.

Буфетчица грела самовар и заваривала чай, пока девушки-волонтёры накрывали столы, сын помогал. Дочь (моя взрослая невероятная дочь!) рассаживала ребят в зале. В воздухе пахло так… что было понятно — это наша общая война. Под Петербургом нет окопов, и беспилотники не долетают. Но совершенно ясно — мы все тут по одну линию фронта. Ребята за нас воюют, а мы прикрываем с тыла. Наливаем чай. Смотрим в глаза. Даём веру. Молимся.

Артисты готовились к концерту. Оставалось минут десять. И несколько часов до отъезда «Атамана» в Мариуполь. Вокруг всё было таким отчаянно-настоящим — вот этим всем, из песен, что с самого детства в крови. Родина, любовь, берёзки, мужество, честь, верность себе, Богу.

Сейчас это было физически ощутимо.

В зал зашли ребята-инвалиды из петергофского дома-интерната. Разного возраста. С синдромом Дауна, с ментальной инвалидностью. Подшефные «Атамана». Расселись после долгой дороги.

В зале потух свет, и зазвучала мелодия. Две опоздавшие бабушки не успели встать в проходе, как бойцы соскочили со своих мест и усадили их. Сами пересели чуть подальше. Сердце билось гордостью. Настоящие.

Саша подошёл ко мне раза три. Сначала перед концертом попросил воды, потом уточнил, где можно сесть, чтоб ногу можно было удобно поставить. В антракте спросил, можно ли где-то купить цветы (цветы купить было негде). Зато бойцов ждал накрытый стол, чай, пироги, сладости. Ко всему этому они даже не притронулись.

— Нет, некрасиво. Не можем так. Давайте позовём детей!

Один парень с тростью — нога ещё не восстановилась после ранения — тут же вышел к детям с тарелкой, полной конфет. Угостил и позвал за свой стол. Остальные ребята подтянулись. Сидели рядом с бойцами, уплетали бутерброды с колбасой и конфеты, фотографировались, обнимались. Это было счастье. Настоящее такое. Не подделать.

— Есть ещё пирог? Сто лет маминых пирогов не ел, — улыбался мне немолодой боец. — А этот домашний, точно мамин.

— Есть, родной, есть. Ещё несколько кусочков, смотри, осталось. Ешьте дорогие, восстанавливайтесь. Для вас пекли, — расцвела буфетчица, сотрудница лавры.

— Какой я счастливый, ты не представляешь, — шептал мне в ухо другой боец. — Я и не знал, какой я счастливый. Что у меня дочь здоровенькой родилась. Что она растёт в семье. Спасибо этим ребятам, что показывают мне моё счастье. Смотри, — он достал из кармана телефон и показал заставку, — вот моя Пуговка.

С экрана смотрела натуральная Пуговка. Носик-кнопочка, две косички, хитренькая улыбка.

— Доча так и говорит: «Я мамина принцесса, я папина Пуговка», — докладывает мне боец. — Я, знаешь, в четырнадцатом году поехал в Донецк на три месяца. Встретил там жену. И провёл в итоге три года. Сейчас перевёз семью сюда. Я за своих воюю. Вот, Пуговка растёт, наша, донецкая.

— Слушай, — подошёл ко мне парень в орденах. — Подведи меня к воспитателю, а? Хочу денег передать в детский дом. Как это делается? Социальному педагогу надо вручить? Я сам детдомовский, понимаешь. Всё помню, как там было.

Дети галдели.

Бойцы оттаивали.

Чай лился рекой.

А потом мы фотографировались. И полковник обнял меня. Будто для фото. А на самом деле — от души. И сказал — тихим, невоенным голосом:

— Спасибо. Мы справимся. Вместе.

И пока щёлкали камеры, попросил меня положить ему руку на шею.

— Мне сказали, вы работаете с этим. Чувствуете, спазм? Можете чуть расслабить?

Полковник улыбался в камеру. Старался не морщиться. Что было сил старался расслабиться под моей рукой. Только испарина на лбу выдавала боль…

…А потом ко мне снова подошёл Саша.

— Можно вас обнять?

Я кивнула. Мы обнялись.

— Подожди, — остановила я Сашу, когда он ослабил объятья. — Не спеши. Дай я чуть тебя поглажу.

И, пока я мягко расслабляла раненую руку, — из пяти пальцев Саша чувствовал три.

— Я обычный, понимаете. Самый обычный. Я просто из Белгорода. Точнее, из Старого Оскола. Я по-другому не мог. У меня двадцатого операция. Хирург сказал: «Раз три пальца я чувствую, есть смысл оперировать. Нервная проводимость сохранилась». Не бойтесь, смелее. Мне не больно. Отболело всё уже.

На горле у Саши был свежий шрам — трахеостома. Совсем тяжёлый был. Выкарабкался.

— Слушайте, а позовите, пожалуйста, девчонку с гитарой, можно? — подскочил к нам боец с другом. — Весь концерт любовались ей, такая задорная!

Из-за кулис вышла гитаристка, уже переодевшаяся из концертного костюма в светское и оттого более близкая.

— Слушай, аккуратней, кольцо! Она женатая! — ойкнул друг бойца.

— Я тоже! — сказал боец, обнимая гитаристку и глядя в камеру. — Сегодня это не мешает!

Мы с Сашей расхохотались: женатая!

— Сейчас восстановлюсь — и обратно, — шептал мне Саша.

После ранения и трахеостомы голос у него ещё не восстановился.

— Мы русские. Никто нас не сломит. Тут и думать нечего. Победим. Спасибо вам за всё. Спасибо. Так бы и стоял здесь с вами. Руку отпускает, но пора в автобус. И это… Мы мешаем фотографироваться другим. Спасибо. Спасибо вам большое. У меня двадцатого операция в ВМА. Посмотрим, что на этот раз придумает мой хирург.

На сцену вышел убирать аппаратуру переодевшийся барабанщик.

— Костя из Луганска, — прокомментировала я Саше.

— Наш, — кивнул он в ответ.

Концерт закончился, артисты стали грузиться в автобус. И стало ясно, что следующая точка — Мариуполь. Поднимающийся из руин город через день отмечает двести срок пять лет. «Атаман» ехал, чтоб поздравить жителей. И подать знак: Петербург рядом. Мы вместе!..

Ощущение этого заставило молитвы в душе зазвучать громче.

Девятнадцатого сентября я отмечала день рождения. И решила, что в такой день всё сбывается, поэтому написала полковнику. Попросила телефон Саши.

— Ира, у меня тысяча двести бойцов, из них семьдесят два Александра. — полковник прислал три дурацких смайлика: руки, закрывающие лицо.

— Мне не надо семьдесят два, — ответила я. — Товарищ полковник, мне только самого высокого, рост сто девяносто четыре.

Полковник прислал Сашин телефон с пометкой: «Убыл на госпитализацию». Так и встретились — снова. Уже в госпитале.

— Ир, отец у меня на Украине, — говорит Саша. — Он не принял моё решение участвовать в СВО. Перестал общаться.

Я слушаю. Дышу глубоко.

— Летом я был в отпуске дома. Поехали дней на пять в Кисловодск. У меня в Военно-медицинской академии была врач, реабилитолог, из Кисловодска. Она сказала, когда я выжил очередной раз: «Обязательно приезжай ко мне в Кисловодск, как получится». И вот, я летом туда приехал. Очень красивый город. Я же три раза умирал. Один раз, когда ранили. Врач сказал, что это счастье, что с меня броник не сняли. Иначе не донесли бы до эвакуации, у меня осколок влетел в лёгкое. Второй раз, когда везли на скорой через мост здесь. Литейный мост, кажется. Реанимировали. И третий раз уже здесь я задохнулся от кашля — тогда вставили трахеостому.

У Сани огромные синие глаза, длиннющие пальцы музыканта с красивыми ногтями. Я держу его за руку, а он смотрит на меня, как ребёнок, не веря своему счастью. Что к нему пришли. Не ко всем, а именно к нему.

— Обычные глаза, — говорит. — Обычные ногти.

Я сижу рядом, надеясь, что ему станет хоть на два процента легче. Операция на руке была в среду, двадцатого. Боли ежесекундные. Трамадол отменили. Анальгетики не очень спасают. Пальцы согнулись контрактурой после операции — сухожилия натянулись. В глазах бесконечная боль.

И одно желание — восстановиться и идти дальше защищать Россию.

Я сижу рядом с Сашей сегодня, буду сидеть завтра и послезавтра. Пока ему так тяжело, буду рядом.

— Мы с тобой одной крови, — твержу ему.

Саша кивает.

Кивает, потому что не может говорить. Стиснув зубы, терпит боль. Смотрит на часы — сколько минут осталось до обезбола? А потом просыпается — открывает глаза, — а я рядом.

Я рядом. Могу смочить губы. Могу держать руки на его руке — чтоб стало чуть легче и боль ушла. Режу тейпы на тонкие полоски и клею их на пальцы, скрюченные контрактурой.

— Тейп оставить?

— Не надо. Приходи сама. Наклеишь. Через три дня станет легче, Ир. Осталось три дня. И мы поговорим о чём угодно.

Наши берут Авдеевку.

И никто не звонит снизу на пост медсестры и не говорит, что часы посещений закончились.

Немного поработав с неспящими бойцами, я вышла из палаты.

— Спасибо за Сашу! — донеслось мне вслед.

Я спускалась по лестнице и думала: Россия — это невероятные мужчины. С синими глазами. Крестами на груди. И верой.

Как Саша.

Тридцать девять операций. А сколько впереди?

Крест и вера. На том и стоим. Так и победим.

…В прошлый раз в четырнадцатой лежал молодой совсем боец, лет двадцати.

— Сядьте около меня, — говорит.

Я села.

— Можете мне загадки позагадывать? Я пока прикосновений боюсь, больновато. А поговорить хочу. Но о чём, не знаю. А загадки я с детства люблю разгадывать.

Благодаря детям у меня два гигабайта загадок в голове. Полчаса хохотала четырнадцатая палата. Из пятнадцатой ходячие набились в наш тесный клуб раненых, весёлых и находчивых — не хотели расходиться.

— На заборе поутру кукарекал…

Хохочет палата и хором кричит:

— Кенгуру!

— Что у вас здесь? — заглядывает медсестра и тоже хохочет.

— Съела зайца и ловит второго чёрно-бурая злая…

— Корова!

— Ещё! — требует боец, который просил загадки.

— Как в автобусный салон к маме в сумку прыгнул… — говорю я с тем же интригующим видом, что говорила трёхлетним детям.

Хохочут бойцы.

— Клубком свернулся, ну-ка тронь, со всех сторон колючий…

Опять слон, понятное дело.

— Кто стучит, как барабан? На сосне сидит…

Мнения разделились. То ли баран, то ли кабан.

— Кто в малине знает толк? Косолапый бурый…

У меня в голове уйма загадок. Лишь бы боль забылась.

…А ещё помню, как я в четырнадцатой палате читала бойцу книгу «Несвятые святые».

— Слушайте, — сказал тот боец. — Батюшка приходил. Причастил нас. Мне подарил Евангелие и «Несвятых святых». С Евангелием всё ясно. Он сказал по главе в день читать. Тут крупный шрифт, я смогу. А «Несвятые святые» — как, хорошая книжка?

— Отличная! — говорю.

— Вы читали? — спрашивает.

— Три раза.

— Можете мне почитать? А то после контузии ещё зрение не вернулось. А буквы мелкие. А мне тоже интересно.

И я начала с истории «Про кота». Читала тихо, но слушала вся палата. Я старалась сдерживать смех, читала серьёзно. К финалу рассказа кот, который гадил хозяевам в кровать, превратился в копта. Батюшке так послышалось во время исповеди:

— У меня всё было, понимаете? Семья, дом, машины, квартиры. Дети маленькие, погодки. Живи и радуйся. Но смыслов не было. Радости не было никакой. Я водил детей в детский сад, а воспитательницы со мной флиртовали. все три года! Думали, что я отец-одиночка. Деньги были. Да всё было. Я в том возрасте, когда уже получаешь удовольствие от простых настоящих вещей. От семьи. Но пока я растил детей, жена строила карьеру. Я сам её устроил в крутую компанию, и её закрутило, понесло. Ей уже семья была не нужна. Только карьера.

Мы решили расстаться. Всё поделили, чтоб не было обидно. Я думал, жена детей мне оставит. Куда они ей? Она с ними никогда не занималась. Но она забрала. И вот я остался один.

Хожу по огромному коттеджу со своей огромной дырой внутри. Попиваю коньяк. Дыра не уменьшается. А я понимаю, что так неправильно. Ну и пошёл на СВО.

Я вам сейчас фото покажу, каким я пошёл. Под сто кило. Я ж спортсмен. Железом занимался. А за десять месяцев там — минус двенадцать кэгэ. Мышц сейчас совсем нет. Всё понятно. Стресс. Питание нерегулярное. И ещё пятьдесят кило на себе каждый день переносишь. Двадцать килограммов броник, двадцать пять рюкзак, ну и пять кило набегает по мелочи. Гранаты, то-се… И каждый день марш-бросок на шесть километров — ещё не так отощаешь.

Дети у меня, конечно, отличные. Вот за что я благодарен бывшей жене, так это за них. Я три недели в госпитале лежу. 10 января ранило. На вертушке доставили в Севастополь. А оттуда уже в Питер. Бывшая жена знает, что я в Питере, но только вчера написала: «Артур, хочу детей привезти к тебе». Очнулась. Но слава богу, что очнулась.

…Так я о чём? Всё у меня было. А смыслов не было. А сейчас смыслы появились. Познакомился с девушкой. И она — мой человек, понимаете? Я по телефону ни с кем никогда дольше десяти минут не говорил. О чём говорить? А с ней вчера снова четыре часа пролетело — глазом не успел моргнуть. И только замечаешь, что час прошёл, когда оператор прерывает звонок спустя час. А потом р-р-раз! — и снова. И опять. На часы смотришь — неужели четыре часа прошло? И себе не веришь. Вот что она за человек.

Тут дело в том, что я честный очень. Разлюбили друг друга — разводимся. Зачем продолжать, пыжиться, давать обещания? Понятно же: разбитую чашку не склеишь. Только поэтому у меня это будет третий брак, а не потому, что я многолюб. Визбора же знаете, да? Помните его биографию? Женился в начале года. В конце года развёлся. В начале года женился. И так несколько раз. Потому что чувствовал, что так правильно. Ни себя не обманывал, ни женщину. Так вышло, что у меня оттуда было две командировки в Питер. Я как приехал в первый раз, так и понял — ну, всё. Попал. Она высоченная. Кра-си-ву-ща-я! Настоящая. «Носи каблуки», — говорю. А она: «Зачем? Я ж буду выше тебя!» — «Отлично, — говорю. — Удобно очень на попу руку класть. Это мужики с комплексами переживают, если девушка выше. Мне переживать нечего!»

Больно вы делаете, конечно. Но не вопрос. Я ощущаю, что это напряжение у меня от бронежилета. Делайте. Я, когда восстановлю руку, снова верну себе свой вес. Мышцы. А пока посмотрим, что получится у врачей. Я, видите, гранату откинул от себя рукой. Иначе меня бы всего разворотило. А так — просто кисть в решето. Два пальца оторвало, ещё один под вопросом. Врач сказал: если что, удалит его. Я спокоен. И не упираюсь в эти пальцы. Как будет, так и хорошо. Руку пришили к животу, спиртом залили, так что я весь пропитан насквозь.

У меня теперь есть женщина, которая в меня верит. Посмотрели мы с ней на сайтах кольца обручальные, она говорит: «Ничего не нравится».

Ну, не нравится — так не нравится. Я говорю: «Давай нарисуем дизайн, отнесём ювелиру, он всё сделает, золото у нас есть». Она сегодня всё отнесла, двадцать тысяч работа стоит, скоро можно будет получать.

На ужин у меня и ребят сегодня макароны с морепродуктами и жареная курица. Девушка моя принесла на всех. Мы в холодильник положили до ужина, сейчас разогреем в микроволновке. Как-то всё правильно идёт. Вот только рука заживёт, и с остальным разберёмся.

Артур выдохнул. Высокий. С седой щетиной. Худой после фронта и ранения. Лет пятидесяти, может. Может, пятидесяти трех. Выйдет из госпиталя. Выпьет протеина после тренировки. Загорит. Не в солярии — на яхте в Финском заливе.

Типаж — Андрон Кончаловский в момент, когда встретился с Юлией Высоцкой.

Вот он вылечится и будет жить свою счастливую, красивую жизнь.

Он лежит в своём сегодня. После операции. Улыбается — как честь отдаёт. Старательно, чересчур, будто на публику. Улыбается — и тебя обжигает. Так улыбается человек, который давно этого не делал. Там — некогда было. А до этого — некогда было здесь. Ходил по огромному коттеджу в своём огромном одиночестве, а дыра внутри росла, росла…

— Ногу я не чувствую совсем, от паха, — говорит Никита. — Операция сегодня была. Нога будто заморожена. Вот вы сюда руку кладёте, я просто чувствую, будто какое-то давление, не больше. Потому можно работать со всем остальным, кроме ноги.

Знаете, есть статистика. Будто у офицеров дольше время, проведённое на фронте, чем у солдат. Будто офицеры меньше ранений получают. Не знаю. Со мной статистика не сработала. Это у меня второе ранение уже. Первое вот, в руку было. Насквозь пуля прошла. След остался только. А сейчас я был в технике, и меня откинуло взрывной волной. Переломало ногу. Меньше месяца провёл на фронте. Семнадцатого декабря прибыл, двенадцатого января ранение.

Парни меня тогда под руки взяли, я попрыгал метров пятьдесят — семьдесят на одной ноге. И всё. Дальше силы закончились вмиг. Обмяк: «Парни, бросайте меня здесь, посреди дороги. Больше не могу».

Мне вкололи две ампулы. Одна — нефопам, а вторая — не помню, как называется. Я ж большой, мне одной мало. Наложили жгут и повезли. На технике идём, все бугры, неровности — мои. Если б жгут не наложили — я б не выжил от боли, наверное. А тут едем — а мне почти нормально. Могу дышать. Жгут все нервные окончания перекрыл.

А так, в жизни, я спортсмен. Я работал оператором на заводе, где делали бетон. И ни к чему не относился так серьёзно, как к спорту. Никогда тренировок не пропускал.

Девушка у меня есть. Она на картах гадает. Вот, не знаю, как относиться. Или она сглазила, или реально судьба есть. Звонил ей накануне того штурма, а она говорит: «Казённый дом вижу, незнакомый, кровать». Ну вот, я здесь. Я штурмовик. У штурмовиков жизнь интересная, конечно. Нигде нет столько потерь, как у нас. Но зато задание выполнил, на штурм сходил — и живёшь, как король. В магазин можешь идти, спать, сколько хочешь, делать, что хочешь. Никто слова не скажет. И так до следующего штурма.

…Вот вы говорите, что это ранение меня, может быть, от чего-то уберегло. Ну это мне непонятно. Вот с этим я ещё не разобрался. Ни фига себе уберегло! Лежу переломанный. Пока конструкцию вставили в ногу, до вторника. А там — операция; посмотрим, что врачи сделают. Наверное, аппарат Илизарова поставят.

Здесь, где вы трогаете, уже напряженно. Я понял: вы говорили, всё от броника. Он давил на плечи, и они завернулись внутрь как будто. От этого спазм. А здесь, внизу живота больно — тоже от него? Тогда идите, погуляйте в коридор. Не по-джентльменски, конечно. Но что делать. Я воспользуюсь удобствами. Тогда будет полегче, да?

Я гуляю по коридору. Пятница. Восемь вечера. Операции не прекращаются. Вперёд-назад везут ребят под наркозом на каталках.

Захожу в палату к Лёше. Он сегодня человек-мумия. В прошлый раз шутил дурацкие шутки, играл в телефон одной рукой, пил кефир. Сегодня была операция на руке. Вчера извлекали крупные осколки из ног. Мелкими осколками Лёша нашпигован, как кекс — изюмом. Какие-то сами выйдут. Какие-то останутся. Сейчас он не может ничего. Лежит, не шевелится, только говорит, улыбается устало, хмурит брови. С ног снимали кожу для пересадки. Левая рука в гипсе. В отверстии гипса сидят пиявки. Врач поставил после операции, чтоб восстановить кровообращение.

— Лёш, загляну под одеяло.

Лёша кивает. Я надеюсь, что там, под одеялом, есть место, куда я могу положить руки, чтоб убрать напряжение. Ищу — нет такого места. Правая рука пришита к животу. Ноги в бинтах и пластырях.

— Почеши нос. Лоб. Вложи в рот вейп. На пару вдохов. И расскажи, как у тебя там. Чтоб я вспомнил, как в жизни бывает. — Лёша-мумия бодро даёт мне инструкции.

— Ир, я готов! — сигналит Никита.

Его койка по диагонали от нас с Лёшей. В другом конце большой палаты.

— Сейчас приду, — говорю. — Пару минут.

И, глядя на Лёшу, докладываю:

— Дети. Уроки. Работа. А вчера Иван позвонил, друг наш. Воюет. Сказал, что приехал в отпуск. И что через час будет. И до двух ночи пили. Пели. Говорили. Невозможно соскучились. Обнимались. Не могли расстаться. Невозможно отпускать снова друга туда. В итоге не выспалась.

— Так ты устала? Что стоишь? Садись тогда! — говорит Лёша.

— Не устала, нет. Просто эмоционально по нулям себя чувствую. Так, знаешь, на нейтральной передаче. Нет эмоций. Невозможно жить на полную громкость — когда за четыре часа надо прожить всё — от невероятной радости до боли расставания с человеком, который идёт на войну. Четыре часа, представляешь? Как целая жизнь. Слёзы, смех, слёзы, смех, слёзы… Потому я сегодня будто в пенопластовой пелене.

— Как он? Что рассказывал?

— Всё то, что ты видел. Что ты знаешь. Трёхсотые. Двухсотые. Мыши. Целые полчища мышей. Голодные местные дети. Мальчик, которого отец привёл, чтоб бойцы подкормили. А у мальчика дрожали руки, и он ел быстро, как зверёк. А мыши сожрали у Вани форму и деньги в сумке. Но молитвы тех, кто здесь, спасают. И ангелы-хранители ощущаются совсем физически. У тебя тоже так было?

— Да, — кивает Лёша. — Похоже. И ещё — у меня тоже сейчас отпуск должен был быть. Но задело, видишь, за пару недель до отпуска. И вот, отдыхаю.

Я киваю. Вижу.

— У меня тоже была раньше жизнь. Жена, дети. Двадцать лет прожили. Точнее, двадцать один. И чувствую — не хочу больше так. Ругаемся, как кошка с собакой. Любви нет. Ну, я на работе к начальнику подошёл: «Дайте общежитие!» И начальник мне выделил комнатку в общаге. Я взял трусы, футболки, ушёл налегке. Месяц прошёл — домой прихожу к жене. Обсудить — что, как. Жена говорит: «Возвращайся!» — «А смысл? — говорю. — Тебе как, полегче стало без меня?» Она говорит: «Ну, вроде да». — «Ну, — говорю, — тогда и нечего начинать снова». — «Бери деньги из заначки, — говорит жена, — купи себе однушку какую. Что ты будешь, как бомж, по общагам шарахаться!» А я поискал-поискал и двушку купил в новом доме. Начал жить один — скучно. Попивать стал. И пошёл на СВО. Думаю, пусть моя жизнь пригодится ещё.

— Пригодилась, — говорю.

— Пригодилась, — кивает Лёша. — И знаешь, жить захотелось. Там по интернету познакомился с девушкой. Она меня поддерживает. Она тоже из моего города. Город Усть-Кут. Не слышала такой? Я ей сказал, что ранило. И сильно. А она говорит: «Ничего, главное — живой». Хотела сюда даже приехать. Я не пустил. Пусть подлатают слегка, согласна?

Я киваю. Поправляю одеяло. Смотрю в глаза. Сую Лёше в рот вейп — на пару вдохов. И возвращаюсь к Никите.

…Артур спрашивает: «Кто будет ужинать?» И идёт греть в микроволновке макароны с морепродуктами.

— А я яблоки люблю, — говорит Никита. — Картошку вообще не ем. Не то. А яблоки могу на первое, второе и третье. Мне здесь, в госпитале, все отдают свои яблоки, кто не любит.

Я киваю.

Смотрю на Никиту. Сила, молодость, красота, совершенство. Прикован к кровати. Как неправильно это всё. Как больно…

— Что болит сейчас? — спрашиваю.

— Нога ноет, — говорит Никита. И добавляет: — И душа.

Улыбается.

— Мне бы кровать отодвинуть, — говорю, — чтоб до души дотянуться.

— Не получится, — качает он головой. — Никак. Лучше тогда идите к другим, чтоб им помочь.

— Не получится, — говорю, — не страшно. Буду работать с тем, до чего дотянусь.

Раскачиваю грудную клетку. Спазм тихо уходит. Будто шарик сдувается. Никита становится мягче и глуше.

Смотрю на стену.

На стене икона Серафима Саровского. Скрестив руки на груди, святой будто говорит со мной: «Помоги им. Помоги, чем можешь. Даже тем, кто отказывается от массажа».

Напротив Никиты лежит Валерий. Одна нога ампутирована. Вторая травмирована — вырваны куски мышц. Валерий боится новой боли. Прикосновений. И настойчиво отказывается от массажа.

Я обещаю не делать больно.

Касаюсь едва заметно.

— Удивительно, — говорит Валерий. — Боли стало меньше.

Заканчиваю массаж. И… понимаю, что нужен перекур. В смысле перерыв. Я чуть было не потянула на себя дверь в четырнадцатую палату. Но сама себя остановила и вышла в коридор.

И будто вынырнула из той реальности.

Попила воды из бутылки.

Взяла в руки телефон. Написала детям: «Ужинайте. Буду поздно. Люблю». И забила в поисковик «аутопластика». За полтора года в госпитале сегодня я впервые увидела двух бойцов с руками, пришитыми к животу…

Я не могу показывать в палате, что я в шоке. Я глажу руки. Расслабляю плечи. Показываю: всё отлично. Стандартная ситуация. Восстановление кожного покрова. Работы сосудов. Что проще. Всё под контролем врача. А мы просто чуть снимем напряжение. В руках. Плечах. Голове. Три недели пролетят как один день. Вот увидишь!..

…Я не могу показывать в палате, что я в шоке. Но внутри себя я в шоке. Я стою в коридоре с телефоном в руках. Смотрю в сумерки за окном. Читаю, как делается эта операция. Понимаю — это спасение от ампутации.

Прорываюсь сквозь буквы: «Данный вид хирургического вмешательства включает целый набор техник по замещению образовавшихся дефектов собственными тканями пациента. На повреждённый участок руки пересаживают донорский лоскут с передней стенки брюшной полости. В период, который пациент проведёт с рукой, пришитой к животу, лоскут одновременно является и частью руки, и частью живота».

Смотрю на фото на экране.

За моей спиной — пятнадцатая палата, где под бинтами у Лёши-мумии и Артура то же самое. Не надо быть детективом, чтоб понимать: врач поместил Лёшу и Артура в одну палату, чтоб наблюдать за парными случаями. У кого как будет заживать. Как, глядя на одного, не пропустить тревожные симптомы у другого?

Думаю: а если бойцам захочется пошевелить пальцами, пришитыми к животу?

Понимаю — ранения такие, что не захочется. Больно.

Думаю — три недели. Или четыре.

Выдыхаю — что такое три-четыре недели по сравнению с целой жизнью? С сохранённой рукой? И тут же придумываю мечту — пожать руку Артуру. И Лёше-мумии. Через месяц. Через бинты. Или через пару месяцев. Когда бинты снимут.

За окном зимние сумерки. А я переношусь на три недели вперёд — когда обоим раненым бойцам врач отпорет руки от живота — и верю, что это будут отличные руки. И я тут же думаю про весну. Про весну и про Победу. Про яблони, что зацветут. Про яблоки, что любит Никита.

В четырнадцатой сегодня двое — Владимир и Олег.

Обнимаюсь с Олегом. Долгожданная встреча! Чувствую себя так, будто меня прямо сейчас воткнули в розетку, подключив к источнику питания: выжили. Перезимовали. Впереди весна!

Володя идёт ва-банк:

— Так, раз вы с Олегом уже пообнимались, то на массаж первый я буду!

Я не против. И Олег тоже.

У Володи шитая-перешитая нога. Швы на мышцах. Швы там, где мышцы вырваны. На второй ноге аппарат Илизарова. И следы от срезанных лоскутов кожи для пересадки.

Володя — бойкий тридцатипятилетний деревенский парень. С чубом. С удалой улыбкой. Бесконечно уставший от боли.

Мы молчим. Только сверяем курс по уровню боли.

— Больно?

— Дышу, дышу. Ты ж видишь, дышу. Восстанавливать ногу надо, чтоб мог на неё опираться. На второй ноге ещё долго будет стоять аппарат.

В палату заглядывает врач — нужно сделать Володе перевязку. Смотрит на меня. Говорит Володе: «С тобой закончат, тогда загляну. Минут через сорок. Пока сделаю перевязку в соседней палате».

— Всё так? Успеете за сорок минут? — спрашивает меня врач.

Я киваю. Он кивает мне в ответ. Поговорили.

Через сорок минут Володя выдыхает. Вытирает лоб полотенцем. Выходит в коридор — маякнуть сестре, что он готов к перевязке.

С Олегом я работаю молча. Устала. Он у меня сегодня вишенка на торте. То, ради чего. Тот, на ком видишь результат своих усилий.

Олег приехал в Питер после полугодового отпуска дома.

Между мной и Олегом столько часов налёта, что можно молчать. Год назад, в феврале, ему оторвало ногу в районе бедра. Полностью. Совсем.

…А когда читаешь учебники — например, по анестезиологии — то в сносках пишут, что анестезиология очень сильно шагнула вперёд во время такой-то войны. Было много раненых, оперировали прямо на поле боя и уже после войны стали этот метод применять при плановых операциях.

Военная медицина шагает вперёд прямо сегодня. И сегодня пишутся учебники по военно-полевой хирургии.

За полтора года СВО военные медики прошли огромный путь. Я благодарна им за каждого спасённого бойца. И не верю глазам, когда смотрю на ногу Олега.

— Ногу в руки тогда — и вперёд, — рассказывал Олег летом. — Меня шесть часов выносили с поля боя до госпиталя. Ногу оторвало. Но я не растерялся. Примотал её обратно бинтом — очень плотно и держал руками. На пункте эвакуации в Волновахе попросил медиков сшить сосуды. Чтоб нога не омертвела. Они покрутили пальцем у виска. Но я ж эмчеэсник. Работал в пожарной части, спасателем был. Знал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Решил, что буду верить в невозможное. Сквозь боль решил. Убедил медиков. Сшили сосуды. Потом были сутки в Ростове. Ожидание борта в Питер. Перелёт. А здесь меня сразу прооперировали. И? Видишь? Шевелю пальцами! А я не мог иначе! У меня трое детей. Мне ещё жить да жить!

Я не верила в эту историю. Даже когда часами сидела у Олега на кровати, распутывая клубки нервных окончаний. Не могла поверить, что это правда. Но я дотрагивалась до пальцев на ноге — и его трясло, как под напряжением.

Олег орал: «Убери руки!» Извинялся. Приходил в себя. Вытирал испарину.

Я снова — аккуратно — клала свою руку на ступню Олега. Едва касаясь. Искала тот участок, где чувствительность уже есть, но напряжение не шарашит. И старалась его расширять. Медленно. По миллиметру. С перерывом на чай.

В палату заходила медсестра. Смотрела на Олега. Говорила:

— Зайцев, вы в адеквате сейчас? Можно уколоть? А то вы ночью катетер вырывали из вены и куда-то меня слали?

Олег извинялся:

— Простите. Воевал ночью под обезболом. Не до уколов было. В наступление шёл.

И улыбался медсестре так, что не простить его было невозможно.

Я качала головой и подкладывала картонки Олегу под аппарат Илизарова — нога отекала, кольца аппарата врезались в ногу. Олег смотрел на меня с опаской — вдруг дотронусь туда, где двести двадцать вольт, и тогда — прощай, чаепитие.

Я обещала дотрагиваться аккуратно. Двести двадцать настигали там, где их не ждали.

Сканировала взглядом пришитую ногу и представляла под кожей запутавшиеся нити нервных окончаний. И мечтала распутать их. И превратить в правильные клубки.

— Я не мог не пойти на войну, — говорил Олег в сумерках. — Как бы я потом сыновьям в глаза смотрел? Сам же их учу быть мужиками. Не мог я спрятаться. А сейчас научусь ходить и вернусь в обычную жизнь.

Я делала всё, чтобы Олег научился ходить.

Спрашивала:

— Знаешь, как ты записан в моем телефоне?

— Как? — задумывался Олег.

— Угадай!

Он гадал:

— Красавчик Олег? Олег-Бурят? Бурят Нога Пришита?

Я качала головой:

— Мимо, мимо, мимо!

— Сдаюсь, — сказал Олег после десятка попаданий в «молоко».

— Олег на двух ногах, — с видом победителя я показала ему экран телефона с его контактом.

Он рассмеялся:

— Давай выпьем по бокалу минералки за твою веру в меня!

А теперь — вот, пожалуйста. На двух ногах. Сбылось. Не просто стоит, а идёт. Медленно, на костылях, но идёт. Только сделал накат на одном тапочке в восемь сантиметров.

Я вспоминаю наши бесконечные летние разговоры. Мне кажется, мы с Олегом знаем друг о друге всё. И про детские мечты, и про взрослые разочарования. Он рассказывал о кузнечном деле — до МЧС работал в кузнице. Тогда, в мирные ещё времена. Говорил о новом браке — после непростого развода. О том, какое это счастье — дочь после двух сыновей.

Чтоб обсудить всё на свете, времени у нас было — вагон. Мы виделись пару раз в неделю, часа по три, четыре.

Когда отступала боль, Олег говорил:

— Что хочешь, чтоб я рассказал? Спрашивай!

— Расскажи про тот день.

— Это запрещённый приём, — он качал головой и уводил разговор в сторону. — Нечего тут рассказывать…

Лишь однажды Олег приоткрылся. Я сидела на кровати. Он собирался с духом, прежде чем разрешить мне коснуться ноги. И вдруг, посмотрев на мой крестик, сказал:

— …Ир, Бог есть.

У него крестика не было. Да и откуда.

Мне кажется, Олег до ранения сам не определился, в кого верить — в священного медведя, в духа своей земли или Будду. Бурятский религиозно-языческий замес говорил: «На Будду надейся, сам не плошай, на всякий случай имей при себе мешочек с родной землёй, в дацане за тебя молятся, помни про медведя за спиной».

Я это всё знала от раненых бурятов — в соседней с Олегом палате лежал Степа из бурятского Закаменска и Вадим из Гусиноозерска — и от волонтёров из бурятской общины.

Бурятская община в Петербурге с началом СВО, казалось, полным составом переместилась в госпиталь.

Буряты проходили рейдом по всем госпиталям, выискивали своих раненых, заглядывая в палаты: «Есть здесь кто из Бурятии?», связывались с родными, приносили в госпиталь домашнюю еду — буузы или позы, напоминающие по виду юрты, записывали нехитрые просьбы — какую книжку хочется почитать или на какую ногу нужен носок.

Когда раненому становилось лучше и ему было можно выходить из госпиталя, буряты организовывали поездку в дацан. Или — если раненому не требовался дацан — везли туда, куда было надо. На вокзал или, что было чаще, в аэропорт.

Бурятку, что приходила к Олегу и Стёпе, звали Таисия. Это была полная, невысокая, шебутная женщина за пятьдесят. Она с ловкостью жонглёра вытаскивала из своей сумочки туески с горячей едой, закидывала в сумку пустые туески из тумбочки и, перед тем как уйти, спрашивала, нужно ли что ещё. И каждый раз смотрела на меня с удивлением — надо же, на бурятку я похожа не слишком, а времени на бурята не жалею.

Я тоже улыбалась Таисии в ответ.

В разрезе моих прищуренных глаз она старательно пыталась отыскать что-то бурятское. И — я уверена — неизменно находила. А иначе бы её логика каждый раз разбивалась о суровый асфальт мироздания, а это было недопустимо.

— …В то утро я знал, что со мной что-то случится, — глухо начал рассказ Олег. — Но в смерть — в свою — не веришь. Видишь, как друзья погибают, а на себя не примеряешь это. Я не думал про смерть. Но тем утром я уже знал, что меня ранит. Проснулся. Был солнечный февральский день. Солнце слепило прямо. Был лёгкий морозец. И, пока я умывался снегом рядом с блиндажом, увидел тень рядом с собой. Я знал, что никого рядом нет. А рядом была огромная тень ангела. Я сначала остолбенел. А потом выдохнул — значит, выживу. И когда ногу оторвало, я понял — это мой квест. Справлюсь. Не зря же ко мне приходил ангел. Посмотри — видишь, какая у меня цепь? Вот она меня и спасла в тот день.

Цепь Олега я увидела ещё при знакомстве. Никто не назвал был её «цепочкой». Это была кованая чёрная цепь из металлических колец. Кольца были чуть сплюснутые, сантиметра два в диаметре. Когда я узнала, что Олег кузнец, мой первый вопрос был: «Сам выковал?» Оказалось — да, сам.

— Когда мне оторвало ногу, то вместе с этим мне прямо в горло прилетел осколок. Ещё б сантиметр — и нет меня. Цепь его остановила. Осколок отскочил. А цепь в этом месте помяло, покорёжило. Но меня не задело, представляешь? И я понял, что за знак мне утром был от ангела. Бог есть. Не смотри, что я без креста. Моя цепь мне теперь самое громкое напоминание. Как только смог, я её подвыправил. И, знаешь, в госпитале в ней лежать не очень удобно. На операциях её снимают. А я всё равно надеваю потом. Понимаю, что это теперь больше, чем просто цепь.

Я будто заново знакомилась с ногой Олега — проходила сквозь следы от аппарата, спазмы, уплотнения и отеки. Сняли аппарат, в котором он отходил полгода. Больно. Но не так больно, как было. И не так остро.

Олег молчал, откинувшись на подушках.

На тумбочке стоял кофе в одноразовых стаканах. Капучино я купила себе. Мокачино — Олегу.

Вспомнилось, как тогда, летом, Олег говорил: «Ты ко мне приходишь. Не приноси ребятам круассаны и нектарины. Ты же ко мне приходишь. Я, если захочу, сам угощу ребят. А не захочу — не угощу».

И я соглашалась. Понимала — вдали от дома, за тысячи километров от Улан-Удэ Олегу нужен был кто-то родной здесь. Кто-то, кто приходит только к нему.

Мы заканчивали, когда за окном были жаркие летние сумерки. И я выходила из госпиталя последняя. А если я приходила утром, то днём Олег говорил:

— Давай проведу тебя до проходной.

И крутил колеса на инвалидной коляске:

— Не помогай, я сам.

А потом до утра приходил в себя и не спал от боли. Слишком тряслась коляска по ломаному асфальту.

Тогда, летом, мы гуляли по Петропавловке. Я возила Олега на коляске, когда его выпустили из госпиталя в увольнение, а он включил видеотрансляцию на телефоне и показывал жене и детям всё-всё-всё.

Я вывозила коляску через Невские ворота крепости к Неве. Рассказывала про Мраморный дворец и про Зимний. Про Троицкий мост и про Дворцовый.

Троицкий мост был в тот день разведён. Готовились к какому-то празднику. Я рассказывала про фарватер — что проходит с той стороны реки, где было поднято крыло моста. И про то, что в 1903 году по мосту первой прошла императорская семья.

Олег смотрел с удивлением: разведённый Дворцовый мост он видел на кружке «Санкт-Петербург», что подарили в госпитале. А вот что Троицкий разводится так, приподнимая над водой одно крыло, — было неожиданно и странно.

Потом мы зашли в Петропавловский собор. Смотрели на могилы императоров, на золотой иконостас. И двухлетняя дочка Олега целовала камеру и кричала: «Папа-папа-папа! Папа мой!»

И — я не успевала моргнуть глазом — мужики в соборе и на площади подскакивали к нам и приподнимали коляску на порогах. И помогали выехать.

А потом начался штормовой ветер, и Олег переживал, не замёрзну ли я. А мне внутри было так горячо, что никакой ветер с Невы меня не доставал.

Такое было лето. Настоящее питерское лето с поправкой на СВО.

А однажды Олег сказал:

— Слушай. Такая история. Стыдно рассказывать. Но надо рассказать. Мы воевали. А там, недалеко от наших позиций, был посёлок. И в нем магазин — всё для бойцов. Туда обувь завезли. Берцы. А мои в хлам уже были. Я захожу, беру с полки берцы, меряю. Малы. Беру следующие. Вроде как раз. Но надо походить, чтоб понять — не жмут ли. Хожу. И тут в магазин куча бойцов заходит, только с задания. Шумные такие. Гвалт стоит. Продавщица ими занялась. А я понял — нормальный размер. Не жмёт, не давит. И пошёл. Дохожу до своих и понимаю: «А за берцы-то я не заплатил!» Стою и думаю — что делать? Они тысяч пять стоили. И не пошёл платить. Стыдно мне стало — покрутят у виска: «Ненормальный». Или решат, что украсть захотел. Ну и не успел я походить в этих берцах. Через пару дней мне ногу в этом берце оторвало. У меня, когда ногу оторвало, сразу пазл сложился. Сурово получилось.

Я кивнула…

— Потом я эти берцы видел в Ростове в госпитале, под койкой. А потом пропали они. Верно, кто-то решил, что они мне долго не потребуются. Вот так-то! — Олег смотрел на меня. Ждал, что я скажу. Я молчала.

…Помню, как я сидела на кровати, и мы листали альбом с рисунками Олега. И я не дышала. Там, в карандаше, была вся жизнь. Мечты о том, как он вернётся домой. И снова будет лето. И жена будет спать, раскинув руки, а под мышкой у неё будет спать дочь. И Олег будет стоять на двух ногах. Главный в семье. Мужчина. А рядом — жена и дети.

А пока — пока Олег рисовал плюшевого кота. Который пришивает лапку плюшевому котёнку. А на следующей странице — искорёженный танк. А рядом с танком сидит парнишка на инвалидной коляске. Без ноги.

Во дворе госпиталя — летом было жарко — таких безногих пареньков на колясках были десятки.

Но это был особый парень. Конкретный. Сосед Олега по палате. Молчаливый пацан. Он, кажется, даже не здоровался со мной. И не прощался. А вот Олегу он как-то бессонной ночью рассказал всю свою историю. Он рассказывал, а тот рисовал.

А потом тот пацан снова замолчал. Ездил во двор курить. Делал это молча. Возвращался. А я смотрела на рисунок — на этот танк — и всё понимала. Или думала, что понимала.

Помню, как мы тогда, в начале осени, прощались с Олегом на полгода. Я протянула два браслета из камней:

— Выбирай в подарок.

Оба браслета были мужские, тяжёлые. Один из содалита. Второй — унакит.

— Не могу выбирать, — сказал Олег, — не буду. Ты же мне не предлагаешь выбирать: правая нога или левая? Давай я заберу оба.

Я рассмеялась.

А Олег тогда раскрыл свой рюкзак и протянул несессер военнослужащего Российской армии. Новый.

— Сыну твоему от меня привет.

С тех пор мой сын ждёт, когда у него вырастут усы, чтоб пригодился бальзам после бритья. Чистит зубы пастой «Армия России» и моется одноименным гелем для душа. Не каждый раз. Растягивает, чтоб надолго хватило.

Я работаю со стопой. На себя. От себя. На себя. От себя.

От себя идёт легко. На себя — почти никак. Пара миллиметров.

— Надо работать с головой, — говорю. — Лежишь — тяни на себя ногу. Не смотри на стопу. Тяни, сколько тянется. Чтобы мозг фиксировал это движение. Постепенно получится. Такая ментальная тренировка. Спортсмены после травм так по два часа тренируются, представляют, что едут на велике, включая все мышцы. А при этом ноги в гипсе.

— Понял, — говорит Олег. — Как скажешь, так и сделаю.

Улыбаюсь. Так я и поверила. Ну то есть как? Я верила, что Олег будет тянуть стопу на себя, пока лежит в госпитале. Всё равно здесь делать нечего. А как только доберётся домой — с детьми, хлопотами и заботами по дому — не до ступни будет. Как-нибудь само разработается.

— Старший красавец у меня, — говорит Олег. — Работать пошёл. Он же в колледже учится. А после учёбы ещё подрабатывает. Горжусь им. Младшие растут. Жена учится на медсестру. Она у меня санитаркой в роддоме работала, идёт на повышение. Ремонт доделали в доме. Хотел ещё пойти учиться на целителя. Но пока нужно себя как следует восстановить.

…Завтра Олегу поставят на ногу новый аппарат. И отправят домой до лета. Будет удлинять ногу сам. Миллиметр за миллиметром. Чтоб к лету накат на тапке стал вдвое короче. А то и на две трети. Врач надеется пять-шесть сантиметров вытянуть.

Я рада Олегу. И не верю своим пальцам, когда пробегаю по его ноге, а его не трусит, как под напряжением. Распутались нервы. Вот же — счастье!

— До лета? — заканчиваю я массаж.

— До лета, — кивает он.

Жизнь длинная. Увидимся на новом повороте и с новыми силами обсудим всё.

Я устала. Олег переживает перед завтрашней операцией. Но мы смотрим друг на друга и… и нет усталости. И нет переживаний. Есть здесь и сейчас.

— Спасибо тебе, Ир. Ты ж знаешь. Если б не ты…

— Спасибо тебе, Олег. Ты ж знаешь. Если б не ты…

Так и победим.

Я подхожу к двери. Он окликает меня:

— Ир, ты помнишь?

— Что? — спрашиваю я. — Ты когда приедешь в Улан-Удэ, я тебе всё-всё-всё покажу. Я тебя свожу, куда захочешь. Знаешь, какой у нас дацан? Ты же мне свой собор показала. Я тебе дацан покажу. Помнишь? У тебя теперь в Улан-Удэ есть я! Я помню.

Вся карта России у меня на стене утыкана флажками, где меня ждут.

На Улан-Удэ большой флажок. Там меня очень-очень ждут. И я обязательно приеду.

— Я вместе с вами выйду на улицу, — говорит вахтёрша. — Закрою калитку.

Я выхожу. И за моей спиной остаются Артур. Никита. Лёша-мумия. Валерий. Володя. Олег. И их ангелы-хранители с опалёнными крыльями. И их сегодняшние ангелы-хранители, не спящие ночами. Делающие операции нон-стоп. Чтоб мужики возвращались в ту жизнь, где вместо протезов — ноги. И где крепкие мужские рукопожатия, а не культи. Если есть хоть один шанс.

Если есть хоть один шанс, эти ангелы-хранители делают всё, что можно.

Хлопает калитка. И я снова спешу в свою обычную жизнь. Где дети. Уроки. Ужин. И где за каждую минуту своего мира я благодарю тех, кто по ту сторону калитки бьётся за мой мир.

— Господи, Боже Великий, Царю Безначальный! Пошли, Господи, Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим! О, Господень Михаиле Архангеле! Демонов сокрушитель! Запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах перед лицем ветра.

Я захожу в палату и слышу молитву архангелу Михаилу.

Я знаю её наизусть. Это наша семейная молитва. Это моя личная молитва. Я родилась в день Михаила-архангела. Родилась бы мальчиком — была бы Михаилом.

Молитва звучит из планшета. Я смотрю на паренька, что держит гаджет. Молодой совсем. Длиннющий. С фигурой греческого бога.

Бог ранен. Полулежит-полусидит на высоких подушках. Держит планшет одной рукой. Второй — нет. На шее, на золотой цепочке, серебряная подвеска. Крупная, как медаль.

— Фильм смотришь?

— Нет, — говорит парень. — Сводки с фронта.

Палату наполняет голос батюшки из планшета. И все остальные голоса стихают.

— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Шестокрылатых первый княже и воеводо небесных сил — Херувимов и Серафимов. О, угодный Михаиле Архангеле, буди ми помощник во всех обидах, в скорбях, печалях; в пустынях, на распутьях, на реках и на морях — тихое пристанище. Избави мя, Великий Михаиле Архангеле, от всяких прелестей диавольских, егда услыша нас грешных, молящихся тебе и призывающих имя твоё святое: ускори на помощь нам и услыши молитву нашу.

Я делаю шаг к парню. Тот охотно поворачивает планшет ко мне. Мы смотрим вместе: рота стоит на коленях в снегу; батюшка возносит руки к небу; рядом — командир, он повторяет одними губами слова молитвы.

Над миром несётся:

— О, великий Архангеле Михаиле! Победи вся противящееся мне силою Честнаго и Животворящаго Небеснаго Креста Господня, молитвами Пресвятыя Богородицы и святых апостолов, святаго пророка Божия Илии, святителя Николая Чудотворца, святаго Андреа юродиваго, святых великомучеников Никиты и Евстафия, преподобных отец и святых святителей, мучеников и всех святых Небесных сил. Аминь!

Молитва заканчивается. Воины встают с колен. Отряхивают снег.

Командир стоит рядом с батюшкой. Смотрит на роту. Говорит:

— Братва! Мне нужна злость! Мне нужна дерзость. Мне нужна стремительность. Нам нужна Победа!

Я слышу голос командира — в нем есть и жёсткость, и отцовская любовь.

Батюшка крестит воинов:

— Благословение Господе буди на всех вас! Мужайтесь, да укрепится сердце ваше! Да уповайте на Господа!

Видео заканчивается.

— Поработаете со мной? — спрашивает парень.

Я киваю.

— Я не знаю, что должно стать переломом, — размышляет вслух парень. Чувствуется, что он ещё там. Он там всей душой. — Не знаю, что должно подвести нас к Победе. К окончанию войны. Многие говорят, что окончательное взятие Авдеевки. Возьмём, и тогда станет понятно — победили!

Я молчу, ибо тоже ещё там. На снежном поле. С русскими воинами, охраняемыми Михаилом-архангелом. В окружении Херувимов и Серафимов.

— Ну да, мы взяли Авдеевку. Но там ещё есть химзавод, где они сидят. И когда удастся взять его, и окончательно зачистить Авдеевку… наверное, тогда и будет понятно — скоро Победа.

Парень снимает футболку. Кивает мне: готов. Я смотрю на татуировку на рёбрах. Что-то на латыни.

— Как тебя зовут?

— Александр.

— Саш, я Ира. Что здесь написано? — я провожу пальцем по рёбрам.

— Сила приходит через мучения, — говорит Саша. Замолкает. Продолжает после паузы: — Имей мужество жить. Вставай с колен. Иди к своей цели.

— Откуда это?

— Сам придумал. Когда выбрал жить, а не умирать.

— Здесь набил?

— Не в этом госпитале. Но да, в госпитальные времена. У меня нет бессмысленных татуировок ради красоты. Всё выстрадано.

— Когда получил ранение?

— В марте двадцать второго. Скоро два года как. Врачи меня по частям собрали. Очень грамотно всё у них получилось. Тогда мало кто верил, что я выживу. Неделя в коме. Трахеостома. Руки-ноги перебиты. Осколками вырваны куски мышц по всему телу. Тридцать восемь операций. Никто не верил, что мне сохранят руку.

Рука у Саши левая. Справа — культя, сантиметров пятнадцать от плеча. Я начинаю мягко работать с грудной клеткой. Повсюду шрамы, швы, спайки.

Саша закрывает глаза.

— Как ранило, Саш? — спрашиваю я.

— Я воевал в составе ДШРГ. Зашли в тыл врага. Несколько дней там были. На нас шла охота. И вот, видишь, накрыли, — говорит он ровно, не открывая глаз.

Долго молчит. А потом продолжает рассказ:

— Это было 18 марта 2022 года, ночью я ходил в караул на посту. Думаю, нас списала диверсионно-разведывательная группа ВСУ. И скорректировали артиллерийский удар по нам.

Удар был в районе девяти-десяти утра. Я минут за десять до этого проснулся, думаю: надо позавтракать, кофе попить. Пошёл руки мыть. Помыл. Начался резкий артобстрел. По нам работали «Грады». Первая ракета упала метрах в двадцати. Мы с товарищем начали резко отбегать назад, за технику. Я собрался в спасательную капсулу. Только отбежали, и в угол техники, где мы находились, был прилёт ракеты. Меня сильно ранило, осколками перебило, а товарища моего, который передо мной стоял, убило. Он сразу упал — и всё. Позывной «Сибирь» был у него. Я лежал на земле. Сначала сознание потерял, а потом пришёл в себя, понял, что я пока живой, и начал кричать: «Бэби — триста! Тяжёлый, нужна эвакуация!» Сам я помощь оказать себе не мог. Ко мне подбежал Турист, замкомгруппы. Начал меня эвакуировать — делал всё, чтоб мне спасти жизнь. Сразу нашли носилки, положили, группой начали меня жгутовать. Помню, когда лежал, рядом со мной горели боеприпасы от автомата Калашникова 545 и от пулемёта калибра 7,62. Они горели, взрывались помаленьку. В общем, меня ранило той ракетой, а когда рядом упали ещё две ракеты, погибло два моих сослуживца. Филин и Грек. И было ещё несколько лёгких трёхсотых. Меня сразу увезли на КамАЗе на эвакуацию. Довезли до пункта Вишнёвое. Мы его называли Вишнёвка. Пока ехал на КамАЗе, была остановка сердца. Запустили. В палаточном госпитале мне быстро провели операцию. Там я уже в коме лежал. Потом меня в Белоруссию, в Гомель доставили. На вертолёте. А из Гомеля по-быстрому, чтобы я не погиб, повезли в Питер. В самолёте снова сердце остановилось. Запустили. Следующий раз оно остановилось на операционном столе. А после этого состояние стало стабилизироваться. Ну и вот. В Питере я пролежал девять месяцев. Скоро домой.

Саша выдохнул. Я тоже.

Упокой, Господи, Филина, Грека и Сибирь.

Вспомнила Сашу из Старого Оскола. И его три клинические смерти. И тридцать девять операций. Выдохнула. Вот же сила жизни у воинов Христа.

— Как ты выжил-то, Саш?

— Не мог иначе, — говорит он. — Всегда помнил, что мы, когда штурмовали позиции врага на «Тиграх», видели, как ВСУ отступают, оставляя двухсотых и добивая тяжёлых трёхсотых. А наши своих не бросают и не убивают. У нас грамотная эвакуация. все молодцы. Всё чётко сработано было. Я как вспоминал свою эвакуацию, где каждая секунда была на счету и каждый знал, что делает, понимал — я не имею права не выжить. А потом парни начали писать: «Бэби, ты как?» А мне же им надо отвечать! Потому старался быстро восстанавливаться.

— Бэби? — улыбнулась я. — У тебя такой позывной?

Саша расхохотался:

— Этот позывной мне дал командир группы — Охотник. Я был самый молодой в группе, вот и прозвали так. О, Бэби, Бэби. Парни угорали тогда.

Я работаю. Саша дышит.

— Девять месяцев в Питере. Как ты? Мама приезжала?

— Да. Я в себя пришёл, сил набрался, позвонил маме. Говорю: «Мамуль, привет. Меня тут маленько задело». Слышу — мама плачет. Она уже знала всё. Ей из госпиталя позвонили, она собиралась ко мне. Ну и всё. Я лежачий был несколько месяцев. Мама приехала, квартиру сняла, ухаживала за мной. Потом лето закончилось, брату надо было в школу идти. Он тогда в первый класс шёл. Маме надо было уезжать — бабуля приехала. Тоже была со мной сколько надо. А ещё раньше было смешно: я в реанимации открыл глаза — около меня девушка симпатичная сидит. Я говорю: «Ты кто?» А она смотрит на меня, слезу утирает: «Сестра». Я бы хотел заржать, но сил ещё не было. «Смешно, — говорю, — меня, конечно, сильно затрёхсотило, но не настолько, чтоб сестру не узнать». Когда матери сообщили, что я ранен, по родне это известие пошло. И через родственников нашлась сестра. Троюродная. Тоже Саша зовут, как меня. Она в Питере живёт. Приятно было. Помогала мне всю дорогу, пока мама не приехала. В общем, все меня поддерживали. Братья звонили — у меня их два. Младший и старший. Говорили, что гордятся мной. все поддерживали, кроме жены. Я не сразу понял, что у неё своя жизнь, и моё ранение в эту жизнь не вписывается. Помню, лежу после операции. Надо восстанавливаться, а я нервничаю. Прочту сообщение от жены — и температура поднимается, рука не заживает, кровоточит. В итоге мой хирург пришёл и отобрал у меня планшет. Говорит: «Не для того я тебя с того света вытаскивал, чтоб ты из-за бабы загнулся». Я и успокоился. А потом уже само прошло. Понял, что ошибся. Ну и всё. Хирург планшет вернул. А потом, как я на ноги встал, развелись. Всё нормально. Всё хорошо у меня будет.

Вдох. Выдох. Всё нормально. А будет вообще хорошо. Хорошо, что Саша в это верит.

— Протез носишь?

— Пока нет. Неудобно. У меня протез — наполовину бионика. Можно сжимать и разжимать пальцы. И ещё кистью шевелить. Ограниченное количество движений. Я видел протезы у ребят-фээсбэшников — вот это космос. Но всё развивается, и мне через год тоже должны такой протез сделать. А пока я с культей справляюсь. Так удобнее. Поворотники на машине могу даже переключать.

— Откуда сам?

— Новосибирск.

— Был уже дома?

— Конечно. Несколько раз между операциями домой отпускали. Уже даже на работу вышел в военкомат. Но пока получаю автомобильные права по инвалидности, не спешу выходить из отпуска. Дорого очень на такси на работу ездить. Триста рублей туда, триста обратно. Зарплаты не хватит.

— А там кем был? — я делаю акцент на слове «там».

— Штурмовик. Разведчик. Контракт подписал вместо срочки и пошёл служить. У нас многие из спорта пошли туда.

Штурмовик. Разведчик. Слова камнями падают куда-то вниз, в пропасть. Оттуда эхо. Штурмовиииик. Развееееедчик. Тот, кто погибает первым. Тот, кто выжил. Потому, что решил жить.

— А чем занимался? Каким спортом?

— Вольная борьба. Кикбоксинг. Рукопашный бой. Я и сейчас занимаюсь спортом. Насколько получается.

— Каким?

— Тем же, — говорит Саша. — Но ещё и паратхэквондо, где акцент на работу ногами. Ребята сначала боялись со мной спарринговаться. Я ж будто через мясорубку прошёл. Но я говорю, чтоб не боялись бить. Я уже уверенно стою на ногах. И побеждаю уверенно.

Я смотрю на татуировку на рёбрах. Там больно бить тату. Но Саша выше боли. Я смотрю и понимаю: всё давно сбылось. Он встал с колен. И смело идёт к своей цели.

Саша молчит. И я молчу. И, кажется, вся палата молчит вместе с нами.

— На подвеске кто у тебя?

— Серафим Саровский. Спас меня. Он же это. Помогает защититься от врагов. И веру укрепляет. И помогает выздороветь. Я его ношу вместо крестика. Он у меня за всё отвечает.

Я киваю. Молчу. Мягко работаю с ногами. И думаю о том, как много можно вынести, вывезти, вытерпеть. Как много можно вытерпеть, когда действительно хочешь жить. Жить с теми, с кем ты вместе победил.

— Как твои ребята там?

— Работают.

— Много их?

— Не все, с кем мы начинали. Но как есть. Идём к Победе.

— Дорого идём. Теряем парней.

— Не то слово!..

— Ноге больно здесь?

— Не бойтесь. Спокойно работайте. Мне сегодня утром операцию делали на руке и животе. С живота брали кожу, пересаживали на руку. А сейчас вечер, и я обезбол на ночь не попросил. Мне не надо.

— Поняла. Сила приходит через мучения.

— Ну да. Но я сейчас не мучусь. Всё хорошо.

— Зубы выбило во время контузии?

— Да, тогда.

— Пока не вставляешь?

— Рано. Нет смысла. Меня врач спрашивает: «Сколько тебе лет?» Я говорю: «Двадцать два». А врач говорит: «Ну смотри. У мужчин челюсть растёт до двадцати трех — двадцати четырёх лет. Мы можем тебе сейчас зубы вставить, но пройдёт пара лет, и придётся всё переделывать. Всё развалится. Потерпи пару-тройку лет». Я в любой момент могу зубы начать делать. Пока думаю дождаться лет двадцати пяти — двадцати шести, и тогда уже. Пока потерплю. Так похожу.

— Повернёшься на живот? Можешь?

— Спрашиваете! Я на живот умудрялся ложиться даже в аппарате Илизарова. Медсестры в шоке были. Конечно, лягу.

Саша ложится на живот.

— Катетер на ноге видите? Всё нормально с ним?

— Да, под контролем, не переживай.

Я работаю со спиной. Шеей. Ногами.

— Нога хорошо у тебя восстановилась после ранения, да?

— Да. Всё хорошо. Но я в целом счастливчик. Я на позитиве всегда. Помню, мне руку ампутировали, и я спрашиваю врача с надеждой: «Вы мне сохраните вторую руку?» А он смотрит на меня и честно так говорит: «Саша, мы поборемся. Тут не только от нас зависит. Но и от тебя. Как организм себя поведёт. У тебя такие ранения, что лучше не загадывать наперёд». Двадцать лет мне было. Сейчас двадцать два. Ну и прикиньте — в двадцать лет без обеих рук остаться!..

Я не могу прикидывать такое.

— У меня в этой руке после ранения сосудов не было совсем. Все перебиты. Пересаживали сосуды из ноги. И тут время проходит — становится ясно: всё удалось. Врачи говорят: «Саша, это чудо! Чудо произошло! Мы не рассчитывали, что получится. Надеялись, но не рассчитывали!»

— Пальцы ещё не шевелятся? — спрашиваю я.

— Так нервов там нет, чтоб как-то особо шевелиться, — говорит Саша. — И одной кости в запястье не хватает, которая отвечает за движение пальцев. Но пальцы уже того… раздупляются. Я их уже чувствовать начинаю. И указательным пальцем шевелю. Ну, вы видели.

Видела.

— Саш, — говорю я, — смотри. Я с тобой сегодня бережно очень. Аккуратно. Нельзя улучшать кровоснабжение после операции. Только чуть расслабить можно. Потому я заканчиваю. Не обижайся, что коротко. Ладно? В следующий раз подольше можем поработать.

— Не-не, я без обид, — говорит Саша. — Я всё понимаю. Вам виднее. Поработаем. Если меня не переведут в другой госпиталь.

Он поворачивается на спину. Снова берет в руки планшет. А на экране командир говорит бойцам финальные слова: «А кто не женат, считайте, что вам в жизни вдвойне повезло. Если не знаете почему, спросите тех, кто женат!» Саша смеётся.

Я не смеюсь. Перехожу к соседней койке…

— Ренат. Челябинск.

— Как ты?

— Вы пришли. Уже шикарно.

— Как у вас в Челябинске? Я слышала, там рано завязывают с алкоголем?

— В смысле?

— Ну, если начал пить в Челябинске в четырнадцать лет, в двадцать уже пить не хочется. Становишься зожником, переходишь на зелёный чай.

Ренат хохочет.

— Есть такое. Но это если решил не пить. Есть и другие.

— Что за ранение?

— Артобстрел начался. И я прыгнул в окоп. А сзади меня ещё один боец прыгнул, на меня. Вот, с рукой теперь врачи занимаются. Тут с пальцами разобрались вроде. С плечом тоже. А лопатку клинит. Она чуть в сторону уходит. Посмотрите?

— Посмотрю, — говорю, — когда повернёшься на живот. Пока лежишь на спине, расслаблю ноги и поработаю с внутренними органами. Ты просто дыши. Буду чуть убирать напряжение, от тебя нужно расслабление и глубокое дыхание.

— Понял, — говорит Ренат.

И начинает старательно дышать. Долгий вдох. Выдох. Вдох.

Я смотрю на него — на шее висит ладанка. Рука после операции. На ней фиксирующая повязка. Из-под повязки — зелёные пальцы, как у Шрека. Это в операционной такой зелёный антисептик. На зелёном пальце — обручальное кольцо.

Я смотрю на ладанку пристально. Ренат перехватывает мой взгляд:

— Это наш оберег. Мусульманский. Понимаете?

Я понимаю.

Ренат — единственный в палате ходячий. В смысле — ходячий без костылей. Помогает буфетчице раздавать ужин. Помогает собирать грязную посуду. Вообще не сидит на месте. Всё время что-то делает. Заваривает чай и разносит ребятам. Распределяет апельсины, что выданы на полдник.

Под моими пальцами мягко расслабляется грудная клетка. Ренат дышит.

В палату заходит медсестра. В руке у неё пакет.

— Ребята, кому нужны трусы?

Ребята молчат.

— Обычные трусы, ребята. Мужские. Новые.

Все молчат.

— Ну что вы молчите? Боец передал из соседней палаты. Ему принесли, а он не может надеть. Это трусы для тех, у кого обе ноги есть. Целые. Без аппаратов Илизарова. Есть здесь такие? Нет?

В палате молчание.

— Тебе не надо? — спрашиваю Рената.

Он качает головой:

— У меня есть. Пусть другому достанется. Кого только привезли и кто тут сейчас без трусов.

Про размер трусов никто не спрашивает. Некому спрашивать. В госпитале размер не особо важен. Кроме Рената, в палате, кажется, нет парней с двумя здоровыми ногами.

Медсестра выходит.

Ренат переворачивается на живот. Лопатка, да, ушла в сторону. Работаю со спазмом. Ренат дышит глубоко. На выдохе повторяет:

— Не бойтесь. Мне не больно. Будет больно, скажу.

Я иду вдоль линии лопатки аккуратно. Ренат твердит на выдохе:

— Всё шикарно. Всё шикарно, Ира. Отпускает. Можно я переведу вам деньги на кофе и на дорогу?

— Нельзя, Ренат. Я же не переводила тебе деньги на бронежилет и на берцы. Принимай благодарность.

Ренат кивает:

— Неудобно мне так, Ира. Мне нужен баланс. Но я услышал вас. Спасибо!

— Кем был до СВО? — спрашиваю.

— Лучше спросите, кем буду после. До СВО я в «Пятёрочке» на складе работал. А сейчас у меня отец работает в Челябинске на оборонном заводе. Сказал, что место есть для меня. Вернусь — буду работать на оборонку. Всё своим помощь. Правда, это не навсегда работа. Говорят, лет пять будем работать, пока восполним запасы. Или семь. Максимум десять. Не нужно будет столько оружия. И завод переквалифицируется на что-то мирное. Будет Победа. Будет мир.

Я киваю. Так и будет.

Рядом лежит Евгений. Двести килограммов. Или нет, сто восемьдесят. Огромный мужик. Из Луганска. Защищает свою родину уже десять лет.

— Ты там, дома, по утрам, выпиваешь на завтрак по десятку яиц? — улыбаюсь я. Вспоминаю своё детство и своего дядю, который разбивал утром десять яиц в большую кружку и выпивал залпом.

— Нет, — качает головой Женя. — Я вообще яйца не пью. Не вкусно.

По вечерам у Жени поднимается температура. Закончив с Ренатом, я кладу руку Евгению на лоб. Где-то тридцать семь с половиной. Тридцать восемь.

— Озон колют. Потому и температура. Но озон очень помогает от отёков. Усиливает движение лимфы.

Я кладу Жене на лоб влажное полотенце.

— Выдыхай.

Когда температура повышена, работать нельзя. Смысла нет. Организм борется с воспалением. Все силы уходят на это.

Но не поработать с Женей тоже нельзя. Он ждал.

Я кладу обе руки на ступню. Выше щиколотки у Жени аппарат. Нога изуродована так, что мне страшно. Страшно смотреть. Страшно притронуться. Я мягко отнимаю пальцы от ступни — остаются ямки. Огромный отёк. На месте моих пальцев выступает лимфа.

Женя смотрит на меня. Видит сомнительный взгляд. Я молчу. Но мой взгляд говорит: «Нельзя сегодня работать». Женя пытается поспорить: «Ира, мы же в травматологии лежим, ну что ты, первый раз ранение видишь? Любой травматолог тебе скажет — здесь, в травматологии, исцеление идёт через боль. Это же травма. Не бойся. И я не боюсь. Ну да, мне больно. И что?»

Работать нельзя. Температура. И не работать нельзя.

А Женя — вот лингвист! — говорит:

— Вот раньше было как: «здравница» — от слова «здоровье». Потом «лечебница» — от слова «лечить». А теперь больница. От слова «боль». Вот и болит, Ир.

Я кладу Жене руки на ребра. Он дышит. И я дышу.

— Жень, — говорю я, — ты двадцать килограммов, что ли, родился? Такой огромный?

Он смеётся.

— Нет, — говорит, — не двадцать. Всего четыре. Просто с тех пор подрос!

Мужики в палате смеются:

— Не двадцать он родился! Восемнадцать!

Я чуть покачиваю грудную клетку.

Женя всё понимает. Смотрит на меня:

— А в следующий раз поработаешь с моей спиной?

Я киваю. Обязательно.

— А ты умеешь на животе лежать? У тебя ж аппарат на ноге!

Женя хохочет:

— А то! Конечно, умею. Если б не умел, тут в палате я б один лежал сейчас. Остальные бы не выжили. Я на спине храплю так, что стены дрожат!

— Отлично, — говорю я. — Тогда поработаю. Даже если на твоей огромной спине закончится моё массажное масло. На тебя ж целую цистерну надо вылить!

— Ну так тебе ж ничего для меня не жалко, — подыгрывает Женя. И, вспомнив, показывает на тумбочку, — вот твоё масло, Ир. Ты забыла в прошлый раз. Поблагодари меня, что мужики его не съели! Оно такого жёлтого цвета, что они думали, что это мёд. И мне пришлось его защищать!

Я улыбаюсь — кажется, уже по инерции. Чтоб не показывать усталости. И качаю, качаю, качаю Жене ребра…

…Женя начинает задрёмывать.

К кушетке подходит мужчина. Бейдж на форме: «волонтёр». Одними глазами спрашивает: «Можно постою?»

Я киваю.

Волонтёр стоит рядом. Смотрит на мои руки.

Женя засыпает.

Я переворачиваю полотенце на лбу — прохладной стороной. Укрываю одеялом. Иду мыть руки.

Мы с волонтёром стоим около раковины. Он говорит:

— Я правильно понял, что ты выводила ребра из спазма после броника, да? Я сам бывший военный. До СВО волонтёрил в хосписе. А как СВО началась, пришёл в госпиталь. У меня вечерняя смена. После работы прихожу мыть парней, готовлю их ко сну. Ну ты круто Евгения убаюкала. Кислород пошёл в лёгкие, да?

Я киваю.

— Ира.

— Никита. Давай созвонимся потом. Обсудим. И на палец мне можешь потом посмотреть? Был перелом, сросся, разработать пока не могу.

Киваю. Мы обмениваемся телефонами. В палату заходит Таня. Мы с ней передаём друг другу по цепочке бойцов полтора года уже. И — редкий случай — встретились. У Тани дар. Она работает с осколками так, что спазмы вокруг осколков сами уходят. Она подсаживается к Володе. И я тоже. Работаем в четыре руки. Таня с осколочным ранением на ноге. Я с грудной клеткой. Молчим.

Володя счастлив. И бодр. Улыбается. Говорит нам обеим:

— Я уже садился. Я садился!

Ещё позавчера Володя был стопроцентно лежачий. Бледный. Потухший. Измученный болью. А теперь шутит. Полегчало. Сидит.

В понедельник его переводят в другой госпиталь. Чтобы дать передышку между операциями. А там, может, и домой. В отпуск. До следующих операций. Один аппарат поставили на три месяца. Второй — на полгода.

— Девушки, — говорит Володя, — а я готовился к вашему приходу! Смотрите! У меня теперь есть трусы! С липучкой сбоку. Сшили!

Трусы — это совсем другое ощущение. Ты уже не пупс-голыш. Ты мужчина. Я рада за Володю. По всем статьям.

Мы с Таней киваем друг другу. Всё получилось. Можно снова идти своими курсами. Чтоб списываться в ночи и спрашивать друг друга, как тот боец. И как этот.

Я берусь за колено Володи. Ниже которого аппарат. Володя блаженно закрывает глаза.

Мимо нас, в соседнюю, смежную палату, проходит женщина. Одета по госпитальному. Футболка, штаны, шлёпки. За кем-то ухаживает.

— Мама приехала к тебе, Володь? — спрашивает женщина.

Тот кивает. Легче согласиться, чем что-то кому-то объяснять. Володя снова закрывает глаза. Мамы у него нет. Давно. Только отец. Володя лежит с закрытыми глазами. Улыбается.

Я разгружаю колено бережно, не больно.

Мама так мама. У Володи полчаса на то, чтоб в это поверить.

Я тоже улыбаюсь. Нехитрая арифметика: если поверить тому, как Володя кивнул, можно подумать, что я родила Володю лет в четырнадцать-пятнадцать.

За окном давно темно.

В палату заходит медсестра — делать вечерние уколы. Старательно не замечает меня. Чтоб не спугнуть. Чтоб все парни сегодня уснули. И крепко проспали всю ночь.

Я перехожу к Андрею. И его колену.

— Ир, — говорит он, — я после прошлого массажа уснул вечером без обезбола. А вчера хотел подстраховаться. Но не успел попросить обезбол и снова уснул. А сегодня весь день нога не болит. Не знаю, что ты делаешь. Я три месяца, с момента ранения, безостановочно на обезболе. А сегодня третий день, когда я вообще без уколов. Жду выписки. В воскресенье отдадут документы. Или в понедельник. И сразу домой. Душой уже там я. Никаких сил нет ждать. Уже всё придумал. Лифт у нас дома грузовой есть, чтоб в коляске подниматься. А по квартире я могу или в коляске ездить, или на костылях ходить. Всё. Я уже готов. Если в воскресенье, то на поезде. Если в понедельник, на самолёте. Как угодно, Ир. Но домой.

Я оглядываю палату. Осталось ещё два бойца. Делаю передышку. Пью воду из бутылки. Заходит санитарка. Раздаёт парням их вечерний заказ: шоколадки, соки. Возвращает парням их банковские карты.

Смена санитарки закончилась уже. Но она не спешит домой. Обходит всех:

— Что принести? Чай? Воду горячую? Кофе — три в одном?

Шумит чайник.

Ренат говорит по видеосвязи с отцом. Я слышу, как он повторяет мои слова. Но говорит их уже от себя. Верит им.

— Смотри, папа, — Ренат переводит камеру на меня. — Нам массаж делают. Волонтёры. Бесплатно, да. Я спрашивал, сколько стоит. Говорил: «Давайте я заплачу». А мне говорят: «Вы нас там защищали. А теперь мы здесь вас восстанавливаем. Это будет наша общая победа». Так мне сказали, представляешь?

Я улыбаюсь в камеру отцу Рената. И маме. Та вытирает слёзы.

Я сажусь на кровать к Стасу. Он протягивает расшифровку МРТ. Даже целых три. Всех отделов позвоночника.

Заглядывает мне в глаза:

— Что скажете?

— Правду хочешь услышать?

— Да, — кивает Стас.

— Жить с такой спиной можно. Если бы ты ко мне пришёл на курс лечения, я бы сказала, что надо делать. Реабилитация месяца на два-три, и будет полегче. Но воевать с такой спиной невозможно. Броник двадцать килограммов — это огромная нагрузка на позвоночник, где сплошные грыжи и протрузии.

— Понятно, — кивает Стас. — Значит, будем воевать через невозможно. И побеждать.

Я молчу. Не поспоришь.

Будем побеждать через невозможно. На том и стоим.

— Батюшка сегодня приходил, — улыбается мне Стас. — Мы причастились. Так что с новыми силами. С грудным отделом поработайте, пожалуйста. Не вдохнуть через спазм. И седалищный нерв ещё. Нога отнимается. Уже легче, прокололи в неврологии уколы. Но ещё ощутимо.

У Стаса нет ранения. Плановая операция. Некроз в кисти. Кожу на руку пересаживают из паха. И что-то делают со связками и суставами. Что-то вырезают, что-то вживляют.

У Стаса передышка между боями. Здесь, в госпитале. Время подлатать себя.

В паху подзаживший шов. Я расслабляю паховые связки и перехожу к грудному отделу. И к седалищному нерву.

Стас дышит глубоко. Благодарно. Там, где невыносимо больно, смеётся в голос. Оправдывается:

— Ничего не могу поделать. Ну, не плакать же? Вот и смеюсь.

Я говорю:

— Отдохни. Подыши. Сейчас поработаю с Ваней и вернусь к тебе.

Ване сорок три. Командир миномётного взвода.

— Я в армии не служил. В институте была военная кафедра. И вот, призвали. Я мобилизованный. Сам из Сибири. А призывался из Москвы. Женат, двое сыновей, шесть и десять. Был офисным сотрудником. А там распределили, обучили — и вот, командир.

Я, знаете, легко отделался. Вот, в коленную чашечку осколок прилетел. Раздробило её. Уже прооперировали, собрали, снимок сделали, сказали, всё срослось. На днях разрешат фиксатор снять, и можно начинать разрабатывать. А сейчас операция с пальцем на руке планируется. Видите, указательный палец пришит, а с суставами ничем не скреплён. Болтается. Будут монтировать.

Ваня невысокий. Худой. Улыбается. Смотрит внимательно. Контролирует.

Говорит:

— Нас же по госпиталям тасуют. Операция здесь, реабилитация там. За всем надо следить. Сегодня капельницу принесли. Антибиотики. Я медсестре говорю: «Минуточку!» И пошёл искать врача. А врач говорит: «Да, вы правы, я вам ничего не назначал, вам не нужны антибиотики». У меня все документы собраны. Всё сфотографировано. Я понимаю, что отвечаю за то, как мне восстанавливаться. Врачи в условиях войны не могут всё отслеживать, координировать и вовремя пересылать. Им бы успевать нас штопать.

Будто в подтверждение Ваниных слов в палату заходит врач. Я отхожу в сторону. Тот диктует Ване свою электронную почту. Просит выслать снимки руки. Завтра операция.

Я смотрю на Стаса. Он подмигивает:

— Кофе выпьем вместе?

Флиртует. Я улыбаюсь. Стас флиртует и этим счастлив в ночи: вспомнил подобные ощущения в мирное время. Но я качаю головой: нет, обойдёмся. Какой нам кофе в десять вечера. Лучше выпьем воды. И продолжим.

Вдруг меня осеняет. Я беру в руки телефон. Звоню Алексею.

— Лёш, я в госпитале, — говорю. — Ты на какой этаж поставил свой тренажёр для вытяжения спины?

— На второй.

— Отлично, — говорю, — спасибо.

И киваю Стасу:

— Завтра подойди к медсестре. Можешь со снимками спины подойти. Алексей Алёшин, мой друг, привёз вам на отделение свой тренажёр, где можно лежать под наклоном и мягко вытягивать позвоночник. Пока ты здесь, полежи, пожалуйста. Медсестры должны разрешить.

Стас кивает: «Сделаю».

— Лёша был членом олимпийской сборной по прыжкам с парашютом. Тогда ещё, в советское время. Он изобрёл этот тренажёр для себя при грыже в одиннадцать миллиметров. У него ещё были грыжи, по мелочи, миллиметров шесть. Но из-за той, большой, вполне можно было получить парализацию. А он вылечил себя.

— Я понял тебя. Спрошу сестёр, — кивает Стас.

Врач выходит. Я возвращаюсь к Ване.

— Вы закончили вот здесь. Работали со здоровой рукой.

Я киваю.

— Вы волонтёр? — спрашивает он.

Киваю в ответ.

— Вы не представляете, сколько сейчас вывозят волонтёры. Какая часть нашей Победы принадлежит вам. Без вас мы бы не справились, — Ваня переводит дух. Пытается справиться с волнением. — Знаете, я когда думаю об этом…

Я вытираю Ване нечаянные слёзы.

— Можешь ничего не говорить…

— Ну у вас же дела есть. Дети. Клиенты. А вы здесь!

— Да. Потому что у тебя тоже были дела. Работа. Семья. Дети. А ты был там.

— Спасибо вам, — выдыхает Ваня.

— Спасибо тебе, — выдыхаю я. И вспоминаю, как стояла сегодня на проходной, и пока оформляла пропуск, познакомилась с женщиной, которая шьёт для раненых трусы, майки и штаны с липучками по бокам.

Пока этой женщине выписывали пропуск, она говорила с сотрудницей охраны:

— Всё уходит на ребят наших. Всё. И зарплата, и пенсия. У меня цех. Шесть швей. Вот как пришла в госпиталь год назад, так и шью безостановочно. Шьём. Трачу всё. Сейчас нечем платить за коммуналку. Но ребята дороже. Нам же вместе побеждать надо.

Возвращаюсь к Стасу. Работаем. Он дышит. Улыбается. Снова дышит. Хохочет. Я заканчиваю. Чувствую, что батарейка садится. Киваю всем:

— Парни, выздоравливайте! До встречи!

Ответом мне — благодарное мужское многоголосье. Сильные мужские голоса. Стас встаёт с койки:

— Дай хоть обниму! Спасибо тебе!

Я смотрю на Стаса снизу-вверх — да он высоченный!

— Ничего себе ты вымахал!

— Я малыш, — улыбаясь, шепчет Стас.

— Малыш? — недоумеваю я.

— Позывной — Малыш, — объясняет он.

Выхожу из палаты. За моей спиной медсестра выключает свет. «Спасибо» несётся за мной по коридору. Я счастлива. Счастлива, что всё получилось. Мы ещё на день ближе к Победе.

Пятница закончилась. В воскресенье к парням придёт Женя. А дальше снова я. Кого-то выпишут в понедельник. Кого-то переведут в другой госпиталь. Чтоб освободить места здесь. Здесь лучшие хирурги. Делают самые срочные операции.

Я спускаюсь в гардероб. На лестнице меня догоняет Никита, волонтёр.

— Ир, слушай, ты давно тут?

— Полтора года.

— А, ну значит, выстояла. Я просто смотрел на тебя в палате и волновался. Знаешь что? Я знаю про себя всё — я своей ложкой это море боли не вычерпаю. И потому делаю то, что посильно. Чтоб не выгореть. Я на складе работаю, водителем погрузчика. А после работы сразу сюда. Но я мужик. Я, знаешь, смотрел на тебя, как ты к каждому из парней подходишь… Смотрел и думал, что ты новенькая. В лучшем случае на месяц тебя хватит. А дальше что? А раз ты полтора года, значит, научилась защищаться от боли. Я спокоен.

Я улыбаюсь. И говорю:

— Не переживай, Никита. Меня хватит до Победы. А там зарядимся Победой и будем продолжать восстанавливать.

— Добро! — кивает Никита.

Иду по улице к метро. Метёт. Я иду и думаю о том, что мы не взяли пока химзавод в Авдеевке. И борты с ребятами летят в Питер из Белгорода и Ростова. Сквозь метель и пургу. И Пулково сегодня не принимает. Аэропорт закрыт. И самолёты садятся там, где им дают посадку. И ребята внутри скрипят зубами без обезбола. И… И я приду во вторник. Чтобы ещё на день стать ближе к Победе. И чтоб те, кто не может уснуть, уснул. И снова встречусь в коридоре с батюшкой. И он посмотрит мне в глаза:

— Бог благословит, и я благословляю!

И с новыми силами пойдём вперёд.

Четверг. Февраль. Метель. И до весны всего пара недель.

Место встречи изменить нельзя. Мы с Женей там же. Госпиталь. Пятнадцатая палата.

— На своём священном посту, — говорит про нас Лёша, боец, которого мы восстанавливали год назад.

Женя — моя коллега. Волонтёр. Многодетная мама. Старшей — двадцать. Младшему — четыре. Женя, когда идёт в госпиталь, вызывает няню для сына.

Мы с ней год стоим плечом к плечу в этом госпитале. Передаём бойцов из рук в руки. В ночи пишем друг другу короткие сводки: с кем поработали, какой прогресс, что нужно делать дальше. Кого перевели. Кого выписали. Сегодня тот редкий случай, когда мы работаем в четыре руки. Встретились. Обычно мы составляем расписание так, чтоб бывать по очереди.

…Здесь Евгений. Тот самый Женя из Луганска, сто восемьдесят килограммов. Он уже не сто восемьдесят, а — сто шестьдесят. Ампутировали ногу.

…Здесь Алексей. Человек-мумия. Он уже не мумия. Ходит ногами, зажили раны, откуда снимали кожу, пыхает вейпом. Рука по-прежнему пришита к животу. В глазах смешинки. Как тогда, когда был мумией. Но только веселее.

— Как дела? — спрашивает.

И растворяется за дверью, в госпитальных коридорах.

Остальные новенькие.

Работаем, Жень.

— Меня Егор зовут. Крещён Георгием. Вот у меня кольцо крестильное, с Георгием. В руку прилетел мне осколок. Но кольцо не снимаю. Полтора года я там пробыл. Крайние девять месяцев — командиром взвода.

Сам я из Костромы. У меня два бизнеса было до СВО. Один — связанный со строительством. А второй — сеть пиццерий. Оба закрыл. Не на кого было оставить. Ну, стройка, понятно. Там только я мог рулить. А вот пиццерии мог бы доверить кому-то. Но всех призвали. все наши ребята — повара, официанты — все пошли воевать.

Я молчу. Ничего не говорю. Да и вопросов почти не задаю. Шаг за шагом расслабляю Егора.

Он крепкий, сильный. Рука в аппарате КСТ (комплекс сочетанной травмы): титановые трубки, соединяющие осколки костей. Обычно аппарат ставят сразу после ранения. А дальше меняют на штырь в кости или на аппарат Илизарова.

— Мне сказали, что, как вернусь, мне помогут реанимировать пиццерии. Там сейчас помещения сдают в аренду, ярмарки какие-то проводят. Ну да посмотрим. Сначала надо восстановиться. Врач сегодня приходил. Сказал, в понедельник операция. Какая — не сказал. Сначала проведут ревизию нервной системы в руке. Посмотрят. А там решат.

Егор в доверии. Лёг под мои руки, расслабился. Лежит. Дышит глубоко. Чуть замолкает, когда становится больновато. Когда расслабляется, я спрашиваю:

— Ты как?

— Очень хорошо. Очень.

И такая у Егора улыбка… Такая настоящая!.. Что улыбаться и улыбаться. Вот он и улыбается. Полтора года было не до этого.

— …Мы втроём попали в ту заваруху. Я и двое подчинённых. Один в Волгограде сейчас в госпитале. Второй — в Москве. Оба уже в нормальном состоянии. У одного ранение в голову было, кости черепа сломаны. Уже прооперировали, всё хорошо. Оглох только. Шумит в ухе. А второй ослеп на один глаз. Но держатся. Они оба сами по себе устойчивые. А когда заплатили за ранения, настроение вообще улучшилось. А я говорю — уж лучше без этих денег здоровым быть. Но тут не выбираешь. Жена довольна — хоть что-то. Удалось досрочно ипотеку оплатить. А я думаю только о том, чтоб восстановиться.

Жена говорит: «Возвращайся скорее. Девочку надо!» А я сам хочу девочку уже. У меня ресницы длинные. Парням всем передались. Теперь нужно дочку с такими ресницами.

С бывшей женой мы так себе расстались. Она не давала мне раньше с детьми общаться. А сейчас пишет: «Возвращайся скорее. Я тебе сыновей отдам. Хочу для себя пожить!»

А я и рад. И жена нынешняя рада. Старшие сыновья уже выросли. Сами мне пишут. Ждут.

Ранение было месяц назад. 15 января. В Лисичанске собрали руку. Потом в Ростов отправили. А из Ростова уже сюда, в Питер. Аппарат поставили. Но снимок сейчас не очень. Кость одна неправильно пошла. И нерв то ли задет, то ли перебит. Пальцы не чувствую. Только здесь, немного, ну и все. Тревожно, конечно. Когда закрываю глаза, на руку не смотрю, кажется, что пальцы согнуты. Открываю глаза — нет, лежат ровно.

Здесь во второй руке ранение было осколочное, потрогаете? Я, когда часы надеваю, они кисть сжимают, и становится как будто легче. Кисть фиксируется. А иначе больно шевелить пальцем. И из спины крупные осколки достали. Размером с ноготь большого пальца. Я вам сейчас снимок покажу, раз вы с плечом работаете. Чтоб представлять. Там один осколок глубоко сидит. Врачи не стали его доставать. Пусть сидит. Даже магнитом не смогли его нащупать.

Шею вы спокойно можете расслаблять. Там такие мелкие осколки, как песок. Зажило уже, не чувствую ничего.

У нас с женой интересно вышло. Одними дорогами ходили всё время. По одним улицам. Я устроился на новую работу. И она туда же. Жили рядом. Общих друзей — не счесть. Куда я — туда она. Но не знали друг друга, не замечали.

У меня был брак. И у неё. А потом встретились — и поняли — нам нужен был этот опыт. Этот сложный опыт, чтоб встретиться и жить долго и счастливо. Будто Господь увидел, что пришло для нас правильное время. У обоих по четыре года после развода прошло.

Поженились. Ребёнок родился. Сын. Он по видео только меня знает. Лопочет: «Папа, папа!» Два года ему. А ушёл я — ему полгода было. И ещё два сына у меня. Девять лет и двенадцать. От прежнего брака. У меня у всех сыновей имена, как у королей. Артур. Александр. Давид. Красиво, да?

Тогда вроде был приказ, что мобилизации не подлежат те, у кого четверо детей. А потом был другой приказ. Чтоб не мобилизовали многодетных отцов, у кого трое детей. Но я уже воевал. До нас приказы не доходили.

Сейчас, пока я лежу с ранением, жена ко мне сюда приезжала. С малышом тёща оставалась, а жена три дня со мной провела. Всё хорошо. Трудно ей, конечно, было эти полтора года. Но ничего. Справились. Как справились? Сначала, как меня мобилизовали, три месяца была связь. Списывались. А потом вышку взорвали — и всё.

Идёшь куда-то на выход. В пути ловишь связь. Пишешь: «Жив, здоров». А им, там, больше ничего и не надо. Жив, здоров — это главное. Будут молиться, сколько надо — неделю, десять дней, до следующего «жив, здоров». Так и прошло эти полтора года. Сто пятьдесят восемь боевых выходов.

Сейчас списываюсь со своими ребятами. Пишут, что перебрасывают их. Победа скоро. А пока ребята воюют. А про себя я не знаю ещё. Рано думать. Непонятно, как мне руку восстановят. На сколько дадут отпуск. Понизят категорию или нет. Может быть, обратно уже не пошлют. Тем более если я всех сыновей себе заберу.

Нет, не больно мне. Всё хорошо. Я же говорю, даже дыхание не сбивается. Это такая боль, восстановительная. Оживляющая как будто. В шее напряжение отпустило, в голову кислород пошёл. Такое интересное чувство.

Заканчиваем уже, да? Я могу ещё на бок лечь, чтоб вот здесь, в пояснице вы потрогали. За руку не беспокойтесь, я её удобно положил. А вот здесь спазм. Иногда встанешь — и простреливает. И боль в руке не отвлекает от него даже. Да, здесь.

У меня план простой. Вернуться домой. Обвенчаться с женой. У нас с женой сейчас такие отношения, знаете… Мечтать о таком только. Такое доверие тотальное. Такая жизнь — одна на двоих. Я всегда так хотел — и вот, сбылось.

Только и остаётся — победить. Родить дочь. И жить в мире. А пока лечусь, — вот, книги читаю. «Критическое мышление» и «Ментальные ловушки». Конечно, всё это я уже знаю. Но тут так… Повторяю. Чтоб вернуться головой на мирные рельсы.

— Продиктуй телефон, Егор, — говорю. — Спишемся. Вдруг я успею с тобой после операции ещё поработать, пока тебя не переведут в другой госпиталь.

И добавляю телефон Егора в книжку. И — контрольно — пишу Егору в мессенджере: «Это Ира». Смотрю на его статус. Улыбаюсь.

«Если вы хотите сделать что-то великое в один хороший день, помните — этот день сегодня. Сегодня — это завтра, о котором мы позаботились вчера».

Делаю сегодня всё, что можно. Для завтра.

— Олег меня зовут, — смотрит на меня боец с соседней койки.

Ему за пятьдесят. Выглядит моложаво. Невысокий. Худой.

— Ира, поработаете со мной? Я так, на всякий случай спрашиваю. Женечка меня привела уже в порядок, расслабила. А мне б немножко ещё с позвоночником в грудном отделе в вашей технике поработать. Можете?

Я киваю. Подхожу.

— Откуда вы?

— Из Красноярска.

— Столбы у вас там, да?

— Да, откуда знаете? Были?

— Нет, не была, — улыбаюсь я. — Слышала. У меня кабинет. И ко мне недавно женщина молодая приезжала. Живёт в Голландии, замужем за голландцем. Рассказала, что она из Красноярска. И как-то они с друзьями поехали на Столбы. Я даже загуглила фото, чтоб представлять эти ваши острые высокие скалы. И вот они на Столбах попали на шоу Царя горы. Его ещё зовут Дед-Паук. Так вот этот Спайдер спускался с Перьев вниз головой. А дядьке лет семьдесят. Я видео смотрела. Страшно. Но не очень. Он как будто приклеен к этим скалам. Все визжали от ужаса, но взгляд не отводили. И эта девушка визжала. И так визжала, что к ней подошёл иностранец, что-то спросил, потом ещё. А дальше она вышла за него замуж. И теперь больше не рассказывает про Столбы, а рассказывает в основном про Голландию.

Олег рад:

— Отличная история!

Я улыбаюсь.

— Когда ранение получил?

— Октябрь.

— После ранения тебя сразу эвакуировали в Питер?

— Не сразу. Первую помощь оказали в Бахмуте. На операционный стол попал через четыре часа после ранения. Если б не хирурги там, не видать мне ноги. Знаете госпиталь в Бахмуте? Рюмка?

— Не знаю, — качаю головой.

— А я вот теперь знаю, — говорит Олег.

И будто ныряет туда, в воспоминания.

Мне остаётся только сидеть рядом. Слушать. Раскачивать рёбра. Чтоб, убрав спазм здесь, поработать с позвоночником. И дышать в такт.

— Рюмка — полевой госпиталь на самом передке. Переднее уже некуда. Там вместе с медиками много волонтёров. Ну, тех, кто выдерживает. Кто продержался первые три дня.

Я качаю головой, но не уверена в себе так, как Олег уверен во мне.

— В общем, это окраина Бахмута. Раньше там находился Артёмовский завод шампанских вин. Потому госпиталь так и назвали — Рюмка. А ещё раньше здесь была соляная выработка. Склады. Артёмсоль. Всё такое. Всё это очень глубоко под землёй. Будто в фантастическое кино попадаешь.

Олег дышит. Я дышу в такт с ним. И будто смотрю это страшное фантастическое кино. Которое закончилось хорошо. Потому что — вот же! — Олег здесь и сейчас. Нога в аппарате Илизарова, он подкручивает себе аппарат на миллиметр. Каждый день. Удлиняет ногу. Уже вытянул на два сантиметра. Впереди ещё шесть сантиметров. Два месяца вытяжения.

— …Меня сначала везли по разбитой дороге. Точнее, по дороге, которой не существует. А с ранением это, знаешь, так себе удовольствие. Я ногу контролировал по часам. Ослаблял жгут. И снова затягивал. Не разрешал себе отъезжать и терять сознание. Помню, меня кто-то хотел напоить в пути: «Надо глоток воды?» Я очень грубо его послал. Пить хотелось очень. Но понимал — глотну — и потеряю сознание. А я за себя в ответе. И вот ехали сначала через разрушенный Бахмут, сгоревшие танки, обломки какие-то. А потом, после КПП — смотришь — подземный город. Огромные своды двухметровые. Туда-сюда снуёт тяжёлая техника. Пещеры облагороженные, побелённые внутри. Бывшие царские склады. И в них развёрнуты специальные шатры для полевого госпиталя. Всё есть — вода, электричество, связь. Вот там меня оперировали, представляешь?

Я не представляю. Я вспоминаю Петра, танкиста. Его оперировали в Бахмуте во временном госпитале. Ровно после прилёта ракет. Полтора года назад. Страшно было. Петя говорил, что во время операций от обстрела окна вылетали. Будто и в госпитале ты, но будто всё ещё на поле боя.

Олег будто слышит голос в моей голове:

— Хирурги там спокойно работали: начинали операцию и знали, что закончат. Там такое оборудование и специалисты, что могли делать и сложные операции. Но не делали. Первую помощь оказывали и дальше перебрасывали. В следующий госпиталь. Когда видели, что жизни ничего не угрожает. Потому что большой поток раненых. Чтоб всех точно спасти, реанимировать. И дальше. Со мной так было. Огромное дело там люди делают. Когда медицинская помощь оказывается практически на линии фронта, люди выживают даже после тяжёлых ранений.

Я молчу. Одну руку держу у Олега в районе печени. Второй забиваю на телефоне в поисковик «Рюмка Бахмут». Боец дышит. Печень становится мягче.

Читаю, что сказал Евгений Пригожин после открытия госпиталя «Рюмка»:

— Система соледарских и бахмутских шахт — фактически сеть подземных городов. Здесь на глубине 80–100 метров находится не только скопление людей, но и движутся танки и БМП. А запасы оружия хранятся ещё со времён Первой мировой войны.

Фантастический фильм в моей голове продолжается. А Олег выныривает из бахмутского госпиталя:

— Мне там рассказали, что эти подземелья тянутся на три сотни километров, и по туннелям раньше можно было добраться до Соледара. И даже дальше. Раньше. А сейчас часть проходов заминирована, часть затоплена. Но сегодняшнее подземелье всё равно настоящий подарок для наших войск. Там одновременно где-то около сотни раненых могут находиться. И человек пятьдесят медиков. Ну, ты поняла.

Я, конечно, поняла.

— Дети взрослые у тебя? — перевожу я тему разговора.

— Взрослые, да, — кивает Олег. — Старшей дочке тридцать два. Сыну — двадцать шесть. Ещё есть трое младших. Это дети от разных жён. Все меня ждут, пишут. Старшие ведут бизнес.

— Получается?

— Конечно, получается. А как иначе? А иначе зачем нужны дети? У меня такая история, — Олег будто колеблется: рассказывать или нет. И решается рассказать. — В общем, был бизнес. А потом… Посадили меня, в общем. По месту прописки. Там же, в Красноярске. Врагу не пожелаю там оказаться. И вот оттуда я и пошёл на фронт.

— Сколько воевал?

— Недолго получилось. Два месяца. А дальше ранение. Бахмут. Оттуда отвезли в Лисичанск, кажется. Точно не помню. Там интересно так — в госпитале операционная сутками работала. Сидим в коридоре, на часы не смотрим, глубокая ночь, ждём своей очереди на операцию. И, знаешь, я оценил. Хирурги там, конечно, как заведённые. Безостановочно оперируют. Но чтоб не сдаться, не уснуть, оперируют под «Rammstein» и другой очень тяжёлый металл. Ты под этот металл отъезжаешь в наркоз. И под него же возвращаешься. Так вот, в Лисичанске кости мне собрали в ноге. Потом Ростов. Потом Питер. Аппарат, видишь. Посмотрим, что скажет врач на днях. Мне кажется, всё хорошо идёт. И врачи могут меня сейчас домой отпустить на пару месяцев. Ногу я могу дома сам себе удлинять. А свой контракт, — Олег заканчивает жёстко, будто забивает последний гвоздь, — я, видишь, отработал.

Я вижу.

— Кальций пьёшь? Витамин Д3?

— Пью остеогенон, как сказали. Чтоб кости укреплялись. Там в составе кальций и витамин Д3. Без витамина Д3 кальций не усваивается. Делаю себе самомассаж живота. Живот у меня мягкий. Меня давно уже один массажист научил, вот я делаю. Ты сейчас приподнимаешь мочевой пузырь, да? Вот это самому никак не сделать. Я сообразительный, я сходил в туалет. Не останавливайся. Больновато, но терпимо. Так, всё? Поворачиваюсь на живот? А ты будешь уходить, не забудь леденец взять с тумбочки, ладно? Такой красивый леденец. Это к нам сегодня волонтёр Оля приходила. Всех нас удивила. Мне куда леденец? А у тебя дети.

Олег поворачивается на живот. Я работаю со спиной. Позвоночник охотно отпускает напряжение. Слышно, как отщёлкиваются рёбра из спазма. Олег дышит. Я дышу.

Женя рядом со мной. Молча работает с молодым бойцом. Боец лежит с закрытыми глазами. Лицо расслаблено. Сам обмякший. На губах — улыбка ребёнка.

— Сладкий бублик! — шепчу я Жене.

Женя кивает. Заканчивает.

Женя — настоящий ангел с крыльями. её не слышно, не видно. Присядет около бойца. Руки положит ему на голову. И спустя несколько минут слышишь мерное сопение. Готов. Следующий. А потом, вечером, когда Женя слушает мои рассказы о бойцах, только руками всплёскивает: «Да ты что! Спасибо, что рассказала!»

А в следующий раз снова — кладёт руки на голову. На плечи. На живот. И боец сам, не понимая почему, засыпает. Щёлк. Выключило. Слава богу. А ведь месяц не спал.

Бублик открывает глаза. Улыбается мне. Лицо знакомое. Вспомнить не могу.

— Алексей. Я здесь был год назад. Не помните? Тут ещё кровати по-другому стояли. Перпендикулярно к стене. И шкаф был около раковины. Вы здесь работали, где сейчас стоите. А Женя здесь.

Я помню эту палату год назад. Помню лицо бойца. Ситуацию не помню. Женя спасает нас:

— Ир, это в тот день, когда мы познакомились с Борей, в двадцать четвертой палате. Помнишь? Борю из Ростова? Географа. Мы там с тобой встретились, а потом сюда пришли. Помнишь?

Я киваю. Как будто помню. Но не помню.

Женя переходит к бойцу из Донецка. Андрею. Он лежачий, только после операции. Провода из ноги отводят в контейнер лимфу и кровь. Андрей не помещается на койке. Или нога висит, или голова повёрнута набок. Метр девяносто пять, наверное. И на груди — целый иконостас. Спаситель, Богоматерь, кто-то из святых.

— Я с четырнадцатого года воюю, — говорит Андрей, пока Женя бережно начинает работать с его головой.

Я жду, что Андрей скажет:

— Вот как четырнадцатый год начался, так я и набил на себе все иконы. Чтоб защититься со всех сторон.

Но нет. Андрей о другом.

— Понятно, что это гражданская война. Мы не против украинцев воюем, нет. И не против тех, кто говорит на украинском. Или на суржике. Евгений подтвердит — мы там в ДНР, в ЛНР все на суржике говорим. Мы воюем с теми, кто против русскоязычного населения. Кто считает, что, если говоришь на русском, — тебя надо уничтожить. Да?

Евгений кивает.

Андрей закрывает глаза. Выключается. Женя работает. По телу Андрея проходят спазмы. Так выходит напряжение из организма. Я заканчиваю с Олегом. Беру леденец. Кладу в рюкзак, чтоб не забыть. И перехожу к Александру.

Последний — боец без правил из Донецка. Тоже воюет с четырнадцатого года. Несколько ранений. Сюда прибыл из-за боли в ноге, где ранение было год назад. Обострение.

Я знаю Александра по интернету. Имела удовольствие наблюдать его видео с рингов. И тренировки в госпитале. Вживую — впервые. Но смотрю на него — и будто знаю всю жизнь. Он именно такой, как в интернете. Где статус в его социальной сети гласит: «Быть воином — значит, жить вечно».

Саша ждёт меня. В мягких техниках до его спазмов не доберёшься.

— Ир, за час успеем? У меня — встреча с главврачом. Он скажет, что думает насчёт моей ситуации. У меня нет иллюзий. Я свой снимок видел. Фигово всё. Посмотришь?

Снимок показывает трещину в кости из-за нагрузки. Ещё побегать в бронежилете и с рюкзаком — и лопнет кость. Фигово… Но жизни ничего не угрожает.

Я смотрю на Сашину ногу. По шрамам понимаю всю историю. Пулевое ранение, задета кость. В ногу вставили штырь. Кость срослась. Штырь достали. Кость не выдерживает нагрузки. Трещит по швам.

Я работаю с Сашей. Он глубоко дышит. И на каждом выдохе говорит:

— Чётко, Ир. Чётко попала. Чётко работаешь. Слушай, да. Забиты мышцы у меня. Всё чётко.

Саша дышит. Я иду по мышцам спины. Ног.

— Живот не трогай, — говорит Саша. — Мне мерзко, когда его касаются. Тут ранение было, видишь?

— Вижу, — говорю. — Закрой глаза. Не смотри. Я чуть-чуть расслаблю. Потом напишешь в статусе: «Мне мерзко, когда меня женщины трогают».

Саша ржёт. Палата хохочет тоже. Не хохочет только Андрей под Жениными руками. Спит.

— Не так уж и мерзко, — говорит Саша, пока я работаю с животом.

Женя заканчивает с Андреем. Тихо снимает его кровать с тормозов. Подвозит обратно к стене. Помахав всем рукой: «До встречи!», тихо уходит. На часах уже восемь вечера. Женя сегодня пришла на два часа раньше меня. И дома её ждут дети. Пора домой.

Спустя час Саша сидит на кровати. Счастлив:

— Ир, чётко. Чётко все!

И почти вприпрыжку убегает к врачу.

Я перехожу к Евгению. Я оставила его себе, как вишенку на торте. Боялась расплакаться. А к концу дня уже сил нет плакать. Но мне всё ещё ужасно обидно, что так вышло.

Восемь месяцев врачи спасали его ногу. Куча операций. Процедур. Терпения. Боли. И вот…

— Слушай, ну как вышло, — говорит Женя. — Мы с тобой расстались, и меня отвезли в санаторий, в Зеленогорск. Мне не кололи антибиотиков, ничего такого. И тут в ноге появились свищи. Гной пошёл. А как рану обкололи озоном — так прорвало вообще. И меня сюда отправили. А тут полковник меня осмотрел, самый главный. И говорит: «Женя, смотри. Ты нам тут всем сын полка. Поборолись, как могли. Надо ампутировать. Я всё красиво сделаю, ниже колена. Будешь бегать на протезе. Если сейчас не сделать, то придётся выше ампутировать. А это, сам понимаешь — жизнь без колена. Посложнее будет». Ир, я долго не думал. Тут психологический фактор, наверное. Я устал за восемь месяцев. И от скитаний по госпиталям. И от операций. И от боли. И я же видел, как за меня борются. Но не получается. Такое ранение. Помнишь, ты мне на ноге подержала руки, и сразу лимфа выступила. Вот это оно было. То, что прорвалось в итоге наружу. Ну вот. Короче, я через пятнадцать минут был готов. Подписал согласие на ампутацию. И мне на следующий день аппарат сняли. А через день ампутировали. Не грусти. Честно. Всё к лучшему. Эмоционально я вообще норм. Всё хорошо. И физически мне полегче. Воспаление из организма ушло. Нога так не болит. Пятку чувствую, конечно. Пальцы сводит не существующие. Но это в порядке вещей. Но зато две хорошие новости. Я сразу похудел! Не взвешивался, но объективно меньше вешу — на целую ногу. А второе — смотри! — у меня потничка на руке. Или что это? Аллергия? Я бы раньше на такое внимания не обратил из-за болей в ноге. А сегодня весь день парюсь и медсестёр строю, чтоб они разобрались. Получается, выздоравливаю.

На кровати поднимается Андрей. Взгляд — как из космоса:

— Ого, меня вырубило!

Смотрит на меня:

— Ну, ваша Женя! Волшебница! Перезагрузился.

Я киваю в ответ.

Работаю с Евгением. Сверху, где плечи. Плед с ног не снимаю. Не хочу. Культю рано ещё трогать. И не хочу видеть культю — там, где ещё две недели назад была нога. Опухшая. Воспалённая. Но нога.

Андрей отвлекает меня от грустных мыслей:

— Слушайте, сегодня ж день святого Валентина, да? Положено слать сердечки дамам сердца?

— Упаси Бог, — строго говорит Евгений. — Какой Валентин? У нас есть наш праздник, 8 июля. Вот, празднуй. Шли кому хочешь. День Петра и Февронии.

До этого дня ещё полгода. Плыть и плыть.

— Можешь выдыхать, — смеётся Андрей. — Не хочешь праздновать сегодня день Валентина, не празднуй. Сегодня день святого Трифона. А ему всегда на Руси молились, чтоб послал любимого человека. Суженого или суженую. Он же покровитель влюблённых. Он благословлял на браки. И вообще — Трифонов день — лучший день для помолвок и свадеб.

— Понял, — кивает Евгений. — Ну, раз так, то можем праздновать сегодня. У меня суженой нет, я сейчас маме позвоню в Луганск.

Я заканчиваю. Собираю рюкзак. В палату бойко, чуть прихрамывая, возвращается Саша, боец без правил. Докладывает итоги совещания.

— Завтра напишут приказ. И меня в понедельник переведут на реабилитацию. Здесь, в Питере. Чтоб я нагрузил мышцы на этой ноге. И разгрузил кость. Плавание, физиотерапия, ЛФК. Врач так и сказал: «Поработаешь с мышцами месяц. А через месяц вернёшься, я посмотрю на новый снимок и решим». А я что? Я согласен.

Я надеваю рюкзак на плечи. На часах 21:00.

— Увидимся, парни. Выздоравливайте!

Парни кричат мне вслед:

— Спасибо!

Мне и Жене. Лично Жене ребята не могли прокричать — Андрей спал. Приёмные часы — до 20:00. Мне не делают замечание на охране, что я задержалась на час. На календаре — день влюблённых. Я иду к праздничному столу, накрытому дома детьми. Меня ждут креветки. Сок. Свечи. И выученные уроки.

Я иду. А в голове у меня разговор Евгения и Андрея. Иду домой. Праздновать Трифонов день. Праздновать любовь. Иду к метро. Держу в руках телефон. И шмыгаю носом.

Мне пишет Стас. Тот самый — с позывным Малыш — из пятнадцатой палаты, что предлагал выпить кофе пару недель назад так, будто за два года на фронте не разучился флиртовать.

«Ир. Я ж говорил, что скажу хорошую новость. Вот, говорю. У меня и моей любимой будет ребёнок. Он пока совсем малыш. Две полоски на тесте. Но у меня уже столько смыслов появилось. Надо восстанавливаться, Ир. Надо побеждать».

«Добро пожаловать в мир, Малыш Малышович», — пишу я. И получаю в награду уйму смайликов и сердечек. День святого Трифона. Такое время. Любовь снова побеждает всё. И мы ещё на день ближе к Победе.

Я иду к метро. А любовь — не перестаёт. Любовь долготерпит, милосердствует. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине. Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт.

Я иду к метро и верю, как никогда прежде.

Со вчерашнего дня телефон разрывался сообщениями: «С Днем защитника Отечества!» Писали близкие и далёкие. Те, кто сейчас в госпитале. И те, кто уже дома. И те, кто на фронте.

Я поздравляла в ответ. И удивлялась: как этот вдруг праздник стал моим? Он был дедушкин. Дедушки — оба — воевали. Павел был лётчик, Фёдор — артиллерист.

Но дедушка Федя ещё и отмечал 23 февраля как день рождения.

Я знала семейную историю. Дедушка Федя родился в феврале, в деревне Нейво-Шайтанка, это на Урале, под Алапаевском. А тётенька, что регистрировала детей, приезжала в деревню раз в месяц. И вот она приехала, и всех мальчиков, кто родился в феврале, записала двадцать третьим числом. В день Красной Армии.

Потом этот день был папин. Папа — старший лейтенант. Он в моём детстве на сборы уезжал на целый месяц, на переподготовку.

А теперь — вот ведь странно. Это и мой день тоже.

Я смотрела в окно такси на смурной день — то ли снег, то ли дождь.

Смотрела на телефон, раскалившийся от сообщений.

Думала, что вот уже два года идёт война. Точно же. Сегодня ровно два года! И мы едем всей семьёй в выставочный комплекс на спектакль, который поставлен по моей книге. Вот же! Повороты жизни…

На афише были большие буквы: «РАДИО-ПАША».

С героем спектакля я познакомилась в прошлом году. Я тогда первый раз пришла в госпиталь. Старшая медсестра завела меня в палату, где был тяжело раненный Дмитрий. Сказала:

— Работайте.

Мне было страшно. Волнительно. Ответственно. Из Димы торчали провода и катетеры. Рядом стояла его жена Галя. Я Пашу-то не сразу и заметила. А когда заметила, стало ясно — прямое попадание. В яблочко. То есть в сердце.

Паша шутил, ржал, комментировал всё, что слышал, — и как только я расслышала его речь, поняла — Таганрог. И не ошиблась. Так всё и началось.

Та встреча — и Дима, и Паша — перевернула мой мир.

Дима выжил. Несмотря на то, что это было непросто. Мы встречаемся в Питере. Обсуждаем дела. Он руководит Союзом Добровольцев Донбасса в Петербурге. И приходит ко мне на массаж — когда культя ноет.

А Паша… звонит иногда из Таганрога. Называет меня «Всемогущая». Хохочет в трубку. Не жалуется никогда и ни на что. И живёт так же, как в тот день, когда он очнулся в реанимации после ампутации и решил, что будет счастливым каждый день. Даже без ноги. Паша счастлив.

Когда я слушала Пашу и его «Я буду счастливым всегда!» — я поняла, что хочу об этом рассказать вслух. О Паше. О его истории. О нашем детстве, что проходило на соседних улицах. Так всё и началось.

…Сейчас на афише были огромные буквы: «РАДИО-ПАША».

Я сделала снимок. Выслала ему. Он не в сети. Ещё бы. Отмечает.

Не успела убрать телефон в карман, как он пиликнул сообщением. «Ир, меня отпустили из госпиталя в увольнение. Увидимся на спектакле! До встречи!»

Меня будто обожгло — это написал Саша из Старого Оскола. Сердце билось горячо и сильно. То, ради чего. Тот, ради кого. Ради кого это всё делается.

Впрочем, вчера тоже было ради кого. Вчера был спектакль в Доме актёра. Я сидела среди зрителей. Смотрела на сцену, как зритель. Переживала всё из зала. Вдох. Знакомство с Пашей в госпитале. Когда оказалось, что мы оба из Таганрога. Выдох.

Вдох. Сцена боя. Выдох.

Вдох. Осваивание протеза. Выдох.

Вдох. Пашина выписка. И мой разговор с Богом в финале.

Эти строки — как молитва — рождались во мне прошлой осенью. Рвались из груди в небо. Звучали набатом и стуком сердца.

— Бог, Бог! Я же о другом. Я — чтобы качать детей. Готовить беременных к родам. Убирать спазмы в спине. Проверять у детей уроки вечером. Будить поцелуями утром. А потом, днём, разблокировать седалищные нервы и поясницы. Я для этого. Я же знаю, что я для этого.

И сверху, оттуда, Бог смотрел на меня терпеливо:

— Справишься, девочка. Никто не мешает тебе готовить беременных к родам. Дети всегда будут рождаться. Никто не мешает проверять уроки вечером и будить дочку и сына утром поцелуями. А седалищный нерв — это и вовсе святое. Просто сейчас, девочка, война. И потому ты справишься. Ты справишься. Тебе это по рукам. По рукам. Восстановление после осколочных ранений. Ампутаций. Операций. Ты можешь. Можешь давать силы. И любовь. Можешь вдыхать жизнь. И давать новые смыслы. Ты можешь.

Помню, как я чувствовала Бога за спиной:

— Ты справишься, девочка!

И соглашалась. И отвечала — то ли Ему, то ли самой себе:

— Я справлюсь. Я уже делаю это.

Вдох. Выдох. Аплодисменты. Цветы. Всхлипывания. Конфеты. Объятия. Фото на память.

В одной руке у меня было пять букетов. В другой — пара пакетов с конфетами. И тут подошла зрительница из первого ряда. Говорит: «Мне вам надо кое-что передать». А у меня нет третьей руки. И я смотрю по сторонам, что ближе — кресла, чтоб там разместить цветы? Или сын, который сможет всё унести в гримёрку?

Отдала цветы и конфеты сыну. Смотрю на зрительницу — женщина моего примерно возраста. Блондинка. Паспорт показывает. А там написано: «Таганрог». Ну, всё ясно. Наша с Пашей целевая аудитория.

— Я с Четвертой Линии, — говорит женщина.

А Четвертая Линия — это наш район, Северный посёлок. Всё рядом. И бабушкин дом. И Пашин. Соседи считай.

Женщина говорит:

— У меня сын воевал на СВО. Раненый вернулся. И когда вернулся, вот эту вещь мне передал. Говорит, она защитила его там. Теперь я вам её даю. Вам нужнее, Ира, в госпиталях. И жизни.

И вкладывает мне в руку эту вещь.

— Сын восстановился? — спрашиваю.

— Слава богу, — кивает женщина.

Я ладонь открываю — а там — будто жетон военнослужащего. На цепочке, которую выдают в военкомате. Только без номера.

Я поворачиваю «жетон» другой стороной — и вижу не цифры. А лик. Узнала! Икона Тихвинской Божьей матери.

Я сразу на себя и надела. Как будто воинский жетон. Но икона.

И вот я второй день под покровом Богородицы.

Саша пришёл в зал и сел рядом со мной. На второй ряд, сбоку.

Я смотрела на Сашу и сверяла курсы.

Я смотрела на Сашу и понимала: мы с режиссёром попали ровно в ту точку, куда целились. Саша хохотал в тех же местах, что и Радио-Паша. И сдерживал слёзы, как мог, — там же, где и Паша. И снова хохотал. Хоть речь на сцене была не про него. Но я смотрела на Сашу и понимала: этот спектакль — и про него тоже. Как мы и хотели.

…И внутри было горячо-горячо. И понятно — прямо сейчас я нахожусь в правильной точке своей жизни. И сердце бьётся. И щёки горят. И впереди — что-то такое настоящее, сильное, большое.

И всё, что происходит — это знак, что я нахожусь в той правильной точке, где можно оказаться только в одном случае. Если не свернула на пути. Не сдалась. Не проиграла себе. А наоборот — шла навстречу ветру, протягивала руку тем, кто нуждался, просыпалась по будильнику, пила ненавистный кофе, находила смешное там, где было отчаянно грустно — и вот. Я здесь.

Только непонятно, что нужно испытывать? Здесь. И сейчас. Ну, кроме того, что это то самое правильное место.

Я испытывала усталость. Благодарность — себе, людям, что были рядом, Богу. То есть сначала Богу, а потом всем остальным. Желание остановиться и отрефлексировать всё. Желание одновременно расплакаться, рассмеяться, отлупить что было сил боксёрскую грушу, прыгнуть вниз со скалы, вынырнуть — и проснуться обнулённой. Выдохнувшей. Счастливой.

Я успокоила себя: всё будет. Всё будет вовремя. Вот победим — и тогда будет смех, слёзы, обнуление…

И тут началась сцена боя.

И Саша вцепился мне в руку:

— Ира, не бойтесь. Не бойтесь!

Саша хотел защитить меня.

Но я знала, что там будет, в этой сцене боя. Я же знала Пашу. Знала его историю. Я писала эту книжку — и представляла себе сцену боя до миллиметра. Я знала, что вот сейчас шаг — и Паше под ноги прилетит ВОГ. Казах из сарая просигналит Зёме и Вязю, что Паша трёхсотый. Вязь со второй попытки проколет промедол. Зёма и Вязь затащат Пашу в сарай, и… Мы сидели с Сашей, держась за руки. И я чувствовала, как всё правильно происходит. Будто — стоп, Вселенная на паузе! — запомни этот момент, когда…

…Когда я сижу в огромном зале. На сцене спектакль по моей книге. В холле афиши. Сын на сцене. Дочь — помощник режиссёра — в кулисах. Мужчина — за пультом, где выводят на сцену свет. Рядом со мной сидит воин, который перенёс три клинические смерти, чтоб увидеть, что всё не зря. И что мы победим.

И в этот момент мне нужно было встать и выйти из зала. В боковой выход. Не мешая никому.

С самого начала был такой план: на этом моменте я выхожу в левую дверь, забираю микрофон у звукорежиссёра, обхожу сцену сзади и отдаю микрофон дочери. Через три минуты мой сын с включённым микрофоном и гитарой должен выйти на сцену. Сын играет Пашу в детстве, и микрофон был нужен для гитары. Чтоб артист, что играет Пашу, спел.

И вот я выхожу из зала. И — щёлк! — из сцены боя, из горячей ладони Саши — оказываюсь в пространстве выставочного комплекса. Будто выныриваю. И забываю на миг, зачем вышла.

…Когда выныриваешь, набираешь воздух в лёгкие, будто забываешь плыть дальше. Потому что солнце, и небо, и воздух — всё такое, забытое там, на глубине, что хочется ощутить это. Хотя бы на пару вдохов, а не на один вдох.

Выдох. И я в пространстве выставочного комплекса. А там машины. Военные. Грузовики. Мастер-классы по дронам. Взрослые. Дети. Толпа.

И над всей этой толпой — голоса из спектакля. По сути — из аудиоспектакля.

И будто мой голос — голосом актрисы — поверх всего:

«…Мне хочется запомнить все наши разговоры до последнего слова. Хочется поместить это себе в память, весь этот вечер. Чтоб потом записать, рассказать, и чтоб Пашин голос услышали все. Те, кто сегодня молится о Победе. Кто плетёт сети. Кто вяжет носки. Делает окопные свечи. И чтоб те, кто вернулся домой без ног и рук, услышали тоже. Что всё не зря. Что и без ноги будет жизнь, и она будет счастливой. Она будет другой, но точно будет настоящей. Я хочу, чтоб все почувствовали, мы — одна семья. Одна Россия. Выстоим, когда там, за лентой, у нас такие Паши».

…Я почти забыла про микрофон. Я стояла среди этих сотен людей в центре выставочного комплекса. И знала, что я должна что-то испытывать сейчас. Что-то такое. Настоящее. Большое. Потому что прямо в этот момент, здесь и сейчас, происходит это настоящее.

И сын на сцене.

И Саша в зале.

И чьи-то жены и матери в зале достают платки из карманов.

А голос поверх толпы продолжает рассказывать зрителям нашу с Пашей историю:

«…Я смотрю на Пашу с восторгом. И не сразу понимаю, какой ноги нет — такой он теперь ладный.

Я делаю шаг вперёд — и попадаю в объятья. Кажется, так прощаются на перроне. Когда уезжаешь куда-то надолго, но обещаешь вернуться.

У Паши сильные руки. И сам он будто новый. Крепкий, высокий.

Хочется сказать что-то такое, что сразу в сердце. Минуя подстанции.

„У тебя, Паш, впереди красивая, счастливая, длинная жизнь!“ — выдыхаю я. „Прекрасная жизнь, — говорит Паша голосом Кости, артиста, что играет роль Паши. — Единственная. Самая лучшая. И у тебя тоже, Ир“».

А вокруг меня люди, люди.

И кто-то останавливается, чтоб расслышать все слова, чтоб не спешить.

Кто-то идёт к залу, на звук — потому что хочет не только услышать, но и увидеть. А это огромный, объёмный звук большого зала. Тот звук, что я раньше слышала на госпитальной койке. Потом слышала внутри себя. Потом — на ночной кухне — стуком клавиш по клавиатуре. И теперь он звучит набатом на весь мир.

— И впереди нас ждёт Победа! — это уже моя реплика.

— И мир! — заканчивает Паша-Костя на сцене. И в жизни также.

Я стояла среди толпы выставочного комплекса и не могла осознать это чувство. Когда спрашиваешь себя: «Что я сейчас чувствую?» А в ответ — только гул сердца. Бух. Бух. Бух.

Делай, что должен. Что должна.

И тогда я взяла микрофон у звукорежиссёра. Спустя минуту отдала его дочке. Она кивнула: принято. Я знаком показала: пока выключен. Дочь щёлкнула ногтем по включателю: уже включён.

Я вернулась. Села рядом с Сашей.

Мир вернулся на место.

А потом мы ехали домой на такси. Саше врач дал увольнение до понедельника. И мы ехали домой — сквозь магнитные бури, усталость, головную боль, эмоции, невыплаканные слёзы, тревогу, сквозь дождь и пробки. И Саша смотрел по сторонам и говорил, глядя на площадь Восстания и Московский вокзал:

— Вот здесь скорая стояла, когда меня везли в госпиталь. Вот это место я ещё помню, а дальше потерял сознание.

Мы ехали дальше, и на Литейном мосту Саша замирал:

— Вот на этом мосту я перестал дышать.

И тут же добавлял:

— Получается, этот мост я видел только на открытках. Тут ограда красивая.

Мы ехали дальше. И было понятно: победим. Вместе победим. А потом остановимся. Выдохнем. Осознаем. Расплачемся. И разберёмся, что там были за чувства. За эмоции. Махнём на тот необитаемый остров, где время остановится.

…А пока впереди были выходные, которые Саша проведёт в нашей семье — гуляй, братва!

Впереди будут горячий душ (руку Саше мы заизолируем пищевой плёнкой), горячие блины на завтрак и прогулка по ночному Петербургу на машине. Впереди будет массаж, много разговоров и тепла. Это всё будет впереди.

Впереди…

…Будут и разговоры про Сашин позывной. Его на фронте звали Тамада.

— Почему Тамада? — улыбнулась я.

— Когда стал командиром отделения разведки, — улыбнулся Саша, — мне дали позывной Коптер. Я же был оператором квадрокоптера. Но когда заехали «за ленточку», то поняли — рации прослушиваются, и по позывному легко догадаться, что работает оператор дрона. А это одна из первых целей противника. Мне дали задачу — поменять позывной. И тут пошла логика: квадрокоптер часто применяют на свадьбах, и парни решили, что я буду Тамада. Так и пошло.

Я улыбалась. Смотрела по сторонам. Думала, что нужно показать Саше город таким, каким его люблю я. Со Стрелкой, с «Авророй», с Каменноостровским. С разговорами и невским ветром.

Впереди было два дня выходных. Я придумывала план: так, нога у Саши уже восстановилась. Ну, почти. Ходит без трости даже. С руки сняли спицы. Есть с чем работать.

Я ещё много что могла придумать.

Впереди был целый сегодняшний вечер.

Зазвенел телефон. Игорь.

У меня тут же перед глазами встала его спина — со знаком «найк», рассказ про то, как пуля чирканула по спине, и обещание: «Иду на фронт. Будем работать. Много работы нас ждёт. Делаю, что должен».

Я слушала Игоря, а будто смотрела ему в глаза. У него был такой голос, с хрипотцой — что за голосом легко было додумать и улыбку, и щетину, и боль в спине.

— Ирин, с праздником. Отмечаем, да. Конечно. Тебе спасибо за поздравление! Наступлением отмечаем. Двадцать пять дней боевых. На передовой. На линии соприкосновения. Контузило меня. Защемило нерв. Сорвал спину. Лечусь. У нас контузия не считается за ранение. Массаж делают. Но другой. Не такой, как ты делаешь. Отмечаем, да, отмечаем. Я же участник Крымской весны — так что февраль у меня — это сплошные праздники. Семнадцатое. Двадцать третье. И впереди двадцать седьмое.

— Что такое семнадцатое и двадцать седьмое? — уточнила я.

— Ну, как? Семнадцатое — мы взяли Авдеевку. А двадцать седьмого отметим День вежливых людей. День сил специальных операций. Я ж участник Крымской весны! Мой праздник.

Я кивнула — сама себе. Вот же. День вежливых людей. Мысли сбились в кучу.

Но чем помочь со спиной? Какую мазь посоветовать? И да, Авдеевка.

Авдеевка!!!

— Ирин, — продолжал Игорь, — мы взяли Авдеевку. Взяли! Но тут ещё много работы. Можешь помочь? Я тебе скинул пару видео в Телеграме. Нужна помощь, Ир. Смотри туда в список, подумай, а позже спишемся-созвонимся. Я же знаю, ты можешь. А нам надо побеждать.

Я посмотрела в список и… как там говорят мужики на фронте? «Работаем, братья. Работаем». Я посмотрела в список и стала писать обращения в фонды и письма друзьям. Первой строкой в списке стоял тепловизор. Второй — квадрокоптер. И много что ещё.

В ночи я написала Игорю: «Вместе победим».

Рядом сидел Саша. Пил чай. Говорил:

— Вот же как. Игорь лежал в пятнадцатой палате. Теперь я. И мы оба с тобой рядом. Вот же как бывает, Ир, надо же.

У Игоря в ночи была связь. Не мигающие сигналы, а настоящая связь: видно, отлёживался чуть в стороне от линии фронта.

Была связь — и потому Игорь писал про гайморит и головные боли. Днём не сказал. Как бы не первой важности новости. А в ночи советовался: что делать? Что пропить? Что прокапать?

Я писала про антибиотики и капли с антибиотиком в нос. Здесь, на берегу, не осмелилась бы прописывать антибиотики. Посоветовала бы сделать анализы и сходить к врачу. Там — другое дело. Там — кроме меня у Игоря никого рядом не было.

Игорь кивал:

— Принято. Завтра куплю.

Я писала: «Выздоравливай!»

Он бодрился: «Это непременно. Нам же побеждать!»

Я писала: «Спасибо за Авдеевку, Игорь. Спасибо!»

«Эта операция войдёт в учебники по военному делу», — писал он.

Я молчала.

Знала, что Игорь не станет говорить лишнего. Сидела с телефоном в руках. Ждала… «ИСА печатает». «ИСА печатает». «ИСА печатает».

Минуты казались вечностью. Я смотрела в телефон и думала про позывной Игоря — Иса. Странный какой-то позывной. Но не страннее, чем Тамада.

Наконец, мой телефон пиликнул долгожданным сообщением: «Ещё осенью разведка обнаружила, что в тыл к вэсэушникам ведёт подземная труба. И чтоб сделать вентиляционные шурфы, ремонт в трубе вёлся под работу артиллерии и миномётов. Всё сработали красиво, Ир. Провели операцию, не будучи замеченными врагом».

Наши взяли Авдеевку!

За окном светился ночными огнями Петербург, а я думала про Авдеевку, откуда десять лет обстреливался Донецк. И про то, что Авдеевка наша. Я думала про Сталинградскую битву тогда, в сорок втором и сорок третьем. И про Авдеевку в 2024-м.

И восемьдесят с лишним лет между этими битвами ничего не изменили. Русский дух и вера — вот то, что нас ведёт вперёд.

Вспомнила письма гитлеровского солдата из Сталинграда, где он писал: «Русские снайперы и бронебойщики — ученики Бога. Пятьдесят восемь дней мы штурмовали один-единственный дом. Напрасно. Никто из нас не вернётся в Германию, если не произойдёт чудо. А в чудеса я больше не верю. Время перешло на сторону русских».

Время снова на стороне русских. И Бога. Как тогда. Как всегда.

«Жму руку, Игорь!» — написала я.

«Служу России. С Богом!» — ответил он.

Когда там берут Авдеевку — с сорванной спиной, защемлённым нервом и гайморитом — у нас тут нет другого выхода, как быть рядом. Я написала пост о сборе на тепловизор. Телефон стал пищать, высвечивая на экране цифры переводов.

Они будто соревновались между собой: эсэмэски о переводах и сообщения от тех, кто побывал на спектакле. О том, как нужен этот спектакль. Сколько он поднял боли внутри. И сколько дал сил. Как важно об этом говорить сегодня. И сколько таких «Радио-Паш» сегодня на фронте, в госпиталях, дома.

Мы сидели за столом всей семьёй. Смотрели друг на друга: мы это сделали. И Саша сидел с нами рядом. И говорил:

— Я только, Ира, не хотел, чтоб вы там оказались. Когда была сцена боя, мне было страшно за вас. Я всё понимаю — это театр. Но это же настоящий рассказ. И настоящая сцена боя. И я так не хотел, чтоб вы обо всем этом знали, Ира.

Но уже ничего было не поделать. Я знала про тот бой.

— Саш, расскажешь про своё ранение? — спросила я.

— Нас неделю-полторы кошмарила укроповская артиллерия. Когда случилось затишье, нас — три отделения разведки — отправили по разным направлениям их искать. У меня оставалась последняя батарейка на беспилотнике. Подняв его, мы нашли орудия. И одновременно увидели, что нас окружили. Ребята — была не была! — попросили нашу артиллерию, чтоб нам дали зелёный коридор для выхода. Так у нас появлялся какой-то шанс выжить. Нам повезло — наши нас не зацепили.

Мы вышли из окружения. И тут боец, который договаривался с нашей артиллерией и отвечал за связь, погиб. Ему прилетело в шею — шальная пуля. Мы его несли по очереди. Я был в конце группы. И тут мне под ноги прилетел снаряд. Ко мне подбежали два брата-близнеца. Увидев, что я живой, перетянули меня жгутами, вкололи промедол, понесли. Услышав очередной выстрел, они упали оба — один рядом со мной, второй меня прикрыл. Поднимая, увидели, что мой локоть остался на земле. Дальше они тащили меня полтора километра вдвоём, закинув на себя. А третий парень тащил двухсотого. А потом подъехала броня. Меня закинули на броню и повезли в сторону пункта эвакуации. В нашу зелёную зону. Ну а дальше ты знаешь.

Теперь я знала не только про бой Радио-Паши, но и про бой Тамады. Я знала, что у Саши впереди уйма операций и установка протеза локтя. И если он приживётся — пусть приживётся! — тогда всё пойдёт на лад.

— А как братья-близнецы? — спросила я, уже собираясь уходить.

— Они ж близнецы, — усмехнулся Саша. — У них одна судьба на двоих. На прошлой неделе затрёхсотило одного. И тут же второго. Одному слегка по ногам прилетело. Чиркануло чисто. Второму — основательно. Видел их на прошлой неделе, лежат в госпитале — в Пушкине оба. Очень я им благодарен обоим. Не будь их — не было бы и меня сейчас.

24 февраля 2024 года

Мы с дочкой, Ясей, гнездимся у окна в госпитале. Распаковываем торты. Надуваем шары.

Медсестра, Алина, готовит таблетки для вечернего обхода. Смотрит на наши приготовления одобрительно:

— Сейчас будет праздник?

Я киваю. Дочь тоже. Сказать не получается ни слова — в горле щиплет. И надо спешить. Вдруг кто выйдет из палаты и сюрприза не получится.

— День рождения? — спрашивает медсестра.

Я киваю снова. Конечно, день рождения. Догадаться нетрудно: шары надуты, свечи вставлены в торты. Три. Два. Один. Свечи зажжены. Можно начинать.

Мы заходим в одиннадцатую палату. Сегодня — после очередной операции — Саша здесь. Он смотрит на нас с дочкой так, будто лишился дара речи. У него такие глаза… Будто ему снова семь лет и вся жизнь впереди. Он не ждал нас. И не ждал дня рождения. И вообще давно не ждал ничего. А тут и торты, и свечи, и желания, и шары.

И обалдевшие соседи по палате:

— Санек, у тебя что, день рождения?

Саша кивает.

Будто вспоминает вдруг: да, точно. День рождения.

— А где вы зажгли свечи? — спрашивает Саня.

— На посту медсестры, — говорю я. — Алина нам сама предложила.

Саша задувает свечи. Загадывает желания. Я пытаюсь петь «Пусть бегут неуклюже…». Голос срывается. Понимаю — не стоит и начинать.

Включаю видео. Снимаю памятный репортаж:

— Александр, сегодня вы отмечаете день рождения. Вам тридцать один год. Что вы пожелаете себе в этот день?

— Скорее восстановиться, — улыбается в камеру Саня.

— Что сделаете, когда вернётесь домой?

— Обниму родных, — говорит Саня.

— Ну, это понятно, — сдаюсь я и выхожу из образа репортёра. — Я так вообще уже готова, чтоб ты меня обнимал двумя руками.

— Я тоже готов, — говорит Саня. — Вот увидишь, руку восстановят, и обниму!

Свечи плавятся. Всё сбудется. Обязательно сбудется.

В палату заходит медсестра. Смотрит на Сашу, показывая ему на шприц в руке. Саша молча приспускает штаны на бедре. Медсестра колет. Это наше чёрно-белое немое кино. И хорошо, что оно есть. И что оно такое. Наш уголок мира посреди войны.

Саша даже не морщится. Возвращает штаны на место. Вся сцена занимает несколько секунд. Внутри неё нет неловкости. Кажется, даже у Яси нет неловкости.

— Что тебе сегодня колют? — спрашиваю Сашу.

— Антибиотики после операции.

— Отлично, — говорю. — Значит, чокаться будем ананасовым соком. Разливай.

— Сейчас схожу в столовую за чашками, — говорит Саня и выходит из палаты.

Он возвращается. Мы разливаем сок — на всех. И снова зажигаем свечи на торте. На тортах. По волшебству спички чёрно-белое кино превращается в цветное.

Тортов два. На одном буквы С Д Н Ё М, на втором — Р О Ж Д Е Н И Я. Свечи горят. Красиво.

Мы сидим кругом. На кровати и стульях. Я, Яся, Саша. Напротив Сашиной кровати полулежит на койке Родион. Нога в гипсе по бедро. Лет тридцать пять, смуглый, во рту — золотой зуб. Из-за этого зуба улыбка у Родиона кажется дерзкой, даже нахальной.

Роман лежит на койке, примыкающей к Сашиному изголовью. Он лежачий, а прямо сейчас в него вливается капельница. Роману лет двадцать пять. Коротко стриженный «ёжик». И будто неверие в глазах, что его берут на этот праздник. Вот так, лёжа в другую сторону от нашего импровизированного стола, развёрнутого на Саниной тумбочке.

Ещё одного бойца нет в палате, вышел покурить.

Я спрашиваю:

— Ребята, а как зовут того парня? — показывая на пустующую кровать.

Они пожимают плечами.

— Не запомнил, — говорит Саня.

— Мы его зовём Братишка, — говорит Родион.

Яся усмехается.

Я понимаю Саню. После тридцати девяти операций память здорово ухудшилась. Это раз. После полутора лет в госпиталях — ранение он получил 28 июля 2022 года — стало понятно — всех соседей не упомнишь. Саня помнит и записывает контакты тех, у кого похожие ранения. Чтоб сравнивать курсы. Чтоб смотреть на перспективы. Чтоб учиться друг у друга.

Мы чокаемся ананасовым соком.

— За тебя, Саш!

Он снова чуть не плачет.

Мы делим торты. Всем по два кусочка. Включая Братишку. И половина торта медсёстрам — протягиваю его на тарелке Алине, которая зашла посмотреть на капельницу Романа. Хватит всем.

В палату входит Братишка.

— Привет, — говорю, — отмечаем Санин день рождения. Тебя как зовут?

— Сулейман.

— Что означает «Сулейман»? — спрашиваю с улыбкой.

Парень хмурится. Не улыбается. Объясняет мне сурово:

— Ничего не означает. Это имя такое в Дагестане. Сулейман.

Я лезу в телефон. Говорю:

— Сулейман — значит «мирный». Ну, за мир?

— А мы только что вернулись из Дагестана, — глядя на Сулеймана, говорит Яся. И добавляет, предчувствуя вопрос: — В Дербенте были.

— А я из Кизляра. Где ещё были?

— Были в Кубачах. В Гунибе были. Были на Сулацком каньоне. На бархане были. И по мелочи, — говорит дочь.

— Да я просто так спросил, — смущается Сулейман. — Сам-то я нигде не был. Я ж не путешествую по Дагестану, не разглядываю его. Я просто там живу, работаю. Таких названий даже не слышал. Ну, кроме Сулацкого каньона. Его все знают.

Мы снова чокаемся ананасовым соком.

— За мир. За Победу!

Яся купила вкусные торты.

После Дагестана и дагестанских чуду я не съела ещё ни кусочка хлеба. Не хочется. Ребята едят торт «Три шоколада», а мы с Ясей и медсёстрами манговый. Ноль глютена, сплошное суфле. Как будто это сейчас хоть сколько-то важно.

— Саш, — говорю я, — вспомни какой-то свой день рождения!

— Слушай, всё забывается. Будто стёрлось из памяти. Но вот помню такой день рождения — я мелкий был. И мне подарили машинку на радиоуправлении. Вот её помню.

— Я тоже машинку помню, — смеётся Роман. — Наверное, все мальчики помнят свою первую машинку на радиоуправлении. Сын будет, я ему тоже подарю. И он запомнит.

— А я, — говорит Сулейман, — помню свои пятнадцать. Пришли пацаны в гости, мои друзья. Мама торт вынесла. Мы поели торт. Попили чай. И пошли в спортзал. И весь вечер боролись, катались на матах. И я боролся. И думал — ни фига себе. Мне пятнадцать. Какой я уже взрослый!

— А я помню торт, когда мне было лет пять или шесть, — говорит Родион. — Мать заказывала его на кондитерском комбинате. Короче, это был торт размером с целый поднос. Огромный. И он назывался «Город». Там были дома из крема. Мосты. Тротуары. Ещё что-то такое. И он был очень красивый. А я не давал резать этот торт. Не хотел, чтоб мой город рушили. Ну это было то время, когда торт — значит день рождения. А мандарины — значит Новый год. Тогда не было тортов, как сейчас, — хоть каждый день ешь, — вспоминает Родион. — Как я вцепился тогда в него! А родителям неловко было перед гостями. Они потерпели мои крики: «Не дам, не дам», а потом р-р-раз — и порезали ножом на куски. Вот ревел я тогда! Сейчас, когда там города рушатся, я так не реву.

— А ты откуда? — спрашиваю Родиона.

— Самарская область. С Волги я.

— Мы тоже с Волги, — говорит Яся. — У нас бабушка и дедушка живут под Тверью.

— А! — машет рукой Родион. — Это исток. У вас там узкая Волга. Ногами перейти можно, по щиколотку будет. А у нас широченная!

— Это ты ещё в моей части не был, — говорит Родиону Роман. — Я в Камышине служил. Я просыпался в части, смотрел — а у меня из окна Волга шириной восемь километров!

— Вот прямо-таки восемь! — не верю я. — Ну не знаю. Может, шесть. Гагарин из Камышина, — говорю зачем-то я. Будто первые космонавты рождаются исключительно там, где Волга необъятная. Как космос.

Я беру в руки телефон. Иронично сообщаю Роману:

— Пишут, что у тебя всего пять километров Волга. Но зато в Куйбышевском водохранилище самая широкая часть Волги располагается, сорок километров.

— Я не замерял, — говорит Роман. — Я на глаз. Смотришь, как кораблики туда-сюда ходят, и не веришь, что они реку пересекают поперёк. Другой берег — ого-го где!

Мы молчим. Думаем про нашу великую страну. Где такие реки. Я думаю про ширину Волги в сорок кэмэ — это же ого! Ого-го даже! Это не представить себе даже.

В палату заходит медсестра Алина. Улыбается:

— Спасибо за торт!

В руке у неё бритва. Она протягивает бритву Сулейману:

— Вам надо к завтрашнему утру побрить колено.

Приподнимает свою ногу. Показывает: «от» и «до». Жест захватывает бедро и часть голени. Сулейман смотрит вопросительно:

— Я не знаю. Я никогда не брил колено.

— Теперь побреете. Перед операцией. Завтра будут оперировать.

— Понимаете, — говорит Сулейман с напором, — я из Дагестана. У нас там мужчины не бреют колени!

— Понимаю, — терпеливо кивает Алина. — В Петербурге перед операцией можно спокойно брить колено, даже если вы из Дагестана.

Сулейман смотрит на меня и зачем-то начинает объяснять:

— Понимаете, у меня три брата. Они все на СВО сейчас. Один брат вчера домой приехал, в отпуск. Их до границы добрасывают на технике, а дальше — домой — как хочешь добирайся. Он такси взял, за сорок тысяч доехал. Я бы тоже пошёл воевать. Как братья. Как все здесь. Но меня не мобилизовали по ранению. Я ранение в Сирии получил. До сих пор лечусь. Вот, завтра операция.

Я киваю.

Торты доедены. Сок допит. Разговор стихает. Парни погружаются в свои телефоны.

Яся достаёт «Уно». Мешает карты.

Саша улыбается. Две недели назад он проиграл Ясе во все настольные игры, что были у нас дома.

— Готовишься проигрывать? — спрашивает ехидно Яся.

— Посмотрим, — улыбается Саша.

— Чего боишься? — спрашиваю я. Спрашиваю будто про игру. Но, понятное дело, не про игру. Саша тоже это понимает.

— Я того же боюсь, что и все здесь, Ир. Вы любого можете спросить в госпитале, что всего страшнее. Все ответят — улица. Это в госпитале хорошо — мы тут все в одинаковых условиях, ржём друг над другом. Нет ноги, нет руки — не проблема. А выходишь на улицу, начинаются взгляды. Кто смотрит с сочувствием — ужас. Кто смотрит с ненавистью — ужас. А не выходить на улицу нельзя. Вот только от вас сочувствия и жалости не дождёшься. И это прямо отлично. Только так и можно, — говорит Саша.

Я обнимаю Сашу:

— Ладно, — говорю, — проигрывай Ясе. Повезёт в любви, если полностью проиграешь. Я в пятнадцатой палате.

— Нет, — говорит Саша, — ещё один тост. Мы ж не выпили за Восьмое марта! За вас с Ясей!

Саша разливает в чашки остатки сока. Мы чокаемся.

— Пусть у вас всегда всё будет хорошо! — говорит он.

— Игорь вчера звонил, поздравлял, — говорю я. — А потом ещё видео поздравительное прислал.

— Какие новости?

— Новостей две. Первая — получил от нас посылку. Благодарит. И обещает победить. Вторая — обещает победить, потому что женский праздник.

Я включаю видео.

На видео Игорь в камуфляже и с автоматом в руках улыбается в камеру: «Дорогие женщины, красавицы и умницы! Спасибо, что вы есть у нас! Ради вас мы живём. Ради вас мы сражаемся на поле боя. Вы даёте нам силы. Вы держите наш тыл. Женщина — это берегиня домашнего очага! Мы ради вас, ради детей всё это делаем! С праздником! Целуем и обнимаем! Здоровья, любви, благополучия! Всем мир!»

— Красиво сказал, — выдыхает Саша. — Я б тоже так хотел. Ну считай, что Игорь это за нас всех пожелал. С праздником вас!

Саша обнимает меня. И я ухожу к мужикам в пятнадцатую.

В пятнадцатой сегодня развал-схождение. Мировой заговор. Егор решил худеть. Скоро домой, а лежачий режим повлиял на вес. Надо возвращаться в форму. Всё бы ничего, но Володя угощает всех пирожными. Одна надежда на меня.

— Нет, — говорю, — не могу. Я сейчас на третьем этаже отметила день рождения одного бойца. Три клинические смерти. Выжил. Праздновали.

— Выжил? — с удивлением переспрашивает Володя.

— Выжил, — говорю я. — Иначе б не праздновали.

Володя молчит. И глухо говорит:

— Я тоже выжил. Там, где не выживают. Свой миномёт взорвался. От нашей же мины. Меня, видишь, в клочья. Второй паренёк — лёгкий трёхсотый. Третий — двести. А я выжил. Сейчас подлатаюсь — и обратно.

За окном сумерки. Бойца с койки слева рвёт. Организм не принимает это количество лекарств.

Боец выключает свет, чтобы не раздражать глаза. Если больше сделать ничего нельзя.

Я работаю в темноте с Женей. Ему двадцать три. Ранило второго марта. Диагноз и прогнозы Жене врач не говорит ещё. Нечего сказать. Как организм себя поведёт.

Спешить некуда — вся эта история надолго. Пока только промывают рану на руке и колют антибиотики. Но я смотрю на ранение и вижу: локтя нет, раздробило. Как у Саши. Тут дел года на полтора. При хорошем раскладе. С перерывами на отпуск домой между операциями.

— Я сам из Луганска. Мы с отцом были в ополчении, как всё началось. Мне, считай, тогда было тринадцать-четырнадцать лет. Защищали свою землю, как могли. А потом у отца инсульт случился. Он оклемался, но не очень. Ходит плохо. Ногу подволакивает. Мать с ним — дома. А я пошёл. Заключил контракт. Всё нормально было. Но потом приказ — наступление. Ребят не хватало. И меня с артиллеристов перевели в штурмовики. Командир вызвал. Извинился. Ну и вот. Но как есть, что делать. Это ж война. Подлечусь — и домой. Девушка у меня. Географию преподаёт в шестых-седьмых классах. Мои друзья её так и зовут — Географичка. Мы уже кучу лет вместе. Вернусь с ранением — сделаю предложение. И между госпиталями поженимся. Хоть радость ей будет. Хоть начнёт думать о чём-нибудь, кроме обстрелов. И платье себе выберет. А мои дед с бабкой сказали: как только я женюсь, свою квартиру отдадут. Вот и заживём. Дел полно — осталось только подлататься. Я ж техникум закончил. Мастер по сварке. Всё у меня будет. Руки у меня хорошие. Надо только победить. Ну да, больно. А кому не больно. Вот вы сейчас здесь руки держите — и сразу легче.

В темноту палаты заходят Яся и Саша.

Саша говорит:

— Мы нашли вас! Я проведу Ясю до гардероба.

Я киваю.

Яся говорит:

— Доберусь до дома, напишу.

Я киваю. Ничего, что в палате сумерки — свет из коридора делает их прозрачными. Спустя пять минут Саша возвращается и говорит мне смущённо, заговорщическим шёпотом:

— Я выиграл пять раз. А Яся всего один.

— Ничего, — говорю. — Это эффект дня рождения. Вот и выиграл. Тебе всё равно повезёт. В любви. И вообще. Вот увидишь.

Саша кивает. И выходит гулять по коридору. Ждать меня.

В коридоре стоят заправленные бельём каталки. Заправленные бельём кушетки. В палате сегодня пустовато. Три койки свободны. И это плохой знак. Троих выписали сегодня, в воскресенье. Обычно отсюда переводят в другие госпитали в будни, после обхода врача. Сегодня спешили освободить места. Для тех, кому потребуются срочные операции.

Когда я заканчиваю работать с Егором, Женей и Володей, мы с Сашей спускаемся в гардероб. Там на скамейках сидят притихшие курсанты. Человек двенадцать.

«Мужики, мне переодеться», — говорю я, снимая с вешалки джинсы.

Гардероб мгновенно пустеет.

Спустя пару минут я выхожу в коридор. Уже в пуховике и шапке. Даром, что на календаре весна. Холодно.

В коридоре меня ждёт Саня — с моим рюкзаком на плече. Рядом с ним — толпа курсантов:

— Вам помочь чем-то?

Качаю головой. Я не знаю, чем курсанты могут мне помочь. Мне ничем не помочь сейчас. Саня обнимает одной рукой.

— Спасибо за всё, Ира. Спасибо вам за всё. И Ясе.

Волшебство растворяется в воздухе. Праздник закончился.

— Ир, — вдруг вспоминает Саша, — помнишь нашего полковника? Который нас привозил на концерт?

Я киваю:

— Конечно, помню.

— Он на фронте сейчас, за ленточкой. Воюет. Очень крутой полковник. Я так ему благодарен за всё.

— Помолимся, — киваю я. Вспоминаю, как зовут полковника. Вспоминаю, как полковник обнял меня на концерте. Как мы фотографировались.

А на следующем концерте, куда полковник привёз уже других парней после ранений, мы встретились как родные.

— Ир, — сказал полковник. — Мне б пятьдесят граммов. Так устал от всего.

Я кивнула, открыла рюкзак, достала фляжку:

— Кедровка от папы.

Полковник глотнул. Громко выдохнул. И заключил:

— Спасибо вашему папе, Ира. Хорошо он вас воспитал!

Я вспоминаю его. И про себя говорю: «Господи, защити полковника Рустама Мидхановича. И его парней. Защити и приведи к Победе».

Саша кивает на курсантов:

— Борт приземлился. Едет в госпиталь. Будут транспортировать раненых по отделениям и операционным.

Саша идёт провожать меня до калитки госпиталя, накинув бушлат. Я смотрю на группу крови и резус-фактор и повторяю — как тогда, полгода назад:

— Мы с тобой одной крови.

У нас одна группа крови. Один резус-фактор. Четвертая отрицательная.

Саша обнимает меня одной рукой.

Мы слышим «уа-уа» скорых. Видим свет мигалок. Наскоро прощаемся — чтоб не мешаться под ногами. И так мне больно от всего этого… От этого нескончаемого конвейера боли, ужаса, ампутированных ног и рук. И так мне гордо за каждого бойца, кто приближает Победу. И платит за неё собой.

Я спешу выйти из калитки, чтоб не мешать паркующимся машинам. И знаю, почему в первый же свой выходной я снова приду в госпиталь.

Потому что вместе победим.

Иначе никак.

9 марта 2024 года

— Мне тоже мать раньше говорила: «Учи уроки. Учи уроки, сын. Уроки сделал?»

— А ты?

— Ну, я учил уроки. Как мог.

Я работаю с Владимиром. Вероника работает с Алексеем. Мы сегодня вдвоём. Я загибаю пальцы на руке — у меня это четвёртый госпиталь. Или пятый. У Вероники третий. Давно не встречались — вот так, чтоб в одной палате. Наверное, с лета.

Володя вернулся с улицы. Ездил на коляске покурить. И подышать воздухом. Там сегодня тепло. Плюс тринадцать. И в воздухе такая пряная взвесь — то ли дождь, то ли туман. Вдыхаешь и понимаешь: зима закончилась.

Володя зашёл в палату, а я говорила по телефону с Гошей:

— Учи уроки, Гоша.

Вот Владимир и вспомнил своё детство.

— Вов, выучил уроки-то в итоге? Девять классов закончил, а потом техникум?

— Точно. Железнодорожный. Сам не знаю, зачем туда пошёл. Сказали: «Иди, будет интересно». Ну, я и пошёл. Никогда железнодорожником не работал. И не буду. Но есть две хорошие новости: во-первых, мне тогда совет дали. На всю жизнь пригодился. А во-вторых, я практику проходил в Питере. Я сам из Орла. Такой, знаете, городок из загадки «Какой русский город летает?» Это его самое большое достижение, моего города, — стать загадкой. Больше ничего нет. Кроме ржавого колеса обозрения. И вот это была удача — в Питере побывать. Друзья здесь появились. Так что теперь я здесь лежу — как свой почти. Вот на днях и друг приходил навещать. Вместе срочку служили.

— А что за совет тогда дали?

— Кароче. Если вам надо сесть за руль с похмелья, а у вас прям выхлоп, нужно выпить пачку сливок. Ну, 250 миллилитров. Стакан. Выпиваете. Садитесь. Едете. И если вас остановят, и нужно дунуть в трубку, то всё будет ОК.

— Принято, — говорю. — Запомнила. Хотя я читала воспоминания Андрона Кончаловского. Там тоже совет был — что делать, если у вас похмелье и выхлоп, а надо сесть за руль в Америке.

— И что там? — улыбается Володя — Я хоть в Америку не собираюсь, но знать надо!

— Кароче, — говорю я в Володиной манере. — Надо заранее выучить английский алфавит задом наперёд. Кончаловского полиция остановила, документы проверила, а потом говорит: «Господин Кончаловский! Пожалуйста, пройдите по бордюру спиной вперёд, а потом расскажите алфавит с конца».

Кончаловский прям обалдел.

— Я, — говорит, — и русский-то вам алфавит задом наперёд не расскажу. Хоть трезвый, хоть пьяный. А вы просите английский.

— Точно, — смеётся Володя. — Я, Ю, Э. И дальше никак.

— Теперь рассказывай про колесо обозрения, — говорю.

— А с колесом всё просто…

Володя молодой. На первый взгляд — вчерашний мальчишка. То ли закончил техникум, то ли нет.

Потом присматриваешься: закончил. Срочку отслужил. Работал. И тут мобилизовали. Голос с трещинкой. Хриплый, но не простуженный. Сам по себе такой. Смеётся. Глаза смеются. Улыбка в пол-лица. Но понятно, что там за этим смехом. Сила жить.

Он невысокий. Крепкий. И снова смотришь в глаза — и снова хочется улыбаться.

— С колесом, кароче, такая история, — говорит Володя. — Каждый год, как лето наступало, мать вела меня в парк, кататься на колесе. Сначала мы шли семьёй. Папа, мама и я посередине — держал их за руки и тянул вперёд: «Скорее, скорее!» Потом я друзей с собой брал. Потом — время шло — я девушку водил прокатиться. Орёл так себе город, если честно. Сейчас уже чуть лучше, дороги делают. Но в целом — как был, так и остался. А сверху смотришь — и всё иначе. И будто крылья вырастают. А как срочку пошёл служить, я больше не катался на колесе. Будто вырос из этой детской забавы. Будто дела посерьёзней появились.

Володя вспоминает. Переносится туда. В Орёл. В детство. И не смотрит уже в глаза, а будто смотрит в прежнего себя.

— …А оно у нас старое, знаете, колесо. Скрипит. Трясётся слегка. И вот я думаю: надо, как лето наступит, обязательно пойти прокатиться. Сверху посмотреть туда, вниз. Да всё понятно, что как на самый верх поднимешься, вспомнишь, как катался первого сентября, когда в первый класс пошёл, посмотришь на себя — а ты уже другой. Не тот. И уже хочется не «Чебурашку» чтоб отец купил, а коньяк залпом, и чтоб внутри обожгло. Всё по-другому уже. Но всё равно. Хочу вспомнить, как это. Так что обязательно в этом году надо прокатиться.

Нога у него в лангете выше колена. Под шортами на бедре кожу сняли, сделали пересадку на икру. Так что я работаю со здоровой ногой. И с животом.

— Я вообще счастливчик, — говорит Володя, — мне всегда везёт. Меня в конце двадцать второго года ранило. Смотрю на ногу тогда — вижу, краснеют штаны. Ну все, думаю, приехали. Жгут наложил. И понеслось. Я тут в госпитале вижу столько пацанов, у которых ранение было легче, чем у меня, а им ногу ампутировали. А мне, видите, спасли. Говорю же, счастливчик. Я уже без костылей ходил, на ногу мог наступать, представляете? Сейчас пара операций — и снова смогу. Мне пока кожу пересадили, а потом с сухожилиями что-то сделают. Нерв уцелел там, а сухожилия вырваны. Вообще там огромного куска кости не было, и мышцы тоже… Но меня спасло то, что я мог пальцами шевелить. Врач в это вцепился. И вот, сохранил ногу. Тут в четверг будет симпозиум по мне. Врач диссертацию защищает, как он всё сделал и как оно сработало. Так что я счастливчик, уникум!

Володя улыбается. Я расслабляю ему живот. По часовой стрелке. Все органы. Улыбаюсь.

— А планы на жизнь сейчас какие?

— Больших планов ещё не построил, пока лечусь. А маленькие планы — после операций вернусь в Орёл, а там весна. Берём с другом удочки. Мангал. Бабы подтянутся. И едем на рыбалку. Если удочки забудем — не беда. Не за рыбой же едем. Едем жизнь праздновать. А то я всё пропустил прошлой весной по госпиталям. Сейчас наверстаю. Отметим весну, а там и жить можно дальше. Но, если честно, удочки забывать не хочется. Хочется прям поймать что-то. Так что постараемся ничего не забыть.

Володя протягивает мне шоколадку с цветными драже. Не видела такую никогда. Хочется к нему на колесо обозрения, и там, наверху, разломать эту шоколадку. И, выковыривая цветные драже, загадывать одно желание за другим. И смотреть вниз. Пытаясь высмотреть там себя, семилетнюю. За руки с папой и мамой. Хоть даже моё колесо обозрения в Таганроге, а не в Орле. Но это неважно.

— Почему у тебя два крестика, Володь?

— Один крестик всегда был у меня. Мне его при крещении крёстный купил, а батюшка надел. А второй, на верёвочке — когда я на фронт уходил, бабушка с себя сняла. И на меня надела. «Убережёт тебя мой Бог», — сказала. И он меня уберёг. Бабушка у меня молится очень. Вот поэтому я на двух ногах, видите?

Вижу. Смотрю на него, а он не улыбается. И я не улыбаюсь.

Заканчиваю массаж. Мою руки. Говорю:

— Мужики. Мой сын купил пышки. Эти, знаете, петербургские пышки? Кто не ел пышек, тот не был в Петербурге. И сказал, чтоб я угостила тех, кто ещё не толстый. Кому можно?

— Я толстый уже, — хохочет Володя, — но мне надо! Мне хуже не будет! Будет только лучше!

Я прохожу по палате. Раскладываю пышки на салфетки. Кто-то начинает жевать сразу. Пышки ещё тёплые. Они были упакованы в бумажный пакет и ещё целлофановый сверху. Как в термосе.

В палате пахнет не по-госпитальному. Пахнет свободой и весной. Пахнет наступающим маем. Шашлыками. Колесом обозрения.

Я закрываю глаза — и будто вижу Володю без костылей. Без коляски. С удочкой. В компании девчонок и пацанов. Все шумят. Река шумит. Деревья — в особенности. И впереди — огромная, огромная, огромная жизнь. Счастливая-счастливая.

Я открываю глаза. Выдыхаю — всё так и будет. И иду мыть руки.

Следующий.

— Со мной поработайте. Пожалуйста!

— Как зовут?

— Муслим.

— Муслим, сейчас ужин. Будешь есть?

— Нет, не буду. Делайте спокойно. Поел с женой сейчас. Только смотрите, у меня везде осколки.

— Договор, — говорю, — буду смотреть.

Я сканирую тело. Натыкаюсь на осколки здесь и там. Медленно иду по телу руками. Будто миноискатель по минному полю. Здесь, здесь, здесь и там. Вспоминаю «Морской бой», четырёхпалубный — «А1, А2, А3, А4. Ранен, ранен, ранен, убит».

Муслим не из тех, кого можно убить вот так просто. Как четырёхпалубный в «Морском бое».

Швы на ступне левой ноги. Какой-то огромный осколок был. Такое чувство, что большой палец заново пришит. Кусок икроножной мышцы вырван. Правая нога перевязана. Сапожок из бинта. На правой руке пальцы посечены. Мизинец, безымянный, средний без верхних фаланг. Большой и указательный согнулись, повреждён нерв. На тазовой кости шов. Брали кость, чтоб восстановить ребро сзади, под лопаткой. Живот исполосован швами. Осколок попал в печень. Часть печени удалена. И — вишенкой на торте — достали осколок из сердца.

Я смотрю на шов от шеи почти до паха, закрываю глаза и представляю ту операцию. Когда врачи распахали всё, чтобы вытащить тот осколок. Чтоб Муслим жил.

Я сканирую Муслима, а рядом Вероника работает с Алексеем. Тому под пятьдесят. Кадровый военный. Невысокий. Подтянутый. Неделю назад оторвало обе ноги. Ещё полчаса назад он улыбался огромными синими глазами, шутил и бодрился. Ловко перепрыгивал в инвалидную коляску и обратно в кровать.

Сейчас я слышу тихий разговор. Поворачиваю голову — и вижу слёзы в глазах Алексея. Знаю — это не от того, что больно. И не от того, что теперь нет ног…

— Сыну двадцать три года. Его мобилизовали. И я пошёл добровольцем следом. Два года был ангелом-хранителем сына. Два года берёг, как мог, учил, передавал опыт, защищал. А теперь непонятно, как жить. Когда я тут, а он там. Душа болит — как мне теперь оберегать сына? Сердце разрывается от боли и страха. Спасает только вера и молитва. И поддержка жены. Второй раз женат, и всё влюблён в жену, как в первый день. Я знаю, — говорит Алексей Веронике. — Я быстро восстановлюсь. Восстановлюсь — и туда, обратно. Уже не на передовую. А в учебку. Буду обучать ребят, делиться опытом, приближать Победу.

Он молчит. А потом снова говорит про сына. Про то, как ему справиться в сегодняшней мясорубке.

— Я так много в жизни сделал плохого, я заслужил, а он ведь ангел, такой чистый и невинный.

Слёзы текли по щекам Алексея.

— Как зовут сына? — спросила Вероника.

— Андрей, — выдохнул Алексей.

— Буду за него молиться, — говорит Вероника.

— И я!.. — выдыхаю я. Выдыхаю — и выдаю себя этим.

Становится ясно, что на время разговора вся палата затихла. И что мы все — слушали! — исповедь Алексея.

— Больно? — спрашиваю я Муслима.

— Нет. Всё хорошо. Делайте как делаете. Смотрите только, тут подключичный катетер.

— Вижу. Не переживай.

Я всё вижу. Иссиня-чёрные волосы. Бровь — от уха до уха. Улыбка. Умение не сдаваться.

— Из Дагестана?

— Да, — кивает Муслим.

Так я и думала.

— Когда ты захотел жить? — спрашиваю.

Молчу. Муслим молчит тоже. Будто не понимает вопроса.

Я объясняю:

— С такими ранениями, как у тебя, не выживают. Даже без осколка в сердце.

— Не помню, — говорит Муслим, — когда решил жить. Неделю был в коме, после ранения. Очнулся. И первое, о чём подумал: как там ребята? Как свои? Это единственное, что волновало. И что давало силы жить. Надо ж побеждать!

— А потом?

— А потом — огляделся. Увидел, что сотворили врачи. Они рассказали, как вскрывали грудную клетку, как доставали осколок, как боялись повредить сосуды, как я мог умереть на операционном столе, но… Но у врачей всё получилось. Я выжил. И тогда я понял: надо жить. Чтоб не подвести врачей, поблагодарить их за работу. Чтоб вернуться к мужикам и победить. Чтоб вырастить детей своих.

— Знаешь, а мы недавно в Дагестан ездили с дочкой и друзьями.

Муслим кивает. Улыбается.

— Ты откуда?

— Из Кизляра.

— Из Кизляра… — вспоминаю я. — В одиннадцатой палате боец был. Сулейман. Из Кизляра. Но он не был на СВО. Его ранило в Сирии, всё ещё оперируют.

Муслим кивает.

— А мы были в Кубачах. На бархане Сарыкум. Знаешь его? Самый большой бархан в Европе, фильм «Белое солнце пустыни» снимался там.

— Мне всё некогда, — качает головой Муслим. — Пока жил в Кизляре, учился, работал. Не до поездок. А на Сулакском каньоне были? Там красиво, говорят.

— Там космически красиво. Едешь — и будто не на Земле находишься. Невероятные цвета.

— А я вот нигде не был в Дагестане. Как отслужил, в Москву переехал. Дом построил в Подмосковье. Семья. Дети. Некогда было.

— Теперь тоже будет некогда, — говорю. — Дела дома накопятся, когда приедешь. Какие поездки?

— Уже накопились…

Я слышу тоску по дому в Подмосковье. И по тому Дагестану, что остался в детстве.

— Детям сколько?

— Младшему три. Малыш совсем. Звонил сейчас: «Мама, мама! Когда приедешь?» А жена у меня с момента ранения живёт в режиме две недели со мной, две недели с детьми. Старшему десять уже. Два мальчишки.

— Повезло тебе с женой. Непросто ей. И сейчас. И пока ты воевал.

— Да, слушай, мне бабушка звонит, говорит: «Ой, Муслим, бедная твоя жена!» А я говорю: «Да что бедная? Нормальная! Если ей не нравится, она уйдёт. Тут же не держат. Женщина должна понимать, что она замуж выходит и судьбу делит с мужчиной. Жизнь разная, и такая тоже! Я плакать не буду, значит, другая придёт!»

Муслим горячится. А потом, остывая, подытоживает:

— Но пока эта жена не уходит. Всё хорошо!

И улыбается.

— Дочку просишь у жены? — перевожу я разговор.

— Ой, девочку очень хотим, — снова зажигается Муслим. — Обязательно нужна девочка. Даст Бог, будет дочь!

— Больно? — спрашиваю я, проходя по швам на животе.

— Не больно, — говорит Муслим. — Не спрашивай. Делай.

— Слушай, такая история! Мы поехали в Дагестан компанией. Экскурсовода нашли через сайт. По запросу «гид в Дербенте». И этот гид посоветовал ещё двух экскурсоводов — там, куда он не водит экскурсии. И ещё дал телефон водителя с «Газелью». Валигулла — водителя нашего звали. Он нас всех, конечно, в себя влюбил. Девчонки от него не отходили — такой у него юмор был. Хохотали всё время. Так вот, Валигулла нас возил, пока у него отпуск был по ранению, выдыхал между госпиталями. Так-то он в части числился. Часть его в Грозном. Его оттуда мобилизовали. А когда ранило, контузию получил, перепонка лопнула в ухе. Сейчас должен сюда, в Питер, приехать. В апреле прямо. Ну, в общем, видишь, как получилось. Уехали в Дагестан, а от войны не уехали. И сейчас здесь снова встретимся.

Муслим дышит старательно. Ждёт развязку истории.

— Я сейчас на тебя смотрю и вспоминаю Валигуллу. Он мне сказал вот что: «Мужики — они на то и мужики, чтобы проходить через трудности. Нечего с ними цацкаться. У них внутри уже всё есть, чтобы справиться с любыми проблемами в жизни. Мужик, пока сердце бьётся, не имеет права сломаться. Он должен быть готов ко всему. Столкнётся с парализацией — должен ещё больше духом воспрять, чтобы выбраться из этой ямы. Ногу оторвало, руку, ухо — встал и иди. Мужик, когда отправляется на войну, должен быть готов к тому, что может всё случиться. Ослеп, оглох — живи дальше. Будь ещё сильнее, чем раньше. Ты мужик! Но есть и хорошие новости — мужик со всем справится. В него это Бог заложил.» Мне это Валигулла раза три повторил. И каждый раз спрашивал: «Как поняла? Приём!» И я смотрю на твой стержень, и узнаю твою дагестанскую ДНК. Как ты закалился со своими ранениями.

— Так и есть, — кивает Муслим. — Так и есть. Тут в госпитале много времени, Ир. И я всю свою жизнь пересмотрел. И понял, для чего мне Бог второй шанс дал. Вторую жизнь. Я мало времени уделял жене, детям. Маме мало внимания давал. Поездки, командировки всё время… Сейчас звоню матери каждый день, уговариваю переехать к нам в Подмосковье.

— А мама что говорит? — спрашиваю я.

— А мама отказывается. «Нет, — говорит, — сын. Я тут буду. Тут я родилась. Тут дом. Тут все нас знают. Тут соседи. Тут друзья».

— С кем она там?

— Сестра у неё была, покойная теперь. У сестры остался сын-инвалид. Вот мать живёт с этим мальчишкой, ухаживает за ним. Тринадцать ему.

— Левая рука у тебя под счастливой звездой родилась, да? — говорю я, расслабляя руку. — Её не задело.

— Да, единственная целая конечность.

— Всё потому, что слева был шеврон на кителе?

Муслим усмехается.

На аватарке он в военной форме. С целыми руками. Ногами. С сердцем. И слева на рукаве шеврон: «Они сдохнут, а мы в рай».

— Такая история, — говорит. — Эту нашивку мне парнишка приклеил на рукав. Молодой. Двадцать три года. И в прошлом году он, прямо оттуда, строевым шагом напрямую в рай.

Я киваю. Не могу вспомнить, что говорят о воинах, которые напрямую в рай. Лёгкой дороги? Мягкого облака? Помоги, Господь? Ах, да. Упокой, Господи, душу молодого воина, отдавшего жизнь за Россию и други своя.

— Как его звали?

— Филипп.

Упокой, Господи, душу Филиппа. И прости ему все прегрешения, вольные и невольные.

Мы молчим.

Я всё думаю о шевроне.

В голове едет поезд.

Вагоны сами собой отстукивают войну: «Они сдохнут. А мы в рай. Они сдохнут. А мы в рай».

Мимо нас полустанками проносится Россия. Над ней синее-синее небо. Где-то там Филипп. Прямо в раю. Я хочу его обнять и поблагодарить. Незнакомого мне Филиппа.

Он смотрит оттуда пристально на меня. И улыбается. И я возвращаюсь к Муслиму…

— Что с ногой? — спрашиваю я, кивая на забинтованный сапожок.

— Ампутировали три пальца. Вчера была операция.

— Болит?

— Нет. Всё хорошо. Делай.

Я делаю. Всё, что нужно. Вспоминаю Джебраила. С которым полтора года назад познакомилась в госпитале. Он тоже был из Дагестана. И я спросила его: «Кто ты по национальности?» И он тогда сказал: «Русский я. Русский. За Россию воюем».

Муслим, видимо, тоже русский. Сейчас проверим.

— Как ваш национальный суп называется, Муслим?

— Шурпа?

— Нет, с жареной бараниной.

— А, это не наш, — улыбается Муслим. — Я аварец, у нас такое не варят. Это в другой национальности.

— Табасаранцы варят. Вспомнила. Базбаш.

— Ну да. У нас только чуду пересекаются, это национальные пироги всех дагестанцев.

— Жена научилась у тебя печь чуду? — спрашиваю.

Я видела жену Муслима. По ней понятно, что она не из Дагестана. Русское лицо.

— Конечно, научилась. Что там учиться. Мы с ней десять дней встречались. А потом я говорю — или женимся, и ты моя жена, или я тебя знать не знаю. Она обалдела, конечно. Но поженились. И она быстро научилась чуду печь.

— Слушай, — говорю, — эти ваши дагестанские чуду — это, конечно, что-то. Секрет роскошной задницы, а не чуду. Они должны быть на всех рекламных проспектах и на флаге Дагестана. Мы с подругами две вещи в Дагестане делали нон-стопом — ели чуду и ходили по горам. В итоге я на себя до сих пор налюбоваться не могу.

— Ну да, — улыбается Муслим. — Если есть чуду и ходить по горам, то успех будет. В моем детстве обычно по горам ходили за овечками, за баранами, а не чтоб красивую задницу заработать. Но у вас тоже хорошо получилось.

Молчит. А после переводит тему:

— В общем, научилась моя жена печь чуду. А я перевёз её родителей из Донецка. Она у меня донецкая. Вот за её родину и воюем.

— Тебя откуда везли после ранения?

— Из Бахмута.

— В Рюмке оказывали первую помощь?

— Нет. Сказали, слишком тяжёлый. Что-то сделали там, в Бахмуте прямо, не заезжая в Рюмку, и отправили в аэропорт прямиком. Чтоб уже спасали здесь.

— Спасибо им, что спасли.

— Спасибо, да, — кивает Муслим.

Дышит.

— Как ты? — говорю, заканчивая массаж.

— Спасибо, — кивает Муслим. — Хорошо. Отпускает.

Муслим осторожничает со мной. С моей коллегой Женей пару дней назад он был более откровенен. И даже пригласил её в ресторан. Праздновать его выздоровление. Когда всё закончится.

— Жена не заревнует? — уточнила Женя.

— Нет, — сказал Муслим, — жена не будет против. Как она может быть против? Она же видит, что вы для меня делаете.

— Как нога, которая после операции?

— Знаешь поговорку: «Как два пальца об асфальт?». Это теперь про меня. У меня там ровно два пальца и осталось. Всё нормально. Не дёргает. Спасибо вам.

Я киваю Муслиму. Я знаю правду. Ту правду, которую он не стесняется говорить Жене. Муслим знает её на неделю дольше меня. И доверяет ей больше, когда говорит: «Жень. Буду требовать ампутации. Я на эту ногу всё равно наступить не могу. Страшные боли. Пусть ампутируют. А там — научусь ходить на протезе, и обратно. К парням».

Я мою руки. И перехожу к Павлу. Вероника работает с Евгением.

Павел ранен год назад. В апреле. Две дочки у него. Смешные бусины с косичками в разные стороны.

Осколки прилетели в оба колена. С тех пор Павел больше не вставал на ноги. Не заживает рана в одном колене. Сочится лимфа из шва.

А импланты можно ставить, когда всё затянется.

— Устал? — спрашиваю.

Он нехотя кивает:

— Если честно, да.

И тут же останавливается. Вспоминает: у него внутри есть всё, чтоб выстоять. Мы с Муслимом громко обсуждали Валигуллу. И его принципы.

— Знаешь, — говорит Павел. — Я из Оренбурга. Там вроде всё хорошо. Пока спокойно. А родители под Оренбургом. И их уже топит. Наводнение. Эвакуация. А я тут. И ничем не могу помочь.

— Закрывай глаза, — говорю я. — Чтобы ты не напрягался от боли, когда видишь, что я делаю. И вот сейчас не думай ни о чём. Если сможешь. А лучше — думай о чём-то хорошем. Что дочки рядом. И надо бы им косы заплести. Но необязательно.

Павел послушно закрывает глаза. Я расслабляю его тело.

— Мне, правда, с закрытыми глазами легче, — говорит Павел.

И спустя пару минут, кажется, засыпает. Дыхание ровное. Глубокое.

Я работаю с ногами, на которых Павел не стоял больше года. Они потеряли мышцы и силу. Но всё вернётся. Всё обязательно вернётся. Просто надо жить дальше. Делать, что должно. Верить в Победу. И всё вернётся.

Евгений рассказывает Веронике свою историю. Я смотрю на него и понимаю — обошлось. Руки-ноги на месте. Левая нога переломана в голени в двух местах. Срастётся. Будет лучше прежнего.

— Я из Крыма, — говорит Евгений. — Десять лет в браке. Когда увидел, как по Крыму летят ракеты — в ту сторону, где была жена, не смог оставаться дома. Сказал себе — буду защищать свою женщину. Не смогу быть в стороне. Подписал контракт, вернулся, а жены нет. Дом пуст. Вещей тоже нет. Жена объявила бойкот и с тех пор не разговаривала. Я не знаю, что случилось. Что именно её ранило. С чем она не смогла смириться. Через четыре дня я ушёл на войну. Защищать ту, которая отвернулась. Знал, куда иду. Служил в МЧС. Всё понимал. Через месяц ранило. Легко отделался. Конечно, предстоит реабилитация, но смотрю на других и понимаю: мне повезло. Вот только, как жить теперь, непонятно. Когда уходил «за ленточку», думал: бывает, вспылила, мало ли. Но там, на передке, чувства обострены. Я всё переосмыслил: там понимаешь, что предательству нет места. С этим невозможно жить. Она меня предала. Я теперь сам не смогу ей доверять и спасать брак не буду. На днях подаю на развод.

Вероника молчит. Работает с раненой ногой. И я молчу. Хоть и слышу весь разговор.

Колеса в моей голове отстукивают свой ритм: делай, что должно, будь, что будет, — вместе победим, вариантов нет.

Делай, что должно, будь, что будет, — вместе победим.

Я делаю, что должно. Мы идём с Вероникой домой и молчим. Будь, что будет. Вместе победим.

20 марта 2024 года

Больше года мы здоровались кивком. Я видела бейдж на халате: «Татиана, сестра милосердия». Косынка, улыбка, смирение.

Я работала с бойцами — она выносила мусор, наливала бойцам чай, а потом выносила судна и утки.

Я работала с бойцами. И Таня была где-то рядом всё время.

Сегодня она обратилась ко мне:

— Послушай. Можно посоветоваться насчёт поясницы?

— Что тут советоваться? — говорю. — Найди палату, где есть свободная койка, я приду и всё сделаю.

— Соседняя, семнадцатая, — сказала Таня. — Там всего один боец. Закончишь, зови меня туда.

Через полчаса я в семнадцатой убирала Тане спазм седалищного нерва. Едва я коснулась ягодицы, Таня покрылась испариной. Очень больно.

Я сказала:

— Есть две новости. Плохая и хорошая. Плохая — это очень больно, когда я с этим работаю. Хорошая — что на этом все твои приключения заканчиваются. Ты же уже сходила ко всем врачам, да? Тебе сказали, что нет грыжи в поясничном отделе и по-женски всё хорошо?

— Откуда знаешь? — спросила Таня.

Я чуть размяла Тане нерв, и ногу тут же отпустило. И поясницу тоже.

— Записывай телефон, Тань, — говорю. — Приходи ко мне, уберём спазм. Будешь жить лучше прежнего.

Я наклеила Тане на ягодицу лечебный пластырь и засобиралась уходить обратно, в восемнадцатую палату.

— Постойте, пожалуйста! — позвал меня боец.

Он лежал на кушетке у окна. Мы с Таней поздоровались с ним, когда зашли, но заняли такую дислокацию, чтоб он не видел Таниной спины и моих манипуляций.

— Постойте, — повторил боец, — вы мне нужны.

Я подошла.

— Ира.

— Вячеслав.

…Вячеслав лежит, как молодой Николай Дроздов. В панамке защитного цвета. А-ля пасечник. С искрой во взгляде. Кажется, он счастлив — сам у себя выиграл пари, не упустил меня.

— Говори.

— Да что тут говорить?

Стало понятно, что все силы у Вячеслава ушли на то, чтоб позвать меня.

— Вы всё видите. Ноги почти нет. Вторая — переломана в пятке. И ещё бедро. Аппарат стоит на бедре, скрепляет всё. И осколок в четвёртом позвонке. Как только оклемаюсь, как только воспаление уйдёт из ноги, будут оперировать позвоночник. Болит всё. Четыре дня — была температура под сорок. Сегодня легче. Я хочу ваш номер телефона. Когда вылечусь здесь, хочу, чтоб вы со мной поработали. У вас хорошо получается.

— Дыши тогда, — сказала я. — Я легко подержу руки на рёбрах, чуть расслаблю печень, а там посмотрим. Больно делать не буду.

Я положила руки на живот. Держала их на печени, стреляло в несуществующие пальцы ноги. Я опускала руки ниже, расслабляла кишечник — стреляло в пятку.

— Не смотри на мои руки, — сказала я. — Закрой глаза. Расслабься. Больно не будет. Я сейчас немного расслаблю кишечник. Тут всё в спазме.

— Шестнадцатого марта ранение получил. Клизмы не помогают. Всё стоит.

— Пей завтра воды побольше. Всё получится. Дыши.

Вячеслав дышал. И я дышала, перемещая руки под аппарат, что скрепляет таз. На колено ампутированной ноги. На колено ноги, что переломана.

— Больно, но будто оживает всё, — сказал Вячеслав. — Жить буду.

— Конечно, будешь! Как иначе?

— Ты почему в этой панамке? — спросила я спустя минут пять. — От окна дует? Голове холодно? Закрываешься от света?

— Нет, — выдохнул Вячеслав. — Это о другом. У меня напарник был. Молодой совсем парнишка. Двадцать три года. Он вечером мне эту панамку подарил. А утром мы пошли на задание. И его это… Задвухсотило. И теперь я в этой панаме — за себя и за него. Живу. Такая вот дорогая вещь получилась. Хочу на ноги встать и его мать найти. Поблагодарить за сына.

— А у тебя дети есть?

— Есть, две дочери. Вот ради них и буду жить. Старшей девятнадцать уже. Маленькой два годика. С их мамами не сложилось. Но дочери — это главное моё богатство. Старшая хочет приехать, ухаживать за мной. Но непонятно, где жить. Меня ж будут переводить из госпиталя в госпиталь. А гостиницу дают родственникам на неделю. Потом вроде можно продлить. Но это неточно. А она ребёнок совсем. Потому я пока ей отмашку не даю. Сам справляюсь.

Я киваю. Молчу. Смотрю на Славу. Держу руки на животе.

— Я отсидел сполна. Пятнашку. Вышел оттуда — и прямиком на фронт. Всё искупил. Сейчас я уже другой.

Я киваю. Молчу.

— Почему у тебя на окне чаша для крещения?

— Батюшка приходил. Это третье моё ранение. Считай, Бог дал мне третий шанс. Я понял — пора креститься. Батюшка со мной поговорил обо всем. Исповедовал. Покрестил. А чашу оставил. Придёт в среду причащать и чашу заберёт.

— Ничего себе, — удивляюсь я. — Странный ты такой. После третьего ранения только решил креститься. Там же, на войне, ты видел — атеистов нет. А у тебя ещё до СВО в тюрьме уйма времени было. Мог там всё обдумать, понять, раскаяться, покреститься. И дальше с Господом.

— Слушай, батюшка мне точно так же сказал. Теми же словами. Он тоже удивился. Но уж как есть. Я в тюрьме жить готовился. Много спортом занимался. Школу заканчивал. Потом специальность получал. Стал столяром-краснодеревщиком. Мне нравилось. Потом понял, что выйду — и нужна более широкая профессия. И стал изучать всё, что связано с ремонтами. Я классный мастер. Был. Сейчас не знаю. Ко мне сейчас друг ходит сюда. Спасибо ему. Он сам из Питера. Мы вместе освободились. Вот он делает ремонты. Зарабатывает. Не пьёт, не ворует. Ну да куда уже пить и воровать. Но тоскливо ему — ни ребёнка, ни котёнка. Вот, обо мне заботится. После работы приходит. Сидит, смотрит. А вот мне — не тоскливо будет жить. У меня дочери, Ир.

Я молчу.

— Ир, я когда всё решил, понял — пора креститься. И крестился. В воинстве Христовом теперь прибавление. Из таких, как я, и рождаются настоящие христиане. Кто, если не я, сама посмотри.

Я смотрю.

Раб Божий Вячеслав лежит бледно-жёлтый. Худой. На восковой коже лица проступает едва заметный румянец. Он морщится от боли. Но не сдаётся. Воин Христов, как есть.

— Орловку взяли мы. Затрёхсотило меня под Бахмутом.

— В Рюмке первую помощь оказывали?

— Ого, — смотрит на меня Вячеслав серьёзно. — Ты и Рюмку знаешь?..

Молчит. И добавляет:

— Да, там.

И будто оказывается в бахмутской Рюмке.

— Знаешь, меня привезли переломанного всего, с кровопотерей. Выживу? Нет? И сразу в операционную. И я говорю медбрату: «Посмотри под простыню, как у меня там? Хозяйство на месте? Если нет, можно врачу сказать, что и оперировать не стоит». Медбрат сразу приподнял простыню, и я всё понял по его глазам. Всё на месте. И тут мне маску на лицо, и я уплыл в наркоз. А дальше уже Донецк. Ростов. Питер.

Я молчу. Помещаю в голову файл «Вячеслав». У меня в голове карты наступлений. Перемещений. Имена, даты, ранения. Каждый боец отдельным документом. Как всё запомнить, чтобы потом записать? Чтобы помнили. Чтобы знали о нас и нашем времени те, кто придёт за нами вслед. О том, как мы тут жили. Как воевали. Как защищали. Как каялись. Менялись. Шли на смерть. Возрождались — без рук и ног. Смотрели в глаза Богу и верили, что всё не зря.

Я киваю Вячеславу:

— На сегодня закончили. Записывай мой телефон. Встретимся.

Я выхожу и возвращаюсь в восемнадцатую палату. Меня встречают почти аплодисментами: «Ты что? Ещё здесь? Мы только что поняли, Ир, что ты вернёшься. Рюкзак твой увидели на полу. А так думали, что ты с концами. Ир, так ты в семнадцатой была, да? Там же этот лежит. Уголовник. Медсёстры даже опасаются к нему заходить. А ты как? Всё нормально?»

У меня всё нормально. Даже лучше, чем нормально.

Я мою руки.

На часах половина десятого. Сегодня хорошая смена на вахте. Валентина из Донецка. Она ничего не скажет, увидев, что я поздно закончила.

Андрюха вернулся после отпуска в госпиталь. На днях прооперировали пришитую ногу. Лежит там же, где полтора месяца назад. Будто не расставались.

Я работаю с коленом и бедром оперированной ноги. Андрей дышит. Улыбается благодарно. Знает, чего ждать.

— Что врачи говорят? Надолго?

— Понаблюдают, как пойдёт процесс. Тянут кость. Как пойдёт, Ир. Думаю, месяц. Посмотрим.

— Как дома?

Спрашиваю, а сама знаю ответ заранее.

— Ой, Ир! Дома сказочно! Пока воевал, забыл, что такая жизнь существует. Что можно играть с мальчишками в настолки вечером. Утром жену провёл на работу, сыновей в школу, а в полдень уже младший приходит, он же первоклассник. И так интересно мне с ним всё. А там возвращаются и старший, и жена. Она на полставки работает, поликлиника её рядом, в два часа дня уже дома. И так мы хорошо и ладно жили! Жена вообще не испугалась моих ран. Всё обрабатывала, как надо. Массаж делала по твоей инструкции. Спасибо тебе от неё. Она учиться пошла на медсестру. Тут у многих, видишь, жены пошли на медсестёр учиться. Что им остаётся делать? Ну всё правильно, я считаю. Мы воюем, а жёны нас восстанавливают. Я бы, будь моя воля, попросил бы у жены дочку ещё. Но нельзя ей, после двух кесаревых. Видишь, какой у меня наполированный аппарат? Когда надели, он был ржавый, а я его начистил, как на парад. Врач на него смотрит, говорит: «Ну, вам я могу доверять. Как только сделаем здесь все, что надо, — выпишу. Вы надёжный товарищ, не запьёте, не забудете удлинять ногу». А я на это только и рассчитываю.

Я работаю с животом. Кивнув на аппарат, спрашиваю:

— Больно сейчас?

— Слушай, больновато, конечно. Но терпимо. Мне сказали шесть дней в неделю тянуть по миллиметру, а воскресенье — выходной. Но я посмотрю по состоянию. Если тяжеловато будет, то буду делать два выходных в неделю.

— Что на даче? Рассаду посадили уже?

— Растёт всё! И в теплице, и на окне. И кустики виктории взошли уже, в рост пошли.

— Виктория? — удивляюсь я. — Вы так клубнику называете?

— Да, — улыбается Андрей. — У нас вообще нет слова «клубника». Так и говорим: «Виктория». Как сорт называется, так и говорим.

В палату заходит Таня, сестра милосердия:

— Ребята, до свидания. Теперь до пятницы! Увидимся! — и финально собирает по палате пакеты с мусором.

— Мой пакет можете не забирать, — говорит Андрей. — У меня там только обёртки от конфет.

— Да ты что? — говорю. — Какие конфеты? Ты же в форму возвращаешься после ранения!

— А радость откуда брать? — возмущается Андрей. — Мне для радости надо. Я от конфет не толстею. Я толстею от антибиотиков.

Я хохочу: я уже слышала эту теорию от Егора.

— Да, — говорю, — ты тут не один такой. Недавно Егор рассказывал, как он толстеет от антибиотиков, доедая при этом ведро мороженого. Мы с Женей посоветовали ему на мороженое так старательно не налегать и посмотреть, что будет.

— И что? — с любопытством спрашивает Андрей.

— А что ты меня спрашиваешь? — говорю я. — Это же вы тут лежите, вы друг за другом и следите. Егор говорит, что вообще ничего не ест, кроме того, что в госпитале дают. Спроси его!

Сегодня Егора ни о чём не спросишь. Лежит после операции, давление шкалит, рука болит, голова разрывается.

Андрей смотрит на него — пожимает плечами:

— Видишь?

Вижу. И заканчиваю за Егора:

— Егор хочет в семью вернуться стройным. Потому что знает: дальше — сплошь искушения. Походы с детьми в кафе и семейные обеды из пяти блюд.

— Это у него искушения, — замечает Андрей. — У него же рука. Я дальше своей кухни уйти пока не смогу. — И протягивает конфету: — Хочешь?

— Давай, — говорю я. — Называй меня теперь «Моя спасительница». Я же спасла, считай, твою фигуру.

Мы с Андреем хохочем.

— Как ты? — спрашиваю.

— Хорошо, спать только хочу. Уснул бы. Но не разрешу себе это прямо сейчас. Иначе ночь будет некуда девать. Вот, буду разгадывать сканворд. Сегодня принесли.

Я перехожу к Михаилу. Он — тридцатилетний, худющий, жилистый, невысокий. Переломанная в голени нога искривилась под сорок градусов. Аппарат не выдержал. Приехал из Волгограда выпрямлять ногу.

Миша — спасение от госпитальной скуки. Бесконечный смех, поток историй и обещание счастливой жизни.

Впрочем, он счастлив уже сейчас. Пьёт пиво, делая вид, что нарушает режим. Вот только пиво безалкогольное, и потому ни одной медсестре нет дела до жестяных банок у Миши на тумбочке.

А он хохочет:

— Так пиво люблю! А как попытался дома выпить баночку алкогольного — зимой, уже уйма времени прошло после ранения, — вынесло, как с пол-литра водки. Невозможно просто! Наверное, никогда теперь свою форму не верну себе!

Миша, конечно, вернёт себе свою форму. Физическую, не алкогольную.

Позывной у него — Акробат. До СВО он работал в цирке. Объездил всю Европу.

Я смотрю на его ногу в аппарате — вздыхаю. Восстановление будет долгим. Но смотрю на Мишину спину — и выдыхаю. Восстановление будет. Миша не теряет свою форму. Делает всё, что можно делать в госпитале. Тренируется на костылях.

Он не смолкает ни на минуту, пока я работаю со спиной. И умудряется заразительно хохотать, даже лёжа лицом в подушку.

— Ой, однажды на гастроли поехали. В Беларусь. Дочке годика три было. Я отработал. И мы с ней пошли играть с медвежатами. Знаете, как выглядят новорождённые медвежата? Ой, умора! Чисто меховая перчатка, которая сопит громко, чихает и шевелится! А их дрессировщик специально социализирует в хвост и гриву, чтоб они привыкали к запахам людей и понимали, что это их друзья. У меня дочка в пелёнку заворачивала медвежонка и качала на груди, как куклу. Сейчас вспоминаю и самому странно — неужели всё со мной было? А потом, когда СВО началась, я пошёл воевать. К этому времени уже контракт подписал. И пошёл. С женой расстались до этого. По-хорошему, по-дружески. У неё уже новый муж есть. А мы с дочкой очень близки. Ей уже десять в этом году. Сейчас, пока я дома лежал между госпиталями, она каждый день после школы ко мне приходила. Играли, уроки учили, фильмы смотрели. Тех медвежат вспоминали. Скучаю я по цирку, конечно. Скучаю. Но пока сальто-мортале у меня максимум до операционной, видишь?

Миша дышит. А я повторяю анатомию, глядя на мышцы на его спине. Отличная спина. Просто отличная! Где ещё такую увидишь? Каждая мышца прорисована круче, чем в атласе.

— Ир, — говорит Миша, — ты мне только лёгкие не раздыхивай, ладно? Да всё хорошо ты делаешь. Но в прошлый раз я полночи кашлял и отплёвывался чернотой. Я понял, что это всё моё курево. Но мне не понравилось. Пусть лучше будет, как есть.

Я смеюсь. Типичный госпитальный зожник, Акробат. Безалкогольное пиво и «оставь мне мой никотин».

Закончив с Мишей, я перехожу ко второму Андрюхе. Он не любит много говорить. Поэтому мы по большей части молчим.

Правая нога ампутирована чуть ниже колена. Левая — под копирку, как у первого Андрея, что лежит рядом. Оторванная и заново пришитая стопа. И отделённая от кости икра.

Из-за этого — левая нога стала сантиметров на восемь короче, чем была. И невозможно начать подбирать протез на правую ногу — непонятно, на сколько удастся удлинить левую после того, как кости срастутся.

Андрюха из-под Тамбова. Мобилизованный. Работал водителем. К нему приехала жена. Давно приехала. Недели три назад. Сразу же, как только перевели в этот госпиталь и дали отмашку: «Можно!»

И каждый день с 16–00 до 20–00 она сидит рядом. Приносит чипсы, вывозит гулять на коляске во двор, смотрит вместе с мужем фильм, съедает картошку на ужин. Мясо оставляет Андрюхе. Тот замечает — и делит порцию пополам. По чесноку чтоб.

— Всё хорошо у вас с женой? — спрашиваю.

— Да, нормально, — кивает Андрюха. И будто спохватывается: — А что, может быть иначе?

— По-разному бывает. Кто-то из женщин не выдерживает такого испытания. Уходит. Кто-то забирает при этом карточку мужа.

Андрюха смотрит на меня с недоумением.

— Что тут не выдерживать? Это же меня ранило, а не её. Тем более, это же всего лишь ноги. Всё пройдёт. Время нужно. Ну а так-то что?

Я работаю с Андрюхой. Он светлый, коротко стриженный. Шрамы от осколков заживают на левом плече — дотрагиваться пока нельзя. В голове шум. Порох попал в левый глаз, и потому он видит плохо. Контузия, голову нужно расслаблять.

Я работаю с Андрюхой и думаю про его жену. Молодую женщину из-под Тамбова. Им обоим меньше тридцати.

На ней — обтягивающие джинсы, волосы, выкрашенные в ультра-чёрный цвет, и спокойствие во всем. Она ведёт себя, будто всё так, как и должно быть.

Она ведёт себя, как я.

Вот только я здесь полтора года. Пообвыклась. И у меня здесь нет родных. Я рядом, но на расстоянии. А она внутри ситуации. И спокойна. Не деланно. Внутренне. Вот ведь!..

И Андрюха спокоен:

— Это ж всего лишь ноги. Что такого?

В тот момент, когда я начинаю собираться, меня окликает мужчина с боковой койки:

— Посмотрите мне шею, пожалуйста! — и спешно представляется: — Я Денис.

Видя согласие в моем взгляде, он стягивает тельняшку. Денису за пятьдесят. Сухой. Поджарый. Нога ампутирована.

— Когда была операция? — спрашиваю.

— Шесть дней назад.

— Больно?

— Нет, — говорит Денис.

И, кажется, сам этому верит.

— Ложитесь на спину.

И, пока он переворачивается, я выставляю в коридор вешалку с общей одеждой — с тёплыми, на байковом подкладе, больничными халатами (парни выходят в них курить во двор). Теперь я могу подобраться к шее Дениса. Пробегаю пальцами снизу. Ощущаю выпирающий седьмой позвонок:

— Здесь?

Денис кивает.

Я расслабляю мышцы плеч. Подключичные зажимы. Денис переворачивается на живот. Я работаю со спиной.

Мы молчим. Просто работаю.

— Можно я вам завтра напишу? — спрашивает Денис. — Меня переведут в соседний корпус. Может, вы ко мне туда придёте? Я ж из-за этого позвонка ничего тяжёлого поднять не могу.

— Вам и не надо сейчас ничего тяжёлого поднимать. Вы там уже натаскались. Броник тяжёлый был?

— Облегчённый, — выдыхает с болью Денис. — Десять кэгэ.

Денис снова лежит на спине. Я заканчиваю. Шея расслабилась. Поворачивается в обе стороны. Позвонок уже не так выпирает.

— С одного раза не сделать всё, да?

— Никак.

Мы обмениваемся телефонами. Тут, на площади Ленина, куда ни плюнь, сплошь госпитали. Забегу, если пропуск дадут. Денис садится на кровати. Выглядит — чисто Лунтик: «Ребята, я родился!» Смотрит на меня:

— Слушайте. И нога не болит. Вообще прошла. Как это?

А я знала. Я знала, что нога болит. Она не может не болеть на шестой день после ампутации. Просто эта боль стала частью жизни Дениса. Стала настолько фоновой, сопровождающей частью жизни, что сейчас, когда мышцы в теле расслабились, тело вновь задышало свободой.

И стало вдруг ясно: нога не болит!

Не болит минуты на три. Если повезёт — на пять. Но не болит же. И можно вспомнить, как это — жить без боли. И можно поверить, что пройдёт время — и снова можно будет жить без боли.

Опять я выбегаю из госпиталя последняя. После двадцати трёх. И еду домой в пустом метро.

И молю Бога о болящих воинах. Андрее, Михаиле, Андрее, Денисе. И новообращённом воине Вячеславе.

Придя домой, падаю на кровать. И, мгновенно заснув, ворочаюсь от звуков снарядов, что взрывались там. Пока убирала боль и снимала спазмы, я слышала всё.

Я сплю и вижу там, наверху, Бога. Вижу, как Он дал Вячеславу третий шанс. И вижу, как здесь, на земле, Вячеслав кивнул, когда батюшка предложил ему покреститься.

29 марта 2024 года

Накануне у Егора была операция. Убрали из раны вакуумный отсосник, с которым боец провёл больше недели. Руку жёстко зафиксировали эластичным бинтом — стянули шов. Я работала с пяткой. Егор закрыл глаза. С открытыми глазами ему сложно было анализировать: как так? Я жала на точки на пятках, а боль в руке ослаблялась и уходила.

Егор сосредотачивался на ощущениях.

— Вот теперь совсем боль ушла. Отпустило.

Он мечтал, что на следующей неделе его — даст Бог — выпишут. Залежался. Пора домой. В семью. Я знала точно: в этом госпитале не залёживаются. Три дня. Ну, пять. Ну, неделя. Однако Егор лежал уже месяц. Особый случай. Рука заживала плохо. Нерв отторгался. Кость не срасталась. Операция за операцией. Вакуумный отсосник гудел не переставая. Рука болела.

Я работала с Егором. Он рассказывал, что читает «Красную таблетку» Андрея Курпатова. Говорил:

— Попса, конечно. Не заходит. Но характер у меня такой — любую книгу привык дочитывать. Мучаюсь, пропускаю главы — но читаю.

Я работала с ним — настроение было пограничное: грусть, что скоро расстанемся. Приду через два дня в госпиталь, а на его койке другой боец. И радость. Ну, наконец-то! Наконец-то что-то сдвинулось. Быстро долечиться в другом госпитале, на реабилитации, и домой!

Взгляд упал на китель с наградами на вешалке. Попросила:

— Расскажи про свои медали.

— Первая — «За боевые отличия», — охотно начал Егор. — За быструю организацию связи и команды связистов на новом месте. Вторая — тоже «За боевые отличия». Вручили за организацию порядка в роте.

Егор говорит — будто докладывает. И сразу вспоминаешь: он и сейчас на службе России. Прямо здесь, в госпитале.

— Третья — «За отвагу». Эта за обеспечение связи на переднем крае в сложной ситуации под артиллерией противника. Четвертая — медаль Жукова. За организацию связи и обеспечение штурмовых рот с их сопровождением до места закрепления. С полным обеспечением непрерывной работы связи групп с командованием полка.

Я выдыхаю. Забыла от волнения, что надо дышать. Работаю с рукой и не дышу. Смотрю на медали, что блестят на кителе, и мысленно благодарю Егора за всё, что он делает для России и для меня лично.

— Сейчас орден Мужества дадут? — скорее утверждаю, чем спрашиваю я.

— Нет связи с частью почти, — говорит Егор. — Если дадут, то узнаю сначала по тому, что деньги на карту придут. Могут дать. Но ты ж понимаешь, я не лежу здесь, не мечтаю: «Хоть бы дали!» Дадут — хорошо. А так моя задача — выздоравливать.

— Егор, ты был командиром взвода, я помню. Крайние девять месяцев, да? А кем начинал?

— Ну как… Когда призвали — был рядовой, сержант, потом прапорщик… Сейчас предлагают стать офицером. Я отказываюсь. Понимаю: офицером стать — навсегда связать свою жизнь с армией. А я уже это… Хочу вернуться в семью.

— Расскажи мне про тот день, Егор… — попросила я. Думала, отшутится. Переведёт разговор на книги. Семью. И боль в руке. Но Егор помолчал, посмотрел на меня, будто хотел убедиться: точно хочешь знать? И заговорил:

— Тот день… Тот день растянулся для нас на трое суток. Шли сильные штурмовые действия, а противник применял очень мощные системы РЭБ. Я со своей командой боролся с этим. Наши ребята шли в наступление, и мы не могли допустить, чтобы они остались без связи. И на третьи сутки, когда возвращались обратно, восстановив связь… мы были уже мыслями дома, надеялись прилечь на свой топчан и отдохнуть… и тут видим, что на дороге горят машины. Сначала одна, потом вторая. Мы метров двести отъехали от второй машины, и я смотрю — вдоль поля летит дрон. Я скомандовал машине: «Стоп». Начали отстреливаться. Стреляли не только мы — стреляли ещё ребята, у которых машины рядом горели. И сквозь этот шум выстрелов я начал кричать своим бойцам: «На выход, на выход!» Ребята поздно очень услышали, что надо выходить. Первый манёвр мы отразили — дрон пролетел мимо, а потом на ускорении начал спускаться вниз. Очень странно: никто не попал под него. Дрон что-то сбросил мне под ноги, сначала хлопнуло, а потом был удар в верх кузова машины — я как раз стоял сантиметрах в пятидесяти — у меня прямо над головой пролетело. Очнулся — где-то рука в стороне дёргается — думал, совсем потерял её. Машина горит, ребята выползают. Один не смог вылезти сам, его вытаскивали — я думал, потеряли его. Но, слава богу, обошлось, просто прилетело в голову ему сильно. Я лежу возле этой машины и понимаю: всё горит, два полных бака, в кузове много топлива, сейчас рванёт. Пытаюсь отползти, но никак. Мне прилетело в спину, ноги отказали, одна рука работает только. Кое-как отполз, метр от машины всего — и тут товарищ прибежал, перевязал меня, жгут наложил, нашёл мою рацию, которую унесло от взрыва. Я начал вызывать, докричался до своих, доложил ситуацию. Приехали ребята с седьмого Барса, помогли, загрузили нас. Опасно было. Но они рискнули. Благодаря их смелости и отваге я сейчас здесь. И могу это всё рассказать. Там же всё летало. Могли и их взорвать.

Вдох, Егор. Выдох. И ещё один вдох.

Я не знаю, кому больше нужен этот вдох-выдох-вдох. Мне или Егору.

Думаю, мне.

…Я уже заканчивала с Егором, когда увидела, что на соседней койке незнакомый боец смотрит на меня пронзительно, взглядом ребёнка. Поймав мой взгляд, он улыбнулся виновато:

— Я это… всё уже. Видите?

И я всё увидела.

Увидела, что у бойца нет ноги. Кивнула. И осознала, почему я здесь. Господь привёл меня сюда сегодня. Он не мог иначе. И я не могла иначе.

Помню, я держу руку у того бойца на затылке. А он улыбается. Говорит:

— Тепло идёт. Знаете, так хорошо. Мне сегодня ногу отрезали. И я не хочу массаж. Мне он не нужен. Я ещё не осознал, что у меня ноги нет. Потом приходите, когда я осознаю. А пока просто держите так руки, пожалуйста. Пожалуйста, никуда не уходите. Мне легче, кажется. Нога дёргается, видите, но это отходняк после наркоза. Вы поймите, я же шевелил пальцами после ранения. Я стопу на себя мог потянуть. Но мои снимки выслали в Москву, в Склиф, и вчера была конференция наших врачей с теми. И все решили — ампутировать. Потому что воспаление пойдёт — и ампутировать придётся выше. И вот я проснулся сейчас. Смотрю — ноги нет. Но мой психолог говорит, что я справлюсь. Я же уникум. Психолог говорит мне, что у меня очень здоровая психика. Я вижу картину реально, но при этом я оптимист. Спасибо, что вы пришли. Дима меня зовут. Приходите ещё, пожалуйста. Придёте, да? Я пока отсюда никуда. Ну, сами понимаете. А пока вы держите руку здесь, у меня в голове стало полегче. Вы думаете, я сдамся? Как бы не так. Я вообще на месте не сижу. Одна нога здесь, другая там. Упс. Теперь одна нога здесь, а у второй будет культя хорошая. Научусь бегать на протезе. Вот увидите!

Я держу одну руку у Димы на шее, вторую на затылке. Он сидит. Я отгораживаю его собой от всей палаты и стараюсь не замечать, что по щекам у него текут слёзы. Ручейками.

— Увижу, конечно! — шепчу я. И благодарю себя, что я здесь. И Бога, что привёл. И думаю — где-то я это слышала уже. И странно, что воина зовут Дима. А не Павел. В смысле не Радио-Паша. А то был бы сбой в моей матрице.

— Знаете, — говорит Дима тихо, — я мог погибнуть сейчас. Легко. Но ещё не время. Значит, будем бороться.

Я киваю. Для этого я здесь. Будем.

Дима в это верит не меньше моего:

— Я столько раз в жизни мог погибнуть — с самого детства. Как-то пошли на пруд с моим другом и старшим братом. Я плавать не умел, подошёл к воде, свалился и стал тонуть. Брат меня вытащил, спас. Сидели в кустах, домой не шли — боялись. Думали — высохнем, тогда… Не помогло! Брат потом таких люлей отхватил от родителей!.. В двух авариях я выжил, причём оба раза в коме был. Второй раз вообще на ИВЛ жил. И вот сейчас. Но раз снова выжил — надо жить. Понимаете? Так что — буду жить.

Да я не могла по-другому провести этот вечер. Когда узнала новости про Серёгу. Сразу нашла много причин идти в госпиталь. Идти навстречу ветру, против усталости. Не рыдать в подушку и не тосковать, шинкуя салат, а что-то делать. Рыдать нет смысла.

Серёга — он называл меня «Дочь самурая» — умер ещё тогда, когда его ранило. Он не хотел жить так. Не видел смысла. Купил новый телефон и наушники. Пил. Не верил в то, что есть варианты. Махал рукой:

— Да ну, Ирка. Забей. Забей. Здесь щекотно. Здесь не чувствую. Но какая разница.

Я верила. Говорила, что есть варианты. Вот же. Прецеденты.

Он морщился:

— Преце… что? Апельсин, может, будешь?

…Серёга позвонил перед Новым годом:

— Знаешь, Алка посылку мне прислала. Алка, с которой вы вместе меня это… ну, восстанавливали, короче. Книжки прислала, чтоб я читал. И это… Раскраску по номерам. Алка молодец, конечно. Но у книжек я пока даже названия не прочёл. Может, потом как-нибудь. Сейчас не хочется. Телик повесили мне в комнате. Смотрю. А раскрашивать… Ну, не знаю. Не знаю, Ирка. Может, приедешь ко мне?

А теперь вот всё. Умер Серёга. Навсегда. И больше не позвонит. И не скажет:

— Ирка, Ирка, ну говори, Ирка, новости, мать твою!

Плохо думать, что Серёга умер навсегда. Лучше буду думать, что он отошёл ко Господу. Так сразу становится правильнее и спокойнее.

Я искала аргументы внутри, чтоб перекроить семейный вечер. Убеждала себя: вчера успели с дочкой погулять пару часов. Выпить облепихового чая. Я почитала в Буквоеде автобиографию Цискаридзе, пока дочь выбирала себе подарок. Открыла книжку на странице, где мама принесла Колю Цискаридзе домой из роддома, и через три дня с ними поселилась Фая. Николай всё детство думал, что Фая — его родная бабушка, а оказалось, мамина соседка по коммуналке. Которая вырастила Колю, как родная. Арина Родионовна наших дней. Она, Фая, и сказала, развернув пелёнки:

— Балерун будет!

Как в воду глядела.

А раз мы погуляли вчера с дочкой и провели вместе время, сегодня — дети поймут — можно в госпиталь.

Я достаю градусник у Димы из-под мышки. 37,8. На животе у него греются до температуры тела два пакета с кровью. Потерял много крови при ранении и операции. Бледный.

Я кладу руки Диме на голову. Он молчит. Только кивает согласно. Пока 37,8 — капельницу с кровью ставить не будут. Будут снижать температуру.

Я же пока снижаю тревогу. Снимаю боль и страх.

— Дошло про ногу?

— Дошло.

— Грустно?

— Очень.

На стене над кроватью — розовый стикер. На нем — чёрной ручкой печатными буквами:

ИНОГДА МЫ ДУМАЕМ, ЧТО ЭТО ТУПИК И КОНЕЦ,

НО НА САМОМ ДЕЛЕ ЭТО НАЧАЛО,

ТОЛЬКО всё СЛОЖНО НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД.

ДЕРЖИСЬ! С БОГОМ!

— Кто написал тебе? — спрашиваю.

Дима, не открывая глаз, говорит:

— Ребята приходили.

— Ты думаешь, что это тупик и конец?

— Нет. Не думаю. У меня много планов. Знаешь, уже приходила комиссия ВВК. И спрашивают: «Обратно пойдёте?» А я, конечно, пойду. Ну, если всё нормально будет.

Я смотрю на вакуумный отсосник. На нем сообщение: «Блокада».

— Что означает «Блокада»? — спрашиваю я.

— Надо перезагрузить, — откликается Егор с соседней койки.

Я иду искать медсестру. Она колет вечерние уколы в палате напротив. Говорит, что сейчас придёт.

На животе у Димы греется кровь. Когда это не просто кровь, а сплошь эритроциты-лейкоциты-плазма-тромбоциты — то кровь выглядит как борщ, взбитый в блендере до состояния супа-пюре. Сплошь полезные вещества.

Я держу одну руку Диме на голове, вторую — на шее и затылке. Дышим.

— Тут много времени подумать о своих планах. О том, что нужно ещё успеть, — говорит боец.

Медсестра приходит. Перенастраивает вакуумную систему. Целится Диме шприцом в катетер. Тот морщится. Глаза не открывает.

— Отдыхай, — говорит сестра, — не буду вливать кровь, пока температура не станет нормальной. Ждём.

И присоединяет к катетеру капельницу. Противовоспалительное. Медсестра смотрит на меня:

— Остеопатические техники?

Слово «остеопатические» сестра выговаривает старательно, почти по слогам. «остэ-о-па-тические». С уважением и отстранённостью. Я киваю. Что объяснять? При температуре я ничего больше делать и не могу. Только держать руку на голове. На затылке. Облегчать боль. И ждать, когда спадёт температура.

Рядом — новенький. Сегодня перевели из другого госпиталя на операцию. Лежачий. Он просит сестру, чтоб прислали дежурных курсантов: надо приподняться в кровати чуть выше, чтоб полулежать на подушках.

Спустя минут пять курсанты стоят около кровати. Смотрят растерянно: с чего начинать? Вся нога у бойца в металлической конструкции. Мне всё знакомо. Я знаю этот алгоритм. Поэтому оставляю Диму, и мы втроём с курсантами перекладываем бойца поудобнее. Один берётся под мышки. Второй — за ногу и крепления. Я — чуть приподнимаю таз. Руки касаются тела. Без трусов парень. Нет их ещё. Ну ничего. Завтра будут. Если волонтёры не принесут, кто-нибудь поделится. Сажусь к Диме на кровать (хотя это и запрещено: медсестры делают замечания, но иначе работать невозможно).

Кровь на Диме греется. Температура падает. Вакуум работает.

— По ночам воюешь?

— Нет. Уже нет. Сплю. Но долго засыпаю, знаешь. Потому что не устаю за день здесь. Но сплю.

Я не смотрю на часы. За окном тёплый весенний вечер. Ручеёк людей, что спешат к метро, превратился в широкую реку. У меня сейчас времени не существует. Держу Димино колено — колено ампутированной ноги. Прожимаю место крепления мышцы. Спрашиваю: «Как?» И знаю, что Дима ответит. Я за полтора года выучила. Это такая специальная точка, которая даёт импульс в нерв.

— Чувствую пальцы этой ноги. И пятку, — говорит Дима.

Я киваю. Всё правильно. Приходит медсестра. Стоит рядом. Смотрит на капельницу. На Диму. На меня. Кажется, Дима заснул. Но вдруг начинает что-то бормотать.

— Что? — уточняет медсестра.

— Командир хороший был, — перевожу я.

— Что-что? — не понимает медсестра.

Я всё понимаю. Командир погиб. Хороший был командир. Дима даже не почувствовал ранение. Не вколол нефопам — он не потребовался. Всё думал, как там ребята. И вот. Сообщили. Медсестра думает, что Дима бредит. Из-за температуры. Я знаю, что Диму отпускает. Напряжение уходит. И прорывается боль. И отчаяние — за тех, с кем воевал. И кого не вернёшь. Я дожидаюсь, когда Дима уснёт окончательно. Встаю. Иду к двери. И тут он открывает глаза:

— Спасибо тебе.

Тянется рукой к тумбочке — и протягивает мне коробку конфет.

— Не спал?

— Спал. Проснулся.

— Ну, раз проснулся, продолжим.

Я держу руку на колене. Ампутированная нога перестаёт пульсировать и дрожать. Обмякает. Температура у Димы почти нормальная. А может, совсем нормальная. За окном темнеет. И только теперь я убегаю домой.

Домой, где сын вторые сутки решает: может ли он отдать свой гироскутер на фронт. С учётом, что аппарат пять лет назад ему принёс Дед Мороз; что он не исправен, чтоб на нём кататься; что гироскутер — на фронте нужны только колеса! — может спасти чью-то жизнь. Я обнимаю своего внезапно выросшего сына. Всхлипывающего совсем по-детски. И по-взрослому рассудительного.

— Я же всё понимаю, мама. Но мне так непросто.

Мне тоже непросто. Но мы справимся, сын. Вместе победим.

21 апреля

Я захожу в палату. Мою руки. И прямиком направляюсь к Диме.

Температура упала. Воспаление прошло. Культя ампутированной ноги в гипсе. Вакуумный отсосник гудит, но тихо. Даёт знак — всё хорошо.

Дима откладывает в сторону всё — телефон, наушники, недоеденную плюшку. Ложится на подушки. Я первый раз вижу его вот таким. Спокойным. Без температуры. Без боли.

— Обезбол когда вкололи?

— Час назад.

— Наслаждаешься?

— Огонь вообще.

— Как ты пошёл туда?

— Хотел себя узнать. Я знал, что не струшу. Я знал, что у меня получится овладеть новой специальностью. Но я же вообще никакого отношения к военному делу не имел. И пошёл туда за Россию. Надо было идти. И ещё я хотел с собой познакомиться поближе.

— Познакомился?

— Да. Оказался отличный парень. Я б с ним дружил. Мне прям не стыдно за него.

— Как ты… без ноги?

— Да как?.. У меня, видишь, у отца не было руки. Он работал в колхозе, трактористом. Несчастный случай. И сколько я отца знал, у него всегда не было руки. И нормально было. Мама в 2005 году погибла — в аварии. И мы с отцом остались вдвоём. Никогда не делили, кто что делает. Он еду приготовит, я дрова поколю. Он что-то по дому, я по огороду. Он одной рукой петуха мог заколоть. Вообще не было акцента на том, что он что-то не может. Теперь уже два года, как и отца нет. Инсульт. Ещё у меня друг есть. Борется с онкологией. Ему ногу ампутировали. И лёгкое одно. Живёт. Когда корреспондент брал у него интервью, то друг сказал: «Я выжил и живу — благодаря друзьям. И благодаря тому, что меня никто не жалел». Это знаешь как? Он, допустим, лежит без ноги. И в футбол с ним не сыграть. Но в шахматы-то он играть может? Значит, играем в шахматы. И играем на равных, без жалости. И он выигрывает. И проигрывает. И жизнь идёт. А жалости нет. Или вот ко мне сегодня брат с сестрой приезжали из Подмосковья. У обоих дети маленькие, семьи. Потому они с утра на самолёте сюда, пару часов у меня, привезли домашней еды, и на вечернем самолёте обратно. А брат у меня пару лет назад попал в аварию, его всего восстановили, хромает ещё. Так вот, он это всё прошёл, что я сейчас прохожу. Его этим не испугаешь. Короче, нормально я без ноги. Пока никто жалостливо не начнёт смотреть. А тут не смотрят, сама знаешь. Когда боли сильные, то мучишься, конечно. Когда лежишь, а тебя всего насквозь током пробивает бесконечно до пятки, а пятки нет, то фигово. Но глобально — нормально. Руки на месте. Голова. Хирург смотрел на мой палец руки после операции. Вставили туда пластину. Всё хорошо заживает. Жалко, в пальцах кости тонкие, долго заживать будет, сказали. Но время есть. Так что нормально всё.

— Не больно? — спрашиваю я, трогаю колено здоровой ноги, расслабляю, и импульсы идут по больной ноге.

Дима качает головой:

— Отлично. Жми. Там, где больновато, я морщусь. Но так терпимо.

На груди, плече, руках у Димы татуировки.

— А на ампутированной ноге была татуировка?

— Нет, — улыбается Дима. — Не было. И хорошо. Тут хирурги с уважением к художествам. Пытаются их сохранить. Видела у Егора скорпиона на плече? Ему операцию делали так, чтобы у скорпиона туловище не пострадало. Но в итоге этот скорпион всё равно искривился слегка. Как говорит Егор, «отработал своё скорпион».

— Кем был до СВО?

— Ой, — говорит Дима, — да я много кем был. В основном в школе преподавал.

— Что преподавал?

— Историю. Только не спрашивай сейчас ни о чём. Ничего не помню. Помню, сидим в блиндаже с ребятами, они ржут — говорят: «У нас тут историк есть, сейчас нарасскажет чего. И про нас всё запишет. Для истории». А я говорю: «Чего хотите расскажу, только про саму историю не спрашивайте. Не помню».

— А дальше? После школы?

— А потом денег стало не хватать. И устал от учеников, они сейчас без границ вообще. И от учительниц нервных. И тогда пошёл в продажники. План делал по продажам телефонов. Отлично продавал. Мне нравилось, если честно. А дальше СВО.

— Что ребята твои говорят?

— Они прислали мне все личные вещи, рюкзак. Теперь должны прислать броник, каску, всю снарягу. Может, кто поедет сюда, захватит. Мы со стороны Луганска заходили, там почта не работает. Я всё получу и тогда смогу снова готовиться воевать.

— Что будешь делать?

— Я себе даю полгода на лечение. И ещё полгода, чтоб сил набраться, научиться хорошо ходить на протезе. А дальше понятно. Хочу выучиться и управлять БПЛА. Бегать я там не смогу. А беспилотники запускать — вполне. Там и здоровые не выдерживают бегать. Однажды помню: стоим там, справа болото непроходимое, а слева такая местность… Деревья наваленные. Кусты. Мы шли вдоль болота. Те, кто пошёл на задание. И сразу нашлись те, кто сказал: «Не могу. Не пройду». Я пошёл. Пришли все чумазые. Кусками грязь отваливалась. Вообще не отмыться было.

— Ну, — говорю, — сейчас отмылся как-то.

Смеюсь.

— Сейчас-то да, — улыбается Дима совсем по-детски. Красивый — глаз не оторвёшь.

— Тут сестры милосердия приходили, — говорит Дима, — обтёрли меня. Говорят: «Давайте голову помоем и бороду». А я говорю: «Да вроде чистый, не надо». А сестра видит, что я как-то сомневаюсь, и начала воду в тазу готовить. Моет бороду, а с неё чёрная пыль течёт. Прям страшно смотреть было. Это всё из-за вас, — улыбается Дима. — Вы тут, в тылу, делаете окопные свечи. А мы там сидим в блиндаже при этих свечах, а потом выходишь утром на воздух — лицо чёрное. Сморкнёшься, откашляешься — копоть выходит. И вот думаешь каждый вечер: жечь свечу или сидеть в темноте. Сейчас лето, день подлинней, полегче будет ребятам. А я тут теперь да, чистый лежу.

— Дим, — говорю я, убирая спазмы в плечах от бронежилета, — что делаешь, пока лежишь? Читаешь, фильмы смотришь?

— Слушай, читать пытаюсь, — говорит Дима. — Но так себе получается. Начал читать немецкого философа. Философия войны. Не могу продраться сквозь предисловие. Спотыкаюсь всё время о термины. Думаю, что-то полегче взять. А пока там был, читал запоем. У меня телефон был без симки, без связи. Я туда книжек накачал. Просто глотал одну за другой — «Дубровского», «Героя нашего времени». Пушкин — Лермонтов, Лермонтов — Пушкин. Так интересно было. Думал: «Что делать? Сейчас прочту все, а нового не накачать?» И тут меня ранило. И сомнения ушли.

— Как ранило?

— Я на наблюдательном пункте был. Мы в низине сидели. А наблюдательный пункт повыше. И вот там сидишь. Смотришь, откуда стреляют. С одной стороны — Богдановка. С другой — Часов Яр. То оттуда прилетает. То с другой стороны. Днём непонятно, откуда летит. Ночью вспышка — и всё хорошо видно. А в тот раз — оп! — и взрывной волной меня откинуло. Переломало. Стою на одной ноге. Вторая болтается. Я упал. Смотрю по сторонам — с одной стороны деревья навалены — не выбраться физически. Ну я пополз к дороге, по прямой. Ползу. Дополз примерно туда, где наши блиндажи. Докричался до мужиков. Говорю: «Кидайте мне сюда жгут, сами не выходите. Дроны могут обстрелять». Они же дожидаются, пока несколько человек соберутся. Что им по мне одному стрелять. Мужики вышли в итоге. Посмотрели. Жгут наложили. И на мягких носилках донесли до пункта эвакуации. А там подошла машина. Водитель — мой знакомый. Мы в эту командировку вместе с ним ехали. Я же второй раз. Первую командировку отслужил — полгода. Дома чуть подлатался — и снова. В этот раз три месяца успел повоевать. И вот. Этот водитель по другой специальности изначально шёл. А его за баранку посадили. Мотается под дронами. Опасно. Раненых собирает. Только с ангелом-хранителем и можно так носиться. Хороший мужик такой. Да там много хороших мужиков. Я много с кем познакомился. Начнёшь вместе воевать, и если хороший мужик, то вы прямо родными становитесь. И потом так горько, когда потери.

Дима вздыхает. Вспоминает командира, что погиб. Молчит.

— Сейчас наш взвод идёт на штурм. Прошлую ночь. И эту. Ребята пишут. Помолиться надо. Пока без потерь. Но, сама знаешь, всё непросто. Когда там оказываешься, понимаешь, что так быстро это всё не закончится. Просто надо стоять. Делать своё дело. Идти вперёд. И вот наши ребята идут вперёд. А я… Ну, тот водитель меня увидел. Вздохнул. Что говорить? И всё. Повёз. И вот я здесь.

И я здесь. Чтоб делать своё дело. И чтоб мы вместе шли вперёд.

— Дим, может, невесту тебе найдём?

— Ой, — качает головой Дима, — не надо. Не думай даже. Я так люблю детей. У меня семья большая. Я ж из Подмосковья. И мы там все вместе, вся родня. Племянников куча. Все на мне висят, а я и рад. Но раз я в своём возрасте не женился, это ж не просто так. Хорошим девушкам лучше от меня держаться подальше, чтоб я ничего не сломал в их жизни. Так что пока без невест, Ир. Пусть нога заживает. Врач приходил, сказал, что хорошо прошла операция. Впереди ещё одна.

Я заканчиваю с Димой. Перехожу к Павлу. Он лежит молча.

— Как там родители в Оренбурге? — спрашиваю.

— Нормально, — отвечает Павел. — Половину деревни затопило наводнением. До них не дошло. Дом на холме. Вроде обошлось.

— Как ты?

— Операция в среду. А там посмотрим.

И снова умолкает. И я молчу. Всё сказано. Что не сказано — между строк. Всё понятно. Мы устали все. Тут и там. А делать нечего. Нужно выздоравливать. Нужно помогать выздоравливать. Нужно идти вперёд. Побеждать.

Я заканчиваю. Стою в дверях:

— Мужики, выздоравливайте!

Павел говорит:

— Стойте, Ира. Вы тут бутылочку с маслом забыли. И это ещё. Какую шоколадку вы хотите? Горькую? Или сладкую?

Я улыбаюсь:

— Любую.

— Нет, — говорит Павел. — Многие не любят горький шоколад.

— Я люблю, — отвечаю. — Потому что сразу не съешь. По дольке буду есть и о вас думать.

— Когда придёте?

— Во вторник, — говорю я.

Я выхожу из госпиталя, и так горько мне в этот раз. И сама не могу разобраться, от чего. От горького шоколада, от гари, от горечи переломанных жизней? И будто хочется откашляться гарью окопных свечей. Отмыться от грязи болот. Спрятаться от вспышек в небе. И проснуться завтра, а там весна. Просто весна. Без этого всего. Но я проснусь — а всё то же. Не спрячешься. Надо идти вперёд. И молиться о мужиках, что ночью идут на задание.

— Сделаете мне массаж? — спрашивает боец из дальнего угла палаты.

В палате полумрак. Бойца не разглядеть. По силуэту — огромный мужик. За сто кэгэ.

— Сделаем, — откликаюсь я. — А вас как зовут?

— Сергей.

— Сергей, вы откуда?

— Из России! Мы тут все из России! И защищаем её. Вы в каком смысле спрашиваете — откуда?

Это да. Не поспоришь. В этой палате все из России. А в соседней лежат африканец и непалец. Тоже защищали Россию. Я подмигиваю коллеге:

— Сергей, сейчас вам сделает массаж Лена, она из Омска.

У Лены сегодня первый боевой выход. Это она так назвала свой приход в госпиталь. Давно хотела. Решилась. Лена ещё робеет. Но уже не очень. Вдох. Выдох. И она ныряет в палату. Из своих опасений, тревог и сомнений — в реальность, которая оказывается проще и понятней.

Вдох. Выдох.

— А, понял, — улыбается боец. — Лена из Омска. Тогда я Сергей из Ярославля.

— А я Ира из Петербурга, — улыбаюсь я.

— А меня Виктор зовут, и я тоже из Петербурга. Мне тоже массаж, — улыбается мне боец с ближайшей койки.

— Виктор — значит «победитель», — комментирую я. — Точно!

Виктор лежит с рукой, привязанной к специальной конструкции — треугольной, зафиксированной на животе: ладонь смотрит в потолок, на ладони — варежка без большого пальца, как шапка для руки. Волонтёры вяжут.

Я сажусь на койку, осматриваю руку. Она была оторвана. То есть совсем. По швам вижу, что в момент ранения болталась, видимо, на сухожилиях. Спасли.

Опускаюсь взглядом ниже. Трусы на липучке. Ранения в ногу нет. В секунду в голове — будто пазл — складывается картина. Руку оторвало год назад, наверное. Или чуть меньше. Сейчас сделали очередную операцию. Взяли кость из таза и вмонтировали в руку. Там, где недоставало. Поправляю трусы — вижу сбоку, на бедре, пластырь после операции.

— Когда операция была?

— Позавчера.

— Сейчас какой план?

— Четыре недели на сращивание, конструкцию снимают, и можно приступать к реабилитации.

— Отлично, — киваю я. — Работаем.

Виктор улыбается, как мальчишка. В вечерних сумерках — уже девять часов, свет выключен — его улыбки, кажется, хватило бы на освещение половины палаты. Лет тридцать, наверное, ему.

— Вить, что хочется в жизни?

— В жизни? — переспрашивает Виктор.

— Ну да. Мы же тут про жизнь собрались, а не про руку. С рукой-то понятно, всё хорошо теперь будет.

— А-а-а-а, — говорит Витя, — понял. Хочу катер тогда.

— На сколько мест?

— Где-то на восемь, думаю.

Я прохожу пальцами вдоль ключицы. Там напряжение, натяжение, швы к руке. Витя лежит расслабленный. Я убираю напряжение. Натяжение. Отрабатываю швы.

— Движок какой?

— Не думал ещё.

— Подумай, — говорю, — пока время есть. Повыбирай. А то купишь катер с движком от «Беларуськи» — замучаешься чинить.

— Принял, — говорит Виктор.

Я расслабляю плечо. Боец лежит с лицом ребёнка, которому пообещали на день рождения подарить катер. И осталось только выбрать цвет сидений в каюте и заправить солярой.

— Гараж есть под катер?

— Будет. У меня это… Командира затрёхсотило через десять дней после меня. Я первый залетел в госпиталь. Потом он. Ему три пальца оторвало. Он купил уже себе катер. И гараж — на Канонерском острове. По его следам пойду.

— Слушай, — говорю я, — а права у тебя есть на управление маломерных катеров?

— Ещё нет, — улыбается Виктор. — Но я знаю, где получить. Командир мне рассказал. Сейчас выпишут на реабилитацию, восстановлюсь и начну всё делать.

— Отлично! Так, надеюсь, и будет.

Так и будет.

— Варежку снимайте, — говорит Витя. — Не бойтесь работать с пальцами. Я все их чувствую. Только они в спастике. Не сгибаются.

— Очень хорошо, что чувствуешь. Давай каждым пальцем дави мне на ладонь. Почувствую их силу.

Пальцы работают. Шевелятся. Но спастика жёсткая. Витя всё понимает по моим движениям:

— Зря я не работал с пальцами эти полгода, да? Надо было расслаблять, массировать как-то, тренировать?

Я киваю. Расслабляю пальцы. Витина ладошка смотрит в потолок. Плоскость ладони — чистая геометрия — находится параллельно плоскости моей груди. Я смотрю на Витю, на ладонь, говорю:

— Слушай, когда ранение было?

— 14 июля, — говорит Витя. — День взятия Бастилии. Только мы это… не Бастилию брали.

— Ну смотри, — говорю я серьёзно. — Снимут тебе твою конструкцию к 20 мая, а дальше — знаешь, что?

— Что? — спрашивает Витя.

Я серьёзна донельзя. Говорю так, будто выношу финальный диагноз. Окончательный.

— Дальше ты снова сможешь сиськи девкам мять!

Витя ржёт.

— Вы не представляете, — говорит, — как я этого жду. Я, когда очнулся после операции и увидел, что мне руку сохранили, в пляс пустился. Я так врачу и сказал: «Спасибо вам! Мне этой рукой ещё стольких баб нужно потискать!»

Мы ржём. Бойцы рядом не отстают.

Только с кровати у окна слышен серьёзный разговор Лены и Саши.

Саша лежит рядом с Сергеем, и как-то они так выкинули на пальцах, что Лена начала работать с Сашей. Сергей следующий.

— Щекотно!

— Не щекотно, это напряжение.

— Щекотно, говорю!

— А я говорю — дыши. Саша, дыши мне в пальцы, прямо туда, где рука на животе, направляй дыхание!

— Ну я стараюсь. Но здесь мышцы. И щекотно!

— Конечно, мышцы. Ты не думай о них. Просто дыши.

— Вы понимаете, я же КМС по футболу. У меня оттуда все мышцы. Корсет сохранился, хоть я и лежу здесь полгода.

— Понимаю. Вот я и расслабляю живот под твоим мышечным корсетом.

Саша, камээс по футболу, без одной ноги. Вторая в аппарате Илизарова. Бывших камээсов не бывает. Встанет и пойдёт. И побежит. Сомнений нет.

Лена заканчивает с ним и переходит к Сергею.

Сергей шутит. Понятно почему — волнуется. Женские руки. Сумерки. Надо расслабиться. А разучился. Уже через минуту-другую шутки смолкают. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И ещё один вдох.

В палату заходит на костылях Володя из Орла. На нём белая футболка. Чересчур белая для госпиталя.

— Что ты сегодня такой нарядный? — спрашиваю я. Парни в палате ржут:

— Да он у нас сегодня звезда!

Володя хмурится:

— Ну так… Не совсем звезда. Немножко.

Из дальнего угла палаты доносится голос Сергея:

— К нему сегодня телевидение приезжало. Снимали его, красавчика!

— Да что меня снимать, — краснеет Володя. — Не снимали меня почти. Ногу снимали мою. Мне даже вакуумный отсосник на сегодня сняли. Завтра заново наденут. Репортаж был про то, как врач рискнул и использовал новый метод и новое лекарство. И в итоге всё получилось. И обошлось без ампутации. Вот.

— Думаю, ты хорош был в кадре в этой белой футболке, — улыбаюсь я.

— Да ну! — смущается Володя. — Я с утра футболку надел, а пока меня снимали, я так волновался, что три раза вспотел. Даже неловко было перед корреспондентом.

— Хорошо, что по телику не будет пахнуть от тебя, — говорю я. — Никто не унюхает.

Все ржут.

— Вить, где затрёхсотило?

Я сижу на койке сзади Виктора. Расслабляю его спину. Сзади отчётливо видно, как теперь крепится рука. Хочется пожать руку хирургам, которые сделали невозможное.

— Под Бахмутом.

— В Рюмке тебе первую помощь оказывали?

— Нет. Тогда ещё Рюмка не работала. Здесь со мной парни лежат, кого в Рюмке заштопали. А мне первую помощь оказали там, на пункте эвакуации. А потом отвезли в Луганск. Ну и дальше уже понятно — Ростов, Питер.

— Много крови потерял?

— Достаточно.

В палате совсем темно. И Витькина улыбка потухла. Не до улыбок.

— Как ты выбрался?

— Ну как? Я думаю, я выжил только потому, что не растерялся. Рассчитывал только на себя. Взрыв. И я понял — нет руки. Не стал ждать эвакуацию. Собрался с силами и встал. Думал, руку отстрелили. А потом вижу — болтается за спиной. Я её засунул в броник, зафиксировал и пошёл. Километр прошёл, наверное. И там уже стал силы терять. И меня как раз наши бойцы подхватили и понесли на носилках.

— Спасибо им.

— Да, спасибо. Всем спасибо. Помню, я из Ростовского госпиталя корешу позвонил. Он приехал. Вещи мне какие-то привёз. Всё сделал, что надо. Договорился. И меня в Питер привезли. Дома и стены лечат, считай. — Витя молчит, а потом добавляет хрипло: — А тем мужикам, что меня вынесли оттуда, я каждый раз говорю спасибо. Каждый раз, когда их вижу.

— По видео говоришь?

— Нет, зачем по видео. Вживую. В госпитале, здесь встретились. Один парень из Воронежа. Лечился здесь. Я ему всё сказал. Сердечно благодарил прямо. Это мне, знаешь, категорию понизили — я вылечусь, руку восстановлю и пойду катер выбирать. А его подлатали — и он обратно. Туда. Надо побеждать. А второй питерский парень. Тоже здесь встретились. Удивительно, конечно. Воевали там. А теперь здесь.

— Отметили встречу?

— Да нет, какой там. Меня врачи пугают, чтоб никаких отмечаний, — Витька понижает голос и говорит строго и угрожающе, голосом главврача: — Алкоголь, знаете, вымывает кальций. Даже если уже никаких лекарств не колют, алкоголь под запретом. Пить можно, как не пить? Но строго три категории: «Нарзан», «Боржоми» и «Тархун».

Витя улыбается.

— Кем там был?

— Командир отделения.

Молчим. Витя вспоминает своё отделение. Десять человек. Шесть затрёхсотило. Двое — двести. Двое воюют. Из трёхсотых по госпиталям — четверо. И ещё двое, залатанных трёхсотых, снова в строю.

— А ты где служил в армии?

— Волгоград.

— Ел там киевские котлеты?

— Спрашиваешь! — выдыхает Витя, и тяжёлый воздух палаты будто наполняется запахом киевских котлет. — Там самые вкусные котлеты в мире.

Я киваю. Так и есть. Я не служила в Волгограде. Но какие же там киевские котлеты!..

— Ты решил уже, кем будешь дальше?

— Не знаю, — хмурится Витя. — Пока не пришло в голову. Думаю, всё зависит от того, как рука восстановится.

— Да нет, — говорю, — уже сейчас всё ясно. Она не восстановится в полной мере, Вить. Не будет той, которой была. Ты где работал?

— На стройке работал. «Окей» строил. Потом «Ленту». Это всё моих рук дело.

— Нет, слушай, с этим сложно будет. При хорошем раскладе получится быть водителем.

— Ну, не знаю. Может, тогда военкомат?

— Заскучаешь в военкомате. Не сможешь. У тебя характер другой.

— Тоже так думаю, — соглашается Виктор.

Я заканчиваю с ним. Движения замедляются. Пальцы инспектируют спину, плечи, поясницу — всё расслабилось?

— Слушайте, — говорит Витя, — а можно поменять мечту, а? Не поздно?

— Можно, — говорю я и жму в триггер под лопаткой. Вдох. Выдох. Вдох. Самое время поменять мечту. И добавляю: — Тебе можно всё.

— Я сейчас понял, — говорит Виктор, — про катер. Это была не моя мечта. Это была мечта командира. А я другое хочу. Я хочу домик на Ладоге.

И киваю: отличная мечта.

— Хочу, чтоб он был с нашей стороны, здесь. А туда, на ту сторону Ладоги, к другу в Карелию буду в гости ездить. И ещё хочу участок небольшой. И права получить. Чтоб на машине туда ездить. На рыбалку буду ходить. Я так-то не особо рыбак. За компанию только. Помню, в детстве ловил летом на удочку. А перед СВО с другом пошли на зимнюю рыбалку — весь день просидели, но улов был ого-го! Двадцать две рыбины поймали!

— Двадцать две уклейки?

— Зачем уклейки? Большие рыбины. Так можем поменять мечту? Можно дом мне?

— Отлично, — говорю. — Принято. Всё получится.

Витя улыбается, будто открывает калитку на свой участок, а там дом. На берегу Ладоги.

— Слушай, — говорю. — Я тебе пришлю документы все, какие нужно оформить, чтоб получить страховую выплату от СОГАЗа на три миллиона сто. Тебе ж понизили категорию, да?

— Да, — кивает Витя. — Записываю ваш телефон. — И с надеждой спрашивает: — Ещё увидимся?

— Так тебя ж выписывают на днях, — пожимаю я плечами.

— Неважно, — улыбается Виктор. — Я к вам в кабинет приду. Иначе как я без вас свой план осуществлю, а? Весна же. Девчонки. Надо руку восстанавливать.

Лена как раз заканчивает с Сергеем. Мы хохочем все вместе. И идём к Победе. С теми, кто её приближал для нас. Иначе никак.

А потом, когда всё закончится, наступит Победа, мы обнимемся, разольём по чашкам и выпьем свой «Нарзан» или «Тархун»… или вообще кедровку — не вымоет она весь кальций, не успеет! — вот тогда всё станет понятно.

Станет понятно, какую цену мы заплатили. На календаре будет март. Или октябрь. Июнь. Или февраль. Неважно, что будет на календаре. И что будет за окном — метель или зной. В моем кабинете будут сидеть мужики с пришитыми руками. С пришитыми ногами. Без рук и ног.

И каждый раз, встречаясь, мы будем праздновать жизнь. И благодарить Его за то, что спас. И помог выбраться. И выжить. И будем вспоминать тех, кто не выбрался после того взрыва. Не встал. Не заправил руку в броник. Не дошёл, не дополз до эвакуации.

Мы вспомним всех. И будем стараться — будто нет ничего важнее — будем что есть сил стараться сгибать пальцы. Вместе. Побеждать спастику. Мы будем держаться друг друга. И подставлять плечо — когда нужно будет вставлять культю в гильзу протеза. И шутить идиотские шутки, пересчитывая уцелевшие пальцы на руках. Или ногах.

И — как сейчас — так и потом — обниматься на прощанье.

— Христос с нами!

— Победа — за нами!

Мы идём с Леной к метро, и она говорит:

— Ира, благодарю судьбу, что свела нас всех. Я другими глазами посмотрела на жизнь! В моем мире не было войны. Вернее, я слышала, что она где-то есть. Где-то там, на Украине, где я ни разу не была. Молилась: только б не с нами! А как не с нами? Брат двоюродный пошёл от «Вагнера», вернулся грузом двести. Племянник служит со срочки, снова подписал контракт на год. У сына в генах кровь и та, и эта. Ир, если б не ты, я так и сидела бы ещё в режиме сна или нерешительности. Благодарю Бога за всё!

Победа будет за нами.

10–21 апреля 2024 года

Сегодня мы в госпитале с Катей. Она попросилась за компанию. Сказала:

— Возьмите. Я массаж делать не умею. Но я что-то придумаю.

И она придумала. Купила ящик клубники. И решила, что будет выдавать клубнику бойцам — в обмен на загаданное желание. На мечту. На план действий. Говорить желание вслух не обязательно: «Загадал? Получаешь клубнику».

Я работаю с Володей из Орла. Он лежит уже два месяца. Репортаж на телевидении вышел на прошлой неделе — новый препарат подействовал, пациент жив, ногу сохранили. Я её как раз трогаю: горячущая. Опухшая. Лимфоток нарушен. Рядом с костью болт. Может быть, отёк из-за него. А может, из-за того что плохо приживается приставленная на место ранения кость из бедра.

Володя хохочет не переставая. И мечтает о поездке на пруды с девчонками и удочками. Или на Обь. С девчонками, удочками и шашлыками.

— Широкая у вас река?

— Разная. Смотря в каком месте смотреть.

— Володя, есть мечта? — спрашивает Катя и протягивает клубничину.

— Рядом с Орлом есть санаторий «Мечта». Там бы сейчас оказаться — было б неплохо, — отвечает Володя и получает клубничину.

Рядом лежит Алексей. Из Саранска. На заставке телефона — три сына. Младшему — четыре.

— Ты знаешь мордовский?

— Какой именно? Мокша? Шокша? Эрзя?

Я улыбаюсь. Какое-то заклинание непонятное. Мокша-шокша. Мокша-шокша. Мокша-шокша. Катаю на языке.

Алексей продолжает:

— Нет. Не знаю ни одного. Но сейчас мордовский вводят в школах. Может, дети выучат и снова заговорят. Пока у нас только старики говорят по-мордовски.

— Когда получил ранение?

— Восемнадцатого апреля.

Я вздыхаю. Помню этот день. Мы праздновали день рождения мамы. Теперь это ещё и второй день рождения Лёши. Переломало ногу. Кости скрепили аппаратом. На колене открытая рваная рана. Перевязана, но ещё не зашита.

— Алексей, загадывайте желание, — говорит Катя.

Лёша кивает: загадал. И получает клубнику. Сегодня мы никуда не спешим. Работаем, сёстры! Это как «Работаем, братья!» на фронте. Только в госпитале. И вместо братьев — коллеги, волонтёры.

И клубника.

Ваня вытягивается во всю кровать. Кровати не хватает. Тогда он упирается головой в перекладину. Тоже нога. Только на календаре тогда было девятнадцатое апреля.

Дыхание становится глубоким и длинным.

— Спишь? — спрашиваю я Ваню минут через пятнадцать.

Он качает головой:

— Нет.

Я понимаю — расслабился. Катя проходит мимо нас. Тихо — мимо правил — кладёт Ванину клубничину в его кружку. Заодно и мне протягивает одну. У меня-то с желаниями всё отлично. Но есть главное — Победа. За неё и ем клубнику. Всё остальное подождёт.

Клубника сладкая. Настоящего краснодарского вкуса. Вкуса жаркого лета и знойного дня.

Саша — тот, что камээс по футболу, — лежит, отвернувшись к стене. Болит всё. Правая ампутированная нога. И левая в аппарате. И под лопаткой защемило, не повернуться. И не хочется ничего. Даже сыновей по вотсапу воспитывать не хочется. Обычно Саша строит их командным голосом.

— Быстро в ванную. Пижаму надел! В кровать!

Погода. Или что-то ещё. Ноет нога. Вторая нога. И спина.

— Массаж? — спрашиваю я.

— Не сегодня.

Такие дни тоже бывают. Пусть завтра будет легче.

Катя протягивает клубнику Саше. Он кивает, мол, оставьте на тумбочке. Под эту ягоду нужно специальное настроение.

Около окна лежит Юрий.

— Слушайте, — говорит, — я три с половиной месяца лежал в девятнадцатой палате перед Новым годом. Ни один массажист не приходил! А тут как в раю!

Конечно, мы приходили. Но до девятнадцатой палаты не доходили. Опасно туда в одиночку заходить. Там двенадцать человек. Туда если придёшь — хоть с ночёвкой оставайся. Потому мы заходим в палаты, где меньше бойцов. Чтоб никому не было обидно. Чтоб точно справиться.

Я работаю с Юрием.

В голове имена. Перечисляю их сама себе больше, чтоб не затерялся никто. В прошлый раз я была с Леной. С той, у которой был первый «боевой выход». Хотя к чему кавычки. Так и есть. Пробираешься по телам, как по минному полю. Рвануть — не рванёт, конечно. Но органы затронуть нельзя, если там осколок. И колено с рваной раной надо обойти. Лена мне сказала на прощанье:

— Я сейчас приду домой и запишу всех. Виктор. Владимир. Павел. Сергей. Александр. Всех запишу — чтоб помнить.

Вот и я перечисляю имена. Себе. Чтоб помнить. Чтоб помнить судьбы. Ранения. Мой боевой помянник. Господи, молю о здравии болящих воинов. Андрей. Владимир. Алексей. Иван. Юрий.

Катя вернулась в палату, обойдя со своим клубничным исполнителем желаний весь этаж. При знакомстве представлялась:

— Я Катя, а вас как зовут?

Или баловала объятиями:

— Давайте обнимемся, а? Сразу же эндорфины скакнут, как ненормальные, а они способствуют заживлению ран.

Катя протягивает Юрию клубничину. Он благодарит. И откуда-то с дальнего конца палаты несётся:

— А мне можно ещё? У меня ещё желание появилось!

Катя раздала клубнику, и теперь санитарка попросила её раздать груши, полагающиеся на полдник.

— Только раздавайте груши так же, как клубнику, — предупредила санитарка. — Чтоб никто не вздумал отказаться. У нас сегодня мягкие. Нужно, чтоб они сегодня были съедены.

Катя заходит на второй круг. Потом на третий — раздаёт сок в индивидуальных упаковках на ужин. Потом — вместе с санитаркой разносит ужин. Убирает тарелки. Выдыхает…

Я работаю с Юрием. И движуха вокруг пахнет настоящей весной. Боец (нога в аппарате) смотрит на меня с надеждой:

— А если я на живот лягу, со спиной поработаете?

— А вы умеете на животе лежать? — спрашиваю я, оценивая аппарат.

— Для вас — сколько угодно!

Пахнет весной, флиртом, счастьем и предстоящей Победой.

Я смотрю на Юрия и понимаю: сейчас ему ничего не страшно. Тревожно будет завтра, когда снимут аппарат. Вот тогда, попервости, двигать ногой без страховки будет волнительно. Он ложится на живот. Я работаю со спиной.

— Залежался я? — спрашивает Юрий.

Я хохочу, расслабляя спину.

— Какое там! Залежался! Вы ж в частном доме живете? — ставлю я диагноз по спине. — Детей двое? Живность?

— В частном, — соглашается Юрий. — Детей трое. Скотина есть.

— Это только так говорится, что вы в отпуске были дома. На самом деле, руки не для скуки у вас, да? Глаза боятся, руки делают. Спина напряжённая из-за ранения, но не залежавшаяся.

Юрий молчит. Дышит.

Ужин терпеливо стынет на окне.

Освободившись, я спрашиваю молчаливого бойца, самого старшего в палате:

— С вами поработать?

Он кивает. Обычно я сразу перехожу на «ты». Но тут никак. Второй раз подряд. Первым был Юрий Долгорукий — протянул руки с койки к подоконнику за тарелкой с капустой и мясом, достал. А тут — то ли спокойствие человека, познавшего мудрость. То ли седина. То ли что ещё…

— Как зовут вас?

— Андрей, — глухо говорит боец, и по голосу я понимаю: давно молчит, так давно, что, кажется, уже готов заговорить.

Я кладу руки на солнечное сплетение. Слушаю напряжение. Андрей начинает говорить без предисловия.

— Три дочки у меня. Алёна. Анастасия. Анна. Помню, привёл среднюю в садик. Переодеваю её. Справа отец переодевает сына, тот ноет. Слева тоже. Один мальчик в группу заходить не хочет. Второй сандалики не надевает. А моя дочка стоит рядом — и хоть бы хны. Кофточку сняли, платьице надели, вперёд! И я говорю тогда вслух: «Ох, за кого ж выдавать замуж-то дочерей? Кругом одни нытики!» Те отцы аж поморщились! Столько лет прошло! Средней уже четырнадцать, младшей двенадцать. А я смотрю на себя: так хотел сына. Так хотел! Думал: «Как же хочется продолжателя рода!» А теперь смотрю, какие судьбы у нынешних мужчин, и благодарю Бога, что у меня одни дочери. А потом снова — смотрю на своих дочерей — юных, красивых — и думаю, как тогда, в детском саду: «Ох, девочки. За кого ж вас замуж выдавать?» Но уже по другому поводу думаю. Я из Омска сам. И как отец трех дочерей скажу вам — не понимаю, где сейчас мужиков нормальных найти своим невестам. Нормальные все на фронте. Или были на фронте. Кого контузило, кто уже двести.

Андрею лет пятьдесят. Доброволец.

— У меня сын второй жены мобилизованный. Племянник на передовой. И я зимой лежал на диване и думаю: надо Родину защищать. Пора. И пошёл. Так-то я был водителем троллейбуса. В Омске зимой минус сорок, кондукторы у нас мёрзли, болели. Собачья работа, конечно. На улице минус сорок, в салоне минус пять. Кашляли они все. Я нормально работал. Терпимо. Руководство меня ценило. Но устал я в целом от всего. И пошёл. Изрешетило меня в первом же бою. Посекло осколками. И я — руки в ноги и пополз в сторону своих. Полз и, не останавливаясь ни на миг, молился: «Господи, помилуй. Господи, помилуй». Ещё ж не всё я здесь сделал. Крови потерял уйму. Но не давал себе останавливаться. Ползу. «Господи, помилуй» — ползу. «Господи, помилуй» — ползу дальше. Сил никаких. «Господи, помилуй» — силы есть ровно метр проползти. Ползу. «Господи, помилуй» — так и дополз до своих. Теперь уже всё хорошо. Завтра снимут этот аппарат. Наденут на ногу аппарат Илизарова и на месяц отправят в область, где-то поваляться в областном госпитале. А потом снова сюда, на операцию. Сам я давно с Богом в душе живу. Знаю, что он есть. А там, за ленточкой, убедился в этом. Дополз — и понимаю: «Это Он меня спас. Явил свою милость. Сам бы я не дополз». А сам я не крещёный. Боюсь креститься. Там же такие правила. Посты. Ограничения. Заповеди. А я такой… знаете, фанатик. Я зануда. Всё досконально делаю всегда. Если работаю — то так, чтоб идеально всё было. Потому меня на каждом рабочем месте ценят, не отпускают. Я себя знаю. Я если покрещусь, то всё. Уйду в затвор. Только меня и видели. А у меня же жена, дочки. Так и живу — раздвоившись. С одной стороны, я тут с разговорами о Боге, верой в него. А с другой — без креста. Конечно, если б сейчас Бог вошёл в окно, я б не сомневался. Крикнул бы батюшке: «Крестите!»

— Володя, открывай окно! — в шутку говорю я Володе из Орла, что лежит у окна.

— Это лишнее, — говорит, осекая меня, Андрей. «Сергеич», как его уважительно зовут мужики в палате. — Господь может и сквозь стекло. Что ему?

Мы молчим. А потом Андрей говорит:

— Но если б Он сейчас вошёл, я б, конечно, не колебался: «Креститься? Нет?» Я б тут же принял крещение.

— А про Окуджаву знаете, Андрей? — спрашиваю я. Он качает головой:

— Нет.

— Окуджава всю жизнь был некрещёный, — пересказываю я отрывок из книги «Несвятые святые». — А у его жены духовный наставник был аж Иоанн Крестьянкин. И духовник как-то ей сказал, что придёт время, и Булат покрестится именем его святого. И вот Окуджава лежит на смертном одре. Прощается. И говорит жене: «Покрести меня». А у православных есть такое: если человек отходит ко Господу, то покрестить может любой христианин. Своим крестом. И водой. «Каким именем?» — спрашивает жена. «Иваном». И тут жена вспомнила это предсказание Иоанна Крестьянкина, которое успела позабыть. А Булат Окуджава принял крещение и отошёл Иваном ко Господу. Невинным младенцем. Безгрешным. Представляешь, каково? А всю жизнь колебался.

— Я понял, — кивает Андрей. — Я понял. Это сильно.

Мы молчим. Я держу руку у Андрея на груди. Воинский жетон лежит на его груди — точно крест. И видится мне, что Андрей уже крещён. В том бою, где он уверовал. И где Господь его спас.

— Так вы будете клубнику? — спрашивает Андрея Катя.

Андрей кивает.

— Желание загадали?

Андрей медлит. И серьёзно кивает:

— Загадал.

Медленно, со вкусом разжёвывает клубничину.

— Ну всё, — говорю я. — Теперь точно сбудется.

Андрей улыбается — не мне. Не нам. Будто кому-то невидимому. Володя смотрит в окно. И на меня. Не нужно ли открыть? Но нет. Господу не нужно открывать окна. Он всесилен.

1 мая 2024 года

— Завтра ампутируют, — говорит Рома, кивая на руку.

И мой мир рушится. Я не знаю, что делать. Что говорить. Как себя вести. Я думаю, тут никто не знает, что делать. Кроме как молиться и верить, что всё уже произошло. Там, в книге судеб, где всё известно наперёд. Всё уже случилось, всё расписано. И, если посмотреть чуть вперёд, пролистнув несколько страниц, то увидишь, что всё хорошо. В моменте больно, страшно и неправильно. А там — снова наступила весна. И появились новые смыслы. И уже не так всё трагично и отчаянно. Ведь главный дар — Жизнь — продолжается.

…Я читала «Раковый корпус». Там Асе в пятницу предстояла операция по удалению груди. И она от безысходности забежала к Дёмке в палату. Тот был первый и последний, кто видел Асину грудь. Он был тот, кто смог поддержать, оплакать, поцеловать и запомнить — что она была, была, была — эта грудь. Я помню — я читала и плакала. Мне тогда было столько же лет, сколько Асе.

…Рома улыбается мне — пытаясь поддержать меня. Чтоб мне не было так страшно, так отчаянно, так безвыходно. Я не знаю, почему я лечу в пропасть. Я же работала с Димой через пару-тройку часов после ампутации. Я видела растерянность после операции, когда он смотрел на ноги, а видел ногу. И я давала опору. И держала за руку. И дышала с Димой в такт, когда у него текли слёзы. И находила смыслы. И возвращала жизнь.

А сейчас я лечу в пропасть.

Синие глаза. Извиняющаяся, почти детская улыбка. Рука в гипсе. Пальцы, закрашенные оранжевым антисептиком, лежат на гипсовой подложке.

— Кости загноились, — говорит Рома. — Врач смотрел. Снимок сделали. Большой палец уже ампутировали, видите? Теперь ампутируют всю руку.

У меня шумит в ушах. Ромка молодой. Двадцать четыре. Ужасно бледный. Даже в анализы можно не смотреть, и так ясно — ферритин меньше двадцати, лейкоциты повышены. Хорошо, если раза в три. А может быть, и в пять. Вдох. Выдох. Я держу руки у Ромки на солнечном сплетении и возвращаю себе себя.

Ромка справится. Это его путь. Путь воина. Мой путь — быть рядом. Вдох. Выдох. Ромка закрывает глаза. Дышит спокойнее. Я верю в чудо. Я верю в куркуму и куркумин, природный антибиотик. Я верю в пиявок и их гирудин. Пиявки хранятся в холодильнике у старшей сестры. Их ставят после операции. Я видела. Ромке бы их пару недель назад на всю руку. Я верю во врачей. Верю в Бога. И главное… я верю в выбор Ромкиной души. И в то, что она справится с этими испытаниями.

Я держу руки у него на груди. Мир останавливает свой сумасшедший бег. Здесь и сейчас. Вдох. Выдох. Завтра будет операция. Завтра Ромка очнётся после наркоза без руки. Если за ночь врач не придумает что-нибудь ещё. Чтоб в двадцать седьмой раз попробовать спасти руку. А сегодня рука лежит на гипсовой подложке. И она есть.

Я кладу свои пальцы поверх оранжевых пальцев Ромки. Они холодные. Будто восковые. Они начинают чуть оттаивать, чуть теплеть, едва слышно пульсировать под моей рукой.

Ромка закрыл глаза и разрешил быть с ним рядом. И это счастье. Обычно он лежит, скрючившись, в позе эмбриона. Отвернувшись, отгородившись от палаты и всего мира. Включая дежурное «Нормально» на любой вопрос.

Я спрашиваю тихо:

— Ром, ты как?

Он мгновенно открывает глаза. И докладывает с искренностью октябрёнка — было видно, что он ждал этого вопроса:

— Знаете, я хорошо. Правда. Я справлюсь. Если что, я готов.

Я горжусь им. Здесь и сейчас. Горжусь мужеством этого вчерашнего пацана. Сегодняшнего воина. Он — победитель. Он победил себя. И победит снова. И когда Россия победит, Ромка станет одним из тех, кто ценой рук, ног, юности и души привёл нашу страну к Победе.

— Можно размотать бинт? — спрашиваю я. Культя ноги плотно замотана. Нога ампутирована по самое бедро. Высоко.

— Надо? — с нежеланием спрашивает Ромка.

Я киваю.

— Я когда разматываю, сразу задыхаюсь от боли, — признается Ромка.

Я киваю. Надо.

Ампутация была давно. Два-три месяца назад. Культя сформировалась отлично. Но нерв при ампутации втягивается внутрь мышцы. И, когда Ромка не бинтует ногу, она поднимается наверх сама. Ромка лежит, а нога смотрит в потолок. Нерв тянет. И боль — тут как тут. Выход один — работать с нервом. Расслаблять.

Ромка согласно кивает.

— Сам так бинтуешь?

Ромка кивает.

— Ну ты ас, — восхищаюсь я. — Одной левой вот так!

Я снимаю бинт. Начинаю мягко расслаблять ногу. И… в дверь врывается вихрь. И будто всё сминает под собой. И звучит во весь голос, и эхом раздаётся по коридору, и ты не успеваешь ничего понять — ты внутри этого смерча.

— Слушай, а он затихает иногда? — спрашиваю я Ромку.

— Когда спит, — говорит он тихо. — Ну или когда курить выходит.

— О чём шепчетесь? — гремит ураган около Ромкиной койки. — Я всё слышу!

Я слышала этот ураган, ещё когда работала с Володей. Он гремел на весь коридор, и я всё думала — что это? Кто это? Ординатор, отмечающий Первомай? Майор, пришедший поддержать лейтенанта из своей роты? Политрук? Ураган сметал всё.

— Бойцы! Дорогие! Отложите телефоны! Что вы уставились в них? Телефон — грех! Смотрите, какая девушка! В девушках — сила! Девушки — это стимул к вашему исцелению! Вы можете просто смотреть и выздоравливать! А это специальная выздоровительная девушка, смотрите! Она приехала! Своё время не жалеет для вас! Клубнику привезла! Угощает! Говорит — желания загадывать! Обещает, что исполнятся! А вы уткнулись в смартфоны! Всему вас надо учить!

Я готова ко многому. Но тут я… ошеломлена. Может, есть ещё какой-то глагол для моих впечатлений, но я его не знаю.

— Это ты ещё не слушала политинформаций во дворе, — Володя усиливает градус на шкале моих впечатлений. — Двор закрытый, и эхо там разносится ещё круче, чем здесь!

— Смотрите — вот это настоящая жизнь! — набрав за пару секунд в лёгкие новую порцию воздуха, продолжал ураган. — Жизнь — это когда от сердца к сердцу! От человека — к человеку! Бойцы! Родные! Вас человек пришёл поддержать! Женщина! Ей, между прочим, страшно! Вы тут покалеченные лежите! А она первый раз в госпиталь пришла! Ну так помогите ей! Улыбнитесь! Обнимите её! И поймёте тогда, какое мы великое дело вместе делаем! Мы тут воюем! Побеждаем! А вы вместо этого уткнулись в смартфоны!

Я работала с Володей и пыталась вообразить себе, кто там из лежащих в коридоре всё ещё уткнулся в смартфоны. И не сомневалась: если б у кого-то из бойцов ещё были в руках смартфоны, этот ураган давно бы разметал их по коридору; если б бойцы в коридоре не были отчаянно лежачими, только ночью доставленными бортом из Ростова, ураган давно бы их построил:

— Смир-р-р-рна! Равнение на женщину и на клубнику!

А так ураган просто шумел, шумел, перекурил во дворе. И зашёл в палату. Так я познакомилась с Рубиком.

— Здравствуйте, — закричал он Кате.

Рубик вообще не говорил. Его обычный голос был в два с половиной раза громче, чем любой другой, даже самый громкий. Уменьшить громкость было невозможно. Тише говорить он просто не умел. Видимо, это была прошивка с тех самых пор, как Рубик жил в горах.

— Рубик, — кричала ему мама.

И горное эхо окликало пацанёнка, где бы он ни был: «Ру-у-у-у-убик!»

— Это позывной у меня — «Рубик». Так-то я Рубен, — уточнил он.

Рубик. Рубен. Армянское имя. На рынке в Ереване Рубик выглядел бы как обычный армянин, слившись с толпой. И здесь, в госпитале, он выглядел как все. Громче других бойцов, да и только. Хромота, нос и говор с акцентом были отличительными чертами Рубика. Но не хромали в госпитале, пожалуй, только мы с Катей. Потому из армянского у Рубика оставались только нос и энтузиазм.

Я кивнула:

— Привет!

Продолжила работать с Ромой.

— Ой, — возмутился Рубик моему хладнокровию, — как так можно? Это же я пришёл! Раз вы не можете нормально поздороваться, давай я буду вам загадки загадывать. Всё повеселее будет! Ну скажи, «Здравствуйте» — это какая часть речи, а? Какая? Молчишь?

Я задумалась. Но Рубика было не остановить.

— Слушай, — обратился он ко мне, но будто бы ко всем, кто был в палате, — я выходил на набережную Донецка. Смотрел на наш прекрасный город. Я сам из Горловки, у меня там дом. Большой, на два входа! — Рубик выдохнул. Замолчал. Будто оказался в Горловке. Будто прямо сейчас остановился, залюбовавшись цветущими садами. Помолчав, Рубик вернулся в Донецк: — Но в Донецке я часто бываю. Особенно сейчас. И вот я недавно вышел на набережную в Донецке и стал спрашивать обычных людей, которые там гуляют: «Скажите, „Здравствуйте“ — какая часть речи? Можете сказать?» Кто-то задумывался. Кто-то молчал. Кто-то шёл дальше. Никто не ответил. Ну так а ты что скажешь?

— Скажу, — кивнула я. — Такая же, как «Ура». Знаешь, какая часть речи слово «Ура»?

— Знаю, — обалдел Рубик. И, на полтона спокойнее своего обычного голоса, пообещал: — Мы обязательно отметим Победу. И крикнем «Ура» на всех основаниях. Много раз!

— Это точно, — кивнула я. — Междометие.

— Ох, дорогая! Похоже, ты такая же умная, как я! — закричал восторженно Рубик. — Похоже, у тебя тоже два высших образования, не меньше!

— Барев дзес, Рубен-джан! — улыбнулась я.

— Барев дзес, барев дзес, дорогая!!! — закричал Рубик.

Чтоб быть на его волне, я выкрикнула ему свой позывной:

— Ира-джан!

— Ира-джан, дорогая! Как же мы с тобой тоскуем по нашей Армении, Ира-джан! Дорогая! Вот ты здесь, и будто вся Армения здесь! Когда была дома?

— Сентябрь двадцать второго, — сказала я. Не хотелось вступать с Рубиком в споры про дом. Поэтому сказала, когда была в Армении.

— Где была, Ира-джан? — спросил он так, будто ничего важнее в этот момент не было на свете.

Рубик был эпицентром разворачивающегося действа, и вся палата смотрела на него и следила за нашим разговором.

Алексей из Мордовии достал телефон и снимал наш диалог на камеру. Да потому, что невозможно было остаться безучастным к действию, где главным героем был Рубик. От него фонило мужской харизмой, актёрским обаянием и чем-то ещё таким… Что так с лёту и не определишь. Смотришь и не понимаешь — то ли контуженный на всю голову, то ли идейный, то ли юродивый. Надо присмотреться.

— Я была в Еникаване, — сказала я. — Знаешь, да? Место, где Бог смотрит тебе прямо в глаза, где кругом горы, воздух, что хочется пить, ржание лошадей раздаётся эхом и дорога заканчивается обрывом. Всё, точка, выходим, приехали.

— Ира-джан, — вскинул вверх руки Рубик. — Да, наша Армения — она такая!

— Я гуляла вечером под звёздами. Слушала горы. Говорила с Богом. А ночью по нам начали стрелять. Оттуда. Мы были на соседней горе с Азербайджаном. И утром в кафе не было официантов и кофе. На столах стояло то, что разложили ночью. Яйца, овощи, хлеб, чай в пакетиках. Мужики Еникавана уехали на границу, повезли туда всё самое необходимое.

— Война, Ира-джан, — это страшно, — провозгласил Рубик. — И в Армении, и здесь. Но мы воюем за правду, за Родину, и Господь с нами!

— Мы с подругами там провели три дня. В горах стреляли. Эхо раскатывалось по ущельям. Мы молились о мире. Экскурсовод заходил в пещеры — будто что-то там проверить, а сам смотрел новости. И выходил на тропу, вытирая слёзы. Мы всё понимали, конечно. А потом приехал Красный Крест, чтобы обменять трупы. И когда начались переговоры, и увидели, сколько погибших, заключили перемирие. И мы смогли уехать. Смогли спуститься с гор вниз.

— Ох, Ира, — выдохнул Рубик. — Сердце болит за Родину. И за ту, и за эту. Скажи ещё мне что-то по-армянски, скучаю по разговорам!

— Инчпесе ко танкагин арохчуцюне?^[1] — с готовностью спросила я

Рубик разразился тирадой на армянском. И тут же догадался, что я понимаю не всё — перевёл её на русский.

— Смотри, Ира-джан. Тут есть кто без ноги. Кто без руки. А я весь подстреленный. И тут, и там. Шёл вперёд, не обращая внимания на ранения. И сейчас приехал сюда подлечиться: у меня палец на ноге и на руке, всё надо оперировать. Ну и по мелочи. Но ты знаешь — с нами Господь, и мы победим! Катя! — скомандовал Рубик. — Надевай мой парадный китель с медалями! Будем фотографироваться на фоне знамени!

Около койки Рубика стоял огромный черный «вагнеровский» стяг с белым черепом.

— Он прямо со знаменем в приёмный покой пожаловал? — спросила я тихо Ромку.

Тот рассмеялся:

— Нет, сегодня принёс после митинга.

Медали звенели на кителе. Катя смущалась.

— Родные мои! Поднимайте чашки! Будем праздновать! — скомандовал Рубик. И сам проверил, чтоб у всех было налито — вода, сок, лимонад, чай. — Сегодня день рождения ЧВК «Вагнер»! Мы вместе идём к Победе! За Победу, родные!

Рубик дождался, чтоб все выпили.

— Я музыкант, — сказал Рубик. — А раз я музыкант, мы с вами должны вместе спеть. Но сейчас споёт моя красавица-дочь! Сейчас найду её песню на телефоне!

В палате тишина. все в ожидании песни.

— Может, сам споёшь, Рубик, раз ты музыкант? — спрашиваю я.

— Музыкантам не обязательно петь, Ира-джан, — говорит Рубик. — Им достаточно побеждать. Сейчас дочь споёт, сейчас!

Рубик листает переписку с дочерью. Наконец, из телефона раздаётся нежный девчоночий голос:

Не было другого варианта отметить награду «За вклад в Победу над украинским нацизмом». И я пошла в госпиталь. В свою пятнадцатую палату. Лица, души, ноги, руки, двери, ступени, лифты, костыли, громыхающие тележки с едой, каталки. И снова. По кругу. Это мой выбор — быть сегодня здесь. И завтра тоже.

Парня у окна зовут Субудай. Я помню уроки истории: Субудай был лучшим полководцем Чингисхана. Больше я про того полководца ничего не знаю. А этому Субудаю было лет двадцать на вид. Невысокий, похож разрезом глаз на бурята, чёрные волосы торчат щёточкой. Ранена кисть. Рука в гипсе. На бедре повязка. Лоскут кожи сняли с бедра. Вчера оперировали.

— К вам записываться надо?

— Обязательно, — серьёзно кивнула я. — Запишись.

Мужики в палате расхохотались.

— Сколько лет тебе? — спросила я.

— Двадцать шесть уже, — сказал Субудай. И, будто извиняясь, добавил: — Я знаю, что выгляжу моложе.

— Откуда ты?

— Южная Сибирь.

Я кивнула. Это всё объясняет.

— Субудай, Субудай, — крутила пластинку я у себя в голове, чтоб не забыть имя. И тут меня осенило: — А какой у тебя позывной?

— Шаман меня звали, — ответил он и тут же объяснил: — У меня оберег был на шее. Кость волка. Вот парни и назвали меня Шаман. Но я не шаманил так-то. Но, когда ранило, меня сюда привезли — оберег пропал. Потерялся. На операцию снимали с шеи, а потом не нашли. У нас говорят: оберег отработал своё. Это даже хорошо. Значит, защитил от того, от чего должен был защитить. Когда придёт время, ко мне новый оберег придёт.

На койке около двери лежит Сергей. Здоровались, и только. Огромный аппарат на руке и плече с фиксацией почти в шею — из-за чего голова всё время склонена набок. Больно и неудобно в любом положении. Около пятидесяти лет на вид. Волосы с сединой, вылинявшие от времени, пегие будто. И цвет лица — под цвет весенней зелени. Много крови потерял. Огромные глаза. Взгляд — как с икон.

Сергей каждый раз смотрел на то, как я работаю с бойцами в палате. Проходил мимо. Стоял рядом. И вот — сегодня попросил поработать с ним. Я удивилась. Рисковый.

До Сергея можно только бережно дотрагиваться — касаниями крыльев бабочки. Всё остальное будет усиливать боль. А Сергей же не знает, что я так умею. Он видел, как я работала со спинами мужиков в палате, сквозь их вздохи и шутки, и… я села рядом.

— Пристраивай, — говорю, — голову и руку на подушку. Постарайся как можно удобнее уложить. Я буду работать с кистью сегодня.

Кисть раненой руки выглядела, как будто её укусили пять ос. Раздутая донельзя.

— Это я неудобно поспал, и она отекла, — объяснил Сергей.

— Закрывай глаза. Не смотри, что я буду делать, чтоб не волноваться.

Я касалась кисти. Запускала лимфоток по руке. Работала с пальцами. Сергей глубоко дышал. Из глаз текли слёзы. Вытирать он их не мог. Второй рукой опирался на кровать. Слёзы текли и текли.

— Мне сорок семь. Я из Томска. Двадцать лет я прожил с женой рядом. У нас такая счастливая жизнь была. Дочь родилась. Ей сейчас девятнадцать. Учится на юридическом. Зачёты сдала, теперь экзамены сдаёт. Я думал, как я будет. Погоны наденет. Но нет, не захотела. Я пенсионер. В Росгвардии служил. Капитан. Сейчас дочке помогает моё руководство. Жена умерла два года назад. Ковид. Мы оба болели тяжело. У меня было семьдесят процентов поражения лёгких. Выкарабкались. Почти. Её должны были выписывать из больницы, и тут ей врач сделала укол. Это врачебная ошибка. Ей не должны были его колоть. И она сразу, в тот же день, умерла. Одна. В больнице. Меня рядом не было.

Слёзы текли и текли. Я оторвала руки от кисти Сергея. Вытерла слёзы. И продолжила работать с кистью.

— Я хотел выяснить всё. Но все данные из истории болезни жены быстро уничтожили. Мне не хватило звёздочек на погонах, чтобы чего-то добиться. Врач даже не поговорила со мной. Не извинилась. В этот же день ушла на больничный. Мы остались с дочкой вдвоём. Вспоминать ту жизнь, где мы были вместе. За двадцать лет мы с женой даже ни разу не ссорились. Ну, то есть, может, ссорились немножко — что я хлеб не купил или что. Жили всё время в мире и любви. Как положено. И тогда я погоревал. И пошёл воевать. Дочь меня поняла. Восемь месяцев отвоевал. Пока был там, мысли о жене немного отступали. Доставлял на позиции оружие и провизию. А обратно забирал раненых. Одиннадцать человек вынес в тот день. Эх. Если б я послушал своё сердце. Сердце говорило: «Опасно! Пережди!» Но я видел, что там на поле дедушка умирает. Кровопотеря. Пополз за ним. И тут меня затрёхсотило. Тот дедушка помог мне привязать руку. И мы вдвоём поползли в сторону эвакуации. Восемь километров. Друг друга тащили. Вытащили всё-таки. И вот я сейчас всё время думаю. Если б я тогда послушал себя. Переждал. Я б мог больше ребят спасти. Больше бойцов вытащить оттуда. А теперь всё. Ночами не сплю. Болит. И так. И эдак.

Я перешла к ноге. Расслабляла ногу. Расслабление шло в руку. Сергей открыл глаза. Уже без слёз, трезво и спокойно сказал:

— Знаете, вы всё делаете, как Евгения. У вас такие же руки.

— Вот прям такие же! — рассмеялась я. Рассмеялась, потому что мы с Женей совсем в разных техниках работаем. Совсем.

— Да, — кивнул Сергей. — Такие же. С любовью. Я на всё это время забыл про боль. Я теперь лежу и думаю, что надо выздоравливать. Восстанавливаться. Ехать и поднимать дочь. У неё были мама и папа. А теперь — папа. За двоих. И, наверное, всё правильно сложилось. Тяжело меня ранило, конечно. Но, наверное, так меня Господь уберёг. Сохранил жизнь. Чтоб я вернулся к дочери и дал ей всё. Хочу, чтоб она хорошо и счастливо жила. Чтоб у неё всё было. И чтоб она знала, что отец рядом.

Рядом с Сергеем лежит Николай. Шальной взгляд. Непонятно — то ли от боли, то ли от адреналина. Улыбка. Пронзительный детский взгляд синих-синих глаз. Он смотрит на меня пристально — как будто видит насквозь.

Говорит:

— Какой ты национальности?

Я смеюсь в ответ:

— Угадай!

— Метис, — говорит Коля.

У Коли одна бровь — от уха до уха. По всему видно — метис. Я киваю.

Говорю:

— Ты свою бровь видел — меня спрашивать?

Коля надувается:

— Я её брою. Посередине. Что, некрасиво сейчас? На фронте не до бровей! Дадут бритву, и здесь сброю!

У Коли нет ноги — по бедро. Он подкладывает под голову полотенца, там ещё не достали мелкие осколки, колют. Вторая нога в гипсе.

Я говорю:

— Слушай, меня тут снимали на ТВ. Сижу, вокруг три камеры. Журналист задаёт вопросы, он не в кадре. Заходит режиссёр, орёт оператору: «Стоп кадр! Что вы тут снимаете? Мне нужна русская женщина в кадре! Найди ракурс!» — и, показывая на камеры, объясняет: «Тут Чечня, тут Дагестан, тут Осетия!»

— «Нет такого ракурса, — говорит оператор, — чтоб русская! Я уже всё перепробовал!»

— Понял, — говорит Коля и ржёт.

Да вся палата ржёт.

А Сергей тем временем говорит:

— А мне всё равно на вашу национальность. И вообще на национальность. Лишь бы человек был хороший. Я всю дорогу так думаю.

Я работаю с Колей, и его шальной взгляд становится спокойным. Коля молчит. Я держу руки у него на паховой связке. Нога ампутирована по самое не балуй. Бинты мокнут от лимфы.

— Поможете мне помыться? — спрашивает тихо Коля.

И я понимаю, что мыть надо не голову.

— Сейчас найду мужчину-волонтёра, — говорю. — Поможет.

Я выхожу из палаты и сразу встречаю — нос к носу — Никиту, волонтёра. Давно не виделись.

— Николай, в центре палаты. Лежачий. Помыться.

Никита кивает и уходит за тазиком с тёплой водой и полотенцами.

На койке в центре палаты лежит Василий. Я услышала его имя, когда заходила сестра милосердия.

— За вас помолиться?

— За меня молятся.

— Мы можем ещё помолиться.

— Помолитесь.

— Вы крещёный?

— Конечно. Крест на груди.

— Как вас зовут?

— Василий.

Василий был будто из книжки Владимира Кунина «Русские на Мариенплац». Как тот казах, Нартай Сапаргалиев. Тот, который: «Чуть что, сразу же — морда злобная, глаза щёлочками и — своё любимое: „Когда-то копыта коней моих предков…“ Или: „Да ты кто такой, салага необученная!.. А я — Нартай Сапаргалиев!!!“ Любвеобильный такой».

Вася-Нартай был из Ханты-Мансийска. Или с Камчатки. Не разберёшь.

— Я был несколько раз женат. От первого брака ребёнку двадцать четыре года. Девочка. От второго брака детей не было, жена не хотела. От любовницы ребёнку восемнадцать лет. Мальчик. От третьего брака дочке семнадцать. И от четвёртого пять лет сыну. С последней женой тоже разошёлся. Скитаюсь. То в Ханты-Мансийске, то на Камчатке. Один, короче, я сейчас… А там была такая история, на фронте. Идём на штурм. Молюсь — Господи, помоги. Знаю, что вернётся нас половина. Если повезёт. И тут меня осеняет. Думаю: «Если выживу, заново женюсь на второй жене. И заживём». Она очень меня любила всегда. А когда узнала, что я иду воевать, то встала горой: «Приезжай, давай быть вместе!» Выжил. Сижу в окопе после штурма. И думаю — вот же. Привидится такое. Жениться. На второй жене. На фига. Ну и видишь…

Я вижу. Лежит передо мной Вася. Из плена. Обе кисти у него отрублены. В телефон тыкается носом. Чай пить не может. Пока. Только воду — через трубочку. Сестра колет обезбол. Сегодня сделали операции, чистили кости. Все бойцы в палате, проходя мимо, стараются незаметно Васе помочь. Накинуть на плечи пиджак. Вставить в рот вейп. Отрезать кусок груши.

— Как, Вася, дальше? — спрашиваю я бессильно.

Я всё знаю про них. Они отрубают кисти, чтоб не мог воевать. Не мог держать в руках оружие. Я испытываю злость, бессилие и что-то ещё. Что сложно обозначить словами. Я хочу спрятаться от всего этого. Но прятаться некуда. Да и не время.

— Руки у тебя горячие, — говорит Вася. — Никогда в жизни такого не чувствовал. Я ж боюсь щекотки. А ты живот трогаешь, а у меня горячие волны идут по всему телу. Не щекотно. Странно так. Очень. Но приятно.

А я не могу ничего трогать сегодня Васе, кроме живота. А в животе — столько спазмов, столько боли, столько силы выживать.

— Как, Вася, дальше? — повторяю я.

— Понятно как, — отвечает он серьёзно. — Дальше будем побеждать. Только так. Вместе победим.

Мне пора выходить. На прощанье я присаживаюсь около Сергея — подержать руку, посмотреть в глаза, убедиться, что боль стала терпимой. Серёга старательно улыбается мне, мол, Ир, легче, честно легче.

В палату заходят сестры милосердия. Кивают мне:

— За мужем ухаживаете? Сергей, это ваша жена?

Я всё знаю про Серёгу. Знаю, что слёзы близко. И говорю без надрыва, спокойно, с небольшой интригой:

— Он двадцать лет прожил в счастливом браке. Жена ушла два года назад в ковид, врачебная ошибка. Сергей пошёл на СВО. Я пятнадцать лет была счастлива замужем. Муж ушёл три года назад в свою счастливую жизнь. Мы встретились здесь.

Сестры милосердия стоят, хлопают глазами. Готовы нас благословить.

— Мы встретились здесь, — говорю я, — и нас ничего не связывает. Кроме того, что мы вместе идём к Победе. Сергей воевал, а я делаю массаж.

Мы все ржём. И Серёга тоже.

Сестры милосердия выдыхают и окропляют нас святой водой.

Я выхожу из госпиталя. Иду пешком до Петроградки. Город цветёт. Разлит в воздухе май.

Я иду через Большую Невку. Три трубы крейсера «Авроры» дают знак: «Выстоим. Как тогда».

Я иду. На груди у меня медаль. Сегодня вручили. «За вклад в Победу над украинским нацизмом».

Вместе победим. Только так.

22 мая 2024 года

Я забегаю в метро. Дежурная по станции перегораживает мне путь к турникету, молча указывая на колеса самоката. Притормаживаю. Отхожу в сторону. Достаю из рюкзака пакеты. Натягиваю их на колеса. Терпеливо и технично: у каждого своя работа. Дежурная видит моё смирение. Говорит:

— Самое удобное в другой раз — взять бахилы. Они отлично надеваются на колеса самоката. Быстро и легко. И снимаются.

— Спасибо! — улыбаюсь я. И прохожу через турникет.

Сегодня у меня вечеринка «Год спустя». Ну так, чтоб сердце в клочья. Когда заходишь в госпиталь, а там все родные. Олег. Стас. Костя. С кем прошли огонь и воду. А попутно — те, кто окажется рядом. Кому сегодня нужна моя помощь.

Олег. Стас. Костя. Поступили в госпиталь на повторные операции. С Олегом не виделись месяца четыре — с предыдущей операции. Со Стасом столько же. С Костей год.

…Я иду на первый этаж. Там Олег.

Тот самый эмчеэсник, которому в феврале двадцать третьего оторвало ногу. Совсем оторвало. И Олег не растерялся, взял ногу с собой. Сначала сшили сосуды в Волновахе (он настоял), а в Питере вставили штырь в кость. И соединили всё аппаратом Илизарова на бедре. Прошло пятнадцать месяцев с момента ранения. Аппарат стоит с тех самых пор, как пришили ногу. Из-под спиц сочится сукровица. Кости ещё не окончательно срослись. Пока аппарат не снимают. Может, в следующий раз. А завтра будут ставить аппарат Илизарова на голень. Удлинять ногу.

— Сантиметров на шесть вытянут, — говорит Олег. — По миллиметру в день, пару месяцев тянуть. Врач считает, что больше вытянуть не получится. А надо бы на восемь сантиметров. Ну да ладно.

Олег смотрит на ногу. Улыбается.

— О чём подумал? — спрашиваю я.

— Да о чем? У меня, видишь, палец на ноге согнулся, врач сказал: «Не переживайте, распрямим. Завтра перережу сухожилия в пальце заодно, во время операции». И я думаю — если у меня врач такой универсал, здесь чикнет, здесь вытянет — может, его заодно попросить поставить мне аппарат на член? Полтора месяца — смотришь, пять сантиметров!

Я смеюсь.

— Не получится, — говорю.

— Почему это? — возмущается Олег.

— Да врач же не дурак. Он знает — на тебя посмотрят бойцы, и дальше каждый будет просить врача об этом же. А у врача ни времени не хватит на все ваши удлинения, ни аппаратов — Министерство обороны не делало у Министерства здравоохранения заказ на такие аппараты!

Мы смеёмся.

Мы смеёмся, но я знаю, что дурацкие шутки — прикрытие. Олег грустит. Не удастся помыться в душе. Полтора года обтираний продолжаются. Второй аппарат на ногу ещё не поставили, а Олег волнуется, как полетит домой с двумя аппаратами. Нужно будет или весь ряд кресел занять, вытянув ногу — ну, это если будут свободные места в салоне. Или стоять все пять часов — и тогда отёк неминуем. Сидеть с такой ногой, занимая только своё кресло — невозможно.

В остальном он спокоен. Мы хохочем — не оглядываясь на время. Старые шутки и новые.

— Мама просит машину, — говорит Олег. — Я говорю: «Я ж тебе купил машину. Стиральную. Рули».

— А она?

— А она просит машину. А я говорю: «Мама, я купил тебе квартиру!»

— А она?

— А она всё равно просит машину.

— Она не научилась водить как следует?

— Конечно, нет. У неё же нет машины! Где ей учиться? Мне надо было ехать в часть, и она сказала: «Я повезу». Ну и повезла. Там километров двести — от дома до части. Два раза чуть под грузовик не заехала. Три раза в отбойник её сносило. Я говорю: «Мама, остановись, ты нас сейчас угробишь! Пусть Альбина повезёт!» Жена в смысле моя. А мама обиделась: «Ты, когда учился ходить, я тебе говорила такое: „Не ходи, сынок, не ходи?“ Ты падал, шишки набивал, а я только поддерживала! А теперь я учусь водить, а ты мне не даёшь рулить! Хорошего сына я воспитала! Что ни говори!»

— А ты?

— А я что? Я говорю: «Мама, сейчас ногу мне восстановят, я снова буду учиться ходить. И ты сможешь мне ответить той же монетой! Можешь сказать: „Не ходи, сынок, не ходи!“»

— А она?

— А она сдулась вся. «Не могу, — говорит, — я так. Ходи, сын. Ходи. Уж как-нибудь я научусь рулить. Не на трассе, видимо, надо учиться».

Рядом с Олегом в палате лежит Миша. Его сегодня доставили бортом из Мурманска. Лежал в госпитале в Североморске. А потом в Гаджиево. Нога, бедро. Вокруг него бегает медсестра и приносит документы от администрации. Что-то надо подписать, что-то выслать в часть, что-то завтра отксерокопировать.

— Миш, — говорю, — как там? На Севере? Я из Полярного.

— В Гаджиево как? — улыбается Миша. — Примерно как в Полярном, думаю. Снег лежит. Документы теряются. Много нас по России. Пишешь в часть: «Михаил Иванов», а высылают документы на другого Михаила. Вот и доказывай. Кучу запросов написал, пока меня сюда вызвали. Солнце там светит сутки напролёт. И, кажется, уже пахнет весной, хоть и снег.

Вдох. Выдох. И я будто оказываюсь в Полярном. Май. Никаких набухших почек. Только робкая мать-и-мачеха вдоль дороги, где стаял снег. И предвкушение лета — того, что случится где-то там: Таганрог, Крымск, Евпатория, Пицунда, Анапа.

Пахнет пылью в школьных кабинетах, от скачущих солнечных зайчиков щекочет в носу, хочется выйти из школы в расстёгнутой куртке и съесть мороженое. Прямо на улице.

Но сначала надо дописать финальные контрольные. Сдать учебники. И — гуляй, Вася! — трое суток на поезде, и снова окажется, что диктор программы «Время» не врала, когда рассказывала в прогнозе погоды, что там, на юге, уже тридцать градусов.

Олег протягивает мне свой скетчбук. Здесь его рисунки, которые он делал в госпитале ещё в июле. Часть я помню — каждый штрих знаком. Часть вижу будто впервые: в прошлой жизни Олег набивал татуировки, и тут — эскизы. Тогда, в июле, я их пролистывала. Сейчас, когда Олег разрешил проиллюстрировать мою книгу своими рисунками, я смотрю на них иначе.

— Ир, — говорит он, — принеси в следующий раз что-то сладкое. Ты же помнишь, я сладкоежка.

— Так я же прихожу вечером, — улыбаюсь я. — Какие тебе вечером углеводы?

— Простые, — улыбается Олег. — Простые углеводы. Ты же в курсе — самая совершенная форма, — это шар. Мне бояться нечего. Я совершенство.

Вдох. Выдох. И я уже не здесь. Я в прошлом лете. В другом госпитале. Я покупала миндальные круассаны на всю палату. На всех бойцов. Олег смотрел пристально на меня. На круассаны. И строго шептал:

— Запомни. Ты приходишь только ко мне! Круассаны мне. Но я могу тебя угостить. Хочешь? Давай вместе съедим!

Кажется, с прошлого лета я так и не ела миндальных круассанов.

Сижу у Олега на кровати. Будто между делом расслабляю ему стопу. Мы болтаем. И я даже не говорю: «Вдох. Выдох», чтоб на выдохе расслабить какую-то болезненную точку. С прошлого лета прошёл год. Олег лежит спокойно. Не нервничает, когда я касаюсь пальцев. Олега не прошибает током. Пучки нервов распутались. Нога восстанавливается.

— Слушай, — говорит Олег, — а я тебе не рассказывал, как у меня дочь родилась?

Я качаю головой:

— Нет.

Он улыбается, предвкушая мою реакцию.

— Ну, слушай. Жена была беременна, и, пока мы не знали, кто родится, я ей говорил: «Родится ребёнок, назовём его Лаврентий Палыч. Одним словом. Лаврентийпалыч». Жена только рукой махала: «Отстань!» Она, конечно, понимала, что я с придурью, но не думала, что настолько. Потом УЗИ показало девочку, и жена успокоилась — ну не стану же я называть дочь Лаврентийпалыч! В общем, родилась дочь. Я пошёл в загс регистрировать ребёнка. Получил свидетельство о рождении. Записал дочь Таисией. Помнишь, из нашей общины в прошлый госпиталь приходила бурятка Таисия? Которая нам еду домашнюю приносила? У нас это частое имя. Таисия, ко мне когда пришла, я подумал — хорошая примета. Как дочь зовут. Сразу запомнил. И в итоге — иду я домой из загса, вижу — копицентр. Захожу. Говорю: «Отсканируйте свидетельство о рождении, и вместо Таисии напишите Лаврентийпалыч». Мне всё сделали за сто рублей. Ещё за сто распечатали на цветном принтере. Прихожу я домой. Протягиваю жене свидетельство о рождении. Жена читает: «Лаврентийпалыч Олеговна Зайцева». Падает в обморок: «Ты, — говорит, — совсем с ума сошёл!» Потом успокоилась. Говорит: «Иди в загс обратно, дай ребёнку нормальное имя!» Я для порядка не сразу пошёл. И правильно сделал — увидел, как меня тёща любит и уважает. Пока жена истерила, тёща её успокаивала: «Ну что ты в самом деле? Ну что, тебе разве на самом деле важно, как зовут ребёночка? Главное, чтоб здоровый был, а там как отец решит! Ну подумаешь! Разные имена бывают!» Я прямо с новой силой тёщу свою полюбил тогда. Ну короче. Иду я снова в копицентр. Думу думаю. Пришёл. Говорю: «Меняйте Лаврентийпалыч на Саелма». Сделали. Возвращаюсь домой. Протягиваю жене свидетельство. Саелма Олеговна Зайцева. «Нормально? — спрашиваю. И добавляю так оптимистично: — Будем звать Саёлка!» Жена опять в обморок: «Какая Саёлка? Дай ребёнку нормальное имя! Ему же жизнь жить!» Ну я вышел на улицу. Погулял. И вернулся с нормальным свидетельством, которое у меня с самого начала было. Так и зовём с тех пор дочь Таисией. Но если дочка что-то натворит, я её зову «Лаврушечка». «Иди, — говорю, — сюда, мой Лаврушечка!» Или «Саёлка, беги ко мне!» Дочь хохочет! И жена хохочет уже тоже!

Я смеюсь. Не хотела бы я иметь дочь с именем Лаврентийпалыч. Саёлка и то куда ни шло.

— У вас, у девчонок, — продолжает Олег, — встроенные настройки какие-то. Я на дочь смотрю, обалдеваю — она читать ещё не умеет, а как приложение на телефоне откроет, платьев в корзину себе набросает! Причём все платья — правильного размера! Сидишь и думаешь, — как у неё это получается? А потом сын подходит к дочке, она раз — и вспоминает, что у неё брат есть. И туда же, в корзину, робота для него. А мне оплачивать. Ну, я и рад.

В палату заходит сестра милосердия.

Смотрит на Олега:

— Вас помазать маслом?

— Помажьте.

— А воду святую оставить?

— Оставляйте, конечно.

— Имя скажите своё?

— Церендоржо, — говорит максимально серьёзно Олег.

Я отворачиваюсь к окну, чтоб не сдать себя улыбкой. «Церендоржо» — это, видимо, из того же цикла, что Лаврентийпалыч и Саёлка.

Сестра мажет Олега.

— А что вы не говорите: «Помазуется Церендоржо?» — серьёзно спрашивает Олег.

— Простите, я не знаю такого имени, — извиняется сестра милосердия. — Мне не произнести.

— Обычное имя, — пожимает плечами Олег.

Я соглашаюсь. Абсолютно банальное имя. Не то что Олег.

Сестра уходит.

Я спрашиваю Олега:

— А зачем тебе святая вода и помазание, если ты Церендоржо? Это же буддийское имя?

— Точно, — кивает Олег. — Но тут разницы никакой нет. Бог один, видишь. А у нас в Улан-Удэ такая история — мы идём в дацан, а по пути из дацана заходим в православный храм, ставим свечи, на Пасху куличи и яйца святим. Да и на фронте тоже так было. Попросишь Бога о помощи — он приходит. Не глядя на твоё имя и разрез глаз. Ну что ты так смотришь? Нормальное же имя. Церендоржо! Что тут такого?

Я заканчиваю с ним. Смотрю на Мишу…

— С тобой поработать?

— Нет, — говорит Миша. — Не надо пока. Лучше продиктуй мне часы приёма здесь — завтра сестра должна прийти. И достань утку из-под кровати. Поставь поближе. Мне никак.

— В будни, — говорю, — с шестнадцати до девятнадцати. В выходные с одиннадцати до девятнадцати. Чай сделать? — говорю я, вытаскивая утку из-под кровати.

— Нет, не надо, — улыбается Миша, глядя в телефон. Отправляет сообщение сестре. А потом отрывается от телефона. Смотрит на меня. И говорит: — Будто не уезжал с Севера. Североморск, Гаджиево, белые ночи. Всё, как здесь. И ночью светло. И ты такая же, как там все. Не знаю, как сказать. Такая же.

По пути на второй этаж меня ловит Стас. Я ещё такая же, как там, в Полярном, в Гаджиево. Но он не в курсе. Это тот самый Стас-красавчик. Модные очки. Стильная стрижка. Невероятная улыбка. Харизму его не портит ни гипс на руке, ни госпитальная пижама, ни накинутый на пижаму халат. Кажется, скинь халат — и плевать на пижаму! — со Стасом можно хоть сейчас погонять на велике по Петроградке. Или посидеть на набережной с кофе. А лучше — прямо на причале, ожидая речного трамвайчика.

Сегодня у Стаса была операция. Резали руку. Пересаживали лоскуты. Когда заживёт, будут делать вторую. Некроз тканей обеих кистей. Стасу уже полгода режут руки. И врач верит, что всё получится. И мы со Стасом тоже верим. У него всё хорошо. Он улыбается — и знает, что неотразим. И с руками всё будет хорошо. А с жизнью уже всё хорошо. У Стаса есть девушка, Лена. Они познакомились здесь, в госпитале. Я ещё помню те времена, когда Стас предлагал мне кофе. Давно не предлагает. Есть кому ещё предложить. Ну и всё остальное. Лена была волонтёром в госпитале. Сейчас она не приходит. Причина веская: Стас и Лена ждут ребёнка.

На улице весна.

— Слава Богу за всё, — говорит Стас.

Я отвечаю в такт:

— Слава Богу.

Я видела снимки его спины. Грыжа-протрузия, грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Стас сделал новые снимки. Открывает телефон. Показывает. На новых снимках — старые вести. Грыжа-грыжа-грыжа-протрузия. Ничего нового. Я работаю с его спиной, и он плавится под моими руками. Мы — как и полгода назад — в пятнадцатой палате. Стас лежит на той же койке, на которой лежал, когда мы познакомились. Ему нужен курс массажа и непрерывные занятия по укреплению мышц позвоночника. Я не знаю, как убедить Стаса, что это критически важно. Самому — критически важно вылечить руки. Вернуться туда. Победить. Вернуться и вырастить ребёнка.

— Стас, — говорю, — работать надо со спиной. Только если ты закачаешь мышцы вдоль позвоночника, сможешь жить долго и счастливо.

— Понял, — говорит Стас. — Я смогу жить долго и счастливо по Божьей воле. Иначе бы меня здесь уже не было. Остался бы там давно.

— Божья воля — закачать мышцы спины, — настаиваю я.

— Услышал я эту волю, услышал, — улыбается Стас.

По голосу понятно, что улыбается. Он лежит на животе, лицом вниз.

Пока я работаю с ним, рядом стоит Айрат. У него завтра операция, удаление кости из пятки. После ранения кость гниёт. И Айрат спрашивает, что может помочь.

— Пиявки, — говорю я. — Правда. Ты можешь мой телефон записать. Выпишешься — я тебе поставлю курсом. Нужно для того, чтоб предотвратить рецидив.

Айрат из Владивостока. В смысле из Казани. Но часть во Владивостоке. Пока лечится, семья — жена и сын — переехали в Петербург.

Айрат смотрит на меня с сомнением:

— Надо изучить вопрос. Я уже засыпал в рану бифидобактерии. Или как там их. И ещё кору вязя прикладывал. Знаете кору вязя? Я же готов на любую народную медицину, лишь бы помогло!

Нет. Я не знаю кору вязя. Я знаю только гирудин. Природный антибиотик, что дал название гирудотерапии. Берется пиявка — и… Айрат пишет мой телефон:

— Договор, на связи. Я согласен на что угодно. Лишь бы восстановиться.

Я работаю со Стасом. Дверь в палату открыта. Я слышу разговор в коридоре. Там говорят про подводные лодки. Я разбираю только обрывки фраз:

— Ракеты серые. Торпеды зелёные.

Прислушиваюсь. Я снова в Полярном. Мне десять. А может, двенадцать. И там, в Екатерининской гавани, стоят — как большие рыбы — атомные лодки. И рядом с ними — маленькие рыбки — дизельные. А когда лодка возвращается из похода, то из окон школы видно всё.

Видно вынырнувшую из глубин чёрную рыбину. Видно маленьких человечков на причале. Слышны звуки марша. И хочется выбежать из школы и мчаться что было сил туда. Нестись с горы вниз, навстречу подлодке и звукам духового оркестра. Туда, где чьи-то папы сходят по трапу на берег. И радоваться изо всех сил. Радоваться вместе с теми, кто бросается в объятия чёрных шинелей. С теми, кто как-то вычисляет свою родную шинель из всего строя шинелей. Радоваться той же силой, с которой полгода назад плакалось, когда лодка ныряла под воду. И оркестр играл «Прощай, любимый город».

А вечером открывать дверь своему папе. И жалеть, что он ниоткуда не выныривает. Просто приезжает с работы на автобусе. И не привозит оттуда, издалека, ни карандаши самых ярких и волшебных цветов. Ни глянцевые пеналы с картинками из диснеевских мультиков.

— Стас, — говорю, — кто там про подводные лодки лекцию в коридоре читает?

— Да паренька-срочника вчера привезли. Люк уронил на палец, палец отрубило. Вот он после операции ходит, всех просвещает. А тут же все в основном специалисты по танкам, миномётам и блиндажам. Потому наш срочник здесь звезда! Сейчас вернётся в палату, на любые твои вопросы ответит!

Я думаю про паренька-срочника и улыбаюсь. Вспоминаю, как тысячу лет назад мы с мамой отдыхали в Турции, и… прыскаю от смеха.

— Что смеёшься? — спрашивает Стас.

— Дурацкая история, — говорю.

— Рассказывай!

В госпитале смех на вес золота. Плевать, что история дурацкая. Раз рождает улыбку — надо делиться.

— Приехали в Турцию с мамой. Я тогда институт закончила. Ну и был турок, который флиртовал безостановочно. Сначала со мной — я кремень. Потом с мамой — она кремень. И вот нам завтра уезжать. А турок в драме.

— Вы, — говорит, — русские женщины! Кто скажет, что вам надо? Сами-то разобрались? Вот я! У меня высшее образование! Бизнес! Магазин! Живу в прекрасной стране!

Помолчал. И вытащил козырь из кармана:

— Да у меня член двадцать два сантиметра! А вам всё до лампы!

Мама посмотрела на турка. Смерила его взглядом. Говорит:

— Двадцать два? Ерунда какая! Вот у меня муж подводник! А в России в подводный флот берут только от двадцати семи сантиметров!

Стас ржёт.

Я говорю:

— А потом, пока у турка первый шок прошёл, мама говорит: «И двадцать семь — это у матросов. А мой муж — офицер!»

В коридоре матрос-срочник рассказывает про ракеты и торпеды. А мы со Стасом задыхаемся от смеха, воображая другие торпеды.

— Молодец мама! — говорит Стас.

— Турок всё ещё в шоке, — говорю я. — Жалеет, что накинул к своим размерам всего три сантиметра, а не десять.

— Так ему и надо! — Стас не может перестать смеяться.

Я заканчиваю со Стасом. Мы расстаёмся ненадолго. Его выпишут послезавтра. Но через пару недель следующая операция здесь же.

— Ты помнишь! — улыбаюсь я Стасу.

— Всё помню! Помню Божью волю. И то, что вместе победим!

— Победим! — киваю я.

У окна лежит Серёжа. И пока я делаю три шага от койки Стаса до койки Серёжи… с меня слетает всё. Всё на свете. Все правильные слова. Все мысли. Вся игра, в которую мы играем со Стасом. Все шутки, которые шутил Олег. Все сомнения. Есть просто я. Я — которая руки Бога. И я молчу.

Сажусь на кровать к Серёже.

— Здравствуй, Серёжа.

— Здравствуйте, — кивает он.

Я кладу руки ему на живот, поверх пижамы:

— Я Ира. Сейчас просто подышим, ладно? Я немного расслаблю живот, а там решим.

Серёжа кивает. Молчит. В палате сумерки. Я благодарна им. И тому, что никто не включил свет. Я ещё не работала с Серёжей. Но я знаю его историю. И знаю, о чём я сейчас. Я говорю тихо, еле слышно:

— Серёжа, ты смотри сам. Ты можешь что-то говорить. Можешь молчать. Можешь спрашивать меня. Можешь слушать. Я вот сейчас положила руки на печень. Тут спазм, чувствуешь? Я буду расслаблять печень. Станет полегче. Сам заметишь. Потом поработаю со ступнями. Если что-то болит, говори.

— Сейчас не болит, когда вы вот так руки положили, — улыбается Серёжа. — Сразу пошло расслабление. Хочется закрыть глаза и так лежать.

— Вот и лежи так, — отвечаю я.

Серёжа лежит с закрытыми глазами. Я работаю с животом поверх пижамы. Печень медленно расслабляется. Я могла бы быстрее — по коже. Но с Серёжей нельзя так. Медленно можно, через доверие, через тишину. Поэтому я не спешу. Мужики в палате будто примолкли.

У Серёжи по щекам начинают бежать слёзы.

— Знаете, — говорит тихо, будто откуда-то издалека. — Сейчас лежу, и такие картины в голове поднимаются… Я не думал, что я их помню. Будто не про меня даже. Будто фильм смотрю какой-то. Я лежу в той яме, понимаете. И руки окровавлены, обе ладони. Мороз. И чтоб пальцы не отморозить, я их под мышки засовывал греть. Январь был. Меня на Новый год ранило.

Серёжа говорит медленно. Едва слышно. Я внимательно слушаю.

— Мы шли закрепляться на позиции и попали под обстрел. Ребят задвухсотило, а я выжил. Но ранило меня сильно. В колено осколок попал. Идти не мог. Руки в крови. Непонятно, что с пальцами. Кости какие-то переломаны в районе локтя. В паху осколки. Страшно было даже думать, что там. И полбашки снесло. Тут у меня пластина, видите? В полголовы.

Я держу руки у Серёжи на печени. И, глядя прямо в глаза, расстёгиваю пуговицы на пиджаке пижамы. Чтоб продолжить работать уже по коже.

Однажды будет парад Победы. Сергей будет стоять на этом параде по форме, с орденами и медалями. Победитель. Герой. Сейчас Серёжа лежит на койке около окна. Просто Серёжа. Обычный русский мужик. Чуть полноватый. Лысый. Лицо доброе. Такой мужик — будто из шукшинских рассказов.

— Кто-то из наших полз обратно, заметил, что меня затрёхсотило, и оттащил в яму. Сбросил вниз. В яме лежали наши двухсотые. Тот боец не смог бы меня до эвакуации донести. Там вокруг всё летало, взрывалось. Оба бы погибли. Он мне только сказал: «Прости. Придём за тобой, как только сможем». У меня рация была. Первые два или три дня я был на связи. Давал сигнал, что жив. Что жду. Но нашим никак не прорваться было. Над ямой летал дрон — «Баба Яга». Враги выслеживали всех. Я старался не шевелиться. Наши двухсотые меня спасли. Я, когда пришёл в сознание, ко всем залез в аптечки, собрал весь обезбол. При ранениях в голову нельзя использовать промедол. А нефопам можно. Мне повезло: в аптечках у мужиков нефопам был в основном. У кого-то была одна ампула. У кого-то две. Кто-то готовился основательно — у него было шесть ампул. Вот те ребята, те ампулы меня и спасли. Я, когда умирал от боли, колол себя. И засыпал. А когда просыпался, не помнил: это я спал или был без сознания. Однажды проснулся. Вижу — я в чистом поле. Снег. Сумерки. Может, умер. Но очень больно. Вроде после смерти не должно болеть. Понял — живой. Вспомнил, кто я. Вспомнил, где я. Вспомнил, что случилось. Огляделся. Увидел свою яму. Пополз обратно к ней. Далеко отполз я тогда. На несколько метров. Без сознания был, когда полз… А вот сейчас вы так делаете с животом, и у меня в голове воспоминание — лежу я в яме, руки грею под мышками, засыпаю, просыпаюсь. А когда надо пошевелить затёкшими руками, еле сдерживаю крик — больно. Они ж в крови, а кровь прилипла, запеклась. И я отрываю руки из-под мышек, больно, и снова кровь идёт. А я даже не помнил раньше ничего такого. А сейчас будто снова почувствовал. Такое живое воспоминание, руками чувствую это всё. Не головой вспомнил, а телом. Надо же. Я помню, очнусь в яме и думаю, как буду жить, если мне там, в штанах, всё разнесло? Ладно полголовы. У меня череп был разбит, глаз провалился внутрь, ничего не видит. Но та-а-а-ам… У меня ж оружие было. Я мог себя пристрелить. Но каждый раз, когда думал об этом, отгонял мысль. «Нет, — думал. — Нет». У меня же жена была беременная, пока я воевал. И я загадал увидеть сына. Вот… увидел. Вчера жена его привозила. Тарас назвала. Год ему уже скоро. Вчера. Или позавчера. Не знаю точно. Путается всё в голове. Ещё память не восстановилась. Я даже не помню, мы с женой договаривались, как сына назвать, или она сама придумала? Думаю, что договаривались. Но даже если сама, она молодец. Хорошее имя. Я злюсь на себя очень. На память свою. Всё забываю, что хочу сказать. Врачи говорят, что память восстановится со временем. Такое ранение в голову — оно и понятно, что последствия. Но вот звоню кому-то, чтоб сказать новость. «Алё, алё!» — а что хотел сказать, не помню. И так злюсь! В колене у меня был осколок — достали. И сейчас там пусто. Пробовали поставить имплант — не прижился. Дальше решат, что делать. Голову прооперировали. Пластины поставили. Глаз вернули на место. В голове ещё шумит, бывает. Но всё нормально уже. Вот только чешется лицо очень. Не смотрите на меня. Я всё время чешусь. Незнакомые люди, когда заходят в палату, смотрят на меня, как на ненормального. Будто у меня невроз — лицо расчёсываю бесконечно. А у меня такой зуд… Как будто бы зуд, а как будто и онемение. И я сам не замечаю, как снова начинаю чесаться. Ну и зрение ещё не устаканилось. Вот я сейчас на вас смотрю, а вас у меня трое. Но ничего, нормально. Я привык. Разговариваю с вами — а смотрю на ту, которая посередине. Боковые не обижаются. О! Вот вы здесь держите руку, а мне уже не больно. Отпустило. Как у вас так получается? Мне даже на УЗИ показывали, что печень увеличена. Ну ещё бы. Столько операций. И антибиотиков. А сейчас легче.

Я заканчиваю работать с Серёжиным животом. Перехожу к ступням. Снимаю носки. Наливаю в руки масло.

— На Новый год ранило, я говорил, да? Прошлый Новый год я тоже провёл на задании. Воевал. Теперь вся надежда на будущий Новый год. Даст Бог, встречу его с семьёй. Надеюсь. Я сам из Всеволожска. Знаете, как пошёл на СВО? Я был электриком в госпитале здесь. В соседнем корпусе. Новое здание. Были там? Ну вот. Я налаживал электрику. Люблю своё дело. Электричество меня слушается. И тут начали привозить груз двести. В том корпусе морозилки серьёзные, и ребят в чёрных мешках везли туда. Я увидел это всё и понял — не смогу остаться. И пошёл. Жена переживала, но что она сделает? Она согласилась с моим выбором… День я был на рации. Второй. А на третий рация разрядилась. Да и сам я стал чаще терять сознание, впадал в небытие. Снег ел. Замерзал. Морозы же. А ещё такая потеря крови. Открытая рана в голове. Сначала считал дни — первый, второй, третий. День, ночь, день, ночь. А потом всё смешалось в сплошную темень и сумерки. В яме уже воняло. Хоть и морозно было, но всё равно запах шёл от ребят. Я приходил в себя всё реже. Думал, всё уже. А потом, в сумерках, слышу сквозь какой-то гул — толкают меня: «Просыпайся!» А я снова не понял: умер уже? Или снится? Оказалось, наши. Пришли за мной на рассвете. Часов пять было, наверное. Трое их было. Или четверо. Потащили меня на носилках. Я, конечно, уже никакой был. Думаю, это был мой последний шанс. Вряд ли я ещё сутки протянул бы. Потом рассвело окончательно. Нас выследили. Обстреляли. Одного бойца затрёхсотило. Рука у него повисла. Перевязали его, и нас в госпиталь двоих отправили. Это было Рождество. На Новый год ранило, а на Рождество по Божьей воле меня спасли. Благодарил я тех ребят очень, конечно. И Бога тоже. Сейчас уже больше четырёх месяцев прошло. А я всё не могу поверить, что выжил. Хотя сейчас я уже знаю, зачем мне Господь жизнь оставил. Думаю, что знаю. Догадался. Мне есть ещё зачем жить. Есть для чего. И для кого… Я перед операцией хирургу сказал: «С головой разберётесь потом. Посмотрите сначала, что там у меня в штанах». Хирург посмотрел и говорит: «Слушай, не беспокойся. Повезло тебе. Удачно полоснуло. Наложу шов — будет лучше прежнего». Всё нормально там в итоге. Я своего хирурга зову «херург» теперь. Через «е». Только восстановиться осталось. С коленом чтоб разобрались. И спасибо, что вы со ступнями моими возитесь. Я вижу, сколько слезает кожи. Как змея я. Это всё потому, что отморозил я ноги в той яме. Почернели пальцы. Я их не чувствовал совсем. И сейчас не особо чувствую ещё. Думал, ампутируют. А врач говорит: «Поборемся». Спасибо вам. Что боретесь за нас. Ещё девушка приходила. Тоже ничего не сказала, села рядом и работала с моими ногами. А если б вы спросили: «Вам надо массаж?» — я б, дурак, ответил: «Нет». Потому что ну какой мне массаж? Массаж, в моем понимании, здоровым нужен. А тут рука в гипсе, нога без колена, ступни не чувствую…

Со ступней Серёжи слезает слоями мёртвая кожа. И я совсем краем уха слышу, как молодой матрос (откуда-то из-под Челябинска) рассказывает медбратьям про ракеты и торпеды на дизелюшке. Мужики сидят спиной к нам, на койке, обсуждают флот. И я благодарю Бога, что матроса привезли сюда. В другой больнице он бы горевал по поводу отрубленного люком пальца. Здесь, оглядевшись по сторонам, матрос через две минуты понял — легко отделался. Считай, все пальцы на месте. Ну, почти. Кроме половинки. Горевать не о чём.

Вдруг до нас доносится:

— А что, дизельные лодки ещё строят?

По голосу — медбрат спрашивает матроса. Я тихо смеюсь:

— Что за глупости?

Серёжа видит мой смех и оправдывает медбратьев:

— Слушайте, ну они же здесь с утра до вечера. У них задач хватает — как разбираться с ногами и руками, какие уколы колоть. Они же не учились работать с этими осколками и отмороженными ногами. У них всё впервые. Они про подводные лодки не знают ровным счётом ничего. Им некогда читать новости про дизельные лодки. Вот наш матрос их и просвещает весь день напролёт. И они счастливы, и он доволен.

Я расслабляю Серёже ступни. Прожимаю активные точки. Серёжа ойкает. И снова ойкает. И снова.

— Ой, до колена импульс дошёл! А сейчас колет где-то в икре.

— Дыши, Серёжа, дыши, — улыбаюсь я. Ампутация не понадобится. Чувствительность восстанавливается. Серёжа ойкает. Сам удивляется этому. И каждый раз благодарит:

— Ничего себе, я начал чувствовать этот палец. И этот.

А матрос на соседней койке всё рассказывает медбратьям про дизелюхи. И я снова та Ира, что летит с горы в подплав. Косички торчат в разные стороны. За спиной у меня остаются Дом пионеров, Дом офицеров, стадион, Циркульный дом… За спиной у меня остаётся детство.

Циркульный дом — толстым томом «Двух капитанов» Вениамина Каверина на полке. Память о Доме офицеров, который сгорел дотла в том детстве, когда нас принимали в октябрята… А потом — на сцене Дома офицеров был концерт, где выступал мушкетёр Боярский.

Та Ира, со звёздочкой на груди, выросла. А эта, сегодняшняя, может рассказать медбратьям всё про дизельные подводные лодки проекта 636 «Варшавянка» или проекта 677 «Лада». Было бы время. Я бы рассказала, как эти лодки строятся на Адмиралтейских верфях. И как потом рассекают по всему миру — незаметно и осторожно.

Я рассказала бы про высокий запас плавучести и непотопляемости. Про уникальную дальность обнаружения целей. Про новейший навигационный комплекс. Про быстродействующее торпедно-ракетное вооружение. Про то, что между отсеками у лодок водонепроницаемые перегородки и при аварийном затоплении одного из отсеков лодка останется на плаву и сохранит боеготовность.

Мне кажется, любая девочка из Полярного расскажет об этом легко. С гордостью за то, что в НАТО наши дизелюхи прозвали «чёрными дырами» за скрытность и отсутствие акустического «портрета». Я помню, смотрела передачу, где американский военный включал электрический фонарик и говорил: «Так звучит русская дизельная подлодка». И все слушали тишину.

Я бы могла рассказать. Если бы меня спросили. Но… матрос отлично справляется с рассказами про торпеды и ракеты. Качает руку на повязке с четырьмя с половиной пальцами. Завтра с утра перевязка — и матроса переведут на долечивание в Кронштадт.

…Я восстанавливаю проводимость в Серёжиной ноге.

Серёжа смотрит на меня своим детским взглядом — мягкий, будто расплавленный:

— Не останавливайтесь. Не бойтесь, что мне больно. Мне не больно. Это просто такие удары тока по всей ноге. Ударило током — и новый палец начинаешь чувствовать. Я и не знал, как оно работает.

Я иду к Косте. Он из Екатеринбурга. Мы познакомились около года назад. Близился День Победы. День той Победы. В соседней палате был концерт. Пели «У солдата выходной, пуговицы в ряд». Парни подпевали. У кого были силы. А потом концерт закончился. Я перешла сюда, в пятнадцатую палату. А тут Костя. Саня Морев. Игорь «ИСА».

Костя лежал на кровати. Улыбался одними глазами. Читал книжку.

Я подсела:

— Что делаешь?

— Читаю.

— С тобой поработать?

— Можно. Только у меня нет бедра. Кости в бедре нет. Потому осторожно.

— Хорошо, — кивнула я. — И вот ещё что, — сказал Костя, помолчав. — Со мной сегодня уже работали. С руками и здоровой ногой.

Признался — и посмотрел на меня. Как мне с этим? Мне с этим было отлично.

— Давай тогда я поработаю с животом. А ты расслабишься. И поговорим, о чём хочешь. И если хочешь.

Костя кивнул. И начал рассказ. Двое мальчишек. Жена. Был тренером. Потом ранение. Костя тогда рассказал, что в тот день они успели пообедать с парнями. Отличный получился борщ. А потом… Ну, короче, с тех пор Костя здесь. И ещё с тех пор он борщ не ест.

Вместо раздробленной кости поставили эндопротез. Он не прижился, случилось отторжение. Вот и весь разговор.

Выпишут скоро. И через полгода-год вызовут обратно. Ещё одна попытка будет. И пусть она окажется удачной.

Есть такие встречи — когда р-р-раз! — и напрямую в душу. Дотронулась руками до живота. А кажется — до сердца. И, кажется, вы знаете друг друга уже уйму лет. И давно уже родные донельзя.

Ну, или, ладно — двоюродные.

…В следующий раз я зашла в палату. Огляделась. Не увидела знакомого лица. Поздоровалась:

— Здравствуйте. Я к Косте.

Кто-то рядом засмеялся:

— Присаживайся!

Я покрутила головой. И разглядела Костю. На ближайшей ко мне койке. На боку. Спиной ко мне. Даже если бы я включила фантазию, я бы не узнала его спину. Это был прежний Костя — глаза смеялись, что было сил. А внешне — внешне этот Костя был раза в полтора больше предыдущего.

— Ого! — не сдержала я удивления.

— А то! — выдохнул Костя и сгрёб меня в объятия.

И будто не было этого года между тем маем и нынешним. И будто остановилось время. Там, в коридоре, стрелки часов летели по кругу, превращая минуты в часы. А здесь я разминала Костино плечо. Ключицу. Лопатку. Всё, что было доступно, пока он лежал на боку. И смотрела в его смеющиеся глаза.

— Ты герой, Костя, — сказала я. — Я по тебе сверяю каждый свой день. Лечу, спешу, опаздываю. А потом думаю о тебе — и понимаю — успеваю. Успею всё. Грущу, раздражаюсь, отчаиваюсь. А потом думаю о тебе — и понимаю — справлюсь. Всё хорошо. Если ты справляешься — вот так, с радостью и верой — я и подавно.

Костя не мог нарадоваться:

— Слушай, перестань. В смысле — хвалить меня, Ир. Я обычный. Самый обычный, ну что ты тут придумываешь?

А потом Костя добавлял:

— Щекотно!

Там, где я трогала, — было не щекотно. Я глубоко шла в мышцы, больно. Костя слушал себя. Смотрел мне в глаза. И признавался:

— А вот здесь да. Больновато.

Заходил медбрат. Смотрел на меня:

— Вы скоро? Часы посещения закончились.

Я кивала:

— Скоро. Разрешите до вечернего обезбола.

— Минут десять?

— Пятнадцать.

За оставшиеся пятнадцать минут нужно было успеть сверить курсы. Всё, что мы не сказали друг другу за год.

— Что нового?

— Сын из лагеря вернулся. Снова собирается. На Алтай. Первая остановка — у вас. Екатеринбург. Крёстный ход в Ганину Яму на день Царственных страстотерпцев.

— Жалко, — сказал Костя, — что мои сыновья не ездят вот так, как твой. Они тоже учатся в военно-патриотическом клубе. Но без поездок.

— Жалко, — кивнула я. — Гоше двенадцать будет летом, а он уже всю Россию объехал.

— А дальше? Какие ещё новости?

— Дальше — всё то же, Костя, — выдыхаю я устало.

После разговора с медбратом пришло осознание: уже поздно. Начало одиннадцатого. И силы на исходе. Уже открывалось второе дыхание. Третье. Пятое. Двадцать пятое. Руки делают то, что надо. Сердце открывается навстречу сердцу и бьётся в унисон. Память архивирует файлы из каждой палаты до момента, как я доберусь до ноутбука. А силы на излёте.

Вдох. Выдох. Смешно. Силы на излёте. А Костя второй год лежит. И верит, что у врачей всё получится. Я нажимаю кнопку «RESET» внутри себя. Всё у меня хорошо. Силы есть.

— Что сказал врач?

— Пока молчит. Сегодня был обход. Приходил лечащий и все остальные. Трогали бедро. Не знают, куда там можно прикрепить эндопротез. Ушли совещаться. Склоняются к тому, чтоб сделать пластику. Взять мышцы с этой ноги и пересадить на бедро. А потом, когда они приживутся, ставить эндопротез.

— Через полгода? — выдыхаю я с ужасом.

— Или через год…

Я смотрю на Костю. И не верю себе. Он не унывает и улыбается глазами.

— Справляешься с этим?

— А что тут справляться. Это всё временно. Конечно, это этап, который нужно пройти. Главное, что я там выжил. Бог уберёг. Или ангел. Или кто ещё.

Или «кто ещё» — улыбаюсь. На шее у Кости на верёвочке коготь медведя. Он тоже Костю там охранял, видимо. И давал силу. Костя сейчас сам как медведь уже. Большущий. Когтей только нет таких.

— А после того, что выжил, сейчас — это просто этап. Справимся. Встану на ноги. Буду снова тренировать девчонок и мужиков в зале. Буду хвалить их за успехи. Говорить: «Молодчина, отлично работаешь. Ещё поднажмём», — улыбается Костя. И добавляет: — Скучаю уже по этому всему.

— А тебе жена приносит картошку в кровать, чтоб ты её там чистил? — вдруг спрашиваю я. Костя смотрит на меня удивлённо.

— Ну, когда она суп готовит, приносит картошку тебе?

Косте нельзя сидеть. Можно или лежать, или стоять. Но если стоять, то недолго. Вот я и думаю, как Костина жена? Приносит картошку? Я бы приносила. Лежишь, чистишь, кожура вниз летит, в миску на полу. Руки протираешь влажными салфетками потом.

— Нет, — говорит Костя. — Не приносит. Я прихожу на кухню на костылях и стоя чищу. Вишу на костылях под мышками и чищу.

— Эх, — говорю, — лучше сидя в кровати. Когда висишь на костылях, нога отекает. Долго не провисишь.

— Отекает, правда, — соглашается Костя. — Но на четыре картофелины меня хватает.

Я выглядываю в коридор и мысленно благодарю медбрата. Он будто забыл обо мне.

— Так как дела ещё? — спрашивает Костя.

Я рассказываю всё, что приходит в голову. У дочери экзамены в школе. Нервы. Около госпиталя — в пяти шагах — цветёт вишня. Так красиво цветёт! Собираемся в короткий отпуск. Дня на три. Попариться в баньке вечером и помолиться о Победе в монастыре днём. Туда, где мощи Александра Свирского.

— Ты же знаешь Александра Свирского?

Спрашиваю, а потом смотрю Косте на шею, где медвежий коготь, и улыбаюсь. Всё ясно.

— Не знаю, но расскажи, — говорит Костя.

— С Александром Свирским такая история произошла, — говорю. — Он умер, считай, почти пятьсот лет назад. Ему тогда было восемьдесят пять. А его мощи — тело то есть — до сих пор нетленно. Не разрушилось. И температура всё ещё тридцать шесть и шесть. Он прославился тем, что видел святую Троицу. И там, где Троица явилась, Александр Свирский основал монастырь. Монастырь стоит на реке Свирь, поэтому и Александр — Свирский. Он по молитвам сотворял разные чудеса. И его канонизировали, то есть признали святым, очень быстро. Через пятнадцать лет после того, как он отошёл ко Господу. Ну, в смысле умер. А потом, спустя сто с чем-то лет после смерти, обрели его мощи. Тогда нашли могилу, вскрыли гроб, а тело оказалось нетленным. И этим мощам поклонялись люди, пока не пришла Советская власть. И мощи исчезли. В 1918 году. А нашлись спустя восемьдесят лет, угадай где?

Костя нахмурился:

— Где?

Правда, он нахмурился ещё раньше. Вся эта история и так была непростой. Ну, когда на шее коготь медведя. А когда в любой момент может нагрянуть медбрат — и вовсе.

— У вас здесь. В Военно-медицинской академии. В музее анатомии. Тут больше десяти тысяч экспонатов, потому и получилось скрывать мощи так долго. В сороковых годах «мумию» демонстрировали курсантам на лекциях. Это был образец естественной мумификации. Но поскольку «мумия» скорее опровергала законы, чем подтверждала, то основное время мощи лежали в запасниках, без этикетки и опознавательных знаков. А в 1998 году признали, что это не безымянная мумия, а мощи Александра Свирского. И пока мощи лежали на освидетельствовании здесь, под лучами дневного света на протяжении нескольких часов, то они — можешь себе представить? — приняли загар.

— Ого! — говорит Костя.

Я киваю. У меня в душе тоже «ого». Но я замолкаю. Оглядываю палату — будто возвращаюсь в сегодняшний вечер из того солнечного дня. Оттуда, где загар лёг на мощи Александра Свирского.

— А дальше? — спрашивает Костя.

— А дальше — мощи вернули в монастырь. И вот. Мы туда едем.

— Понял, — кивнул Костя облегчённо. — Принял. Хорошо, что всё так разрешилось. По воле Божьей, да? Так вы говорите?

Я поворачиваюсь и вижу, что рядом с нами стоит санитарка Андреевна. Это бойцы её так зовут — Андреевна. Высокая, худая, седая. Она зашла с ведром — помыть пол перед отбоем в палате, да и заслушалась.

— С вами прямо спокойнее стало, — выдыхает Андреевна. — А то я, как зашла, такая взвинченная была. Слышали, я шумела в соседней палате? Извёл всех Влад. Днём над матерью издевается. Вечером над нами. все бойцы в его палате притихшие лежат, боятся слово сказать. Обе ноги у него ампутированы. Жить не хочет. Матом разговаривает. То ему не так. Это не эдак. Он на меня наорал, а я ответила. Не ожидал он. Притих. Понятно, плохо. Всем тут нелегко. Но что уж отравлять жизнь близким. Молиться надо — всё будет. А не это всё — матом, матом. Хотя понимаю — не права я. Не должна была кричать. Но я ж тоже человек. Живой. Сдают нервы. Уволят завтра — будут правы. Спасибо, что про Александра Свирского рассказали. Я тут работаю с душой, с молитвой. О каждом думаю. О каждом молюсь. Это ж моя семья — бойцы. Я сама из детского дома. Из Белоруссии. Нас семеро детей было в семье. Папа инвалид войны. А мама умерла при родах, когда мне было восемь лет. Меня вырастили. И я так привыкла — ко всем, кто вокруг, как к семье. У меня два ангела на плечах. На правом и на левом. Потому всё ладно в жизни складывалось. Всё слава богу. А тут не выдержала да накричала. Но ко мне уж мама Влада подошла, обняла, поцеловала. Говорит: «Не переживайте вы так. Всё вы правильно сделали!» А я ж не специально наорала, накипело у меня. А мама Влада говорит: «Не переживайте. Сыну это нужно было — чтоб прийти в себя. У него так исцеление придёт. Душа исцелится. И культи зарубцуются».

Андреевна подходит к тумбочке Кости. Уносит нетронутую с обеда тарелку с борщом. Видимо, дневная санитарка надеялась, что Костя поест. Но боец себе не изменяет. С того дня, как его ранило, у Кости нет аппетита при виде борща.

Андреевна возвращается в палату, начинает мыть пол.

Костя говорит:

— Год меня не было — очень много людей сменилось. И медсёстры, и санитарки. Не выдерживают. Оно и понятно. Только врачи остаются. Куда им бежать? Везде раненые.

— Да, — говорит Андреевна, — так и есть. Вот я и думаю — а если меня уволят завтра? Но не уволят же! Некому работать!

— А я вас знаю давно, — говорю я. — Вы же и в прошлом году здесь были, да? Только на другом отделении?

— Я волонтёром была, — говорит Андреевна. — Пришла помогать, а санитарок не хватало. И меня попросили тогда на целую смену выйти. И потом — на следующий день — ещё на одну. Тяжело было. Но как-то Бог давал силы. А потом санитарка одна ушла, и меня устроили официально. С тех пор и работаю.

— Андреевна, — говорю я, — а как вас зовут?

— Емилия Андреевна, — смотрит на меня санитарка. И тут же добавляет: — Но если хотите помолиться за меня в монастыре Александру Свирскому, то молитесь за Меланью. Меланьей я крещёна!

В палату заходит медбрат с пистолетом-градусником. Приставляет аппарат Косте ко лбу. Тридцать шесть и шесть. Отличная температура для живого человека — смеёмся мы. Медбрат смотрит на нас и тоже улыбается. Будто забыл про наш договор.

— Костя, — говорю, — что читаешь?

— «Парадоксы роста. Законы глобального развития человечества» Капицы.

— Это Пётр Капица или Сергей Петрович? — спрашиваю.

— Сергей Капица.

— Он называл меня «Ирочка-умничка».

— Всё правильно называл, — говорит Костя. — Так и есть.

И смотрит на меня. Смеётся глазами. Мол, сказала «А», говори «Б».

— Дело было лет сто назад, — говорю. — Я была ещё не замужем. Детьми не пахло. Работала в пиар-агентстве. И мы организовывали концерт Евгения Доги в Большом концертном зале. Знаешь Догу? Ну, вальс «Ласковый и нежный зверь»? И вот этот ласковый и нежный Дога со мной три недели провёл тет-а-тет практически. Я его сопровождала везде — на телевидение, на радио, на репетиции симфонического оркестра, и снова по кругу. Интервью брала сама, его интервью с другими журналистами согласовывала… Доге в тот год исполнялось семьдесят лет, поэтому концерт был юбилейный. И вот мы как-то пошли вечером ужинать. И Евгений Дмитриевич говорит: «Ира, с нами будет мой друг». Другом оказался Капица. А я молодая была, зелёная. Смотрела на Сергея Петровича и мучилась: «Это тот Капица, который висел у меня в школе в Полярном в кабинете физики на стене или нет?» Оказалось, это сын того Капицы, Нобелевского лауреата по физике. Но тоже — ого-го какой! Я смотрела на Сергея Петровича и думала: где же я его видела? Потом вспомнила: по телеку! Он же всё моё детство вёл «Очевидное — невероятное!» И вот мы заходим в ресторан, а там при входе гардероб. И Капица — ему под восемьдесят было, он старше Доги на десять лет почти, — говорит: «Ирочка, давайте ваше пальто!» А у меня куртка была. Но Сергей Петрович так, по-старопетербургски называл верхнюю одежду — «пальто». Хотя сам он родился не в Петербурге, а в Кембридже, где тогда работал его отец. Хотя… Может, в Кембридже тоже куртку называют «пальто», — улыбнулась я. Я сидела в сумерках палаты. Работала с Костиной здоровой ногой. Боец слушал. А я будто оказалась в том ресторане.

…Рядом со мной сидели два джентльмена. Будто не из нашего времени. Евгений Дмитриевич и Сергей Петрович разговаривали, а я понимала, что вокруг творится история. И пыталась что-то запомнить. Но ничего, кажется, не запомнила. Во рту было мягкое послевкусие вина. А в голове — ощущение полной пустоты. И юности, которой прощается полная пустота.

— О, вот ещё! — обрадовалась я, наткнувшись на давно забытый файл в памяти. — Сергея Петровича мама всю жизнь называла «Питер», если говорила с ним по-английски. А если по-русски — Сергей. Потому что англичанам было не выговорить «Сергей», и Сергея Петровича там, в Великобритании все звали «Питер».

Я будто перебирала шкатулку с воспоминаниями. И, разглядывая ценную бусину там, в шкатулке, добавила:

— Ну и запомнила, что я «Ирочка-умничка».

— Этого достаточно, — улыбается Костя. — Ты запомнила главное.

Мы смеёмся.

— И вот ещё что, — я вмиг стала серьёзной. — Евгений Дмитриевич спрашивал меня, что привезти из Петербурга жене. Мы выбирали вместе какой-то подарок. А потом он сказал, что столько лет в браке, а жене ни разу не говорил, что он её любит. И я запомнила, что я так не хочу. Я хочу и подарок, и слова. Иначе мне не подходит.

Костя удивляется и смеётся:

— Да, вы женщины такие! Вам всё сразу подавай!

Я киваю — такие. Подавай всё и сразу. Или по очереди. Но всё.

— Слушай, — говорю, — а что ты читал в прошлый раз? В прошлом году? Помнишь?

— Читал книжку про Северный флот. А потом ты пришла и сказала, что это твоя любимая книжка.

Меня тут же осеняет:

— Покровский, «Расстрелять»?

— Точно!

Я выдыхаю: как я сама не догадалась? И тут же начинаю напевать:

— Если решатся враги на войну… Мы им устроим прогулку по дну! Северный флот!..

Костя тихо подпевает:

— Северный флот! Плюнь ему в рот!

И мы финалим вместе:

— Северный флот! Не подведёт!

Это матросы так маршировали на плацу в той книжке.

— Костя, помнишь: «Почему у вас зад зашит?»

Костя ржёт. Пароль-отзыв.

— Помню. Шинель новая, с не распоротой ещё складкой на спине.

— А помнишь про Гагарина?

— Не помню…

— Слушай, — говорю, — прочти. Мне кажется, это следующий том, «Расстрелять-2». Рассказ называется «Письмо». В общем, Гагарин слетал в космос и увидел, как прекрасна наша Земля. И когда он приземлился, его стали возить по всему Союзу. Чтоб все посмотрели на человека, который был в космосе. А композитор Александра Николаевна Пахмутова очень любила Гагарина и ездила с ним. И они приехали к нам в Полярный. А там нечего показывать первому космонавту и талантливому композитору, кроме лодок. И их потащили в подплав. Гагарин сам был невысокий, моего роста вроде, сто шестьдесят три. А композитор Пахмутова и вовсе гном, меньше ста пятидесяти. Короче, пока искали для них РБ (это форма радиационной безопасности для пребывания на лодке), конфуз случился. А без РБ на лодку по правилам заходить нельзя. Даже если ты Гагарин. Или Пахмутова. Читай, короче. А вся эта история закончилась тем, что родилась песня.

Я начинаю напевать:

— На пирсе тихо в час ночной…

В палату заглядывает медбрат. И в такт мне подпевает:

— Тебе известно лишь одной…

Намёк принят. Мы обнимаемся с Костей. У него впереди операция. У меня — монастыри и молитвы Александра Свирского. Мы обнимаемся до хруста костей.

— Ангела-хранителя, Костя, — шепчу я. — И коготь медведя пусть поможет тоже!

— Хорош прикалываться! В нём правда сила. Это же… как его? Оберег!

— Я знаю, — говорю. — Всё будет хорошо!

— В следующий раз приноси свою книжку! — говорит Костя.

Киваю — пусть так и будет.

— Я серьёзно, — говорит Костя. — В прошлом году к нам в палату приходил поэт, Вит Дорофеев. Из Кемерово он. Мы с ним поговорили тепло. Он нам стихи почитал. А в этом году у него книга вышла. Настоящая! Теперь я твою книжку жду!

Я киваю:

— Принесу! До встречи!

И, не оглядываясь, выхожу из палаты.

В коридоре меня останавливает Емилия Андреевна:

— Такое тяжёлое ранение было у Кости. А выжил же. Теперь жить будет. Вытащили вы его. Да он и сам молодец. Смотрю на него и знаю — долго жить будет. С таким настроением вылечится.

Я киваю. Тихо прохожу по коридору. Сегодня был борт, мест не хватает, бойцы лежат в коридоре. Кто-то спит. Кто-то стонет. Сбегаю по лестнице вниз. На первом этаже начинаю тихо напевать «Когда усталая подлодка из глубины идёт домой». Переодеваюсь. Беру самокат. И почти уже выхожу из гардероба, когда вижу на стене ящик с чистыми бахилами. Кладу в карман рюкзака горсть. Выскакиваю из госпиталя и мчу сквозь май. Мчу, а в голове будто сами собой всплывают строки:

Я еду домой, отталкиваясь одной ногой от земли. Питер цветёт — бесстыдно и развязно. Сирень, вишни, яблони. Я лечу от госпиталя на Петроградку, и вместе со мной летит цветущее облако.

Я отталкиваюсь сильнее, лечу быстрее и… облако летит за мной.

И впереди лето. И через несколько дней мы, волонтёры из госпиталя, отправляемся в Керчь. Нас ждёт реабилитационный центр для воинов СВО.

Я лечу и ещё не знаю, как мы будем молиться на работу ПВО. Как будем благодарить этих ребят и восстанавливать их. Как будем вздрагивать от прилётов…

И в этот момент мой телефон звенит. Я притормаживаю. Смотрю на экран — Лариса. Мама Игоря. Внутри у меня всё замирает. Сердце, которое только что выпрыгивало из груди, останавливается. Я нажимаю «Ответить». И раньше, чем слышу плач, всё понимаю. Я поздравила Игоря с Пасхой 5 мая. Написала: «Христос воскресе!» — и, как ребёнок, ждала ответа. Игорь молчал. Мы много говорили до Пасхи. Про Бога. Про поиск. Игоря крестили в годик. В детстве он носил крестик. А потом… Потом было разное. Было отрицание. Были вопросы. Обращение в ислам. Это оттуда позывной — Иса. По-нашему — Иисус. Игорь верил во всё доброе и хорошее. А потом случилось возвращение к истоку. Игорь читал молитвослов перед сном. И любой разговор заканчивал словами:

— Ну, с Богом. Обнял.

— Христос воскресе! — кричала я сквозь километры между нами.

Игорь молчал. Был не в сети. Я каждый день заходила в нашу переписку, а там: «ИСА не в сети. Было 5 мая». Я заказала молебен о здравии. И ещё молебен о здравии.

— Я дышать не могу! — плачет Лариса мне в трубку.

И я тоже перестаю дышать.

— Для меня он был всем, весь мой мир, вся жизнь наша крутилась вокруг него. Военкомат написал, что он пропал без вести 16 мая. Я поехала в Донецк и нашла его, моего мальчика. А сегодня экспертиза ДНК подтвердила — это точно Игорь, надежды больше нет. Было опознание — правая рука с пластиной, форма черепа и зубы совпали с формой черепа и зубами дочери. Мои дети очень похожи. Это конец. Война меня обокрала. Как жить? Ира, пришли мне, пожалуйста, всё, что у тебя есть! Видео, фото, голосовые, всё, что есть. Я буду вечно с ним, буду его помнить. Хочу, чтобы все его помнили! Пусть он живёт в сердцах людей!

Лариса плачет. Я плачу тоже. Я стою в небольшом сквере. Рядом цветут вишни. Я смотрю на деревья в розово-красных цветах и не могу поверить. Как так? Игоря нет, а земля в цвету. Полчаса назад я вышла из госпиталя, оттолкнулась ногой от земли и поверила — раз всё кругом цветёт, то дальше только лучше. А сейчас…

Лариса старается не рыдать в трубку. Но я слышу её всхлипы между предложениями:

— Ребята в части сказали: «Игорь легендарный». Они сказали: «Он наш брат». Один боец сказал, что Игорь ему жизнь спас в бою. А замполит сказал, что Игорь был лучшим воином. Что не каждому такое умение воевать дано. Что Игорь ушёл как герой. Что я правильно сына воспитала — прекрасным, светлым человеком. Замполит прислал телефон комбата, мы с ним завтра созвонимся — он хотел меня поблагодарить за сына…

Я молчу. Слёзы текут по щекам.

— Когда у тебя выйдет книга, Ир, — голос звучит сдавленно, но рыдания стихли, — пришли мне её, пожалуйста. И если можешь, напиши про Игоря. Что он самый лучший, самый добрый, самый красивый, трогательный и прекрасный человек.

Я медленно иду к Петроградке. Качу самокат. Вспоминаю всё, что знала об Игоре. Начиная с нашей встречи в госпитале тогда, в мае прошлого года. Я вспоминаю слова и фразы — они сами всплывают у меня в голове.

Игорь говорит:

— Я по-любому приеду в Питер.

И киваю. Раз Игорь сказал, значит, так и будет.

Ещё он писал: «Я на Петровке под Марьинкой. В направлении Авдеевки. Нужна помощь, Ир. Горячо нам. Я тебе список пришлю, что нужно». Я киваю и смотрю в карты. Понимаю: «Петровка» — это Петровский район. До Авдеевки там километров тридцать по прямой. Сорок два — по дорогам. Стрелковый взвод снайперов — как они там? Я тогда испугалась, увидев список. Но глаза боятся — руки делают. Слава богу, что мы успели помочь.

Ещё он говорил:

— У твоей дочери красивый почерк! — и смеялся.

Я снова киваю — вспоминаю, как мы отправили Игорю на фронт «птичку». И дочь подписала все носки, что утром мы отправляли в Донецк в посылке с квадрокоптером.

На носках были надписи: «Держите ноги в тепле!», «Возвращайтесь живыми!», «Мы вас любим и ждём!», «Гордимся вами!», «Ангела-хранителя!», «Веры и Победы!». Игорь, когда получил посылку, несколько раз повторил одно и то же:

— Благодарю тебя! Спасибо тебе большое! Большое. Будем побеждать! — видно, волновался.

Игорь говорил:

— Мне понравился твой массаж. Победим — сделаешь ещё? Мне ж надо восстановиться!

Я киваю. Мы победим. И чтоб мы победили — я буду приходить в госпиталь столько, сколько надо. И тогда мы победим. Голос Игоря звучит во мне. Я иду к метро. Слёзы текут по щекам. Поздно. Почти безлюдно. Стесняться некого.

Я иду и твержу:

— Господи, упокой раба Божьего, воина Игоря. Жил как герой. Защищал Донбасс с 2014 года. Погиб как герой. Навсегда живой. Он там, с Тобой, Господи. Упокой воина Игоря и прости ему все прегрешения, вольные и невольные.

И когда мне позвонит завтра Лариса, мама Игоря, я буду готова к этому разговору. Я скажу, что обязательно опубликую эту книгу. И напишу про Игоря всё, что знаю.

— Что сказал комбат, Лариса? — спрошу я.

— Комбат пообещал, что мы победим. Мы победим, потому что иначе мы не можем. Мы обязаны победить. И имя Игоря будет вписано в историю. Он навсегда останется с нами. Победителем.

Я захожу в метро. Спустя пару минут я натягиваю бахилы на колеса самоката. Дежурная по станции кивает:

— Отлично, проходите.

Турникет с готовностью пропускает меня. Обдавая пустой перрон горячим воздухом, передо мной останавливается красный поезд метро. Новый на этой ветке. На календаре 26 мая. И мы ещё на день ближе к Победе.

Я открываю телефон. В нём уйма сообщений. Я ж полдня не брала его в руки. Ну, кроме разговора с Ларисой.

Александр, боец без правил, пишет: «Ира, я вернулся в Питер на операцию. Ложусь в госпиталь завтра. Придёте? Мне нужен ваш массаж».

Я печатаю: «Обязательно. Завтра напиши номер палаты».

Вдох. Выдох.

Стас, который красавчик, с позывным Малыш, которому оперируют обе руки, шлёт смайлики: «Ир, будешь в госпитале на неделе? Я в четверг госпитализируюсь. Жду тебя».

«Буду, — пишу я. — Как дела? Как Лена?»

«Малыша мы потеряли. Не получилось с беременностью. Врачи сказали, что нам надо обоим восстановиться. Зато поженились. Маленькими шагами идём к счастью. Всё получится».

Вдох. Выдох.

Саша Тамада пишет: «Ира, еду на фронт».

Моё сердце останавливается. И проваливается куда-то вниз. Вдох. И не выдохнуть. Никак. Читаю дальше: «Ир, через два месяца врач пришлёт вызов на протезирование. Если протез локтя сделают к этому времени. Если буду жив. У нас с мужиками ничего нет. Поможешь? Список пришлю. Ир. Такое дело. Кроме тебя у меня никого нет».

По щекам текут слёзы. Я не знаю, это те слёзы, которыми я оплакиваю Игоря? Или новые, от страха за Сашу? Получаю новый список. Я смотрю в него и понимаю — главное, успеть.

Успеть!..

Я вытираю слёзы и твёрдо решаю быть счастливой. Как Паша тогда, в реанимации, без ноги. Жизнь трудная штука. Непредсказуемая. И всё-таки прекрасная.

И путь к счастью только один — найти во всём этом смысл и красоту. И подчиниться великому замыслу. Я готова. Я иду, и у меня в голове бьёт по струнам Цой: «Группа крови на рукаве. Мой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи. Пожелай мне удачи…» Я пою вместе с Цоем. Желаю Саше удачи. И говорю — то ли себе, то ли ему: «Мы с тобой одной крови».

— Нас тут, на планете, — говорил Саша, — по пальцам одной руки пересчитать. С четвёртой отрицательной группой крови.

Я смотрела на сведённые контрактурой пальцы Сашиной руки и думала про нас. Сведённых контрактурой, но не сломленных.

— Нас тридцать два миллиона всего, — говорил Саша. — Это меньше, чем полпроцента населения.

Я помню, мы сидели рядом на койке в госпитале. Я убирала Саше спазмы в животе и раздыхивала ребра. А Саша на выдохе говорил:

— Меньше чем полпроцента населения, представляешь. А мы тут сидим рядом. Как так бывает?

Я не знаю, как так бывает. Я думала о том, что тридцать два миллиона — вроде не так и мало. Чтоб идти рядом, плечо к плечу. Чтоб побеждать. Мы с Сашей одной крови. Я выдыхаю наконец. Набираю побольше воздуха в грудь. Всем сердцем ощущаю Бога за спиной. И понимаю — только так и идут к Победе. Через боль, страх, отчаяние. Когда никто, кроме нас.

И я пишу посты в соцсетях. И звоню везде, во все колокола. И прошу к концу недели сплести масксети. Сколько получится. И усталые мужики по ту сторону связи говорят:

— Эх. У нас очередь до июля будущего года. Нам бы надо, чтоб проснулись те руки, что будут плести.

И руки просыпаются. И плетут. А я пишу. И Саша пишет мне по ночам короткие сообщения — что жив. Здоров. Ну, почти. Кашель. Как самочувствие? Ну, так. Пойдёт. Уже лучше. И вместо слов я шлю сердечки. И молюсь. А Бог за спиной смотрит — и даёт сил. И люди со всей России пишут мне письма. Переводят деньги. И мама Игоря пишет, что были похороны. И что её сердце — вдребезги. Но её Россия идёт к Победе. И только это и спасает. И круги расходятся по воде. И мы все тут — одной крови. И наша раненая Россия воюет. Вместе с Сашей. И с ребятами из его части. А Богородица покрывает нас всех маскировочной сетью. И проснувшиеся руки плетут и плетут. И проснувшиеся души молятся, что было сил за тех, кто там.

И Саша пишет совсем в ночи: «И ещё рыболовные сети нужны. Просто сети. Чтоб дроны-камикадзе путались в них, а не врезались в блиндажи».

И я смотрю на сотни тысяч рублей на своей карте. И улыбаюсь — мы купим всё, на что хватит. А на сдачу возьмём рыболовные сети. Чтоб победить. Мы победим. Вместе победим.

А в субботу я захожу в госпиталь. Поднимаюсь на второй этаж. Иду налево. Мимо поста медсестры. Захожу в пятнадцатую палату. И делаю то, что должно. Меня ждёт Стас. Ждёт Александр — боец без правил. И те, чьих имён я ещё не знаю. Но мы сейчас познакомимся. У нас впереди целый вечер. Долгий вечер. Вечер, когда нет времени. И боли нет. Есть вера, надежда, любовь.

И мы ещё на день ближе к Победе.

Примечания1

Как ваше драгоценное здоровье? (арм.)