Она не узнавала городок, в котором проводила в детстве все лето, но не была уже четверть века. Он похорошел, осовременился, стал опрятным, уютным. На месте деревянных бараков — пусть такие же однотипные, но симпатичные трехэтажные дома с балконами. Там, где была стихийная свалка, теперь баскетбольная площадка и тренажеры. Появились тротуары и прогулочные зоны. Есть кондитерские и кофейни.

— Жить можно, — подвела итог Оля и въехала на мост, разделяющий городок на две части: новую и старую.

Старая именовалась Сейминкой, по названию реки, на которой стояло село Ольгино, ставшее при Хрущеве городом. В ней преобладала дореволюционная застройка: большой мельзавод, торговые палаты, конторские помещения, церковь с полузаброшенным кладбищем, особняк купца первой гильдии Егорова и двухэтажные дома на каменных подклетах, принадлежавшие его приближенным. Эти прекрасно сохранившиеся строения тонули в зелени, Сейминка как была живописной, так и осталась. И она изменилась меньше, чем микрорайон. Разве что церковь было не узнать! При коммунистах в ней вязали веники, а в перестройку и это делать перестали и храм начал стремительно ветшать. Оля запомнила его полуразрушенным, но готовым к реставрации. И вот спустя двадцать пять лет Рождественская церковь, возведенная Егоровым на берегу Сейминки, приобрела первозданный вид. Облагородилось и кладбище: его обнесли новым забором, убрали бурелом и кирпичное крошево, выровняли покосившиеся кресты, выложили дорожки. Оля не удивилась бы, узнав, что на нем снова стали хоронить, поскольку погост не выглядел заброшенным.

Проехав мимо него, она свернула на проспект Ленина. В каждом населенном пункте такой есть. В Ольгино тоже. По большим праздникам его перекрывали, чтобы устраивать массовые гулянья на Новый год и Масленицу, Парады Победы. В День города, что отмечался в июне, Оля в числе коренных ольгинцев рвалась на проспект. А все из-за одного аттракциона: катания на телегах. В них запрягали лошадок из конюшни при совхозе, в повозку загружали детей (сидели друг на друге, но не жаловались), и они под присмотром кучеров объезжали бывшие владения Егорова. Было тесно, жарко, кто-то постоянно сваливался с телеги, кто-то запрыгивал, скрипели колеса, воняло конским навозом, потом, перегаром от извозчика, но лучшего аттракциона Оля припомнить не могла.

…Машину, за рулем которой Оля проехала четыреста километров, затрясло. Потом она начала надрывно кашлять, но не заглохла, а продолжила движение, пусть и рывками.

— Потерпи, моя хорошая, — попросила ее Оля и ласково погладила приборную доску. — Остался какой-то километр, давай дотянем…

Эта колымага стояла в гараже больше семи лет и уже тогда была старенькой. Минивэн, на котором отец ездил на охоту, остался не у дел, когда его хозяин перебрался жить во Вьетнам. Сначала на зимовку подался, потом решил задержаться на год, но в итоге остался на ПМЖ. Там он женился на местной, родил сыновей, и у Оли в далеком Нячанге теперь есть мачеха и младшие братья. Всех их она видела только на фото, но не потому, что отец не хотел их знакомить. Звал дочь в гости, и не раз, но та все никак не могла собраться. То дела, заботы, то в Нячанге не сезон, а хочется еще и отдохнуть на славу, то денег нет. Отец прислал бы, Оля не сомневалась, но она не умела просить, да и как без подарков ехать?

Минивэн дотянул до нужного места. Заглох аккурат возле высоких деревянных ворот. Они чуть покосились, облупились, но по-прежнему выглядели внушительно. Глядя на них когда-то, Оля представляла себя в русской народной сказке. В черно-белых фильмах Александра Роу за такими воротами и высокими заборами жили купчихи. В избах крепких, рубленых, с резными наличниками и петушками на острых крышах. Их дом был почти таким же. К нему имелась кирпичная пристройка, а мансарду украшала спутниковая тарелка. Без нее телевизор только два канала показывал, а бабушка любила смотреть мексиканские сериалы и «Песню года». Но, по ее словам, когда-то дом выглядел именно так, как в черно-белых сказках Александра Роу. И построил его купец Егоров для одного из своих помощников, который являлся Олиным прапрадедом.

Она вышла из машины, потянулась. Кости захрустели, а голова чуть закружилась. Шесть часов ехала без остановок. Даже без «зеленой» обошлась.

— Эй, ты чего делаешь? — услышала она визгливый голос, когда принялась трясти ворота, которые не открывались, хоть Оля и отперла замок. — А ну прекрати ломать чужое имущество, а то полицию вызову!

— Здравствуйте, тетя Вера. — Этот голос тут же вспомнился, хоть Оля не слышала его двадцать пять лет. — Полицию не надо, свои.

Она обернулась и увидела крохотную старушку в шали, обмотанной вокруг головы. Она жила через дорогу и, очевидно, узрела Олю в окно.

— Ты кто? — спросила та и сделала несколько шагов навстречу нарушительнице спокойствия. — Сначала подкатила на большой машине, пыль подняла, навоняла выхлопными газами, собак кашлем мотора взбаламутила, теперь ворота ломает.

— Оля, внучка Анны Никифоровны.

— Внучка? — не поверила баба Вера и, сильно задрав голову, заглянула ей в лицо. — Которая из Москвы?

— Совершенно верно.

— Тебя не узнать.

— Выросла.

— Постарела. Тебе сколько? Сорок?

— Тридцать два.

— Выглядишь старше. — Она поджала сухие губы. — А мать твоя жива? — Оля кивнула. — Давно вас не видно было. Думала уже, что никто не приедет. Но хорошо хоть ты… — Баба Вера подошла к воротам, наклонилась и повернула щеколду, которую Оля не заметила. Ворота тут же поддались. — Дом протопи, чтоб просох, наполнился жизнью. Печка ее дает. Правильно Никифоровна сделала, что не сломала ее. Я, дура, сына послушалась, на газовое отопление перешла…

— Спасибо, тетя Вера. Увидимся еще.

Но старушка не думала отставать, поковыляла следом за Олей.

— В бане крыша подтекает, но мыться в ней можно. Там даже душевая кабина есть. На кухне плитка электрическая, холодильник рабочий (только рубильник включи, не забудь). В подполе полно запасов. Ставни на окнах заперты, но ты маслом помажь крючки, они откроются. В общем, дом готов к проживанию. Протопить его, прибрать, и будет лакшери виладж вилла!

Оля мысленно хохотнула, услышав последние слова. Бабульки нонеча не то, что давеча, продвинутые. Не только новости и сериалы по телевизору смотрят, но и молодежные передачи. Возможно, даже тиктокеров знают… В отличие от Оли. Она только старые фильмы включала, и то на компьютере, потому что ее телевизор безнадежно устарел. Она любила сказки, любые, и советские черно-белые, и французские по мотивам комиксов, и голливудские, начиная с саг о хоббитах и кончая космическими приключениями рыцарей-джедаев.

— Тут осторожнее ступай. — Тетя Вера схватила Олю за локоть, не дав ей поставить ногу на порог. — Доски подгнили, гвозди поржавели.

Она уже и сама это видела. И ощущала запах сырости, затхлости, немного гнильцы. Зайдя в дом, в котором прожила бесконечное количество счастливых минут, не узнала и его. Тот, прежний, был наполнен теплом, ароматом полыни, что отгоняла моль, укропа, свежего и сушащегося, сдобы, вынутой из печи, герани, цветущей на подоконниках. Он был светел, приветлив и… Огромен! Пять комнат, кухня, пристройка, сени, мансарда… В свой первый приезд Оля в доме заблудилась, но ей тогда было всего три. Теперь тридцать два, и она вымахала настолько, что чуть ли не упирается в потолок. Люстру в «зале» точно заденет. Но, несмотря на все это, Оля, едва переступив порог, почувствовала себя дома.

— Сын с вами живет? — спросила она у тети Веры, с трудом распахнув окно в кухне.

— Борька? — Будто у нее другой был. — Почему со мной? С женой. — Оля помнила его прыщавым парнем с голосом, похожим на материнский, от которого шарахались все ольгинские девчонки. — А ты с какой целью интересуешься?

— Нанять его хотела для мелкого ремонта.

— Не советую. Руки у Борьки из задницы растут. Лучше Ванюшку позови, он хоть и глупенький, но мастеровой. Главное, правильную задачу перед ним поставить.

— Ванюшку? — переспросила Оля.

— Ты знаешь его. В «косом» доме живет.

«Косым» назывался дом, который чуть осел, когда Сейминка небывало разлилась и подтопила фундамент. В нем жила женщина по имени Марфа. Без мужа, но с тремя детьми. Все они появились на свет как будто по волшебству. Марфа ни с кем из мужчин замечена не была, но трижды рожала. Дети ее были друг на друга похожи внешне, но отличались и по уму, и по характеру. Старший был тупым и жестоким, его в семнадцать убили в драке. Средняя дочка выросла умницей, вышла замуж и уехала из Ольгино навсегда. С матерью остался Ванюшка. Пакет, как его называли в городе. Отстающий в развитии мальчик везде бегал с полиэтиленовыми мешками. Он набирал в них воздух. Зачем? Знал только он.

— Ты его совсем дурным помнишь, — будто прочитала ее мысли тетя Вера. — Он выправился немного с тех пор. Все благодаря Михалванычу.

— Это еще кто?

— Сейчас он директор нашей сейминской школы. А приехал к нам молодым специалистом и сразу взял класс ЗПРов. — Оля знала, что эта аббревиатура означает «задержка психического развития». — Настоял на том, чтоб Ванюшку мать в школу отдала. Она не хотела, говорила, зачем дурачку грамота, но Михалваныч до роно дошел, и Ваньку-Пакета отправили в десять лет в первый класс. Теперь он и читает, и считает, и говорит более или менее внятно.

— Может, он и воздух перестал в сумки набирать?

— Врать не буду, не перестал. Но хотя бы не носится с пакетами по улице, а то сбили его как-то машиной, прихрамывает теперь.

Оля понимала, что, если тетю Веру не остановить, она продолжит вываливать на нее все городские новости за последние два десятка лет. Пришлось напомнить о дальней дороге, которую она преодолела за рулем не совсем исправной машины. Старушка обиженно поджала губы, но кивнула и зашагала к выходу. У двери приостановилась, обернулась и спросила:

— Знаешь, что бабка твоя на старом кладбище похоронена?

— Нет.

— Новый мэр распорядился церковный погост облагородить и продавать места на нем богачам. Самое дешевое сто тысяч стоит. Это у забора. А есть и по миллиону, там сам губернатор своего отца похоронил. По соседству со склепом купца Егорова.

— А какое моя бабушка имела отношение к богачам?

— Скопила она с пенсии как раз сто тысяч и купила на них себе место рядом с могилой родителей. Так что легко найдешь ее.

С этими словами тетя Вера покинула дом. Оставшись наконец одна, Оля обошла кухню, чтобы остановиться у печки и прильнуть к ней. С детства она любила обниматься с Манюшкой. Именно так ласково называла бабушка печь. Она разговаривала с ней во время готовки, поглаживала, затапливая, благодарила, когда вынимала из шестка пироги или котелки с картошкой, кашей, топленым молоком. Манюшка была душой избы, поэтому в ней сейчас так неуютно. Оля знала, как все исправить.

— Сейчас я затоплю тебя, Манюшка, — сказала она печке и погладила по прохладной лежанке. Сколько ночей она провела на ней, сторожа домового. Ставила для него блюдце с молоком, дожидаясь момента, когда тот появится, но не выдерживала и засыпала… А утром находила блюдце пустым!

Хорошо, что бабушка научила ее растапливать печь. Не просто городскую — столичную девчонку. Любой навык может в жизни пригодиться, говорила она. И Оля согласно кивала. Она обожала и бабушку, и Манюшку, поэтому уже в шесть лет справлялась с довольно сложным процессом. Оставалось надеяться, что навык не утрачен.

Найдя дрова в подпечнике, Оля взялась за растопку. Пока делала это, вспоминала…

Отец Оли Геннадий был коренным москвичом, но из простой семьи. Его родители в шестидесятых годах двадцатого века приехали в столицу, чтобы работать на стройке, да так и остались, получив, как молодая семья, сначала отдельную комнату в общежитии, потом квартиру. Гена прописку получил при рождении, что, по мнению отца с матерью, давало ему привилегии. Не лимитчик, как они, а коренной москвич, считай элита. И все же они одобрили невесту Гены. Пусть провинциалка, зато умница (выпускница МГУ), красавица и, что немаловажно, девственница. И это в двадцать четыре, когда на ее ровесницах пробы негде ставить!

Поженились быстро, сняли комнату в коммуналке, зажили не весело, но дружно. Молодая супруга писала диссертацию, Геннадий ее во всем поддерживал и очень гордился благоверной. Сам он умом не блистал, зато руками неплохо зарабатывал: восстанавливал машины после аварий. Ребенка родили только через три года и под большим давлением со стороны родителей Гены. Для того чтобы молодых мотивировать, квартиру им купили.

В декрете мама маялась. Ей хотелось вернуться на свою кафедру, заняться преподаванием, а также получить еще одно образование. Пеленки и бутылочки со смесями — это не ее. Материнство как будто тоже. Не сказать, что она не любила дочь, любила как могла, сдержанно, чуть отстраненно, и совершенно точно хорошо о ней заботилась. Отец же наоборот: купал в обожании, однако мало чем помогал супруге в уходе за малышкой. А так как дед с бабушкой много работали, чтобы выплатить кредит, что взяли на покупку жилья для детей, то Олю отдали в ясли в год. А в три впервые отвезли на все лето в городок Ольгино, поручив заботу о ней бабушке Анне Никифоровне.

Как же Оле было с ней хорошо! Милая, спокойная женщина, всю жизнь проработавшая в детской поликлинике медсестрой, она умела и развеселить, и успокоить, и увлечь, и накормить. Оля с трех лет и начала себя помнить, потому что столько событий за лето происходило, что эмоций выше крыши. Бабушка Аня ее и кур кормить научила, и сорняки дергать, и веником париться, и щавель собирать, и пироги из него печь. Во всем Оля ей помогала и чувствовала себя взрослой. Это матери не нравилось:

— Ты зачем ребенка в свою копию превращаешь? — сердито выговаривала она матери по приезде в Ольгино в конце августа. — Она ведет себя как деревенская бабушка. Да и выглядит… — Мама срывала с Оли платок, подвязанный под подбородком, стягивала с ее ног калоши. — Хорошо еще, что не окает.

Бабушка возражала, но мягко. Дочь свою она очень любила, но немного ее побаивалась.

— Лучше бы читать Олю учила, — продолжала та. — Четыре года осенью будет, а ребенок половины букв не знает.

— Рано, дочка.

— Я в ее возрасте уже по слогам умела читать.

— То ты… Вундеркинд. А Олька — обычное дите. Ей в книжках только картинки интересны.

— Тогда пусть рисованием занимается, а не за курами ходит. Деревенские навыки ей ни к чему. — Это мама на будущее говорила, чтобы на следующее лето бабушка знала, чем внучку занимать.

И та старалась ее развивать, но Оле больше хотелось наслаждаться прелестями деревенской жизни. Огород, речка, лес, куда они с бабушкой по грибы ходили, болота, где она с ребятней с улицы ловила головастиков, старое кладбище, по которому с ними же бродила в поисках древних могил, — вот что увлекательно. Настоящие приключения, а не те, что описаны в книгах! В современную часть Ольгино девочка тоже не рвалась, она была похожа на микрорайон, в котором жила ее семья. Только в Москве дома выше, дороги шире, машин больше, люди друг с другом на улице не здороваются и ходят гораздо быстрее. И все же Оля в то лето научилась читать и изрисовала весь альбом, чтобы избавить бабушку от нравоучений собственной дочери.

Еще два лета, а с ними и года, миновало. Оля стала готовиться к школе. Мама не хотела отпускать ее из-за этого в Ольгино, но пришлось: в Москве за ней присматривать было некому, все работали, а в загородный лагерь девочка наотрез отказалась ехать. Сказала:

— Отправите — сбегу! — И упрямо поджала губы.

Мать поверила в серьезность ее намерений и сдалась:

— Ладно, отвезу я тебя в Ольгино, но с условием: все книги, что я тебе дам с собой, ты обязана будешь прочитать.

Оля с этим согласилась, хотя так и не полюбила чтение.

…То лето было особенным! Не только беззаботным, богатым на приключения, жарким настолько, что ребятня с утра до вечера бултыхалась в реке, температура которой не поднималась выше восемнадцати, но и подарившим Оле тетю.

Она знала, что у мамы есть младшая сестра Алена. Родились они с разницей в полтора года и были внешне похожи как близнецы. Но, как все говорили, в том числе бабушка, только на фото. В жизни они отличались друг от друга кардинально и плохо ладили. Когда старшая уехала в Москву, Алена выдохнула. Больше некому ее поучать и, что еще хуже, контролировать. Мягкая мать давала ей свободу, зато сестра житья не давала: не пускала гулять вечерами, заставляла учить уроки, мини-юбки в печку бросала, а саму Алену, если та красилась ярко, окунала в бочку с водой. Тиранила, в общем. С позиции не только старшей, но и сильной. В отличие от Алены сестра и по физкультуре пятерку имела, причем заслуженную. Она требовала от младшей малого: получить хотя бы среднее образование. Поэтому не дала уйти после девятого класса в ПТУ, как и после десятого сбежать с «женихом» в Крым.

Но Алена все же уехала туда, пусть и по окончании школы (получила-таки аттестат). В числе таких же выпускников на месяц, чтобы собирать урожай фруктов. Все по истечении срока домой вернулись, кроме Алены. Та осталась, влюбившись в Крым и… крымского татарина по имени Эскандер. За него Алена мечтала выйти замуж, да не приняла ее семья. Пришлось другого себе искать, потому что одной выживать в чужом краю тяжело. В двадцать Алена стала женой взрослого, серьезного, хорошо обеспеченного владельца гостиницы и ресторана при ней. Все считали, что ей повезло. Даже сестра, хотя именно ей Алена стеснялась признаться в том, что ее «молодой» разменял шестой десяток.

— Тебе именно такой и нужен, — без доли сомнений говорила она. — Мужчина, который заменит отца, но не папочку. — Сестры росли в неполной семье. — И твой супруг, я уверена, будет не баловать, а наставлять!

И не ошиблась… К большому Алениному разо-чарованию. Она именно о папочке мечтала и надеялась «перевоспитать» строгого мужа-отца. Но где там! Тот брал молодуху не для того, чтобы наряжать ее как куклу и выводить в свет всем на зависть. Мужчине нужны были наследники. Здоровые и красивые, как их мать. Их он готов был баловать. А женушка пусть будет рада тому, что живет в красивом доме, хорошо питается, не напрягается и иногда развлекается: морские прогулки и походы в горы — лучшее времяпрепровождение для людей любого возраста. Это и увлекательно, и для здоровья полезно.

Алена сбежала от мужа вскоре после ситцевой свадьбы. С таким же, как она, молодым, красивым и бедным. Уехала в Гурзуф, считавшийся местной Ибицей, устроилась вместе с любимым на работу в ночной клуб. Но и с ним не задержалась надолго.

— Прыгает из койки в койку, — негодовала старшая сестра. — Без капли стеснения, угрызений совести и сомнений в правильности своих поступков. И в кого она такая уродилась?

Старушка тяжело вздыхала. Она знала — в кого. О ее бабушке Ефросинье в Ольгино когда-то легенды ходили. Не по времени раскрепощенная, красивая, дерзкая, она сводила мужчин с ума. Даже купец-миллионщик Егоров, хозяин этих земель, перед ней не устоял. Он же замуж ее выдал, когда наигрался, приданое ей справил. Да только не жилось Фросе спокойно, тянуло налево. Даже глубоко беременной бегала к любовнику своему, кузнецу. От него, возможно, и родила дочку. А когда муж в Гражданскую погиб, перестала свою сущность скрывать. К молодой и прекрасной вдовице кто только не захаживал. А вот кузнец перестал. Он замуж Фросю звал, да она только фыркала:

— Ишь чего удумал! Чтоб я еще раз на себя хомут повесила? Да ни за какие коврижки!

И все же пошла она под венец второй раз. Не смогла отказать влюбленному в нее красному комиссару. Мужчина при власти, при кормушке (голодали тогда в их краях), при возможностях. Фросе стало тесно в Ольгино, хотелось в город, и муж обещал сделать все для того, чтобы его перевели. Но этого не случилось. Комиссар, узнав об измене жены, пришел в бешенство и устроил стрельбу. Сначала он палил по Фросе, а когда попал ей в шею, пустил пулю себе в висок. Умер на месте. В отличие от благоверной. Та выжила, но осталась инвалидом: не могла держать шею, и голова заваливалась то набок, то вперед. Однако это не мешало Ефросинье вести бурную личную жизнь. Мужички как ходили к ней, так и продолжали это делать. Она еще не каждого пускала на свое ложе, выбирала тех, кто покрепче, покрасивее. В сорок семь слегла, но без мужской ласки не осталась. Ею Фросю одаривал местный фельдшер. Придет давление померить, укол поставить, да и останется на ночь. Благо не женат был в свои двадцать семь, мог себе позволить.

Умерла Ефросинья четыре года спустя от сердечной недостаточности. Как поговаривали, во время секса, но фельдшер уверял, что обнаружил ее мертвой, когда явился с медосмотром. К тому времени он создал семью и клялся в том, что его шуры-муры с покойной в прошлом. Никто ему не поверил, кроме супруги. Не могла юная барышня допустить мысль о том, что ее муж бегает от нее к лежачей кривошеей старухе.

…Обо всем этом Оля узнала много позже, когда стала взрослой. А в то распрекрасное лето она познакомилась с теткой, о которой очень мало слышала.

— Алена живет в Крыму, — говорила о младшей своей дочери бабушка. — Работает в детском лагере «Артек». Меня постоянно в гости зовет, да я не еду.

— Почему?

— Боюсь дороги, новых мест… Я ж не была нигде, кроме Энска. — Там она училась на медсестру. — Даже в Москве. И моря не видела никогда, поэтому его тоже боюсь. Вдруг волной меня унесет, и что тогда, я ж плавать не умею?!

— Какая ты, баба, трусиха, — хмыкала девочка. — А я бы поехала в Крым. Тем более Алена в «Артеке» работает! Почему она нас с мамой не зовет?

— Поругались они с твоей мамой несколько лет назад. Не общаются. — Баба тяжело вздыхала и меняла тему разговора.

И вот в один прекрасный день Олю с друзьями прогнал с речки дождик и она, вся мокрая и до колен испачканная грязью, прибежала домой, а там… Писаная красавица! Шикарная, как из журнала, да не российского, а зарубежного. Она сидит на диване, скрестив по-турецки ноги, курит длинную, пахнущую чем-то мятным сигарету и разговаривает по телефону. Не городскому, а мобильному! Оля такого в Ольгино ни у кого не видела, хотя говорили, что у мэра, директора мясокомбината и смотрящего за городом они имеются.

— В вашей дыре связь ни к черту! — кричит она и отбрасывает телефон. — Никак до Ольгино прогресс не дойдет? — Красавица встает, потягивается и смотрит на Олю. — Ты кто?

— Это твоя племянница, — отвечает за нее бабушка, выходя из кухни. В руках у нее блюдо с ягодным пирогом, на голове новый платок, на кофте — брошка. Ее только по случаю достают.

— Совсем на сестру не похожа, — замечает та. — Но это и хорошо, у той вечно рожа недовольная, а эта, сразу видно, хохотушка…

— Это точно. Сколько ни говорим ей: «Смех без причины — признак дурачины», — все равно ржет постоянно.

— Правильно делает. — Красавица подмигнула девочке. — Меня Аленой зовут. А тебя?

— Я же тебе говорила, — опять вмешалась бабушка. — Оля она. — И только сейчас заметила, в каком виде внучка ввалилась в дом. — А ну марш ноги мыть! Я убиралась полдня, а она с черными пятками на дорожки…

Когда девочка привела себя в порядок и переоделась в сухое, они сели пить чай с пирогом. С аппетитом его поедая, Алена рассказывала о своей долгой дороге. Смешно и увлекательно. Оля хохотала над ее рассказом, и никто бы не сказал, что это без причины. Бабушка тоже смеялась и любовно смотрела на блудную дочь. Та вернулась в Ольгино навсегда!

С теткой девочка подружилась сразу. Немного похожая на ее маму внешне, она была полной ее противоположностью: озорной, веселой, легкой. Она не читала нотаций, не делала замечаний, не заставляла вести себя подобающе и не затыкала Оле рот. Общалась как с подружкой. Но при этом оберегала: на глубину не пускала, неспелые яблоки отбирала, на переходе оживленной дороги держала за руку. «Вот бы она была моей мамой!» — регулярно ловила себя на этой мысли Оля и стыдилась ее.

Когда в ее жизни появилась Алена, друзья перестали для девочки существовать. Она ходила за теткой хвостом и была на седьмом небе от счастья, если та отправлялась с ней куда-то. Оля даже в микрорайон готова была с ней ездить на вонючем рейсовом автобусе (от запаха бензина ее рвало), но обожала другое: походы на затон. Топать до него — не меньше часа. Доехать не на чем, разве что на велике, но их у барышень не было. Правда, иногда их подбрасывали пацаны, сажая к себе на рамы. Олина мама ни за что бы не села на велик деревенского подростка, а Алена запросто.

Как рассказывала бабушка, при купце Егорове затон был широк, полноводен и прекрасен. Сама не застала, но от матери слышала. По нему ходили пароходы, грузовые и прогулочные, здесь были оборудованы пляжи, построен речной вокзал и торговые павильоны. При советской власти затон остался крупной водной артерией, но обезличился. Местные купались уже на диких пляжах, а прогулочные кораблики стали ходить все реже. В перестройку же затон загадили. Мясокомбинат стал спускать в него отходы. Вода в нем потемнела, стала вонять, берега заросли, заболотились. Алена рассказывала, как плакала, видя, во что превращается любимый водоем. Думала, конец ему, но нет. За десять лет, что затон отдыхал от сброса, он самоочистился. Прежним не стал, но уже не вонял, и вода в нем избавилась от мути. Жители микрорайона со временем об этом месте позабыли, им легче до самой Оки добраться, а сейминцы вернулись на берега затона. В числе их были и братья Зорины, Димон и Мишаня. С ними Алена с Олей познакомились на пляже. Старший был на мотоцикле с люлькой и предложил подбросить их до дома.

— А он не застрянет? — поинтересовалась тетка, скептически глянув на старый неповоротливый «Урал». — Дорога вся в рытвинах и вязких лужах.

— Да это танк, а не мотоцикл! — заверил ее Дима. — Везде пройдет.

Не прошел. Застряли в первой же яме. Дима предложил Алене пойти за помощью.

— А как же я? — всполошилась Оля.

— Сидите в люльке, ждите. Мы скоро. — И ушли.

— Димон это специально сделал, — досадливо пробурчал Миша. Он был постарше и уже окончил второй класс. — Чтоб с твоей сестрой наедине остаться.

— Она моя тетя.

— Вы похожи.

— Правда? — обрадовалась Оля. Это значит, что она тоже красивая!

— Обе косоглазые, лопоухие.

— Сам ты… косоглазый! — разозлилась она. — А у нас миндалевидный разрез.

— Китайский.

— Древнеегипетский. У сфинкса такие глаза. А еще у Нефертити.

— У какой еще Тити? — захихикал Мишаня.

— Дурак! — Она ткнула его кулаком в плечо. С виду такой приятный мальчик, светло-русый, большеглазый, смуглый, с темной родинкой на одной щеке и ямочкой на другой. — А лопоухость у женщины, между прочим, в Японии считается атрибутом красоты!

— А я и не говорил, что вы некрасивые, — возразил он. — Твоей тетке сколько лет?

— Возрастом дам интересоваться — дурной тон, — назидательно проговорила Оля. — Но она явно младше твоего брата. Ему сколько? Двадцать?

— Больше. Целых двадцать три. И, как говорит наша бабушка, Димону жениться пора. Как думаешь, тетка твоя согласится за него выйти?

— Вряд ли. — Она подумала о том, что Димон хоть и симпатичный, но слишком молодой для брака. И ничего у него нет, кроме старого мотоцикла.

— И хорошо, — облегченно выдохнул Мишаня. — А то свои дети появятся, он со мной возиться перестанет. Знаешь, как я его люблю? Больше, чем отца родного! Брат меня, можно сказать, и воспитывает.

— Батю в тюрягу посадили, что ли? — дерзко спросила Оля.

— Почему посадили? — опешил тот. — Нет, он у нас нормальный. На мясокомбинате наладчиком работает. В две смены пашет. Не до меня ему. А мамка с сестрой нянчится младшей. Поэтому я под присмотром Димона. Он со мной на спорт ходит, дневник проверяет. А когда я окно разбил в учительской, брат за меня у директора краснел, не родители… — Его милое личико помрачнело. — А тебя как хоть зовут? — спросил вдруг он. Оказалось, он пропустил мимо ушей ее имя. Пришлось еще раз назваться. — Ольга из Ольгино? — снова улыбнулся Миша. — Прикольно.

— Вообще-то я из Москвы.

— Врешь.

— Это еще почему?

— Чтобы выпендриться.

— Перед тобой, что ли? — возмутилась Оля. — Много о себе не думай, свистулька!

— Как ты его! — раздался из-за деревьев смех Димона. — Брат на самом деле присвистывает, когда говорит.

— Потому что у меня молочные зубы выпали, а новые все не растут! — воскликнул Мишаня. Волнуясь, он говорил еще менее разборчиво, и это забавляло всех, кроме него. — Да пошли вы! — И, выпрыгнув из люльки, зашагал прочь.

Они нагнали его через двадцать минут. Нашлись ребята, что помогли вытолкать мотоцикл, и Дима погнал его по раскисшей дороге уже более аккуратно. Алена обнимала его сзади, что-то шептала на ухо. Оля сидела одна в люльке с недовольной физиономией (точно как у матери), а подпрыгивая на кочках, голосила. Ей не нравилось, что тетка все внимание уделяет Димону, а остальное ее не волновало. Когда Мишаня, с которым они поравнялись, отказался садиться на мотоцикл, она и бровью не повела. Не хочет — и не надо. Плевать на него! Лучше бы они вообще не знакомились с братьями, а топали домой пешком. Вдвоем им так замечательно!

Но, к великому сожалению Оли, тот вечер был началом конца. Алена отправила ее спать, а сама уехала с Димоном. Вернулась только вечером следующего дня. Довольная, возбужденная… Влюбленная!

— Какой же Димон классный! — выдыхала она, падая на кровать. Одежда грязноватая, волосы в беспорядке, а тело налитое, лицо сияющее.

— Ты хочешь за него замуж?

— Нет, конечно. Ни за него, ни за кого-то другого. Я птица вольная.

— А он ищет жену.

— Знаю. — Алена вскакивает и начинает раздеваться. Племянницу она не стесняется. Что в наготе постыдного? — Но мысли о браке ему навязывают родственники. Уверена, что смогу его наставить на путь истинный!

На этом разговор заканчивается, и они перемещаются в баню. Бабушка как раз сегодня ее затопила, и можно не только помыться, но и попариться.

То был последний вечер, который тетка и племянница провели вдвоем. Утром Алена упорхнула из дома, чтобы проводить время с Димоном. Без нее путь на затон Оле был заказан. А когда она пришла на речку, обиженные друзья ее игнорировали. Спустя полторы недели она отправилась в Москву. Да не как обычно, с мамой на поезде, а на машине с соседом. Он вез на своем грузовике ворованную на мельзаводе муку на продажу и согласился за небольшую денежку взять с собой семилетнюю девочку.

Оля первое время очень скучала по тетке и бабушке, по милому сердцу городку, по дому с садом-огородом, по курам, собакам, козе Зойке. Она много плакала и просилась назад. Но началась учеба, уроки, занятия в музыкалке, появились новые друзья-одноклассники и любимая классная руководительница, мама наконец разрешила завести морскую свинку, забота о которой легла на плечи девочки. Жизнь наполнилась новыми событиями, и Оля стала вспоминать об Ольгино все реже. Мама этому порадовалась:

— Этим летом мы всей семьей поедем на море, — сказала она. — Хватит с тебя деревенских каникул.

— В Крым? — обрадовалась Оля. Алена так много рассказывала об этом полуострове и заразила племянницу своей любовью к нему.

— Нет, в Адлер. Я встала в очередь на путевку в санаторий. Обещали дать.

— А как же бабушка? Она будет меня ждать…

— Соскучится — приедет.

— Нет! Она боится дороги и новых мест. Мы к ней должны будем съездить хотя бы на неделю.

— Посмотрим, — буркнула мама и уткнулась в очередную книжку.

Тот разговор состоялся в феврале. Вскоре после него мама уехала в длительную командировку. Оля впервые осталась вдвоем с отцом.

— Наконец мы сможем с тобой делать то, что хотим! — радостно воскликнул тот и…

На три дня ушел в загул. Не алкогольный, он почти не пил, а самый настоящий — отец загулял. Оказалось, у него была любовница, с которой он встречался в рабочее время, потому что вечерами, как примерный муж и отец, возвращался домой. Жену он по-прежнему обожал, но с ней было так сложно!

Оля отца не выдала, но разочаровалась в нем и перестала к нему льнуть. Тот решил, что девочка взрослеет, и сэкономленную нежность отдавал все той же любовнице. Когда они поехали семьей в Адлер, он постоянно куда-то убегал. Как оказалось, к ней. Пока они жили в санатории, она обитала в частном секторе. Отец снял для нее домик в десяти минутах ходьбы и при любой возможности мчался к ней. Мама этого не замечала. Ее отдых состоял из утренних заплывов, дневных процедур, вечерних променадов и посиделок на балконе с книжкой.

— Мы поедем в Ольгино? — спросила у нее дочь, садясь в самолет. Любовница отца летела тем же рейсом, хотя туда ехала поездом.

— Нет, — скупо ответила мать.

— Почему?

— Нечего нам там делать. Бабушка переехала.

— Быть такого не может!

— То есть я вру? — приподняла бровь она. Лицо суровое, тело напряженное.

— Куда она переехала? — не дрогнула Оля. Она и к матери изменила отношение, узнав об изменах отца. Такая умная, проницательная, важная, а не видит, что под ее носом творится. — И что с домом?

— Стоит запертым. Куры забиты, коза продана, собаки отданы. Моя мать уехала в Крым вместе с младшей дочкой.

— Тогда почему мы были не там?! — вскричала Оля. — Не с ними?

— Нас не звали.

— Ты поругалась еще и с бабой?

— Я люблю свою мать, но она выбрала не меня, а Алену. Коль так, пусть живет с ней.

Он сидел возле окна и смотрел на детей, играющих в баскетбол.

— Бездари, — покачал головой майор Зорин, когда защитник одной из команд пропустил наугад брошенный мяч.

Чтобы больше не отвлекаться на них, он опустил жалюзи. В его детстве не было нормальных площадок, но все пацаны умели играть и в футбол, и в волейбол, и в хоккей, гоняя на коньках по замерзшему озеру, а современные дети только в компьютерных баталиях рекорды бьют. Зорин знал, о чем говорил, у него рос сын, который в свои десять не умел попадать по мячу, зато в игре «ФИФА» выходил на поле за Роналду.

— Товарищ майор, разрешите? — услышал он голос за спиной и обернулся.

В дверях стоял старший лейтенант Хасанов. Молоденький, хорошенький, всегда опрятный, уважительный, бабушки его обожали и горевали, когда парень перевелся из участковых в опера. Некоторые из них навещали Хасанова на новом месте службы, носили ему пирожки и малиновое варенье.

— Заходи, Рустам.

Старлей переступил через порог и аккуратно закрыл за собой дверь. Зорину он нравился. Не так сильно, как бабушкам, но с ними мало кто сравнится. Обычно майор шпынял неопытных оперативников, а к этому относился терпимо. Парень старается, во все вникает, проявляет чудеса дисциплины, уважительно относится к начальнику. А еще щедро делится с коллегами пирожками да вареньем и не поддается на провокации замужней, но крайне вольной дознавательницы Сидоровой. Не гнилой парень, с принципами. А опыт — это дело наживное.

— Товарищ майор, вы ведь местный? — спросил Рустам, присев на стул, но лишь после того, как на него указал Зорин. Не сделай он этого, так бы и стоял столбом.

— Да, я родился и вырос в Ольгино. А что?

— Сегодня ко мне гражданка Митрошина приходила.

— С самсой? — Михаил припомнил, что эта старушка всегда баловала Хасанова национальной выпечкой, решив почему-то, что он узбек. Самса у нее выходила потрясающе вкусной, вот только добавляла она в начинку не только говядину, но и свинину, и Рустам не мог ее есть.

— Нет, она по делу. — И добавил через секундную паузу: — Но варенье принесла из черники. Говорит, оно полезное для глаз. — И поправил очки на носу. — Так вот, гражданка Митрошина явилась, чтобы сообщить о том, что маньяк вернулся.

— Какой? Джек-потрошитель или Чикатило? — не понял Зорин. Решил, что старушка пересмотрела криминальных сериалов.

— Гамлет.

Сердце Михаила бухнуло так сильно, что задрожали все поджилки. Но он смог сохранить невозмутимый вид и ровным голосом проговорить:

— Я знаю только литературного персонажа с таким именем.

— Разве в Ольгино в начале нулевых не орудовал серийный убийца по кличке Гамлет? Баба Маня… — Он смутился и поспешил исправиться: — То есть гражданка Митрошина Мария Павловна не просто рассказала мне о нем, она старую газету принесла. В ней большая статья о Гамлете. Есть и фотографии одной из жертв.

— Газета при тебе?

— Мария Павловна не отдала мне ее, но позволила сделать копию. — Рустам достал из папки (он всегда носил ее при себе для солидности) два листа формата А4, протянул их майору. — Имена и фамилии тут изменены, но факты, если верить гражданке Митрошиной…

— Да называй ты уже ее бабой Маней, — резко бросил Зорин. Его разозлил не старлей, а статья. — И что она говорит о фактах?

— Уверяет, что они правдивые.

— Брешет. — Зорин смог взять себя в руки и вновь заговорить спокойно: — Эта история выдумана журналисткой местной газеты по фамилии Воеводина. Дамочка хотела сделать сенсацию, чтобы ее заметили и пригласили в какое-то крупное областное издание.

Он вспомнил Воеводину, очкастую дылду с белесыми бровями, постоянно взмывающими над старомодной оправой и делающими ее еще менее привлекательной. Естественно, она была старой девой, но жила не с матерью и сестрой, а отдельно, так как даже ближайшие родственники не хотели ее терпеть. Они забрали к себе деда, а в его квартиру вселили Воеводину. Кажется, ее звали Елизаветой.

— То есть вы, товарищ майор, хотите сказать, что осенью 2001 года в Ольгино не погибали девушки? Их не душили? Не проводили над ними ритуала? Тогда как объяснить этот снимок? — На нем была изображена мертвая девушка. Ее мокрые волосы были длинными, и в них застряли лилии. — Он сфальсифицирован журналисткой?

— Если ты не будешь меня перебивать, я тебе все подробно расскажу, — наставительно проговорил Зорин, листы перевернул белой стороной вверх. Чтоб фотография не мозолила глаза. — В октябре 2001 года была задушена девушка, которую Воеводина в статье нарекла Галей. Ее утром обнаружила мать. Октябрь стоял тогда не просто теплый — жаркий. Окна в домах не закрывали. А цветы в огороде собирали охапками и ставили их не в вазы, а в ведра. Мертвая Галя лежала на полу. Нагая. Ее волосы были распущены, намочены и украшены астрами и пионами. До этого они стояли в ведре. — Зорин внимательно посмотрел на старлея. — Понимаешь, почему я на этом акцентирую внимание?

— Не очень, — честно признался тот.

— Убийца мог, убегая, перевернуть ведро, вода из него вылилась, цветы выпали, и все это попало на Галю. То есть не было никакого ритуала. Девушку просто задушил некто, забравшийся в дом через окно.

— Или ее парень? Он был у Гали в ту ночь, занимался с ней сексом… Жестким сексом, как говорил он, когда оправдывал царапины и укусы на своем теле… И переборщил? Придушивание некоторых возбуждает. — Проговорив последнюю фразу, он покраснел.

— Это Галя кусалась и царапалась. А парень ее был ласковым, обожающим свою невесту. Он никогда бы не причинил ей боли.

— И все же его обвинили в убийстве.

— Больше некого было. Подозреваемых, кроме него, никого, а убийство на кого-то вешать надо. Менты парня пытались уговорить написать признательные показания, обещая мягкую статью. Но он категорически отказывался от 109-й. Не желал признавать свою вину. Клялся, что, когда уходил от невесты, она была жива, здорова и счастлива. Тогда его принялись ломать. Били так, что мочился кровью. Тогда на его защиту поднялись люди. Никто в Ольгино не верил в то, что жених Гали — убийца. Начались митинги, один из которых закончился беспорядками. Вмешался губернатор, и парня выпустили до суда…

— И вскоре произошло еще одно убийство!

— Точнее, был найден очередной труп. На берегу затона рыбаки обнаружили мертвую девушку. Голую, со следами удушения…

— Журналистка дала ей имя Валентина и разместила ее посмертное фото. — Рустам потянулся к распечатке статьи, но Михаил отодвинул ее. — На нем она похожа на Офелию, возлюбленную Гамлета. Именно такой ее рисуют: бледной, длинноволосой, с цветами в волосах. И она утонула, покончив с собой.

— Как и Валентина. Следствие не смогло доказать насильственную смерть. Девушку накануне изнасиловали толпой (в те времена такое случалось нередко), и она не смогла с этим смириться, поэтому решила покончить с собой. Как я уже говорил, погода в том октябре стояла жаркая, зайти в воду было несложно. И Валентина дала воде себя забрать.

— А как же следы удушения на шее?

— В ранках нашли волокна сетей. Валентина запуталась в них, скорее всего посмертно. Ее прибило к берегу, где бултыхались кувшинки и лилии. Поэтому, когда ее обнаружили, девушка была похожа на Офелию…

— Поэтому маньяка и прозвали Гамлетом?

— С подачи Воеводиной. Она попыталась раздуть скандальную историю, но в нее поверили лишь единицы. Баба Маня твоя, к примеру. Или бывший участковый затонной части города по фамилии Ермак. К нему рыбаки прибежали, когда утопленницу нашли. Он же разрешил Воеводиной фото сделать. Все потому, что маньяками бредил. В свое время жил в Магнитогорске. Работал опером. Ловил серийника по кличке Лифтер. Знаешь о таком?

— Конечно. Мы его случай изучали в институте.

— А Ермак лично его чуть не задержал… Но не задержал! И немного крышей поехал после этого. Опером уже работать не мог, но с обязанностями участкового справлялся. А чтобы Лифтер ему не мерещился больше, Ермак переехал в другой регион к своей престарелой бабке. До сих пор живет в Ольгино, но сейчас на пенсии.

— О Ермаке баба Маня не упоминала. И на мой вопрос о том, что стало с женихом Галины, ответила сухо — умер. Так торопилась главную новость выдать, что несущественные детали опустила. А мне как раз хотелось бы узнать, от чего умер обвиняемый в убийстве невесты парень.

— Он покончил с собой. Повесился, когда узнал еще об одном трупе. Побоялся, что его еще в одном убийстве обвинят. Алиби у него не было, он один на рыбалку уехал в ту ночь, как раз на затон. Перед тем как в петлю полезть, написал прощальную записку. В ней поклялся, что не убивал Галину. Он любил ее безмерно и собирался сделать предложение. Но это не все, девушка была беременной, и, задушив ее, он лишил бы жизни и своего ребенка.

— Смерть Галины все же повесили на жениха?

— Не смогли. Дело осталось «глухим».

— Выходит, парень поторопился с самоубийством. Мог бы остаться на свободе… — Глаза Рустама стали грустными, как у теленка. — Или он не мыслил жизни без Галины? Поддался не панике, а горю и ушел вслед за ней…

Зорин отвернулся, чтобы незаметно проглотить ком в горле. Сделав это, он кашлянул и умудрился выдать следующую фразу ровным тоном:

— Воеводину из газеты поперли после того скандала, который она попыталась раздуть. Глава администрации лично распорядился ее уволить. О Гамлете быстро все забыли…

— Не все, получается. Баба Маня уверяет, что он вернулся.

— Он ей лично об этом сообщил? — с сарказмом проговорил Зорин.

— Не ей и не лично. А некой Альке Бобровой это послание передала покойная Галина.

— Божечки, — простонал Михаил. — Опять эта полоумная воду мутит…

— Вы о Бобровой?

— О ней самой. Женщина, мягко сказать, чудаковатая. Она гаданиями промышляла когда-то, убеждала всех в том, что у нее есть дар. Чем дальше, тем хуже: начала спиритические сеансы проводить.

— Баба Маня верит в ее дар. Но ходит к Альке, чтобы помогать ей счета оплачивать, заявки подавать в ЖКО или собес. Надеется, что та жилплощадь свою на нее перепишет. Все равно оставлять некому, а у бабы Мани трое внуков.

— Ближе к сути, Рустам.

— Пришла баба Маня к Бобровой сегодня утром, а та сама не своя. Бубнит что-то, крестится. Баба Маня давай расспрашивать.

— И Алевтина рассказала о сеансе?

— В деталях. Но еще и рисунок показала. Страшный. Сейчас. — Старлей достал телефон, открыл один из снимков. — Качество ужасное, но так уж баба Маня сфотографировала на свой мобильник, а он допотопный.

Михаил принялся рассматривать рисунок, сделанный карандашами на выцветших обоях. Грубо, схематично. На нем изображена женщина с худым лицом и длинными волосами. Они иссиня-черные, распущенные. Лицо бледно-голубое. Неясно, при помощи карандаша такой цвет был создан или дело в обоях. Веки сомкнуты, рот приоткрыт. Женщина на первый взгляд спит.

— Что в рисунке страшного?

— На нем же покойница, — тихо выдохнул Рустам. — От рисунка так и веет могильным холодком…

— Какой ты впечатлительный!

— Еще надпись есть. На втором снимке. Она не поместилась в кадр. — И продемонстрировал ее: — «Я вернулся!» — Печатные буквы, написанные красным.

— Это художества Алевтины, так?

— Но ее рукой будто кто-то невидимый управлял. Говорит, Галина. Только она по-другому называла, а именно Фря. — Старлей почесал переносицу. — Разве есть такое имя — Фря?

— Это прозвище. Фря означает «зазнайка, воображала». В наших краях до недавнего времени это слово употребляли.

— Она умела рисовать? Хотя откуда вам знать… — Но он знал! — В общем, перепугалась гражданка Боброва так, что попросила бабу Маню сходить в милицию (для старушек мы все еще милиционеры), предупредить.

— И та к тебе, а не к участковому? Ладно, позвоню я ему, скажу, чтоб зашел.

— Может, лучше я съезжу к ней? Вдруг старушка что-то подозрительное видела, но забыла, а подсознание это выдало таким вот странным способом? — И снова глянул на фото портрета, после чего передернулся. — Или к ней забрался кто-то, чтобы рисунок оставить, а женщина решила, будто это она сделала под воздействием высших сил?

— Боброва — городская сумасшедшая, товарищ старший лейтенант. Мы не можем тратить на подобных граждан время. У нас с тобой другие задачи. — Зорин сделал строгое лицо. — Иди занимайся цыганским делом. Убийца братьев Радо на свободе гуляет, а мы будем призраков ловить?

Старлей спорить не стал. Тут же покинул кабинет начальника. А Зорин открыл ящик стола и достал из него пузырек с гомеопатическими горошинами. Принимал их по пять штук для успокоения нервов. Вроде бы травка, а помогает неплохо. Разве что в сон клонит, если дозу превысишь.

Не успел Михаил рассосать горошины, как зазвонил его сотовый.

— Слушаю.

— Пап, это я, — услышал он знакомый голос.

— Почему не со своего звонишь? — Вместо надписи «Чадо» на экране высветились цифры.

— Потерял, — вздохнул сын.

— Третий за год?

— Я не виноват в том, что вы мне дешевые телефоны дарите, которые не отследить.

— Причину со следствием не путай. Берег бы вещи, получал бы дорогие. — Миша почувствовал горечь во рту — это горошины растворились — и встал, чтобы достать из холодильника воду. — А в остальном как твои дела?

— Да так, — протянул сын. — Как я без телефона? Может, подаришь мне его заранее?

— За два месяца до дня рождения?

— А что делать? — И загундел: — Не могу же я без связи остаться…

— У матери старый возьми. Она же каждый год меняет модели, а надоевшие складирует. — Ребенок замялся. — Или ты хочешь скрыть от нее факт потери?

— Ага, — обрадовался отцовской догадливости сын. — Я куплю такую же модель, какая была. Чехол на нее надену с Роналду. А номер восстановлю. Ну или скажу, что на другого оператора решил перейти.

— Не лучше ли во всем маме признаться, а на день рождения получить от меня хороший подарок? Сейчас я не смогу тебе перечислить больше четырех тысяч.

Сын задумался, но ненадолго:

— Ладно, я что-нибудь придумаю. Но ты не забудь о своем обещании, хорошо?

— Разве ты дашь? — хмыкнул Михаил. — Мама в порядке? Я звонил на днях, а она трубку не взяла и не перезвонила.

— Не в настроении она последнее время, — доложил сын. — Сердится на всех по пустякам. Поэтому я не хотел нарываться на скандал.

— У нее проблемы?

— Вроде нет.

«Значит, есть, но личного характера, — сделал вывод Зорин. — О таких с сыном не поговоришь!»

— Пап, а ты летом приедешь? — переключился сын.

— Обязательно.

— На мой день рождения?

— После него. Я это и хотел с мамой твоей обсудить. Скажи ей, пусть позвонит, когда будет в настроении.

— Сегодня точно не будет, — жалобно протянул сын и, бросив «пока», отключился.

Он развелся четыре года назад. Брак, казавшийся ему крепким и надежным, рухнул так быстро, что Зорин не сразу осознал это. Он до последнего был уверен в том, что жена Карина не всерьез. Она хочет его припугнуть, заставить Мишу принять ее условия, и, как только он это сделает, она заберет заявление. Но он уволился с работы, которая отнимала почти все его время, а Карина не вернулась (она забрала ребенка и ушла к родителям) и на суде четко дала понять — она не передумает. Поскольку Зорин не возражал против того, чтобы сын остался с матерью, а делить имущество не собирался, их тут же развели.

— Я не понимаю, — беспомощно пробормотал Михаил, переводя взгляд со свидетельства о расторжении брака на экс-супругу. Женщину, с которой еще два месяца назад отмечал Новый год на даче ее брата, обменивался подарками и ласками. — Ты постоянно твердила, что я не уделяю время семье, но вот я уволился, а ты все равно… Ушла!

— Место работы — не важно. Найдя другое, ты останешься прежним.

— Не понимаю тебя.

— Не удивительно, — вздохнула она. — Ты слушаешь, но не слышишь. Я говорила, что нам тебя не хватает. Твоего внимания, заботы, любви. Ты, даже если не работал, был не с нами. Но от этого тебе становилось некомфортно, и ты взваливал на себя все больше обязанностей в фирме. Это хорошее оправдание — занятость…

— Если я был не с вами, то где?

— С другой своей семьей.

— Ты чего несешь, Карина? Я никогда тебе не изменял…

— В этом я не сомневаюсь. Ты жену эмоционально не вывозил, куда тебе еще и любовница? — Она говорила устало, но зло. — Я говорю о твоей родной семье. Той, в которой ты вырос!

— Об ольгинской? — переспросил он. С малой родины Миша уехал в восемнадцать, когда был призван в ряды российской армии, и уже пятнадцать лет жил в Татарстане, где служил. Там же он учился, женился, трудоустроился. — Но от моей семьи остались только дед да крестная… — Родители умерли, как и старший брат, а младшая сестра пропала без вести так давно, что нет сомнений в том, что и ее нет в живых. — Тебе не нравится, что я иногда навещаю стариков? Тогда это странно…

— Навещаешь иногда, тут не поспоришь. Пару раз в год. Да и зачем чаще, если ты постоянно с ними на связи? Ты живешь проблемами деда и тетки-крестной. Чуть что, подрываешься! Землю роешь, чтобы их решить. А там ничего глобального, простые бытовые трудности.

— У деда был инсульт в прошлом году, — напомнил Зорин. — И если бы я не нашел специалиста, он остался бы лежачим.

— Да, ты замечательный внук, заботливый. И крестник не хуже. А зять? Когда моя мама оказалась в больнице, ты ее ни разу не навестил. Брату с постройкой дачи не помог, зато ездишь туда с радостью. Нравится тебе поселок, в котором она находится, Ольгино напоминает! — Она стала говорить громче, и Миша шикнул на нее. Это только распалило Карину. — Ты вроде и уехал оттуда, но как будто остался. Кто-то умный сказал: «Уходя, уходи целиком!» Так вот, у тебя не получилось… Уехать целиком!

— Тебе не понять, ты как родилась в Казани, так тут и живешь.

— Вот и оставался бы в своем треклятом Ольгино, если так его обожаешь.

— Я хотел вернуться, когда получил диплом, но полюбил тебя и остался.

— Когда-то я в это верила…

В ее глазах появились слезы. Но и они были злыми. Зорин вдруг понял, что жена накопила такое количество обид, что уже ничего не поделаешь. Она как старьевщик, что тащит в дом всякий хлам с помойки, сроднилась с ними и не сможет от них избавиться…

— Ты считал себя хорошим семьянином, не так ли? — продолжала Карина. Ее прорвало. Обиды, как коробки с хламом в доме старьевщика, стали обрушиваться, погребая под собой и виновника бед, и ее саму. — Непьющий, верный, работящий! Ты не только руку на меня не поднял, но и даже не накричал ни разу.

— А ты ждала скандалов? Ругани и побоев?

— Опять ты передергиваешь. Я ждала… НЕРАВНОДУШИЯ! Как минимум… — Миша попытался ее приобнять, чтобы успокоить, но где там! — Ты всегда был уставший и отрешенный. Все делал без энтузиазма, только чтоб от тебя отстали. На семейных застольях ты обычно молчал, а оживал, только когда вспоминал истории из ольгинского прошлого. Ты рассказывал о ваших приключениях с братом, о том, как сестра дралась с гусями, как твой отец учил петухов биться, а мама рубила им головы, потому что толку от них не было.

— Разве это не интересные истории?

— Нет, если слушаешь их по двадцать раз! Всем хотелось других, про нашу семью. У тебя сын растет, а ты не помнишь ни его первых шагов, ни стишков, что он сочинял, ни ракеты из коробок и старого пылесоса, на которой он собирался улететь на Луну… — Она начала задыхаться от возмущения, но, прокашлявшись, продолжила: — Зато как сестра с гусями дралась, ты помнишь!

— Я не могу и не хочу забывать свое детство, — сумрачно возразил Миша. Он стал уставать от обвинений. — Как и ушедших родственников. Они по-прежнему для меня много значат.

— Когда мой день рождения? — неожиданно спокойно спросила бывшая жена.

— В апреле.

— Число?

— Шестое, — через секундную паузу ответил он.

— Одиннадцатое. Если бы тебе не напоминали мои родственники, ты бы меня не поздравлял. Но день рождения брата, который умер, когда ты был подростком, не пропустил ни разу.

— Он был главным человеком в моей жизни.

— Был? Это прошедшее время! Он до сих пор главный. Ты живешь так, будто заблудился во времени и в пространстве… Ты потеряшка, Зорин!

— Слишком мудрено говоришь.

— Хорошо, давай по-простому: возвращайся в Ольгино. К родне, живой и мертвой. И найди себе милую, нетребовательную селянку. Ту, которая будет рада уже тому, что ты не пьешь и работаешь…

Зорин слушал ее и ловил себя на странном чувстве. Не сразу понял — каком. Это не обида, не разочарование, не сожаление… Недоверие, возможно? Карина так много говорила, так сильно волновалась, так агрессивно нападала… Как будто защищалась!

— У тебя кто-то появился? — догадался Зорин.

Она могла бы не отвечать, он понял все по изменившемуся взгляду. Еще минуту назад он прожигал его насквозь, а тут потух. Глаза бывшей жены забегали, пришлось их прятать под темными очками…

— И кто это? Григорий, сосед по даче брата? Он всегда демонстрировал свое восхищение тобой. И у него отличный дом…

— Это не Григорий.

— Тогда кто?

— Какая разница? — устало проговорила она. — Я развожусь с тобой не из-за другого мужика.

— А из-за того, что я потеряшка? Жаль, нет в заявлении о разводе такой причины, указала бы ее, и я все понял.

«Вот и обида пришла, — поймал себя на сильной эмоции Михаил. — Скоро остальной негатив подтянется!»

— Я не изменяла тебе, Зорин, — сказала Карина. — Ждала развода. Год назад в Казань из Стамбула, где он работал, вернулся сын маминой подруги. Между нами сразу возникла симпатия, но я не подпускала Ильяса близко. И он, уважая мои принципы, согласился на приятельские отношения. А я, чтобы не поддаться искушению, взялась оживлять свою семейную жизнь.

— Записавшись на стрип-пластику? — припомнил Зорин.

Карина говорила, что занимается ради поддержания формы, но пару раз перед мужем станцевала. Он не оценил, хотя постарался выразить восторг. Но только в первый раз. Во второй был таким уставшим, что под расслабляющую музыку просто уснул.

— Остального ты не замечал? Не удивлена. И мои просьбы о консультации у семейного психолога высмеивал. А я хотела сохранить наш брак. В моем роду никто не разводился, и я не хотела… Но пришлось.

— Надеюсь, у тебя все получится с Ильясом, а у него — с нашим сыном.

— Я тоже.

Он развернулся, чтобы уйти, но Карина остановила, взяв за локоть. Мише стало неприятно ее прикосновение, и он высвободился.

— Думаю, тебе нужно вернуться к истокам, — сказала она, повторив уже озвученную мысль: — Снова поселиться в Ольгино, рядом с родными, живыми и мертвыми. Там твое место… Там ты сам!

…И он вернулся в Ольгино, к своей семье, из которой в живых остались только двое…

Когда-то семья была большой и очень дружной. Занимала дом, разделенный на два. В одной половине жили дед, бабушка и тетка, оставшаяся старой девой. В другой — их дочка (сестра) с мужем и тремя детьми. Чтобы не выходить на улицу, не пересекать дворы, не стучаться во входные двери, которые пусть редко, но все же запирались, дед сломал не несущую стену и объединил дом. Получилось не два трехкомнатных, а один пятикомнатный с просторным залом. При этом в нем оставалось два туалета, две летние кухни, два крыльца с качелями, две кладовки, два подпола, две мансарды…

Но это тогда, когда семья была большой и дружной. Все изменилось спустя годы, и теперь стена вернулась на прежнее место, а в той половине, где рос Миша, живут чужие люди. Ее не продали, но сдали… А не продали потому, что все еще ждали возвращения самой младшенькой из семьи Зориных — Катюшки. Если она вдруг отыщется, девушке будет куда вернуться. «И хорошо, если она будет не одна, — твердила тетка Кира, вырастившая племянницу. — Как я мечтаю о том, что Катюшка нарожает деток и когда-нибудь сбежит с ними от поганого Варлаама!»

Так звали основателя секты, к которой прибились Мишина сестра и ее подруга, тоже девушка с непростой судьбой. Обеих Варлаам сделал своими женами. Духовными, как он говорил, но все знали, что без плотского в секте не обходится. Все жены гуру были или уже с детишками, или в положении. Но и обычные сектантки нет-нет да и рожали отпрысков, похожих на Варлаама.

Кате и ее подруге было всего по пятнадцать, когда они попали под влияние Варлаама. Естественно, родственники приняли меры и написали несколько заявлений в различные государственные органы, включая прокуратуру. Варлаам с паствой тут же сбежал из Ольгино. Брошенные им духовные жены неутешно горевали неделю, потом вроде бы успокоились, но от родных отгородились. Все время проводили вместе, а спустя месяц пропали из Ольгино. Обе оставили записки: «Не ищите нас, не мешайте нашему счастью! Варлаам — наш муж, и мы должны быть рядом с ним!»

Девушек, естественно, объявили в розыск, но он результатов не дал. Варлаам тоже как в воду канул. Скорее всего, разогнал свою секту, побросал жен и детей, а на деньги, что насобирал с прихожан, махнул куда-нибудь за границу.

С тех пор прошло пятнадцать лет. Катюша так и числилась пропавшей без вести, но тетка все ждала ее… Ее и ее детишек от Варлаама или любого другого мужчины, с которыми мечтала понянчиться на старости лет.

— Проклятие на нашем роде, — мрачно изрекала Мишина крестная, когда они собирались на кладбище возле могил родственников.

— Дура, — беззлобно бросал ей дед, — хоть и образованная. — Та училась заочно, а работала в детской библиотеке, поэтому, наверное, замуж и не вышла — не за кого было.

И замолкал, чтобы не озвучить своих мыслей. Но Миша знал, о чем дед думает. Во всех несчастьях тот винил второго своего внука. Если бы он не наложил на себя рук, все пошло бы по-другому… И дело не в проклятии, которое настигло род самоубийцы, просто все пошло наперекосяк после гибели Димки. Пришедшее в дом горе начало его разрушать.

Сначала запил отец. Он всегда любил опрокинуть рюмочку-другую в выходной, пивка с друзьями выпить после работы, но меру знал. До поры…

За два года батя скатился до алкаша, перебивающегося случайными заработками и спускающего их на суррогат. Он заливал горе. Димка — первенец, любимец, надежда и опора — так рано и бесславно ушел! Вздернулся, потому что не смог справиться с трудностями. Оказался слабаком… Позором семьи!

Как мать кричала на него, когда слышала это, как плакала… Мишка кидался на отца с кулаками, Катька, скуля, как щенок, которого пнули, забивалась в угол. Тут вмешивались старшие: бабушка и тетка кидались к маме и сестре, дед — к зятю и внуку, чтобы разнять их.

Отец погиб, упав в канализационный люк. Естественно, был пьян, когда провалился.

Появилась вторая могила на кладбище, а вскоре и третья. Ушла в мир иной бабушка. Мирно, без страданий, скоропостижно — оторвался тромб. Потом заболела мама. На нервной почве развился сахарный диабет, но она взяла его под контроль. Строгая диета, прием лекарств, отказ от сигарет (а именно они ее успокаивали), переход на легкую работу. Мама делала все, чтобы продлить себе жизнь.

— Мне сначала сына в армию проводить надо, потом дочку замуж выдать, — говорила она. — Только потом помирать можно…

Но успела она только одно. Мишке такие проводы в армию устроила, что у некоторых свадьбы скромнее были. В большом зале накрыли стол, составленный из трех разложенных, и он ломился от домашних настоек и заготовок. Чтобы за ним смогли усесться все гости, на табуретки настелили досок, а те накрыли одеялами. Дед расчехлил баян, сестренка подготовила сборник танцевальной музыки. Обе входные двери распахнули, как и калитки. Заходи, народ, празднуй!

Мама как будто чувствовала, что дочку замуж уже не выдаст. Она умерла через год. И Миша не смог попасть на ее похороны! До дембеля оставались считаные дни, его не отпускали до приказа. Зорин хотел сбежать. Спасибо друзьям-сослуживцам, не позволили. Когда уговоры не помогли, они заперли друга. Благодаря им Зорин не наделал глупостей, но горевал о том, что не проводил маму в последний путь.

Он вернулся в Ольгино с намерением остаться в родном городке. Но через пару месяцев понял, что ловить там нечего. А друзья из Татарстана, те самые, что не позволили совершить глупость, отлично устроились. Дядя одного из них владел крупным охранным предприятием в Казани и дал работу парням. Контора им и квартиру предоставила, и в ней была одна свободная кровать для Мишани. Как и вакансия в ЧОПе.

Зорин решил присоединиться к товарищам. С одобрения семьи. Дед особенно настаивал на отъезде внука. Он считал, что Ольгино погубит его.

— Беги, малой, из этой дыры, — кряхтел он. Сильный, несгибаемый старик по имени Иван, по прозвищу Свая, работая на строительстве мясокомбината, заработал астму. Поэтому говорил сипло, часто кашлял и даже в сорок звучал как древний старец. — Не дай бог вляпаешься в неприятности или сопьешься. — Естественно, он вспоминал Мишкиного брата и отца, произнося эти слова. — Но даже если нет, погрязнешь в нашей серой жиже…

— Провинциальной беспросветности, — переводила на свой, ученый язык крестная. — Засосет она тебя, как и меня, и не выберешься.

И Мишаня послушался. Он переехал в Казань, к товарищам. Родных навещал при любой возможности. Но до тех пор, пока не устроился в милицию-полицию. Охранником Зорину не понравилось работать. Вполне денежно, не тяжело, коллектив отличный, есть возможность подмениться или подработать, но… Он чувствовал, что погрязает в серой жизни! Друзья его не понимали. Все же хорошо! Им по девятнадцать-двадцать, вся жизнь впереди, так почему бы сейчас не расслабиться?

— Нас засосет, — возражал им он. Это происходило, когда ребята собирались на кухне своей квартиры. Выпивали что-то не самое дешевое, закусывали горячей пиццей из доставки. — И уже года через два-три нам не захочется что-то менять!

— Об этом я подумаю завтра, — хохотал Марат, племянник их благодетеля. — А сейчас я собираюсь обзвонить своих знакомых девочек, чтобы не спать одному.

Зорин откололся от компании. Пошел в органы, поступил на заочное отделение юридического института. Он жил в общаге, много работал и учился. О том, что Катюшка сбежала к своему мужу, он узнал из телефонного разговора. Тетка и дед просили Мишаню напрячь связи в органах, чтобы ее нашли. А он там вообще никто!

Да и не только там…

С будущей женой Зорин познакомился в институте. Она тоже получала профессию юриста и, как и он, была на четвертом курсе. Он не столько влюбился, сколько восхитился! Интеллигентная, идеально воспитанная, стильно одетая, Карина, с лицом не столько красивым, сколько утонченным, олицетворяла собой женский идеал. Считавший себя деревенщиной Зорин и мечтать не мог о такой. Но девушка обратила на него внимание. Как потом сказала полушутя, это из-за роста. В их семье все были низенькими, а потомки Сваи, даже женского пола, рождались высоченными. В Зорине было ровно сто девяносто сантиметров. Выглядел он как настоящий русский богатырь, только без бороды, она тогда у него плохо росла. В остальном же вылитый Алеша Попович: широкоплечий, русоволосый, голубоглазый. В кремлевские войска Мишу не взяли из-за татуировок, сделанных по юности-глупости. Ту, что на шее, пришлось свести уже после армии. Уродливого же тигра на груди он оставил как память. Карине и он нравился. Ее все в Мишане устраивало, но это только внешности касалось.

— У нас родятся потрясающе красивые дети, — мечтательно вздыхала она, обнимая Мишаню после секса.

— Сто пудов, — хмыкал он.

— Но неотесанные, — мрачнела она. — Если пойдут в тебя. Сколько раз я тебя просила не употреблять жаргонных выражений.

— Не могу, я ж мент.

— Об этом мы с тобой тоже говорили, и ты обещал уйти из органов.

Да, обещал, потому что сам понимал, что семейному человеку лучше найти другую работу: менее опасную и более денежную. А Зорину и искать ее не надо — будущий тесть сделал это за него. Брат Карининого отца владел крупным юридическим бюро и готов был взять к себе Зорина. Но Михаил не воспользовался блатом. Уволившись из органов, он САМ устроился в юридический отдел крупного предприятия, намереваясь подняться по карьерной лестнице без помощи родственников жены.

— Я горжусь тобой, — сказала на это Карина, но как будто не искренне.

Перед тем как сыграть свадьбу, Зорин отвез невесту в Ольгино. Познакомиться с родственниками в первую очередь, но и показать свою малую родину.

— Какая дыра, — не сдержалась Карина. — Молодец, что уехал из этого захолустья.

Мишане стало обидно. Ольгино — не дыра. Город, пусть и небольшой, с работающими предприятиями, инфраструктурой. Он милый, живописный, со своей историей. В нем живут приветливые люди, простоватые, но дружные. На 9 Мая всем городом собираются, чтобы венки на Могилу Неизвестного Солдата возложить.

Родственники Мишани Карине тоже не понравились, но это ей удалось скрыть. От него, а не от крестной.

— Ишь какая фифа, — ворчала она. — Нос задирает так, будто она Сююмбике.

— Кто? — не понимал дед.

— Царица татарского ханства, — просветила его дочь. — С Мишаней сюсюкает, тебе чуть ли не в ножки кланяется, мне дифирамбы поет, но ясно же, презирает нас. Считает колхозниками.

— И меня? — решил уточнить Мишаня. Ему было обидно слышать такое о невесте, но в словах крестной всегда была правда. Она чувствовала людей и говорила все, что о них думает. Причем не только за глаза. Не желай она крестнику счастья, все бы это выдала лично Карине. Но понимала: сделает так — молодые поругаются, а кому это надо?

— Тебя в первую очередь, — не стала щадить его тетка. — Смотрю, переодела тебя, постригла по-модному, заставила в оперу ходить. — Он рассказывал накануне о походе в театр на «Садко». — Пытается из тебя городского пижона сделать.

— У нее в поклонниках с дюжину таких ходило, но выбрала она меня.

— Потому что ты красавец писаный. И богатырь. Им для улучшения породы только такой нужен. — Дед осуждающе качал головой, ему не нравилась прямолинейность дочки, да и невеста внука на него совсем другое впечатление произвела, крайне положительное. — Показывала Каринка фотографии семейные, там все мелкие да чернявые. А все почему? На своих женились. Она решила быть умнее и выйти за русака.

— Может, она меня просто полюбила? — начинал сердиться Мишаня.

— Не без этого, — не возражала крестная. — Что Каринка в тебя втюрилась, я не сомневаюсь. Но опять же, будь ты средненьким внешне, и внимания бы не обратила на твой богатый внутренний мир. Чихать ей на него! И смотри, она себя еще покажет, начнет тебя под каблук загонять сразу после свадьбы. Все мелкие люди — потенциальные тираны.

— Глупости, — не соглашался с ней дед. — Мать твоя была низенькой, но покладистой и доброй. А ты — дылда, но кого угодно затиранишь. — И заканчивал разговор крылатой фразой: — А вообще лучше нет подарка, чем жена татарка!

Все годы брака Зорин думал так же. Карина виделась ему образцовой хозяйкой, матерью, супругой. Она была заботливой и сдержанной, умела мягко настоять на своем без давления, проявить дипломатичность, замять конфликт… Кто бы знал, что, отмалчиваясь, уступая, она копила в себе обиду.

— Вы еще долго продержались, — заявляла крестная. — Я была уверена, что Каринка с тобой разведется сразу, как родит!

Мишаниного сына она, как и дед, видела всего несколько раз. Он привозил ребенка в Ольгино, но Карине это не особо нравилось, и она сразу после развода перестала его отпускать. Бывшему мужу сказала: «Хочешь его видеть, приезжай сам!» И Зорин ездил в Казань на своей раздолбанной «Ниве». В дороге часто ломался и все равно выбирал автопутешествие, хотя проще было бы доехать до столицы Татарстана поездом. В этом году Зорин планировал поменять машину и не просто отправиться в Казань, а еще по республике покататься вместе с сыном, на пару дней остановиться на какой-нибудь турбазе и научить наконец мальчишку играть в футбол.

— Так и помру, не понянчив внуков, — тяжко вздыхала тетка. Для нее племянники были как родные дети. — Родил бы ты еще одного ребеночка, Мишка. Я бы с ним помогла.

— Ты себя не хорони раньше времени, кока. А меня не толкай на путь повторного отцовства.

И сурово сдвигал брови, чтобы Кира Ивановна больше не приставала. Но Зорин и сам хотел второго ребенка. Только кто его родит, если у него не то что жены, постоянной девушки нет? Но Миша все равно чувствовал себя счастливым, ведь он вернулся к истокам…

Он больше не потеряшка!

Она спала как убитая. Впервые за долгое время…

Открыв глаза, Оля осмотрелась. Где это она? Потолок низкий, на нем люстра с висюльками. Они тусклые, потому что пыльные. Стены в пожелтевших обоях, те кое-где отошли. На дощатом полу домотканая дорожка, выцветшая от времени. Мебель разномастная: тут и дореволюционный сундук, и сервант середины века, и стенка югославская — шик периода застоя, и вполне современные стулья из дешевого мебельного. Оля повернулась на бок, чтобы уткнуться глазами в ковер. Его узор она не спутала бы ни с каким другим, потому что в детстве блуждала по нему, как по лабиринту…

— Я дома, — выдохнула она и улыбнулась. — У бабушки.

Ах, если бы та была жива, из кухни бы доносились ароматы. А еще звуки — или бормотало бы радио, или она сама, разговаривая с печкой или кошкой, громыхала бы посуда, свистел чайник, тикали часы. Большие, напольные, из красного дерева, они стояли у стены, разделяющей комнату и кухню. Бабушка очень ими гордилась. Называла фамильной ценностью. Уверяла, что сам Егоров подарил их на свадьбу ее предкам. Сейчас они стояли, но во времена Олиного детства не только ходили, еще и били. Но только в девять вечера. Сразу после этого бабушка отправлялась на боковую, потому что вставать нужно было в пять тридцать, доить козу, кормить кур и сторожевого пса, открывать парники. В семь старушка садилась пить чай, отдыхать. После чего бралась за приготовление завтрака для себя и внучки.

Оля вылезла из кровати — высокой, скрипучей, неудобной. Но даже на такой она спала потрясающе. И сказались не только усталость и свежий воздух. В этом старом доме она ощутила покой и смогла по-настоящему расслабиться. Потянувшись, изогнувшись, услышав похрустывание косточек, Оля зашагала в кухню. Манюшка остыла, но не до конца. Теперь, когда в нее вдохнули жизнь, печь хранила в себе тепло, чтобы понемногу отдавать его дому. Оля дважды ее топила вчера. Сделает это и сегодня. А еще подольет молока в блюдце, что поставила на лежанку. За эту ночь оно не исчезло, но она верила, что домовой проснется вслед за Манюшкой.

Поставив чайник, Оля стала снимать занавески. Вчера ничего толком не успела сделать, разве что мебель да полы протереть. Сегодня нужно отмыть люстры, чтобы висюльки сверкали, просушить одеяла, подушки, выстирать домашний текстиль. Проще было все выкинуть и купить себе новое. Не в весь дом, а в комнату, которую Оля выберет своей, но она легких путей не ищет. Все равно нужно чем-то себя занимать, так почему бы не этим?

— Хозяйка! — услышала Оля зычный голос с улицы. — Открывай ворота, работника тебе привел!

— Кто бы это мог быть? — пробормотала она, но на зов откликнулась, крикнув в приоткрытое окно: — Иду!

Накинув на себя бабушкину фуфайку и сунув ноги в ее же калоши с войлочным следком, Оля вышла из дома. Отворив ворота, она увидела полного мужчину с блестящей лысиной. Он широко улыбался и держал объятия распростертыми.

— Вы кто? — спросила она.

— Не узнаешь? — сник визитер. — Это ж я, Борис.

— Сын тети Веры?

— Ну.

— Тебя не узнать. — Он выглядел значительно лучше, чем в юности. Стал если не симпатичным, то вполне приятным внешне мужчиной. И полнота, и лысина ему шли.

— Похорошел?

— Ага.

— Мне мать всегда говорила, придет твой звездный час. — Он опять улыбнулся, но уже самодовольно. Оля тут же взяла свои слова назад. Нет, Борька все такой же противный, просто не тощий и без прыщей. — Так тебе работник нужен?

— Да, но… — Она помнила, что тетя Вера нелестно отзывалась о сыне как о ремонтнике. — Пока мне нужно машиной заниматься. Она сломалась, а куда я без нее?

— Механика тоже найдем. А сейчас я тебе плотника предлагаю.

— Себя то есть?

— Не, я человек солидный, всякой фигней не занимаюсь…

— Солидный? — переспросила Оля.

— Да, у меня своя фирма.

— А ты крутой.

— Есть такое, — хмыкнул Борька и раздул щеки еще больше. — С женой открыли ритуальное агентство. Процветаем. И у нас есть один работник, который может и тебе пригодиться… — И как гаркнет: — Норрис, выходи!

Тут же из-за угла выбежал невысокий мужчина неопределенного возраста. Светловолосый, загорелый, с виду приветливый. Не сразу, но Оля поняла, что у него один глаз стеклянный: он отличался оттенком цвета и был неподвижным.

— Норрис? — переспросила она.

— Кликуха, — ответил ей одноглазый. — С юности. Был когда-то каратистом. И внешне на Чака Норриса походил.

— Вы плотник?

— Еще какой, — ответил за него Борис. — Такие кресты надгробные изготавливает, что залюбуешься. Но сейчас у нас заказов для него нет, а жить как-то надо.

— Я не только с деревом работать могу, — поспешил прорекламировать себя Норрис. — Вообще на все руки… Только в электронике плохо разбираюсь, но розетку могу поменять.

— Отлично! Если сойдемся по цене, я с радостью вас найму.

— Цены наши, не московские, не боись, — успокоил ее Боря. — Только ты должна знать, что Норрис сидел. Долго сидел, по плохим статьям. Предупреждаю, чтобы не было потом претензий.

— За что сидели? — обратилась к плотнику Оля. Тот начал перечислять статьи. — Мне это ни о чем не говорит.

— Разбой, рэкет, соучастие в убийстве. В общей сложности двадцать пять лет отмотал. Но теперь все, завязал.

— Уверовал он, — добавил сын тети Веры. — На зоне еще. И сейчас в храм ходит. Но люди его все равно опасаются, не доверяют. Помнят того Норриса, что беспредел творил. Но когда это было?

— Вы местный? — спросила Оля. Ей Норрис казался безобидным, но что она понимала в урках?

— Родился и вырос в Ольгино. Мы с Боряном в детском саду на соседних горшках сидели.

— Так что, хозяйка, дашь Норрису работу? Он жениться собирается, деньги на свадьбу нужны, так что любой копеечке рад будет. — Видя, что Оля сомневается, привел последний аргумент: — Я за него ручаюсь!

«Авторитет нашелся», — фыркнула про себя та. Но Норриса решила нанять. Почему нет? Всем нужно давать шанс. Лучше бывший урка, чем дурачок Ванюша.

Стоило вспомнить, как он появился! Не зря говорят в народе: вспомни дурака, он и появится.

Оля сразу узнала Ванюшку, хоть он был без пакета. Телом другой, рослый, крепкий, не как в детстве, длинноволосый… Мать стригла его под машинку, чтобы не завшивел, а теперь у него кудри струились по плечам. Плохо промытые, но густые, иссиня-черные. Кожа при этом у Ванюшки была белоснежной, а глаза голубыми, хрустальными… Пустыми! В них ничего — ни мысли, ни эмоции. Даже слезы, набегающие на его голубые глаза, не делали их живыми. Просто хрусталь наполнялся жидкостью, и ничего не менялось.

Ванюша был симпатичным ребенком. Бабушка говорила, что он как картинка из букваря. Приятная, но примитивная. Теперь его можно было назвать привлекательным мужчиной. Родись он не в захолустье, мог бы стать моделью. Идеальные черты, пропорциональное тело, смоляные кудри и эти глаза… Они заиграли бы под вспышкой фотокамеры. У Олиного сына был друг Мухамед. Особенный ребенок с несколькими диагнозами. Он не мог совершать никаких осмысленных действий. Но был послушен, доброжелателен и очень красив. Мама Мухамеда, тоже брошенная мужем из-за диагноза ребенка, едва сводила концы с концами до тех пор, пока ее Муха не попался на глаза известному рекламному фотографу. Тот сделал несколько снимков мальчика и, убедившись в том, что тот получается на них как ангелок, предложил его маме контракт. Это было два года назад, но и теперь Оля видит Муху на рекламных постерах. Он востребованная модель. Возможно, ею и останется.

— Пакет, ты чего тут бродишь? — окликнул Ванюшу Борька. — Я сколько раз тебе говорил, не ходи к моей матери.

— Почему? — Он «ч» произнес как «т», но в детстве его вообще невозможно было понять.

— После тебя из дома кое-что пропадает.

— Пакеты? — хмыкнул Норрис.

— Если бы! Ложки десертные. Главное, маленькие чайные и большие столовые не берет, только средние. Уже четыре штуки утащил, всего две осталось.

— Зачем они ему?

— Откуда я знаю? — И уже Ванюше: — Катись отсюда, Пакет!

Тот хотел развернуться, но тут увидел Олю. Лицо Ванюши вытянулось. От удивления? Пойди пойми мимику того, чьи глаза не выражают эмоций…

— На? — протянул он и вытянул руку. Если бы не вопросительная интонация, все подумали бы, что он собирается что-то ей дать. Типа «на, возьми». — На, ты вернулась?

И Оля вспомнила! Так Пакет называл ее тетку. Имя Алена ему не давалось, и он сократил его до двух букв. Дурачок, как и Оля, хвостом за ней ходил. Улыбался, глядя на нее. Забывал о пакетах. Он рвал для Алены цветы и делал своими руками подарочки. Обычно это были вазы из глины, кривые, убогие, но всегда украшенные каменьями и драгоценными металлами — осколками стекла, проволокой, фольгой.

— Я не Алена, — ответила Ванюше Оля. А у Бори спросила: — Мы разве похожи?

— С ума сойти, как сильно.

— Я худая и рыжеватая, а Алена была фигуристой брюнеткой.

— Вообще-то она перекрасилась незадолго до смерти…

— Тебе откуда знать?

— Как это? Видел ее.

— Где?

— Тут, — растерянно ответил Боря. — Она жаловалась моей матери на то, что пыталась стать блондинкой, но ее волосы краске не поддались, только порыжели немного. Но ей и этот цвет шел…

— Постой! Разве Алена не уехала в Крым в октябре две тысячи первого?

— В октябре две тысячи первого она погибла. И не в Крыму, а в Ольгино. — Боря недоуменно смотрел на нее, потом переводил взгляд на Норриса, как будто ища его поддержки, и тот кивал. — Алену убили. Задушили в собственной комнате…

— Н-н-не-е-ет! — вскричал Ванюша, услышав эти слова. — На не убили. — Вместо «б» — «п». — Она сначала уснула, потом уехала далеко-далеко!

— Навечно, — тихо вздохнул Норрис. — Я помню ее похороны. Алена лежала в гробу как живая. А этот, — он мотнул головой в сторону Пакета, — не давал накрывать его крышкой. Орал что-то невразумительное, кидался на гроб. Еле увели его.

— Неужели ты ничего об этом не знала? — обратился к Оле Борис. Она качнула головой. — Но твоя мать была на похоронах сестры. И после приезжала…

«Так вот в какие командировки она постоянно моталась! — осенило Олю. — Раз бабуля не уезжала к Алене в Крым, значит, оставалась в Ольгино, и старшая дочь ее навещала… А мне врала! Но зачем?»

— Ради твоего блага, — будто в ответ на ее мысли прозвучала фраза Бориса. — Скрывала от тебя правду, чтоб ты не страдала. Ты была очень впечатлительной и нервной. В обмороки падала…

Да, было такое! При виде крови, например, или трупа животного теряла сознание. В Москве дохлятину редко встретишь, а в Ольгино запросто. То собаку машиной собьет, то ондатра в сетях запутается, то коза околеет, то курица без головы выбежит за пределы загона.

— На, ты совсем вернулась? — с надеждой спросил у Оли Ванюша. — Подаок есть! Много подаок. Для тебя! — И побежал. За подарками для вернувшейся Алены.

— А тетя Вера уверяла меня, что он выправился, — пробормотала Оля, но решила больше не думать о Ванюшке. — Норрис, приходите завтра к девяти утра. Я намечу фронт работ, вы прикинете стоимость и, если поладим, приступите.

— Очень хорошо.

— Да! — опять заулыбался Борис.

Оле казалось, что он более заинтересован в трудоустройстве соседа по детсадовским горшкам, чем сам Норрис. Может, тот ему задолжал и копеечка нужна не на свадьбу? Но какое ей до этого дело?

Она распрощалась с мужиками и затворила ворота. Изнутри закрыла их на задвижку. Вернулась в дом, снова включила чайник.

— Алену убили, — сказала она Манюшке. — Задушили в собственной комнате.

Произнеся эту фразу, Оля бросилась вон из кухни. В комнату, которую занимала Алена, она вчера не заглядывала. В нее вел длинный захламленный коридор, и она решила пока в ту часть дома не соваться. Ей вполне хватило бы кухни и двух комнат.

Пробравшись через тюки, бочки, колченогие табуреты, коробки со старыми журналами и видеокассетами, Оля попала-таки в комнату Алены. Точнее, их было две, но разделял их только проем без двери. Тетка называла одну опочивальней, другую будуаром. Маленькая Оля мечтала переселиться к ней, да та не позволяла. Говорила, ей нужно личное пространство. Еще она не любила, когда трогают ее вещи, особенно косметику, но Оля тайком пробиралась в будуар, чтобы мазнуть на веки тени, побрызгаться духами, губы накрасить перламутровой помадой. Однажды она чуть не попалась, но смогла выскользнуть в окно и убежать в баню, чтобы все там с себя смыть.

Без малого четверть века прошло с тех пор, а Оля испытала тот же трепет, что в детстве, когда вошла в комнату тетки. Теперь ей казалось странным то, что она не сделала этого вчера. Как и то, что она постоянно вспоминала бабушку, а Алену всего пару раз, и то вскользь.

В комнате все было по-старому. А в будуаре до сих пор на туалетном столике стояла косметика. Только запах был спертым, поэтому Оля распахнула окно. Хотела и второе, что в опочивальне, да оно оказалось забитым. Она присела на кровать, осмотрелась. Уютная комната, светлая, с хорошей энергетикой. Последнее странно, ведь в ней произошло убийство. Если бы не это, Оля перебралась бы в нее.

Взгляд ее упал на фотопортрет Алены, висящий на стене. Раньше его не было. Снимок был сделан незадолго до смерти тетки, ведь на нем она с рыжеватыми волосами. И она худее, чем Оле запомнилась. «Я всегда худею, когда влюбляюсь, — говорила ей тетка. — Так что знай, если я пышная, значит, равнодушная!» Выходит, Алена не просто от скуки с Димкой Зориным связалась. Чувства у нее к нему были… Или не к нему? Могла влюбиться в кого-то другого после отъезда Оли из Ольгино. Ради него же перекраситься. Странно, что Алена на это решилась, ей всегда нравился природный цвет волос, он делал ее яркой, выделял серые глаза, оправдывал густые брови и небольшие усики.

Оля сняла портрет со стены и подошла с ним к зеркалу. Ей хотелось сравнить себя с теткой. Неужели правда похожи?

— Нет, — тут же ответила себе Оля. — Хотя какие-то общие черты у нас есть.

В детстве она мечтала походить на красавицу Алену. Уже в Москве она мазала копировальной бумагой волосы, чтоб они почернели. Рисовала себе соболиные брови, родинку на щеке. И конечно, сооружала бюст из скрученных носков, но этим грешат все девочки.

Когда Алена подзабылась, Оля перестала видеть своим ориентиром пышногрудых брюнеток. Собственная внешность ей не особо нравилась, но она ее приняла.

— Дурочка, ты сама не понимаешь, насколько хороша, — шептал ей Петр, зажимая в укромных уголках институтского здания. Соблазняя неуверенную в себе девственницу сладкими речами, он не забывал через одежду касаться ее эрогенных зон. — В тебе есть порода…

— Да какая порода? — вяло сопротивлялась она. — Я из рабоче-крестьянской семьи.

— Этого не может быть. В чертах столько благородства… А эти кисти! — Он начинал лобзать их. — Изящные запястья, тонкие пальцы, миндалевидные ноготочки…

Потом он переключался на ее ноги, а они были, безусловно, хороши. И тогда уже его рука залезала под Олину юбку, а там и до трусиков, под которыми горело лоно, легко добраться.

Все закончилось после свадьбы. И ласки, и комплименты. Оля все чаще стала слышать в свой адрес уничижительные прилагательные: тупая, бездарная, костлявая, неуклюжая. И она верила мужу! А как не верить кумиру? Петр так мудр, глубок, невероятен! И все это видят, кроме ее матери, прицепившейся к польскому акценту, будто это недостаток, а не изюминка… И Петр выбрал ее, тупую, бездарную, костлявую и неуклюжую. Он женился на ней, потому что полюбил, и Оля будет делать все, чтобы стать лучше и соответствовать своему блестящему супругу.

Если бы Адам не родился с синдромом Дауна, она, пожалуй, до сих пор бы жила с Петром, потому что сама бы она от него не ушла (тут мама в точку попала!). Но муженек сбежал от проблем, и только несколько лет спустя Оля поняла, что это не беда, а избавление. Она не заметила, как похорошела. Уже не тощая, не ссутулившаяся, стройная женщина с открытым взглядом и приветливой улыбкой. Уверенная в своих силах, умелая, обаятельная. В такую и влюбился Костя. И не мог поверить в то, что до него у нее никого не было (кроме мужа, разумеется). Но когда лучше узнал Олю, все понял.

— Ты редкая женщина, — сказал он как-то.

— Как животное из Красной книги? — хмыкнула она. Легче было переводить все в шутку, чем всерьез воспринимать похвалы.

— Как единорог.

— Еще лучше!

— Нет, правда. — Костя говорил серьезно и желал быть понятым. — Ты исключительная. Мифическая даже. Я думал, таких женщин нет на белом свете.

— Хватит, Костя, — морщилась она. — Ты же знаешь, я не люблю, когда мне поют дифирамбы.

— Это все из-за матери. От нее ты слышала только критику. Научись принимать похвалу и комплименты.

— Я попробую, — натянуто улыбалась она, желая закончить этот разговор. Оля была уверена в том, что ее уже не исправить.

…От раздумий на эту тему Олю отвлек грохот. Она вздрогнула и едва не выронила портрет.

— Кто тут? — вскричала она, поняв, что это что-то ударило по уличному подоконнику.

— Мяу, — услышала в ответ, а затем увидела усатую морду. Кот просунул ее между двумя занавесками, а до этого запрыгнул на подоконник.

— Как ты меня напугал!

— Мяу, — извинился кот и сощурил желтые глаза. Красивый, хоть и потрепанный: ухо надорвано, одного клыка нет, шерсть на шее свалялась.

— Голодный?

Кот посмотрел с укоризной. Сама должна понимать, что да. Бездомный же!

— Ладно, заходи, накормлю.

Тот спрыгнул на пол и стал тереться об Олины ноги. Крупный, довольно молодой, рыже-полосатый. Не яркий, а скорее персиковый.

— Буду тебя Персиком называть, — сказала ему Оля. Кот улыбнулся в усы.

Вдвоем они направились в кухню, где охрип от свиста чайник.

Голова трещала. Михаил и так ее пристраивал на подушке, и эдак, но ничего не помогало. Значит, не в положении дело. А в чем?

— В самогоне, — ответил самому себе Зорин. — Ты его вчера почти пол-литра выкушал.

Тяжко застонав, он открыл глаза. Доспать не получится; значит, надо вставать. Контрастный душ, таблетка аспирина, сытный завтрак — все это должно помочь справиться с похмельем.

— Кока! — закричал он. Голос хриплый, неприятный. Как у алкаша, проснувшегося с бодуна…

Как у отца в период длительного запоя!

Мишаня вспоминал его всякий раз, когда хотел напиться. И это останавливало. Но от хорошего вина он не отказывался. К нему его приучила Карина. Наливала под рыбу или мясо полбокала себе и ему, говорила, прочувствуй, как напиток подчеркивает вкус блюда. Мишаня делал вид, что чувствует. И старался не кривиться, отхлебывая кислятину. А потом привык к сухому вину. Оно стало нравиться. И доза в сто пятьдесят граммов не пьянила, а расслабляла. После нее Зорин отлично спал!

Переехав в Ольгино, он совсем перестал пить. Хорошего вина тут не найти (не доверял он сетевым магазинам, считал, что палью торгуют), да и на его зарплату особо не разгуляешься. Расслаблялся, наедаясь сладким. Немного от него пьянел даже. Из-за этого поправился. Не критично, но над ремнем немного нависало. Крестная считала, что это его только красит. А дед возмущался:

— Разжирел ты, внучек! Годам к сорока отрастишь мамон, и чижик твой уже не будет пыжиться.

— Да у меня не живот, а комок нервов, — отшучивался Мишаня.

— А должен быть пресс. — У Сваи он до сих пор проглядывал. Старик после инсульта сдал, согнулся, накренился, но оставался жилистым, сильным.

С ним Мишаня вчера и пил. Но дед только губы помочил, потом на свой любимый иван-чай перешел. Выдул литр и спать пошел. А Миша добил бутылку самогона, сидя на крылечке. И вроде нормальным был, не мотался, когда шел к кровати, но уже ночью голова начала болеть, а под утро еще и в желудке забурлило.

— Ты чего орешь? — услышал он голос крестной. В этот момент он встал с кровати и почувствовал легкое головокружение. — Фу, а воняет-то в комнате как!

— Как? — решил уточнить Мишаня. — Перегаром?

— Нет, носками несвежими. Опять не бросил их в корзину для грязного белья?

— Забыл.

— И где они стоят? — Но она уже сама увидела источник запаха и, сморщив нос, подняла носки двумя пальцами.

— Переигрываешь, — заметил он. — Не менялись всего день. — Мишаня вообще-то был чистоплотным, но, как говорила все та же кока, бардачным. Вещи раскидывал, ящики и дверки до конца не закрывал, одежду навешивал на стул, пока тот не падал. — Хочу попросить тебя найти аспирин и пожарить яичницу с беконом. Сделаешь?

— Еще чего изволите? — ехидно спросила тетка.

Ей в радость было ухаживать за отцом и племянником, но женщина хотела, чтобы они это ценили. Иногда капризничала и устраивала забастовки, и мужчинам приходилось подмазывать Киру. Когда чем, а в последний раз роботом-пылесосом. Его она запустила всего пару раз, решив, что никто с уборкой лучше не справится, чем она сама, засунула его в кладовку, но все равно радовалась тому, что владеет чудо-техникой.

— Если ты мне еще чаю каркаде заваришь, я тебе в ноги поклонюсь, — серьезно ответил на вопрос тетки Мишаня. — Он, говорят, давление нормализует.

— Что, плохо себя чувствуешь? — обеспокоилась Кира.

— Да, как-то не очень.

— Магнитные бури сегодня. У меня тоже голова болит.

Знала бы она, что Мишаня вчера бутылку самогона выкушал, по-другому бы с ним разговаривала. А то и за ухо дернула. Ему тридцать пять, но для Киры племянник по-прежнему мальчишка, которого не грех поучить уму-разуму.

Через двадцать минут Мишаня сидел за накрытым столом. Он принял душ и аспирин, выпил два стакана колодезной воды и чувствовал себя если не хорошо, то сносно.

— А где дед? — спросил Зорин у тетки, поставившей перед ним сковородку с яичницей. Он любил есть именно с нее.

— На базар пошел за молочкой. — Они скотину и в прошлом не держали, зато когда-то разводили канареек. Сейчас их клетки валялись в сарае, и только в одной жил старый ворчливый попугай по имени Будулай. — Если купит достаточное количество творога, напеку ватрушек.

— Было бы здорово!

Мишаня с аппетитом ел, Кира смотрела, как он это делает, и улыбалась. Она была так счастлива, когда он вернулся в родные пенаты, что первое время сдерживала свою язвительность. Боялась спугнуть Мишаню. Уехать он из Ольгино не уедет, уже в полицию устроился, дела принял, ответственность на себя взял, но может квартиру снять или потребовать у МВД общежития. Устав сдерживаться, она осторожно предложила племяннику переехать во вторую половину дома. К жильцам она привыкла, они ей не только не мешали, но и даже помогали по мелочи и квартплату исправно платили, но если крестник нуждается в личном пространстве…

— Мне за счастье делить его с вами, — серьезно проговорил Миша. — Да и семью, что живет в нашей половине дома, жаль на улицу выгонять. — Они были беженцами. Мама, папа, двое деток. — Пусть все остается как есть.

— Но тебе девушку привести некуда.

— О, об этом не беспокойся, — рассмеялся Зорин. — Приводить пока некого.

— Это и странно. Ты ж у нас красавец. Девки вешаться на тебя должны.

— На мента с грошовой зарплатой, алиментами и старой тачкой? Кока, сейчас не те времена.

Кока спорила, и Мишу это забавляло. Но когда она начала приглашать в дом холостых дамочек, напрягся.

— Умоляю, не ищи мне невест!

— Ты уже год, как в разводе, а все бобылем ходишь.

— И что в этом плохого?

— А что хорошего? Погряз в работе, в охоте. — Он вступил в клуб, ружье приобрел, начал ходить на уток. — Общаешься с одними мужиками.

— Отстань от парня, — вмешивался дед. — На охоту всегда бабенок привозят. Для компании.

— Шалав? — праведно возмущалась тетка. — Которых потом по кустам таскают? Еще не хватало, чтоб Мишаня с такой связался с голодухи. Не лучше ли завести себе порядочную девушку, с которой и душой и телом отдохнешь?

— Видел я, кого ты давеча приводила! Дочку Вальки-камбалы.

— И чем она плоха? Косоглазие она от матери не унаследовала, только квартиру. Трешку, между прочим! Живет в ней одна, ногти на дому пилит, брови рисует, еще и побрякушки делает. С достатком девочка. И симпатичная. А жениха нормального нет, потому что, как и я когда-то, окружена одними бабами.

— Тупая она. О чем Мишке с ней разговаривать?

— Была у него умная, — не давала сбить себя с толку Кира. — И что толку? Может, если попроще, оно и лучше?

И отец с дочкой так увлекались спором, что забывали о Мишане. И он под шумок удалялся.

Девушку, с которой у Зорина что-то более или менее серьезное закрутилось, как ни странно, в дом привела крестная. Но не в качестве невесты.

— Это Ника, историк-искусствовед, — представила девушку она. — Хочет взглянуть на нашу вазу.

Ох уж эта ваза! Фамильная ценность, оберегаемая теткой. Она была выполнена из бронзы и, если верить деду, привезена его отцом из Маньчжурии. Он там воевал в 1945-м, освобождая Китай от японской оккупации. Кира была уверена в том, что ваза дорога не только как память. Еще и по стоимости. И чтобы убедиться в этом, решила пригласить специалиста.

— Вещь интересная, — оценила ее Ника. — Не фабричная.

— Старинная?

— Скорее винтажная. Ей лет восемьдесят. Изготовлена из бронзы умелым мастером.

— Сколько за нее можно выручить?

— Тысяч десять.

— Долларов?

— Рублей. Попробуйте продать на интернет-барахолке. Может, кто-то даст больше.

Кира Ивановна Нике не поверила и мгновенно внесла ее в свой черный список. А Мише девушка понравилась. Интересная. Вызвался подвезти до дома. Оказалось, живет Ника в микрорайоне, где ей администрация предоставляет квартиру.

— Ваш мэр хочет заманить в Ольгино туристов, — объясняла она уже у себя дома, пригласив Зорина на чай. — В Энске их сейчас полным-полно, и имя купца Егорова у них на слуху. Здесь же находится его дача, церковь, им построенная, да и похоронен он в Ольгино.

— Я слышал, в краеведческом музее новый директор. Это ты?

— Всего лишь исполняющий его обязанности. Контракт со мной заключен на полгода, за это время я должна модернизировать музей, наполнить его новыми экспонатами. Если мэру понравится, меня оставят, но…

— Ты не хочешь оставаться, — понял Михаил.

— Нет. В Ольгино мне скучно и одиноко. Но ради карьеры я готова задержаться в нем на полгода.

Они переспали в тот же вечер. Зорин спас Нику от скуки и одиночества раз, другой, третий. Она и не заметила, как пролетело полгода.

— Вот и пришло время уезжать, — грустно сказала она, устроив прощальный ужин в музее. Зорин стал вторым после мэра (его свита не в счет), кто увидел новую экспозицию.

— Твоей работой довольны?

— Более чем.

— Поздравляю!

— И мне предлагали остаться. — Сказав это, Ника пронзительно посмотрела на Михаила. — Как думаешь, я зря отказалась?

Он пожал плечами и отвел глаза. Зорин понимал, к чему она ведет.

— Я полюбила Ольгино. И это благодаря тебе…

Ника ждала, что он скажет «останься». Ведь им было хорошо вместе! Но Михаил упорно молчал. Он ничего не мог предложить Нике, кроме нечастых встреч. К серьезным отношениям он был не готов, а она явно именно их и жаждала.

— Отвезешь меня завтра на вокзал? — все поняла Ника. — Поезд в семнадцать часов.

Они расстались легко. Умница Ника вела себя непринужденно и доброжелательно. Она чмокнула Мишаню в щеку и пожелала удачи. Если бы Зорин не отметил, что ее глаза покраснели, и не уловил запах валерианы, решил бы, что она совсем не переживала.

— Позвони, когда доберешься! — крикнул он ей вслед.

Ника не позвонила, но написала СМС. Больше они не общались.

— А вот и папа возвращается, — услышал Мишаня теткин голос. — Без творога!

Он глянул в окно и увидел старика с одним лишь бидоном. Лицо его было хмурым, покрасневшим.

— Ты давление утром мерил? — кинулась к нему Кира. — Таблетку пил? — Зашедший в дом дед отстранил ее и прошел к столу, чтобы поставить на него бидон. — Магнитные бури сегодня, беречься надо.

— Ты чего раскудахталась?! — гаркнул на нее Свая. — В порядке мое давление!

— А лицо тогда почему красное?

— От злости!

Дед плюхнулся на стул, стянул с головы кепку и вытер ею лоб. Редкие волоски на нем тут же встали дыбом. Крестная все порывалась сбрить их, когда стригла отца, да тот не позволял. По праздникам он их зачесывал набок, считая, что этим успешно маскирует лысину.

— Что, весь творог забрали? — предположила Кира. — Ты так его хотел.

— Перехотел, — буркнул дед. — А все из-за Бобрихи! — Так он называл Алевтину Боброву, имя которой вчера всплыло в разговоре со старлеем Хасановым. — Увидела меня, подскочила и давай словесно поно́сить…

— Чего она тебе наговорила?

— Догадайся.

— Опять про убийцу Аленки Фрязиной вспомнила? — Дед понуро кивнул. — С чего бы? Столько лет прошло, все уже о нем забыли.

— Не все, — ответил ей Мишаня. У него резко пропал аппетит, и то, что он планировал съесть с особым наслаждением, а именно шкварки, так и осталось на сковороде. — Бобриха по-прежнему на него гадает. То карты раскладывает, то магические камни раскидывает.

— Колдушка недоделанная, — опять начал злиться и краснеть дед. Кира тут же подлетела к навесному шкафчику, достала из него пузырек с валокордином и принялась капать его в стопку. — Ходит, воду мутит. Вещает о том, что монстр опять проснулся и скоро напомнит о себе!

Бобриха всегда была с приветом, но небольшим. Она имела обычную работу, трудилась кладовщицей на элеваторе. Женщина рано овдовела, детей не родила, ни с кем не сдружилась, поэтому изнывала от скуки. Чтобы как-то себя развлечь, стала баловаться гаданиями. Бабенкам с работы на суженого раскидывала картишки, будущее по кофейной гуще предсказывала. Те, у кого совпадало, приходили к Алевтине еще, и уже с денежкой. Это позволило ей безболезненно пережить сокращение. Жила себе Бобриха спокойно, гадала легковерным горожанам и жительницам ближайших сел, как вдруг в ее жизнь ворвалась Агнешка.

Ей было двенадцать, когда родители погибли в автокатастрофе. Из родственников — никого, значит, одна дорога — в детдом. Однако вспомнила Агнешка, что в раннем детстве мама возила ее в город Ольгино к своей троюродной сестре Але. Седьмая вода на киселе, но все же родственница. Решилась связаться с ней.

Бобриха сначала не хотела брать девочку под опеку, но быстро к ней привязалась. По отцу полька, она такие зразы и цеппелины стряпала, что язык проглотишь. А как пела красиво на родном языке своего папы! А как обнимала крепко Алю, шепча «моя кохана»…

Взяла Алевтина девочку. Стала воспитывать. Все для нее делала, любила безмерно, но Агнешка все равно не чувствовала себя счастливой. Она скучала по погибшим родителям, часто плакала. Когда же в пубертатный период вошла, стала раздражительной. Чуть что — в крик: «Ты мне никто!» И это вместо «моя кохана». Вскоре девушка и прибилась к секте Варлаама, там подружилась с Катюшкой, вместе с ней стала духовной женой гуру и… Сбежала из дома, чтобы воссоединиться с супругом!

Алевтина после этого умом и тронулась. Она отвадила всех клиенток, стала затворницей. Общалась только с некоторыми соседями да почтальонкой, что пенсию приносила. Говорила с ними только об Агнешке. Причем в прошедшем времени. В отличие от родственников Катеньки, не терявших надежды на то, что девушки живы, Бобриха не сомневалась — умерли. Так говорили и карты, и магические камни. А еще Аленка Фря, которая вдруг начала являться к ней. Хотела на убийцу своего указать, да не получалось у нее. Только привет от Агнешки и Кати с того света передать удавалось.

Тетка Кира тогда Бобриху побила. Влетела к ней в дом разъяренная и давай ее шарфом своим мохеровым хлестать. Алевтина после этого язык прикусила, и надолго…

И вот ее снова прорвало!

— Я попрошу участкового поговорить с ней, — сказал деду Миша. — Она побаивается его.

— Эдельвейса этого горного? — хмыкнул дед. Так он называл Хасанова. Не ромашкой или одуванчиком, а эдельвейсом — семья его переехала в среднюю полосу из поселка у подножия Кавказских гор.

— Рустам ко мне в отдел перевелся, я ж тебе говорил. А его место занял Багор. Помнишь его?

— Багров, пожарный? — Тот не поладил с новым начальником части, психанул, уволился и устроился участковым. — Да, это мужик суровый, даже я его немного побаиваюсь.

— Да не ври уж, — бросила тетка, убрав стопку из-под валокордина в раковину. — Орал на него в прошлом году так, что народ сбежался.

— А нечего было мальцам оплеухи раздавать!

— Они траву сухую жгли.

— И что? Словом учить надо, а не подзатыльниками.

Зорин встал из-за стола с кружкой чая. Тот успел завариться и чуть остыть. Кира добавила в каркаде ложку сахара, и пить его было одно удовольствие. Прихлебывая чай, Миша подошел к окну, чтобы взглянуть на небо. Вчера к вечеру погода чуть испортилась, даже покрапало немного, и ему хотелось понять, ясным ли будет сегодняшний день. Прогнозам погоды он верил меньше, чем облакам.

— Пойду прилягу, — услышал он от деда. — А ты, Мишаня, Бугра не беспокой. Незачем.

— Да, я сама с ней поговорю, — кивнула головой Кира.

— Даже не думай! Тебя она боится больше, чем участкового.

— Обещаю руки не распускать. — Отец ее тогда за рукоприкладство (шарфоприкладство, если точнее) наказал недельным молчанием. Для Киры это была чуть ли не высшая мера! — Просто побеседую.

Дед махнул рукой и зашаркал к себе в комнату. Выглядел он лучше, но было очевидно, что хочет спать.

— Смотри-ка, эдельвейса к нам каким-то ветром несет! — воскликнула тетка, когда увидела, как от калитки к крыльцу торопливо шагает старший лейтенант Хасанов. — Доброе утро, Рустамчик! — крикнула она ему.

— Здравствуйте.

— Чай будешь?

— Нет, спасибо. — Он был сама вежливость. Впрочем, как всегда. — Товарищ майор, вы мое сообщение прочитали?

— Нет. У меня телефон под кроватью валяется, и, кажется, он на беззвучном.

— А я вам и звонил, и писал.

Только сейчас Зорин заметил, как старлей взволнован. Он бледен, кусает губы до крови, но изо всех сил старается сохранять внешнее спокойствие.

— Что случилось, Рустам? — спросил майор напряженно.

— Беда, — выдохнул тот. — Гамлет вернулся!

У кладбищенских ворот собралась огромная толпа. Тут были в основном городские жители, что называется, гражданские, но людей в форме тоже оказалось непривычно много.

— Что-то случилось? — спросила Оля у женщины, голова которой была повязана черным платком.

— Да. На кладбище никого не пускают. Говорят, завтра приходите… — Она чуть всхлипнула. — А как завтра, если девятый день именно сегодня? — Она посмотрела на Олю, ища в ее глазах поддержку. — У меня муж там лежит, а у вас кто?

— Бабушка. — Оля увидела, как от ворот отъезжает черная машина, прозванная в народе труповозкой. За ней машина ДПС. — Но что случилось все-таки?

— Покойничков нашли утром, — ответил ей парень неформального вида. Он сжимал в руке смартфон последней модели. Блогер, скорее всего. Пилит контент. — На месте сторожки. Ее сломали за ненадобностью, сейчас охранник и за церковью присматривает, и за кладбищем.

— Сломали ее, чтобы место под новые могилы освободить, — вклинилась бабка с колючим взглядом, но мягким ртом. Добрая от природы, она за жизнь натерпелась, вот и очерствела. — Места уже по двести тысяч самые дешевые.

— Не суть, — отмахнулся блогер. — Короче, экскаватор копнул чуть ковшом и вместе с землей ногу подцепил. В смысле кость.

— На старое захоронение наткнулись? — предположила Оля.

— Не совсем так. То есть покойнички далеко не свежие, но и не древние. Лет двадцать пролежали, не больше.

— Тебе откуда знать? — поджала свой некогда добрый рот старушка.

— Работяги, которые их откапывали, за денежку со мной поделились информацией. — И уже Оле: — Я Сарик-косарик, блогер. Слышала, может? — Она покачала головой. — Раньше занимался пранками, а теперь за все берусь. Времена для нашего брата тяжелые наступили.

— Всех бы вас в тайгу, лес валить, — проворчала женщина в платке. — Дармоеды.

— Тетя, полегче. А то обижусь и ничего вам не расскажу.

— Да плевать мне! — И отвернулась, но с места не сдвинулась, чтобы все слышать.

— Так что работяги сказали тебе? — нетерпеливо спросила бабуля.

— Двух девушек они достали. Обе были завернуты в простыни. Одежды ни на той, ни на другой не было, только украшения: ободки типа венков и цепочки на шеях.

— Цепочки золотые?

— Даже не серебряные. Обычные побрякушки. Почернели они, чуть ли не в труху превратились, но можно было понять, что подвески идентичные. Они в форме сердец, а в середине надпись «LOVE». Такие в начале нулевых носили, а никак не в прошлом веке.

— Две девушки, говоришь? — задумчиво протянула старушка. — Лет пятнадцать назад две подружки сбежали из своих домов. Не помню, как их звали, но обе в секте состояли. Спали с их гуру, патлатым сорокалетним мужиком в рубахе до полу. Новым мессией себя называл, за счет прихожан жил. Ни в чем себе не отказывал, хотя паству в черном теле держал. Умел, в общем, мозги промывать… И этим дурочкам промыл! Когда сектанты уехали из Ольгино, бросились те девчонки за ними, да так и сгинули…

— Гляньте на Пакета! — вскричала женщина в трауре. — Что он творит!

Все посмотрели в указанном ей направлении. Оля тоже. Ванюша, которого она до этого не заметила, бросился к запертым воротам и начал карабкаться по ним. К дурачку тут же метнулись два полицейских в форме и принялись его снимать. Пакет отбрыкивался и кричал что-то невразумительное.

— Он что-то кинул! — воскликнул блогер и включил приближение на телефоне — снимать он начал сразу, как Ванечка кинулся на штурм ворот.

Оле стало стыдно за себя. Что она делает в толпе зевак? Зачем слушает сплетни? Пришла на могилку бабушки, узнала, что на кладбище не пускают, так иди себе дальше. А лучше возвращайся домой и займись наконец уборкой.

— У Пакета вся жизнь с кладбищем связана, — услышала Оля, выбираясь из толпы. Та разрослась, стала теснее. — Он сладости с могил как в детстве собирал, так и сейчас собирает.

Да, это было правдой. Оля помнила, что он иногда наполнял свои сумки и мешки не воздухом, а конфетами и печеньем. Ел сам и щедро делился с другими ребятами. Как-то Оля тоже взяла шоколадный батончик, а потом ей сказали: брось, он с могилы. Она так и сделала, а бабушка ее отругала.

— Для детей, безгрешных душ, сладости на могилы и кладут, — сказала она. — Чтобы помянули. Кто-то на последние деньги их покупает. Ванечка правильно делает, что собирает. А вы — бестолочи!

Оля отошла подальше от толпы и остановилась у дороги. Наверное, нужно сходить в магазин. Кое-какие мелочи она купила вчера в ларьке у дома. Мини-сельпо, в нем продавались и продукты, и бытовая химия, и даже постельное белье. Все это размещалось на девяти квадратных метрах. Но ей необходимо было сделать основательную закупку.

— Извините, не подскажете, где ближайший супермаркет? — обратилась она к молодому мужчине, что сидел на скамейке с питьевым йогуртом и пачкой печенья.

— В трехстах метрах. — И указал направление. — Но если вам нужен ТЦ с большим ассортиментом, лучше ехать в микрорайон.

— Спасибо.

Оля задумалась. Гипермаркет, конечно, ее бы больше устроил, но машина сломана, а автобусы тут явно ходят редко.

— Приложения такси в городе работают? — снова обратилась к мужчине Оля. Он успел съесть печенье, но йогурт еще оставался. Литр все же.

— Плохо. Но если решили поехать в микрорайон, могу подбросить, я как раз туда.

— А как я обратно? С сумками?

— Таксисты есть, просто они по звонку вызываются. Да и у ТЦ бомбилы стоят.

— Номер узнать бы.

— Опасаетесь садиться в машину незнакомца? — криво усмехнулся он. — Правильно. Но мы в прошлом встречались. — Мужчина встал и швырнул недопитую бутылку в урну. Он оказался высоким, статным. Кого-то он Оле напомнил, но она не смогла вспомнить — кого. — Не узнала меня, Ольга из Ольгино?

Мишка Зорин? Только он так ее называл…

Оля всмотрелась в лицо мужчины. Вот родинка на одной щеке, вот ямочка на другой. Смуглая кожа при светлых глазах. Русые волосы, но уже с темным оттенком. Милая улыбка.

— Мишаня! — обрадовалась она и чуть не кинулась обниматься.

— А я тебя сразу узнал.

— По китайским глазам? — припомнила она.

— Миндалевидным, — поправил ее он. — Как у Нефертити.

— Какой еще Тити? — И они в унисон рассмеялись.

— Так что, поедешь со мной в микрорайон? — Она кивнула. — Тогда иди вон к той колымаге. — Он указал на видавшую виды иномарку, припаркованную у церковной изгороди. — Я буду через десять минут.

Он снял машину с сигнализации, и Оля направилась к ней.

— Эй, ты что, знаешь Зорина? — догнал ее Сарик-косарик.

— Мы друзья детства. А что?

— Если что-то узнаешь от него по делу, звони, я куплю информацию, — выпалил он. — Телефон в шапке профиля.

И убежал. А ничего не понимающая Оля забралась в салон колымаги.

— Где товарищ майор? — услышала она возглас через окно, которое приоткрыла. Оно опускалось механически.

— Сейчас придет.

— А точнее?

— Через десять минут.

— Передайте ему это. — И Оле сунули в руку пакет, в котором лежал еще один, но бумажный. — Вещдок.

Значит, Мишаня стал представителем закона. Ментом или полицейским, кому как привычнее их называть. Дослужился до майора. Это вроде бы высокое звание? Он находился у церкви, на кладбище при которой сегодня были обнаружены тела двух пропавших полтора десятилетия назад девушек…

— Тебе просили передать, — сказала Оля вернувшемуся Михаилу и протянула пакет. — Вещдок.

Зорин убрал пакет в бардачок, после этого завел мотор.

— Что привело тебя в Ольгино? — спросил он. — Насколько я знаю, твоя бабушка умерла.

— И оставила дом мне.

— Ты могла продать его через риелторов. Или не хочешь?

— Пока не решила. — Оля присмотрелась к профилю Михаила. Он стал жестче. — А ты и не уезжал из Ольгино?

— Еще как уезжал. Треть жизни провел в Татарстане, но вернулся.

— Как Димка поживает?

— Димка? — переспросил он. И голос его показался Оле тусклым.

— Брат твой старший.

— Он умер.

— Соболезную. А что с ним случилось?

— Ольга, ты что, ничего не знаешь? — Она растерянно на него посмотрела. — Об убийстве Алены и о последующем расследовании?

— Сегодня мне сказали, что ее задушили в собственной спальне. Я была не в курсе.

— Димку обвинили в этом.

— Какая ерунда! — возмущенно протянула она. — Он был добрейшей души человек. Помню, как в отстойники нырнул за собакой. Вонял потом несколько дней. Аленка его к себе не подпускала, ругала, а он говорил, что неприятный запах ничто по сравнению с угрызениями совести.

— Он повесился. Не смог пережить обвинений. Или жизни своей без Алены не мыслил… — Его рука на руле дрогнула. — Он любил ее бесконечно! Только о предстоящей свадьбе и говорил.

— Они собирались пожениться?

— Предложение брат сделать не успел, но готовился к нему. Алена была беременна на момент гибели. О ее интересном положении знал только Димон… А вскоре узнал и патологоанатом, проведший вскрытие.

— Настоящего убийцу так и не нашли? — Он покачал головой. — А что сегодня произошло? — без перехода спросила Оля.

— Что говорят зеваки? — Она передала всю информацию, которую впитала. — Надо же, как мало зерен и много плевел, — подивился Зорин. — Уже к вечеру шелухи будет столько, что не разгрести.

— Найдены пропавшие девушки-сектантки?

— По предварительной версии — да. Они бежали к своему духовному мужу, но не успели выехать за пределы Ольгино.

— Их убили?

— Состояние останков точной картины при поверхностном осмотре не дает. Их отправят в Энск для детальной экспертизы. Но девушек тайно захоронили, значит, дело нечисто.

— Они считались пропавшими без вести, не так ли? Сочувствую родственникам — у них исчезла надежда.

— Нет, лучше так. Знать, что твоего близкого уже нет, похоронить его, оплакать. — Михаил не сбросил скорость перед «лежачим полицейским», и машину подбросило. Он извинился и выпалил: — Одна из девушек — моя сестра Катерина!

— Это точно?

— Она в одиннадцать лет упала в бане. Голова закружилась от жары. От удара у нее один зуб выпал, второй надломился. У одной из покойниц те же дефекты на челюсти.

В этот момент зазвонил телефон Зорина, и он вынужден был ответить. Разговор (рабочий, судя по всему) велся до тех пор, пока они не подъехали к двухэтажному ТЦ.

— Бомбилы ловят на выходе, — сказал Михаил, убрав телефон. — Торгуйся, и они отвезут тебя по нормальному тарифу.

— До какой суммы торговаться?

— Весь город можно объехать за триста рублей. До твоего дома двести максимум.

— Не дешево.

— Вы в Москве думаете, что в провинции на десятку можно жить — не тужить, но это не так. Цены примерно такие же.

— Ошибаешься. У нас места на кладбище от пятидесяти тысяч, а у вас от двухсот. — Оля взяла Мишу за руку и пожала ее. — Спасибо, что подбросил. И рада была видеть.

— Можно я заеду к тебе вечером? Или лучше завтра днем?

— И сегодня вечером, и завтра днем я буду дома. Заезжай.

Они простились, и Оля направилась в гипермаркет. Но, промотавшись по нему час, она так ничего и не купила. Не смогла сосредоточиться! Поэтому уселась в кафе, заказала себе латте и вафли со шпинатом и сырным кремом (кто бы мог подумать, что в Ольгино можно поесть и такое!), после чего набрала мать. Та ответила тут же. И не отказалась включить видеосвязь.

— Привет, доча. — Она помахала рукой, в которой была зажата сигарета. Курение было единственной вредной привычкой матери. — Смотрю, выбралась куда-то.

— Да, не сижу дома. Все как ты хотела.

— Молодец.

— Я в Ольгино.

— Где?

— Не строй из себя глухую.

Мать выпустила дым, затем затушила сигарету.

— Зачем, Оля?

— Почему нет, мама?

— Не поняла еще — почему? — И вырубила видео.

— Я не сержусь на тебя за то, что ты от меня все скрыла, — поспешно выпалила Оля. — Не отключайся, пожалуйста.

— Зачем ты звонишь? — устало спросила мать.

— Чтобы ты все мне рассказала.

— Твою тетку убили. Я решила после этого тебя в Ольгино не отпускать.

— Ты была на похоронах Алены, да? А мне сказала, что в командировку уехала.

— Кто-то должен был заняться ими — мать была сама не своя от горя. Я и потом ее навещала, хоть и редко… Да ты все остальное знаешь!

— Алена была беременна на момент гибели.

— И что из того?

— Ты могла бы хоть иногда добром ее вспоминать. Твоя младшая сестра погибла в расцвете лет, незадолго до собственной свадьбы… — Оле пришлось замолчать, потому что принесли заказ. Она улыбнулась официантке, но натянуто. Ей хотелось плакать.

— Не могла я ее добром вспоминать, — по слогам произнесла мать. — Потому что в Алене его не было. Говорят, нельзя о покойниках плохо, но уж извините…

— За что ты ее ненавидела?

— Я обожала ее. Оберегала от всех бед. Но эта паршивка… — Судорожный вдох, затем кашель. Мама подавилась дымом. — Она была испорченной дрянью. Еще в детском саду показывала мальчикам трусы. А если ей конфетку давали, то стягивала их. Знаешь значение слова «лярва»?

— Это что-то из тюремного жаргона?

— Изначально из славянской мифологии. Лярва — злобный женский дух, что вселяется в тело и делает его распутным, непотребным. В Алене он поселился точно, иначе как объяснить ее поведение?

— Она была страстной натурой с высоким уровнем либидо. В этом нет ничего демонического.

— Естественно. Я, в отличие от тебя, недоучки, кандидат наук. И объясняю тебе на понятном языке. — Мать не могла не уесть Олю. Но та привыкла к этому. — Ты в курсе того, что Алена погубила влюбленного в нее парня? Диму Зорина? Его обвинили в ее убийстве.

— Он был ее женихом, а в первую очередь подозревают близких.

— Женихом? — фыркнула родительница. — Алена просто трахалась с красивым и молодым парнем. Но он был слишком положителен для нее… И беден! Моя сестра не вышла бы замуж за голодранца. А с хорошими мальчиками она больше двух месяцев не оставалась — скучно! Она жаждала грязного секса и денег. Дима Зорин не мог дать ей ни того ни другого. Но он Алене нравился. Поэтому она пыталась сделать его более раскрепощенным в постели…

— Ты к чему-то ведешь, не так ли?

— Не могу уверять, но предположу: у Аленки был еще один кавалер тогда, когда она встречалась с Зориным. Он или богатый, или мерзотный. Если первое, то забеременела Алена от него.

— Где она похоронена?

— На новом кладбище, естественно. Тогда только оно функционировало. Хочешь навестить могилку?

— Хочу.

— За ней, кстати сказать, ухаживают.

— Кто?

— Не знаю. Может, дурачок Ванюшка? Он всегда любил и кладбища, и Алену. Может, потому, что тоже озабоченный? С малых лет подглядывал за женщинами в бане. Но что с идиота взять?

— Он спутал меня с Аленой.

— Тогда готовься к преследованию — будет таскаться за тобой. И хорошо запирай ворота, чтоб он не пробрался на участок и не начал пялиться в окна. Хотя его это не остановит! Собаку заведи. И спускай ее с цепи на ночь. — Мать говорила все сердитее. — А лучше уезжай оттуда! Выстави дом на продажу и уезжай.

— Я намерена остаться на все лето, как раньше, а осенью посмотрю, что делать дальше.

— Стихи получились. — Она помолчала. — Береги себя, непослушная дочь. Пока.

И отключилась. А Оля, поев, вышла из ТЦ, взяла такси и поехала на новое кладбище, чтобы навестить могилу тетки.

Маленький деревянный дом на две комнаты был обнесен высоченным забором. Из-за него только остроугольная крыша торчала. Издали посмотришь, будто шапочка на заборе лежит. Такую из газеты складывал отец Михаила, когда забывал головной убор, а макушку и лицо от солнца нужно было защитить.

Подъехав к воротам, Зорин дважды ударил по клаксону. В ответ послышался басовитый лай.

— Как зовут малыша? — спросил он у хозяина дома, когда тот впустил Мишу на свою территорию, увидев сидящего в будке волкодава.

— Джейсон.

— В честь киношного маньяка? — В юности он любил ужастики и знал всех злодеев из фильмов в жанре хоррор.

— Не угадал. Так зовут актера, который играет Аквамена.

— Ты смотришь супергеройские фильмы? — удивился Зорин.

— Они меня отвлекают и смешат. А пес мой породы водолаз, вот я и назвал его так символично. — На самом деле Джейсон был какой-то жуткой помесью, но лохматые черные собаки среди его предков имелись. — Чай будешь?

— Не откажусь.

Зорин час назад отправил старлея Хасанова к Бобрихе, а сам поехал к Ермаку. Тому самому экс-участковому Затона, который верил в Гамлета.

— Слышал, что сегодня произошло? — спросил у него Михаил. Ермаку он «тыкал» и называл дядей Толей, потому что тот был председателем общества охотников и рыболовов, а Зорин его членом.

— На старом кладбище нашли останки твоей сестры и ее подруги-польки.

— Тела еще не идентифицировали, но…

— Но мы-то с тобой знаем, что это они.

— Я — да. Хотя уверен только в одном теле. Но ты почему?

— Давай я чай заварю, потом поговорим.

— Как скажешь, дядя Толя.

Ермак, кряжистый мужик с седой щетиной и армейской стрижкой «площадка», приступил к приготовлению напитка. Для него это был целый процесс! Никогда дядя Толя не пил чай из пакетиков, даже на охоте. Брал рассыпную заварку, кидал ее в кружку, настаивал. Мог сорвать травку какую-то или листик и добавить для аромата. Дома же он смешивал разные сорта чая, заказывал их в интернете, выверял идеальную пропорцию. Мужики считали, что он так заморачивается, потому что не пьет. Ермак завязал окончательно и бесповоротно, когда подстрелил приемного сына. Это было на охоте, и парень серьезно не пострадал, но дядя Толя поклялся на крови пасынка, что больше в рот не возьмет. С тех пор прошло девять лет, и обет не был нарушен. Но жена все равно от него ушла, а ее сын забыл об отчиме сразу, как это произошло. Если встречались на улице, лишь кивали друг другу.

— Вижу, ты сам не свой, — проговорил дядя Толя, засыпав в чайник какую-то смесь. — Заварю молочный улун. Он снимает нервное напряжение.

— Гамлет вернулся! — выпалил вдруг Михаил. Хотел посмотреть, какова будет реакция.

— Знаю, — спокойно ответил ему Ермак. — Его жертв сегодня и нашли, так ведь?

— Девушек, судя по всему, задушили. Потом раздели, распустили им волосы и украсили их ободками из цветов. Почерк Гамлета.

— Я говорил, что Алену Фрязину убил маньяк. И вторую девушку, утопленницу Ладу. Мне никто не верил, кроме журналистки Воеводиной. И мы с ней заткнулись, когда на нас надавили власти. Но я знал, что Гамлет вернется.

— Катерина и Агнешка пропали спустя десять лет после тех смертей. Не слишком ли долго маньяк выжидал?

— Он мог переехать на это время. Сесть в тюрьму. Попасть в психушку или впасть в кому. И не будем забывать о том, что Гамлет стал умнее и осторожнее. Двух следующих жертв он закопал. Кто знает, сколько еще убитых им девушек скрывает земля?

— Когда пропали моя сестра и ее подруга, ты заподозрил неладное? Связал их исчезновение с Гамлетом?

— Нет. Верил, что они бросились за Варлаамом, но попали в лапы к лихим ребятам. Молодые, бестолковые, наивные, связались не с теми и угодили в западню. Они на трассу должны были выйти, чтоб добраться на попутках до нужного места, а там до сих пор беспределят, хоть и меньше — спасибо камерам. — Он взял чашку с чаем, сделал добрый глоток, но не крякнул от удовольствия, как обычно, а вздохнул. — Я думал, двух юных красавиц украли, чтобы продать в сексуальное рабство. А теперь оказывается, что они даже за пределы города не вышли.

— О том, что журналистку уволили, я знал. Но ты сказал, что и тебе рот заткнули… Кто конкретно?

— Власти. Ее погнали из газеты, а мне только пригрозили.

— Чем?

— Увольнением из органов. А мне хотелось до пенсии дослужить. Решил не бороться с ветряными мельницами, засунуть язык… Сам знаешь куда!

— Кто-то из сильных мира сего (я имею в виду наш мирок, районный) был причастен к убийству девушек?

— Не думаю. Просто властям хотелось замять громкое дело. Тут в те времена мясокомбинат делили, лишние глаза и уши, а тем более камеры и микрофоны, были не нужны. Поэтому Алену убил жених, а Лада утопилась.

— Может, Лада на самом деле…

— Нет! Только после ее смерти я и поверил в маньяка, о котором начала трубить Воеводина. Я с Ладой не просто общался — я ее опекал. Она же наша, с Затона. И когда ее изнасиловали, я об этом первым узнал. Ко мне прибежала.

— Кто это был?

— Бандиты местные.

— Годзилловцы? — Он помнил местного авторитета. Огромный, сутулый, с жирным затылком, он напоминал древнего ящера из кино. — И что ты девушке посоветовал?

— Уезжать из города. Лада и сама понимала, что писать заявление бессмысленно. И не собиралась этого делать. Она хотела отомстить. Сколько казней она придумала для Годзиллы и его корешей, могу только гадать. Но она была настроена решительно!

— Думаешь, люди в таком состоянии не кончают с собой?

— В таком нет. Позже, когда приходит понимание того, что отомстить не получится, да. Ладу же нашли на следующее утро. Она ушла от меня, побрела вдоль затона, возможно, окунулась… Но в том месте, где ее нашли, не утонешь. А течение отнесло бы ее в другую сторону. Девушку убили, это однозначно. А после ее тело декорировали. Предполагаю, что красиво. Но чайки и прибой (в ту ночь шли баржи по затону) все испортили.

— Воеводина после увольнения из «Авангарда» не продолжила поиск правды?

— Она уехала в Энск. Но недавно вернулась. Я видел ее на днях. — Миша сделал в уме пометку: «Дать задание старлею поговорить сегодня и с ней». — Как чувствовала, что запахло сенсацией.

Зорин тоже сделал глоток чая. Он не мог пить кипяток, поэтому подождал дольше.

— Вкусно, — не смог не оценить напиток. И без перехода спросил: — Ты веришь в Гамлета?

— Да, — не колеблясь, ответил дядя Толя.

— В серийного убийцу, на совести которого четыре жертвы?

— Повторюсь: скорее всего, их больше. Кто знает, сколько еще девушек погибло от его рук? Если Гамлет начал хоронить жертв еще пятнадцать лет назад, то тяжело тебе придется, майор. Станешь таким же, как я, одержимым.

Зорин сплюнул через левое плечо.

— Если понадобится моя помощь, обращайся, — сказал ему Ермак.

Майор кивнул. Как бы он ни убеждал себя в том, что маньяка не существует, факты указывают на обратное.

— А Воеводину, если она выкинет то же самое, шли на три буквы!

На этом Зорин решил закончить. Пожав руку дяде Толе, он покинул его дом. Ермак, выглянув в окно, проводил его тяжелым взглядом, а Джейсон — заливистым лаем.

Кот никуда не ушел. Он лежал на крыльце, подставив белое брюхо под лучи заходящего солнца, дремал. Услышав шаги, приоткрыл один глаз. Узнав Олю, перевернулся, потянулся и требовательно мяукнул.

— Где тебя носит? Я есть хочу! — перевела с кошачьего на человеческий она.

— Извини, Персик, я о тебе забыла, — сказала ему Оля. — Так что будешь есть колбасу. — Она купила ее себе, но готова была поделиться с питомцем.

День прошел, а Оля опять ничего не купила нужного и не сделала полезного. Промоталась и под вечер вернулась домой с пакетом из ближайшего ларька. В нем хлеб, нарезка, банка растворимого кофе, тушеная говядина, два вида крупы, туалетная бумага и литр кваса. Так захотелось ядрененького!

Отперев дверь, Оля впустила в дом кота. Точнее, он сам прошмыгнул, а она не стала ему мешать.

Кухня была залита светом, и это радовало недолго. Хотелось задернуть шторы, но их Оля сняла, да так и не постирала. Они по-прежнему лежали в тазах замоченными.

— Мяу, — напомнил о себе Персик.

Она вскрыла упаковку с мясной нарезкой и дала ему пару кусочков грудинки. Остальные положила на хлеб и стала поедать, запивая квасом. Питаться так долго нельзя, Оля это понимала, но готовить ей было лень. Даже пельмени варить.

Перекусив, она отправилась в баню, чтобы прополоскать занавески и развесить их на веревках.

— Тебя тоже не мешает помыть, — сказала она коту, присоединившемуся к ней после трапезы.

Тот тряхнул ушами. Отказался то есть. Но Олю это не остановило. Она схватила Персика и искупала, истратив на него остатки бабушкиного дегтярного шампуня. Кот обиделся и убежал. Птицей перемахнул через забор и скрылся в неизвестном направлении.

Оля вернулась в дом. Хотела посмотреть телевизор, но не нашла пульта. Вместо того чтобы заняться его поисками, она направилась к комнате Алены.

На памятнике, что был установлен на ее могиле, был размещен тот же портрет, что висел на стене. На нем тетка озорно улыбалась. Даже после разговора с матерью Оля не видела в ее лице порока. А он же должен какой-то отпечаток наложить, не так ли?

Оля отодвинула ящики туалетного столика. Один за другим. Что она искала? Да ничего, просто рылась. Наткнулась на коробочку в форме сердечка. В ней явно когда-то лежал подарок…

Стоп!

Она вскочила и подбежала к портрету. На шее Алены цепочка с кулоном. Оля начала тыкать в него пальцем. Новообретенная привычка современного человека — пытаться касанием увеличить снимок. Когда не получилось это сделать, Оля принялась пристально рассматривать кулон. Кажется, он сделан в форме сердечка. А внутри его надпись. Не «LOVE» ли? Тогда он точно такой же, как у девушек, останки которых сегодня вывезли со старого кладбища…

И тут раздался грохот!

Персик вернулся? Опять запрыгнул на подоконник?

Подскочив к окну, Оля раздвинула занавески и увидела…

Нет, не морду — лицо.

— Ванюша, что ты тут делаешь?! — вскричала Оля возмущенно. Она заперла ворота, но Пакет как-то пробрался на участок, подошел к дому, заглянул в окно, но, по всей видимости, случайно задел поржавевший подоконник.

— На… На! — И протянул Оле цветы. Не живые, а искусственные. С кладбища, что ли, утащил?

— Не надо! — Она шлепнула его по руке. — И я не На. На умерла.

— На, На! — «Возьми, Алена!» — настаивал Пакет.

— Как ты сюда попал?

И тут Ванюша взвыл. Оля испугалась, решила, что у него приступ. Но тут увидела Персика. Он взобрался по туловищу парня, как по стволу дерева, впиваясь в него когтями. После этого прыгнул на внутренний подоконник и зашипел.

— Вот негодник, — ругнулась на него Оля. — Брысь!

Но Персик, шерсть которого уже высохла и распушилась, остался на месте и продолжил шипеть. Пришлось взять его на руки (он уже исцарапал ее, когда мылся, и Оля этого не боялась), отнести в кухню и еще раз накормить. После этого она вышла из дома. Ванюша поджидал ее у крыльца. Все с теми же цветами. Пришлось взять их, а потом тайком выбросить.

Взяв дурачка за руку, Оля повела его домой. Она знала, где тот находится…

«Косой» дом все знали!

— Добрый вечер, — поприветствовала она маму Вани, когда увидела ее сидящей на крыльце. — Сына не теряли?

— Я думала, он спит, — ответила та. — Ему же укол сделали сегодня.

Женщина поманила Ванюшу. Тот послушно приблизился.

— Кто тебе разрешил уходить? — обратилась к нему она. — Без спросу нельзя, ты это знаешь.

— Прости.

— Я все расскажу Михалванычу.

Ванюша замотал головой и захныкал.

— Быстро спать! — прикрикнула на него мать.

Пакет тут же умчался. Но перед тем как скрыться в доме, помахал Оле.

— Ты внучка Никифоровны? — спросила женщина по имени Марфа. Но все в городе ее называли Пакетовной. — Из Москвы?

— Вы меня узнали?

— Нет, но я слышала, что та приехала в Ольгино, а ты на местную не похожа. Ванька к тебе на участок пробрался?

— Не понимаю, как ему это удалось, забор высокий.

— В нем есть лазейка. Через нее к Алене кобели лазили. Пока ее старшая сестра тут жила, гоняла их, а как в Москву уехала, девка распоясалась. Специально окно открытым оставляла, чтобы в него парни могли залезть и повалять ее по кровати. А она тогда еще в школе училась…

— А вам-то откуда знать об этом? — напряглась Оля.

— Так это не секрет. Вся Сейминка знала, что Аленка — шалава. Только Никифоровна никому не верила. Да Димка Зорин.

— Не вам Алену судить. Сами троих нагуляли неизвестно от кого.

Женщина усмехнулась. Она была рябой, тучной, косоглазой — непривлекательной. Если не сказать уродливой. И все же с ней кто-то спал! Не от святого же духа она родила своих детей?

— Добрый вечер, — услышала Оля за своей спиной и обернулась, чтобы увидеть мужчину. Средних лет, худощавого, гладко выбритого, с интеллигентным вытянутым лицом и задумчивыми голубыми глазами. Он носил очки, но все равно немного щурился.

— Михалваныч, дорогой, — расплылась в улыбке Марфа. — Вы вернулись?

— Час назад, но уже в курсе главных городских событий. Как Ванюша? Он правда с полицейскими дрался и его хотели забрать в КПЗ?

— Что вы! Они его увели от кладбищенских ворот да медикам передали, чтоб те укол успокоительный сделали.

— Я так и думал, что слухи не совсем правдивы. Но пришел, чтобы проведать Ванюшу.

— Он будет рад.

— Да, но снова возбудится, потом не уложите. — Михаил Иванович разговаривал с Марфой, поглядывая на Олю. Хотел понять, кто она. Одета по-деревенски, в калоши и фуфайку, но лицо незнакомое. — Завтра зайду перед работой. Спокойной ночи, Марфа.

— И вам.

Она тяжело поднялась с крыльца и ушла в дом. Собралась восвояси и Оля.

— Разрешите представиться, Михаил Иванович Горобец. — Мужчина протянул руку, Оля вложила в нее свою и представилась. — Внучка Анны Никифоровны? Она про вас много рассказывала.

— Правда? Я думала, она забыла обо мне давным-давно.

— Она завещала вам дом. Разве это не говорит об обратном? — Михаил Иванович зябко поежился и застегнул пиджак. Одет он был не по погоде легко. — Разрешите, я провожу вас до дома? Время позднее, а в городе сейчас неспокойно.

— Неспокойно? — переспросила Оля. До этого она не думала об опасности.

— Происшествия будоражат психически неуравновешенных людей, а их в городе немало.

— Я узнаю Ольгино с новой стороны.

— С темной? — догадался он.

— Да. Мне всегда этот городок казался мирным. А тут, оказывается, совершались жестокие преступления.

— Как и везде. — Он поддержал Олю за локоток, когда она чуть не ступила в вязкую лужу. Рука у него оказалась сильной, хотя он был довольно худ, и классический пиджак хорошо на нем сидел только благодаря массивным плечикам. — Но Ольгино никогда не был мирным городком. В девяностых тут было несколько группировок. Сейминцы дрались с Мясниками из микрорайона, Затон с Военхозом. Объединялись только затем, чтобы пойти войной на городских. Я это время не застал, приехал в город позже, но видел уже бандитов. Была в Ольгино группировка Годзиллы. Она занималась угонами, разбоем на трассе М7.

— Судя по всему, она орудовала во времена моего детства?

— С конца девяностых и до две тысячи третьего. Годзиллу завалили (извините за жаргон) на День города. Пырнули ножом. Но кое-кто из его ребят решил отомстить за главаря, и начались разборки.

— Ужас какой!

— И да и нет. Когда эта криминальная войнушка закончилась, унеся с собой почти всех бойцов, в городе стало спокойнее. Если бы не это, я бы, наверное, из Ольгино уехал. У меня семья появилась, и я опасался за жизнь детей.

— Сколько у вас их?

— Двое. Это не считая тех, кого я учу уму-разуму в школе.

— Слышала, это вы привели туда Ванюшу. Вас нужно благодарить за то, что он начал не только говорить, но и читать, писать…

— Читает он по слогам. Пишет как курица лапой. А вот считает хорошо. Если бы мать с ним занималась, на чем я настаивал, Ванюша мог бы окончить коррекционную школу. Но Марфа ленилась, а я не мог уделять время только ее сыну, вот мальчик и застрял на уровне второго класса, хотя отучился четыре года.

— Моя соседка тетя Вера говорит, что Ваню можно привлекать к несложным ремонтным работам.

— Он прекрасно мастерит и может сосредотачиваться на деле. Но я бы вам не советовал его нанимать, как это делает тетя Вера.

— Почему?

— Вы красивая девушка, а Ванюша все же мужчина…

— Вы намекаете на то, что Пакет начнет ко мне приставать?

— Не называйте его так, прошу, — поморщился Михаил Иванович. — А имел я в виду несколько другое: Ванюша очень влюбчив. Он постоянно увлекается кем-то и докучает девушкам своим вниманием.

— Сегодня я обнаружила его возле своего окна. Ванюша явился, чтобы вручить мне цветы… Точнее, не мне, а Алене. Он спутал меня с теткой.

— Я плохо ее помню, видел всего пару раз: только в августе приехал в город, а в октябре она уже погибла, но, мне кажется, вы совсем непохожи.

— Мне тоже. Но некоторые ольгинцы с нами не согласны.

Она уже видела свой дом и очень этому радовалась. Там, внутри его, спокойно, уютно, тепло. Там Манюшка и Персик.

— Не обижайте Ванюшу, пожалуйста, — попросил ее Горобец. — Он безобидный.

— Знаю.

— А если что-то понадобится, обращайтесь. Помогу, чем смогу. — И, засунув руку в карман, достал из него визитку. — Тут мой телефон, звоните.

— Надо же, какой раритет, — отметила Оля. — Личных визиток я уже давно не видела. Думала, они себя изжили.

— Когда-то отпечатал две сотни штук, — немного смущенно улыбнулся Горобец. — До сих пор раздаю. — И тут же пояснил: — В командировку в соседнюю область ездил, опытом обменивался с коллегами, вот и захватил. Директора многих деревенских школ интернетом пользоваться не умеют, да и не проведен он в их учебные заведения, а телефоны везде есть.

— Спасибо, что проводили.

— А вам — за компанию. Приятно было познакомиться, Ольга. Доброй ночи.

Она пожелала ему того же в ответ и скрылась за воротами. Перед тем как пойти к дому, проверила все запоры. Хотела еще лазейку в заборе поискать, но решила отложить это до завтра.

Персик ее не встречал. Он лежал на печке рядом с пустым блюдцем. Вылакал и то молоко, что предназначалось домовому. Потрепав его за ухом, Оля прошла в комнату и легла на бабушкину кровать. На минуточку, как думала она. Нужно почистить зубы, обмыться, прихлопнуть муху, которая жужжит где-то под потолком. Но глаза слиплись, и Оля погрузилась в дрему.

Деду пришлось вызывать скорую этой ночью. Слава богу, приехали быстро, сбили давление уколом. Заодно и Кире его поставили. Утратив надежду на возвращение Катеньки, она потеряла сознание. Рухнула на пол с высоты своего гренадерского, как говорил ее отец, роста. Хотя, по современным меркам, крестная была умеренно высокой. И эффектной!

Глядя на ее фотографии, сделанные в молодости, Мишаня отмечал, что Кира хороша. Угловатая, широкоплечая, с крупным носом, высокими скулами, бровями вразлет, она отлично бы смотрелась на обложке модного журнала. Современного, а не советского. В то время ценилась округлость, миловидность, мягкость линий тела и лица, доброжелательность взора. Сейчас такие девушки лишь для каталогов снимаются, а звездами становятся иные, дерзкие, яркие, немного хищные. Такие, как Кира Зорина. Свая-младшая. Именно так ее называли сейминцы.

Михаил всю ночь не спал. Он проверял то деда, то тетушку, хоть они спокойно спали. Он прислушивался к дыханию то одного, то другого, всматривался в их лица, подтягивал одеяла, поправлял подушки. Задремал только под утро и сидя на кресле. В итоге грохнулся с него, переполошил домашних и получил от них нагоняй. Особенно сердилась тетка:

— Тебе нужно силы беречь, отдыхать как следует, вместо того чтоб из себя сиделку корчить! — Кира носилась по кухне, готовя всем завтрак. Она опять стала собой — несгибаемой Сваей-младшей. — Вы убийцу начали искать?

— Завели дело, — ответил Михаил, потирая локоть. Ударился им, когда падал.

— Ты уж не провали его, сынок, — бросил дед. — Найди душегуба.

— Пятнадцать лет прошло с тех пор, как девушки погибли. Их убийцы, может, и самого в живых нет.

— Значит, могилу его найди. Я лично на нее плюну.

Зорина спас телефонный звонок. Поднеся мобильный к уху, он пошел одеваться.

— Кока, ты мне завтрак с собой собери, пожалуйста! — крикнул он тетке. — А кофе не делай, по дороге куплю.

Через двадцать пять минут товарищ майор уже подъезжал к отделению. На пассажирском сиденье лежал пакет с бутербродами. Не обычными — тетушкиными. Это значит, не просто хлеб-колбаса, а еще жареное яичко, замаринованные овощи, паста из зелени или пережаренных и пропущенных через мясорубку грибов. Мишаня сказал бы, сэндвичи, но Кира называла их бутербродами. И делала их на скорую руку, но с такой заботой, что ум отъешь.

Зорина у крыльца встретил старлей Хасанов. Он тоже выглядел невыспавшимся, но идеально опрятным: свежая рубашка, брюки со стрелками, начищенные ботинки. Михаил же после гигиенических процедур, совершенных полчаса назад, напялил на себя вчерашнюю одежду. Носки надел свежие, но кроссовки не подумал помыть… И какой он пример подает подрастающему поколению?

— Товарищ майор, доброе утро.

— Салам, Рустамчик. — Мишаня взял под мышку пакет с бутербродами. Съесть их хотелось сейчас же, но не на бегу. Хватит того, что кофе пришлось пить в машине. — Она что, не уходит?

— Сидит, не выгонишь. — Речь шла о журналистке Воеводиной. Она явилась в отделение в восемь утра и потребовала встречи с майором Зориным.

— Ты же к ней вчера ездил.

— Да, но она меня всерьез не восприняла. Сказала, будет говорить только с важняком.

— Не дождалась такого, сама приперлась?

— Да, — обреченно вздохнул Рустам. — Хотя я не понимаю, какой от нее может быть толк.

— Я тоже, поэтому постараюсь выпроводить поскорее. Ты же пока съезди в администрацию города. Подними все документы, касающиеся старого кладбища. Оно оставалось на балансе города, и что-то найти можно… Я, по крайней мере, на это надеюсь.

— Слушаюсь.

На этом распрощались, и Зорин поднялся в свой кабинет, возле которого его ждала Воеводина.

Она сидела на стуле, поджав под себя ноги с огромными ступнями. Пожалуй, журналистка носила размер сорок третий, поэтому обувалась в мужском отделе. Она почти не изменилась с возрастом. Только стекла ее очков стали толще.

— Здравствуйте, Елизавета, — поприветствовал ее Миша. — Не помню, как по батюшке.

— Я думала, вам и имя мое неизвестно.

— Вы подписывались им, когда работали в газете «Авангард», — ее до сих пор выпускали, и дед не пропускал выхода нового номера. — Сейчас без работы сидите?

— Почему же? Пишу статьи для разных сайтов. Неплохо зарабатываю.

— Это заметно, — сказал Зорин, отперев кабинет. Воеводина на самом деле произвела на него впечатление человека небедного. Оправа дорогая, одежда добротная, хоть и немодная, плохо сидящая, башмаки опять же фирменные. Стоят тысяч пятнадцать, тогда как зоринские — пять. — Слышал, вы уезжали в Энск, но вернулись недавно.

— Кто вам сказал?

— Какая разница?

— Она есть, поэтому спрашиваю. — Так и не дождавшись ответа, Елизавета буркнула: — Если это Ермак, то, значит, он все же за мной следит… Как я и предполагала.

— Поясните.

— Мы с ним были очень близки когда-то.

— Близки? — переспросил Миша.

— Не в том смысле, — зарделась она. — Мы объединились, чтобы разоблачить серийного убийцу. Жили этим. Когда я переехала в Энск, не потеряли связи. Но общались все меньше, пока однажды Ермак не заявился ко мне с обвинением. Заявил, что это я и есть маньяк. Якобы я совершила два убийства из ненависти, потом выдумала Гамлета, чтобы отвести от себя подозрения, а заодно прославиться как журналист.

— Вы ненавидели Алену и Ладу?

— В их лице всех красивых и желанных женщин. Я же уродина, синий чулок. У меня не только секса не было, я даже не целовалась взасос никогда.

— Это на самом деле так?

— Я высказала мнение Ермака. А так или нет, не ваше дело. Короче, обвинил он меня во всех смертных грехах, после чего вырубился. Он пил тогда безбожно. Проспавшись, извинился, сделал вид, что ничего не помнит. Но даже если так… Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

— И вы перестали с ним общаться?

— Переехала на другую съемную квартиру и сменила номер. Не только из-за него, были и другие причины…

— Почему вы вернулись в Ольгино?

— У меня тут квартира, а я по съемным. Работа все равно удаленная, так какая разница, где жить? Лучше тут. Все равно я в городе не хожу ни на тусовки, ни на выставки.

— Почему вы сказали в начале нашего разговора, что Ермак за вами следит?

— На днях я видела его. И он меня. Но издали. А потом я нашла под дверью цветочки. Выхожу, а они лежат на коврике.

— И что это значит?

— Кто-то подкинул их, намекая на то, что я Гамлет. Если это не Ермак, то…

— Их просто обронили дети? Сорвали в палисаднике и обронили? У вас, Елизавета, мания преследования? Или вы просто к себе внимание привлекаете?

Она вперила в него туманный взгляд. Через толстые стекла поди пойми, что он означает? Брови так и порхают над оправой. А рот поджат.

— Это я тоже нашла на коврике под дверью, — сказала она и достала из кожаной сумки поляроидный снимок. — Ознакомьтесь.

Зорин узнал его. Точно такой же получили и они. А на обороте было написано: «Я вернулся!»

Собственно, это и всполошило Рустама. Он примчался к товарищу майору домой, потому что обнаружил послание, когда явился на службу.

— Где именно? — спросил его Зорин.

— На вашем окне со стороны улицы. — Кабинет майора находился на первом этаже. — Снимок просунули между прутьями решетки, и я заметил его благодаря красной надписи. В глаза бросилась, пошел смотреть, что там… А там вот!

Зорин принялся рассматривать снимок. На нем жгучая брюнетка с распущенными волосами. Их украшает венок из живых и искусственных цветов (первые подвяли). Веки сомкнуты, рот приоткрыт.

— Знакомая картинка, да? — нетерпеливо выпалил Рустам. Он ждал немедленной реакции на фотографию. — Алевтина Боброва похожую дома на обоях нарисовала.

— Сводки смотрел? Не находили женских трупов вчера-сегодня? — Старлей покачал головой. — Или же это не покойник, а загримированная под него девушка, и кто-то с нами играет.

— Кто посмеет?

— Родственники братьев Каро, например. Они очень недовольны вмешательством полиции в дела клана. Всячески препятствуют следствию.

— Сами хотят со всем разобраться.

— И чтобы отвлечь полицию, придумали эту игру в маньяка. Девушка на фото — жгучая брюнетка, ее кожа забелена, чтобы скрыть смуглость. Цыганка, не иначе.

— Возможно, гадалка, как и Боброва.

И именно в этот момент, когда майор и старший лейтенант готовы были признать эту версию как единственно подходящую, на телефон Хасанова поступил звонок из отделения. Дежурный сообщил о трупах на старом кладбище.

— Я гражданин сознательный, — напомнила о себе Воеводина. Она заметила, что Михаил отвлекся на свои мысли и позабыл о ней. — Поэтому явилась в отделение, чтобы сообщить об инциденте.

— Правильно сделали. Спасибо за сознательность.

— Могу идти?

— Да.

— Показания даже не запишете? И бригаду ко мне не отправите?

— У нас людей не хватает, а вы еще некоторых бракуете. — Это он про старлея вспомнил, которого она не приняла всерьез. — Но вас обязательно вызовут к следователю.

— Чувствую, опять Гамлета упустите! — в сердцах воскликнула Елизавета. — Или в него не верить по-прежнему удобнее? Маньяком мы всех туристов распугаем!

Зорин отворил дверь, приглашая Воеводину к выходу.

— В этот раз я не отступлю, так и знайте.

— Главное, под ногами у следствия не мешайтесь.

— Неправильно говорите. Должны были помощи попросить, у меня куча материалов с того времени, когда Гамлет объявился.

Но Зорин ее больше не слушал. Ему позвонил судмедэксперт, и майор все свое внимание переключил на него.

Манюшка дышала жаром. И в ней томилась каша. Тетя Вера разбудила Олю утром своим «нежным» голоском, предлагая купить молоко и масло.

— Крупа у Никифоровны в изобилии, вот и сваргань себе завтрак, — проговорила она, поставив перед впустившей ее во двор Ольгой матерчатую сумку. — Отъедаться тебе надо, а то тощая очень. Есть нужно. С тебя тысяча рублей.

Легче было заплатить, что Оля и сделала.

— Борька мой вчера приходил к тебе?

— Вы же сами знаете.

— Что скажешь?

— Насчет чего?

— Кого! — Тетя Вера поправила свой платок-чалму. Соседка Оле никогда не нравилась, но была близка с бабушкой, а раз так, то нужно ее терпеть. — Похорошел он у меня, да?

— Женитьба ему пошла на пользу.

— А тетка твоя нос воротила от него.

— У нее же был жених.

— Димка Зорин? — Она хохотнула. — Только он себя считал женихом Алены. Она с другим крутила.

— С кем?

— Точно не скажу. Но с богатым. То ли с бандитом, то ли с мэром.

— Мэром?

— Видела я его машину у вашего крыльца. И бандитскую. Был у нас тут один авторитет…

— По кличке Годзилла?

— Точно. Ездил на черном джипе. А мэр на белой «Волге». И обе машины тут стояли. Но Аленка считалась девушкой Димки Зорина. — Она пожевала губу. — Мой, конечно, всем им не конкурент, сама понимаю… Но тетка твоя могла хотя бы мягко Борьку отшить. Но она на смех его подняла! А он и так был в себе неуверенным, худым, прыщавым.

— Я помню. Зато сейчас отлично выглядит. И бизнес у него успешный.

— Не у него, а у жены. Если разведутся, ни с чем ко мне придет.

— Зачем бы им разводиться?

— Ему незачем, а супружница его та еще…

Тетя Вера набрала в грудь воздуха, чтобы выдать очередную обличительную тираду, но передумала.

— Банку не выбрасывай, заберу, — буркнула старушка, после чего удалилась.

А Оля взялась за растопку печи, готовку. Тут и Норрис подоспел.

— О, Кефир! — поприветствовал он Персика, намывающего гостей сидя на крыльце. — Ты тут чего забыл?

— Знаете этого кота?

— К сестре моей двоюродной захаживает. Столуется у нее, иногда ночует. Кефир любит, но только подслащенный. Вы, хозяйка, не гоните его. Кот — знатный крысолов.

— А мух он не ловит? — Она вспомнила ту, что не давала спокойно спать.

— От насекомых фумигаторы продают в ближайшем магазине. Купите лучше сейчас, пока летняя жара не началась, — будет ажиотаж.

После того как фронт работ был определен, а оплата оговорена, Оля приступила к развешиванию занавесок. Когда на всех окнах появились тюль и шторы, она поела. Каша оказалась не просто вкусной, а какой-то волшебной. Поблагодарив Манюшку, Оля накормила Норриса и Персика-Кефира, еще немного прибралась в доме, затем отправилась на старое кладбище. Бабушкину могилу все же нужно проведать!

Бобриха сидела нахохлившись. Худая, но толстолицая. Щеки такие, будто она что-то за ними держит. Глаза заплыли. Подобные лица — у алкашей, их называют одутловатыми, но Алевтина не пила. Наверное, у нее были больные почки, а она любила соленое, вот и отекала.

— Алевтина Степановна, вы видели эту фотографию? — обратился к ней Рустам. И продемонстрировал снимок, что лично обнаружил вчерашним утром.

— Нет.

— Уверены? — И указывал на рисунок на стене. — А не снимок ли вас вдохновил на это художество?

— Видение у меня было. Ясновидящая я.

Пока старлей ее допрашивал, Зорин просматривал материалы дела. Их было немного пока, но в электронном виде уже поступило несколько новых. Спасибо техническому прогрессу!

Катерину и Агнешку совершенно точно задушили. Их не истязали, не насиловали (следов чужого ДНК на останках не обнаружили), умертвили, скорее всего сонных. После чего подготовили к погребению.

— Не носила Катерина никаких цепочек, — сообщила ему тетя Кира пару часов назад. До нее дошли слухи о том, что на девушках были идентичные украшения. — Помнишь, как она в бане упала и выбила зуб?

— Сам не застал, но ты об этом рассказывала.

— Крестик у нее тогда на шее был. Так прожег ее, что след остался. С тех пор Катюша грудь не украшала. Сразу нервно чесалась, если что-то вешала даже поверх одежды.

— Значит, цепочки с подвесками надели на девушек посмертно, — сказал бы ей Зорин, но не собирался посвящать крестную в детали расследования.

Свернул разговор. А к новому подготовился.

— Ты внук Сваи? — первое, что услышал Михаил, когда приехал к свидетелю. То был бывший кладбищенский сторож по кличке Синий. — Похож…

— Синько Григорий Евгеньевич?

— Он самый.

— Я из полиции. Майор Зорин. Поговорим?

— Заходи.

Мужчина впустил его в свою комнату. В Ольгино осталось единственное общежитие, которое еще не расселили. Синько проживал в нем.

— А у вас мило, — отметил Зорин. Комната маленькая, метров десять, но в ней все по уму. Пространство распределено грамотно, осветительные приборы в нужных местах, есть предметы декора.

— Свая, давай на «ты»? — предложил хозяин дома. — Пока мне не предъявили обвинение?

— В чем?

— В убийстве двух девушек. Я знаю, что под сторожкой нашли трупы. И их туда захоронили, когда я работал на кладбище.

— Почти двадцать лет работал, — сверился с записями Зорин.

— Больше. Но официально восемнадцать. А так с тысяча девятьсот девяносто девятого до позапрошлого года.

— Есть что рассказать?

— Я занял место отца. Он был сторожем до меня. Работал еще в те времена, когда кладбище функционировало. Я помогал. А когда он умер, занял его место. Почти самовольно.

Синий хорошо говорил, грамотно. И располагал к себе, невзирая на внешность. Конкретнее — безобразные шрамы на лице. Рядом с ним взорвалась самопальная бомба. Михаил помнил статью об этом в «Авангарде». Местному авторитету Годзилле прислали подарок в коробке, его шестерка должен был ее вскрыть, чтобы проверить содержимое…

Синий был той шестеркой Годзиллы, что проверил коробку. Хорошо, не ослеп.

На кладбище, где работал сторожем отец бедолаги, бандиты прятали трупы. Все равно заброшено! Поэтому Синий занял место смотрителя после смерти родителя. Да так и остался. Когда убили Годзиллу, смог устроиться официально. Зарплату начал получать. А после увольнения обрел возможность заявить о своем почти двадцатилетнем трудовом стаже.

— После смерти Годзиллы никто не был захоронен на старом кладбище, — заявил Синий. — С моего разрешения точно.

— Но именно под твоей сторожкой обнаружили два трупа. Не где-то у забора. Или в провалах на месте старых могил…

— Под сторожкой тоже провал был. Почвы у нас рыхлые, поэтому могилы и оседают. Правильно сделали, что кладбище закрыли. Еще лет пятьдесят, и оно ухнет вниз, а церковная колокольня накренится, как башня в Пизе.

— Не уводи разговор в сторону, — перебил его Михаил. — Ты знал о том, что под домиком, в котором ты дневал и ночевал, спрятаны тела?

— Конечно, нет. Я хоть и не боюсь покойников, но жить на свежей могиле… Нет, не стал бы.

— То есть узнай ты о ней, позвонил бы в милицию?

— Нет, это вряд ли. Скорее всего, перезахоронил бы тела, и так, чтобы кто-то их нашел, но не я.

— Не верю, что кто-то без твоего ведома мог похозяйничать на кладбище…

— Мог. Я же не двадцать четыре на семь там находился. Ночами особенно часто отлучался. Догадайся почему?

— Ходил к женщинам?

— Приходилось, ведь они на кладбище трахаться отказывались. Не всем так повезло, как моему отцу.

— О чем ты?

— Так ты не знаешь? — удивился Синий. — Думал, тебе тетка рассказала о нем и Марфе. Она как-то застукала их.

— Так вот кто таинственный мужик, от которого она рожала!

Зорин вспомнил отца Синего. Невысокий, коренастый, очень волосатый. Похож на неандертальца, но не воинственного. В глубоко посаженных глазах покой, в движениях плавность. Он плел венки на продажу, сидя на скамеечке возле сторожки. Делал это до последнего, потому что любил свое дело. Когда Синько умер, его разрешили похоронить на старом кладбище. Сразу после этого на дереве, что росло возле могилы, поселились скворцы. Они прилетают каждую весну, поколение за поколением, и так громко поют, что заглушают карканье ворон.

— Марфа любила моего отца, — сказал Синий. — Потому что он единственный ее жалел. Другие издевались. Она туповата, страшновата, родилась в тюрьме (мать ее сидела за убийство мужа и пасынка), выросла в детском доме. С ней никто не хотел общаться. А мой отец, доброй души человек, выслушал, посочувствовал, приголубил.

— Но не признал своих детей? Хотя бы неофициально? — Тот состоял в браке до самой смерти, хоть и не жил с женой долгие годы.

— Марфа на этом настаивала.

— Почему?

— Не хотела, чтоб дети стыдились еще и отца.

— Чем же он был плох?

— А хорош чем? Батю моего все считали полоумным. Сильный, образованный (он в техникуме отучился, получил профессию технолога пищевого производства), а работает сторожем на заброшенном кладбище и ночует там же, хотя у него жена есть. Не потому ли, что извращенец?

— Что еще за глупость?

— Да, и такие слухи о нем ходили. Будто с покойничками он забавляется… — Синий передернулся. — Все драки, в которые я ввязывался подростком, были из-за этого. Если б отец не стал тем, кем стал, я бы… — Он сморщил свое шрамированное лицо, и оно как будто смялось. — Все бы было по-другому. Я отлично учился, нормально себя вел… До поры.

— Опять в сторону ушел. — Зорин не дал ему углубиться в переживания. Его они не волновали.

— Ты сам меня туда увел. Зачем стал о взаимоотношениях отца и Марфы спрашивать? Любопытствуешь? Или думаешь, это Пакетовна девчонок укокошила, приревновав к ним своего мужчину?

— Она ходила на кладбище как к себе домой, так?

— Да. Всех детей своих в сторожке зачала, так что имела право.

— Это она тебе рассказала об этом?

— Отец перед смертью. Мне не нравилось, что она там трется, сам понимаешь почему, но саму Марфу я еще терпел, а сыночка ее… Ваню-Пакета не выносил! Дурачок всюду совал свой нос, и я боялся, что он нас случайно выдаст.

— Каким образом? Он тогда даже не разговаривал.

— Орал зато громко! Не мальчик, а пожарная сигнализация. Как-то забрался в Егоровский склеп, где Годзилла велел спрятать тело (его ночью должны были вывезти), да напугался и начал вопить. Ладно, я тогда к отцу пришел, услышал и выволок его… Хотел отмудохать, да успел только пинка дать, как батя подбежал с воплем: «Не трогай брата!»

— Ванюшка понимал, что вы кровные родственники?

— Черт его знает. Мне кажется, нет. Но отец считал, что тот совсем не дурак. «Он притворяется!» — улыбался он всегда. И просил меня быть к Пакету добрее, участливее. Вести себя с ним как с младшим братом.

— У тебя получалось?

— Я его терпел, уже хорошо. Не гонял. А когда эра Годзиллы миновала, даже приваживал.

— Зачем?

— На Пакета, уже подросшего, можно было оставить кладбище. Для него оно как дом родной, то есть не просто привычное место, а дорогое. Ванюшка оберегал погост. Когда я уходил в загул, оставлял вместо себя его. Или Марфу. Иногда они вдвоем ночевали в сторожке.

— В этом была надобность?

— Еще какая! В середине нулевых появились странные молодежные движения. Стало модно заигрывать со смертью, проводить ритуалы на могилах. И кладбище при ольгинской Рождественской церкви стало манить дурных малолеток. Там и тишина, и красота, и история.

— То есть Ванюша и его мама в твое отсутствие гоняли с кладбища готов?

— Еще алкашей. Куда ж без них? На могилки конфетки кладут, а рядом лавочки, как не расположиться на них?

— Тот, кто захоронил на погосте двух девушек, не был готом или алкашом. Хладнокровный убийца, вот он кто! Душитель. Маньяк. Он либо умертвил Катерину и Агнешку в сторожке, либо приволок их тела на кладбище, чтобы закопать. В любом случае у убийцы было несколько часов на то, чтобы произвести все действия.

— Свая, ты подозреваешь меня?

— Конечно. И я бы уже заключил тебя под стражу, если бы не одно «но». Их не насиловали. Ты же, я уверен, воспользовался бы моментом. Только не говори мне, что не брал девушек силой. Все вы, годзилловцы, это делали. По кругу пускали…

— Когда это было? — набычился он. Не хотел вспоминать то прошлое, в котором он был шестеркой бандита. — В прошлом веке?

— Нет, уже в настоящем. В Ольгино девяностые задержались.

— Твою сестру и ее подружку я знать не знал. Им по пятнадцать было, когда в секту попали? Девочки еще. Я всегда любил женщин постарше. Милф, как сейчас говорят. Не стал бы я их заманивать к себе. Убивать тем более. Не мокрушник я.

— Но ты подельник по природе своей. — Этим словом он заменил обидное «шестерка». — Поможешь, прикроешь, умолчишь. Если знаешь, кто причастен к смерти девушек, говори сейчас. Коль это всплывет потом, я тебя закрою.

— Клянусь, я ничего не знаю, — ответил Синий.

Не думал, сразу выпалил эту фразу. И как бы Зорин внимательно в его лицо ни всматривался, так и не считал с него эмоций. Поди пойми по мятому и обгоревшему пакету, что внутри его.

На этом они закончили, и Зорин уехал. Спустя два часа он оказался в доме Бобрихи, где она вот уже полчаса водила за нос старлея Хасанова.

— Алевтина Степановна, вы знаете, кто я? — обратился к «ясновидящей» Михаил.

— Мент.

— Полицейский, — поправил ее тот. — Но я не об этом. Фамилию мою прочли на документах? Я вам показывал их. — Он не представился сразу, потому что был занят телефонным разговором.

— Без очков плохо вижу.

— Я майор Зорин.

— Зорин? — переспросила она и вперила в Михаила изучающий взгляд. — Внук Сваи?

— И крестник Сваи-младшей. Кира Ивановна очень на вас сердита. Не понравилось ей то, что вы к ее отцу на базаре пристали.

— Я хотела как лучше… Предупредить!

— Но чуть не довели его до сердечного приступа. Скорую ночью вызывали. Теперь Кира Ивановна с вами разобраться хочет.

— Не боюсь я ее, — не очень уверенно проговорила Бобриха.

— Это хорошо, потому что от разборок ее удерживаю только я. Убеждаю тетку в том, что вы хотели как лучше — предупредить, а не довести пережившего инсульт старика! — Старлей не понимал, что происходит, но помалкивал. — Но получается, зря я вас защищал.

— Почему это? — обеспокоилась Алевтина.

— Не помогаете вы следствию. А ведь вы, как никто, заинтересованы в поимке убийцы. Ваша воспитанница Агнешка, вполне вероятно, еще одна его жертва. Как и та девушка, которую вы нарисовали по этой фотографии, — и ткнул в снимок пальцем.

Алевтина поднялась со своего стула-насеста, прошла к старому трюмо с помутневшим от времени зеркалом. На нем свечи, в том числе церковные, карты, камни (гадальные, по всей видимости), амулеты. Магические безделушки выглядят несерьезно. Ширпотреб. Только карточная колода внушает доверие. Бобриха взяла ее и села за стол.

— Последние дни мне было неспокойно, — начала она. — Маятно. И я раскинула карты. Давно этого не делала, но рука сама потянулась… — Женщина достала колоду, перетасовала. — Выпала страшная комбинация! — Она вынула три карты. — Вот эта! Пятый раз уже.

— Что она значит?

— Предвещает слезы, смерти, страдания. Я решила, что неправильно трактовала, и обратилась к одной цыганке за советом.

— Не к этой? — встрепенулся Рустам, указав на снимок, запечатлевший обнаженную брюнетку с венком на голове.

— Нет, та старая. Зариной зовут. Она меня не успокоила. Наоборот, всполошила: сказала, что если эта комбинация выпадает три раза подряд, значит, страшное зло возвращается. То, что всех терзало и снова начнет.

— Туманно.

— Как любое гадание. Но перепугалась Зарина сильно. А я вообще спать перестала… — Она собрала карты и кинула их в ящик, чтобы глаза не мозолили. — Из дома я редко выхожу. Но когда бессонница мучает, день тянется и тянется. А ночь вообще без конца и края… И вышла я вчера ранним утром погулять.

— Куда направились?

— К речке. Щавеля думала насобирать на суп. У «Буратино» остановилась, чтобы передохнуть.

— Это кафе, — пояснил Зорин Рустаму. — Было когда-то. Сейчас стоит ветшает.

— Развалюха, — кивнула головой Боброва. — Но лавочка при ней крепкая. Я села и вижу через доски, которые вместо двери, девушку. Лежит на простыне голая. Волосы вот так, — и на фотографию показывает. — Но венка нет, а платок цветастый скручен и обвязан вокруг головы. И все равно я чуть в штаны не наложила от страха. Думала, она мертвая.

— А она живая была?

— Да. Спала просто.

— Уверены?

— Покойники не ворочаются. А эта на бок повернулась. С мужиком, наверное, была да этого. Голая же да на простыне! Утомилась и уснула.

— Это была девушка с фото?

— Похожа. Только та, что живая, смуглая, а эта бледная как смерть.

— И зачем вы ее нарисовали на обоях?

— Вы все равно не поверите мне, — нахохлилась Боброва.

— То есть видение все же было?

— Сон вещий. Я как пришла домой, сразу легла и отключилась. И вижу Алену, Ладу, Агнешку и Катерину. Вышли они из воды, голые, простоволосые, в венках, взялись за руки и начали хоровод водить. Будто они на празднике Ивана Купалы. Но лица у всех печальные. Сначала молча плакали девушки, потом в голос начали. Слезы из глаз ручьем, и с волос вода… Капает она вниз, а там, на земле, брюнетка из «Буратино». Вокруг нее девчонки хоровод водили, с собой забрать хотели… — И, всхлипнув, резко замолчала.

— Забрали? — не выдержал напряженной тишины старлей.

— Проснулась я в тот миг. Как от толчка. На сердце тяжесть, а перед глазами картинка стоит вот эта, — и на стену кивком указывает. — Зарисовала как смогла. А после побежала в «Буратино». Но там уже ни брюнетки, ни простыни. Ушла, успокаивала я себя. А на душе все равно кошки скребут. Когда домой вернулась, ко мне Манька явилась, ну я ей и рассказала про видение. Попросила в полицию сходить.

— Почему сами не отправились, раз переживали за девушку?

— А ты, милок, у начальника своего спроси. — Бобриха исподлобья посмотрела на майора. — Он знает, как меня в городе травили за мои слова и поступки. Все хотели, чтоб я заткнулась, дома засела, как мышь! До сих пор городской сумасшедшей считают, а я всего лишь пыталась всем доказать, что Агнешки и Катерины нет в живых…

— Вопрос в том, как вы это делали, — возразил Михаил. — Вы же, как теперь выясняется, можете себя вести адекватно, говорить связно, но вместо этого до сих пор несете ересь, пока вас не приструнят.

— От горя и отчаяния люди могут и до психоза дойти, — проговорил Рустам и сочувственно посмотрел на Боброву. — Алевтина Степановна, вы не съездите со мной в кафе «Буратино»? Хотелось бы его осмотреть.

— Чего ж не съездить? Если я чем-то смогу помочь, буду рада.

— Тогда я вызываю машину? — спросил Рустам у Зорина. Тот дал добро.

— Передай тетке своей мои соболезнования, — проговорила Бобриха. — Не дождется она Катюшку свою, но хоть на могилку ходить будет. Упокоятся подружки, и мне, глядишь, спокойнее станет.

— Надеюсь, что так, — ответил ей Михаил и покинул дом Алевтины, чтобы отправиться по другому адресу.

Она не смогла пройти мимо салона, который назывался «Ольга».

Зашла, поздоровалась с администратором и спросила, есть ли свободные мастера.

— У нас только по записи, — буркнула та.

— Жаль, а я так хотела постричься.

— Оставьте номер, мы, если что, вам позвоним…

Но Оля решила постричься прямо сейчас. Ей не хотелось сравнения с теткой, да и от отросших волос не мешало избавиться. Они пару лет не знали ножниц, посеклись, потускнели, еще и отрицательную энергетику накопили…

— Постой, милая, — услышала Оля за своей спиной. К ней обращались на «ты» и называли милой… Разве это не странно?

Обернувшись, она увидела женщину. Колоритную, если описать ее одним словом. Не полная, скорее мясистая. С волосами, которые выпрямлены при помощи кератина (или чем их обрабатывают, чтобы получить долгосрочный эффект?), с наращенными ресницами, татуированными бровями и губами… И со взглядом наивной девочки, верящей в любовь до гроба!

— Я тебя где-то видела, — сказала она, ткнув в посетительницу ногтем. Естественно, длинным, декорированным стразами. — Но ты не местная.

— Это так заметно?

— Мне — да. У нас в Ольгино все благополучные женщины ухоженны, а ты нет.

— Может, я неблагополучная? — хмыкнула Ольга.

— Ты не пьющая, не курящая, не нищая, не распустеха и не чеканутая. Нормальная баба, в общем. Еще и симпатичная. У нас такие, как ты, ходят накрашенные и принаряженные даже мусор выносить. А ты встала, умылась, волосы в хвост собрала, натянула удобную одежду и пошла.

— Это я принарядилась, — все шире улыбалась Оля. — Утром я ходила в фуфайке и калошах бабушки.

— Так у тебя тут бабушка живет? Тогда понятно… — Женщина подошла, бесцеремонно стянула с волос посетительницы резинку, поморщилась. — Запустила ты себя, конечно.

— Поэтому и пришла. Постричься хотела, да у вас запись.

— Да, у меня лучший салон в городе.

— Вы владелица? Ольга, значит?

— Точно.

— Я тоже.

— Тезка, — обрадовалась та. — А чья ты внучка?

— Анны Никифоровны Фрязиной.

— Так вот почему мне твое лицо показалось знакомым! Я хорошо знала и твою мать, и ее сестру. Но ты больше на Алену похожа.

— Знаю. — Спорить с этим было бесполезно, и она решила поддакивать. — Так вы пострижете меня?

— Самолично! — Она поманила Олю за собой, перед этим велев девушке-администратору сделать кофе и принести его в кабинет. — Я парикмахером начинала. Как ПТУ закончила, сразу устроилась в салон «Миледи». Это в Энске. Престижное место, но мне только подметать разрешали да краску разводить. Ножницы в руки не давали. Пришлось возвращаться в Ольгино. Тут, так как знали, в каком месте я полтора года отработала, взяли с руками и ногами. Тогда пришел опыт, клиенты появились денежные. У меня сама первая леди стриглась и красилась, это я про жену главы района.

Рассказывая о себе, Ольга усаживала клиентку перед зеркалом, накрывала накидкой, доставала инструмент. Кабинет оказался пригодным для оказания парикмахерских услуг, в нем и кресло стояло, и раковина имелась.

— Как хочешь стричься? — спросила она, изучив волосы.

— Коротко.

— Пикси?

— Это что такое?

— Голливудские звезды, когда от кос своих избавляются, бахают пикси. Короткая стрижка с мягкими линиями. Очень женственная.

— Может, каре? На ножке?

— Да кто сейчас такое носит? — закатила глаза тезка. — К тому же у тебя волосы обломились у висков. И это странно, потому что ты их не красишь.

— Ладно, давайте пикси.

— Лучший выбор!

— Что же сами не бахнете?

— Была бы у меня такая шея лебединая, как у тебя, скулы выраженные, давно бы это сделала.

— Ой, а уши? — вскричала Оля. — Они же у меня торчат. Нельзя их открывать.

— Ты с хвостом ходишь постоянно, разве нет? И не переживай, я виски закрытыми сделаю.

Что это значило, Оля, как бывший парикмахер, понимала, но в целом прическу не представляла. Однако решила смириться. Пусть тезка творит!

— А мы с Аленой дружили в юности, — сообщила та, намылив клиентке голову. — В параллельных классах учились и на школьной дискотеке всегда оказывались самыми востребованными девочками. Пацаны вились возле нее и меня. Ссорились между собой, если кому-то одна из нас больше внимания уделяла. Толкали друг друга, чтобы успеть пригласить первым на танец. Другим девочкам это не нравилось, и они сговорились, чтобы побить нас. Пришлось объединиться, чтобы дать отпор. Так и подружились!

— Мне всегда казалось, что красотки держат конкуренток на расстоянии. А вы обе были популярными…

— Да, но не из-за внешности. Хотя я была симпатичной, не такой здоровой, как сейчас. Обаяшкой, не красоткой. Выезжала на харизме… Но и титьки у меня уже в двенадцать выросли.

— Алена была очень вольной. А вы?

— До двадцати двух хранила девственность. Мечтала отдаться по любви.

— Получилось?

— Да. Только принц мой ничего не понял. Переспал со мной перед тем, как уйти в армию, — в день проводов. Просто справил нужду, уехал и забыл. А я писала ему письма, но не отправляла, стеснялась. И просила Боженьку послать мне ребенка. Если рожать, то от любимых, так ведь?

— Не забеременели?

— Увы. Не суждено было Димону Зорину иметь детей.

Оля не поверила ушам. Поэтому переспросила.

— Да-да, я любила парня твоей тетки, — уверила ее тезка. Она уже приступила к стрижке, и первый клок волос упал на линолеум. — Но до того, как они начали встречаться. Когда Алена вернулась в Ольгино, я была замужем, имела ребенка. Брак мой не удался, но я его сохраняла, чтобы иметь статус. Для наших краев это не странно, а закономерно. В те времена точно.

— Это не вы ее перекрасили? — ткнула наугад Оля. Им принесли кофе и конфетки, но она свою чашку не тронула.

— О чем жалею. Но если бы я отказала ей, она сама бы осветлилась, и было бы хуже.

— Зачем ей это понадобилось?

— Говорила, что хочет кардинально поменяться.

— Но с чего вдруг?

— Сбежать она собиралась из Ольгино. Опять! Тесно ей было в нашем городишке.

— Но она же была беременной и готовилась к замужеству?

— Аборт она хотела делать, а потом тикать. Димон Аленке нравился первое время. Но быстро надоел, слишком он положительный, скучный, предсказуемый. И он голодранец! Зачем Алене такой муж?

— Был кто-то другой?

— Конечно. Понятия верности для нее не существовало, а два мужчины всегда лучше, чем один. Но я не догадываюсь, с кем еще она встречалась. Да и неважно это, потому что за второго любовника она тоже замуж не планировала. Алена решила в Питер переезжать и там начинать карьеру модели.

— Не поздновато? Ей было под тридцать.

— Она же не на подиум собиралась.

— А куда?

Ольга застыла. Ножницы повесила за кольцо на палец, расческу отложила.

— Питер считался столицей чего? — спросила она.

— Бандитизма? — Оля вспомнила сериалы своего детства. Их с удовольствием смотрел отец.

— Эротики и порнографии.

— Теперь понятно, — засмущалась Оля. Она фильмы для взрослых не смотрела, но журнал ей как-то на глаза попался. Она поразилась тому, на что способна женщина, желающая удовлетворить мужчину, и признала себя совершенно к этому не годной.

— Я поддерживала Алену в ее решении. Талант явно пропадал…

— А еще хотели избавиться от соперницы? Она бы уехала, а вы бы могли утешить Димона. И на этот раз не упустили бы шанса хотя бы родить от него.

— К тому времени я его уже разлюбила.

— Врете. Вы до сих пор храните чувство к нему. Я вчера на новом кладбище Димину могилку тоже нашла. В вазоне на ней такие же пионы. — Оля указала на цветы в вазе. Искусственные, но внешне неотличимые от настоящих. — Они стоят очень недешево. Не каждый такие купит, чтоб дом декорировать, а вы могилу Димы Зорина ими украсили.

— Какая же ты дурочка, — рассмеялась тезка. — Высказываешь свое мнение человеку, в руках которого ножницы! Могу ведь и поранить… Случайно, естественно.

— Так я права?

— Димка — любовь всей жизни. Я втюрилась в него в пятнадцать. Работала в школьном лагере вожатой, а он был в моем отряде. Ребенок еще. Но в нем чувствовался потенциал. Я была уверена, что он вырастет отличным парнем. Поэтому всегда держала его в поле зрения. Можно сказать, выжидала момента.

— Мне жаль, что у вас ничего не вышло.

— А мне жаль, что ничего не вышло у него. Я бы пережила все: равнодушие, пренебрежение, даже предательство… Лишь бы он оставался живым!

Помолчали. Ольга достригла тезку. Та видела себя помойной крысой. Нос вроде бы обычным был, а тут заострился. Миндалевидные глаза округлились. Уши оттопырились еще больше.

— Нет-нет-нет! — прочитала по ее глазам владелица салона. — Рано себя оценивать. Еще укладка не сделана.

— Боюсь, она мало что исправит.

— А ты не бойся! Все мы с мокрыми волосами как крысята, но, когда смотримся в зеркало дома после душа, на это не обращаем внимания. — Она включила фен и принялась укладывать волосы клиентки. — Ну что скажешь теперь? Хороша?

Стало лучше. И все равно Оле не нравилось.

— Осветлить тебя надо, — сказала вдруг парикмахерша. — Сделать платиновой блондинкой.

— Нет, спасибо. С меня перемен достаточно.

— Если передумаешь, приходи.

Оля кивнула, сползая с кресла.

— Сейчас опять говорят, что Алену маньяк задушил, — выпалила женщина. Оля поняла, почему «опять», она узнала о статьях в «Авангарде» почти двадцатипятилетней давности. В них фигурировало прозвище Гамлет. — И она стала его первой жертвой. Триггером. После он убил еще как минимум трех. И если так, то я могла стать пятой.

Оля недоуменно уставилась на тезку.

— Одиннадцать лет назад на меня напали. Ударили со спины по голове. Я вырубилась. Очнулась от того, что меня куда-то волокут. Смогла вырваться, убежать… Голой! Меня раздели, распустили мне волосы. Готовили к ритуалу?

— Почему вы это мне рассказываете? А не полиции?

— Эффект попутчика? Ты тут проездом. С кем поделиться, как не с тобой?

— Еще раз повторяю — с полицией.

— Обращалась я туда после… как они сами сказали, инцидента. Но заявление принимать долго не хотели. Меня не изнасиловали, не ограбили. Раздели и потащили? Наверное, хотели подшутить? Тогда в городе тихо было. Годзилла (это самый главный бандит Ольгино, если ты не в курсе) обезврежен, сектантов след простыл, о маньяке все давно позабыли, сойдясь во мнении, что он — выдумка журналистки.

— Сейчас, когда вскрылись новые обстоятельства, вы обязаны сообщить о том происшествии следствию. Над делом работает брат Димы, Михаил. Он выслушает…

— И осудит. Я же перед тем, как на меня напали, на заброшенной лодочной станции с мужчинами встречалась. Для секса.

— Если вы на тот момент свободны были, кто вас может осудить?

— Ты не поняла, деточка. Я занималась сексом с двумя. Захотела экстрима. Впервые в жизни поддалась зову плоти. Устала от своей правильности и… недотраха! Договорилась с ребятами из города по интернету. Назначила встречу на лодочной станции. Боялась, что не приедут, как и того, что приедут! Но все случилось.

— И как, понравилось? — не сдержала любопытства Оля.

— Нет. Я хотела прекратить, умоляла не трогать меня, но парни решили, что это часть игры. Еще после похвалили за актерские способности. Им все понравилось, сказали, если еще захочешь, мы с радостью приедем. Они не глумились надо мной, а реально думали, что сделали меня счастливой. К ним у меня нет претензий. Только к себе… Я почувствовала себя грязной, мерзкой тварью. Рыдала, сидя возле домика. Потом почувствовала удар, а дальше ты знаешь.

— О своем… хм… приключении вы в полиции умолчали?

— Конечно. Сказала, что случайно забрела в те края, потому что была пьяненькой.

— А вы были?

— Да, я же не могла в трезвом уме отправиться на случку с незнакомцами. Накатила. Но протрезвела, едва началось то, что ты назвала приключением.

— Вы просто обязаны сходить к Зорину и все ему рассказать. Это ваш гражданский долг, Ольга! Если на вас напал маньяк, то вы единственная спасшаяся…

— Я ничем не помогу следствию, потому что мне нечего сказать. Нападавшего я не рассмотрела: после того как пнула его в живот, вскочила и побежала.

— Куда?

— К дороге. И тут увидела свои вещи, засунутые в ямку под корнями сосны. Блестящее платье сверкнуло, я вытащила его, накинула на себя, потом и сумку увидела, туфли. В полицию я обратилась на следующий день. Утром явилась в дежурную часть. Они отправили со мной на берег какого-то стажера, мы походили, поговорили, вернулись, и мне ясно дали понять, что всерьез происшествие не воспринимают. Злая шутка, сказали они. И я им поверила. Кто-то мог подсмотреть за нами и захотеть меня опозорить.

Тут в дверь кабинет постучали. Хозяйка салона заперла ее, когда принялась изливать душу. Не хотела, чтоб кто-то этому помешал.

— Ольга Сановна, к вам пришли! — раздался из-за двери голос администратора. — По поводу покупки салона.

— Предложи кофе и попроси подождать пять минут.

— Продаете салон? — полюбопытствовала Оля.

— Готовый бизнес. Но если кто-то захочет в этом помещении сделать магазин, я не против. Главное, чтоб заплатил назначенную мной цену — торговаться я не намерена. — Она отперла дверь. — Уезжаю я из Ольгино. С концами. Поэтому все распродаю.

Оля не стала спрашивать почему. И так получила слишком много информации от незнакомого человека.

— Маньяка Гамлетом называют, — сказала вдруг тезка. — Считают, что он мужчина. Но я сомневаюсь.

— Думаете, женщина?

Предположение было странным. Но не абсурдным! К жертвам не применялись действия сексуального характера. Их убивали «чисто», тела не только не обезображивали, но и украшали.

— Мужик со мной бы справился. Даже худой и невысокий. Но мне удалось вырваться, хотя я совсем не спортивная, пусть и крепкая, и голова у меня кружилась после удара. — Она неосознанно тронула свой затылок. — Знаешь, что думаю? Только сейчас пришло… Убийц двое. И это женщина и мужчина. Гамлет и Офелия. А иначе как бы вышло убить одновременно обеих подружек-сектанток?

Выдав эту теорию, Ольга переключилась на потенциального покупателя. Даже не попрощалась, только озвучила сумму, в которую оценила свой труд. Она показалась клиентке грабительской. Но возражать Оля не стала, расплатилась, вышла из салона. Увидев в окне свое отражение, улыбнулась. Хорошая все же стрижка, и сделана мастерски. Нужно просто к ней привыкнуть…

И больше не поддаваться порывам, а растить волосы хотя бы до шеи, чтобы сделать каре.

Он подкатил к знакомым воротам и увидел возле них старый минивэн. Если Оля на нем приехала из Москвы (а это, судя по номерам, именно так), то ей нужно памятник поставить. Про плохую машину обычного размера говорят: «это ведро с болтами», тут же — бочка. Или цистерна.

— Есть кто дома? — прокричал Михаил, зайдя на участок. Ворота оказались закрытыми, но незапертыми.

Оля показалась в окне. Выглянула, распахнув ставни. Она жевала сыр-косичку, держа его у рта, и помешивала чай, стоящий на подоконнике. На нем же сидел рыжий кот. На гостя смотрел неодобрительно.

— Привет, Миша. Заходи.

— Может, лучше тут посидим, во дворе? — И указал на лавочку и столик под пышной рябиной. — Я привез холодный кофе и пирожные. — Он продемонстрировал пакет из супермаркета.

— Хорошо, давай. Но если ты голоден, я накормлю тебя кашей из печи.

— Нет, не хочу, спасибо.

— На коровьем молоке и с натуральным маслом. — Для нее это было диковинкой. Мишаня же был равнодушен к деревенской пище. Поэтому сказал, что сыт.

Оля вышла из дома через пару минут. В фуфайке и калошах. Плюхнувшись на лавку, с вызовом посмотрела на Зорина.

— Как я тебе?

— Деревенский стиль тебе идет, — осторожно ответил он. — Любую другую калоши изуродовали бы, но у тебя шикарные ножки.

— Я про стрижку.

Только тут Мишаня понял, что Олина прическа кардинально изменилась. Он думал, она просто забрала волосы, а она от них избавилась!

— Шикарно, — сделал искренний комплимент он. — Элегантно, стильно. Тебе очень идет эта длина волос.

— Серьезно?

— Открылась шея.

— И уши?

— Их и до этого нельзя было не заметить, — хохотнул он. — Но раз у тебя теперь стильная стрижка, придется над гардеробом поработать.

— Наоборот, ничего не нужно менять. В загнивающей Европе топовые кутюрье выпускают бомжацкие коллекции. Все вещи мятые, рваные, с виду потасканные и не по размеру.

— Тогда твоя фуфайка слишком хороша. Поищи другую, где-нибудь на чердаке.

Он всегда думал, что не умеет шутить. Бывшая жена была с ним в этом солидарна. Но Оля понимала его остроты. И искренне улыбалась в ответ.

— Я в детстве был в тебя влюблен, — зачем-то признался Зорин. — И это я подговорил брата с вами познакомиться. Он поглядывал на Алену, но подойти стеснялся. Слишком шикарной она была. И на роль жены не подходила. Он планировал замутить бизнес, связанный с поставкой удобрений, и ему требовалась скромная и работящая супруга-помощница, а не фря.

— Помню, как Димка делился своими планами с Аленой. Страстно и убедительно доказывал, что удобрения не хуже золота и нефти. Как ни смешно тогда было это слышать, но твой брат был в чем-то прав. На навозе кто-то сделал большие деньги.

— Наш ТЦ построил человек, разбогатевший именно на нем. Уверен, у Димона тоже получилось бы, но не сразу. И Алена все равно бы его бросила. Она и так задержалась рядом с ним…

— Но она собиралась бежать из Ольгино в Питер. Ты знал об этом?

— Я — да. Но ты откуда? — Она ответила. — Ольге верить нельзя, — помрачнел Михаил. — Она балаболка. Кроме всего прочего…

— Но тут не обманула?

— Билет до Петербурга был куплен Аленой. Его мой брат нашел в ящике туалетного столика. Полез за расческой, а там он… Поругались. Твоя тетка замяла конфликт сексом. Дима ушел от нее, но билет взял с собой, потом порвал и сунул в карман. А утром узнал, что Алену убили.

— Еще до меня дошли слухи, что у Алены были шашни с бандитом и чуть ли не с самим мэром. Об этом мне соседка тетя Вера поведала. Она видела их машины возле нашего дома.

— С мэром вряд ли, может, с его водителем? Да и не шашни, а так… Флирт. Алена за неполные три месяца стала местной фам фаталь. Вокруг нее кто только не вился! Из соседних поселков парни приезжали, лишь бы на нее поглазеть. Она из-за этого из магазина уволилась, куда устроилась продавцом. Работать было невозможно, всегда толпа зевак.

— Как Димка это терпел?

— Ревновал он жутко. Но Алена клялась, что любит только его, и он ей верил. А как ребенку обрадовался, знала бы ты…

— Опять мы возвращаемся к этому, — грустно заметила Оля. — А начинали с приятного — ты признавался мне в любви.

— О, как я мечтал это сделать в десять лет! — подхватил ее настроение Зорин. — Приезжал вместе с братом к вашему дому, надеялся, что ты меня позовешь с собой поиграть, но где там…

— Меня не интересовали мальчики. Но тебя я находила симпатичным.

Он так легко рассказал Оле о своей влюбленности… Будто это было просто мимолетное детское увлечение!

На самом деле Миша Зорин не мог забыть об Ольге из Ольгино несколько лет. Семь точно, ведь после выпускного бала он пошел провожать до дома ту, которая отдаленно ее напоминала. И лез к ней целоваться, надеясь на секс. Знал, она смотрела голливудские комедии о подростках. Тупые, пошлые, но такие веселые и жизнеутверждающие, что каждый школьник мечтал оказаться внутри показанной с экрана движухи. Потерять девственность на выпускном, разве это не круто?

Избранница Мишани над этим посмеялась. Оказалось, она рассталась с невинностью в четырнадцать, и это не стало для нее событием. Гуляла с парнем, он настаивал на сексе как доказательстве своей любви. И он был не единственным! А в семнадцать девушка поумнела и решила отдаваться только перспективным ребятам. Она уже взрослая, пора браться за ум, думать о будущем… А что Мишаня может ей дать? Даже любви до гроба не предлагает, не говоря уже обо всем остальном.

Тогда-то Зорин и решил забыть Ольгу. Понял, что она из его жизни ушла, а ее копии настолько дешевы, что их не стоит рассматривать.

Но когда ему было десять, а она вернулась в Москву, он ждал ее. Знал, что каждое лето она приезжает к бабушке, и с мая начинал крутиться возле дома Никифоровны. Та после гибели младшей дочки стала затворять ворота, а окно спальни Алены забила, но Мишаня знал лазейку. Он пробирался на участок, осматривал территорию. Мог бы и в дом проникнуть, но зачем? Будь в нем Оля, он бы почувствовал…

«Это странно, — думал он про себя. — Братьям любить девушек, связанных кровным родством. Димон сходил с ума по Алене, я по Оле… Как будто других нет…»

— Будто других нет? — дублировала его нынешние мысли тетка, когда обращалась к Димону в прошлом. — Свет на Аленке сошелся клином?

— Получается, что так, — глупо улыбался тот в ответ. Влюбленные по уши люди выглядят как блаженные.

— Тебя Ольга-парикмахерша любит — не может. Хорошая девка. С ребенком, да. Но разве это помеха отношениям?

— Согласен, девка хорошая. Но она моя подруга.

— С которой ты спал?

— Не было такого, — отбрехивался брат. — Целовались только. — Он правда забыл, что между ними что-то было. — И Ольга сейчас замужем.

— Разведется!

— Я люблю Алену. И только ее вижу своей женой. Смирись.

— А если она за тебя не выйдет? Так и помрешь холостым?

— Хватит каркать, — злился брат.

А вместе с ним и Мишаня. Он тоже видел женой Димки Алену. А своей — Ольгу.

Пока они болтали, в доме что-то происходило. Зорин слышал то звук дрели, то грохот молотка.

— Ремонт делаешь? — спросил он у Оли.

— По мелочи.

Тут из окна выпрыгнул кот. Хвост трубой, уши напряжены, глаза сужены.

— Какой воинственный, — усмехнулся Мишаня. Он не особо любил усатых-полосатых. Все кошаки, что жили при их доме, были стервецами. Кира так баловала питомцев, что они до невозможности наглели.

— Защитник мой. — Оля подозвала кота, а когда он запрыгнул ей на колени, почесала за ухом. — Ванюшу-Пакета прогнал, когда он за мной подглядывал.

И рассказала об инциденте.

— Цветы, говоришь, подарил? — переспросил Михаил, выслушав Олю. Та кивнула. — Можно на них взглянуть?

— Если найду.

Оля отправилась на поиски. Спущенный с рук кот повернулся задницей к ножке лавки и потряс возле нее хвостом — пометил территорию. После этого со спокойной душой отправился на прогулку за территорию двора.

Вернулась Оля с букетом. Шесть цветочков, бледных, выцветших, но чистых. Их как будто постирали прежде, чем подарить. Такие же Ванюша перекинул через кладбищенский забор, когда забрался на него… И такие же были найдены в захоронении подруг-сектанток. Из них были сплетены их венки!

— Я возьму их с собой? — спросил Мишаня.

— Зачем? — удивилась она.

— Выкину в мусорный бак за забором, — соврал он.

— Они с могилы, да?

Он не успел ответить, поскольку из дома вышел мужик в робе. В руке он нес треснувшую доску.

— Лестница на чердак ремонту не подлежит, — сказал. — Менять нужно. — И швырнул сгнившую ступеньку в бочку для мусора. — А с остальным я справился.

Только тут он заметил Зорина и напрягся.

— Зрасьте, товарищ майор.

— Шабашку нашел, Норрис? — не ответил на приветствие тот.

— Не возбраняется.

— Знает хозяюшка о твоем прошлом?

— Знаю, — ответила за него Оля.

— И все равно пустила в дом?

— Человек отсидел свое…

— Вот именно, — набычился Норрис.

— Давайте я с вами расплачусь, — сказала Оля и сунула руку в карман фуфайки. — Сколько с меня с учетом того, что лестница не отремонтирована?

Он назвал сумму. К слову, вполне адекватную. И, получив ее, тут же удалился.

— Даже инструмент не забрал? — подивился Зорин.

— Норрис вернется — работы в доме еще много, он справился только с той, что мы на сегодня наметили.

— Не пускай его больше.

— Да почему?

— Ты точно все о Норрисе знаешь? За что сидел?

— Он все статьи назвал. А сын тети Веры, Борис, за него поручился.

— И сто тридцать первая фигурировала?

— Точно не помню. А что это за статья?

— За изнасилование. Норрис всю свою жизнь девок силой брал, но они на него заявы писать боялись. Рецидивист все же. Но нашлась одна смелая, посадила. Последний срок Норрис по сто тридцать первой мотал. Вернулся на слабый пол еще сильнее озлобленным, напал на одну пожилую женщину, когда она в огороде копошилась, но не успел овладеть — спугнули.

— За попытку изнасилования тоже сажают, так ведь?

— Конечно. Но откупился Норрис от старушки. Поэтому сейчас шабашку и ищет, чтобы долги вернуть.

— А мне Борька сказал, что на свадьбу копит, — упавшим голосом проговорила Оля.

— Он лицо заинтересованное.

— У него Норрис занял?

— Не совсем так. У самого Борьки денег нет ни гроша. Всеми финансами в семье заправляет супруга. Она же и бизнес ведет. Но Борька, чтобы друга детства выручить, вытащил из сейфа энную сумму. Как смелости хватило, не знаю. Думаю, Норрис его на слабо взял. А похоронная императрица Ольгино денег хватилась и устроила муженьку взбучку. Не просто отругала — побила. С фингалами ходил. — Об этом тетка рассказывала деду, вернувшись с ярмарки меда, а Мишаня услышал. — Теперь у друзей-приятелей задача поскорее долг вернуть, чтобы еще больше не разозлить Борькину супружницу.

— Почему ее боится муж, я еще как-то понимаю, но рецидивист Норрис…

— Опять забыл, что ты не местная, — хмыкнул Мишаня. — Она племянница Годзиллы, а в Ольгино страх перед ним и его родственниками живет в генах.

— Странно, что она выбрала никчемного Борьку. Могла бы кого получше… Застращать!

— Вообще, они почти идеальная пара. Она командует, он беспрекословно подчиняется. Всего раз под дурное влияние Норриса попал и накосячил, а обычно по струнке ходит. К тому же Борис непьющий, спокойный, верный.

— Попробовал бы он изменить! — рассмеялась Оля, но тут же посерьезнела. — Что мне с инструментом делать? Отнести его тете Вере? Я не хочу больше с Норрисом встречаться тет-а-тет — от него меня Персик не защитит, он его знает и принимает.

— Давай я заберу и отвезу в ритуалку. Он же оттуда инструмент взял.

— Большое тебе спасибо.

— И работников не ищи больше, а то опять проходимца в дом пустишь. Я спрошу у тетки телефон мастера, который нам ремонтировал пол в бане.

— Если ты мне еще порекомендуешь хорошего автослесаря, я тебя расцелую.

— Ради такой награды я постараюсь!

Они посмеялись, а через пять минут распрощались у ворот.

— Аванс можно? — спросил Мишаня и коснулся кончиком пальца своей щеки.

Оля встала на цыпочки и чмокнула его. Зорин как мальчишка покраснел, ведь о поцелуе с ней, именно таком, невинном, он мечтал столько лет.

Она не стала выходить на крик тети Веры. Сидела в доме тихо, как мышь, будто ее нет. Благо еще не стемнело и свет в окнах не горел.

Престарелая соседка со скрипучим голосом была не той компанией, в которой приятно коротать вечер…

Но другой нет, и это печально!

«Пожалуй, я погорячилась, когда заявила матери, что останусь в Ольгино на все лето, — размышляла Оля, стоя у гладильной доски. Шторы она повесила влажными, и они отвиселись, по постельному белью и полотенцам нужно утюгом пройтись. — В детстве всегда есть чем заняться. И подружки сами находятся, и приключения. А что делать взрослому человеку в городишке, где, кроме краеведческого музея и кинотеатра, ничего нет? Культурно обогатиться хочется, наверстать упущенные годы, раз времени свободного вагон, но как?»

— Машину нужно делать, — самой себе ответила Оля. — Чтобы в Энск гонять. Там и театры, и арт-пространства, и выставки, и фестивали всевозможные проводятся… И там никто не знает о том, что я внучка Никифоровны и племянница Аленки Фрязиной по кличке Фря!

Еще Оля подумала, что неплохо бы найти работу. Но опять же не в Ольгино, а в ближайшем городе. До него на электричке доезжать можно. В деньгах она не нуждается, но это пока. Жизнь в провинции оказалась не такой дешевой, как ей думалось. А если начинать по театрам ходить да в рестораны заглядывать, ее заначки не то что до осени, до середины лета не хватит.

За окном снова раздался крик. Голосила уже не тетя Вера, а какой-то мужик. И звал он не Олю, а некоего Максимыча. Спьяну дом перепутал, не иначе. А вообще их улица тихой была. И на ней, скорее всего, до сих пор жили ее давние подружки. Оля стала перебирать их в памяти: Галка, Санька, Жанарка. Первая — боевая, ловкая, вечно с ободранными коленями и локтями ходила, потому что по деревьям лазить любила, но падала с них постоянно. Санька частушки пела матерные. Выступала перед пьяненькими мужиками с концертами, а они ей за это немного мелочи давали. Жанарка же была пышной, степенной, всегда аккуратно причесанной и нарядно одетой. С малых лет она мечтала об одном — о счастливом браке, и в каждом пацане азиатской внешности видела будущего жениха.

— Я выйду замуж только за своего, — неустанно повторяла она. А Санька, хохоча, ей отвечала:

— Нет в Ольгино больше казахов, только ваша семья.

— Значит, мне придется уезжать отсюда, — спокойно возражала Жанара.

…Интересно, уехала?

Оля выключила утюг, а выглаженные вещи убрала в шкаф. Пусть он наполнит белье и полотенца запахом детства. После этого подошла к окну, проверила, закрыто ли. Дверь тоже заперла. Теперь, когда лазейка в заборе заколочена, никто не проникнет на ее участок, а тем более в дом. Разве что кот. Для него приоткрыта форточка.

Спать было рано, и Оля решила проверить работу Норриса. Нужно было это сделать до того, как платить ему, но она думала увидеть его еще раз.

— Я совсем не разбираюсь в людях, — вынуждена была признать Оля, вспомнив об уволенном плотнике. — Никогда бы не приняла Норриса за насильника. Всегда считала, что у них похотливый взгляд, а руки постоянно тянутся к паху…

Она передернулась, представив себе это, и начала обход владений. Спустя четверть часа Оля остановилась у лестницы, ведущей на чердак. Не соврал Норрис, ремонтировать тут ничего: все поломано.

«Как будто специально, — пронеслось в голове Оли. — Гнилой была только та доска, которую Норрис выкинул. Остальные выглядят, как порубленные топором».

Оля встала на правый край нижней ступеньки. В ней торчали огромные гвозди, и она (не целиком, а боковой частью) выглядела крепкой. Так и оказалось. Аккуратно ставя ноги, Оля вскарабкалась наверх. Отодвинув щеколду, толкнула люк. Тот без усилий отошел. И даже не скрипнул!

Чердак встретил Олю приветливо. Она ожидала увидеть горы хлама, мусора, мышиного и птичьего помета. Клубы пыли и паутины. Возможно, трупики тех, кто оставил свои фекалии. Но нет, на чердаке было убрано. Пыль, естественно, имелась, но не больше, чем в доме в день ее приезда.

Оля прошлась по чердаку.

«Такое ощущение, что весь хлам отсюда перенесли в коридор, ведущий к комнате Алены, — подумала она. — Зачем?»

Ответ пришел, когда она увидела огнетушитель. Пожарные заставили! Рядом она видела сгоревший дом, значит, после происшествия с обитателями деревянных изб провели беседу и заставили их навести порядок на чердаках. Но расстаться с хламом бабушка не смогла, вот и свалила его в необитаемой части дома.

Она уже собралась покинуть чердак, но тут увидела матрас на полу. Аккуратно застеленный. Подушка тоже имелась. С наволочкой в цветочек. Для кого матрас постелен, интересно? Бабушка пускала к себе постояльца? Но почему сюда, а не в одну из комнат?

«Значит, прятала кого-то от чужих глаз, — снова сам собой пришел ответ. — Дом она только на ночь запирала, а днем в него кто угодно зайти мог».

Она села на матрас, взяла подушку и поднесла ее к носу. Сначала унюхала пыль, потом сырость, а под конец — запах цветочного мыла. Помнится, в доме целая коробка подобного хранилась. Бабушка во времена тотального дефицита сделала запас, но использовать его целиком не смогла. Никому запах того мыла не нравился, кроме Алены. Она с удовольствием намыливалась в бане «вонючим» мылом, неизменно повторяя одно: «Пахнет, как в крымских лугах!» Оля тогда морщила нос и бубнила: «Если так, я туда не хочу…»

Но все равно хотела и мечтала о том, как поедет в Крым вместе с Аленой.

— Сколько тайн ты скрываешь от меня, старый дом? — вслух произнесла Оля. — Какие скелеты в своих шкафах прячешь?

Конечно же, он не ответил. С Олей дом не говорил… Или она не умела слышать?

— Научишься, — улыбалась бабушка в ответ на ее жалобы. — Если поживешь в нем подольше.

— А как он говорит? — любопытствовала Оля.

— Через предметы, животных, в нем живущих, запахи, звуки. Помнишь, дверь ужасно скрипела, хоть мы ее и смазывали? И что оказалось?

— Под ее порожек закатилось колечко, которое ты найти не могла. И сразу, как мы его достали, дверь скрипеть перестала.

Хорошо, что этого их разговора не слышала Олина мать, досталось бы и девочке, и старушке.

…Спустившись, она зажгла-таки свет. Потом, уже в комнате, включила телевизор. Звук поставила на минимум, чтобы не мешал читать. С книгой завалилась на диван, а не в кровать.

Телефон ее лежал рядом, на столике. Оля взяла его, чтобы посмотреть время. Оказалось без пяти минут девять. Если бы старые часы не сломались, то вскоре забили бы. Ольга бросила взгляд на их циферблат. Как раз показывают девять, но стрелки не бегут, они давно замерли.

Оля собралась вернуть телефон на место, как он пиликнул. Это пришло сообщение.

«Привет еще раз, это Миша. Завтра в десять к тебе подъедет автомеханик по имени Абдула и посмотрит тачку». Не успела она отправить в ответ «спасибо», как пришло еще одно сообщение: «Был очень рад с тобой повидаться. Спокойной ночи».

Она пожелала ему того же, хотя понимала, что майору Зорину сейчас покой только снится.

Оля непроизвольно улыбнулась, вспомнив его реакцию на прощальный поцелуй. Готова была поклясться, что Мишаня засмущался.

«Это странно, но мило, — подумала Оля. — Ему тридцать пять, он бравый полицейский, видный мужчина с опытом семейной жизни. — Он вскользь упомянул о том, что разведен, когда собирал инструмент Норриса. — Но он разрешил своему внутреннему мальчишке показаться, позволил ему приподнять забрало на доспехах брутального мужика, и это умиляет…»

Оля поймала себя на том, что впервые за время, прошедшее со смерти сына, она заинтересовалась кем-то. И не просто прониклась симпатией к человеку, а ощутила романтическое чувство. Пока легкое, едва уловимое, но греющее сердце. Мишаня привлекал ее как мужчина. Ей нравилось его лицо с ямочкой на одной щеке и родинкой на другой, его волнистые волосы, его большие и теплые ладони, его бас, его смех, его привычка морщить нос, когда светит солнце, а не щурить глаза… Глаза его ей тоже нравились! Правда, Оля не поняла, какого они цвета, но это и не важно. Главное, что смотрят они спокойно, а на нее еще и ласково…

Интересно, у Миши остались к ней какие-то чувства? Судя по поведению, да. Но разве такое возможно? Ладно бы в подростковом возрасте встречались, целовались, миловались, но они детьми познакомились и совсем не успели друг друга узнать. То была всего лишь влюбленность, и только со стороны Мишани. Такое чувство через года не проносят!

Оля тряхнула головой, отгоняя эти думы. Слишком их много для первого раза. Нужно постепенно себя приучать к мыслям о романтических отношениях. А она так разогналась, что скоро начнет представлять себя стоящей у алтаря с Зориным под руку, тогда как он всего лишь пошел на поводу у внутреннего ребенка и засмущался, когда его чмокнула в щеку та, в кого он был влюблен мальчишкой.

Отложив книгу, Оля опустила голову на подушку. Читать ей расхотелось, да и в сон клонило. Теперь она понимала бабушку, что отправлялась на боковую в девять. Сразу после боя часов.

Перед тем как закрыть глаза, Оля нажала на экран телефона, чтобы увидеть точное время. До назначенного часа оставалось пять секунд.

— Один, два, три, четыре… — начала считать Оля, следя за электронной стрелкой. И как только она достигла самого верха…

Забили старинные часы!

— Дом, ты со мной заговорил, — умилилась она. — Спокойной тебе ночи.

И, оставив телевизор на почти беззвучном, сомкнула веки. Не прошло и минуты, как она уснула.

Он смотрел на нее с нежностью. Какая дивная барышня. Свернулась калачиком, ножки изящные к груди подтянула, руки сложила лодочкой и под щеку подсунула, чисто дитя…

Гамлету вспомнились подружки-сектантки. Они спали на животе, разбросав ноги. Поза не очень красивая, поэтому он изменил ее, когда пеленал девушек в простыни перед погребением. Тогда он не знал, что кто-то увидит, во что они превратились, лежа в земле. Когда он на днях проходил мимо старого кладбища и увидел, как на месте сторожки работает техника, испугался… Испугался именно того, что девушки предстанут перед посторонними взорами безобразными. Он хоронил их безупречными, и до сих пор они остаются такими в его воображении.

Он надеялся, что тот участок погоста превратят в зону для торговли. Закатают в асфальт, поставят палатки, где можно будет приобрести цветы, венки, траурные ленты. Но у директора кладбища были другие планы, поэтому покой двух прекрасных девушек был потревожен.

Гамлет передернулся, представив, как ковш врезался в тело одной из них и оторвал ногу.

Хорошо, что он этого не видел, а только слышал рассказы очевидцев. Сейчас только об этом в городе и говорят… И все чаще вспоминают о Гамлете!

Он снова посмотрел на спящую в позе зародыша красавицу. Жаль, что она одета во что-то бесформенное, а на ее ступнях носки.

Обнаженная женщина прекрасна! И это не зависит от роста и комплекции. Одежда портит даже хорошую фигуру. Она придает ей неестественные формы. Деловой костюм загоняет даму в рамки. Модный нынче оверсайз погребает тело под складками ткани. Обтягивающие вещи подчеркивают одни лишь недостатки. А если еще вспомнить про обувь! Эти туфли-тиски, бесформенные кроссовки, режущие ноги ботильоны, громоздкие сапоги…

Все ужасно. Но босая женская ступня, она так трогательна. Даже если не в порядке ногти, все равно. Подумаешь, обрезаны кусачками и не покрыты лаком… Прелесть, как ни крути.

А волосы. Зачем женщины стригут их, укладывают, закалывают? Распущенные так хороши. Естественные, если не сказать неухоженные. Которые висят вдоль лица.

Идеальная женщина в представлении Гамлета — это голая, босая, простоволосая и безмятежная. Она лежит на спине, сомкнув веки, и рот ее приоткрыт. Будто в ожидании капли росы…

Гамлет вспомнил ту, которую сделал почти идеальной совсем недавно. Почти, потому что ей не хватало изящества, грации, породы. Окажись на ее месте девушка, спящая сейчас в доме, у окна которого он стоит, получилось бы настоящее произведение!

Но ее Гамлет не собирался трогать. Только любоваться ею.

Она — не ее тетка! Невинная…

Но тоже красивая. Когда Гамлет увидел ее, чуть от разрыва сердца не умер. Не в первый раз, тогда она просто проехала мимо него в старой колымаге, и он подумал — как похожа на Алену. Хотел забыть, но разволновался, не смог ни о чем думать и пришел к дому по ранней темноте. Рискнул. Заглянув в окно, обомлел…

Алена! Сидит перед зеркалом, косметику перебирает.

Но ведь она умерла! Он сам убил ее почти двадцать пять лет назад.

…Из задумчивости Гамлета вывело шипение. Змея? Сейчас много гадюк в окрестностях, некоторые заползают и в огороды.

Опустив голову, он увидел рыжего кота. Тот выгнул спину, прижал уши, обнажил клыки, иначе говоря, принял угрожающий вид. Шипел именно он, и Гамлет знал, что кот может броситься, поэтому отпихнул его ногой. Тот и не подумал убегать. Изготовившись, он вспрыгнул на подоконник.

Спящая красавица пошевелилась. Он потревожил ее!

Гамлет схватил кота за шею. Он не боялся клыков и когтей, поскольку был в плотной куртке с длинным рукавом и в перчатках. Через несколько секунд после одного удара о стену животное обмякло.

Гамлет выкинул трупик, когда вышел за пределы участка. Бросил в траву, нырнув в темноту проулка. Потом подошел к колонке, единственной работающей на этой улице, сполоснул перчатки, вытер о штаны, убрал в карман. Лицо горело, и он ополоснул и его.

Удаляясь от дома так взволновавших его чаровниц, мертвой и живой, Гамлет уже мечтал о следующем визите. Сегодня он на Оленьку не насмотрелся.

Ему снилось что-то хорошее…

Доброе, светлое. Если бы Зорина грубо не разбудили, он запомнил бы, что именно. Но его вырвали из нежных объятий Морфея грохотом. Михаил вскочил, начал озираться, не понимая, откуда идет звук.

Оказалось, колотили в дверь.

— Кто там хулиганит? — закричала тетка. Живя в доме с двумя мужчинами, она считала себя главной его защитницей. — Чтоб у тебя руки, которыми колотишь в дверь, отвалились!

— Открывай, хозяйка, полиция.

— У нас своя есть. Кто ты?

— Ваша мне и нужна. Буди Михаила, я по его душу.

Зорин уже шел к двери. Хорошо, что завалился спать в штанах и футболке и не нужно было одеваться. Кивнув тетке, стоящей со скрещенными руками на страже границ, он сам отпер замок.

На пороге увидел бывшего пожарного и нынешнего участкового Сейминки Багрова.

— Здорово, майор, — поприветствовал он Зорина. — Собирайся, поехали со мной.

— Что случилось?

Багор бросил быстрый взгляд на Киру Ивановну, выглядывающую из-за плеча племянника, и повторил:

— Поехали.

«Не хочет сеять панику, — понял Миша. — Значит, случилось что-то серьезное!»

— Кока, принеси мне из комнаты телефон и мою сумку, пожалуйста, — бросил он Кире.

Она поняла, что ее отсылают, но возражать не стала.

— Труп только что обнаружен, — выпалил Багров. — Женский. Со следами удушения.

— Кем?

— Мной.

— Не у кафе «Буратино»?

— Вообще в другом месте. Я покажу.

Михаил не стал ни умываться, ни зубы чистить, только обулся.

— Почему ко мне прибежал, а не позвонил в дежурную часть?

— Телефон дома забыл. А до тебя ближе, чем до него.

— Разве?

— На мотоцикле я, так что домчим за пять минут.

— Что же ты труп без присмотра оставил? — рассердился Зорин.

— Я что, дурак? Федя его охраняет, никого не подпустит.

Вернулась тетка. Принесла не только сумку и телефон, но и толстовку. Сказала:

— Надень, прохладно. — И ушла к себе.

А Зорин с Бугровым, покинув дом, зашагали к мотоциклу с люлькой, оставленному за воротами.

— Ты куда в такую рань ходил? — поинтересовался Миша, поняв, что только пять утра.

— На рыбалку. Самый клев сейчас. Но до реки не доехал, ее увидел…

— Ее? — переспросил Зорин, решив, что Багор узнал покойницу.

— Офелию.

— Дай сделаю звонок, потом поедем.

Связавшись с дежурной частью, Михаил уселся на мотоцикл. Как только он это сделал, сидящий за рулем Багор газанул.

Домчали они если не за пять минут, то за семь. Когда остановились, Зорин услышал лай.

— Это Федя? — спросил он у участкового, увидев возле раскидистого дуба крупного пса.

— Лучший друг и прекрасный охранник. Никого бы к телу не подпустил.

Он позвал пса, и тот со всех ног бросился к хозяину. А Зорин направился к дубу. Он уже видел, кто под ним лежит…

Это была она, девушка со снимка. Жгучая брюнетка с венком на голове. Ее лицо окоченело, и приоткрытый рот превратился в яму. Нос заострился. Лицо посинело, но на нем все равно были видны остатки белой пудры.

— На Офелию совсем не похожа, — пробормотал Зорин. — Скорее, на девочку из фильма ужасов, которая вылезала из телика.

— Нет, это Офелия, — не согласился с ним Бугор. — Я ее знаю.

— Не понял?

— Девушку знаю. Она боша.

— Что это значит?

— Цыганка из Армении. Там имя Офелия не такое уж редкое.

— Как и Гамлет, — припомнил своего сослуживца-армянина Зорин. — То есть эта девушка к нашим ромам отношения не имеет?

— Они ее за свою не приняли и прогнали, когда Офелия помощи попросила. Пришлось бедняге проституцией заняться, чтобы как-то прожить. Она в основном на трассе стояла, но и в Ольгино приезжала на крупные заказы.

— Крупные?

— Когда парни-гастарбайтеры из какой-нибудь бригады зарплату получали, вызывали ее, и Офелия обслуживала их по очереди. У них на хате я с ней и познакомился. Соседи жаловались, пришел разбираться, а там она. Хотел в обезьянник отправить, да пожалел, когда она свою историю рассказала.

— У каждой проститутки есть своя слезливая история.

— Знаю, — хмуро буркнул Багор. — Но этой я поверил. Сбежала из дома девка ради любви, от семьи отреклась, а когда ее бросили, не смогла вернуться. Не приняли бы назад. К местным цыганам обратилась — послали. На неофициальную работу армяне взяли (тоже вроде братья), да недостачу повесили. Один из них ее на трассу и отправил. А там опасно, лучше уж дома у работяг из Средней Азии.

— Когда ты ее у них застукал?

— Не так давно. Может, недели три назад.

— Больше не приезжала?

— В ту хату точно нет. Но раз мы видим ее, значит, дорогу в Ольгино не забыла.

«Сейчас тепло, — подумал Зорин. — И Офелия могла обслуживать своих непривередливых клиентов на природе или в полуразрушенных зданиях, подстелив под себя простынку…»

— Заметил кулон на ее шее? — обратился к нему Багор. — Офелия не стала бы такой носить.

— Почему? — Конечно, он обратил на него внимание — сердечко на цепочке было запечатлено на фото, подброшенном ему и Воеводиной.

— Она ненавидела всю любовную символику. Когда я поил ее чаем, она отшвырнула от себя конфету в форме сердца. А еще она говорила, что не надевает никаких украшений, даже дешевых, на работу. Ими можно поранить.

— Этим вряд ли. — Цепочка была тонкой, а кулон пустотелым. — Но украшение на нее, очевидно, надел убийца. — А про себя добавил: «Как на Катю и Агнешку. Их кулоны тоже были в форме сердец, но еще и с надписями „LOVE“».

Тут залаял Федор. Он первым услышал приближающуюся к месту преступления полицейскую машину (Зорин скинул геолокацию) и дал об этом знать.

— Ее не тут убили, — уверенно проговорил Багор. — Уже мертвой перенесли.

— Тоже так думаю, но пока это не подтвердит эксперт…

— Лично мне он не нужен. Я и без криминалиста знаю, что Офелию задушили не здесь. Она, судя по окоченению, уже больше двенадцати часов мертва, но, если бы все это время пролежала под этим дубом, ее бы поклевали птицы.

— Скорее, сутки.

— Нет. Были бы заметные трупные пятна. Я много покойников на своем веку повидал, знаю, о чем говорю. — И пояснил: — В морге работал сторожем, когда в институте учился.

Зорин достал из сумки поляроидный снимок, протянул его Багру.

— Он попал ко мне в руки двадцать два часа назад. А сделали его еще раньше. Так что Офелия мертва примерно сутки.

— Или она тут еще живая.

— Просто спит?

— Не просто. Ее чем-то накачали, чтобы сделать фото. Увидишь, в крови окажется снотворное или что-то вроде этого. — Участковый перевернул снимок. — Послание, значит? От того, в кого верила только полоумная гадалка?

Михаил посчитал вопрос риторическим, поэтому пошел навстречу коллегам, выгрузившимся из машины. Среди них был незнакомец. Зорин понял, что это следователь из Энска. Вчера начальник МВД района попросил помощи у областного главы ведомства, и тот обещал прислать сотрудника. Не обманул. К тому же поторопил. Ждали они его только к обеду, но он прибыл еще до завтрака.

Встреча с автомехаником прошла отлично. Абдула произвел впечатление знающего человека, он смог завести машину и отогнать ее в сервис.

Закончив с ним, Оля вернулась в дом, чтобы позавтракать. Проснулась она рано, но только чаю выпила да стаканчик йогурта съела. Теперь пришел черед омлета и гренок с домашним маслом. Пока жарила яйца, осматривала блюдце на печке. Оно опустело. Неужели домовой вернулся?

— Скорее, Персик незаметно пробрался в кухню и вылакал, — одернула себя Оля. При свете дня мысли о говорящем доме, знаках, подаваемых им, тайнах, что он готов поведать, стали казаться бредовыми.

Кстати о Персике! Куда он запропастился?

Позавтракав, Оля сунула ноги в полюбившиеся калоши, но фуфайку надевать не стала — к одиннадцати потеплело так, что можно в одной футболке выйти. Даже кофточку не обязательно накидывать.

— Персик! — позвала кота она, выйдя за ворота. — Кис-кис-кис!

— Извините, — услышала она девичий голос и обернулась. У мусоросборника стояла девушка с поржавевшим ведром. Вывалив его содержимое в контейнер, она сделала несколько шагов Оле навстречу. — Вы кота потеряли, да?

— Рыжего. С белым брюхом. Видели такого?

Лицо девушки вмиг стало печальным.

— В том проулке, — и указала направление. — Лежал с пробитой головой.

— Покажешь?

— Если вы похоронить хотите, то я уже это сделала. Нашла ямку и закидала землей.

— Бедный Персик, — шмыгнула носом Оля. Она так привязалась к этому коту, будто он был ее питомцем на протяжении долгих лет. — Такой смелый, умный…

— Хотите, я вам другого котенка принесу? Я знаю, где Мурка, которая у «Вавилона» кормится, своих прячет.

Так называлось мини-сельпо, в которое Оля регулярно захаживала, и она видела у его крыльца трехцветную кошку.

— Рыжие среди помета есть?

— Есть беленький с рыжими ушками и хвостом, — радостно сообщила девушка. — Такой хорошенький.

— Я подумаю, ладно?

— Только недолго. А то мало ли что случится…

— И то правда, — пробормотала Оля. — Далеко кошачье убежище?

— Рукой подать.

— Тогда пошли, покажешь. Только я сначала дом запру. — Она направилась к воротам, девушка за ней. — Тебя как зовут?

— Серафимой. Коротко — Фимой. А вас?

— Ольга я. И не выкай мне, хорошо? — Та кивнула коротко стриженной головой. — Ты в каком доме живешь?

— В девятом.

— Где он? — Оля стала озираться. — В детстве я дружила с девочками с этой улицы, может, ты родственница одной из них?

— Нет, я с Заводской. Это у старого мельзавода.

— А мусор к нам носишь?

— Он не мой, а деда Николая. Он один живет, вот я ему и помогаю.

— Какая ты сердобольная.

— Да, но вообще-то помогать одиноким старикам — моя работа. — Она прошла за Олей во двор и присела на лавку под рябиной. — Вот и вашей бабушке (твоей то есть) за квартиру платила, продукты носила, когда она выходить уже не могла. Я соцработник.

— Сколько же тебе лет, Фима?

— Двадцать два.

Неожиданно! Оля не дала бы Серафиме больше пятнадцати. Личико чистое, наивное, глаза огромные, широко распахнутые, бровки домиком, на щеках румянец. Темно-русые волосы пострижены, как будто самостоятельно машинкой. Грудь есть, но Фима так сутулится, что ее не заметно.

— Удивлена? — улыбнулась девушка. Зубы у нее оказались крепкими, но очень желтыми. Такие бывают у подростков, которые бойкотируют пасту и щетку. — Мне никто не дает мой возраст.

— А ты хочешь, чтоб давали? — спросила Оля, приготовившись дать несколько советов. И первый: сделать себе нормальную стрижку. С такой, как сейчас у Фимы, завшивевшие подростки ходили во времена ее детства.

— Ой нет. Быть женщиной тяжело. Я лучше останусь подростком.

— То есть о парнях ты не думаешь?

— Сейчас время одиноких людей, и я довольна тем, что существую именно в нем.

Рассуждает как взрослая. А когда бровки не вскидывает, выглядит уже не на пятнадцать, а на семнадцать. Выпускница средней школы, но совсем не испорченная. Такая даже поцелуя без любви не отдаст, а уж если согласится отдаться по-настоящему, то только в первую брачную ночь.

…Через десять минут они сидели перед окном, ведущим в подвал санэпидстанции. Стекло в нем было разбито, и Серафима смогла вытащить картонный ящик, стоящий на старом письменном столе. Мурка в нем сделала убежище для своих деток. Их было четверо.

— Вот твой! — сказала Фима и указала на бело-рыжего котенка.

— Не мой, — покачала головой Оля.

— Не понравился? — расстроилась та.

— Красивенький. Но вот этот мой, — и взяла в ладони дымчатого со звездочкой на лбу.

— Какой ушастый.

— Фрязинская порода. — Так говорила бабушка о своих дочках и внучке, а потом снимала платок, чтобы все видели и ее уши. Тоже оттопыренные.

Она прижала котенка к груди, тот сразу замолчал, хотя до этого громко пищал, недовольный тем, что его потревожили.

— Как назовешь? — вернув коробку на место, спросила Серафима. Она выглядела довольной и жалась к Оле, будто желая ее обнять.

— Это мальчик или девочка? Я не разбираюсь.

— Пацан вроде.

— Тогда Василием. И не страшно, если окажется девочкой, станет Василисой.

— Будь моя воля, я бы всех остальных забрала. Но у моей младшей сестры аллергия, и мы не держим домашних животных. — Она так и таскалась с ржавым ведром опекаемого старика, хотя могла бы оставить его в Олином дворе. — Она вообще у нас очень болезненная, от рождения слабая, и мама над ней трясется…

Она рассказывала о своей сестре, пока они не дошли до владений Фрязиных.

— Можно я зайду как-нибудь? — робко спросила девушка. — Проведаю Васю.

— Буду рада тебе. — Оля спустила котенка с рук, давая ему возможность самому зайти в дом. Но он не смог преодолеть порог, пришлось помогать. — А хочешь, сейчас заходи. Чаю попьем.

— Ой нет. Меня дед Николай уже потерял, наверное. — И добавила с широкой улыбкой: — Точнее, не меня, а свое ведро драгоценное.

Девушка дошла до ворот, когда Оля окликнула ее:

— Серафима, ты часто бывала в этом доме?

— Не очень. Анна Никифоровна всегда меня приглашала зайти, угоститься то пирогами из печи, то вареньем из крыжовника, но мне все некогда было. Так что не в сенях, а в самом доме, может, раз пять.

— Не знаешь, кто у нее на чердаке жил?

Бровки взметнулись. Глаза округлились. Удивилась? Или нацепила на себя маску девочки-припевочки? Почему-то Оле казалось, что Серафима не так проста, как хочет казаться.

— Нет, — запоздало ответила она. И Оля тут же поняла — соврала.

Но Серафима тоже поняла, что она поняла.

И покраснела!

— Не жил никто там, но отсиживался, — проговорила она с запинкой.

— Кто?

— Подруга моя. Ее отец колотил, она сбегала. И пока он не протрезвеет, ей нужно было где-то схорониться.

— Почему у моей бабушки? И на чердаке?

— Я попросила Анну Никифоровну ее спрятать. А на чердаке, чтоб чудовище не нашло. Взбешенный папаша в дома ломился, искал дочку. Мог и сюда ворваться, потому что жили они на этой же улице, а она далеко убежать не могла.

— Ты сказала «жили», значит, они переехали?

— Подруга убила отца ночью, когда он спал. Сейчас сидит в тюрьме. — Оля ахнула. — Но она ни о чем не жалеет. Лучше провести за решеткой пять лет, чем всю жизнь терпеть издевательства!

— Но она могла сбежать, совершеннолетняя все же.

— Если бы это было так легко…

Она не стала договаривать, развернулась и ушла. А Оля, услышав писк, побежала спасать Васю из плена занавески, в которой он запутался.

Официально Зорина, как ближайшего родственника одной из пострадавших, от дела отстранили. Но поскольку людей не хватало, а у майора было больше опыта, чем у всех остальных, следователь Макарян (тот, что приехал из областного центра ранним утром) попросил не устраняться. Как будто Зорин собирался это делать!

— Товарищ майор, — нагнал его в коридоре отделения Рустам, — у меня предложение.

— Излагай.

— Давайте в качестве консультанта привлечем к расследованию Ермака. Он бывший опер, спец по маньякам.

— По одному — Лифтеру.

— А вот и нет. Он многих изучал, когда ловил этого самого Лифтера. У него и сейчас куча материалов сохранилась…

— Тебе-то откуда знать?

— Я был у него, — признался старлей. — Поехал в тот же день, когда узнал от бабы Мани о Гамлете.

— То есть разговор со мной тебя не успокоил, а только раззадорил?

— Не так… — Его уши начали краснеть, что говорило о внутренних переживаниях. — Я покопался в архивах и узнал настоящие имена фигурантов самого первого дела. У жениха Алены фамилия была Зорин. Я понял, что он ваш брат. Как и то, что вы не можете объективно оценивать те события…

— Отстранил меня от дела, как ближайшего родственника? — хмыкнул Михаил. — Но, как теперь выясняется, и правильно сделал. Только раньше мне нужно было рассказать о своем визите, тогда я бы не ездил к Ермаку, а тебя послал.

— В следующий раз буду с вами откровеннее, клянусь.

— Договорились. А идея твоя с привлечением консультанта мне нравится. Поделись ею с подполковником Макаряном.

— Может, лучше вы?

— Нет, не лучше, — запальчиво возразил Зорин. — Учись проявлять инициативу, пора уже.

И, ободряюще похлопав Рустама по плечу, направился к своему кабинету, чтобы переодеться в чистое — в шкафу имелся запас сменной одежды.

— Который нужно пополнить, — пробормотал Миша, когда его распахнул. — На службе теперь придется дневать и ночевать, а у меня только одна рубашка свежая и пара носков.

В дверь постучали.

— Минутку! — крикнул он и быстро переоделся. Это помогло, но не сильно: чистая рубашка на грязном теле от всех запахов не избавит. Как и дезодорант, но Зорин все равно им побрызгался.

— Да открывай уже! — раздался недовольный голос Киры Ивановны.

— Кока, ты зачем пришла? — спросил Миша, когда отворил перед ней дверь.

— За надом, — буркнула та и прошагала к столу, чтобы поставить на него сумку. — Домой сегодня заедешь или тут будешь околачиваться?

— Заскочу, помыться надо.

— Да уж, волосы как пучок соломы. — Она раскрыла сумку и достала из нее пару объемных пакетов. — Это сменная одежда, — сказала она, протянув первый. — А тут еда. — И стала разворачивать второй. — Поешь, пока теплая.

— Я обедал.

— Где?

— В столовой.

— Представляю, чем тебя там накормили.

— Гречкой с подливой, салатом грибным, пирожками. — Готовили в столовой не сказать что вкусно — приемлемо. Зорин ее редко посещал, но коллеги, не живущие под одной крышей с богиней кулинарии, были ее завсегдатаями.

Тетка сняла крышку с контейнера, и по кабинету разлился аромат гуляша из говядины. Рот Михаила тут же наполнился слюной. Вроде и не голоден, и мясную подливу уже сегодня ел… Но как не возжелать это простое, даже грубоватое на вид, но дивно пахнущее блюдо?

Не говоря больше ни слова, Зорин уселся за стол, взял вилку и начал есть.

— Лучше, чем в столовке? — Тетка с довольным видом наблюдала за жующим племянником. В ответ он лишь замычал. — В другом контейнере печеночные оладьи. Их можно и холодными есть, но лучше разогреть в микроволновке. А в банке баклажаны консервированные, твои любимые, с петрушкой.

— Шпашибо, — поблагодарил он, не переставая жевать. А тетка ему уже компот наливала из сухофруктов.

— Сейчас покормлю тебя и к Бобрихе пойду.

Зорин едва не поперхнулся.

— Не надо, не пугай ее!

— Я не ругаться. Наоборот… — Тетка редко признавала свои ошибки, но тут сумела: — Несправедлива я была к ней. Извиниться хочу.

— Лучше оставь ее в покое.

— Нет. Нам нужно примириться, ведь мы подруги по несчастью.

— Только будь с Алевтиной терпеливой. Она хоть и не совсем сбрендившая, как все считали, в том числе я, но с большой придурью.

— Знаешь, что я подумала? — Тетка подошла к висящему на стене зеркалу и стала поправлять воротник. Она всегда выглядела аккуратной, даже в огород выходила в чистом, хоть и знала, что запачкается. На люди же Кира показывалась принаряженной. Сегодня на ней была блузка с вышивкой, юбка-годе, капроновые колготки. — Я подумала о том, что Бобриха может что-то скрывать. Ее уверенность в смерти Агнешки подкреплялась не только гаданиями. Она что-то знала…

— И молчала?

— Может, боялась? Или не до конца понимала, что произошло?

— Вполне возможно, — не стал спорить с ней Зорин. У него и самого возникала такая мысль.

— И вот еще что! Знаю, что Агнешка вела дневник. Об этом Катюшка не раз упоминала. Удивлялась тому, что подруга каждое, даже самое незначительное событие фиксирует.

— Очевидно, она взяла его с собой, когда из дома сбежала. И он сгинул с остальными ее вещами.

— Да, но Бобриха могла дневник прочитать. Она уже совала свой нос в него, и Агнешка из-за этого с ней скандалила. — Она пригладила крашенные хной волосы и, удовлетворенно кивнув, отошла от зеркала. Теперь внешний вид Киры Ивановны безупречен! — Наша дуреха точно к Варлааму рвалась, от любви к нему страдала, а Агнешка как будто охладела к гуру.

— Откуда знаешь?

— Бобриха подглядывала, а я подслушивала. Переживали мы за девчонок, вот и следили… Да не уследили! Катюшка как-то предательницей ее назвала. Не просто же так?

— Думаешь, она очаровалась кем-то другим? И дала ему заманить себя в ловушку, а заодно и подругу за собой потащила? — Тут Зорин спохватился: — Мне нельзя с тобой обсуждать это, так что закончим. Спасибо за заботу и пока.

— Я позвоню, — бросила тетка на прощание.

Зорин допил компот, ополоснул стакан, убрал в холодильник оладьи из печени, достал из ящика пакет с искусственными цветами и покинул кабинет.

В «косой» дом он зашел с опаской. Казалось, тот может рухнуть в любой момент.

— Кто там ходит-бродит? — послышался голос Марфы из кухни. Двери она не запирала, и Зорин смог беспрепятственно войти.

Пригнувшись, чтобы не задеть потолочную балку и не спровоцировать обрушение крыши, он переместился в комнату с длинным столом, некогда обеденным. Теперь же на нем лежали венки, которые смастерила Марфа. Сама она стояла возле печи и кидала в нее обломки старого табурета. На нормальные дрова она, судя по всему, не тратилась.

— Здравствуй, Марфа, — поприветствовал ее Михаил. — Красивые у тебя венки получаются.

— По картинкам из интернета делаю, — с гордостью проговорила она.

— Умеешь пользоваться?

— Я-то? — Она хрипло рассмеялась. — Не. Михалваныч мне распечатывает. — Она задвинула заслонку, вытерла вспотевшее лицо. — Ты почто пришел? Не за венками? Дед твой, слышала, захворал. Не помер?

— С ним все в порядке. — И трижды сплюнул через левое плечо. Деревенская привычка, от которой его так и не отучила жена-горожанка. — С Ванюшкой я могу поговорить?

— Чего тебе от него надо? — напряглась она.

— Хочу задать ему пару вопросов как эксперту по старому кладбищу.

— Мне задай, я, считай, на нем полжизни провела.

Зорин достал пакет с цветами, в нем были и те, что нашли в могилах подруг-сектанток, и подаренные Оле, и переброшенные Пакетом через ворота, и их было не отличить.

— Знаешь, где такие можно найти?

— Это ж старье, — мигом оценила цветы Марфа. — Сейчас уже не делают таких.

— А когда делали?

— В начале нулевых. Из них хорошие венки получались, как живые. Но дорогие, и их плохо брали.

— Синько из этих цветов плел?

— Только он. Остальные и тогда из китайского пластика.

— Ванюшка где мог их взять? Этот букет он перекинул через забор кладбища, — чуть соврал Зорин.

— Откуда ж я знаю? Может, хранил со стародавних времен? Он с детства нычки делает и никогда о них не забывает. Недавно притащил домой картонный пакет из «Копейки». Помнишь, была такая сеть?

— Лет двадцать назад.

— На нем монета нарисована, а ему как раз такой для поделки не хватало. Нашел нычку, достал пакет…

— Понял, понял, — решил не позволять ей увлекаться рассказом Зорин. — Так я могу с Ванюшкой поговорить?

— Попробуй. Только нет его дома.

— И куда умотал, не знаешь?

— Я говорила, что мне новые картинки нужны из интернета. Может, к Михалванычу пошел?

— Сотового телефона у Ванюшки нет?

— Есть. У него только и есть, я в них не понимаю ничего. А он соображает.

— Может, позвоним?

— Не знаю я номера, — отмахнулась она. — Езжай к Михалванычу, я скажу, где он живет.

И Зорин поехал. А что оставалось?

Директор Сейминской школы Горобец находился дома. Был он не один, а в компании двух женщин. Взрослой и юной. Супруги и дочки. Михаил Иванович познакомил Зорина с ними:

— Дарья и Дарья-младшая. Только не шутите о том, что есть и другие имена, мне это очень уж нравится.

— Мы пойдем погуляем, — сказала старшая и увела дочь за руку. Та безропотно подчинилась, хотя до этого была занята рисованием.

— Какая она у вас послушная, — заметил Зорин.

— В отличие от старшей. Та бунтарка. То дреды заплетет, то тату набьет, то из книг, которые я к прочтению рекомендую, костер соорудит. — Горобец сокрушенно покачал головой. — Вся в протесте! Но девушка она хорошая, добрая, и мы очень ее любим, хотя у мамы терпения с ней не хватает.

— Хорошо, что она фармацевт, всегда может прописать себе успокоительное, — пошутил Зорин. Он узнал Дарью Горобец. Она работала в аптеке торгового центра.

— В нашей семье все приверженцы народной медицины, даже фармацевты. И успокаиваемся, и лечимся травками.

Михаил Иванович уже позвонил Ванюше, попросил его зайти и, услышав стук в дверь, крикнул:

— Открыто!

Пакет ввалился в прихожую, то пыхтя, то повизгивая. Обеими руками он держал эмалированный таз, полный кухонной утвари. Ванюша устал, но был невероятно рад, поэтому и издавал столь разные звуки.

— Шо я нашел! — воскликнул он и, поставив таз на пол, начал хвалиться своими трофеями. Тут были и погнутые ложки, и треснутые блюдца, и солонки без крышек или донышек. — Буду поделки делать!

— Ванюш, у тебя уже столько запасов, может, хватит пока?

Тот замотал головой:

— Для На сделаю большую и красивую!

Михаил понял, о чем он. Хочет преподнести Оле, которую принимает за Алену, нечто грандиозное.

— Вань, мне с тобой поговорить нужно, — обратился к Пакету Зорин. Но тот будто не слышал. — Что мне делать? — спросил он совета у Михаила Ивановича.

— Чуть подождать. Когда первая волна восторга схлынет, Ваня будет более восприимчивым.

— Мне говорили, что он стал чуть ли не нормальным, но что-то непохоже. Как ни встречу, все в экзальтации.

— Это все магнитные бури.

— Вы как моя тетка говорите.

— Только я не серьезно, — озорно улыбнулся Горобец. — В городе переполох, все немного не в себе, а такие, как Ваня, чувствительнее прочих. Вы что от него хотели?

— Узнать, где он нашел вот эти цветы. — Зорин и ему продемонстрировал букет, собранный из нескольких.

— На кладбище, вестимо. Похоронные же.

Михаил Иванович взял с холодильника мобильник, проверить, не пропустил ли звонок.

— Старшая дочка опять чудит, наказывает нас за что-то молчанием, не разговаривает даже по телефону, — поделился он с тезкой. Зорин, когда жил в Казани, отвык от того, что его имя довольно распространенное. Там больше Рустамы да Ильясы, а в Центральной России Сашки и Лешки. Но не среди малышни. Детей своих Сашки и Лешки нарекали Святогорами и Елизарами. Особо креативные Элвисами или Кевинами. В семье, что занимала половину их дома, к примеру, рос мальчик по имени Жерар. И по фамилии Кривенко.

А Ванюшка тем временем перебрал свои сокровища и стал складывать обратно в таз.

— Теперь можно, — шепнул майору Горобец.

— Где это взял? — задал тот свой вопрос и рассыпал перед Пакетом цветы.

— А ты? — Зорин аж моргнул от неожиданности. — Не твое, не бери!

— И не твое, — строго ответил он. — Ты их без спроса взял. Ответь, где, а то в полицию тебя заберу.

— Зачем так с ним? — всполошился Михаил Иванович. — Не пугайте…

Майор от него отмахнулся:

— Отвечай, Ваня! Где ты украл эти цветы, чтобы подарить их На?

— Не крал. Взял. Они ничьи. А девушкам цветы нравятся. Не только На, и другим… — Он собрал их в букет, но тут же отбросил несколько. Брезгливо и испуганно. — Эти плохие! — Миша знал, какие он отбраковал. Те, что достали из могилы. Они были помечены. — Дядя сторож когда умер, они стали ничьи. Я взял. Красивые.

— И спрятал, да? — Ванюшка закивал головой. — Где?

— На кладбище. — Звучало это как на «кабище». Ваня многие буквы не выговаривал, другие пропускал, но Миша его хорошо понимал.

— А конкретнее?

— Под деревом с птичками.

Зорин понял, о каком дереве речь — о том, что растет у могилы дяди сторожа.

— Вань, ты как домой сокровище потащишь?

— Ни наю, — растерялся тот.

— Хочешь, я тебе помогу? У меня машина, довезу тебя.

Тот обрадовался, начал Зорину одну из солонок совать в качестве подарка. Естественно, самую невзрачную, без цветочков и золотых каемок. Еле отбился.

В машину Ванюшка забрался после того, как пристроил таз на заднее сиденье. При этом одну из ложек сунул себе в нагрудный карман. Для красоты, наверное.

— Заедем на старое кладбище, покажешь мне место? — спросил Миша после того, как завел мотор.

— Там ничего не осталось.

— Совсем?

— Красивого ничего.

— Все равно посмотреть хочу… На некрасивое.

Ванюшка пожал плечами. Это означало: дело, конечно, твое, но я бы на твоем месте на ерунду время не тратил.

К старому кладбищу они подъехали через десять минут. Пакет боялся оставлять таз без присмотра, пришлось напомнить ему, что машина принадлежит полицейскому и никто не посмеет в нее залезть. Ванюшка сразу успокоился и первым выбрался из салона. Ему не нравилось ездить в машинах, побаивался их после того, как попал под одну, и вряд ли бы сел к майору, если б не тяжелая ноша.

Пакет провел его к могиле старшего Синько. Оказывается, его звали Ананием. И значит, Ванюшка — Ананьевич. Но по документам он Николаевич, как и Марфа.

Пакет присел на корточки и стал разбирать камни, положенные вокруг ствола. Не только декор, выходит, но и маскировка.

— Смотри, — сказал Ванюшка, когда приподнял обнажившуюся дощечку. Под ней была ямка. — Ничего красивого.

Зорин опустился рядом с ним, достал телефон, включил фонарик.

— Да, ты прав, — сказал он. А про себя добавил: «И интересного».

Коробка с болтами, скобами, гайками. Ванюшка насобирал все это на территории, когда началась реконструкция кладбища, но не нашел находкам применения. А выбросить не мог — жалко! Вот и спрятал. Вдруг когда-нибудь пригодится?

— А хочешь, покажу другой тайник? — оживился Ванюша. — Не мой — чужой. Не беру ничего из него, только смотрю. И нюхаю.

— Цветы?

— И цветы, — непонятно ответил тот. — Они пахнут как На.

— Как Алена Фрязина? — Тот закивал. — Где этот тайник?

— Пойдем покажу.

— Далеко?

— По тропинке — нет. — И, запрятав коробку, отряхнул руки о штаны. — Тока ты не ругайся на меня. Я не беру чужое, смотрю и обратно кладу. Ваня не воишка.

Теперь он хорошо говорил. Отрывисто, но внятно. И уверенно вел Зорина за собой.

Когда они вышли за территорию кладбища (не через главные ворота), Ванюша устремился к детской площадке. Не современной, а советской. На ней давным-давно не играли дети. Да и пьяницы ее не занимали, потому что все на ней было сломано еще в прошлом веке: и качели, и карусели, и горки. Целой осталась только ракета, но она осела и наполовину вросла в землю. Именно к ней Ванюша и направлялся.

— Хорошее место для тайника, — сообщил он, опустившись на корточки и сунув руку под борт ракеты. — Давно приметил.

— А залез впервые когда?

— В мае.

— Значит, в этом месяце, только в начале?

— Не. — Он поднял свои чистые и бесстрастные глаза к небу. Задумался? Пожалуй. — Было холодно. Руки мерзли. А ноги промокли.

— В марте? — предположил Зорин. Попал! Пакет просто перепутал месяцы, оба начинались на «м». — И нашел в тайнике все это?

Ванюшка достал-таки полиэтиленовый сверток, развернул его. Внутри оказалась белая тряпка. Не сложенная, а скомканная. Еще непрозрачный мешочек из кожзама и дорожная косметичка из дешевого пластика.

— Этого не было. — Он ткнул пальцем в тряпку. Когда Зорин аккуратно ее развернул, лицо Ванюши брезгливо сморщилось. — Смертью запахло… Фу. — И зажал нос пальцами.

На самом деле от простыни (это была именно простыня!) пахло дешевыми цветочными духами.

Зорин завернул ее обратно в полиэтилен, отложил. Ванюша тут же расслабился.

— А с цветочками пакет пропал, — сообщил он. — Красивые были.

— Такие? — спросил Миша и продемонстрировал ему снимок в телефоне, на котором надетый на Офелию венок был сфотографирован отдельно. Ванюша закивал. — Когда ты проверял этот тайник в последний раз? Вспомнишь день?

— Тогда вернулась На! — радостно воскликнул тот. — Только она пахла не так, как раньше. И я сюда побежал, чтобы понюхать.

— Что именно?

— Вот! — И указал на флакон, лежащий в косметичке.

Зорин достал его. Старые духи, рижские. Он понюхал их и передернулся. Запах ужасный: навязчивый, резкий. Алена, насколько он помнил, совсем иные ароматы использовала.

— А зачем это, я не знаю. — Ванюша хотел взять второй предмет из косметички, но Зорин не позволил. Лишний раз цапать улику ни к чему. Хотя вряд ли преступник оставил на ней свои отпечатки. Он не оставлял следов, всегда использовал перчатки.

— Это тональный крем, — просветил Пакета майор. — Самого светлого тона. — И вспомнил лицо Офелии с остатками подобного. Была еще и пудра. И ее он тоже увидел.

Это был последний предмет в косметичке. Зорин открыл кожаный мешочек. Вытряхнул его содержимое.

Первое, что бросилась в глаза, — это визитница. Даже не заглядывая в отделения, он знал, что она принадлежала его сестре Катюшке. А цветастый платок всего пару дней назад украшал голову Офелии. Оставшийся предмет, а именно женские наручные часы, мог принадлежать еще одной жертве Гамлета…

Одной из трех! Скорее всего, Алене? Ведь она была важнее, чем все остальные.

— Ваня, ты не знаешь, чей это тайник? — Тот пожал плечами. — Никогда не видел, чтобы кто-то рядом крутился?

— Тут никого не бывает. Гиблое место.

— Почему?

— Домашних животных хоронили здесь, когда сломали все. Птицы с кладбища налетали, разрывали могилы, клевали. — Он задрал голову и опять посмотрел на небо. Зорин не понял, что он за ним наблюдал, до тех пор, пока не услышал: — Дождь будет, домой надо!

— Придется тебе, Ванюша, пешком туда идти. Не подвезу я тебя. — Зорин достал телефон и принялся звонить коллегам. — Дела служебные не дадут.

— Нет, вези! Ты обещал! — Михаил от него отмахнулся. — Тогда отдай мое, — не отставал Ванюша. О тазе с сокровищами он не забыл.

— Сам не дотащишь.

— Не твое дело! — не только разговорился, но и расхрабрился Пакет. — Ты воишка. — «Р» ему упорно не давалась, хотя почти все остальные буквы появились. — Воишка, а не милиционер. Отдай мое. Я спрячу. Есть еще места.

— Иди к машине, жди меня! — рявкнул на него Зорин. Его как раз соединили с дежурным.

Ванюшке ничего не оставалось, как подчиниться.

Вася спал, свернувшись калачиком на ее коленях. Вымотался, бедняга! В его шерстке было столько блох, что Оля вымывала их трижды. Для этого купила специальный шампунь в «Вавилоне», но он оказался бесполезным, с паразитами справилось мыло из бабушкиных запасов. Оказалось, в годы дефицита она закупила не только цветочное, но и банное, дегтярное, а также дустовое. Последнее Оля узнала по отвратительному запаху. Когда ей было пять, она завшивела, и бабушка мыла ей голову этим вонючим мылом. Потом обертывала ее полиэтиленом, заматывала полотенцем и заставляла ходить полчаса. По истечении этого времени тюрбан снимался, волосы промывались и вычесывались. После трех процедур вши исчезли. Но яйца свои они все равно успели отложить, и бабушка снимала каждую гниду ногтями, чтобы Олина мать ничего не заподозрила.

…Близился вечер. Все дела были переделаны, и Оля решила съездить в микрорайон, чтобы купить приличный спортивный костюм. В Москве она их не носила, но в Ольгино пересмотрела свое отношение к этому виду одежды. И удобно, и практично, и уместно для города, где треть населения живет в частных домах, а у остальных есть если не дачи, то садовые участки.

Сняв Васю с коленей, Оля пошла одеваться. Из того немногого, что привезла, выбрала брюки и блузку, и их пришлось гладить через марлю, потому что утюг в доме был еще советский. Но усилия того стоили: выглядела она отлично.

— Для кого нарядилась? — спросила у своего отражения Оля. — Еще вчера рассекала в джинсах и свитере, а сегодня полный парад.

— Для Мишеньки, — ответило оно. — Вдруг встретится случайно? Или неслучайно? Отработал уже, наверное.

— Я нарядилась не для кого-то, а для себя, — возразила отражению Оля. — Если не делать этого, то можно врасти в фуфайку и калоши. Тогда спортивный костюм станет выходной одеждой. А я не только в ТЦ, но и на прогулку собираюсь. В парк схожу, мороженого поем на лавочке.

Но выйти из дома Оля не успела. В дверь постучали, когда она выбирала, что обуть: кеды или босоножки. Другой обуви она с собой не взяла, и это значит, нужно в торговом центре посмотреть и ее.

Открыв дверь, она увидела перед собой незнакомую женщину в очках. Крупную, белесую, улыбающуюся широко, но натянуто.

— Вы жена Бориса? — Оля решила, что перед ней племянница Годзиллы, и немного струхнула. Вдруг эта женщина ревнует своего благоверного ко всем дамам, с которыми он общается? Или ей не понравилось то, что Оля уволила Норриса?

— Нет, я Елизавета Воеводина. Журналист.

— И чем я могу вам помочь?

— У меня к вам серьезное предложение, мы можем его обсудить?

— Мне сейчас некогда, извините.

— Уделите мне хотя бы десять минут, гарантирую, вы не пожалеете.

— Ладно, заходите. — Оля решила, что может и припоздниться чуть-чуть. ТЦ работает до десяти, а сейчас только начало восьмого. — Но давайте поторопимся.

Елизавета разулась на коврике. Ее ботинки напоминали мужские и по фасону, и по размеру. Мать подобных женщин называла йети, она очень гордилась своей маленькой ножкой и досадовала на то, что у дочери тридцать девятый. Не самка снежного человека, конечно, но и не Золушка.

— Чай не предлагаю, но, может быть, хотите воды?

— Нет, спасибо.

Воеводина с интересом оглядывала кухню, в которую ее привела Оля.

— Уютно, — сказала она. — Но сильно пахнет дихлофосом. Насекомых травили?

— Избавляла кота от блох. — Она мыла Васю в кухне, а не в бане. — И пахнет дустом. Так что у вас за предложение?

— Вы слышали обо мне?

— Краем уха. Вы работали в местной газете и освещали убийство моей тетки.

Гостье эта характеристика не понравилась:

— Я первый человек в этом городе, кто заявил о том, что в Ольгино орудует маньяк. И именно я дала ему прозвище Гамлет.

— Вас вроде бы за это уволили из газеты.

— Вышвырнули не только из редакции, но и из города.

— Вам угрожали?

— Не открыто. Скорее, намекали на то, что в Ольгино мне больше не рады, и настоятельно рекомендовали уехать. Боялись, что я продолжу рубить правду-матку, распространяя самиздат. — Чем больше она говорила, тем сильнее краснела. — Я решила отступить, но не сдаться. Знала, Гамлет вернется. Но шли годы, а о нем ничего…

— Теперь вы хотите всех ткнуть носом? Доказать, что были правы?

— Безусловно. А еще и вернуть себе карьеру и заработать много денег на сенсации.

— Дерзайте. Но при чем тут я?

— Вы — ближайшая родственница первой (и самой важной!) жертвы Гамлета.

— Есть ближе — моя мать.

— Зато она далеко, а вы тут. И живете в доме, в котором Гамлет начал свой путь убийцы. Я хочу написать серию статей и снять документальный фильм.

— Вас опередил Сарик-косарик.

— Кто?

— Популярный блогер, живущий в Ольгино. Он уже освещает дело Гамлета. Запускает эфиры, снимает видосики…

— Он клоун из интернета, а я серьезный журналист, — оскорбилась Елизавета и стала пунцовой.

— Этот клоун уже зарабатывает на контенте, а вы только планируете.

— Он опередил меня, да? Предложил сотрудничество? Если так, то откажитесь, потому что я заплачу больше. Могу авансом, у меня есть накопления…

— Нет! — повысила голос Оля. — Я не буду с вами сотрудничать. Как и с любым другим блогером или журналистом. Разговор окончен, покиньте мой дом!

— Вам что, деньги не нужны? Вы богачка? Не похожи… — Теперь Елизавета резко побледнела. — Я не буду копаться в грязном белье Алены, обещаю! — Не моргнув глазом соврала: — И дом ваш снимем так, что никто не поймет, где он конкретно находится.

— Вон! — Оля указала на дверь. — А если еще раз без разрешения зайдете на мою территорию, я вызову полицию.

— Хорошо, я уйду. — Елизавета встала и зашагала к выходу. Напяливая ботинки, продолжала говорить: — Но вы подумайте над моим предложением. Когда эмоции схлынут, вы поймете, что в нем нет ничего плохого. Я не собираюсь осквернять память вашей тетки, могу даже некоторые постыдные факты из ее биографии опустить.

Ольга толкнула дверь, а готова была и Воеводину.

— Слышали, что нашли еще одну жертву Гамлета? — уже выйдя за порог, выпалила Елизавета. — Как бы это ужасно ни звучало, свежую! Он не перестал убивать…

И тут произошло неожиданное: ступенька, которая была крепкой, хорошо прибитой (Норрис крыльцо починил), поехала. Елизавета покачнулась, но удержалась за перила. Однако тут же отдернула руку, в которую воткнулось что-то острое, и сверзилась с крыльца.

Убедившись в том, что с журналисткой все в порядке, Оля вернулась в дом.

— Что же ты Аленку не защитил? — мысленно обратилась она к нему. — Не полюбил, не принял?

Бомкнули часы. Оля удивленно воззрилась на циферблат. Разве девять? Нет, только половина восьмого. Но и звук не повторился. Часы пробили только раз вместо девяти, что говорило лишь о том, что механизм сломан и нуждается в ремонте. Никакой мистики!

Настроение после встречи с Воеводиной испортилось. Оле уже никуда не хотелось ехать, и она стянула с себя нарядную одежду, швырнула ее на кровать. Опомнившись, собрала и развесила по вешалкам. Еще раз гладить брюки и блузку через марлю она поленится и врастет в джинсы, майку и свитер.

Одевшись попроще, она решила дойти до сельпо. Хоть какая-то прогулка и мини-шопинг.

Сунув ноги в кеды (хотя они тянулись к калошам), Оля вышла из дома. С опаской вышла, боясь, что Воеводина бродит неподалеку. Но улица была пуста, только у сгоревшего дома играли дети, а вдоль дороги бродили козы.

В «Вавилоне» Оля купила не только продукты, но и базовые разноцветные футболоки. Попросила показать их просто ради смеха, но они оказались вполне качественными.

— Думала, они как половые тряпки? — хмыкнула продавщица, которую Оля видела впервые. До этого за прилавком стояла другая женщина. — Но у нас, между прочим, тот же поставщик, что и у бутика в ТЦ. Только там он эти футболки продает в два с половиной раза дороже.

— Я возьму.

— Все? — не поверила своему счастью продавщица. Процент получала с продажи, вот и радовалась.

— Да, четыре штуки.

— И правильно. В вашей Москве такие по тысяче, наверное. А у нас по двести рублей.

— Вся Сейминка уже знает, откуда я приехала?

— Вся не вся, а твоя подружка детства Галка — да.

— Вы с ней знакомы? — обрадовалась Оля. — И как она?

— Вот ты, коза, даешь! — надула пухлые щеки продавщица. Если бы не «коза», Оля ни за что не признала бы в ней Галку. Но это было ее излюбленное обращение! — Я что, настолько сильно изменилась?

«Кардинально», — мысленно ответила ей Оля. Где та девочка-сорванец с ободранными коленками? Остроносая, загорелая, тощая, с двумя косами до пояса и криво постриженной челкой? Оля видела уставшую женщину с бледной кожей, мелированными волосами, собранными крабом на макушке, и монументальной грудью.

— Кто бы мог подумать, что я разжирею, да? — не дождалась ответа Галка. — Но у меня гормональный сбой произошел после родов, вот и расперло.

— А я, наоборот, никак вес набрать не могу.

— Бедняжка, — с сарказмом проговорила Галка и раскинула руки, приглашая Олю нырнуть в ее объятия. Та так и сделала. — Надолго ты к нам? — спросила она после.

— Планировала на все лето, как раньше.

— Класс! Значит, встретимся старой бандой. — Она отошла от прилавка к холодильнику и достала из него коробку. Судя по картинке, с виноградным соком. — С Санькой мы породнились, кстати. Она замужем за моим старшим братом. Живет в микрорайоне.

— А ты? Все на нашей улице?

— В Военхозе. Мы дом продали, деньги поделили. — Галка разлила сок по чайным кружкам. Одну протянула Оле. — Я уже второй раз замужем, а Санька все с братом моим мучается — тунеядец он, уже полгода работу найти не может, потому что не хочет.

— Жанарка как? Нашла себе мужа, не переезжая в Казахстан?

— Ага. Азербайджанца Гаяза. Он хозяин нашего «Вавилона» и еще нескольких точек. Богатый, в общем, мужик. Дельный. Гулящий, правда, но ему по статусу положено. Ты-то как, коза?

— В разводе, детей нет.

— Ничего, успеется еще. Сейчас даже у нас никто рано не рожает, это я, дура, в девятнадцать мамкой стала. Предохраняться не научили, вот я и залетела. Но не жалею ни о чем! — Она ткнула своей чашкой в Олину. — За это и выпьем!

Сделав глоток, та поняла, что в коробке не сок, а вино. И препротивное!

— Ишь, скривилась как, — проворчала Галка. — Другие вина пьешь, понятно…

— Честно говоря, никакие не пью. Не любитель я спиртного.

— Но хотя бы по праздникам бокал поднимаешь?

— На Новый год обязательно. — Оля еще пиво любила. Пила его редко, но с удовольствием. Легкое, светлое, оно так хорошо утоляло жажду. Но Галке об этом говорить не стоит, а то она начнет ей пиво предлагать — им в магазине три холодильника забиты.

— Встреча нашей банды приравнивается к Новому году! Соберемся у Жанарки в особняке, наболтаемся, напьемся, напоемся… — Она мечтательно закатила глаза. — У нее, если что, винный погреб есть. Так что тебе будет из чего выбрать.

— Буду ждать приглашения. А сейчас пойду, у меня дома котенок голодный.

— Но ты, если что, приходи. Я в ночную смену сегодня и завтра. С семи до семи.

Распрощались, и Оля вернулась домой с пакетом покупок. Она была рада встрече с Галкой, и ей не терпелось посмотреть на остальных подруг. Интересно, узнает ли она их? И как изменили Жанару деньги? В золоте вся наверняка. Еще в детстве она питала страсть к блестящим побрякушкам, но родители ей в уши серебро вставили. Говорили, скромность — главное украшение девочки.

Зазвонил телефон. Сердце екнуло — Мишаня.

— Привет, Оля, — голос был усталым. — Ты дома?

— Да.

— Зайду?

— Конечно.

— Тогда отворяй ворота, — он сделал ударение на последней гласной, — я подъезжаю.

Метнув взгляд сожаления в сторону шкафа, куда были убраны брюки с блузкой, она вышла из дома в чем была.

Зорин подъехал через пару минут. Машина грязная, сам замученный, кроссовки в глине и листьях. Он сбросил их на крыльце.

— Ступенька отходит, — заметил он. — Есть молоток? Забью гвоздь.

— Не надо.

— Мне не трудно.

— Ступенька и должна отходить.

Мише было странно это слышать, но он не стал уточнять почему.

— У тебя еще один кот появился? — удивился тот, заметив среди подушек Ваську. — А рыжий где?

— Персика убили. — Ее голос дрогнул. — Вот я и завела этого.

— Ушастый. — Он погладил Василия, почесал ему шею. — Фрязинская порода. Могу я чаю попросить?

— Сейчас поставлю. — Оля метнулась к плите. — А есть не хочешь? Я картошку с домашней тушенкой готовила сегодня. В подполе нашла и то и другое. Еще банку с солеными огурцами открыла.

— Нет, я только чаю хочу. Крепкого и сладкого. Такой меня бодрит.

— Правда, что сегодня нашли еще один труп? — Он понуро кивнул. — Значит, Гамлет точно вернулся?

— Весь город уже об этом гудит?

— Я узнала эту страшную новость от журналистки Воеводиной. Она приходила ко мне за час до тебя. Сказать зачем?

— Догадываюсь. — Он подошел к умывальнику, чтобы помыть руки и ополоснуть лицо. А Оля схватила освежитель воздуха и начала им брызгать, вспомнив о том, что в избе витает запах дуста. — Елизавета из кожи вон вылезет, чтобы все признали ее правоту. Будет строчить статьи, снимать видео и выкладывать все это в интернет. То есть создавать ажиотаж, который может не только помешать расследованию, но и спровоцировать убийцу на новые преступления. Сейчас все хотят славы — и маньяки, и те, кто о них пишет.

— Я не буду с ней сотрудничать ни за какие деньги.

— Ее это не остановит, но расстроит. — Михаил вернулся за стол, взял из вазочки конфетку, покрутил ее и положил обратно. — Тебя она на роль главной звезды планировала, не иначе. И, я уверен, хотела снять дом изнутри, в вещах Аленки порыться… Кстати, о вещах! — Зорин взял свою сумку и достал из нее планшет. — Хочу, чтоб ты посмотрела на них. Возможно, узнаешь какую-то.

Прежде чем приступить, она спросила:

— Откуда все это?

— Нашли в одном укромном месте. Потом объясню, когда ты закончишь. Смотри внимательно.

— Это платок? — уточнила она, глянув на первый снимок. Миша подтвердил. — Цыганский как будто. — Она перелистнула. — Часы наручные. Женские. Из белой пластмассы в золотых прожилках. Такие были в моде в начале нулевых. На многих девушках видела похожие.

— У Алены были такие?

— Нет. Она вообще часы не носила. Говорила: «Счастливые часов не наблюдают!» — Оля открыла следующее фото. — Здесь у нас что? Кошелек?

— Скорее визитница. В ней всего три отделения.

Она хотела дальше листать, но Михаил вырвал планшет из ее рук.

— Прости. Но другие фотографии тебе лучше не видеть. Их прислал патологоанатом.

— Мне незнакомы эти вещи, — ответила Оля и встала, потому что чайник засвистел.

— Я так и думал, — вздохнул Зорин и убрал планшет обратно в сумку. — Похоже, мы нашли тайник Гамлета. И решили, что это его трофеи.

— Мелочи, которые маньяки оставляют на память о своих жертвах?

— Именно. Но если их пять, то почему трофеев меньше?

— Значит, двух девушек убил кто-то другой, — предположила Оля. — Или эти вещицы не принадлежали жертвам, а были спрятаны по какой-то другой причине.

— Нет, две из них совершенно точно принадлежали. С визитницей не расставалась моя сестра Катюша. В верхнем ее отделении лежит фотография с паспорта нашего брата Димы, в среднем мамина, а в нижнем старинная монетка, которую я нашел и подарил ей. — Миша кивком поблагодарил Олю за чай. Она заварила его в большой кружке и поставила перед ним. — Цыганский платок же носила на голове Офелия — последняя жертва Гамлета.

— Ее реально так звали?

— Как будто маньяк выбрал ее из-за этого. Посчитал забавным.

— Он еще и забавляется?

— Играет с миром, которому себя противопоставляет. Так сказал наш эксперт.

— Психиатр?

— Этот еще своего заключения не дал. Но следствие уже консультирует один человечек, разбирающийся в теме.

Оля и себе налила чаю, но не сладкого. В «Вавилоне» она купила шоколадных пряников, неожиданно вспомнив о том, что в детстве любила есть их с маслом. Этому ее научила бабушка, которая, откусывая, приговаривала: «Чем не пирожное!»

— Чьи же часы? — спросила Оля, достав масло и взяв нож.

— Мы выяснили, что не Аленины. И не Агнешкины, ведь та погибла через десять лет после того, как они вышли из моды. Значит, носила их Лада…

Оля нахмурилась; припомнив слова парикмахерши Ольги, она выпалила:

— А что, если убийц было двое? Или у Гамлета имелся подельник?

— Этот вариант не исключается. — Миша замер с чашкой у рта, когда увидел, что творит Оля. А она намазывала пряник маслом. — Зачем ты издеваешься над продуктами? Это кашу маслом не испортишь, но не пряник.

— Это очень вкусно, сам попробуй. — И протянула ему «пирожное». Зорин от него отказался. — Знаешь, что мне пришло в голову только что? Вещь, принадлежащую Алене, Гамлет мог хранить отдельно. Как особо дорогую. А на память о двойном убийстве он оставил один трофей.

— Должно быть два. По числу жертв. Ведь именно они важны.

— Значит, Агнешка тоже была для него важна.

Эта брошенная вскользь фраза взволновала Зорина. Он уже не пил чай, а хлебал, чтобы поскорее опустошить чашку. Но все равно не довел дело до конца.

— Бежать мне нужно, Оленька. За чай спасибо!

— Пожалуйста.

— Машины твоей не увидел, значит, отбуксировали?

— Абдула обещал сделать ее за два дня. У него в закромах есть нужная запчасть…

Но Зорин уже не слушал ее. Наморщив нос, о чем-то думал. Оля ему не мешала.

Проводив до ворот, пожелала доброго вечера, а когда Миша отъехал, заперла ворота не только на ключ, но и на потайную щеколду.

Он на цыпочках прошел от входной двери до ванной. Свет не включал, потому что и в темноте прекрасно ориентировался. Главное, никого не разбудить, прошмыгнуть незамеченным в помещение, которое дед упрямо называл помывочной, и встать под горячий душ. О нем Зорин мечтал весь день, но особенно сильно в момент, когда оказался рядом с Олей. Грязный, потный и вонючий, он был противен сам себе, а девушке и подавно… Конечно, она не подала вида, но распылила в помещении освежитель и уселась на расстоянии от него. Из-за этого он не стал лезть к ней с прощальным поцелуем, хотя думал чмокнуть. Да, он спешил проверить одну свою теорию, но ради пары-тройки приятных секунд задержался бы.

— Ты что как вор по собственному дому крадешься? — услышал он теткин голос. Едва он прозвучал, коридор осветился и Мишаня увидел ее саму.

— Не хотел вас тревожить. Как дед?

— Почивать изволит.

— А ты почему не спишь?

Кира Ивановна нахмурилась. Ее крупный нос сразу сморщился. В этом Мишаня пошел в нее — не носастостью, а мимикой.

— Когда я тебе звонила, ты что мне сказал?

— Поговорим вечером.

— Вот я и жду этого разговора. А на дворе уже ночь.

— Кока, прости, но я бы хотел перенести его на завтра…

— У меня есть важная информация для следствия, — возмутилась тетка. — И ты, как представитель закона, заинтересован в разговоре больше, чем я.

— Можно я сначала помоюсь?

— Нужно. И передай мне сразу свою одежду, я ее в стирку брошу. Штаны у тебя все в грязи.

— Ты еще кроссовки мои не видела, — пробормотал он и скрылся за дверью помывочной.

Плескался Зорин долго. Именно плескался, как ребенок. Выбрался из ванны, когда подушечки пальцев сморщились. Вытерся, расчесался, глянул на себя в зеркало и скорчил кислую минуту. Щетина сильно отросла, а бриться так не хотелось.

— Буду бороду растить, — сказал Мишаня своему отражению. — Чтоб стать еще больше похожим на Алешу Поповича.

Выйдя из ванной, Зорин почувствовал аромат какао. Какая тетка молодец, приготовила ему напиток, с которым у него ассоциировался праздник. В те золотые времена, когда их семья была большой, дружной и собиралась за общим столом, взрослые мужчины выпивали дедовскую самогонку на травах, женщины — облепиховое вино, тоже самодельное, Димону разрешали стаканчик пива, но он обычно заменял его лимонадом, а детям наливали компот.

— Мы его и так каждый день пьем, — возмущалась Катюшка.

— Хочешь лимонаду? — Димка готов был делиться своей «Крем-содой».

— Надоел. Хотим праздничный напиток!

Тогда мама и подала им коктейль из какао. Соединила молоко с порошком, сахар добавила, а сверху посыпала крошевом из печенья.

— Есть ты, скорее всего, не хочешь, — проговорила тетка, усадив Мишаню за стол. Пока он мылся, она не только праздничный напиток приготовила, но и стирку запустила. — От усталости. Но от творожной запеканки не откажешься, так ведь? Она легкая, и я положу тебе маленький кусочек.

— Давай.

Зорин сделал глоток какао и улыбнулся. Вкус счастливого детства!

— Разговорила я Бобриху, — сообщила тетка, усевшись напротив. — Хоть и трудно было: она от меня сначала шарахалась, потом вешалась и слезами-соплями заливала. Еле успокоила. — Крестная пододвинула к Мишане баночку со сметаной, решив, что мало она в блюдце с запеканкой положила. — В дневник Агнешки Бобриха заглянула за день до ее исчезновения. Успела только глазами пробежаться, но уяснила главное: у девушки появился человек, который восхищает ее больше, чем Варлаам.

— Какого он пола?

— Непонятно. Она называла его Личность (всегда с большой буквы). И отмечала, что новый кумир, в отличие от старого, не имеет греха похоти, он чист и мудр. Он может научить ее по-новому смотреть на мир.

— Но когда Агнешка пропала, Бобриха ни словом не обмолвилась об этом человеке. Почему?

— Не придала значения. Найдя записку от Агнешки, решила, что Катюшка смогла ее переубедить и подбить на побег. Но она ждала, что Агнешка вернется — не к ней, так к Личности. А потом ей начали сниться страшные сны. Из ночи в ночь. Она гадала, чтобы успокоиться, но карты показывали одну лишь смерть. Аля накручивала себя и в конечном итоге крышей поехала. Помнишь, я тебе рассказывала, как ее в дурдом увезли? Саму себя довела до срыва.

— Как выглядел тот дневник?

— Толстый ежедневник среднего размера. — Она взяла с подоконника книжку в мягком переплете, которую читала днем. Это были рассказы Бунина. — Такого примерно. Но в кожаном переплете. Цвет бордо.

— Спасибо, кока. Ты очень помогла.

— Правда?

— Истинная.

Та просияла и, чмокнув крестника в лоб, отправилась к себе.

Личность! Чистая и мудрая…

Зорин уже слышал подобную характеристику. Когда Оля бросила фразу о том, что Агнешка тоже могла быть значимой жертвой для Гамлета, он вдруг подумал: а что, если убийца — предводитель ольгинских готов? Синий гонял их с кладбища, но они все равно находили возможность пробираться. Агнешка, до того как влюбиться в Варлаама, носила черное, белила лицо, жирно подводила глаза и слушала депрессивную музыку. Из-за этого Бобриха с ней чаще всего ссорилась. Женщине казалось, что воспитанница стала дьяволопоклонницей, поэтому обрадовалась, когда та связалась с Варлаамом. Пусть сектант, зато православный. И учит добру, милосердию. Кто же знал, что только на словах?

Покинув дом Ольги, Зорин поехал к Синько. Тот сказал, что не знает, кто был предводителем готов в городе, но описал его:

— Взрослый парень, худющий, высокий. Как и все, черноволосый. Но как будто некрашеный.

— Насколько взрослый? — решил уточнить майор.

— Под тридцатник ему было. На фоне остальных как воспитатель в пионерском лагере смотрелся.

Зорин об этом доложил подполковнику Макаряну, тот все записал, отправил несколько запросов, а потом сказал:

— Поезжай, майор, домой, отдыхай.

— Нет, я еще кое-что не проверил…

— Это приказ! — И уже помягче: — Ты с ног валишься и, если не поспишь нормально, завтра не сможешь соображать так же хорошо, как сегодня.

— В этом моя проблема — не умею вовремя остановиться, чтобы передохнуть. Всегда таким был.

Жена считала, что он много работает, чтобы не быть рядом с семьей. Ошибалась! И теперь поняла бы это.

— Спокойной ночи, Михаил.

Он пожелал того же подполковнику и поехал-таки домой.

Болела рука. Не сильно, но навязчиво. Такую боль не проигнорируешь…

Зорин открыл глаза и увидел стену. Ложась спать, он повернулся к ней, сейчас было ясное утро, а он все в том же положении. Теперь ясно, почему болит рука, — он ее отдавил собственным телом.

Перевернувшись на спину, Мишаня потянулся к телефону. Он поставил будильник на семь, но в этот час солнце не так шпарит в его окно. Сотового на тумбочке не оказалось.

— Кока! — закричал он. — Верни мобилу!

Кира Ивановна заглянула в комнату, но заходить не стала.

— Не волнуйся, тебе никто со службы не звонил, — сказала она. — Я бы разбудила.

— Который час?

— Половина девятого.

Зорин выругался. Мало того что проспал, еще и рука онемела, а это значит, скоро ее заколет, а он терпеть не мог этого ощущения. Еще и щекотки боялся!

— Кофе тебе сделать? — невинно спросила Кира. Она не чувствовала себя виноватой, а матюги Мишани пропустила мимо ушей, хотя в любом другом случае отчитала бы. В их семье мат не приветствовался.

— В термос. И отдай, наконец, телефон.

Она кинула тот на кровать и удалилась. Зорин сразу начал звонить подполковнику.

— Простите, я проспал, — выпалил он. — Но к девяти буду в отделении. Можно сказать, я уже в пути.

— Отлично. Мы как раз в девять начнем совещание. — Макарян, судя по звукам, стоял на улице. Значит, сам только что подъехал. — Хорошо выспался?

— Так, что руку отлежал. — В ней как раз началось покалывание.

— Я тоже. Хотя обычно в командировках мучаюсь — привык к определенному матрасу. С моей больной спиной на обычном не улечься нормально. Но у вас в Ольгино какой-то особенный воздух…

Знал бы он, какими миазмами тот был наполнен в те времена, когда мясокомбинат сжигал тухлятину тоннами и сливал отходы в затон!

Зорин быстро собрался. Взяв термос с кофе и бутерброды, вышел на крыльцо и замер в растерянности. Где его кроссовки?

— Постирала я чуни твои, — сообщила Кира, выйдя вслед за ним. — Не высохли еще. На, эти обуй. — И поставила перед ним коробку с кожаными ботинками благородного бордового цвета.

— Откуда они?

— Купила тебе их на день рождения. Но решила сейчас подарить. А то ходишь как гопник. Позоришься перед начальством из области.

— Они слишком хороши, кока. — И это было правдой. Ботинки выглядели элегантно и совсем не подходили к тем вещам, в которые он облачился. — Лучше я старые кроссовки надену. Те, что с треснувшей подошвой. Все равно этого не видно.

— Я тебе надену, — посуровела она. — Чтоб важняк из Энска решил, что ты охламон какой-то? Бродяжка-деревенщина?

Спорить с теткой ему было некогда, пришлось обуваться.

— Как, удобно?

— Очень, — не покривил душой он. — Ботинки шикарные. Спасибо тебе! — И чмокнул Киру в щеку.

Бутерброды Зорин по традиции слопал по дороге. Подкрепился, чтобы потом не отвлекаться от работы из-за урчания в животе.

На совещание он не опоздал, но, когда зашел в кабинет, его уже ждали. Кроме подполковника Макаряна и старшего лейтенанта Хасанова, за столом сидели Ермак и вызванный из отпуска опер Борисов. Последний выглядел растерянным и явно страдал от похмелья. Майор до него дозвонился, когда Борисов отрывался в рюмочной, где подавали двадцать видов настоек, а он ждал отпуска, чтобы продегустировать каждый сорт.

— У меня для всех вас хорошая новость! — Подполковник начал совещание именно с этой фразы, а не с приветствия. — У нас появился свидетель. А именно человек, который видел, как некто вытаскивал безжизненную девушку из «Буратино». Она была завернута в белую простыню.

— А тот, кто ее нес, в чем был?

— В рыболовном костюме.

— Отличная маскировка для наших краев, — заметил Ермак. — Почти у каждого такой есть. А сейчас еще комары, мошки, так что панама с сеткой на лице никого не удивит.

— В ней он и был.

— Значит, внешность свидетель не смог описать? — заговорил Рустам. — И чем же тогда хороша новость?

— Подозреваемый, перед тем как вынести девушку, сделал ей инъекцию. Шприц выкинул, а свидетель его подобрал.

— Зачем?

— Думал, наркотик. Прибежал домой, остатки вколол себе, да и отрубился. Снотворное в шприце оказалось.

— Получается, убийца перенес спящую Офелию в какое-то другое место, где держал несколько часов. Сначала живую, потом мертвую.

— Поиск этого места уже начался. Когда обнаружим, добудем еще улик.

— Я берег хорошо знаю, — сказал председатель общества охотников и рыболовов дядя Толя Ермак. — Может, лучше мне к поисковой бригаде присоединиться, чем в кабинете отсиживаться?

— Ты нам тут нужен, — ответил ему подполковник. — Психиатр сегодня прислал предварительную характеристику, которую дал на Гамлета. Он считает, что мы имеем дело с человеком, у которого раздвоение личности.

— То есть убийц не двое, как я и говорил? — воскликнул дядя Толя и зачем-то стукнул кулаком по столу. — Гамлет — одиночка. И он себе на уме. Такие считают, что никто не сделает работу так же хорошо, как они.

— Но одному справляться трудно, поэтому рождается вторая личность. Она дерзкая, более бесстрашная. И ей нравится играть. Идея с фотографиями принадлежит ей! И, как считает психиатр, это хорошо, что она появилась. Значит, Гамлет хочет быть пойманным.

— А как этот эксперт объясняет тот факт, что маньяк мог так долго себя сдерживать? — задал давно интересующий его вопрос Зорин. — За пятнадцать лет ни одного похожего преступления!

— Я ж тебе говорил, — вклинился Ермак. — Сидел он. Или лежал в дурдоме. Иначе не объяснишь.

— Мы проверяем эту версию, — подал голос Рустам. — Запросы отправлены, ждем результатов. Но что вы скажете на это? — Старлей достал из своей неизменной папки распечатки. — За пятнадцать лет было совершено три похожих нападения на женщин. Всех их оглушали со спины, но ничего не отнимали, не пытались изнасиловать. Их раздевали и куда-то волокли. Но каждой удалось вырваться. Поиски преступника ничего не дали.

— Помню я одну из них, — закивал головой Ермак. — Ольгу-парикмахершу. Здоровая бабенка, с ней трудно сладить. Ты, Миша, ее знаешь, она за твоим братом бегала. — Он прикусил язык, поняв, что зря треплется при начальстве из области. — Ольга не гамлетовский типаж. Все его жертвы среднего роста, стройные, изящные и обязательно длинноволосые. Поэтому я не думаю, что на нее конкретно напал наш серийник. Да и на остальных, скорее всего. Раз отбились, значит, крупные, боевые. Не привлекают такие Гамлета.

— Или они спонтанные жертвы, — не согласился с ним Рустам. Еще вчера мялся и стеснялся, на любое действие разрешения спрашивал у майора, а сегодня держится уверенно, проявляет инициативу. Поверил в себя парень наконец. — Гамлет нападал, не в силах сдерживаться. Поэтому торопился, портачил. И, как следствие, упускал жертв, они шли в полицию, он пугался и опять залегал на дно. Думаю, снотворным он запасся на тот случай, если опять не справится.

— Но Офелия его тоже на сто процентов не устраивала, — впервые за то время, что велось совещание, заговорил Борисов. До этого он пил воду и, казалось, не вникал в суть, но это впечатление оказалось ошибочным. — Я материалы просмотрел и узнал, что последнюю жертву загримировали. На лице следы тонального крема и пудры. С другими Гамлет так не поступал. Значит, не нравилась ему смуглость девушки. Остальные светлокожими были, с тонкими чертами. А Офелия грубой внешности. Если бы не имя, он бы на нее внимания не обратил… — Борисов вытащил из пакета, что стоял у его ног, еще одну бутылку минералки. — А если бы не жажда убийства, поискал бы другую, более подходящую.

— Что-то ее разбудило, — проговорил подполковник. — Так написано в отчете психиатра. Между прочим, кандидата наук.

— Я это и без специального образования понял, — пробурчал дядя Толя.

— Никто не умаляет твоих заслуг. И хорошо, что мы можем сравнить мнения. На данный момент наши эксперты сходятся в главном: Гамлет считает себя если не спасителем, то избавителем от страданий, позора, деградации. И не оскверняет жертв, а омывает их, будто проводит обряд очищения. Он делает их красивыми и невинными.

— Все правильно, — закивал головой Ермак. — Аленка-Фря была известной в городе шалавой.

— Выбирай выражения! — рявкнул на него подполковник.

— Извините, — ответил Ермак и обратился при этом к Зорину: — Но она именно такую репутацию заслужила. Ее Гамлет задушил сразу после жесткого секса. Нагую и прекрасную. Лада подверглась групповому изнасилованию и не знала, как с этим жить. За нее все решил тот, кто примерил на себя роль избавителя. Подружки-сектантки тоже себя запятнали. В столь юном возрасте отдались взрослому дядьке и планировали делать это вновь и вновь. Ну а с Офелией вообще все ясно — она проститутка и сама бы точно не прекратила этим заниматься.

— Кстати, сутенера ее не нашли? — обратился Макарян к Рустаму.

— Она одна работала последние месяцы. С ней клиенты напрямую связывались. Список отрабатываем.

Они совещались еще час. А когда закончили, Миша отправился в свой кабинет, чтобы переобуться. Не чувствовал он себя в своей тарелке, когда парадную обувь носил. Лучше бутсы. Их Зорин принес на службу в прошлом году, когда планировался товарищеский футбольный матч с командой МЧС, но начались лесные пожары, и всем стало не до игр. Однако их не отменили, а перенесли, но на неопределенный срок, и бутсы так и остались в шкафу.

Не успел Миша достать их, как услышал стук. Не в дверь, а в окно. Подошел к нему, выглянул.

— Выйди, покурим, — сказал ему парень с такой кудрявой головой, что на первый взгляд казалось, на нем папаха. Звали его Романом, и работал он криминалистом.

— Я ж не курю.

— Тогда поболтаем.

— Заходи ко мне.

— Я-то курю, — и помахал ему зажженной сигаретой.

— Здесь, между прочим, нельзя. Чуть ли не под знаком встал.

— Ты же меня не арестуешь за это? — хмыкнул Роман. Он выглядел на двадцать пять, хотя уже разменял четвертый десяток. Смеясь, говорил, что на него так хорошо холод морга действует.

Вернув бутсы в шкаф, Зорин вышел из здания. Криминалист уже докуривал первую сигарету, но вторая у него была за ухом.

— Как продвигается следствие? — светским тоном спросил он. — Есть подвижки?

— Рабочих версий много, — туманно ответил Миша.

— А подозреваемых?

— Можешь в этом чем-то помочь? Не просто же так меня для разговора вызвал?

— Не в этом. Но помочь могу. — Роман выпустил дым изо рта и из носа, не подумав отвернуться, чем вызвал возмущение Зорина. — Ладно, не бухти, больше так не буду. — Он даже отошел на шаг, чтобы не делать из майора пассивного курильщика. — Заключения пока нет, но неофициально я тебе могу заявить следующее: у нас есть ДНК убийцы.

— Вот это новость! — возопил Зорин.

— Радоваться рано. В базах МВД преступник не значится, мы пробивали.

— Ермак будет разочарован. Он был уверен, что Гамлет делал такие перерывы между убийствами, потому что сидел.

— Почему не спросишь, откуда взялся биоматериал?

— Спрашиваю.

— На шее покойной была заноза. Совсем небольшая. Убийца, обхватив шею девушки, задел ее, но не заметил. Был слишком увлечен удушением. Но заноза его уколола. И теперь у нас есть группа крови (четвертая положительная) и цепочка его ДНК. Как только появится подозреваемый, тычь его иголкой, вырывай волос, подбирай салфетку, которой он вытирал рот, и тащи мне, я проверю.

— Это незаконно! — нахмурился Зорин.

— А мы никому об этом не скажем.

— Считай, я этого не слышал.

— Просто имей в виду, — пожал плечами Роман и взялся за вторую сигарету.

А Зорин направился к своей машине. Забравшись в салон, он бросил взгляд на валяющийся на полу фантик. Его вчера кинул Ванюшка. Его карманы всегда были набиты конфетами с кладбища, и он ел их беспрестанно. Не вынимая из оберток, чтобы не выпачкать пальцы.

«На этом фантике есть его слюни, — подумалось Мише. — А я нет-нет да и подозреваю Ванюшу. Под личиной дурачка легко скрывать свою истинную сущность. Идеальная маскировка для убийцы. Везде слоняешься, увязываешься за людьми, легко с ними заговариваешь, потому что тебя не опасаются. Тебя все знают, но… Тебя никто не знает!»

Миша поднял фантик, взяв его кончиками пальцев. Повертел в руках. А потом выбросил в окно!

«Какая только дурь не придет в голову, — отругал себя Зорин. — Ванюшке было десять, когда погибла Алена. И он тогда только пошел в первый класс (коррекционный), почти не говорил, а соображал так плохо, что умудрился, бегая по пустынной улице с пакетом, попасть под машину».

Отбросив вместе с фантиком мысли о Ванюше, Зорин погнал в сторону трассы М7, чтобы найти тех, с кем Офелия боролась за внимание клиентов.

Часы опять пошли!

Оля подкрутила стрелки, чтобы они показывали точное время, и направилась к автобусной остановке. Сегодня ей ничто не помешает купить костюм и хотя бы пару новой обуви.

Завтракать она не стала, решив поесть в ТЦ. Хотелось венских вафель и капучино. А еще вида на многоэтажки. Кто бы мог подумать, что она соскучится по городскому пейзажу?

— А я вас знаю, — услышала Оля юношеский баритон, когда села в маршрутку. К ней обратился паренек с кассовым аппаратом на шее. В автобусах Ольгино все еще работали кондукторы. — Видел в видосе Сарика-косарика.

— Не думала, что стала интернет-звездой, — пробормотала Оля.

— Вы сильно не зазнавайтесь, — хохотнул парень. Симпатичный, патлатый. Такие обычно официантами работают, продавцами-консультантами в магазинах электронных товаров, промоутерами, но никак не кондукторами. — Видосик проходной, его скоро забудут. Хотите глянуть?

И, не дождавшись ответа, продемонстрировал короткое видео, в котором Оля шла по улице сначала в своей обычной одежде, а потом в фуфайке поверх пижамы и калошах. Делала она это под веселую музыку.

— Я юмора не поняла, — призналась она.

— Называется ролик «Как быстро деревня меняет москвичей».

— И это смешно?

— Прикольно.

— А я думала, он сменит контент и будет об ольгинском маньяке снимать.

— Чтоб потерять аудиторию? Сарик не дурак. — Парень плюхнулся на сиденье рядом с Олей. — Но маньячная тема его заинтересовала, это факт.

— Откуда знаешь?

— Мы соседи, на одной площадке живем. И я слышал, как он у брата старшего спрашивал о том, не в те ли времена он на старом кладбище тусовался, когда там подружек-сектанток убили. Тот готом был и нес, как сам говорил, готическую культуру в массы. Но мать моя его придурком до сих пор называет, хотя он давно остепенился и сейчас мангальщиком работает в армянском кафе на трассе.

— Мне выходить, — сказала Оля, увидев в окне трехэтажное здание торгового центра.

— Всего вам хорошего. Если что, я видосик лайкнул.

Оля усмехнулась и прошла к выходу. Другая бы дама рассердилась, узнав, что ее исподтишка сняли не в лучшем виде и высмеяли на весь честной интернет. Но ей было плевать. Правильно патлатый кондуктор сказал, этот видосик скоро забудут, ведь он проходной.

…Следующие три часа Оля провела в ТЦ. За это время ее узнали еще три человека. Все молодые, улыбчивые. Они не подходили, но смотрели пристально, а затем доставали телефоны.

Спортивный костюм ею был наконец приобретен. Что порадовало, на распродаже. Остался маленький размер из коллекции позапрошлого года, и на него никто не позарился. А Оле он понравился. Теперь будет в нем, а не в фуфайке по улице фланировать. Но с калошами ни за что не расстанется! Она с ними сроднилась.

Домой она поехала на такси, чтобы не толкаться в маршрутке. Это утром та была полупустой, а в обеденное время забилась народом. Плюс у нее руки были заняты пакетами — не удержалась и купила не только кроссовки, но и летние шлепки и тапочки с меховыми помпонами. А еще симпатичный халат и… роскошную ночную сорочку. Ее схватила, не думая! И только расплатившись, поняла, что сделала бессмысленную покупку. Как она будет спать в искусственных шелках и кружевах, когда ее тело принимает только хлопок?

— Такие надевают, чтобы красиво снимать, — сказала бы на это Алена. У нее подобных вещей было много. — Вырастешь — поймешь!

И вот Оля выросла, но до конца не поняла, сама ли она должна снимать сорочку или позволить это сделать мужчине? В соблазнении она…

«Ни в зуб ногой!» — это уже мамины слова. Она употребляла их всегда, когда речь заходила о талантах дочери. Точнее, об их отсутствии. Особенно огорчало матушку то, что Оля в науке — ни в зуб ногой. — А могли бы стать династией и прославить фамилию. — После развода она вернула себе девичью, Фрязина.

Первое, что сделала Оля, когда зашла в дом, — это разделась. До трусиков. Даже лифчик сняла, — чтобы понять, как сорочка сидит на груди. Облачившись в нее, Оля встала перед зеркалом.

— Как считаешь, красиво? — спросила она Василия. Он потягивался на подушках и зевал.

Котенок мяукнул.

— Будем считать, да, — улыбнулась Оля. — Но я понимаю, что ты просишь есть.

Сорочка ей шла. Она подчеркивала изгибы фигуры, открывала ключицы, и пудровый цвет Оле шел. А еще она отметила, как хорошо смотрится ее стрижка с открытой одеждой. Она не опошляет образ, а, наоборот, придает невинности.

Взявшись за тонкие бретельки, Оля собралась скинуть их с плеч. Красиво раздеться то есть…

Но услышала стук в ворота и кинулась к дивану, на который сбросила одежду. Натянув на себя футболку и джинсы, она выглянула в окно и крикнула:

— Кто там?

— Это я, Серафима!

— Минутку.

Сграбастав сорочку, она сунула ее в шкаф. Остальные покупки задвинула за дверь. Незачем хвастаться обновками перед девушкой, которая носит дешевое и невзрачное шмотье. Если ее спросить почему, Фима скажет: «Мне плевать на внешний вид». Или выдаст пословицу: «Не вещи красят человека, а добрые дела!» Но Оля знала, сколько соцработники зарабатывают, и понимала, что причина еще и в этом: Фиме не хватает денег на одежду. Любая девочка, девушка, женщина хоть иногда хочет принарядиться.

— Как поживает Василий? — спросила Фима, когда Оля впустила ее во двор.

— Отлично. Уже освоился и выбрал себе место.

На девушке сегодня были те же штаны, что и вчера. И та же рубаха. Но ведра при ней не оказалось.

— Чай или кофе? — спросила Оля, введя гостью в дом. Та пожелала чаю.

— Часы пошли? — удивилась она, услышав щелканье стрелок. — Надо же! Они встали, когда Анна Никифоровна умерла. — И пояснила: — Я помогала с похоронами, поминками.

— Как соцработник?

— И не только. — Фима подошла к Василию, попыталась взять на руки, но тот не дался. Ему прекрасно лежалось на подушках. — Я считала ее близким человеком.

— Но ты же говорила, что в доме бывала всего несколько раз?

— Я врала, — выпалила она и залилась краской. На Олю она не смотрела, а следила за стрелками часов. Наверное, их движение ее успокаивало. — Не смогла сразу признаться, потому что у меня проблемы с доверием…

— Но бабушке моей ты доверилась?

— Не сразу, но да. И я жалею о том, что не сделала этого раньше, а дотянула чуть ли не до конца ее жизни.

— На чердаке пряталась не твоя подруга, а ты? — догадалась Оля. Фима понуро кивнула. — Значит, твой отец — бесноватый алкаш? — Вчера она о нем не упоминала вообще, только о маме и сестре. Оля думала, они втроем живут.

— Нет, он вообще не пьет.

— Но бьет?

— Пальцем не трогает. Он почти идеальный… Для всех ольгинцев, кроме меня. Я его ненавижу!

— Но этому должна быть причина!

Серафима угрюмо молчала. Сейчас она больше, чем когда бы то ни было, походила на подростка. Обиженного, протестующего, уверенного в том, что его никто не понимает.

— Поделись со мной, Фима, — мягко попросила ее Ольга. — Как с бабушкой моей. Если она тебя поняла, может, и я смогу?

— Отец не дает нам самостоятельно дышать, — начала она. — Как будто мы пациенты с поврежденными легкими, а он доктор, подключивший нас к аппарату ИВЛ. Только мы здоровы, а он трубку не вынимает… Якобы ради нашего блага! Мать к этому привыкла и ничего менять не хочет. Ее волю поработили давным-давно. У сестры ее и не было. Она слабая не только телом, но и духом. Им хорошо в плену.

— Что тебе мешает из него вырваться? Взрослой, здоровой, самодостаточной девушке?

— Силы воли мне не хватает! Я боюсь окружающего мира. Он чужой, незнакомый. Отец не отпустил меня в Энск учиться. Я получала образование в педагогическом училище, филиал которого в Ольгино. Просто сказал: «Я запрещаю!» Даже голоса не повысил. И я подчинилась. Правда, в качестве протеста вот это сделала, — и, расстегнув две верхние пуговицы, продемонстрировала татуировку ласточки над грудью. — За это меня уже наказали.

— Как?

— Отправили на скотобойню. Там я должна была проработать месяц, пока не наступит первое сентября. А там так страшно и противно… — Она передернулась. — Но если б я была хорошей девочкой, то отец устроил бы меня в упаковочный цех.

— Он работает на мясокомбинате?

— Нет, в школе. Он директор нашей, сейминской.

— Твой отец — Михаил Иванович Горобец?

— И ты его знаешь? Этого святого человека?

— На меня он очень хорошее впечатление произвел.

— Как и на всех, — скривилась Фима. — Поэтому я никому не могла довериться. Расскажи я приятельницам (подруг у меня нет, к сожалению), все посчитали бы, что я с жиру бешусь. Забота его, видите ли, мне не по нраву. Гиперопека. А как жить, не зная отца? Или с тем, кто бухает, дерется? — Она говорила все громче, голос ее дрожал, а над верхней губой проступил пот. — А по мне, лучше бы пил и дрался, тогда я бы убила его и села в тюрьму!

— Что ты несешь? — возмутилась Оля. Ей стало не по себе от таких слов.

— Да, занесло меня, — пробормотала Серафима. — Самой стыдно… — Она взяла чашку с чаем, которую поставила перед ней Оля, и сделала глоток. — Я не родная дочь Михалваныча, может, из-за этого не могу его принять? Все во мне противится его любви и заботе.

— Со скольких лет он тебя воспитывает?

— С четырех. Но я помню, как хорошо было без него.

— Я все еще не понимаю, зачем тебе понадобилось убежище на нашем чердаке?

— Там я чувствовала себя спокойно. Могла не только дышать, но и мечтать. Когда пожарные потребовали навести порядок на чердаке, я это сделала и поняла — вот оно, мое место. Анна Никифоровна разрешила мне обустроить лежанку. А еще сломать лестницу. Я как будто обрушила мост, чтобы не позволить врагу пройти. Только ему, потому что я знала лазейку.

Серафима взяла пряник и стала намазывать его маслом. Бабушка и ее научила делать «пирожное».

— Ты не просто так мне все рассказала? — поняла Оля. — Хочешь вернуть себе убежище?

— Нет. Без твоей бабушки даже здесь мне не будет покоя. — Она облизнула пальцы с обкусанными ногтями. На них попало масло. — И я решилась сбежать из плена! Это было осенью прошлого года. Твоя бабушка меня поддержала. И не только морально — достала из закромов сто долларов и мне отдала. Думала, это большие деньжищи, и я на них смогу в Энске квартиру на месяц снять. Я вложила их в свой паспорт, а его убрала в косметичку на молнии. В ней было немного моих украшений (отец с матерью дарили, но я их не носила) и детских фотографий. Я попросила Анну Никифоровну подержать эти вещи у себя, пока я не заберу из дома другие.

— И что тебе помешало довести дело до конца?

— Смерть твоей бабушки. Когда я на следующий день пришла к ней, то обнаружила ее на полу. Анна Никифоровна еще дышала, но слабо и была без сознания. Скорая помощь забрала ее, довезла до больницы… Там она и скончалась.

— Почему ты не уехала из города после похорон? Не смогла еще раз решиться на побег?

— Не смогла найти свой паспорт. Точнее, косметичку, в которой он хранился. А вместе с ним медицинский полис, СНИЛС. Куда я без документов? Только не говори, что их можно восстановить, сама знаю. Но как только я напишу заявление, об этом узнает Михалваныч.

— Ты полгода живешь без документов? — переварив услышанное, поразилась Оля.

— В Ольгино они мне не нужны. Даже в больнице примут, если отец договорится. К счастью, я не болею, и он ничего не подозревает. — Фима обхватила голову руками. — Теперь я точно в западне.

— Ты хорошо искала свою косметичку?

— На протяжении девяти дней все укромные уголки дома осматривала, пока у меня ключи не забрали. Нет нигде! — Она жалобно посмотрела на Олю. — Может, ты этим займешься? Все же хозяйка. Анна Никифоровна говорила, что дом своим помогает. А тебя он принял.

— Ты так считаешь?

— Вижу, как он изменился. Стал почти таким же, как при Анне Никифоровне. Часы опять же пошли. Значит, в нем жизнь пробудилась.

— Бабушка не могла далеко засунуть твое добро. Оно прячется где-то на виду.

— Надеюсь, перестанет. — Она встала из-за стола. Сутулая, бледная, несчастная. Для нее мучительна та жизнь, о которой многие девочки мечтают. Но что Фиме до них? У нее свой ад… В раю! — Ты молочка домовому плеснуть не забудь, ладно?

— Ты зачем волосы так обкромсала? — не удержалась от вопроса Оля. Она провожала гостью к выходу.

— Не я — отец. Когда я дреды себе сделала, состриг их. Было это полтора года назад. С тех пор хожу с той же прической.

Больше ничего знать о Серафиме Оля не хотела. Давным-давно она отказалась от привычки погружаться в проблемы посторонних людей. С тех пор как появились свои. Мать ее в этом поддерживала:

— Они придут к тебе с ними, — говорила она, — как с промокшей после дождя одеждой, чтобы отогреться. Набросают на тебя, как на вешалку, свои отсыревшие пальто. А потом уйдут, оставив их досушиваться. И вот эти люди уже гуляют налегке под солнцем, а ты стоишь, погребенная под ворохом влажной одежды, и не знаешь, что с ней делать.

Замяукал Василий. Напомнил о том, что голоден. Оля выдавила ему в блюдце жидкого корма, после чего сунула ноги в калоши и отправилась в огород, чтобы вскопать грядку под редис, репу и свеклу. Посадит всего понемногу, и что вырастет, то вырастет.

Он не знал, куда ехать. Домой не хотелось. Как и в рюмочную, которую как отличное заведение разрекламировал Борисов. Туда Мишаню звал подполковник.

— Посидим в уютной обстановке, выпьем немного, поболтаем на отвлеченные темы, — говорил он, запирая кабинет, в котором они проторчали до десяти вечера. — Может, с приятными девушками познакомимся? Чисто для компании, потому что я женат.

Но Зорин знал: не получится у них болтать на отвлеченные темы. Обсудив погоду, природу Ольгино, футбол, машины и тех же приятных девушек, они вернутся к главному — расследованию. Поэтому отказался от посиделок в питейном заведении, наврав про свидание.

— С нотариусом встречаешься? — удивил вопросом Макарян. — Или с воспитательницей детского сада? Можешь не отвечать, я просто тебя поддразниваю…

— С обеими, — так же шутливо ответил Зорин. — Но сегодня еду к третьей.

И нотариус, и воспитательница проходили фигурантами по делам, что он вел, и являлись в отделение чаще требуемого. Особенно активной была первая. Эффектная женщина в самом соку, она очень хотела замуж. Три предыдущих брака она называла тренировочными, надеясь обрести счастье в четвертом. Зорин на роль мужа подходил: младше, но не критично, красив, но не неприлично, равнодушен к ней, но не беспол, беден, но не гол. Именно так она характеризовала Мишаню, и всех это забавляло. Его в том числе.

— Ей бы рэпом заняться, — усмехался он в ответ на подколы коллег. — А вам работой. Хватит мне невест подыскивать. Мне тети Киры хватает.

Распрощавшись с Макаряном, Зорин сел в машину, но мотор не завел. Копался в телефоне, проверяя СМС. Надеялся в них найти ответ?

Сегодня опять звонил сын. С матерью снова поругался, хоть и смог скрыть утерю телефона.

— У нее, наверное, с Ильясом проблемы, — решил-таки озвучить свои предположения Миша. — Вот и переживает.

После разговора, состоявшегося в день развода, Зорин был уверен в том, что Карина вскоре снова выйдет замуж. Но она до сих пор оставалась в статусе разведенки. И жила вдвоем с сыном. Но Ильяс считался ее официальным парнем…

«Парнем! — мысленно фыркал Мишаня. — Они бывают у студенток, а не у женщин за тридцать. И парню не может быть сорок. В таком возрасте нужно быть мужем. Или любовником, если ты уже в браке». Но это Зорин осуждал. Сам бы не смог не только изменять, но и, будучи свободным, встречаться с той, которая изменяет. Противно!

— Ильяс вернулся в Стамбул, — сообщил сын. — Еще зимой.

— Вас с собой не позвал?

— Мы бы все равно не поехали…

Значит, не позвал. Вот Карина и бесится. Такую ставку сделала на Ильяса, а он три с половиной года на качелях ее катал, а когда надоело, просто самоустранился.

— Пап, я знаешь что подумал? Давай этим летом я к тебе приеду, а не ты ко мне?

— Это было бы здорово. Но мама вряд ли отпустит.

— Почему? Я уже взрослый, мне одиннадцать исполняется.

— Только телефоны теряешь постоянно!

— Ну хватит уже, — забухтел сын. — Такое и с дядьками и тетьками случается.

— Ладно, согласен, — тут же сбавил обороты Зорин. Ребенок изъявил желание приехать в Ольгино, это греет его сердце. — И если тебе удастся маму уговорить, я буду на седьмом небе. А уж как дед Иван и тетка Кира обрадуются. Они тебя вживую несколько лет не видели.

— Я посмотрел в интернете, от нас до Энска поездом ехать семь часов. Мама бы меня посадила в Казани, ты на вокзале встретил и повез на машине в Ольгино.

Они обсудили другие детали и сошлись на том, что, если сын Карину не уговорит, они пустят в ход тяжелую артиллерия — Киру Ивановну. Экс-супруга ее побаивалась, хоть в этом и не признавалась, и не смогла бы ей долго противостоять. Миша из-за этого никогда не звонил ей при тетке — та обязательно вмешалась бы в разговор, высказала если не все, что думает об оказавшейся не лучшей женой татарке, то многое, а расстраивать Карину он не хотел даже после того, как она поставила точку в их отношениях.

Настроение после разговора с сыном у Михаила поднялось. Предложи ему сейчас кто-нибудь поехать в рюмочную, он бы согласился.

— Майор, ты тут ночевать собрался, что ли? — услышал он голос дяди Толи Ермака.

— А ты? — Он думал, что бывший участковый давным-давно ушел домой.

— Я как раз нет. В архивах закопался, счет времени потерял. Обычно я в это время сплю уже.

— Подбросить до дома?

— Буду премного благодарен.

Ермак забрался в машину, пристегнулся. От него пахло табаком, и это Зорина удивило:

— Опять закурил? — Помнил, что Ермак бросил давным-давно.

— Нет, что ты! Мне никотин, как и алкоголь, противопоказан. В курилке с мужиками болтал.

— Скучаешь по ментовке? Столько лет службе в органах отдал…

— Есть такое. Поэтому спасибо вам за возможность помогать в расследовании.

До дома Ермака доехали за двадцать минут. Тот приглашал на чай, но Миша отказался. Не в такой компании он хотел провести вечер.

— У меня свидание, — сказал он Ермаку. И теперь не соврал. Пока они ехали, ему написала Оля. Спросила, как дела и свободен ли. Затем пригласила в гости.

С пустыми руками Зорин явиться не мог, поэтому заехал в «Вавилон». Взял торт и ананас. Но продавщица его не отпустила так просто:

— Вам, молодой человек, не кажется, что чего-то не хватает?

— Цветов. Но вы ими не торгуете.

— Вообще-то я на шампанское намекала. — Она указала на бутылку игристого, выглядывающую золоченым горлышком из-за банок с пивом. — Через десять минут перестанем продавать, успейте приобрести! — Как будто Зорин не знал, что в подобных торговых точках алкоголь круглосуточно отпускают. На этом и делают выручку.

— Давайте и шампанское, — решился Михаил. — Только не кислое.

— Полусладкое подойдет?

Он кивнул. Хотя бывшая супруга не одобрила бы его выбор. Она предпочитала брют, который Мишаня не мог пить — скулы сводило. Тогда как сухое вино ему нравилось. Наверное, дело в газиках?

— Приятного вам вечера, — промурлыкала продавщица, отдав ему чек. Зорин поблагодарил ее и покинул магазин.

До Олиного дома ехать оставалось пять минут. Подкатив к воротам, он посигналил. Хозяйка отворила их через пару минут.

— Добро пожаловать, — немного смущенно проговорила Оля.

— Салют! — Мишаня тоже стушевался. — Я привез кое-что. — И сунул ей в руку пакет с покупками. Благо они уже в дом зашли и Оле не пришлось его тащить. — Шампанское любишь?

— Люблю, — коротко ответила она. — Как и ананас. Мой отец во Вьетнам переехал и иногда передает мне через друзей посылки с фруктами.

— Боюсь, «вавилонский» похуже будет.

Он проследовал за ней в кухню. Ушастый кот тут же спрыгнул с дивана и направился к своему блюдцу. Оля послушно положила в него ломтик творожного сыра.

— Твой отец во Вьетнаме, а мама? — спросил Миша, взявшись открывать шампанское.

— На Урале. Возглавляет там НИИ. — В бо́льшие подробности она не стала вдаваться. — Не могу фужеры найти. Возможно, их в доме и нет. Придется пить шампанское из стаканов.

И достала из ящика два граненых.

— Теперь я знаю, что тебе подарить на новоселье, — проговорил Зорин, наполнив их. — И если ты думаешь, что я забыл о мастере для тебя, то нет. Звонил, пытался договориться, но он пока занят. Как только закончит с текущим заказом, свяжется с тобой, я номер оставил.

— Честно признаться, я так и думала.

— От таких гонораров, как поцелуи прекрасной Ольги из Ольгино, не отказываются, — улыбнулся он. — И я хочу поднять этот… граненый стакан за тебя! — Они чокнулись и сделали по глотку шампанского. — Можно нескромный вопрос?

— Насчет моей личной жизни? Валяй.

— Ты сбежала от кого-то? Мужа, жениха, любовника? Из Москвы в нашу глушь так просто не уезжают.

— Я не просто… — Она припала к стакану, чтобы хотя бы пару секунд подумать над тем, что стоит говорить, а что нет. — Но и не из-за мужчины. С ним я рассталась несколько месяцев назад. Это был жених. А с мужем развелась давным-давно. — Я бежала от трагических воспоминаний…

— Если тебе тяжело говорить об этом, не нужно.

— Нет-нет, как раз нужно, потому что тяжело. Я похоронила сына. Он погиб в автомобильной аварии.

Зорин порывисто подался вперед, чтобы ее обнять, но Оля выставила вперед руку, останавливая его:

— Не нужно, а то расплачусь.

— Прими мои соболезнования.

Она кивнула, а потом легонько сжала его руку.

— Ты первый человек в Ольгино, которому я рассказала об этом. Да что там в Ольгино… В Москве единицы знают о моей потере. Когда кто-то из просто знакомых спрашивает: «Как поживает Адам? Почему его давно не видно?» — я отвечаю: «Все хорошо, он гостит у бабушки».

Запищал котенок. Так он требовал добавки.

— Все, Вася, хватит! У тебя уже живот вырос, а в нашей фрязинской породе толстяков нет.

— Давай я ананас почищу, — предложил Зорин. Изначально он хотел рассказать Оле, что его сын планирует приехать к нему на каникулы, но решил от этого воздержаться. Мать, которая только что поделилась горем, сообщив о гибели своего ребенка, не хочет слышать о чужих детях, живых и здоровых. Или он не прав? И тогда лучше сказать, чтобы она за него порадовалась? Не найдя правильного ответа, смолчал.

— Теперь я задам тебе нескромный вопрос. — Оля, взяв кота на руки, села напротив Миши. — У тебя есть кто-то?

— Нет.

— Слишком быстро ответил.

— Значит, вру? — хмыкнул Зорин. — Но у меня правда никого. Даже полусерьезные отношения закончены в феврале. Я, видите ли, не поздравил даму с Днем святого Валентина. А я за праздник его не считаю. Тем более влюбленным особый день и не нужен — каждый особенный.

— Налей мне еще. — Она подвинула к нему свой полупустой стакан.

Он подлил ей и себе. Шампанское ударило в голову, и Мишаня наконец-то расслабился.

— Дрянь ананас, да? — попробовав кусок, он не дожевал его, сплюнул в салфетку.

— «Вавилонский», что поделать! Но если его в сиропе проварить, получится приятный напиток.

— Чем занималась сегодня?

— Ездила в микрорайон, ела дивные вафли на завтрак, покупала шмотки.

— Этот халатик — обновка? — На ней было симпатичное кимоно с журавлями.

— Нет, это Аленина вещица. В ее комнате много одежды сохранилось. Бабушка не выкинула и не раздала.

— Тебе идет. Особенно цвет шоколада.

— Мне да, а ей нет. — Оля покрутилась. Ей шампанское тоже в голову ударило, и она стала кокетливой. — Поэтому тетка не носила это кимоно.

— Чем от него пахнет, не пойму?

— Крымскими лугами. — И рассказала про мыло, которым ее бабушка запаслась в годы тотального дефицита. Похожую историю и Зорин вспомнил. В их некогда большой семье, где было сразу три хозяйки, а в доме два погреба и чердака, закупки впрок делались чуть не в промышленных масштабах. Вместе посмеялись. И выпили за предков.

— Хочешь, в комнату пойдем? — предложила Оля, видя, как Мишаня уже не знает, как усесться. Стул мал ему, и он жесткий, скрипучий. А в комнате удобный диван и можно для фона включить телевизор.

— Чур ушастого бандита с собой не брать. — Васька уже искусал его ноги, желая с ними поиграть.

— Он сейчас угомонится. — И положила котенка на печку.

Разлив остатки шампанского по стаканам, Зорин передислоцировался в комнату, которую в советское время, скорее всего, называли залом. В ней имелся главный его атрибут — телевизор. Еще стенка с книжным шкафом и посудным, в нем сервизы и хрустальные вазы. На диване плюшевое покрывало с оленями. Кровать застелена другим, более нежным. На двух окнах шторы с цветами и оборками. Полупрозрачные, от солнца не защищающие, только, как сказала бы тетка Кира, от ошалелых мух. Примерно такая же обстановка была в их зале. Но в этом имелась своя изюминка, а именно — старинные часы. Они стояли на страже границы между кухней и комнатой для отдыха у телевизора.

— Тиканье спать не мешает? — спросил Миша, поняв, что Оля облюбовала для себя именно зал.

— С детства к нему привыкла.

Она включила телевизор, выбрав какую-то музыкальную программу. Когда уселась на диван, полы кимоно разъехались, и Мишаня увидел подол сорочки. Она была пудрового цвета, и он шел Оле даже больше, чем шоколадный. Она вообще оказалась красавицей. Тонкая, изящная, с горделивой шеей, нежным профилем, чистой кожей. Он помнил ее другой. Скорее интересной, чем симпатичной. Эти большие уши, раскосые глаза, крупные зубы… Тогда они были ей как будто велики. И зубы, и уши, и глаза. Вроде бы похожа на тетку, но у той все ладно, а у этой… Словно не тому лицу черты достались. На широком бы они смотрелись гармонично, но не на Олиной мордочке.

— Ты очень красивая, — тихо сказал Миша. Не смог сдержаться и выпалил такой избитый комплимент. Но что с него взять, косноязычного?

— Спасибо, — просто ответила она.

— Если бы мы не были в детстве знакомы, я, наверное, не осмелился бы к тебе подойти.

— Разве я выгляжу неприступной?

— Скорее самодостаточной. Ты как будто совсем не заинтересована в знакомствах и плевать хочешь на то, какое впечатление производишь на мужчин.

— От кого-то я уже это слышала, — пробормотала она. — Но ты ошибаешься. Мне не плевать, какое впечатление я произвожу на тебя.

Зорин обнял Олю за талию, притянул к себе. Он давно желал ее, но не хотел торопить события.

— Только поцелую, — прошептал он, усадив ее себе на колени.

Оля не сопротивлялась. Она подавалась к нему телом, тянулась губами, ее сердце сильно колотилось, а руки чуть дрожали, когда она обвивала ими его шею.

Они целовались так долго, что заболели губы. Но Миша боялся переступить грань. Что, если Оля не готова к следующему шагу? Ее тело — да, а разум нет…

Зорин готов был остановиться на касании губами ее шеи. Он даже руки на ее грудь не опускал, а лишь гладил ключицы, но Оля все решила за него. Встав с Мишиных колен, она отошла на шаг и развязала пояс кимоно. Оно распахнулось, явив его взгляду сорочку пудрового цвета. Легкую, воздушную, подчеркивающую все изгибы ее изящного тела.

Халат был сброшен в следующую секунду. Он полетел на кресло, стоящее в уголке.

И вот Оля стоит перед ним в одной невесомой сорочке на тонюсеньких бретельках. Через ткань проступают горошинки сосков. Она так красива, что дыхание замирает.

— Ты похожа на сон, — умудряется вытолкнуть из себя слова Зорин.

Она кивает в ответ. Серьезная, сосредоточенная. Ей то, что она делает сейчас, дается нелегко. Но она не хочет прекращать. Оля тоже понимает, что именно она должна переступить черту…

Подцепленные пальцами бретельки соскальзывают с плеч. Сорочка спадает до талии. Оля подхватывает ее, но лишь затем, чтобы медленно опустить на пол.

Когда розовое облако шелка оказалось у ее ступней, она перешагнула через него.

Зорин провел руками по ее бедрам. Притянув к себе, поцеловал в живот. В этот момент Оля не только улыбнулась, но и тихонько засмеялась…

Она уснула, свернувшись калачиком под его боком. Такая нежная и беззащитная, что Зорин боялся повернуться. «Задену еще ее своей медвежьей лапой, — думал он, закидывая руку за голову вместо того, чтобы подоткнуть подушку. — А если навалюсь во сне? Привык один спать, раскидываться вольготно…»

Так и уснул в неудобной позе. Но конечности отлежать не успел, его потревожил звонок. Чертыхаясь, Миша встал с дивана, чтобы найти на полу свои штаны, в кармане которых лежал сотовый.

— Слушаю, — бросил он в трубку. Он видел, что Оля проснулась, ей зябко, и накрыл ее покрывалом.

— Майор, я нашел его! — услышал он голос Ермака.

— Кого?

— Да не кого, а что! Убежище Гамлета. То, в котором он держал Офелию. Это заброшенная трансформаторная будка на водокачке. — Водокачка также не работала уже лет двадцать. В старом Ольгино осталось много покинутых объектов и строений. Поэтому было так трудно найти убежище Гамлета. — Приезжай, тут есть на что посмотреть.

— Ночь на дворе. Утром приеду.

— Если бы это ждало до утра, я бы тебе в такой час не звонил.

— Объясни хотя бы, что ты там такое нашел?

— А теперь ответ будет: «Не что, а кого»! — И отключился.

Это Мише не понравилось. Что за игры и загадки? Он перезвонил Ермаку, но телефон абонента оказался вне действия Сети. Значит, тот майора не сбросил, а у него кончилась зарядка.

— Тебе нужно ехать? — спросила Оля, приподнявшись. Личико заспанное, волосы взъерошенные. Милая, трогательная. От нее так не хотелось уходить.

— Что поделать, служба. — Зорин наклонился, взял Олино лицо в ладони и жарко поцеловал в губы. — Я позвоню утром. А ты спи.

— Провожу тебя.

Она слезла с дивана и, закутавшись в покрывало, пошлепала за Зориным.

— Красивые ботинки, — похвалила она его обувь.

— Тетка подарила. Ей не нравилось то, что я перед областным начальством предстаю как деревенский босяк.

— К ним бы костюм.

— Галстук, трость и шляпу не желаете? — улыбнулся он и обнял Олю на прощание.

«Я люблю тебя», — сказал он про себя. Вслух такие фразы произносить рано.

Но как же хочется…

Проводив Мишаню, она вернулась в комнату. Красиво снятая сорочка валялась на полу. Оля подобрала ее, чтобы убрать в шкаф. В хлопчатобумажной футболке намного комфортнее. Натянув ее, Оля нырнула в кровать. Думала, что уснет мгновенно, но нет. То ей было жарко и пришлось открывать окно, то хотелось пить, то комар залетел и мерзко жужжал над ухом. Еще и Васька выспался, начал по ней скакать, и она вынуждена была запереть его в дальней комнате. И все же Оле удалось задремать, как вдруг…

Забили часы!

Это было так неожиданно, что она подскочила и стукнулась головой о спинку кровати.

Потирая ушиб, Оля подошла к часам. Они показывали два тридцать. Не врали! Но при этом били девять раз, как когда-то.

— Что же с вами не так? — пробормотала Оля и открыла их дверку.

Маятник ходил туда-сюда. Он был пыльным, как и золоченая табличка с названием фирмы под ним.

Решила протереть. Часы явно привлекали к себе внимание. Они что-то хотели донести до новой хозяйки. Требуют, чтоб их привели в порядок? А то весь дом перемыт, а семейная реликвия в пыли, хотя именно ее нужно было отмыть в первую очередь.

Намочив тряпку и сбрызнув ее средством для мытья посуды, Оля взялась протирать часы изнутри. Когда прикоснулась к табличке, послышался щелчок. Оказалось, часы скрывали потайное отделение. Небольшое, но вместительное. Наверное, когда-то в нем прятали драгоценности и ценные бумаги. Но в семье Фрязиных ничего подобного не водилось, поэтому тайником не пользовались. О нем они даже не знали, потому что в противном случае Оля была бы в курсе. Но бабушка все же обнаружила его на закате своей жизни, поскольку то, что так искала Серафима Горобец, находилось в ящике. А именно косметичка.

Оля достала ее, ощупала, потрясла. Украшение есть. Но одно. И книжечка. Только слишком толстая она для паспорта. Решилась открыть.

В косметичке лежали два предмета. Первый — цепочка с подвеской. Точно такая, как на фотопортрете Алены. Сердечко, подаренное Димкой. Его так и не нашли среди побрякушек тетки. И не подумаешь, что украли, потому что цена ему — три копейки. Даже не позолота, всего лишь бижутерия. Второй — ежедневник в бордовом переплете. Треть страниц в нем исписана мелким почерком. А вместо закладки — билет на электропоезд. Направление Ольгино — Энск. Есть и дата. И, судя по ней, приобрести билет могла одна из пропавших девушек-сектанток. Агнешка! Подтверждение этому наверняка есть в дневнике. Читать его Оля не стала, пусть этим занимается полиция.

Но где же паспорт Серафимы? Ее детские фотографии, подаренные родителями украшения и стодолларовая купюра?

И было ли все это?

Невинная и наивная на первый и даже второй взгляд девушка Фима врала и раньше. На ходу историю про подругу, которую изводит папаша-алкаш, сочинила. Потом изменила ее, отдав роль главного злодея своему приемному отцу. Себя же сделала жертвой. Но была ли в этой истории правда? Или вся она плод больного воображения Фимы?

«Откуда у нее дневник Агнешки и цепочка Алены? — лихорадочно думала Оля. — Это же те трофеи, которых недоставало в тайнике Гамлета!» Они с Мишей решили, что он хранил их отдельно, как особо важные…

Но Алену убить Серафима никак не могла, она тогда была еще крохой. Да и подружек-сектанток явно кто-то другой умертвил. На совести Фимы могла быть только последняя жертва. И тогда она подражатель Гамлета!

Или подельница?

От этой мысли стало не по себе. Девушка не только бывала в этом доме и прекрасно в нем ориентируется, она еще и ключами распоряжалась больше недели. За это время можно изготовить несколько дубликатов, и это значит, что Серафима имеет возможность в любой момент зайти и выйти.

По спине Оли побежали мурашки. Она сначала почувствовала и только потом услышала, что к ней кто-то приближается. Пол под незваным гостем не скрипел, но очень тихо постанывал. Этот звук тонул в тиканье часов, а в их стекле не отражался силуэт постороннего, потому что она отодвинула дверку. Будь та на месте, Оля увидела бы Гамлета…

Ведь это был он, больше некому?

Крадущийся в ночи, тихий, осторожный. Все просчитавший. Выбравший момент. Маньяк, который не смог отказать себе в убийстве еще одной из рода Фрязиных.

Если бы Оля вернула дверку на место, она увидела бы его. Но она только почувствовала. И ничего не успела сделать, так как получила удар по затылку. Перед тем как провалиться в небытие, подумала: «Какой трофей он оставит в память обо мне?»

Она караулила парня возле дома. Облюбовав скамейку, что стояла в отдалении, Лиза с одиннадцати вечера занимала ее. Чтобы не выглядеть подозрительно, держала в руках электронную книгу с яркой подсветкой.

— Или, наоборот, именно с ней я выгляжу особенно подозрительно? — задавала себе вопрос она, но книгу не убирала.

Воеводина привыкла к тому, что ее считают человеком с другой планеты. С юности. В пятнадцать лет Лиза стала самой крупной и умной девочкой в школе. Это официально! Их всех тогда взвешивали и измеряли, и это считалось пережитком советского прошлого, а еще проверяли уровень интеллекта учеников. Это уже было новое, западное веяние! Она отличилась и там и там. И вмиг ощутила негатив! До этого душой компаний не была, но нормально ладила со всеми, но как только ее выделили… Все!

Окружающим не давал покоя ум Воеводиной, но щемили (тогда не говорили буллили, в обиходе был совсем иной сленг)… Щемили ее за внешность!

Особенно за огромные ступни. Лиза не могла оставить свою обувь в раздевалке, потому что в нее что-то накидали бы. Бывало, что собачье дерьмо. Или не собачье? Она не хотела верить в то, что кто-то из одноклассников гадил в ее ботинки. Она выкидывала их и за это получала от матери. «Не так богато живем, — кричала она, — чтобы добротной обувью разбрасываться!»

Она тоже щемила Лизу.

В институте, куда она поступила без экзаменов благодаря золотой медали, все кардинально изменилось. Воеводину просто не замечали. Что странно, ведь она осталась такой же крупной. Но над Лизой даже не насмехались. Всем было плевать на нее. А так хотелось привлечь внимание!

С парнями Лиза не встречалась. Ни в школе, ни в институте, ни по окончании его, когда работала автором слоганов в большом рекламном агентстве, где коллектив на шестьдесят процентов состоял из мужчин. В двадцать пять вернулась в Ольгино…

Нецелованной.

Алену Фрязину она знала по школе. Учились они в разных классах и никогда не общались, но Лиза была без ума от Фря. Можно сказать, та была ее кумиром. Если бы у Воеводиной спросили, на кого она хотела бы стать похожей, она бы назвала Алену. Не Софи Лорен или Ирину Алферову, а именно младшую Фрязину. Она была и прелестна, и дерзка, и весела, и непосредственна. Мальчишки не просто так теряли от нее голову. Лиза это понимала, как и то, что ей никогда не стать даже отдаленно похожей на Алену. И дело тут не только и не столько во внешности. Взять старшую Фрязину. Она, если объективно, краше сестры. Нос безупречно ровный, нет усиков над верхней губой, ноги от ушей, а какая ступня…

Елизавета обращала внимание на ступни, потому что свои готова была отрубить! Огромные, уродливые, с толстыми пальцами, на которых росли рыжие волосы. Лиза так их стеснялась, что носила носки даже на пляж. Ее спрашивали, почему она их не снимает, и она отвечала: грибок. То есть Елизавета не стыдилась инфекции так, как своих корявых лап.

У Алены были самые обычные ступни, как и кисти. В школе она еще и ногти грызла, а усики свои иногда сбривала, и тогда над верхней губой появлялась щетина. Это ужасно смотрелось, но всем было плевать, Фря все равно оставалась самой популярной девочкой в школе.

И вот спустя годы Елизавета встретила ее на улице Ольгино!

— Привет, ты вернулась? — не удержалась от вопроса она.

— Да, — с запинкой ответила Фря. — А мы что, знакомы?

— В одной школе учились, — смутилась Лиза. — И я слышала, что ты уехала жить в Грецию.

— В Крым. Но он в стародавние времена был греческим, так что не соврали.

Они еще немного поболтали, и Алена упорхнула. А Лиза несколько дней находилась под впечатлением от их разговора. С ней общался кумир детства! Это такой подарок судьбы.

«Я хочу с ней подружиться, — поймала себя на мысли Елизавета. — Стать наперсницей. Хранительницей тайн. Жилеткой. Да кем угодно…»

Но Фря в подружках не нуждалась!

И Лизе пришлось, как и в школе, восхищаться ею на расстоянии. И чтобы Фря не падала в ее глазах, Воеводина провела мини-расследование и выяснила, что никого у Алены, кроме Зорина, не было. То, что все мужики округи помешались на ней, только первое время забавляло Алену. Потом стало раздражать. Фря устала от повышенного внимания к себе, ее достали грязные сплетни (а особенно то, что они ранили мать), а ухаживания братков ее еще и пугали. Ей нравились плохиши, но не бандиты. Алена поэтому собралась сбежать из Ольгино…

Но не успела!

Когда Фря умерла, Лиза рыдала. По отцу и слезы не проронила, а тут залила ими всю грудь.

Ни на миг она не поверила в то, что Алену убил Димка Зорин. И не потому, что он славный парень (и такие, бывает, совершают чудовищные поступки) и предполагаемый отец ее нерожденного ребенка. Алена погибла от рук того, кто жаждал обладать ею. Не физически, а полностью. Вобрать ее в себя… Или забрать! Мертвой Фря уже никому не достанется, а тот, кто ее убил, навсегда запомнит ее прощальный взгляд, ведь он был устремлен на него!

Когда она говорила об этом Ермаку, он смотрел на Лизу сначала с недоумением, потом с подозрением. Но в открытую обвинил спустя годы и будучи смертельно пьяным. Она за это не держала на него зла…

Воеводина вообще все прощала Анатолию, ведь она его любила!

Чувство возникло неожиданно. Они сидели у него в каморке, обсуждали самоубийство Димы Зорина, она возмущалась, он хмурился. Лиза всегда находила его лицо интересным. Волевое, сухое, с ямкой на подбородке и четко очерченным ртом. Если бы он был актером, то играл бы харизматичных злодеев. Рядом с таким Лиза чувствовала бы себя хрупкой и нежной. Но Анатолий в ней женщину не видел. Этим он походил на всех остальных представителей сильного пола.

Но Воеводина не отчаивалась. Она знала много историй о дурнушках, которые дождались своих принцев. Те женились, разводились, заводили детей и в семье, и на стороне, страдали от любви к равнодушным дамочкам и разочарования в них, пока в зрелости не оказывались у разбитого корыта. И не было рядом никого, кроме верной подруги, которая и выслушает, и поддержит, и отогреет, и корыто починит, и в свой дом пригласит. Еще и спасибо скажет, что дал себя приютить.

Елизавета была согласна и на это. Унизительно? Для кого как.

Когда Анатолий завалился к ней пьяный, она подумала: «Наконец-то дождалась!» У Ермака и первый брак развалился, и второй, а уже после того его визита и третий. Потому что не тех выбирал. Ему нужна была боевая подруга в первую очередь, и Елизавета такая. Одно плохо — девственница, но от этого недостатка легко избавиться. Он, пьяный, может, и не поймет ничего. А Лиза уж постарается сделать все, что нужно мужчине, а что ему нужно, она знала из книг. В теории Воеводина поднаторела еще в институте.

Увы, Анатолий пришел за другим. Чем очень ее обидел. Именно этим, а не тем, что назвал убийцей. Но сейчас она и это ему простила и, если бы Ермак предложил ей хотя бы дружбу, согласилась бы не раздумывая!

…Прошло больше двух часов, когда из-за поворота показался Сарик. Он ехал на электросамокате, держа перед собой веб-камеру. Подкатив к подъезду, он убрал ее, а средство передвижения сложил. Не арендный, значит, самокат, личный.

— Привет, Сарик! — Лиза поднялась с лавки и направилась к парню. — Знаешь меня?

— Неа.

— Воеводина, — представилась она. — Журналист.

— Хочешь у меня интервью взять? — обрадовался тот.

— Имею желание побеседовать, но не с тобой, а с твоим братом.

— Размиком? О маринадах для шашлыка? Или о соусах к нему?

— О его готическом прошлом.

Сарик, до этого усмехавшийся, сразу стал серьезным.

— Менты уже этим интересовались. Приходили сегодня, расспрашивали. Размик ничем им не смог помочь. Убитую девушку из секты Варлаама он почти не знал. Она недолго тусовалась с готами.

— Она была влюблена в Размика. И ему это льстило. Но когда девушка переключилась на другого взрослого мужика, имеющего влияние на умы, твой брат разозлился.

— Зачем ты выдумываешь? — возмутился Сарик. — Он просто не хотел находиться во френд-зоне. Агнешка продолжала искать с ним встреч, чтобы советоваться, брат ее и послал!

— Могу я лично с ним поговорить?

— Нет, он уехал из города.

— Испугался?

— Повез свою девушку в Энск, — запальчиво возразил Сарик. — Вернется послезавтра. Тогда и приходи.

Он хотел удалиться, но Елизавета остановила. Схватила за руку, развернула к себе. Она была сильнее тщедушного блогера, напористее и, бесспорно, бесстрашнее. Сарик же струхнул, выхватил камеру и начал судорожно ее включать. Любой конфликт должен быть заснят!

— Лучше убери, потому что я скажу то, что сыграет против члена твоей семьи, — мирно проговорила она и убрала руку. Она не искала скандала, просто хотела добраться до истины.

— Слушаю.

— Размик работал в заведении Карена Багасяна, так?

— И в нем тоже. Он подолгу не задерживается на одном месте. Характер склочный.

— А старший Багасян владеет торговой точкой, куда взяли на работу последнюю жертву Гамлета — Офелию. Он повесил на нее недостачу, потом отправил на трассу. Снималась бедняжка у кафе, принадлежащего его сыночку, в котором работал Размик. Так что знаком твой брат был и с Офелией. И, как поговаривают, щедрый Карен разрешал иногда своим сотрудникам пользовать девочек. — Она выяснила это всего лишь за день, сильно опередив следствие. Если бы Ермак согласился с Лизой сотрудничать, как в старые недобрые времена, она бы еще больше продвинулась. Но Анатолий отделался от нее фразой: «Лучше не лезь в это дело!» — Размик спал с Офелией и после того, как она, выплатив долг Багасяну, ушла на вольные хлеба. — Тут Воеводина ткнула пальцем в небо. — Она приезжала в Ольгино в том числе к нему. И отдавалась без денег. Размик нравился ей. Но у него имелась невеста, и он не хотел, чтоб та узнала о его связи с проституткой.

— Ты к чему клонишь? — испуганно выпалил Сарик.

— Твой брат убил любовницу, подстроив все так, будто это сделал Гамлет.

— Я тебе сейчас по губам тресну! — Но не треснул. — Такое о моем брате нести — это надо быть конченой!

Елизавета и сама понимала, что перегнула. Но так складно все сложилось, что она не сдержалась и выдала свою бредовую версию:

— Размик был влюблен в Офелию. И женился бы на ней, но она отказывала. Считала себя грязной, недостойной. Он с Багасяном из-за нее поругался, и тот выгнал его. И Офелия отвергла. Тогда он и связался с парикмахершей Ольгой. И в ту ночь, когда Офелия погибла, он был с ней. Так что у Размика алиби.

— Хорошо. Потому что рано или поздно менты узнают обо всем этом.

— Не встречался он с Офелией с марта. Но она звонила ему на днях с городского телефона.

— Что говорила?

— Делилась хорошими новостями о скором возвращении на родину. Рассказывала о человеке, который обещал в этом помочь. В подробности не вдавалась, чтобы не сглазить.

— О человеке этом тоже никакой информации не дала?

— Даже не знаю, мужчина это или женщина. Она называла его Личностью с большой буквы.

— Так называют людей, готовых на поступки, — блеснула институтскими знаниями Воеводина. — Тех, кто вносит в жизнь окружающих настоящую ценность.

— Размик одно понял — что это не любовник, а какой-то неравнодушный человек. Он пожелал Офелии удачи и распрощался с ней.

— Можешь узнать у него номер телефона? Ведь он сохранился в списке звонков. — На лице Сарика отразились сомнения. — Я не враг твоему брату, — напомнила Елизавета. — Сведения, добытые мной, могут в будущем ему помочь.

— Ладно, обожди.

И отошел, чтобы сделать звонок. Вернулся через минуту, сердитый, красный, получил, видимо, нагоняй от брата, но номер для Елизаветы добыл.

Довольная собой, она вызвала такси и поехала домой. Там, в компьютере, у нее имелись кое-какие базы: телефонные, адресные, есть и полицейская, пусть и неполная. Скачала их за небольшие деньги — как знала, что пригодятся.

Добравшись до компьютера, Елизавета вбила телефон в поисковик.

Ольгинский. Принадлежит общественной организации «Рука помощи». Ее офис располагается в здании собеса.

Воеводина сдвинула свои белесые брови. Вспоминала, как оно выглядит. Потом хлопнула себя по лбу и открыла спутниковую карту. Вот и собес. Состоит из нового здания и старого. Старое пора сносить, но до него не доходят руки, а если точнее, не добирается техника, которую новый мэр кинул на обустройство старого кладбища. Номер, с которого звонила Офелия, начинается на 4. Значит, давнишний. С 2010 года первой цифрой является шестерка.

Не зная зачем, Елизавета набрала номер. Ясно же, что никто не возьмет трубку, ночь на дворе. Но номер попросту оказался отключенным.

— А что это за «Рука помощи»? — пробормотала Елизавета и вернулась к компьютеру. — Организация, которая давно не существует, — выяснила она. — И офис ее не работает, а телефон иногда включается, значит, кто-то за него регулярно платит…

Воеводина резко замолчала. Она нашла важное: в 2007 году «Рука помощи» открыла в Ольгино центр психологической поддержки населения. Особое внимание специалистов уделялось подросткам. Работал при центре и телефон доверия. А назывался он…

«Личность»!

Елизавета принялась яростно крутить колесико мышки, чтобы узнать имя того, кто его возглавлял.

— Так я и знала, — выдохнула она, прочитав его. — Не обманула меня чуйка! Всегда меня эта Личность привлекала, но казалась подозрительной!

К рефрижераторной будке он еле подъехал. Земля вокруг нее раскисла, и колеса вязли. На шум вышел Ермак. Он был одет в рыбацкий костюм, но обут не в резиновые сапоги, а в берцы. В них ходить удобнее, а он был без машины или мопеда. Территорию прочесывал на своих двоих.

— У тебя сел телефон? — спросил Зорин, выбравшись из машины и тут же запачкав свои шикарные ботинки. Кира Ивановна его за это убьет!

— Хорошо, что успел тебе позвонить. Заходи. — И толкнул перед ним дверь.

В будке было полутемно. Фонарик, стоящий на железной тумбе, горел неярко.

Михаил осмотрелся. Кроме еще нескольких ящиков — только один большущий шкаф с выломанными дверями. На пыльных полках стоят банки-склянки. Тоже пыльные. Валяются тряпки и пакеты. Спичечные коробки и огарки свечей. Если это убежище, то временное…

Или это вообще не оно?

— Я не понял, зачем ты меня сюда заманил? — спросил Зорин, внутренне напрягшись.

— Тут Гамлет убивал Офелию.

— С чего ты это взял?

Он молчал. Смотрел странно. Вдруг лицо Ермака скривилось. Не сразу Миша понял, что это дядя Толя улыбнулся. Он делал это так редко, что насупленное лицо стало его визитной карточкой.

— Ты решил, что я Гамлет? — Ермак сунул руку в карман. Что у него в нем? Баллончик, кастет? Оружие? У него есть не только винтовка, но и наградной пистолет. — Так долго искал маньяка, что сам им стал?

Он так резко выдернул руку, что Миша не успел среагировать. Он не присел, не ушел в сторону, не схватил хотя бы банку, чтобы запустить ее в Ермака. Но это было к лучшему, потому что дядя Толя держал в кулаке сигареты.

— Признаю, сорвался, — сказал он и закурил. — Ты внимательнее рассмотри обстановку, майор. Неужели ничего не замечаешь?

И он заметил! Чистое ведро, из которого могли лить воду на покойницу. Засохшие стебли цветов, которые отломили, чтобы не портить венок. Скомканные бумажные салфетки со следами белого грима.

— Вот еще что пропустил, — проследив за его взглядом, сказал дядя Толя и указал на фотоаппарат, делающий мгновенные снимки. Старый, облезлый, кажущийся нерабочим, но именно на такой фотографировали подготовленную к церемонии Офелию. — А теперь главный сюрприз. Тот, из-за которого я настаивал на твоем приезде.

Он взял фонарик и посветил им за гигантский шкаф.

— Кто это? — спросил Зорин, рассмотрев человека, лежащего на старом матрасе, поверх которого был постелен рыбацкий плащ.

— Девушка по имени Серафима. Дочка Михалваныча Горобца.

— Она мертва?

— Живая, просто спит. — Он прошел за шкаф, наклонился, чтобы пощупать пульс на шее. — Вернее, не просто, а под воздействием снотворного. Но с ней все в порядке, проснется скоро. — Он поднял шприц, который лежал поодаль. — Она вколола себе треть ампулы.

— Она себе? Уверен?

— Процентов на восемьдесят. Кстати, снотворное то же, что было использовано Гамлетом. Очень эффективное и безопасное. Такое без рецепта поди достань. У нее мать — фармацевт.

— Я ничего не понимаю, — простонал Миша. — Что девочка делает тут? Какое отношение имеет к убийству? И зачем колет себе снотворное?

— Во сне уходят все печали. А у нее их много. На остальные же вопросы, я надеюсь, она нам сама скоро ответит. Хотя у меня есть предположения…

Серафима завозилась.

— Просыпаемся, барышня, — проговорил дядя Толя и потряс ее за плечо.

— Отстань, ненавижу, — пробормотала она.

— Если не откроешь глаза, я тебя накажу.

Веки задрожали. Девушка разлепила их и принялась фокусировать взгляд на лице Ермака.

— Где мой отец? Я слышала его голос…

— Боишься, что накажет? Не беспокойся, его тут нет. Голос тебе приснился.

Она резко села, облизнула пересохшие губы.

— Я вас знаю, — сказала она Михаилу. — Вы из полиции. У вас кабинет на первом этаже.

— Ты подбросила мне фото? — догадался Зорин. — Мне и журналистке?

— Не знала, что еще могу сделать. — Она тряхнула головой, отгоняя остатки сна. Миша плохо ее помнил, но вроде бы встречал на улице, и тогда у нее были роскошные длинные волосы. — Я стараюсь меньше бывать дома, поэтому рано встаю и поздно ложусь. Если нечем заняться, гуляю. Иногда беру с собой фотоаппарат. На днях забрела сюда. Увидела спящую девушку. Голую, в венке. Сфотографировала.

— Ты неправильно рассказываешь, — прервал ее дядя Толя. — Начни сначала.

— Я ненавижу своего приемного отца!

— Это вряд ли имеет отношение к делу, — попытался остановить ее Зорин, но Ермак бросил:

— Имеет! Продолжай, девочка.

— Он чудовище, но этого никто не видит. Чужие люди, ладно, но мать… Она прячет голову в песок. Колет себе снотворное, чтобы угрызения совести не мешали ей спать, а всем врет, что в нашей семье только травки в ходу.

— Что такого ужасного Михаил Иванович творил?

— Точно я не могу сказать! У меня ни одного доказательства его вины, кроме внутренних ощущений. Лично я его могу обвинить только в том, что его любовь ко мне переходила все допустимые границы.

— Он тебя домогался?

— Нет. Он же асексуал. И импотент. Он с матерью только пару раз переспал, чтобы она забеременела. В противном случае она бы развелась, а Михаилу Ивановичу нужна была полноценная семья, чтобы всех дурить. — Девушка очень хотела пить, но мужчины ничем не могли ей помочь — воды при них не было. — Отец смотрел на меня с восхищением, и только. Он любовался моими волосами, обнаженным телом…

— То есть он подглядывал за тобой?

— Да. Поэтому я обезобразила себя: набила тату, потом заплела дреды, а в конечном итоге обрилась. Чем разозлила, но не отвратила от себя. Однажды он сказал мне: «Давай уедем вдвоем на край света!» Мне уже перевалило за двадцать, и в этом не было ничего извращенного. Отчимы часто влюбляются в приемных дочек. Тогда я решила сбежать. А деньги на это взять у отца. Я знала, что у него есть тайник. Возможно, не один. Он, как Ванюша-дурачок, повсюду имеет нычки. В той, что находится в доме, я обнаружила не деньги, а две вещицы: цепочку с подвеской в форме сердца и ежедневник. Утащила, спрятала в доме Анны Никифоровны Фрязиной, хотела узнать, какие записи велись в книжечке в кожаном переплете, да старушка умерла, а куда положила мою находку, я так и не выяснила.

— Отец хватился пропажи?

— Да. И постоянно задавал всем домашним каверзные вопросы, но никто из нас не попал под подозрение.

— Даже ты?

— Особенно я. Ведь тайник был в его комнате (он спит отдельно), а я демонстративно не переступаю ее порога.

— И ты осталась в Ольгино. Не смогла сорваться с невидимого поводка, — понимающе проговорил дядя Толя. — Все вернулось на круги своя или что-то изменилось?

— Несколько дней назад — да. — Фима стала подмерзать, и Ермак снял с себя куртку, чтобы укрыть ее. — Отец изменился! Стал сам не свой. Обычно придирчивый, требовательный, следящий за каждым шагом, он стал рассеянным, отстраненным. Он витал в облаках и постоянно где-то пропадал. Как-то я проснулась рано-рано, смотрю, он собирается куда-то. Мать под снотворным дрыхнет, сестра после таблеток от аллергии, я обычно из комнаты не выхожу до завтрака. Отец уверен, что никто не заметит его раннего подъема. Когда он покинул квартиру, я последовала за ним.

— Он был одет в рыбацкое обмундирование?

— Да. Он часто его носил. Говорил, удобно. Еще перчатки, потому что у него кровообращение плохое и руки вечно холодные.

— Михаил Иванович направился к «Буратино»?

— Не знаю. Я его потеряла. Боялась, что заметит, отстала… А потом увидела его с женщиной. Офелией. Они разговаривали как знакомые. Но мне было странно видеть отца рядом с женщиной легкого поведения. Ему же противно все, что связано с сексом! Как-то он нашел у ученика порнографические фотографии, и его вырвало.

— Как ты обнаружила ее здесь? Опять проследила за отцом?

— Вообще-то это мое место. Я нашла его, хотела обустроить под свое убежище. Прихожу днем и вижу Офелию. Голую, в венке. Она спит.

— Почему ты сфотографировала ее, а не позвонила в полицию? Знала же о Гамлете! И, скорее всего, подозревала, что он — твой приемный отец!

— Нет! — выкрикнула она. — Я ненавижу его, считаю гадиной, но не убийцей. Михалваныч мучает психологически, а физически и мухи не обидит. Он слабак. Хотя пальцы у отца сильные — он с детства увлекается лепкой из глины.

— Тогда как ты объяснила себе тот факт, что женщина, с которой ты видела его, лежит голая в заброшенной будке?

— Он усыпил ее и раздел, чтобы любоваться. Как мной когда-то. Тогда подруг-сектанток еще не обнаружили. А идея с фотографиями пришла как-то сама собой. Мне захотелось сделать что-то из ряда вон…

— Очередной протест? Но уже громкий? Это тебе не тату бить и даже не жечь книги?

— Я поняла, что натворила, когда узнала об очередном убийстве.

— И все равно не обратилась в полицию?

— Боялась, неужели вы не понимаете? — разрыдалась она. — Что меня осудят, накажут, посадят… Что отца привлекут к расследованию и ему это не понравится! Что опозорю семью! Я была уверена, что Гамлет не Михаил Иванович Горобец, а кто-то другой.

— Или хотела себя в этом убедить? — покачал головой Ермак. — Но не получалось, и ты мучилась, не спала ночами, наказывала себя… — Он задрал рукав ее рубахи, под которым обнаружилось два свежих пореза. — Ты у матери снотворное взяла, чтобы хоть немного отвлечься.

— Цепочка, которую ты нашла у отца, принадлежала Алене Фрязиной, — сообщил ей Зорин. — А дневник — Агнешке. Это трофеи маньяка по кличке Гамлет. И это, скорее всего, твой отец.

Серафима замотала головой. Она не желала верить очевидному. Обвиняя свою мать в слепоте, равнодушии и слабоволии, сама от нее мало отличалась. Но, по уверениям дяди Толи, жены и дети серийных убийц (у многих из них были и жены, и дети) не подозревали, что живут с монстрами. Те казались им безобидными, хоть и странными.

— А теперь вставай, девочка, поедем в отделение, — похлопал ее по плечу Ермак. — Начнешь показания давать. Только правдивые, иначе будешь привлечена за соучастие.

Пока он помогал ей подняться и выводил на улицу, Зорин звонил…

Звонил Оле! Он вдруг почувствовал, что она в опасности.

Он в мельчайших деталях помнил день знакомства с Аленой.

Было солнечно, но прохладно. Тогда никто не думал, что осень выдастся настолько жаркой, что люди в октябре будут купаться. Но утром температура падала до нуля, и все носили с собой куртки. Гамлет тоже без нее из дома не выходил. И вот бежит он по своим делам, кутаясь в ветровку, а навстречу девушка в открытом сарафане. Его подол вздымается на ветру, она придерживает его и хохочет. Не Мэрилин Монро — лучше. Эта без укладки и яркого макияжа, растрепанная, немного заспанная, в туфельках, ремешки которых не застегнуты. Казалось, она хотела идти босой и нести их в руках, но из-за холода вынуждена была обуться.

— Вот это дубак, да? — воскликнула она, встретившись с ним взглядом. — Какие бабы, такое и лето?

Гамлет стянул с себя ветровку и накинул ее на голые плечи девушки. Она восприняла это как должное.

— Это тоже мне? — спросила Алена, указав на букет, который Гамлет нес. Неравнодушный к цветам, он нарвал их возле старого кладбища. За воротами росли потрясающе красивые герберы и ромашки.

Он молча отдал их девушке.

— Спасибо. Ты не на машине?

— Пешком, — наконец обрел голос Гамлет. — Гуляю. — Наврал зачем-то!

— Тогда посади меня на автобус.

— Хочешь, я поймаю для тебя машину?

— Я без тебя ее быстрее поймаю, — хохотнула она. — Пошли на остановку.

И он тут же позабыл о делах. Или еще раньше, когда ляпнул, что гуляет?

— Как тебя зовут? — Он представился. — Я тебя раньше не видела в Ольгино. Приезжий?

— Уже местный. Я учителем работаю в сейминской школе.

— Тогда почему гуляешь, Михаил Иванович? Сейчас уроки идут.

— У меня окно.

Он проводил ее не до остановки, а до дома. Вернее, до ворот. Сняв куртку, Алена вернула ее молодому педагогу, бросила «пока» и упорхнула. Для нее их случайное знакомство ничего не значило, но для него…

Жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ. До встречи с Аленой Михаил Иванович, или, как его называли в детстве и юности, Михрютка, женщин презирал. Все из-за матери!

Она родила его рано, еще в школе. Едва мальчик подрос, скинула его на свою мать и переехала к мужику… на другую улицу! Зажила так, будто нет у нее сына. Она даже не заходила проведать его. Бабушка первое время водила мальчика к ней, пока не смекнула, что только хуже ему делает. Тот не понимает, почему его насильно куда-то тащат, заставляют называть чужую тетю мамой. С бабушкой Михрютке было хорошо, спокойно и сытно. Она работала поваром в детском садике, приносила домой пирожки и запеканки. Сам он туда недолго ходил. Пришлось забрать, потому что все детские хвори ему доставались, а сидеть на больничном с ним некому было. И Михрютка с четырех лет оказался сам по себе. Бабушка прибегала его проведывать, обедом кормить, а остальное время мальчик один сидел. Всегда дома, потому что на улице страшно. Там очень злые дети, которые его дразнят кукушонком, злые собаки, злые мамкины хахали. От первого она переехала ко второму, потом к третьему, и все они жили поблизости.

Бабушка внука не особо любила, но хорошо о нем заботилась. Она в отличие от дочери родила поздно, в сорок два, и ей хотелось после работы отдыхать, а не с внуком возиться. Тем более что он за день так уставал от одиночества, что вечером не мог с ней наговориться. Болтал и болтал о чем-то, а она мечтала о тишине и покое, поэтому часто на Михрютку рявкала. Но он не обижался.

Жили они в бараке. Крепком, незагаженном, но с частичными удобствами. То есть ванной у них не было, и раз в неделю они с бабушкой ходили в баню. Никого это не смущало до тех пор, пока мальчику не исполнилось шесть.

— Нельзя ему уже с вами мыться, — выговаривала ей какая-то женщина. — Мальчик уже большой, а тут не только мы, старухи, но и девочки. Я внучку привести не могу, потому что ваш будет на нее таращиться.

А он действительно таращился, хоть и исподтишка. Женские тела его умиротворяли. Они не то что мужские. Михрютка убедился в этом, когда его отправили в соседнее отделение. К своим!

До этого мальчик видел только свой половой орган. Он был маленьким и беззащитным. Не страшным, просто противным. Но у взрослых мужиков между ног болталось что-то кошмарное. Михрютка так перепугался, оказавшись среди них, что потерял сознание. Все решили, что он перегрелся.

— Я больше не пойду в баню, — сказал он бабушке после этого. — Буду в корыте мыться.

В школу он пошел хорошо подготовленным. Читать и писать научился сам от нечего делать. Когда бабушка поняла, что внучек растет башковитым, стала с ним заниматься. Грамоту, которую он получил, закончив первый класс, понесла дочери показать, но та отмахнулась.

— Лучше б Михрютка драться научился, — пьяно говорила она. — А то затравят зассыху!

Да, мальчик до сих пор мочился в штаны. Ночью всегда, а днем при сильных нагрузках. Поэтому его от физкультуры освободили, а в призывном возрасте не взяли в армию.

Начальную школу он окончил с отличием. Но драться так и не научился. Если травили, убегал. Благо Михрютка был легким, быстрым и сообразительным. Никому не удавалось его серьезно побить, но пинки и затрещины он получал. И всякий раз прибегал домой с мокрыми штанами, которые научился сам стирать в том же корыте, в котором мылся.

Ему было десять, когда умерла бабушка. Ее ударили по голове, когда она возвращалась с работы. Ограбили. Знали, что она идет домой с зарплатой. Женщина скончалась не сразу, а спустя несколько дней. Все это время Михрютка сидел в ее палате (его пускали из жалости), а дочь ни разу не навестила. Ей было не до этого — хахаля, с которым она проживала, уже четвертого, арестовали за разбой. Он нападал на улицах на одиноких прохожих, наносил им удары по голове и отбирал деньги. Одной из его жертв стала Мишина бабушка. А наводку на нее дала мать. Но так думал только он, потому что и она, и ее хахаль это отрицали, и ее оставили в покое.

Бабушка умерла, мужика посадили, а мать вернулась в отчий дом. Но не к сыну, просто ей стало негде жить.

— Знакомься, это твой новый папа, — представила она ему очередного сожителя уже через две недели.

— А старый у него есть? — расхохотался мужик, которого звали Эдиком. — А то, может, отправим твоего Михрютку к нему?

— Он нам не помешает. Сидит всегда тихо, как мышонок. Книжки читает да лепит всякую фигню из глины типа фигурок. Лучше бы рюмки сляпал, а то я почти все уже побила!

Эдик недолго с ними прожил. Ему не понравилось безденежье. Когда все ценное из дома было вынесено и пропито, он начал гнать сожительницу на работу, но та отказывалась.

— Я хранительница очага, а ты добытчик! — кричала женщина, только что поднявшаяся с заплеванного пола. — А если что-то не нравится — вали!

И он свалил, пусть и не сразу, а после нескольких драк и бурных примирений.

Но пустым не бывает не только свято место… Рядом с Михрюткиной матерью на грязном матрасе хахали сменяли один другого, и их имен он уже не запоминал.

Мальчик вообще старался видеться с ними как можно реже. Он ходил на все кружки, которые можно посещать бесплатно, помогал соседским старушкам по дому, брал за свои услуги не деньги (их отберут), а еду или вещи. Еду съедал в укромном месте, одежду прятал — ее могли загнать алкаши, трущиеся в доме. Михрютка по-прежнему хорошо учился, уже не на «отлично», но только потому, что не мог выполнять домашние задания. Он стал реже мочиться. Нашел общий язык с некоторыми ребятами из школы. Их считали полудурками. Кого-то травили, как и его. Других боялись: они чуть что за палку хватались, а то и лопату, и неслись на обидчика. Михрютка всех объединил, что удивило его самого. Изгои сбились в стаю, и он, можно сказать, стал ее вожаком.

Это придавало ему сил. Он не мог дождаться окончания средней школы, чтобы поступить в областное педагогическое училище и переехать в общежитие. Оставалось всего год потерпеть, но снова в его планы вмешалась судьба.

Были майские праздники. Народ отмечал их шашлыками на природе. Мать в привычной компании отправилась на озеро. Михрютку потащила с собой, чтобы он организовал им поляну. То есть пожарил сосиски и хлеб на костре, пока они разгоняются пивком.

Он послушно встал к мангалу, сооруженному из четырех кирпичей, а мать с друганами засела в кустах. Их было четверо, она одна. «Не могу завести подружек, все бабы мне завидуют!» — не уставала повторять она. А Михрютка смотрел на нее и содрогался. Ему не верилось, что этой опухшей старухе нет и тридцати и когда-то она была невероятно хорошенькой.

Он видел ее школьные фотографии. Даже на той, где она беременная, грузная и грустная, у матери привлекательная внешность. И совсем не вульгарная. Бабушка рассказывала, что ее дочь не была оторвой. Просто любила повеселиться, на дискотеке потанцевать. И не пила она, и не курила. В техникум хотела поступать. Но влюбилась, отдалась. И ей понравилось. Из дома начала сбегать к парню уже взрослому, в армии отслужившему. Думала, все у них серьезно, раз так сладко вместе. Но он, узнав о ее беременности, сбежал. Куда — неизвестно. Ни письма не написать, ни телеграммы не отправить. А пузо уже на нос полезло, аборт не сделаешь…

— Сломало ее предательство, — всхлипывала бабушка. — Вот и покатилась по наклонной…

Она оправдывала дочь до последнего. И ждала, что та образумится. Но Михрютка наивностью не страдал. Если женщина не стала бороться, столкнувшись с первым предательством, ее уже не исправишь. Другая бы ради ребенка жила, ведь он ни в чем не виноват, а эта…

Покатилась по наклонной с упоением. И оправдание своему падению нашла — ее предали!

В тот майский день Михрютка познал абсолютное презрение. Он вертел дешевые сосиски на костре, чтобы они равномерно подрумянились, но за спину посматривал. Он ждал, что мать позовет его и нальет… Нет, не спиртного! Эту дрянь он ни за что не стал бы пить. Сока. Они купили две трехлитровые банки томатного, намереваясь делать «Кровавую Мэри». Но все равно после пива глушили водку чистоганом, а так как закуска еще не приготовилась, занюхивали ее волосами друг друга.

Не удивительно, что всех быстро развезло. И как только это произошло, мужики облепили Мишкину мать. Он многое видел, но не такое! До этого она только с одним кувыркалась. Не всегда со своим хахалем, иногда с его другом, потому что хахаль отрубался и мирно похрапывал на той же койке, где его сожительница спаривалась с другим. Это тоже было мерзко. Но оргия…

Михрютка, едва поняв, что намечается, бросил сосиски в костер и убежал. Его искали, чтобы наказать за испорченную закусь. Мать орала громче всех. Она поносила сына, который сидел в камышах, перепачканный сажей и рвотой. Когда крики стихли, он вернулся домой. Ему требовалась ванна. А лучше сказать, то самое корыто, в котором он с детства мылся.

Он успел только согреть воду, когда в дверь заколотили.

— Горб! — так его тоже называли, сокращая фамилию. — Твоя мамка потопла!

Михрютка не поверил. С ней толпа мужиков, неужто некому было спасти?

Но когда он прибежал на озеро, то увидел свою мать мертвой. Она действительно потопла. Ее бездыханное тело лежало на песчаном берегу. Над ним стояли люди, но среди них ни одного мужика из ее компании. Испугались и убежали… Любовнички! Или приложили руку к смерти? Мать со своими хахалями ссорилась и дралась и до секса, и после, и даже во время. Ей, по всей видимости, нравилось получать по морде…

В день своей смерти она тоже была с фингалом. Пришла с ним на пикник. Но когда Михрютка смотрел на мать-утопленницу, его не замечал. Ни его, ни одутловатости, ни шрама на щеке, ни гнилых зубов. Перед ним лежала прекрасная девушка с чистым лицом, стройным целомудренным телом, струящимися волосами. Вода смыла с матери и грехи, и годы. Она будто очистилась, и такую ее Михрютка смог пожалеть.

— Что он делает? — шептались зеваки, когда он подошел к матери и начал расправлять ее волосы, укладывать их так, чтоб прикрыть обнаженную грудь. — С горя умом тронулся?

А Михрютка не горевал, а радовался тому, что его мать обрела покой.

В детском доме у Горба началась новая жизнь. Хуже, чем прежняя… Хотя, казалось бы, куда хуже?

Михрютку опять травили. Но уже девочки. Дети, находящиеся под опекой государства, взрослеют раньше. Нет, они не становятся осознаннее или самостоятельнее, как раз наоборот. Но порокам, которые свойственны взрослым, они подвергаются в более юном возрасте, чем дети из семей. Даже неблагополучных! Возможно, Михрютка сделал неправильные выводы и это ему просто не повезло с учреждением. Но как же в нем были отвратительны девочки-ровесницы! Прожженные: пропитые, прокуренные, переспавшие с кучей мужиков, которые годились им в отцы, они были не лучше его матери. И это в тринадцать-четырнадцать!

В первый же день Михрютку пыталась соблазнить одна из таких. Не потому, что он ей понравился, просто хотела поиметь с него денег. Знала, что не с пустыми руками приехал: у всех новичков имелись рублики, но их впоследствии отбирали если не воспитатели, то хулиганы. Михрютка ей не поддался и… Не отдался. Деньги тоже зажал, потому что планировал купить на них глину. Раньше он ее сам добывал, а в детском доме где взять, он не имел понятия.

Через две недели компания девочек под предводительством отвергнутой одноклассницы затащила Михрютку в подвал и догола раздела.

— Ему тебя трахать нечем было! — с хохотом прокричала та, что стянула с парня штаны. — Писька с горошину!

После его так и называли — Писька с горошину. Еще Евнухом. Но это ладно, главное, больше не раздевали.

Он поступил в педучилище, как и планировал. Окончив его, пошел учиться дальше. Михрютку приняли сразу на третий курс, и он к двадцати одному году стал перспективным молодым специалистом с двумя красными дипломами. Такого взяли бы в престижную городскую гимназию, но Горобец уехал в глухую провинцию. И на то была причина — он чуть не убил женщину.

Это была его соседка по общаге. Жила через стенку в такой же крохотной комнатке, как и он.

— Если мы с тобой поженимся, — заявила она как-то Михрютке, — у нас будет восемнадцать метров. В твоей комнате спальню сделаем, в моей — гостиную. А когда ребенка родим, весь блок нам отдадут. А это уже полноценная квартира с туалетом.

— Мне рано жениться, — пролепетал он.

— Еще скажи, не нагулялся, — ехидно заметила она. — Сколько тебя знаю, ни одной бабы домой не привел. Значит, не дают? А я дам!

Тогда он сбежал от нее, но соседка настигла в следующий раз.

— В гости тебя приглашаю. На пироги с капустой и яйцом. — Знала, как он любит выпечку. Та ассоциировалась у Горобца с более или менее счастливым детством под бабушкиной опекой.

Он отказался, тогда соседка сама заявилась к нему. Разумеется, с пирогами. Пришлось впустить.

— Какой ты шалунишка, — хихикнула она, увидев его коллекцию. Она состояла из фигурок обнаженных женщин. Михрютка сам их слепил. — А хочешь, я тебе позировать буду? С натуры лучше лепить, чем по картинкам из скабрезных журнальчиков.

— Я по памяти. — И перед глазами возникла сцена из бани.

— Так разве не лучше? — И скинула с себя халат.

Горобец закрыл глаза руками. Нет, он не хотел видеть ее алое белье (принарядилась, чтобы соблазнить), врезавшееся в пышное тело, уродливую татуировку на плече, выпуклые родинки на животе.

— Уходи! — яростно проговорил он.

— Да не стесняйся ты.

— Катись из моей комнаты.

— Евнух, — прорычала она.

Тут Михрютка и не выдержал. Он налетел на соседку и начал бить ее по лицу. Целился по рту, губам. Мать так делала, если слышала от него не то, что хотела. Мысленно он всегда давал ей сдачи, но руку поднять не смел. Знал, его за это изобьют по-настоящему, и не родительница, а кто-то из ее дружков. Только им было позволено колотить ее, а ребенок должен уважать мать!

— Помогите! — закричала соседка. — Убивают!

И тут Михрютка понял, что да… Он мог убить ее. И жаждал этого!

Его руки повисли плетьми.

— Прости, — прошептал он. — Я не хотел…

— Хотел, хотел, хотел! — возражал ему Гамлет. Еще не сформировавшийся, но уже зачатый.

— Я на тебя в суд подам, козлина! — бушевала соседка, вытирая с подбородка кровь. Он поранил ей губу, но и только.

— Не надо, умоляю.

— Нет, ты так легко не отделаешься…

— Я отдам тебе все свои сбережения, только не губи.

— Откуда у тебя они, лошок?

— Я репетиторством подрабатывал все годы учебы. — И, кинувшись к книжному шкафу, достал из томика со стихами Лермонтова (он обожал «Мцыри») триста долларов. Приличные деньги по тем временам! — Бери, и все забудем.

Она вырвала из его руки деньги и ушла. А Горобец вскоре уехал в Ольгино.

Об Алене Фрязиной Горобец не забывал ни на минуту. Она и во снах к нему приходила, жаль, ненадолго. Все свободное от работы время Михаил Иванович (уже не Михрютка, тем более не Евнух) посвящал блужданию по городу в надежде встретить ее и лепке. Все женские фигурки теперь имели очертания Алениного тела. Жаль, он не видел его нагим, и приходилось включать воображение.

— Это На! — услышал он от Ванюшки, с которым познакомился, когда бродил по улице, на которой стоял дом Фрязиных. Мальчик увидел одну из фигурок, ту, что Горобец забыл спрятать от посторонних глаз.

— Кто? — Ванюшку в те годы было очень трудно понять.

— На, — и изобразил жест, которым Фря отбрасывала волосы от лица. Получилось похоже. — Гоая.

Голая, понял Горобец.

— Ты видел Алену без одежды?

Ванюшка закивал.

В Ольгино все говорили о том, что мальчишка любит подглядывать. Его постоянно гоняли от женской бани, называли маленьким извращенцем. Но Михаил Иванович был уверен, что в действиях Пакета нет сексуального мотива. Он чувствовал мальчишку, видел в нем себя. Поэтому и опекал.

После того разговора Гамлет не мог думать ни о чем другом, кроме как об обнаженной Алене. Ему тоже хотелось увидеть ее тело. Хоть одним глазком! Но было страшно. Одно дело, когда у окна застукают дурачка Ванюшку, другое — педагога, уже уважаемого в старом городе человека.

Но он решился! И не пожалел. Алена оказалась еще прекраснее, чем ему представлялась: кожа не смуглая, а просто загорелая, и на теле четыре белоснежных треугольника. Зато отсутствовал тот, который Гамлет предполагал увидеть, а именно волосяной на лобке. Но Алена брила не только ноги, но и его и была похожа на девочку.

До Гамлета доходили слухи об Алене. Грязные, отвратительные. И он видел, сколько мужчин за ней увивается. Знал и о так называемом женихе. Но он не хотел верить ни в слухи, ни в то, что Фря выйдет замуж за Димку Зорина. Погуляет с ним, пока не поймет, что ее суженый — Михаил Иванович Горобец!

Алена очень удивилась бы, узнав о его чувствах. Молодой учитель иногда попадался ей на глаза, но всегда только здоровался. Будто не провожал ее когда-то до дома.

— Какой хороший парень, — говорила о нем ее мама Анна Никифоровна. — И почему никак себе девушку не выберет? За ним не только училки незамужние бегают, но и девчонки с мельзавода.

Это было правдой. Образованный, воспитанный, непьющий, еще и вполне симпатичный, чем не жених?

— Скромный он очень, — предполагала Алена. — Стеснительный.

И тут же забывала о Горобце, потому что к таким, как он, ее никогда не тянуло.

…В ту ночь, когда он перестал существовать, как обычный гражданин, а превратился в убийцу, было очень душно. Из-за этого Горобцу не спалось, и он решил пройтись. Ноги сами собой привели его к дому Фрязиных. В старом заборе многие доски держались на одном гвозде, и он легко проникал на участок. Впрочем, как и Ванюша, но у того была своя лазейка.

В окне Алениной спальни горел слабый свет. Это был включен ночник. Михаил Иванович приблизился и услышал странные звуки. Сначала ему показалось, что кто-то скулит, потом рычит, часто дышит. Собака? Какая-то бешеная псина забралась в дом и угрожает хозяйке? Та дворняга, что якобы охраняет его, старая и добродушная, она даже не лает.

Горобец заглянул в окно и обмер. Не псина, Алена издавала эти звуки, когда прыгала на Димке Зорине. Он стонал под ней и охал, когда она впивалась в него когтями. По телу Алены градом катился пот. Волосы тоже взмокли и растрепались. Она была похожа в этот момент на одержимую демонами…

Еще эти утробные звуки! А вой, что она исторгла, когда, задрожав всем телом, скатилась с партнера? Разве может подобный издавать нежная и прелестная девушка? Только лярва.

Горобца затошнило, но он смог сдержать порыв. Опустившись на завалинку, Горобец пытался унять сердцебиение. Алена не просто занимается сексом с Зориным (хотя он надеялся, что нет), она трахается с ним! Грязно, жестко, до потери человеческого облика…

Он слышал, как они о чем-то говорят, но не мог разобрать слов, в ушах звенело. Позже видел, как Димка уходит. Обычно он гонял на мотоцикле, но сегодня был без него. Горобец тоже хотел удалиться, но ноги не слушались.

— Кто тут? Ванька, ты, что ли?

Это Алена выглянула из окна и увидела человека на завалинке.

— Опять подглядывал, гаденыш?

Гамлет посмотрел на нее. Завернулась в покрывало, прикрыла срам, как порядочная. А лицо все еще горит, губы вспухшие. И пахнет от нее отвратительно: мужским потом и гниющими водорослями. Он знал, что так воняет семенная жидкость, потому что поллюции и его не миновали.

Алена была удивлена. Не ожидала увидеть робкого учителя под своим окном. Но она не испугалась его. Бросила «Вали отсюда» и подошла к зеркалу, чтобы поправить украшение, болтающееся на шее: цепочку под золото с кулоном в форме сердечка и надписью «LOVE».

Гамлет порвал ее, когда душил Алену. И взял с собой на память.

Она не хотела умирать. Боролась до последнего. Он сел на нее сверху, придавив руки, но она смогла согнуть ногу, чтобы пинать его в пах. Удары не наносили ему особого вреда, но мешали. Лучше бы Алена спокойно лежала, давая Гамлету наслаждаться процессом. Это же не мокруха, а ритуал избавления! И проводится он ради нее…

Когда девушка затихла, он поднялся с нее. С высоты своего роста посмотрел на тело. Недостаточно красивое. И не смотрится невинным.

— Вода все грехи смоет, — пробормотал он и, натянув на руки садовые перчатки, которые таскал в кармане, взялся за ведро. В нем стояли цветы. И они дивно пахли. Не то что эта женщина… Потом и тухлыми водорослями.

Гамлет опрокинул ведро на Алену. Вода омыла ее, а цветы украсили.

— Ты свободна, моя милая, — сказал на прощание Гамлет и быстро убрался восвояси.

Он был на похоронах Алены. Пришел на кладбище и увидел, как Ванюшка кидается на гроб, пытаясь остановить погребение. Дурачок не верил в то, что его драгоценная На умерла. Пришлось Горобцу солгать ему:

— Ты прав, она жива. Только это секрет, никому не рассказывай. На уехала за границу, чтобы стать там актрисой. И сейчас хоронят не ее. Другую девушку. Похожую.

Пакет хлопал заплаканными глазами.

— Об этом никто, кроме нас с тобой, не знает. Даже Анна Никифоровна.

Ванюшку эта версия устроила, и он дал себя увести с кладбища.

А Гамлет уже не мог жить прежней жизнью. Он хотел спасать и других женщин от лярв.

Ладу он встретил случайно. Бродил по берегу затона в поисках хорошей глины. Искал светлую, а не рыжую. Был он в рыбацком снаряжении, резиновых сапогах, перчатках. А она в легком сарафанчике и накинутой сверху рубашке. Красивая, но несчастная. Она сидела на берегу, грустно смотрела на воду и напоминала Аленушку. Но не Фрязину, а ту, что Васнецов на своей картине запечатлел.

Увидев Гамлета, она сначала испугалась. Но когда узнала молодого учителя, расслабилась. Они разговорились. Он спросил, почему она такая грустная.

— А вы не слышали о том, что со мной случилось? Весь город уже обсуждает, пальцем в меня только безрукий не тычет… — И рассказала об изнасиловании. — Говорят, я сама напросилась, — плакала она. — Ходила жопой крутила! Заманивала…

Гамлет качал головой, осуждая горожан, но сам думал примерно так же. В каждой женщине живет демонесса. И от нее можно избавиться, только умерев.

Он успокаивал Ладу, гладил по длинным волосам, а сам представлял, как будет погружать ее нагое тело в воду, а потом украшать кувшинками.

Учтя прежнюю ошибку, Гамлет сначала ударил девушку по голове ведром, предназначенным для глины, чтобы она потеряла сознание, а уж потом приступил к церемонии.

…Это убийство тоже сошло ему с рук. Но Гамлет понимал, что везению придет конец, если он продолжит, и сделал паузу. Было тяжело воздерживаться, но он смог благодаря таблеткам. Горобец пришел как-то в аптеку, попросил дать ему что-то успокаивающее, снимающее тревогу, улучшающее сон.

— Ученики все нервы вымотали? — улыбнулась ему женщина-фармацевт.

— У меня они особенные.

— Знаю, поэтому советую вот эти таблетки. — И показала упаковку. — Они дорогие, иностранные, но очень эффективные. На Западе такие только по рецепту отпускаются, а у нас в свободном доступе.

— Я возьму.

— Вы только целую не принимайте, это доза для людей с диагнозами, а вам и четвертинки хватит.

На этой женщине Горобец и женился через год. Он понимал, что никакие таблетки не сделают его прежним Михрюткой и даже Михаилом Ивановичем и Гамлет все равно вернется, а семейные люди вызывают меньше подозрений.

Супругу свою он тоже презирал. Но мог терпеть, потому что она была послушной. Только раз взбунтовалась, когда Гамлет заявил, что как не занимался с ней сексом, так и не будет, потому что не хочет детей.

— А я хочу! — впервые, пожалуй, повысила голос она.

— У нас есть дочка. — Эта милашка, обожаемая им. — Другой не надо.

— Если ты не сделаешь мне ребенка, я с тобой разведусь.

И ему пришлось подчиниться. Едва сдерживая отвращение, Гамлет занялся с женой сексом. Благо она забеременела со второго раза. Удивительно, что его микропенис стрелял не холостыми…

Или жена переспала с кем-то другим, а потом склонила к сексу мужа, чтоб он ничего не заподозрил? Если и так, ему было плевать! Младшую Горобец замечал, только если она начинала ему мешать. И тогда он ее наказывал.

Подружек-сектанток Гамлет выбрал уже не случайно. Обе привлекали его, но больше Агнешка. С ней Гамлет общался по телефону, когда та звонила на горячую линию психологической помощи. Он поддерживал ее и заманивал в свои сети. Девушка не просто доверилась ему, она влюбилась в Гамлета. Это льстило и будоражило.

Если бы не Агнешка, Катерина сбежала бы из Ольгино. Она рвалась к Варлааму, но согласилась зайти на старое кладбище, чтобы поговорить с Личностью. Агнешка его называла только так, и Гамлету это нравилось. Пожалуй, она была особенной для него. Но не как Алена, по-другому.

В ту ночь он опоил снотворным не только девушек, но и Ванюшку (тот дежурил в сторожке, заменяя Синего), и никто не мешал ему наслаждаться ритуалом. Погребение он тоже посчитал его частью. Он оставил тела на месте церемонии, но скрыл от посторонних глаз.

Под впечатлением от той ночи Гамлет находился долго. Когда ощущения притуплялись, он доставал дневник Агнешки и перечитывал страницы, на которых она упоминала Личность.

Шли годы. Гамлет срывался всего три раза. Нападал спонтанно и без вдохновения. И поскольку попадались ему не те, у него ничего не получалось…

И тут в город приехала Оля. Или как заявил Ванюша: «Вернулась На!»

Сейчас она лежала перед Гамлетом. Нагая.

В ожидании ритуала.

Она очнулась, но оставила глаза закрытыми. Не хотела выдавать себя.

— А вот и пропажа нашлась, — услышала она тихий голос. — Цепочка, дневник… Дорогие сердцу вещи. Я скучал по ним.

Оля попыталась понять, в какой позе лежит. Не на животе, на который упала, а на спине, это очевидно, но как расположены ее руки и ноги?

— Не пытайся шевелиться, не выйдет.

Злоумышленник понял, что она очнулась. Значит, нет смысла держать глаза закрытыми.

— Я вколол тебе мышечный релаксант, ты не можешь двигаться, — сказал ей Михаил Иванович Горобец, стоящий над Олей. — Хорошо иметь жену-фармацевта, всегда можно достать редкие медикаменты.

— Ты Гамлет?

— Да, — просто ответил он. — Но ты сейчас не похожа на Офелию. Зачем постриглась? Короткие волосы у женщины — это отвратительно…

— Как ты попал в мой дом? Все замки заперты, лазейка заколочена.

— У меня давно есть своя. Как и ключи. Сделал дубликат с тех, что таскала моя дочь. Знал, что это она воришка, и искал дорогие мне вещи здесь… Безрезультатно!

— Я голая? — спросила Оля. Тела своего она не чувствовала и не могла даже шеей двигать.

— И прекрасная. У тебя тело лучше, чем у тетки. Оно невинное, хотя на нем есть послеродовые отметины. — Горобец опустился на корточки. Он был в грубом рыбацком обмундировании и тонких лайковых перчатках. Очки он снял, но раз не щурился, значит, вставил в глаза линзы. — Я сплел для тебя венок, но сейчас понимаю, что не тот. Нужно было сделать с ниспадающими гроздьями, чтобы закрыть шею. Она становится некрасивой после смерти. Синей. А ты состригла волосы, которые могли закрыть уродство…

— За что ты хочешь меня убить? Я ничего плохого не сделала!

— Ты оказалась такой же, как все женщины. Шлюхой! — Его голос оставался тихим, но уже неспокойным. — Я видел тебя с Зориным. Ты предлагала ему себя. Сексом нужно заниматься только для того, чтобы зачать. А вы позволяете похоти завладеть собой! — И после паузы уже совсем другим, ласковым голосом: — Я вас спасаю.

Зазвонил Олин телефон. Гамлет взял его в руки и показал ей экран. На нем высвечивалось «Мишаня Ольгино».

— Хахаль твой соскучился, — хмыкнул он. — Тоже Зорин, как и у Алены. Семейная черта не только лопоухость, но и неравнодушие к мужчинам этого рода. Люди говорят, бабка твоя со Сваей миловалась в молодости, но он на другой женился.

Телефон звонить перестал. Прежде чем отложить его, Горобец написал Мише сообщение: «Сплю!» Оно должно его успокоить.

— Тебя скоро поймают, — проговорила Оля уверенно. — Уже есть улики!

— Я этого не боюсь. Но и не жажду. Поэтому уеду из Ольгино этим утром. Я оформил командировку, и, когда меня хватятся, я буду далеко.

— Найдут рано или поздно.

— Не думаю. Мои воспитанники разъехались по разным регионам. Это не только дети с отставанием в развитии, которых я сделал полноценными членами общества, но и те, кому я помог справиться с трудностями как глава реабилитационного центра «Личность». Менты скоро это раскопают, но сейчас у них нет улик против меня, ты врешь и не краснеешь. Я уеду, и найдется множество людей, готовых мне помочь. Есть среди них и люди из мира криминала, так что новые документы — не проблема.

Он встал, прошел к шкафу.

— На память о тебе я оставлю сорочку, которая была на тебе сегодня, — сказал он, достав ее. — Теперь от нее пахнет Аленой. Это мыло, да? Цветочное… — Гамлет понюхал трофей. — Третья дорогая для меня вещь. Но самая значимая. Ведь я завершаю тобой цикл.

— Перестанешь убивать?

— В Ольгино — да. Я начал с Алены, закончу ее племянницей. И все произойдет в том же доме и в той же комнате.

Оля закрыла глаза, из которых градом лились слезы бессилия. Она никак не может помешать Гамлету. Даже закричать толком не в силах, горло сдавило. Оля почувствовала, как ее отрывают от пола.

— Твой уход будет прекрасным, — бормотал Гамлет. — Алена сопротивлялась, и это все портило. Женщина должна спокойно принимать смерть-избавительницу. И когда она заберет тебя, я омою тебя водой, чтобы очистить, надену на твою шею цепочку с сердечком в знак своей любви, прикрою веки…

Гамлет внес ее в комнату Алены. Положил не на кровать, а на пол. Чтобы видеть Олю, любоваться ею, включил ночник.

— Адам, сынок, я скоро встречусь с тобой, — прошептала она и открыла глаза. Нужно взглянуть напоследок на мир, проститься с ним.

Через неплотно задвинутые шторы в комнату заглядывала луна. Клонила под ветром крону рябина. Бился о стекло мотылек…

Стянув с рук перчатки, Гамлет опустился на колени. Его глаза лихорадочно блестели, губы тряслись. Ему не терпелось сомкнуть на ее шее свои длинные пальцы, с первого взгляда показавшиеся ей сильными.

За окном что-то мелькнуло. Еще одно насекомое, только более крупное? Или птица?

Рама дрогнула. И тут забили часы! Опять! Если бы не это, было бы лучше слышно, как трещит и ломается дерево, как разбивается стекло…

Гамлет, чьи руки уже обхватили Олину шею, замер. А нужно было оборачиваться!

С ревом, похожим на медвежий, в комнату забрался Ванюша. Он сломал и выбил раму, расколотил стекло, изрезался, но смог защитить ту, которая напоминала ему любимую На. Схватив Гамлета за капюшон куртки, со всей силы отшвырнул его. Тот ударился головой об угол туалетного столика. В виске образовалась дырка. Из нее фонтаном брызнула кровь.

Гамлет осел, закатив глаза. А Ванюша сдернул с кровати одеяло, накрыл им нагое тело Оли, сел рядом и, разжав кулак, положил на ее грудь слепленную из пластилина фигурку ежика. Иголки его были сделаны из зубчцов вилок, а глазки и носик из покрашенных лаком горошин.

— На, На! — сказал он и счастливо улыбнулся.