– Хорошо, что вы все же меня вызвали, – сказала я. – Сомнений нет: в этом доме обитает дух.

Все сокрушенные горем лица повернулись ко мне. Я стояла на пороге гостиной, сжимая ручки саквояжа. В глубине комнаты пылал очаг, мебель щеголяла богатой обивкой, но ощущения уюта не возникало. Плотные шторы были задернуты, и помещение окутывал мрак. Траурные букеты уже начали увядать, но все еще сильно пахли, насыщая воздух затхлой скорбью.

Глава семейства, миссис Хартфорд, сидела у затейливо отделанного камина. Пламя мерцало, отбрасывая тени, что растягивались по стенам и сплетались призрачными узорами. Лицо хозяйки дома скрывала черная вуаль, оставляя на виду лишь подбородок. Даже с моего места можно было разглядеть на нем несколько клочков белых волос. Как сказала бы мисс Крейн, ну прямо сердитый козленок из старой сказки.

На другом конце комнаты, на краешке канапе, примостилась дама помоложе, подол ее шелкового платья касался пола. Разглядывая меня, женщина наматывала на палец длинную нить жемчуга, что было весьма неосторожно, однако в ее распоряжении наверняка имелось не одно жемчужное ожерелье.

Увидев меня, с места поднялись два джентльмена. В комнате стояла такая тишина, что стало слышно, как хрустнуло чье-то колено. У мужчины повыше был внушительный живот и густые седые усы. Второй, заметно моложе, был строен и привлекателен, элегантный сюртук сидел мешком на его худощавой фигуре. Мне показалось, мы примерно одного возраста. Я кивнула ему, он потупился и принялся разглядывать пол.

Хорошо.

Слуга подал мою карточку миссис Хартфорд на маленьком серебряном подносе. Та взяла ее длинными пальцами и приблизила к глазам. В свете камина сверкнули кольцо с драгоценным камнем и браслет к нему в пару.

Я крепче сжала ручки саквояжа. Это последний раз, твердо пообещала я себе. Мне представилась комната: кровать с теплым одеялом, на столе – горячий чайник с чаем, а дверь заперта на замок, ключ от которого есть только у меня одной.

Последний раз, и больше никогда этого делать не придется.

– Эсмеральда Хаутон, – прочла миссис Хартфорд, и от ее дыхания приподнялась вуаль. – Спирит и медиум.

Я быстро присела в реверансе. Хозяйка дома вернула мою карточку на поднос и перевела взгляд на портрет, что висел над камином. Словно по команде, остальные члены семьи повернули головы туда же.

Мистер Хартфорд, догадалась я. Полотно изображало серьезного господина с седыми волосами и статной осанкой. Однако смотрел он не на художника, а куда-то в сторону, отчего казалось, будто он глядит вам за плечо. Так и подмывало обернуться и проверить, нет ли там того, кто привлек его внимание.

– Может, уже начнем? – поторопил пожилой джентльмен, взглянув на карманные часы и причмокнув губами.

Многое можно понять о мертвых по тому, как их оплакивают близкие. В сей благородный дом меня позвали по единственной причине, однако, как я подозревала, не для последнего слезного прощания. Но это не важно: и скорбящие, и алчные исправно платят за спиритический сеанс.

Я подошла к круглому столу в центре комнаты. Сняла перчатки, открыла саквояж и принялась доставать принадлежности, раскладывая их, как уже проделывала множество раз. Пока я готовилась, позади слышались шепотки. Я уловила несколько фраз.

– Точно получится?

– Это не опасно?

– Ей можно доверять?

Я выпрямилась, набрала в грудь воздуха и протянула руку.

– Воды, – сказала я, стараясь не показывать выпуклость на левой щеке. В руку тут же лег хрустальный бокал. Слишком изящный для повседневного обихода – какое расточительство. За него наверняка можно было выручить столько, что хватило бы на месяц оплаты за комнату у мисс Крейн и еще осталось бы на новые ботинки взамен моих поношенных – из блестящей кожи, с высокими каблуками, защищающими от луж. Я бережно поставила бокал на стол, отмечая свое место.

– Подходите, – пригласила я остальных.

Сухопарая миссис Хартфорд первой устроилась напротив меня. Затем расселись и прочие члены семьи. Юноша присоединился к нам последним. На лбу у него выступили капельки пота. Пожилой господин и дама помладше обменялись понимающими взглядами.

Перед каждым я поставила по зажженной свече, накрытой стеклянной колбой, чтобы защитить пламя от любых колебаний воздуха. А напоследок положила на середину стола пустой бархатный мешочек.

– Никаких драгоценностей, – строго предупредила я, указав на него.

Молодая дама не колебалась. Более того, ее глаза сияли, пока она складывала в мешочек одно за другим свои украшения: жемчужное ожерелье, подходящие к нему серьги и простой серебряный браслет. Миссис Хартфорд медленно повернула кольцо у себя на пальце.

– Пожалуйста, мама, – попросила ее дочь. – Металл может препятствовать общению с духом. А нам обязательно нужно поговорить с отцом!

Я по очереди погасила все масляные лампы в гостиной, и теперь свет исходил лишь от моих свечей и камина. Отблески падали на острые черты собравшихся, все прочее окутывала тень. Пространство будто сразу стало более тесным, камерным.

Я заняла свое место между двумя джентльменами. Посмотрела на миссис Хартфорд и указала на Книгу духов, которая лежала на столе передо мной. На потертой черной обложке не было названия, непосвященным оставалось только гадать о предназначении томика или его ценности. По сути, он представлял собой лишь несколько грифельных пластин, скрепленных внутри книжного переплета, но с помощью этой книги я передавала скорбящим послание от любимого человека из потустороннего мира. Я задумчиво погладила обложку, будто домашнего питомца, а потом с большой осторожностью открыла книгу. Ладонь плавным, отработанным движением скользнула по пустой поверхности.

– Ваше послание? – подсказала я.

Из отворота рукава миссис Хартфорд вынула листок бумаги. Ее рука потянулась через стол, но остановилась и зависла над книгой. Я заметила, что кольцо и браслет хозяйка дома все-таки сняла. Мне стоило больших усилий сдержать улыбку.

Пожилой джентльмен рядом со мной напрягся.

– Медлить ни к чему, дорогая сестра, – сказал он. – Мы испробовали все возможные способы. У нас остался последний шанс. – Под конец он попытался смягчить просьбу, которая смахивала на скверно замаскированное требование. Однако никто его не упрекнул. Напротив, все присутствующие пригвоздили миссис Хартфорд к месту нетерпеливыми взглядами. Атмосфера в комнате была тяжелой, словно набрякшее тучами небо перед бурей.

Наконец миссис Хартфорд уронила записку на открытую грифельную дощечку. Я бережно закрыла книгу, зажав листок между пластинами.

Опустив ладонь на обложку, я вздохнула, словно передавала с молитвой послание. Затем откинулась на спинку стула, оставив книгу посреди стола. Взяла хрустальный бокал, набрала в рот воды и, немного подержав ее, проглотила.

– Возьмитесь за руки, – наконец сказала я, опустив ладони на стол.

Миссис Хартфорд резко выдохнула, когда я обнаженной, без перчатки, рукой стиснула ладонь ее брата. Но я не изменила выражения лица, даже когда юноша нежно сжал мою другую руку.

– Может, нам следует закрыть глаза? – спросила дочь. Костяшки ее пальцев почти побелели.

– Нет, – ответила я несколько приглушенно, потому что щека у меня раздулась: от недавнего глотка воды содержимое быстро разбухало, но, похоже, никто этого не заметил.

Я смотрела на свечу перед собой и дышала носом. Наконец по краям поля зрения все померкло, осталось единственное пятно света.

И тогда я начала.

– О, дражайший Артур Хартфорд! Мы приносим вам дар любви от всего сердца, чтобы дотянуться до вас в посмертии. Свяжитесь же с нами и проявитесь среди нас!

Я повторила эти слова еще раз. Ладонь юноши в моей руке взмокла. Внезапно в груди у меня что-то сжалось.

– Он здесь! – торжественно объявила я и уронила голову набок, прижав ее к плечу. Дочь всхлипнула. – Покажитесь! – велела я.

Из центра стола явственно донеслось три стука. Все дружно ахнули и едва не разрушили круг.

Я не отводила взгляда от свечи.

– С кем вы желаете поговорить? – спросила я.

Тишина.

Краем глаза я заметила, что дверь гостиной бесшумно приоткрылась.

Я повторила вопрос:

– С кем вы желаете…

Миссис Хартфорд испуганно вскрикнула: ее свеча погасла. Из защитной колбы устремилась вверх струйка дыма.

– Мама! Он здесь! Спрашивай скорее.

Миссис Хартфорд таращилась на свою погасшую свечу.

– Проверьте книгу! – Пожилой джентльмен отпустил мою руку и потянулся к центру стола.

Я резко подняла голову. В груди моей зародилось приглушенное рычание.

– Ты с-с-сломал круг! – заикаясь, выдавил юноша. Лицо молодого человека побледнело и сравнялось цветом с его отглаженной белой рубашкой.

Рычание стало громче, горло обожгло. Губы приоткрылись, и на колени мне выплеснулся сгусток эктоплазмы[1]. Меня швырнуло вперед, и я едва не разбила голову об край стола. Спустя некоторое время я выпрямилась, хватая ртом воздух. Дамы по-прежнему держались за руки, взирая на меня с восхищением и отвращением одновременно. Как я и предполагала, они и впрямь оказались не из тех, кто бросится на помощь. Что ж, пусть дальше продолжают на меня сконфуженно таращиться, пока я прихожу в себя.

– С вами все хорошо? – Юноша протянул мне бокал с водой. Трясущейся рукой я поднесла его к губам и опустошила. Затем взяла книгу. Все четверо родственников покойного нетерпеливо подались вперед; я приподняла обложку и очень медленно ее открыла. Записка исчезла, вместо нее на грифельной доске было нацарапано послание.

Юноша склонил голову набок, чтобы разобрать строки.

– «Ныне я пребываю в покое», – прочел он.

– Не понимаю, – вмешалась дочь. – Мама, что ты у него спрашивала?

Старик недовольно фыркнул.

– А как же ключ? Он должен был рассказать нам, где спрятал ключ! – Постепенно недоумение на его лице сменилось гневом. Он возмущенно наставил на меня палец. – Вы… – начал он.

Я выдержала его взгляд и про себя досчитала до трех. Мне и раньше приходилось иметь дело со скептиками, кроме того, я еще не закончила.

– С кем вы хотите поговорить? – На сей раз погасла свеча старика.

– Храни нас Господь… – взмолилась дочь. Теперь и ее свеча испустила дымок.

Дыхание призрака задуло оставшиеся свечи, и в гостиной воцарился почти кромешный мрак. Крики эхом отдавались от стен.

– Быстрее! Откройте шторы! – закричал кто-то.

Один из стульев опрокинулся, увлекая за собой сидевшего на нем. Я сцапала бархатный мешочек, встала и, отодвинув с дороги чью-то худощавую фигуру, направилась к полоске света, проникающего из приоткрытой двери гостиной. Позади раздался вскрик юноши. Только он из всего семейства проявил ко мне каплю доброты. Что ж, будет ему наука. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Я выскочила в коридор и увидела дверь для прислуги. Толкнула створку, помчалась вниз по лестнице и ворвалась на кухню. Служанки удивленно воззрились на меня, но я бросилась мимо них к двери черного хода.

– Ох! – Я с размаху врезалась в чью-то грудь в синем мундире.

– Ну что, мисс Тиммонс? – самодовольно спросил фараон. Я мгновенно узнала черную бороду и такие же угольные глаза. Под давно не стриженными усами поблескивала ухмылка.

– Констебль Ригби! – буркнула я.

Он вырвал у меня из рук мешочек.

– Давайте-ка вас от этого избавим, благодарю покорно.

У второго полисмена уже были наготове наручники, так что он с превеликим удовольствием защелкнул их у меня на запястьях.

– И даже не помышляйте вытаскивать шпильки из своей хорошенькой прически, – предупредил констебль Ригби. – Замки наручников защищены от взлома.

Я помалкивала, зная, что подобной защиты не существует – по крайней мере, для меня. Но эта подлая засада меня потрясла. Как же они пронюхали, где я буду?

На лестнице загрохотали чьи-то шаги.

– О, хвала небесам… – запыхаясь, выпалила дочь миссис Хартфорд. – Офицер…

В знак приветствия он приподнял шляпу и открыл бархатный мешочек, показывая ей содержимое.

– Полагаю, это ваше, – сказал Ригби.

Она посмотрела на украшения и фыркнула – то ли смутившись, то ли разозлившись, – не хотела признавать, что ее обвели вокруг пальца.

Констебль Ригби, чрезвычайно довольный, улыбнулся.

– Весь Лондон ее ищет, – заявил он. – Скользкая, будто угорь.

– Обыкновенная шарлатанка, – усмехнулась дочь миссис Хартфорд, протягивая ему мою визитку.

Услышав это, я только глаза закатила. Шарлатанка? Ну да. Но обыкновенная – едва ли.

Ригби взглянул на карточку и ухмыльнулся.

– Эсмеральда Хаутон?

Всю ночь в своей крошечной комнатушке я трудилась над этой карточкой, стараясь, чтобы чернила к утру высохли. Я присвоила множество имен, и это мне нравилось больше всех. Меня вдохновила на него героиня «Собора Парижской Богоматери», моей любимой книги. Моей единственной книги.

Дочь миссис Хартфорд пристально воззрилась на меня и сморщила нос, будто учуяла в рыбной лавке протухшего карпа. Мерзкое предвкушение на ее лице сменилось злорадством. Мне не стоило оскорбляться – с самого начала было ясно, что они терпят мое присутствие в своем доме лишь из необходимости. Но я-то хотя бы развлекалась, а она всего пять минут назад истово мне верила.

– Немедленно уведите отсюда эту мошенницу, – велела она.

Такое вопиющее лицемерие стало последней каплей.

– Если вы сочли меня мошенницей, тогда, полагаю, вас не интересует, что сообщил мне призрак вашего отца.

Она фыркнула, но с места не сдвинулась.

– Стоило вашей свече погаснуть, как он тихонько сообщил кое-что мне на ухо, – прошептала я, подавшись к ней.

– И что он сказал? – осведомилась мисс Хартфорд, потянувшись рукой к нитке жемчуга, которой у нее на шее больше не было. И тут я поняла, что она попалась.

В памяти всплыло слово.

– Камин, – выпалила я.

Ее брови сошлись в одну линию.

Констебль Ригби грубо оттащил меня в сторону.

– Не дайте себя одурачить, – сказал он дочери миссис Хартфорд. – Ей соврать – все равно что дышать. Вашей семье повезло. Завтра прочтете о ней в газетах. Это у нас Женевьева Тиммонс, которую разыскивают за воровство, грабеж и… убийство.

Мисс Хартфорд побледнела и отскочила на несколько шагов. К этому времени вся кухонная прислуга и остальные члены семейства Хартфорд успели сгрудиться у нее за спиной и стали свидетелями представления.

Констебль Ригби крепче сжал мою руку, склонился ближе, и я учуяла запах копченой селедки, которую он ел на обед.

– Теперь не улизнешь, склизкий угорь, – прошипел он мне в ухо. – Теперь-то тебя повесят, уж я прослежу!

Я молчала, пока полисмены вели меня к тюремной повозке, что дожидалась у края мостовой. Сказать в свою защиту мне было нечего. Ригби сказал обо мне чистую правду.

В полицейском участке пахло так же, как пахнет ранним утром в лондонских подворотнях, – густым сонным отчаянием. Я, все еще в наручниках, ждала, пока констебль Ригби занесет в мое досье новые сведения; тот не слишком поторапливался. Я уже знала, что там написано, поэтому отвернулась в сторону, стирая из памяти картину недвижного тела с вывернутой под жутким углом головой.

– Закончились ваши преступные денечки, мисс Тиммонс, – сказал фараон, не заботясь скрыть скабрезное довольство в голосе. Ради меня Ригби затягивал процедуру: обычно к этому времени я уже торчала в камере. – Мы назначили дату слушания по вашему делу. Правда, вряд ли оно того стоит. Улик хватит, чтобы завалить зал суда целиком. В день казни посмотреть на вас соберется толпа. – Он обмакнул перо в чернильницу и поставил размашистую подпись.

Я зевнула, давая понять: меня его мерзкий восторг не трогает. По правде говоря, я уже давно знала, как умру. Пророчество гадалки я могла бы пересказать наизусть. Я умру, захлебнувшись водой, а вовсе не болтаясь в петле – по крайней мере, этого констеблю Ригби не видать. В тот миг меня гораздо больше тревожил мой саквояж. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть, нет ли его под столом. Мысль, что констебль Ригби вцепится своими грязными руками в матушкину Книгу духов, была невыносима.

– Я внесу залог, – предложила я. У мисс Крейн имелись глаза и уши по всему Лондону. До нее уже должна была дойти весть о моем аресте. Это мисс Крейн узнала от постоянного клиента пансиона о тревожных настроениях семейства Хартфорд. Она пообещала, мол, я сумею получить с этих богатых болванов достаточно, чтобы сохранить за собой комнату еще на три месяца без необходимости развлекать посетителей, как другие девушки.

Но именно суммы трехмесячной оплаты за комнату мне недоставало, чтобы уехать навсегда. Сегодня вечером с вокзала Паддингтон отправлялся поезд, и я все еще намеревалась на него попасть. Не для того я все эти месяцы замышляла побег, чтобы в последний миг все испортил констебль Ригби. Все еще получится, уверяла я себя. Я хотела убраться подальше от Лондона и его волглых закоулков, подальше от мисс Крейн и ее приторных улыбок, что скрывали черную душу, подальше от скорбящих семейств, от всех этих смертей. «Умереть легче всего, – наставляла maman, и французский выговор смягчал резкость английских слов. – На долю живых остается страдание».

В глубине сердца кольнуло знакомой болью, но я не поддалась. Я скомкала воспоминание и затолкала ко всему остальному в такой дальний уголок памяти, что перестала что-либо различать, как на мутном дне Темзы.

Вдруг слева донеслось дребезжащее покашливание. В нескольких футах от меня стоял пожилой господин в элегантном шерстяном пальто и прижимал к лицу носовой платок. Под полями цилиндра виднелись белые брови. Другой рукой, затянутой в перчатку, он сжимал набалдашник трости в виде золотой змеиной головы с красными глазами, должно быть, рубинами. Редкая вещица, за которую можно выручить куда больше, чем за кольцо и браслет миссис Хартфорд.

– Мне жаль, сэр, но я ничего не могу поделать, – сказал ему дежурный полисмен.

– Поймите, – не отступал старик, – мой господин настаивает, что дело нужно возобновить.

Дежурный нахмурился.

– У нас нет никаких новых улик. – Он помолчал, будто желая что-то добавить, но не решился.

Констебль Ригби подошел к столу, оттеснил младшего полисмена в сторону и обратился к посетителю:

– Расследование коронера было проведено тщательно. Возможно, вам стали известны новые обстоятельства? – откровенно намекнул он.

С натужным вздохом, похожим на одышку, джентльмен достал из кармана пальто конверт.

– Надеюсь, это поможет убедить ваше начальство снова вернуться к расследованию. – Он вложил конверт в ладонь констебля Ригби.

Тому, по крайней мере, хватило ума не пересчитывать деньги у всех на виду. Вместо этого он подтолкнул помощника в мою сторону.

– Отведи ее в дальнюю камеру, – велел Ригби. – А я пока лично побеседую с этим джентльменом.

Круглолицый дежурный, услышав его слова, слегка втянул голову в плечи. Констебль Ригби это заметил.

– Самое страшное, на что способна мисс Тиммонс, – закричать, когда петля ее придушит.

Я распрямила плечи.

– Я слышу голоса мертвых! Они утверждают совершенно противоположное. Попомните мои слова, Ригби, я покину участок сегодня же, еще до окончания вашей смены.

– Да неужели? – улыбнулся он, обнажив кривоватые зубы. – Тогда скажите-ка, что у меня в кармане?

– Я знаю только то, что мне говорят призраки. До содержимого ваших карманов им дела нет – лишь до вашей души, вернее, полного отсутствия оной.

– Призраки? – Дежурный констебль тревожно сглотнул, но мне было знакомо подобное выражение лица – смутная надежда вперемешку со скорбью. Глаза у него были добрые – пожалуй, можно воспользоваться этим в собственных интересах.

Я, прищурясь, уставилась на него.

– Чувствую кого-то рядом с вами, – заявила я. – Это женщина…

Он молчал, но щеки его покраснели.

– Волосы у нее… – я медлила, склонив голову, будто старалась сосредоточиться, – забраны наверх.

– Седые? – засопел дежурный.

– Молчи! – оборвал его констебль Ригби. – Она все использует против тебя.

Я продолжила:

– Дама в возрасте. Это кто-то из ваших близких. Ее глаза…

– Голубые? – подсказал дежурный.

– Нет, – покачала я головой, – встревоженные. Она печется о вас. Вы состоите в родстве. Она занимает важное место в вашей жизни.

– Мама, – выпалил он, и слово слетело с его губ, будто мольба.

– Да ради всего святого! – проворчал констебль Ригби, уже совершенно позабыв про джентльмена в щегольском наряде. Цилиндр слегка наклонился в мою сторону, но я пока не могла разглядеть лицо его обладателя.

Дежурный подался ближе ко мне.

– Она не хотела, чтобы я служил в полиции. Всегда за меня боялась. – Он понизил голос: – Может ли она сказать вам… ну, то есть может ли она меня как-нибудь предупредить, если… ну, вы знаете. – Юноша прочертил пальцем невидимую линию у себя поперек горла.

– Нет, – тихо ответила я. – Но она очень гордится тем, что вы помогаете людям, когда они больше всего в этом нуждаются.

Дежурный кашлянул, схватил вдруг мои бумаги, что лежали на столе, и начал приводить их в порядок.

– Я мечтал от нее такое услышать, – признался он.

И тогда я взмолилась, вложив в голос всю искренность, на которую была способна:

– Вы можете мне как-нибудь помочь?

Он вытаращил глаза, а констебль Ригби тут же оттолкнул его в сторону.

– Снова людей дурите, мисс Тиммонс? Что ж, тогда мне скажите: что за призрак шныряет вокруг меня? – фыркнул он. – Кто мой ангел-хранитель?

– Ваш ангел-хранитель? – Я задрала подбородок. – Никого у вас нет. Никогошеньки.

Ухмылка Ригби превратилась в злобный оскал, и он велел дежурному отвести меня в камеру. Лишь повернувшись к нему спиной, я позволила себе медленно улыбнуться.

– Болтаться вам на виселице, Женевьева Тиммонс! – выкрикнул констебль Ригби мне вслед. Его голос отражался от каменных стен, повторяя те же слова, будто обещание.

Я оказалась в знакомой камере. Волосы ниспадали до середины спины: полисмен забрал все мои шпильки. Теперь будет непросто вскрыть замок.

Непросто, однако все же возможно.

Здесь были еще несколько женщин. Я узнала Друзиллу из пансиона мисс Крейн. Ее роскошное розовое платье резко выделялось на фоне серых стен. Я присела с ней рядом на холодную скамейку. Не требовалось обладать богатым воображением, чтобы понять, почему Друзиллу арестовали.

Остекленевшие глаза, густо подведенные черным, уставились на меня.

– Мисс Крейн говорит, на этот раз тебя крепко сцапали. – Слова она произносила невнятно. Сложно сказать, перебрала Друзилла с опиумом или просто до смерти вымоталась.

– Она не оставила мне выбора, – отозвалась я. – Снова подняла плату за комнату.

Друзилла вздохнула.

– Как это она вообще позволила тебе остаться в доме – после всего-то, что стряслось с твоей мамашей. – Она подцепила пальцем мой подбородок и повернула мое лицо к себе. – Ясно-понятно, на кой ей такая красотка. Ты принесешь хорошие деньги, поначалу уж точно.

При одной мысли об этом меня замутило. Но я промолчала, потому что моя матушка и мисс Крейн когда-то заключили договор. Завсегдатаи пансиона мисс Крейн отнюдь не напоминали достойных кавалеров. И даже если кто-то и был хоть немного красив, голодный взгляд, которым он ощупывал девушек, лишал его малейшего налета порядочности.

Но когда maman умерла, вместе с ней умер и ее договор с мисс Крейн. И тогда небольшое ограбление стало частью моих спиритических сеансов – если у скорбящих родственников было что красть. Пока что я зарабатывала достаточно, чтобы сохранять за собой койку, и даже немного скопила.

Мисс Крейн не даст мне долго гнить в тюремной камере. И все же в сердце моем трепетали отголоски страха. Я доверяла этой женщине, лишь когда могла ее видеть, как заклинатель змей – свою кобру.

– Она меня вытащит, – заверила я больше себя, чем Друзиллу. – Как всегда.

Кто-то громыхнул решеткой камеры. Дверь открыл полисмен и проворчал, обращаясь к Друзилле:

– Вставай, мерзкая потаскуха.

Я только закатила глаза. Вообще-то я помнила, как этот самый полисмен захаживал к мисс Крейн по самым разным поводам. Если он оплачивал визит к «мерзкой потаскухе», то кто тогда он сам?

Затем я услышала, как по каменному полу стучат каблуки. Я поискала взглядом источник звука, и наконец из-за угла показалась мисс Крейн. Если ваш взгляд не притягивала ее красная помада и обширный бюст, то наряд мадам – всенепременно. На голове у нее красовалась огромная шляпа самого броского фиолетового оттенка, который я когда-либо видела. Пальто с меховой отделкой тоже было новым. Но как бы она ни разоделась, любая приличная дама при виде мисс Крейн все равно постаралась бы перейти на другую сторону улицы, лишь бы оказаться от нее подальше.

Она взяла Друзиллу за руки и притянула к себе, почти задушив несчастную в своем роскошном декольте. Пусть мисс Крейн считала нас своей собственностью, Друзиллу она обняла будто по-матерински, и та благодарно вздохнула. Сердце мое налилось странной тяжестью.

Я хотела было выйти следом, но полисмен захлопнул решетку у меня перед носом.

– Нет, Дженни, – сказала мисс Крейн. – Не на сей раз.

Услышав, как она меня назвала, я нахмурилась. Ну разумеется, дразнит! Хочет, чтобы я умоляла или расплакалась?

– Друзилла и остальные девочки больше не могут покрывать недостающую часть твоей платы за комнату, – сказала она. – Я и так выручала тебя, покуда могла. Больше я не в силах тебя оберегать. Ты представляешь, сколько людей в этом городе хотели бы сдать тебя за вознаграждение?

Я бросила взгляд на ее рот в ярко-красной помаде, и меня осенила жестокая догадка. Деньги на новую шляпу и пальто на нее явно не с неба упали.

– Вы меня сдали? – В горле тут же пересохло. – Да как вы могли?!

– Не прикидывайся дурехой. – Она улыбалась, но голос резал, будто нож. – Я знаю, что ты от меня скрывала! Я нашла кошелек, который ты прятала под матрасом.

«Нет, нет, нет!» – закричала я про себя и схватилась за решетку камеры, чтобы не упасть. Глаза жгло от слез.

– Эта ошибка тебе дорого обойдется. И станет последней, которую ты совершила. Подумать только, прятать от меня деньги! – У нее на губах заиграла злая улыбка. – Да не вздумай проливать тут моря лживых слез. Ты скорее облапошишь умирающего, чем подашь ему воды напиться.

Они с Друзиллой развернулись и пошли прочь, а потом исчезли за углом, и эхо их шагов стихло. Полисмен стукнул дубинкой по решетке, и я отпрыгнула. Каким бы чудовищем ни была мисс Крейн, она могла вытащить меня из камеры… И тут меня осенило: а ведь она забрала все деньги, которые мне удалось скопить. Я напряженно вслушивалась в стук ее каблуков, надеясь, что хозяйка пансиона возвратится и скажет, мол, нарочно меня припугнула.

Сердце бешено колотилось. Этого не может быть. Нужно успеть на поезд! Я рухнула на колени и стала обшаривать пол, пытаясь найти хоть что-то, оброненную кем-нибудь шпильку, которую я могла бы пустить в дело, но этим лишь позабавила дежурного. Накатила безысходность, высасывая из меня оставшиеся силы.

Я принялась заплетать косу, пытаясь вспомнить, как руки матушки перебирали мои волосы.

– Помни, ma petite chérie[2], – как-то сказала она с отчетливым французским выговором, – полагаться ты можешь только на себя.

– Но ведь мы есть друг у друга, – отозвалась я и, обернувшись, посмотрела на нее.

– Это не навсегда, – сказала мама, а потом добавила: – Подумай обо всех этих несчастных, которые умоляют нас поговорить с мертвецами. Вот к чему приводит любовь – к глубокому, бесконечному горю. Если ты не хочешь его испытать – оберегай свое сердце.

Я задремала, прижавшись к каменной стене, и снились мне камин и ключ, почерневший от копоти.

– Тиммонс! – Меня разбудил резкий окрик дежурного. – Твой поверенный пришел.

– Поверенный? – Я потерла глаза, пробудившись от неглубокого сна; глаза жгло, будто в них попал песок. Полисмен не стал открывать камеру, но я заметила у него в руках свой саквояж. Я сразу поднялась, борясь с желанием его вырвать.

По ту сторону решетки стоял джентльмен в цилиндре и смотрел на меня. Лицо у него было бледное, глаза прищуренные, запавшие, понимающая улыбка и аккуратно подстриженная белая борода. Он опирался на трость со змеиной головой.

– Мистер Локхарт, к вашим услугам, – представился он, слегка кивнув мне.

Я с опаской приблизилась. К учтивости со стороны незнакомцев я не привыкла. Еще подозрительнее было то, что дежурный удалился, дабы оставить нас наедине.

– Я договорился, чтобы вас отпустили на поруки, – сказал мистер Локхарт. – До суда вы будете находиться под моей опекой.

Я было решила, что ослышалась. Просто невообразимо, чтобы констебль Ригби согласился на подобное.

– Должно быть, вы очень влиятельны, – заметила я.

– Вовсе нет, – отозвался он, – а вот тот, на кого я работаю, как раз таков, и ему отчаянно требуется ваша помощь.

Мои плечи поникли. Как банально.

Должно быть, мистер Локхарт прочел мои мысли.

– О нет, ничего в этом духе. Мой господин весьма достойный человек. – Мистер Локхарт подался вперед, просунув худое лицо между прутьями решетки. – Я видел, как вы беседовали с юным полисменом, и ваш талант привлек мое внимание. Я знаю, что это надувательство, – добавил он. – Но надувательство отменное, вы замечательно притворяетесь. Больше всего мне понравился особый прием с весточкой от матери. Дежурный тогда вздохнул с облегчением, и тут-то я понял, что вы посланы мне в ответ на мои молитвы.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я.

– Мне нужно, чтобы вы провели спиритический сеанс, связались с покойной хозяйкой поместья и утешили моего господина в его горе. – Он достал карманные часы, посмотрел на циферблат и нахмурился. – Если вы согласны, нужно выезжать немедленно. До Сомерсет-Парка несколько часов езды. Я все объясню по дороге.

Я должна была испытывать огромную благодарность к мистеру Локхарту или по меньшей мере немного успокоиться, но ничего подобного не ощутила. Вместо этого только встревожилась еще сильнее.

– Но вам должны были сообщить, в чем меня обвиняют, – сказала я.

Он со щелчком захлопнул крышку часов и спрятал их в карман.

– Констебль весьма любезно ознакомил меня с многочисленными обвинениями против вас. Не будь я уверен, ни за что не согласился бы взять вас на поруки. Дело довольно сомнительное, и, по моему опыту, мисс Тиммонс, женщин в подобных обстоятельствах часто выставляют преступницами. Вы не первая, кого обвинили по ошибке. – Он замолчал и пристально посмотрел на меня. – Или я не прав?

– Правы, – соврала я.

Если что-то кажется неправдоподобно хорошим, как правило, имеется подвох, но было бы глупо отвергать такую возможность. Это же просто дряхлый старик. Можно отнять у него трость и воспользоваться ею как оружием. Разбить ему колено, чтобы он не мог за мной погнаться. В ломбарде за такую штуковину можно выручить недурные деньги. Карманные часы тоже весьма неплохи. Сдай я то или другое – куплю отдельное спальное место в поезде этим же вечером.

Я наконец кивнула.

– Согласна на ваше предложение.

Он положил руку себе на грудь и еще раз слегка поклонился. Даже в усах его было куда больше сострадания, чем в душе констебля Ригби.

Дежурный отпер дверь и передал мне мой саквояж. Я заглянула внутрь и увидела, что все мои пожитки на месте, включая Книгу духов. Теперь, когда она снова оказалась у меня, я мигом почувствовала себя увереннее.

Мы прошли обратно в приемную; констебль Ригби так и впился в меня взглядом, будто бездомная кошка, которая следит за мышью. Могу поклясться, в уголках его рта пряталась ухмылка. Раз он так доволен, наверняка потешается за мой счет.

Грудь пронзила острая боль, но я лишь усмехнулась.

– Хорошей вам смены, – на прощанье сказала я.

Возле входа в участок нас поджидала черная карета. На двери золотой краской был нарисован вензель, бархатные занавески задернуты. Бывало ли в этом унылом лондонском переулке нечто столь же роскошное? Кто такой этот его господин?

Кучер помог мне подняться в карету. Следом вошел мистер Локхарт и с хриплым стоном опустился на сиденье рядом со мной. Обивка из темно-синего атласа с отделкой золотым шнуром была такая мягкая, что я боялась ее испортить. Над нашими головами горели медные лампы, отбрасывая приглушенный свет.

Щелкнул кнут, и мы тронулись.

– До побережья и Сомерсет-Парка полдня пути, – сообщил мне мистер Локхарт. Трость он прислонил к двери. – К полуночи доберемся.

– К полуночи? – Я никогда не выезжала за пределы Лондона.

Карета наехала на кочку, и трость качнулась ко мне. В свете лампы рубиновые глаза вспыхнули и подмигнули. И тут я отказалась от своего плана побега. Если у них такая роскошная карета, какое же великолепное тогда поместье? Дом Хартфордов был солидным, но, сдавалось мне, по сравнению с Сомерсет-Парком он просто пристройка для слуг. Чтобы накопить на билет на поезд, мне пришлось полгода давать спиритические сеансы. Столько же, а может и больше, я могу заработать за одну ночь.

Где-то в городе четыре раза прозвонили церковные колокола. Я представила, как мой поезд отправляется без меня. За окнами экипажа пролетали мрачные лондонские улицы. Ну и скатертью дорожка, подумала я.

Мистер Локхарт зевнул.

– Уверен, у вас множество вопросов, но мне лучше немного отдохнуть. – Он кашлянул напоследок и закрыл глаза.

Вот и славно, мне требовалось время, чтобы все спланировать. Я наблюдала, как поднимается и опускается его грудь. Вскоре он задышал ровно, как человек, который спит, словно убитый.

Последний час с каждой милей экипаж трясло все сильнее, так что и мои косточки едва не грохотали. Сначала мне нравилось смотреть, как грязные дымоходы города сменяются широкими пастбищами. Но солнце закатилось, наступила темнота, и в застекленном окне кареты стало отражаться лишь мое собственное лицо. Казалось, экипаж вот-вот оторвется от земли и покатится прямо в ночное небо.

Зарядил дождь, забарабанив по крыше так громко, что разбудил мистера Локхарта. Тот сразу сел прямо.

– Приношу извинения, мисс Тиммонс, – сказал он, посмотрев на часы. – Хозяин из меня не слишком учтивый, верно?

– Я думала, вы мой поверенный, – отозвалась я, стараясь не задерживать взгляд на золотой цепочке, прикрепленной к часам.

Он усмехнулся, но тут же зашелся в кашле и прижал к губам носовой платок.

– Вижу, вы не прочь перейти к делу. Очень хорошо. Раз уж мы приближаемся к месту назначения, давайте-ка я расскажу вам, почему ваши услуги так отчаянно требуются в Сомерсете. Мой господин, мистер Пембертон, весьма достойный человек. К несчастью, полгода назад он потерял невесту. – Плечи мистера Локхарта поникли, а в голосе появились грустные нотки. – Она была молода, красива и влюблена. Он так и не сумел оправиться от горя. Каждый месяц он пишет письмо в полицию, затем я отправляюсь в путь, собственноручно доставляю послание и прошу возобновить расследование коронера.

– Расследование? Как она скончалась?

Мистер Локхарт побледнел.

– Обстоятельства ее смерти были весьма необычными, но улики оказались убедительны. Самоубийство.

Такого я не ожидала. Если коронер заключил, что это было самоубийство, непонятно, чем поможет взятка полиции.

– Полагаю, лорд Пембертон убежден в обратном.

Поверенный недоуменно поджал губы, но вскоре его черты смягчились.

– Нет, голубушка. Пембертон – это его фамилия, однако он унаследовал графский титул и стал лордом Чедвиком. – Мистер Локхарт откинулся на спинку сиденья. – Скажу лишь, что Сомерсет-Парк повидал немало трагедий. И все же последнее несчастье сделало его безутешного хозяина одержимым. Он отказывается дать своей невесте упокоиться с миром и сам уже стоит одной ногой в могиле, ведь все это высасывает из него жизнь.

Я кивнула, отлично зная, что такое безутешное горе. Мистер Локхарт продолжил:

– Мой господин не перестанет скорбеть, пока не поймет, что его дражайшая возлюбленная обрела покой. Я хочу, чтобы вы использовали весь свой дар, все свои трюки, подарили ему исцеление, которого он так жаждет, и прекратили его страдания.

Прозвучало столь романтично – можно было даже подумать, что я сделаю доброе дело. Но мне хотелось ясности.

– Вы просите меня устроить фальшивый спиритический сеанс, чтобы ваш господин поверил, будто я связалась с его усопшей невестой в загробном мире?

– А я взамен буду представлять вас в суде, – отозвался он с такой готовностью, что верилось с трудом. Я вспомнила ухмылку Ригби, и волосы у меня на загривке встали дыбом.

– Но ведь это надувательство, – заметила я. – Наверняка есть и менее изощренный способ облегчить его боль.

Мистер Локхарт пригладил бороду.

– Я испытываю подлинную муку, мисс Тиммонс. Я очень болен, очень. Все, чего я желаю, прежде чем покину этот мир, – это помочь моему господину найти покой. – Он смотрел на меня умоляющим взглядом, полным искреннего страдания; я подобного не ожидала и ощутила укол вины за то, что хотела побить старика его же собственной тростью.

Карета резко повернула, и что-то ударилось о стекло.

– Должно быть, мы съехали на подъездную аллею, – с тревожными нотками в голосе предположил мистер Локхарт, вглядываясь в темноту. – И напоследок вот еще что…

Его слова оборвал оглушительный раскат грома, и внезапно на карету обрушился ливень, капли которого застучали по крыше тысячей ботинок.

Кучер, должно быть, промок до нитки.

Наконец экипаж остановился. Я прильнула к окну, пристроив ладони к глазам козырьком, но в ночи ничего было не разглядеть.

Мистер Локхарт строго посмотрел на меня.

– Что бы вы ни услышали или ни увидели в Сомерсете, помните: лишь вы можете помочь моему господину обрести то, чего не купишь за деньги, – покой.

Не успела я попросить его объяснить подробнее, как дверь кареты открылась и внутрь хлынул поток воды. Снаружи стоял трясущийся от холода лакей, который держал зонтик. Земля содрогнулась от очередного раската грома. Я наступила в лужу и почувствовала, как вода просачивается сквозь задники изношенных ботинок.

Я вслепую зашагала вперед, склонив голову, чтобы защитить глаза от ветра. Тот подхватил зонтик и швырнул его назад, следом разразился удар молнии и озарил пространство впереди. На миг я подумала, что меня обманывает зрение, но вторая вспышка снова залила светом замок. Такой огромный, что не охватить взглядом. Окон на фасаде было больше, чем я могла сосчитать. Пара каменных львов охраняла подножие роскошной лестницы, что вела к исполинским парадным дверям – куда мы могли бы въехать прямо с каретой.

Мы с мистером Локхартом поспешили внутрь за промокшим лакеем. У порога нас приветствовал легким поклоном господин в безукоризненном костюме. Холл оказался больше гостиной мисс Крейн. Взгляд так и метался то к вазе, то к изваянию, то к позолоченной статуэтке. Это жилой дом или музей? Я прижала саквояж к груди из страха неловко повернуться и разбить какой-нибудь бесценный предмет искусства. Немного поодаль располагалась лестница, которая тянулась вверх, а на столбце у ее подножия был вырезан ангел.

Человек, которого я приняла за дворецкого, взял у мистера Локхарта пальто и цилиндр, обратившись к поверенному по имени.

– Ваше сообщение поступило час назад. Его светлость ожидает вас в кабинете. – Он кивком показал на дверной проем.

– Спасибо, Бромуэлл, – устало поблагодарил мистер Локхарт и повернулся ко мне. – Оставляю вас в надежных руках.

Я смотрела, как он ковыляет прочь, опираясь на свою трость, и жалела, что нельзя пойти с ним. В стороне ждала суровая женщина, державшая масляную лампу. Седеющие волосы ее были так туго стянуты в пучок, что тот казался сделанным из железа. Она смерила взглядом мои ботинки, словно оценивала, сколько грязи я натащила в дом. Я понадеялась, что свет достаточно тусклый и она не заметит истрепанный подол моего плаща.

– Миссис Донован проводит вас в вашу комнату, – обратился ко мне Бромуэлл.

Лицо у дамы было таким каменным, что она могла бы сойти за одну из статуй. Я тихо последовала за ней, не решаясь благодарить, поскольку опасалась, что голос мой эхом разнесется по просторному помещению. Я поднялась по большой лестнице, рассматривая балкон, который тянулся вдоль второго этажа. Кончиками пальцев скользнула по перилам из темного ореха, с наслаждением вдыхая аромат свежей полироли. Я проводила сеансы для богатых жителей Лондона, но масштабы Сомерсет-Парка не сравнить ни с одним из домов, где я когда-либо бывала. Не оставить ли мне за собой след из хлебных крошек? Здесь легко можно свернуть не туда и бродить долгие годы.

Мы поднялись на верхнюю площадку, и тут снизу донесся чей-то громкий голос. Миссис Донован помедлила, повернулась ко мне вполоборота, и я увидела ее резко обрисовавшийся профиль.

– Его светлость не рад присутствию в доме медиума.

Спор внизу, заглушаемый закрытой дверью кабинета, разгорался. Я уловила звуки все того же первого голоса, громкого и нетерпеливого. Затем послышался успокаивающий нерешительный ответ мистера Локхарта.

Миссис Донован продолжила:

– Мистер Локхарт отправился в Лондон, чтобы привезти сюда сыщика. Только представьте, каким разочарованием стало его возвращение с вами.

– Очевидно, прежде вы не встречали сыщиков. Как выяснилось, большинство из них разочаровывают не меньше.

Миссис Донован неодобрительно цокнула языком и зашагала дальше по длинному коридору. Вскоре она остановилась перед дверью, с виду неотличимой от тех, что мы миновали. Она достала связку ключей, отперла замок, подняла лампу повыше и вошла в комнату.

– Приношу извинения за некоторую духоту, мисс Тиммонс, – сказала она, зажигая свечи в канделябрах у камина.

Над ним висела большая картина, изображающая шхуну, что качается на бурных волнах. Паруса были изорваны, словно корабль потерпел поражение в битве и вот-вот утонет. Я повернулась к полотну спиной.

– Я бы должным образом проветрила комнату, если бы не ливень, – объяснила миссис Донован. Она скользнула дальше, зажгла свечу на ночном столике у кровати, и я наконец впервые смогла рассмотреть мое новое обиталище.

В комнате стояло трюмо с ящиками и зеркалом и гардероб к нему в пару; на ящиках ручки были бронзовые, начищенные, ручки на дверцах венчали изготовленные из ограненного стекла набалдашники, похожие на бриллианты. На темно-зеленом фоне обоев распускались букеты белых цветов, настолько правдоподобно выполненные, что я задумалась, не сделана ли роспись вручную. Бо2льшую часть комнаты занимала кровать, такая огромная, какой я в жизни не видела. У нее даже имелся балдахин. В отличие от холла спальня была элегантной, однако уютной.

Миссис Донован погасила лампу и без особой необходимости разгладила ворсистое покрывало на кровати. Эта постель была гораздо солиднее всего, на чем я спала прежде.

– Завтра туман рассеется, – сказала миссис Донован. – Днем я проветрю комнату и позабочусь, чтобы здесь развели огонь, – тогда к вечеру она прогреется.

За длинными парчовыми шторами, отделанными золотой нитью и кистями, по стеклу барабанил дождь. Даже эти шторы были изысканнее самого дорогого исподнего мисс Крейн. Учитывая, что в это время я должна была сидеть в тюремной камере, небольшую спертость воздуха и стылую комнату вполне можно и потерпеть.

Экономка выдвинула ящики трюмо.

– Я могу помочь вам распаковать вещи, – предложила она.

– В этом нет необходимости, – сказала я, крепче сжимая ручки саквояжа. Единственная смена одежды была на мне, да и нечего экономке глазеть на мои свечи и Книгу духов. В памяти всплыл образ моей крошечной комнатушки у мисс Крейн. Ничего ценного у меня там не осталось, но пара нижних юбок не помешала бы.

Миссис Донован с мрачным видом подошла к гардеробу и открыла дверцы. Я даже не представляла, сколько нарядов нужно иметь, чтобы заполнить и шкаф, и ящики трюмо.

– Мистер Локхарт сообщил, что мы должны удовлетворить все ваши потребности, – сказала она. – Полагаю, завтра доставят несколько платьев.

– Для меня? – Я неподдельно удивилась. Хотя мистер Локхарт не давал мне повода усомниться в его искренности, этот жест пробудил в моем сердце признательность, что меня одновременно и тронуло, и смутило. Мои уши под локонами обожгло теплом.

– Это очень великодушно с его стороны, – улыбнувшись, заметила я.

Строгий взгляд миссис Донован скользнул по мне, оценивая наряд.

– Вы – гостья Сомерсет-Парка и должны одеваться подобающим образом.

Улыбка сползла у меня с лица. И все же ее упорное бессердечие успокаивало. Взяв лампу, экономка указала на бархатный шнур, прикрепленный к стене.

– Позвоните, если вам что-нибудь понадобится.

– Не хотелось бы кого-то разбудить, – сказала я.

Миссис Донован стояла у открытой двери, и во мраке дома за ее спиной собрались ласковые тени, готовые принять экономку в свои объятия.

– Лучше попросить помощи, чем бродить по особняку среди ночи, – возразила она, а потом добавила: – Добрых снов.

Стоило ей уйти, как я прижалась ухом к двери и стала прислушиваться к ее затихающим шагам. Уверившись, что экономка ушла, я тут же развернулась и забралась в мягкую постель. Едва успев накрыться одеялом, я немедленно провалилась в сон, не сомневаясь, что могу проспать тысячу дней кряду.

Когда я проснулась, в комнате стояла полная тишина. Я сидела на постели, словно уже провела какое-то время в этом положении. Одеяла сбились в бесформенную кучу на краю кровати. Я ущипнула себя за руку, желая убедиться, что не сплю. И пусть я не бродила во сне уже несколько месяцев, не раз бывало, что я приходила в себя на лестничной площадке, а кто-то из девушек держал меня за руку и окликал по имени. Обычно это помогало мне выйти из состояния лунатизма, но иногда им приходилось даже дергать меня за волосы. Девушки часто шептались, что меня преследуют призраки, будто те, с кем я контактировала на спиритических сеансах, пробирались за мной в пансион.

Однако на сей раз я не спала, а напряженно вглядывалась в темноту. И вдруг услышала слабый скрежет. Я покосилась в сторону окна, гадая, не елозит ли по стеклу ветка, и вспомнила, что похожий звук раздавался за окном кареты, когда мы сворачивали на подъездную дорожку.

Скрр… Скрр… Скрр…

Будто кто-то царапал ногтями. Я потянулась к свече, но нащупала лишь пустой столик. Я могла бы поклясться, что оставила ее там.

И снова скрежет пронзил тишину. Звуки исходили из глубин гардероба. Я с облегчением опустила плечи. С мышами я была знакома не понаслышке, как, похоже, и великолепный Сомерсет. Тем не менее мне не нравилось делить с соседями эту чудесную комнату.

На цыпочках я прокралась по холодному полу, нащупывая путь к шкафу. Громко постучала в дверцу, надеясь испугать крошечное создание. Подождала и была вознаграждена тишиной. И все же, наверное, следовало проверить, что внутри, держа наготове ботинок.

Я подошла к окну и раздвинула шторы: возможно, лунного света хватит, чтобы найти потерянную свечу.

Облака уже рассеялись, и я смогла разглядеть подстриженную лужайку внизу и рощицу вдали. Мне захотелось глотнуть свежего воздуха, я подняла створку окна и сделала глубокий вдох. Волоски у меня на загривке встали дыбом: я услышала мягкий ритмичный шепот волн и узнаваемый соленый запах.

Море!

Старик упомянул, что Сомерсет-Парк находится на побережье, но я не подозревала, что так близко. Я вспомнила о перепалке мистера Локхарта и мистера Пембертона. Что, если хозяин поместья так и не поверил в мой дар? А вдруг он уже договорился, чтобы меня завтра забрала полиция? То-то констебль Ригби ухмылялся, когда я покидала участок.

Остаться тут – все равно что умереть. Если у меня и были крохи сомнений, их смыло солеными морскими каплями – напоминанием о моей погибели, – которые нежданным порывом хлестнули в окно.

Одевшись, я собрала пожитки в саквояж и сунула его под мышку. Прокралась по лестнице, всякий раз морщась, когда под ногами скрипела ступенька. Подойдя к главному входу, я услышала звуки голосов и замерла. Раздалось хихиканье, затем что-то с глухим стуком упало на пол и покатилось в мою сторону.

Я уставилась на бутылку из-под вина, а потом услышала приближающиеся шаги. Незаметно пробраться назад в мою комнату было невозможно, поэтому я развернулась и побежала в противоположном направлении. Мы с maman нередко бывали в роскошных домах, так что я знала, где вероятнее всего скрывается лестница для прислуги.

Я нашла дверь, замаскированную под деревянную обшивку стен, и спустилась в кухню. Задержалась у полок, уставленных серебряными канделябрами. Парочка небольших отправилась ко мне в саквояж. Разумеется, исключительно на дорожные расходы.

Кто-то кашлянул.

Я мгновенно обернулась и увидела силуэт высокого мужчины, стоявшего перед камином. На незнакомце были грязные сапоги для верховой езды и распахнутый плащ. Он взял фонарь с кухонного стола и поднял его. Мой взгляд тут же привлек золотой перстень у него на мизинце. Мисс Крейн как-то сказала, мол, я смахиваю на ворону, которая обожает все блестящее.

Я посмотрела на его растрепанные светлые волосы и жесткий подбородок, будто высеченный из камня.

– Полагаю, мисс Тиммонс, – произнес незнакомец.

Я едва не уронила саквояж на пол. Даже конюх знал, кто я такая! За его спиной просматривался темный коридор, я догадалась, что он ведет к двери черного хода – к спасению.

Незнакомец пристально поглядел на мой саквояж.

– Любопытно, зачем вы решили вооружиться канделябрами? Вам чем-то не угодили свечи в вашей комнате?

Огонь в очаге шипел и трещал.

Я повыше задрала подбородок.

– Любопытно, почему вы скрываетесь в темной кухне, пока весь дом спит? Добавлю: еще и в грязных сапогах.

– Я могу разбудить парнишку с конюшни. Он великолепно держится на лошади, даже в глухую ночь. Полиция будет здесь к утру. – Его голубые глаза сверкнули. – Или, может быть, лучше выкинуть вас на улицу прямо сейчас и отдать на растерзание стихии?

Ночь меня не пугала – она не сулила мне никакого наказания, лишь свободу. И все же его грубость пришлась мне не по нраву. У мисс Крейн я насмотрелась всякого, так что могла понять, когда от мужчины исходит настоящая опасность – этот способен лишь трепать языком.

– Дотронетесь до меня хоть пальцем и будете отвечать перед мистером Локхардом, – пригрозила я. – Ведь это он привез меня сюда.

– Скорее всего, он запоет по-другому, когда узнает, что вы пытались сбежать, прихватив пару фунтов серебра. И должен заметить, одобрение мистера Локхарта, которое он раздаривает столь щедро, для меня мало что значит.

– Ваши суждения весьма категоричны, верно? – заявила я.

– Мои суждения должны заботить вас больше всего, мисс Тиммонс, ведь вы явились сюда, чтобы унять мое горе.

Я было разинула рот, потом закрыла. Это оказался мистер Пембертон – его светлость собственной персоной, во плоти. Я не думала, что он окажется таким молодым или, если уж на то пошло, – таким спесивым.

Мистер Локхарт живописал его влюбленным с разбитым сердцем, который вот-вот выроет себе могилу. Неудивительно, что я обманулась. Мужчина, стоявший передо мной, имел вид человека, готового сразиться и победить. А золотой перстень на мизинце должен был послужить мне подсказкой. Внезапно мой саквояж с серебром потяжелел на тонну.

Хозяин дома опустил лампу, и черты его смягчились.

– Мистер Локхарт утверждал, будто вы способны разговаривать с мертвыми.

Все внутренности в животе завязались в тугой узел, но я сумела ответить.

– Он хотел, чтобы я помогла вам обрести покой, – сказала я, и голос мой был невыносимо тонок.

– Мистер Локхарт действует из лучших побуждений, однако он недооценивает силу моей страсти, – отрезал он с прохладной горечью. – Я не верю в медиумов, мисс Тиммонс, у вас не больше способностей вызвать призрака, чем у меня.

Я представила, как мальчишка-конюх седлает лошадь, чтобы отправиться за полицией. Я не сумела бы прямо сейчас вызвать призрака, но могла предпринять кое-что, дабы отсрочить решение лорда.

– Этот дом населяет множество душ. Они взывают ко мне даже сейчас, – произнесла я.

Мистер Пембертон снисходительно наклонил голову.

Я попыталась угадать, отчего хозяин такого роскошного поместья в одиночестве задумчиво стоит перед очагом на кухне, растрепанный после прогулки. Его раздирают противоречия.

– Сомерсет полон тайн, – сказала я.

Это не произвело на него впечатления.

– У каждого дома свои тайны.

– Многие вам служат, но лишь немногим вы доверяете по-настоящему.

Что-то изменилось в выражении его лица, и мое сердце забилось быстрее, я поняла, что задела за живое.

– Долг диктует вам, как поступить, – произнесла я, – но втайне вы презираете роскошь, которая вас окружает.

Он стиснул зубы, но по-прежнему смотрел мне в глаза, будто подзадоривая продолжать.

И вот последний секрет, неприятная правда. Связь с конюшней была очевидна.

– Будь у вас выбор, вы бы гнали лошадь всю ночь, убегая от самого себя.

Он промолчал, а потом склонил голову, как бы покоряясь. Похоже, я заслужила спасение.

– Передайте мистеру Локхарту наилучшие пожелания. – Я было направилась к двери, однако мистер Пембертон не сдвинулся в сторону.

– Вы не уйдете. По крайней мере, сегодня. – К нему снова вернулась уверенность, и он распрямил плечи.

– Сама идея вашего предприятия мне претит, но, увидев салонные трюки, которые вы мне тут продемонстрировали, я понял, что вы можете быть полезны. Одра мертва, но не по своей воле. Ее убили.

Одра. Впервые кто-то произнес ее имя.

Узел в животе направился к горлу.

– Похоже, полиция с вами не согласна, – сказала я.

– Улик, которые доказывают обратное, нет, поэтому я полагаюсь на то единственное, что можно предъявить суду, – на признание. – Лорд шагнул ближе, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не сдвинуться с места. – Признание, спровоцированное духом Одры, который укажет на убийцу. Понимаете ли, мне требуется ваш дар убеждения и создания иллюзий.

Я нахмурилась, обдумывая его слова. Он напряженно смотрел на меня, будто пытался прочесть мои мысли. Полагаю, ему хотелось, чтобы я произнесла вслух то, что сам он не желает говорить.

– Вам нужно, чтобы я устроила убедительный сеанс, который заставит убийцу сознаться? – предположила я.

– Совершенно верно.

Дружочек,

с тяжелым сердцем обращаюсь я к этим страницам. Этот дневник – последний подарок матери, и я изолью на каждый лист все свои сокровенные желания, ведь она хотела, чтобы я жила полной жизнью, которой не было у нее. Она была больна и несчастна так долго, что расплакалась от облегчения, когда ее диагноз подтвердился.

Теперь пора плакать пришла нам с отцом. Но я должна жить дальше и вести себя как образцовая леди. Все в Сомерсет-Парке от меня этого ждут.

Проснувшись среди ночи, я на миг совершенно позабыла, что мама умерла. А потом воспоминания нахлынули на меня, будто волна на берег, и я утонула в собственных рыданиях. Я хотела всего лишь еще раз увидеть ее лицо. Взяв подушку и одеяло, я побежала в картинную галерею. Миссис Донован нашла меня на следующее утро: я спала под портретом матери, тем самым, что был заказан в качестве свадебного подарка отцу.

Миссис Донован упрекнула меня, что я не в своей постели. Как можно чувствовать себя столь одинокой в доме, полном слуг?

Однако позже, воротясь из конюшни, я обнаружила, что мой гардероб переставили в другую часть комнаты, а портрет матери занял свое место – близ моей кровати. Нашлась и записка от отца, где было сказано: когда бы я ни проснулась, желая увидеть ее лицо, она будет рядом. Более того, отец намекнул на секрет, который принадлежит только Линвудам, и сказал, что мое время пришло.

Это сумело отвлечь меня от мрачных мыслей, Дружочек. Ты смотришь на меня свысока своими печальными карими глазами, всегда следишь за мной, но не осуждаешь. Когда я пишу эти строки, я обращаюсь к тебе. Ты – хранитель всех моих помыслов и мечтаний. Теперь нам с тобой известна тайна Линвудов. Знаю, ты сбережешь ее.

Вот уже месяц прошел с тех пор, как мама ушла на Небеса, но ее дух все еще рядом. Я искренне верю, что она за мной присматривает. Хотя отцу ничего не говорю, поскольку знаю, что это причинит ему сильные страдания. Его здоровье прибывает и убывает вместе с луной, и мне не хочется, чтобы он терзался еще сильнее.

Порой я не сплю по ночам и думаю: что будет со мной, когда не станет отца. Разумеется, тринадцать лет слишком мало, чтобы зажить самостоятельной жизнью…

Осиротевшая. Бездомная. Вот кем я стану, Дружочек. Ведь когда отец умрет, Сомерсет-Парк и все имущество достанутся не мне. Как жесток и несправедлив мир к молодой женщине.

Призраков не существует, однако свой у меня имеется.

Я все еще слышу голос maman, ее французский выговор, так не похожий на мой лондонский акцент. Она приехала в Англию с моим отцом, англичанином, пусть и без положения в обществе, зато обладавшим вольным духом и наделенным даром слова. Когда ее семья узнала о тайной свадьбе, они немедленно от нее отреклись. Она была помолвлена с богатым другом семьи, однако тот был слишком стар, как поведала мне мать, передернувшись от отвращения. Его тонкие губы никогда не улыбались.

Maman с моим отцом были молоды, но очень влюблены и считали, что вместе переживут все. Немногие средства, которыми они располагали, быстро подошли к концу. Пришлось искать работу: ему – на пристани грузчиком, который переносит товары с кораблей, ей – прислугой в чужих домах.

Однажды моя матушка, стоя на четвереньках, отмывала пол в богатом особняке, и тут ее известили, что с отцом произошел несчастный случай. Он переносил тяжелый груз, упал с трапа в Темзу и угодил между причалом и шхуной.

Maman сказала, что в тот день ее мир изменился навсегда. Она осталась без гроша в кармане и на сносях; несчастная знала, что семья никогда не примет ее обратно. Ей нечего было предложить своему будущему ребенку – лишь ужасное нищенское существование. В оцепенении бродила она по городу, пока роскошные особняки не сменились рядами домишек с черепичной кровлей и узкими дымоходами, откуда валил угольный чад. Она внезапно обнаружила, что стоит на пристани, готовая броситься в воду и присоединиться к отцу в Вечности.

Тут я содрогнулась, представив, как maman опускается на дно Темзы, не в силах сделать вдох. Толща воды не дает подняться, ноги увязают в густом иле. А вдруг она передумала бы, но не смогла выбраться на поверхность? Руки попусту хватались бы за воду, пока матушка смотрела бы на отблеск света, видневшийся далеко наверху.

И тут она почувствовала, как я лягнула ее изнутри. Череда быстрых толчков вывела ее из мрачного исступления.

Я так неустанно пинала ее, что она остановилась посреди улицы и скрючилась, обхватив живот. Послышался стук, и maman подняла взгляд. Из-за грязного оконного стекла на нее смотрело морщинистое лицо в облаке белых волос. Матушка подумала, что увидела привидение, но старуха поманила ее к себе.

Домишко притулился в ряду таких же потрепанных лавчонок, что выстроились вдоль гавани. Обстановка внутри была скудная. Несло капустой, по углам скопилась грязь. Старуха пригласила maman за круглый стол посреди комнаты. Она зажгла огарок свечи и взяла гостью за руки. Браслеты старухи зазвенели, и maman отметила, какими неуместными в той обстановке казались изящные украшения.

Убаюкивающим голосом старуха поведала моей матушке: пусть она испугана и оказалась далеко от дома, рядом есть светлый дух, который ее оберегает. Maman кивнула и сжала руки гадалки. Она преисполнилась благоговения и уверенности, что рядом находится мой отец. Затем старуха спросила: хочет ли матушка узнать свою судьбу и судьбу своей будущей дочери?

Дочери? Maman не колебалась. Слова старухи разрушили притягательную силу смерти, которая почти убедила ее спрыгнуть с причала. Матушка открыла кошелек и заплатила, чтобы узнать будущее. Не такое уж легкое решение, когда у тебя нет ни гроша за душой и ребенок на подходе.

– Ты взволнована, – начала старуха. Maman кивнула. – Но ты сильна, – продолжила гадалка. – Трудолюбива и горда, хотя порой твоя гордость – это твое же проклятие.

Maman потупила взгляд. Все так и было! Она посмотрела на свои красные потрескавшиеся руки в ладонях старухи. И отчего-то почувствовала себя под защитой.

– Ты справишься с нынешними бедами, – сказала гадалка с непоколебимой уверенностью. – В будущем тебя ждет великая любовь. Любовь, которая изменит твой мир и сделает тебя сильнее, чем ты можешь представить. Я вижу прекрасное дитя и счастливую мать.

Дослушав предсказание, maman, по щекам которой бежали слезы, принялась благодарить гадалку. Старуха, чей взгляд тоже был слегка затуманен, обняла посетительницу на прощание.

Блаженство улетучилось, лишь когда она удалилась от лавки гадалки на несколько кварталов. Maman вспомнила все, что сказала ей старуха. Да ее же обвели вокруг пальца! Гадалка подметила ее французский выговор, округлившийся живот, а также серое платье прислуги и сказала то, о чем мог догадаться кто угодно. К тому же maman дала ей множество намеков – кивая и сжимая ее руки. Гадалка просто внушила матушке, что той самой хотелось услышать.

Maman с превеликим трудом заработала свои гроши и все же охотно с ними рассталась в обмен на несколько добрых слов.

И тут же, как говорила maman, я пнула ее снова, еще сильнее. Она сказала, что в тот день мое чутье спасло нас обеих. Она отправилась назад в лавку, назвала старуху воровкой и потребовала вернуть деньги.

В подтверждение своих слов матушка сама предсказала старухе будущее. Весь секрет в том, чтобы замечать мелочи – самую суть, как она это называла. Большинству людей от собственной сути становится не по себе, поэтому они стараются отвлечь вас другими качествами.

Maman сказала старухе, что когда-то та преуспевала, ведь у нее есть такие изящные украшения. Но потом ее постигли лишения, и многое из этих сокровищ пришлось продать, оставив только самое дорогое, например, браслеты – подарок давно покинувшего возлюбленного? Здоровье пошатнулось, но старуха была горда и трудилась изо всех сил. Maman чувствует, что она одинока. Разве и гадалка не прослезилась, когда maman покидала лавку? Потом maman добавила, что видит, как старуха берет под свое крыло кого-то помоложе – ту, которая, возможно, могла бы стать ей дочерью? Maman была очень умна, просто непотопляема.

Ей удалось произвести на гадалку впечатление, и та предложила maman работать вместе с ней. Она сказала, что выговор maman и ее темные кудрявые волосы привлекут больше клиентов. Вскоре в маленькой лавочке воцарилась чистота, а вместо капусты запахло свежим хлебом. Мало-помалу дело начало процветать.

Я родилась в том доме, где только и говорили о духах-хранителях и уверяли, что горе идет делу на пользу. Счастливых людей будущее не интересует, у них и так есть то, чего они хотят. Горе означало барыши. Горе подкидывало мясо в котелок и уголь в очаг.

Я мало что помню о старой миссис Ринальдо. Она умерла, когда мне было четыре. Maman говорила, что старушка меня сильно любила. Она оставила мне одно из своих самых ценных сокровищ – первое издание «Собора Парижской Богоматери». Миссис Ринальдо и не подозревала, что я буду проводить день за днем, окунаясь в эту историю и воображая себя в Париже. Я выучила эту книгу наизусть, но концовку придумала свою. Ту, в которой Квазимодо и Эсмеральда вознеслись и пролетели над Парижем, гонясь за Фебом и Фролло.

Однажды прошел слух, что в Ковент-Гардене работает медиум, который умеет говорить с мертвыми. Это было куда прибыльнее, чем предсказывать судьбу. Холера унесла множество детишек из богатых домов и из бедных. Те убитые горем матери, которые могли себе позволить сеанс с медиумом, хотели знать, что их детям хорошо на Небесах. У maman и миссис Ринальдо были постоянные клиенты, однако многие считали предсказания будущего низкопробным развлечением.

А вот медиум – дело иное. Все о нем говорили; в театрах одно за другим шли вечерние представления. Даже знать просила о частных сеансах. Maman учуяла шанс. Она надела браслеты миссис Ринальдо, лучшее платье и взяла меня с собой.

Мне было шесть лет, и жизнь моя изменилась навсегда.

Наутро после знакомства с мистером Пембертоном я сидела в столовой напротив мистера Локхарта и смотрела, как старик тщательно нарезает колбаску.

– Скоро вы познакомитесь с его светлостью, – сказал он. – Рано утром он всегда ездит верхом, а потом уходит в кабинет и занимается деловой корреспонденцией.

У меня рот был набит яичницей, поэтому я только кивнула, радуясь, что мистер Пембертон этим утром к завтраку не вышел. После нашей внезапной встречи на кухне остаток ночи я провела, свернувшись клубком в своей роскошной кровати и обдумывая тупиковую ситуацию.

Мистер Локхарт привез меня в Сомерсет-Парк, чтобы я помогла устроить фальшивый спиритический сеанс для умиротворения души его светлости. А мистер Пембертон в свою очередь пожелал фальшивого сеанса, чтобы напугать убийцу и сподвигнуть его сделать признание. Обмануть я могла лишь кого-то одного из них. Обе задачи выполнить невозможно.

Чутье всегда подсказывало мне выбирать то, что принесет бо2льшую выгоду. Мистер Локхарт в качестве награды обещал представлять мои интересы в суде, чтобы с меня сняли обвинения. Мистер Пембертон же не предлагал ни помощи, ни денег. Напротив, угрожал арестом за попытку кражи подсвечников.

Та еще задачка! К счастью, мне было чем заняться: например, насладиться трапезой, пока я обдумываю решение.

– Он с нетерпением ждет встречи с вами, – любезно сообщил мистер Локхарт.

В этом я искренне сомневалась. Вспомнила, как мы вчера столкнулись, и щеки обдало жаром.

– Вы ему рассказали все? – спросила я. – О, благодарю, – добавила я, когда юный лакей положил мне на тарелку еще одну колбаску. Он застенчиво улыбнулся, а потом снова занял свое место у буфетной стойки. На носу у него была россыпь веснушек. Загляни этот парень хоть раз к мисс Крейн, его бы живьем сожрали.

Мистер Локхарт отложил нож и весьма аккуратно промокнул рот, а потом и усы.

– На сегодня все, Гарри, – сказал он.

Лакей кивнул и покинул столовую.

Выждав немного, мистер Локхарт продолжил:

– Он знает, что вы известный медиум из Лондона, но не знает, где мы с вами познакомились, как и о нашей договоренности с полицией.

Нашей договоренности. Снова всколыхнулись мои предчувствия насчет констебля Ригби.

– Как именно вы убедили полицию отпустить меня с вами?

Старик удивленно приподнял брови.

– Пусть вид у меня не слишком внушительный, но уверяю вас, мое влияние на суд очень велико. Сам факт, что сегодня утром вы сидите здесь, это доказывает.

Я положила в рот последний кусочек колбаски и тщательно прожевала.

– Констебль Ригби сказал – улик более чем достаточно, чтобы признать меня виновной.

Мистер Локхарт фыркнул.

– Мне доводилось иметь дело с ему подобными. Судя по тому, что я услышал вчера в полицейском участке, улики в основном несущественные. Возможно, дело даже до суда не дойдет. Разумеется, я выясню больше, когда прочту ваше досье.

У меня закололо под ребрами. Я прижала руку к животу, гадая, останется ли он моим поверенным, когда прочтет досье целиком. Хотя кое-чего там недоставало. Один секрет я по-прежнему хранила – тяжелый и леденящий, будто камень у меня на душе.

Я выпила кофе до последней капли. На дне чашки из тонкого фарфора была нарисована роза.

Мистер Локхарт откашлялся и посмотрел на меня, озорно усмехнувшись.

– Позвольте, – начал он, – расспросить вас о некоторых деталях? – Щеки его окрасились румянцем. – Как вам удается убеждать людей, что вы способны разговаривать с мертвыми? Хартфорды не похожи на простаков, которых легко одурачить, и все же вы их полностью убедили.

Я поколебалась. Делиться приемами maman казалось почти святотатством. Но мистер Локхарт предлагал солидное вознаграждение за то, чтобы немного приподнять завесу над тайнами сеансов. Я могла позволить себе выдать несколько секретов.

– Все просто, – сказала я. – Нужно потакать их желаниям и таким образом создать атмосферу доверия.

Мистер Локхарт непонимающе нахмурился. Я объяснила подробнее:

– Говорите людям то, что они жаждут услышать, а их надежда сама восполнит пробелы. Сердце видит неподвластное взгляду, мистер Локхарт.

Он кивнул и откинулся на спинку стула.

– Когда вас отвели в камеру, полицейские обсуждали ваши трюки, но они не понимают, как у вас все выходит так убедительно. Взять хотя бы эктоплазму, которую, как утверждает молодой мистер Хартфорд, вы из себя исторгли.

Похоже, я сильно потрясла того застенчивого юношу.

– Эктоплазма служит доказательством, что дух перешел в наше измерение, – сказала я.

Старик недоверчиво на меня посмотрел.

Я пожала плечами.

– Визит к мяснику – и я раздобыла кусочек колбасной оболочки. Если смочить ее водой, выходит довольно впечатляюще.

О том, что мне пришлось месяцами практиковаться говорить с ватой, спрятанной за щекой, как научила меня maman, я рассказывать не стала.

Мистер Локхарт брезгливо скривился.

– Что ж, демонстрировать его светлости всякую мерзость вам не придется. Не забывайте, насколько предан он был леди Одре. Их связь была столь сильна, что мы долго тревожились, не последует ли и он за ней.

Я видела горе в разных слоях общества, богатых и бедных, но для всех была справедлива одна истина: беда навеки меняла людей. Их глаза полнились тяжелыми воспоминаниями о боли. Ее не всегда можно было увидеть, просто она, словно роза на дне моей чашки, постоянно таилась там, в глубине.

У мужчины, который поймал меня на кухне прошлой ночью, в глазах не светилась печаль. Они были ясными и голубыми, словно летнее безоблачное небо. Может быть, это все же конюх надо мной подшутил?

– …пройдемся по картинной галерее, – сказал мистер Локхарт, оборвав мои мысли. Опершись на трость, он начал подниматься из-за стола. Мне хотелось украдкой съесть еще одну колбаску, но тут что-то с глухим стуком упало на ковер.

Мистер Локхарт сморщился от боли и схватился за стол, пытаясь удержаться на ногах.

– Позвольте… – сказала я и подошла к нему поднять трость: мне хотелось угадать ее истинную стоимость.

Трость оказалась тяжелой, и, если я не ошиблась, голова змеи была сделана из чистого золота. Я задумалась: а трудно ли будет выковырять эти рубиновые глаза? Мистер Локхарт кашлянул – наверное, я разглядывала набалдашник чересчур долго.

– Она прекрасна, – заметила я, возвращая трость хозяину.

– Слишком помпезная, – проворчал он. – Ее подарил мне лорд Чедвик, отец леди Одры. – В глазах его мелькнул озорной блеск. – Дайте-ка я покажу вам один секрет. – Он повернул змеиную голову и вытащил набалдашник из трости, явив кинжал. – Пусть я стар и немощен, однако неплохо вооружен. – Мистер Локхарт шутливо подмигнул, а я порадовалась, что он не рассмеялся, ведь это, скорее всего, повлекло бы за собой новый приступ кашля.

– В Сомерсет-Парке нужно ходить, хорошо вооружившись? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила я.

– Это всего лишь реквизит, мисс Тиммонс. Если я и впрямь когда-нибудь окажусь в положении, где мне понадобится кинжал, то скорее упаду в обморок, нежели успею им воспользоваться.

Картинная галерея оказалась именно галереей – вытянутым помещением, стены которого украшало множество огромных портретов мертвых людей. В Сомерсете имелся собственный музей. Если начистоту, мне была больше по нраву Комната ужасов мадам Тюссо[3].

Мистер Локхарт взял на себя труд поведать мне о многочисленных предках лорда Чедвика, которые некогда проживали в Сомерсет-Парке.

Мы шагали мимо герцогов, двоюродных дедушек и прочая, и прочая, пока не остановились у портрета супружеской пары – красивой дамы в жемчугах и джентльмена с суровым взглядом.

– Лорд и леди Чедвик, родители леди Одры, – объяснил мистер Локхарт. В его голосе отчетливо звучала гордость. – Она часто болела, бедняжка. Дни свои в основном проводила в постели. И все же прожила дольше, чем мы ожидали. – Он повернулся ко мне и добавил, понизив голос: – Она умерла семь лет назад.

Я всмотрелась в их лица. В глазах мужчины горел жестокий огонь, который я часто видела у клиентов мисс Крейн.

– А что насчет отца леди Одры? – спросила я.

Мистер Локхарт вздохнул.

– Александр Линвуд. Он умер за несколько месяцев до ее гибели.

Сам воздух будто сгустился.

– Постойте-ка, – пробормотала я, – так это родовое имение Одры? Не мистера Пембертона?

– Именно так, – подтвердил поверенный. – Сомерсет-Парк уже не одно поколение принадлежит семье леди Одры. И все же титул графа Чедвика унаследовал мистер Пембертон, поскольку он – единственный законный потомок мужского пола в генеалогическом древе Линвудов. – Старик правильно истолковал растерянное выражение моего лица и пояснил: – Его отец приходился дальним кузеном Александру Линвуду, отцу леди Одры.

Мне почудилось, будто что-то давит мне в спину между лопаток. Мы зашагали дальше и остановились у подножья самого великолепного портрета во всей галерее. Я поняла, кто на нем изображен, еще до того, как старик это сказал.

– А вот и она… – со вздохом произнес мистер Локхарт.

Ее белокурые волосы были словно сотканы из золота, а платье украшено таким количеством оборок и вышивки, что у швеи наверняка ушло на него несколько месяцев. И все же не это поразило меня в Одре. Конечно, она оказалась красива, наряд ее прелестен, а диадема с большим голубым камнем делала ее похожей на королеву – но самое главное было в другом: на ее лице отражалось выражение глубокого довольства. Она словно сияла. Одра знала, что прекрасна, и знала, что любима. Такую искру не подделать – неважно, сколько салонных трюков вы выучите.

– Она позировала для этого портрета в свой девятнадцатый день рождения, – сказал мистер Локхарт и снова вздохнул. – Посмотрите, как художник передал ее взгляд.

– Она и правда была так красива? – спросила я; мы с мистером Локхартом все еще стояли, уставившись на Одру, будто она могла подать нам знак.

– О да. – Он достал носовой платок и прижал ко рту. – Не верится, что она не дожила до следующего дня рождения. Это так несправедливо. Я достиг преклонных лет, а она нас покинула во всем сиянии юности.

Он подошел к высоким окнам в конце зала, выходящим на земли поместья. Я присоединилась к нему и принялась вглядываться в пейзаж. Дорога шла в гору и убегала в лес, который высился за лужайкой. Владения Сомерсет-Парка были огромны.

Мистер Локхарт заговорил вновь и на сей раз выражался очень осторожно.

– В день свадьбы миссис Донован понесла леди Одре завтрак, но ее комната оказалась пуста. Мы обошли весь дом, окликая ее. Сначала подумали, что это шутка. Она, понимаете ли, любила разыгрывать слуг. Но приближался назначенный час, а она все не появлялась, и тогда мы догадались: произошло что-то ужасное.

В дальнем конце галереи послышался грохот. Я заметила бутылку из-под вина, лежащую на полу.

По-прежнему глядя в окно, мистер Локхарт продолжил рассказ:

– Потом кто-то увидел следы в грязи, ведущие от дома. Они шли к обрыву.

Я оглянулась на портреты предков Линвудов: мне почти казалось, будто они кивают в такт словам мистера Локхарта. Но те только не мигая смотрели на нас бесстрастными глазами и поджимали неулыбчивые губы.

– Тело нашли спустя две недели, – сказал мистер Локхарт. – Она все еще была в ночной сорочке, промокшей от крови. Ее лицо… Что ж, она упала на камни, так что сами понимаете. – Дальше он излагал ломаными фразами: – Бурный прилив… Тело билось о берег… – Он прервал отчаянные попытки объяснить, схватил платок и прижал его к глазам.

В других обстоятельствах я бы потрепала его по плечу и сказала, что ее дух все еще жив, но решила воздержаться – старик не заслуживал притворства.

– Сожалею, что ее смерть причинила вам столько горя, – произнесла я.

– Я любил ее как собственную дочь. Чистая душа! Мне очень жаль тех, кому не выпало счастье с ней познакомиться. И пусть они не ведают горечи утраты, им не доступна и радость пребывания в ее обществе. – Он улыбнулся, глаза его все еще блестели от слез. – Признаюсь, мисс Тиммонс, в глубине души я надеюсь, что вы на самом деле способны связаться с нашим дорогим усопшим ангелом. Мне это послужило бы утешением.

С дальнего конца галереи донеслось фырканье. Из-за спинки последней козетки показалась копна темных спутанных волос. Незнакомец, пошатываясь, встал на ноги. Он поднял бутылку вина, как бы провозглашая тост.

– Наш дорогой усопший ангел! – торжественно воскликнул он. – Как красиво вы выразились, мистер Локхарт.

Он приблизился к нам, даже не потрудившись заправить рубашку. Вид у него был такой, будто он несколько раз подрался в местном пабе и потерпел поражение. Подбородок явно нуждался в бритве.

Мистер Локхарт помрачнел.

– Мисс Тиммонс, разрешите представить вам Уильяма Саттерли. Его покойный отец был уважаемым работником в Сомерсете, несколько лет назад он трагически скончался, и лорд Чедвик милостиво взял Уильяма под опеку.

– Что означает – мне было позволено остаться, но не войти в семью. – Уильям Саттерли смахнул черные кудри с налитых кровью глаз. Он оказался довольно привлекательным мужчиной не старше двадцати пяти лет от роду. Сложение у него было крепкое, и все же фигура его намекала, что Уильям ведет преимущественно малоподвижный образ жизни, себялюбиво предаваясь удовольствиям и отдыху.

– Право слово, Уильям, – упрекнул его мистер Локхарт, – хотя бы в присутствии дамы сделайте над собой усилие и ведите себя пристойно.

– Я уже знаю, кто наша гостья. – Уильям Саттерли медленно обвел взглядом мое платье от воротничка до подола – в точности, как накануне вечером миссис Донован. Я изо всех сил старалась держать спину прямо. – Мисс Женевьева Тиммонс, – протянул он. – Непревзойденный посредник в общении с духами.

Я, сложив руки впереди, быстро кивнула.

– Рада знакомству, мистер Саттерли, – отозвалась я.

– Надеюсь, вы не слишком заскучали. Любимое занятие мистера Локхарта – болтать о семье и родовых призраках. – Он подошел ближе, рассматривая меня. – Какие идеальные черные локоны. Я знаю камеристок, которые убили бы за возможность уложить такие волосы.

– Позвольте усомниться, сэр.

Мистер Локхарт обошел Уильяма.

– Нам пора на встречу с его светлостью. Не стоит заставлять его ждать.

– Его светлость… – Уильям закатил глаза. – Однажды вы поймете, какой роковой ошибкой было впустить Пембертона в этот дом.

Губы мистера Локхарта под белой бородой сложились в плохо скрываемую неодобрительную гримасу.

– Вам стоит переодеться и что-нибудь поесть.

– Как всегда – голос разума, – пробормотал Уильям. – Что бы семья без вас делала… – Проходя мимо, он отвесил мне картинный поклон. – Наслаждайтесь экскурсией. Представить не могу, каково вам пришлось ночью в огромном доме, когда не знаешь, по той ли лестнице идешь и ту ли дверь открываешь.

Я посмотрела на валяющуюся на полу бутылку из-под вина и задумалась – не с ним ли я вчера разминулась. И насколько мне помнилось, он был не один.

– Я буду осторожна, благодарю.

– Весьма разумно, – кивнул он. – Лучше заранее присмотреться, не таится ли где опасность… C дамами, разгуливающими без сопровождения, в Сомерсете порой случается беда.

Дружочек,

и снова смерть заглянула в Сомерсет-Парк. Отца глубоко потрясла гибель мистера Саттерли. Кузнец долгие годы служил в наших фамильных конюшнях. Отец отметил, каким верным и искусным мастером тот был, как тяжело будет его заменить. Но потом добавил, мол, настоящая трагедия заключается в том, что после кузнеца остался сын, всего на несколько лет старше меня. А самое худшее вот что: в наследство мальчику остались лишь долги отца.

Сплетни среди слуг ходят самые разные. Говорят, мистер Саттерли имел пагубное пристрастие к азартным играм, и, хотя приходский констебль постановил, что смерть наступила в результате сердечного приступа, по общему мнению (пусть они и не разбираются в этом), кузнеца убили из-за денег, которые тот задолжал.

Я в ужасе помчалась к отцу. Когда я спросила его, нет ли среди нас убийцы, он погладил меня по голове и велел не тревожиться. И сказал, что заверил мистера Саттерли: если с кузнецом что-то случится, отец о его отпрыске позаботится. А поскольку ребенок еще слишком мал, чтобы справляться самостоятельно, отец стал его официальным опекуном и со следующей недели мальчик будет жить у нас.

Я чуть не упала на месте! Отец поинтересовался, не против ли я, что показалось мне весьма лестным. Разумеется, я ответила, что мы должны сделать все от нас зависящее, дабы помочь сироте. Но в глубине души меня завораживала мысль заполучить приятеля моего возраста.

Я доверяю тебе, Дружочек, но товарищ по играм из плоти и крови пришелся бы очень кстати. Я всегда мечтала о сестре или брате. Тогда тайна Линвуда стала бы еще интереснее. Я даже начала возлагать надежды на этого сиротку. Боже мой, я только сейчас поняла, что даже не знаю его имени!

Из-за ненастья мы с отцом не поехали верхом и провели день в библиотеке, наслаждаясь сладким пирогом и горячим чаем, пока ветер и дождь хлестали в окна. За нами с привычно суровым видом наблюдал портрет дедушки. Раньше, в детстве, он пугал меня: его глаза следили за мной по всей комнате.

Деда я помню смутно: слишком мала была, когда тот умер. Но вот что странно. Глядя на его нарисованное лицо, я четко представляю, каким он был. Что-то копошится в глубине памяти, что-то живое. Но когда я задерживаюсь на этой мысли, пытаясь ухватиться за нее и вспомнить больше, на сердце наваливается тяжесть и нет сил сделать вдох.

Дождь продолжается, даже когда я пишу эти строки. А вдруг я не понравлюсь этому мальчику? Вдруг он окажется злым и станет подкладывать змей в мою постель? Вдруг отец в итоге полюбит его сильнее меня? Я часто слышу о том, как изменилось бы наше будущее, родись я мальчиком, тогда нам не пришлось бы тревожиться о Сомерсете.

Вот в чем все дело, Дружочек. Вот она, жестокая правда. В моем распоряжении все жизненные блага, и, если не считать горечи утраты, я должна быть счастлива. Я люблю отца, но он не умеет выражать свою любовь. Ходят слухи, что дедушка был весьма холоден. Я начинаю думать, что детей нужно учить любви так же, как счету и игре на фортепиано, – даже тех, кто не станет наследником. Особенно тех, кто не станет наследником.

Прошу прощения. Сегодня моя душа полнится страданиями, а не благодарностью. Такое трагическое чтение. Но кто, интересно, будет все это читать? Уж точно не тот, кто надеется на счастливый конец. Как странно, что я это написала… Неужели я уже потеряла надежду? Ведь мне нет и четырнадцати.

Понадобится чудо, чтобы избавить меня от этого отчаяния.

Когда мы вошли в кабинет, мистер Пембертон, сидевший за столом, поднял на нас раздраженный взгляд. Затем встал и слегка одернул жилет.

Я попыталась сопоставить этого джентльмена с тем, кого встретила накануне ночью. Исчезли грязные сапоги, волосы стали не такими взъерошенными. Теперь на нем была белая рубашка, туго повязанный галстук и приталенный сюртук. Но гордая осанка и жесткие очертания губ остались прежними. Однако глаза были более яркими, чем мне запомнилось.

Я заметила, что на мизинце он по-прежнему носит золотое кольцо. Золотые кольца легко стащить и припрятать, к тому же за них обычно дают хорошую цену. Должно быть, оно вдвое дороже тех серебряных канделябров, которые я пыталась прихватить вчера ночью. Наверняка перстень имеет для него большое значение. Но для спиритического сеанса драгоценности придется снять.

– Разрешите представить вам мисс Тиммонс, – откашлявшись, сказал мистер Локхарт.

Я шагнула вперед, отчасти для того, чтобы отвлечь внимание от недуга мистера Локхарта.

– Лорд Чедвик, полагаю, – сказала я, не сводя взгляда с хозяина Сомерсета.

Тот отрывисто кивнул.

– А вы медиум, которого привели в мой дом без моего на то согласия, – отозвался он, и его спесивый тон был столь же резок, как и вчера.

Шея вспыхнула жаром – после столкновения с Уильямом я была готова дать отпор. Я расправила плечи.

– Если мое присутствие так сильно вас огорчает, я немедленно покину ваш дом. Уверена, у вас найдется хорошая лошадь, которую вы могли бы мне одолжить. – Я не сумела сдержаться и швырнула ему в лицо ответную угрозу. Довольно опрометчиво, учитывая, что мистер Пембертон мог в любую минуту передумать и все же вызвать полицию.

Мистер Локхарт нервически хохотнул.

– Уверен, мисс Тиммонс подразумевала иное: конечно, она надеется, что с ее приездом в Сомерсет-Парк здесь воцарится покой. – Старик покосился на меня в замешательстве.

Моя дерзость не особенно смутила мистера Пембертона. Он указал на стулья, и все мы сели.

– Возможно, в Лондоне вы иной раз подвергались неприятному обращению, мисс Тиммонс, – сказал он, – но мы здесь, в провинции, более гостеприимны.

– В Лондоне мисс Тиммонс пользуется большим успехом, – подхватил мистер Локхарт, надеясь исправить ущерб, который я причинила своей неуважительной выходкой. – Как я уже говорил вам вчера, лишь немногие обладают таким даром. Даже лучшие семейства прибегали к ее услугам.

Ложь мистера Локхарта была такой вопиющей, что я не смела даже посмотреть на него. Хозяин Сомерсета безмолвствовал, слушая фальшивый перечень моих достижений, и все время покручивал перстень на мизинце. Жест был таким незаметным, что я задумалась, знает ли он сам об этом. Как далеко можно уехать на поезде на вырученные за подобное кольцо деньги? Сколько месяцев аренды оплатить? Я представила, как сбегаю посреди ночи с саквояжем, набитым канделябрами, и этим перстнем на пальце. Скорее всего, у меня будет не больше часа, прежде чем пропажу заметят.

Господин Пембертон поднял руку, прерывая мистера Локхарта.

– Да, вы уже огласили мне длинный список ее довольных клиентов. – Последнее слово он произнес с явным отвращением.

– Клиентов? – Я возвысила голос. – Милорд, мистер Локхарт может сколько угодно рассказывать о моих успехах, но даже обычный человек, не провидец, легко догадается, что вы сомневаетесь в моих способностях. Я в растерянности – не представляю, как вас убедить. И все же в одном я уверена твердо: если дух вашей невесты пожелает поговорить с вами, сделать это он сможет только через меня.

Выпалив очередную дерзость, я подумала, что теперь-то мистер Локхарт окончательно задохнется от кашля. Но оба джентльмена не произнесли ни слова. Маленькая победа.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал мистер Пембертон.

В кабинет вошел Бромуэлл, дворецкий, элегантный и чопорный, как всегда. Любопытно, он и спит стоя?

– Прошу меня извинить, милорд, но прибыл доктор Барнаби.

– Неужели? – возмутился мистер Локхарт и уставился на хозяина взглядом человека, которого предали.

Мистер Пембертон поднялся.

– Я настаиваю. Ради меня вам пришлось весь день ехать в карете под дождем, и самое меньшее, что я могу для вас сделать, это отплатить вам заботой и столь необходимым медицинским осмотром. – Он подал поверенному руку, чтобы помочь ему встать, но старик отмахнулся.

– Никакой необходимости в том нет, – отрезал мистер Локхарт, выражение лица у которого все еще было обиженным.

– Вы прекрасно знаете, что мистер Барнаби – мой старый добрый друг. Он может вылечить этот ужасный кашель, что терзает вас уже несколько месяцев. Не будьте таким упрямцем. Кроме того, так у нас с мисс Тиммонс появится шанс познакомиться поближе.

Мистер Локхарт с сожалением посмотрел мне в глаза, словно извиняясь, что ему придется оставить меня наедине с мистером Пембертоном. Я в ответ чуть улыбнулась, изобразив отважный вид, и под ложечкой кольнуло незнакомым чувством вины.

Почти всем весом опираясь на трость, старик доковылял до двери, где по-прежнему стоял Бромуэлл.

– Я сопротивляюсь не из упрямства, – в свою защиту сказал мистер Локхарт. – Просто все это довольно бессмысленно. Мне не нужен доктор, я и без него знаю, чем болен.

Мистер Пембертон сказал Бромуэллу:

– Пожалуйста, пригласите доктора Барнаби с нами сегодня отужинать, уверен, для него найдется место.

– Конечно, милорд. – Дворецкий поклонился и закрыл дверь, оставив нас одних.

«Неужели мистер Пембертон всем раздает приказы?» – подивилась я. Что он предпримет, если кто-нибудь откажется их выполнять? Пожалуй, я могла бы согласиться с мнением Уильяма о человеке, который стоял передо мной.

Хозяин Сомерсета вернулся к столу, затем обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

– Я хочу, чтобы вы провели сеанс на следующей неделе, – сказал мистер Пембертон, не поднимая взгляда, и распорядился: – Сообщите, что вам для этого необходимо.

– Сговорчивое привидение.

– У нас лишь один шанс, – отрезал он. – Важна каждая деталь, от размера комнаты до свечного воска. Я хочу, чтобы вы ничего не упустили.

Я скрестила руки на груди. Мистер Пембертон пристально уставился на меня, и я вдруг подумала: неужели он заметил, что на мне вчерашнее платье?

– Я сообщу обо всем, что мне требуется, – пообещала я. – Но перед тем, как мы продолжим, мне нужно кое-что узнать: почему вы решили, что леди Одру кто-то убил?

Хозяин Сомерсета откинулся на спинку кресла и опустил руки на подлокотники.

– Она была у себя в спальне. Дверь была заперта снаружи.

– Заперта снаружи? – переспросила я, решив, что, должно быть, ослышалась. – В ночь перед свадьбой? Но зачем – чтобы невеста не сбежала? – Не удержавшись, я засмеялась над собственной шуткой.

– Скажите, мисс Тиммонс, вы всегда так спокойно относитесь к смерти или вам смешно, потому что у вас начисто отсутствует сострадание?

Я не отводила взгляда от перстня у него на мизинце, пока у меня не перестали гореть уши.

Мистер Пембертон продолжил:

– Миссис Донован имела сильные опасения, что история повторится. Экономка просидела у спальни Одры всю ночь. Когда она вошла туда на следующее утро, комната была пуста. Окна – заперты.

Услышав это, я подняла брови.

– В ее семье известны случаи скоропостижной гибели, – кашлянув, пояснил он. – После миссис Донован мне сказала, что заперла дверь ради безопасности Одры. Я пришел в ярость. Это так жестоко, почти варварски. Хотя она оказалась права, верно? – Ответом ему стал лишь порыв ветра, ударивший в стекло. – Ее тело выбросило на берег через две недели.

– Мне очень жаль.

В его голубых глазах застыла стальная решимость.

– Как Одре удалось выбраться из комнаты среди ночи? – спросил мистер Пембертон. – Ответ известен лишь двоим. Одна из них мертва, второй – признается на нашем спиритическом сеансе.

– А вдруг не признается никто? – нахмурившись, спросила я. – Я могу создать впечатление, что дух леди Одры выделяет определенного человека, но не поручусь, что тот покается.

Перед ответом хозяин Сомерсета помедлил, будто подобное даже не приходило ему в голову.

– Тогда мы вместе должны определить наиболее вероятного виновника. В противном случае ожидайте, что вас арестует приходский констебль по обвинению в краже моих канделябров.

Горло у меня сжалось, я лишилась дара речи и последней капли уверенности, с которой входила в этот кабинет. Даже если не считать угрозы передать меня деревенскому констеблю, мистер Локхарт, узнав о случившемся прошлой ночью, без колебаний отправит меня прямо в лондонскую камеру. Придется следовать плану мистера Пембертона, пусть это означает указать на невинного человека.

Тут, словно по сигналу, хозяин Сомерсета вновь начал писать.

– Я уже все продумал. Я устрою прием в память Одры. Будет угощение, напитки и танцы, а после – спиритический сеанс.

– Танцы? – переспросила я, все еще ошеломленная своими новыми обязанностями детектива. – Но я не танцую.

– Тогда вам остается надеяться, что вас никто не пригласит. – И без всякого перехода добавил: – Я хочу, чтобы сегодня вы внимательно осмотрели первый этаж и выбрали комнату, которая наиболее подходит для устройства сеанса. Составьте список нужных вам принадлежностей. – И он кивнул на дверь, отпуская меня.

Я с облегчением покинула кабинет и его вечно недовольного хозяина. Удивительно, что он не оскорбился тем, как я дышу. Мистер Пембертон привлекателен, это несомненно, однако всю его привлекательность уничтожали грубые манеры, отчего он казался обычным требовательным тираном, который только и помыкает людьми, как ему в голову взбредет. Мне он казался менее симпатичным, чем любой мужчина, которого я доселе встречала. Не представляю, почему леди Одра захотела за него выйти.

Я помедлила, задержавшись возле резного ангела у подножия лестницы. А может, она и не хотела…

Было приятно оказаться в убежище своей комнаты. Кто-то убрал постель и раздвинул шторы. Окно было приотворено, и в него проникал освежающий прохладный ветерок. Камин аккуратно подготовили к растопке. Я вспомнила, как миссис Донован упоминала об этом прошлым вечером. Я не ожидала такого внимания. Не привыкла, чтобы обо мне кто-то заботился. Картина над камином с обреченной на погибель шхуной висела криво. Я подошла и коснулась нижнего угла рамы, удивившись, как сильно пришлось надавить, чтобы ее выправить. Я заметила на полотне мелкие детали, которых не видела прежде. В воде были члены команды; волны должны были вот-вот их поглотить. Один все еще сидел на верхушке мачты.

Я сглотнула комок в горле и подошла к окну вдохнуть свежего воздуха.

За окном открывался впечатляющий вид на окрестности, но, глядя на землю далеко внизу, я думала лишь об Одре, запертой в своей комнате. Что за скоропостижные смерти случаются в этой семье?

Нужно выпытать у мистера Локхарта всю историю целиком. Что же до того, чтобы найти виновного, сначала следует выяснить, кого из приглашенных спиритический сеанс напугает сильнее всего. Повлиять на признание способно множество факторов. Один из них – страх.

Я достала саквояж и положила его на кровать. Один за другим я вытаскивала предметы реквизита и наконец на самом дне нашла Книгу духов. Я вытащила ее, и из тонких пластин выпала записка миссис Хартфорд.

Ты меня любил?

Я успела снабдить это семейство ярлыком алчности, но, похоже, миссис Хартфорд скорбела искренне. От чего она надеялась избавиться – от сожалений или от бесконечной тоски из-за сомнений в собственном браке?

Я перечитала послание и вообразила ее семью – они сидят за столом и жаждут подсказки, но не имеют ни малейшего представления о том, что она тайком спросила. Я вспомнила, как она медлила, прежде чем задать свой вопрос. Возможно, миссис Хартфорд боялась, что ее послание прочтут вслух.

Я открыла Книгу духов на потайной вкладке и увидела строки, которые написала там перед сеансом.

Ныне я пребываю в покое.

Далековато от пылкого признания в любви, на которое рассчитывала миссис Хартфорд. На меня навалилась безысходность. Я сунула записку обратно в книгу и закрыла ее.

С этим уже покончено, решила я. Пора сосредоточиться на новом задании. От него зависит моя жизнь.

Полагаться ты можешь только на себя, ma petite chérie.

Предостережение maman тихим эхом отдалось в голове. Снова мне привиделся Собор Парижской Богоматери. Матушка редко рассказывала о родине, но однажды в детстве я нашла маленький портрет. Я играла с ее шкатулкой для драгоценностей, где лежали простые безделушки и браслеты мадам Ринальдо, и вдруг обнаружила, что у ящичка есть второе дно.

В потайном отделении я нашла прекрасный рисунок, где была изображена maman в образе улыбающейся юной девушки – в красивом платье и с зонтиком от солнца. Казалось, ей ни до кого нет дела. Так непохоже на ту женщину, которую я знала. За ее спиной высился средневековый собор, монументальный и величавый. Следующие несколько вечеров я доставала рисунок и смотрела на него, мечтая перенестись в то время, когда maman была счастлива, а не проводила дни в трудах и заботах.

На пятый день я набралась смелости и спросила, поедем ли мы когда-нибудь в Париж? Спросила ее о красивых нарядах, о том, жила ли она в большом доме с прислугой. Есть ли у нее по-прежнему зонтик от солнца? И не могла бы она сводить меня в Собор Парижской Богоматери, чтобы я представила, как там разгуливали Эсмеральда и Квазимодо…

– Jamais, – ответила она, поджав губы в тонкую линию, – никогда. Я никогда не вернусь. Семья от меня отказалась. Я для них все равно что мертва.

– А они знают обо мне? – спросила я, во мне еще тлела искра надежды.

Maman почти стыдливо опустила подбородок. Потом вырвала у меня рисунок и швырнула в камин. Глаза ее налились слезами. Я ахнула, бросилась в постель и уткнулась в подушку – вот как встревожилась и разволновалась, что расстроила ее. Вскоре у кровати послышались тихие шаги.

– Нельзя жить мечтами о прошлом, ma petite chérie. – Ее ладонь рисовала успокаивающие круги у меня на спине. – Девушка на том рисунке была такой глупой и наивной. Она верила, что любовь – это навсегда. Она и не догадывалась, что за любовью приходит боль. Остерегайся следовать зову сердца, Женевьева. Из-за него ты можешь вообразить себя неуязвимой. Помни: одно лишь сулит любовь – разбитое сердце. Потому надо запереть его на замок и сберечь эту силу для себя. Обещай мне.

– Обещаю, – ответила я.

– Хорошо, – кивнула матушка. – Сила спасет тебя, когда будет казаться, что уже все потеряно. Ты сильная. Ты будешь полагаться только на себя.

Порыв соленого ветра отвлек меня от размышлений. Никогда еще слова maman не были настолько уместны. Я понимала, что рискую жизнью, находясь в такой близости от моря, но мне остался лишь один шанс обрести свободу – устроить этот последний сеанс. Правда, и у Хартфордов я так думала.

Я закрыла окно и решила, что сейчас самая главная задача – найти подходящую комнату.

Дружочек,

я никогда не встречала никого столь же озорного и веселого, как Уильям Саттерли. Он с нами совсем недавно, а мы с отцом уже смеялись с ним больше, чем за всю свою жизнь.

Однако он, хоть и не слуга, не совсем мне ровня. Его комната находится между нашим крылом и комнатами челяди, но он все время шныряет по дому, затевая всяческие восхитительные шалости. Ему уже известны лучшие укрытия в доме. Возможно, я даже поделюсь с ним тайной Линвудов, но не сейчас.

Гувернантка твердит, что его постоянное ерзание на уроках отвлекает, и отпускает Уильяма с занятия, даже если он сделал географию только наполовину. А во время моего урока фортепиано в окне сначала появились его черные кудри, а следом за ними показалась и голова. Он подмигнул мне, а потом исчез, стоило учителю повернуться в ту сторону. Пришлось прикусить щеку, чтобы не засмеяться и не выдать его.

И все же я ужасно завидую его свободе. Если бы миссис Донован поймала меня за беготней по лестнице для слуг с полными карманами свежего имбирного печенья, меня бы в наказание заставили часами декламировать стихи наизусть, а после – дополнительно упражняться в музыке. А Уильяма не наказывают! О нет! Миссис Донован лишь протянула руку, чтобы он отдал ей печенье, а затем взъерошила ему волосы и вернула одно. Она обращается с ним как с ребенком, хотя ему уже шестнадцать, на два с половиной года больше, чем мне.

Я подсматривала за ними из-за кадки с папоротником в холле. Я была уверена, что они меня не заметили, но, когда миссис Донован ушла, Уильям положил печенье на пол рядом с папоротником. Как будто мне нужны его подачки! Я – леди Одра, а он – сирота!

И все же я взяла угощение и сейчас его ем. Как выяснилось, украденное печенье гораздо вкуснее торта, поданного на серебряном сервизе.

Картинную галерею я обошла стороной, поскольку решила, что там снова бездельничает Уильям, и вдруг обнаружила библиотеку. Три больших окна вдоль фронтальной стены выходили во внутренний двор. Хотя шторы были раздвинуты и закреплены подхватами с кисточками, света недоставало. В помещении пахло старой кожей. Скромным свидетелем моего визита в темном углу негромко тикали старинные напольные часы.

Мне случалось посещать роскошные особняки в Лондоне, но ни в одном из них не было библиотеки, где есть передвижная лестница на направляющих во всю длину стены. Ради интереса я толкнула стремянку, однако та проехала всего несколько футов, а потом застряла, протестующе скрипнув. Пронзительный звук эхом отозвался в помещении.

Я разочарованно огляделась. На стенах на разной высоте висели головы животных. Я остановилась возле застывшего во времени оленя и задумалась: что за человек станет окружать себя головами мертвых существ?

Главное место в библиотеке было отведено внушительному камину, над ним висел большой портрет. У изображенного там мужчины был горящий взгляд и густая шевелюра, которая падала на лоб. Я непроизвольно отшатнулась. Он сидел в вычурном кресле, подавшись вперед. Сжатая в кулак рука лежала на колене, второй он держал эфес сабли. Костяшки обеих кистей были оттенены белым, и создавалось впечатление, будто он готов выпрыгнуть из рамы и нанести смертельный удар. Неудивительно, что его не оказалось в картинной галерее вместе с портретами других членов семьи.

Я отвернулась от его убийственного взгляда.

В центре библиотеки стоял большой круглый стол. Я проверила, насколько он тяжел, надавив на край, – стол слегка пошатнулся. На пыльной поверхности остался след от моих пальцев. По затхлому воздуху и общей запущенности стало ясно – обитатели Сомерсета не слишком-то интересуются этим помещением.

Так что это был наилучший вариант для проведения сеанса. Плотные шторы не пропускают дневной свет, а взгляды всех этих мертвых животных, устремленные вниз, создают идеальную атмосферу – не говоря уже о жутковатом джентльмене над камином.

Определившись с выбором, я с любопытством посмотрела на книжные полки. Меня интересовало только одно название. Maman говорила, мол, знаки есть повсюду, и если тщательно за ними следить, то можно получить подтверждение того, что ты на правильном пути.

Мне отчаянно требовался знак. Я искала фамилию Гюго. У меня ушло несколько минут, но наконец я ее обнаружила. Вскарабкавшись на лестницу, я протянула за томиком руку. Меня окутало облако пыли, слетевшей с верхней полки, и я чихнула. Трепеща, вытащила книгу и провела пальцами по обложке.

«Собор Парижской Богоматери».

Я перелистала страницы, нашла любимую главу, где капитан Феб спасает Эсмеральду, и будто вновь встретилась со старым другом. Я едва не заплакала. Но потом на меня нахлынули тяжелые воспоминания, и я захлопнула книгу. В последний раз, когда я видела эти страницы, они устилали пол, растоптанные и испачканные ботинками полицейских.

Негромко скрипнула дверь. На меня уставилась девушка в переднике и чепце. Я сунула книгу под мышку.

– Простите, мисс. – Служанка неловко сделала книксен. – Мне б только часы завести. Могу и позже заглянуть, коли вы заняты.

– Не занята, – отозвалась я. – Входи.

Она прошла прямо к напольным часам, что застыли, будто дозорный, в темном углу. Середина циферблата была украшена узором в виде звезды. Я смотрела на вошедшую, догадываясь, что ей примерно столько же лет, сколько и мне.

– Мочи нет сюда приходить, – пробормотала служанка. В ее голосе слышалась легкая дрожь, словно она хотела засмеяться, но не решалась. – Остальные с кухни все дразнятся, а сами-то сюда ни ногой. Иной раз боюсь спиной к этим зверюгам поворачиваться, а ну как оживут да сожрут меня.

Она открыла стеклянную дверцу и вставила конец небольшого ворота в звездочку на циферблате.

– Раз, два, три, – отсчитывала служанка, прокручивая ворот. Руки у нее были красными и грубыми – должно быть, от многолетней стирки белья.

– Какая ты аккуратная, – похвалила я. – Наверняка тебе поручают это задание за ловкие руки, а не только за храбрость.

Девушка улыбнулась, застенчиво поправив чепец.

– А на кухне ты тоже работаешь? – спросила я, вспомнив вкусный завтрак, которым недавно наслаждалась.

– Ага, – кивнула она. – Стряпаю да миссис Гэллоуэй помогаю. – Служанка закрыла стеклянную дверцу часов и стерла тряпкой следы пальцев. Ворот она спрятала в карман передника. Тот оказался довольно тяжелым и оттягивал ткань. – Еще малость пыль смахиваю.

Я с сомнением посмотрела на нее.

– Похоже, у тебя много работы.

– Не больно и много. Все остальное – забота горничных. Мы убираем только ту часть дома, которой господа пользуются. На третий этаж никто не ходит. Он уж сколько лет заперт.

– А чем занимается миссис Донован?

– В основном распекает других.

Я засмеялась. Мы стояли в нескольких футах друг от друга, и в воздухе на время повисла тишина.

– Не знобит ли вас тут, мисс? – спросила она, потирая руки.

– Нет.

Служанка внимательно посмотрела на меня, складывая тряпку для пыли.

– Вы-то, наверное, привычная… – Она кивнула на головы зверей. – Смерть и все такое.

– Не совсем. – Я нахмурилась, глядя на голову черного медведя, что висела рядом с оленем. – Но да, полагаю, именно потому я здесь. Я решила использовать эту комнату для спиритического сеанса.

Она замолчала и уставилась на меня такими же широко распахнутыми глазами, как у оленя на стене.

Через семь дней мне предстоит убедить полную комнату народа в том, что я вызываю дух Одры. Вот я и решила: нужно создать среди прислуги определенное настроение.

Я объяснила:

– Для того чтобы призрак мог пересечь границу нашего мира, ему требуется особая частота. Только те, кто чувствителен к этому состоянию, – подобные мне люди, – способны ощутить разницу. Мне нужно помещение, где нет большого количества свинца или природных элементов, таких как золото и серебро. Они могут препятствовать сигналам духов. – Ложь легко слетела с моих губ, ведь я годами прислушивалась к речам maman.

Служанка нервно хихикнула.

– Будь у меня самая малость того, что не нравится духам, уж я бы зашила это во все свои платья.

– Призраки не могут причинить вреда, – успокоила я. – Бояться следует тех, кто по нашу сторону бытия.

– Скажите это ему. – Она кивнула на портрет над камином. – Это дед мисс Одры, лорд Чедвик Третий. До меня здесь служила моя двоюродная бабка, так она говорит, мол, старик был сущее зло. Она думает, что его призрак будет скитаться по замку и разрушать его камень за камнем, пока весь он не рухнет в море.

Я прижала роман к груди, внезапно ощутив сквозняк, о котором справлялась служанка.

– Он тронулся умом, – продолжила она. – Это его в конце концов и сгубило. Как-то среди зимы он ночью удрал из дома – нагой, каким пришел в этот мир. Кричал, вроде как голоса к нему взывают.

Я бросила взгляд на портрет и поморщилась, представив себе все это. Служанка будто прочла мои мысли.

– Наверняка было на что поглядеть, – прошептала она. – Бабуля Лил клянется, мол, старик сам был дьяволом, вот он и увидал в зеркале свое жуткое отражение. Вот что так нагнало на него страху.

К горлу подступил комок, я постаралась его проглотить.

– Когда он умер?

– Леди Одра еще совсем маленькой была. Но он до сих пор здесь обитает.

– Это очень долго. Обычно духи не задерживаются в жилище на такой срок.

Она кивком указала на часы.

– Я не больно разбираюсь, мисс, но эти часы сами решают, когда им остановиться. Бывает, подолгу показывают верное время, а потом – раз! Просто встают, внутри все грузики заплелись, и конец. Говорят, это вроде как из-за неровных полов у них нарушается равновесие. А они ведь тяжелые, разве такая громадина сама с места сдвинется?

Я промолчала, поскольку мне было известно – возможно все, если знать нужные приемы.

Она снова потерла руки.

– Так вы взаправду умеете говорить с духами? – Девушка уставилась на меня – испуганно и с любопытством одновременно. Я узнала этот взгляд, полный любопытства и жажды. Такой же был у молодого констебля.

Она кого-то потеряла.

– Значит, вы по правде за этим приехали? – спросила служанка. – Помочь леди Одре? – Она прижала пыльную тряпку к груди. – Уж какая трагедия, мисс. Умерла такой юной, ни пожить как следует не успела, ни замуж выйти.

Я вздохнула.

– Я бы не так сказала. Мужчина, который отрицает самоубийство своей невесты, – вот где трагедия.

Служанка ахнула.

Раздавшийся в дверях голос заполнил комнату:

– Неужели это восприятие поубавит ваш пыл в решении поставленной задачи, мисс Тиммонс?

Мы со служанкой переглянулись – потрясенно и пристыженно. Мистер Пембертон вошел в библиотеку и остановился напротив меня. Я неохотно на него посмотрела.

– Разумеется, нет, – отозвалась я. – Мне очень жаль, милорд. Я не хотела показаться бесчувственной.

– О да, уверен, обычно вы это скрываете куда лучше. – Он пристально взглянул на меня, затем повернулся к служанке. – Спасибо, Флора. Можешь идти.

Та поспешно сделала реверанс и вылетела прочь из комнаты: теперь отвлекаться было не на что. Удивительно, какой маленькой сразу показалась комната. Мне нестерпимо захотелось отойти от хозяина Сомерсета подальше, но я застыла на месте.

– Мои возможности добиться справедливости для Одры исчерпаны, – резко и неумолимо произнес мистер Пембертон. – Я позволил вам остаться, поскольку ваш неповторимый дар может способствовать поимке преступника, виновного в ее смерти. Но если вы считаете иначе, я предлагаю вам незамедлительно покинуть Сомерсет-Парк. Я легко устрою так, что приходский констебль вас заберет.

Неужели он всегда будет заканчивать наши разговоры угрозой? Моя кровь вскипела, на языке вертелся миллион язвительных ответов – одни на английском, другие на французском, но я промолчала. Словно щит, я прижимала к груди книгу – в напоминание о том, что меня сюда привело. Констебль Ригби не успокоится, пока не набросит мне на шею петлю. Мистер Локхарт предлагает шанс обрести свободу, а мистер Пембертон угрожает новым обвинением. Ни один из них не знал, перед каким выбором я оказалась, и мне предстояло найти решение, которое устроило бы обоих джентльменов. Ничего не оставалось, кроме как задержаться здесь и довести дело до конца.

Сбежать сейчас – такое же самоубийство, как прыжок Одры со скалы.

Дружочек,

отец мне лжет. Я вижу этот фарс насквозь. По правде говоря, я давно все знаю. Он умирает.

При мне отец старается держаться, но, когда думает, что я не вижу, его улыбка сразу исчезает. Он увядает, его тело борется за жизнь каждый день и проигрывает.

Мистер Локхарт теперь приезжает чаще. Он бывает у нас по меньшей мере три раза в неделю, но отец рано уходит спать, оставляя нас ужинать втроем с Уильямом. Хорошее настроение Уильяма меня очень подбадривает, я знаю, он любит отца так же сильно, как я. Никогда не посмею сказать это вслух, но я благодарна за трагедию в жизни Уильяма, которая привела его в Сомерсет и особенно ко мне.

Мистер Локхарт обращается со мной как со взрослой, и от его визитов становится легче. Сегодня я прямо спросила поверенного насчет отца и того, что он от меня скрывает.

Мистер Локхарт совершенно не умеет лгать. Я всегда вижу, когда он пытается это сделать: он либо отпивает вина из бокала, либо теребит кончик бороды. Но сегодня он подтвердил мои подозрения. Он все признал, глядя мне в глаза.

Уильям потерял дар речи. Только и мог, что смотреть на огонь. Я думала, он потрясен, но он потянулся ко мне под столом и сжал мою руку. Я сжала его в ответ.

Неизбежное нас тяготит, Дружочек. Что станет с моим домом? Со мной?

«Устрою так, что вас заберет приходский констебль», – бормотала я себе под нос, поднимаясь по лестнице. Господин этот столь слеп и высокомерен, что не может смириться с самоубийством невесты, – так моя ли в том вина?

Радости от знакомства с мистером Пембертоном было столько же, как от камушка в ботинке… во время долгой прогулки… под дождем… в холодный день.

Остаток утра и большую часть дня я провела, меряя шагами комнату, и к обеду не спустилась, слишком стыдилась произошедшего. Я была не в силах так скоро снова посмотреть в глаза мистеру Пембертону. И потому использовала это время, чтобы обдумать всю информацию, которую удалось собрать после приезда в поместье. Одра каким-то образом улизнула из своей спальни, хотя ее дверь охраняли, а окна по-прежнему оставались закрытыми изнутри. Эта часть рассказа не вызывала сомнений.

Уйти она могла только через дверь. Я цокнула языком, найдя очевидный ответ. Миссис Донован, которая охраняла дверь, лгала. Слуги искренне верили, что семья проклята. Я знала, насколько такая предубежденность способна искажать восприятие.

Потрескивал огонь. И тут мне пришел в голову главный вопрос, который должен был волновать меня с самого начала, как только я познакомилась с мистером Пембертоном. Человек, помогавший Одре, – это кто-то близкий семье, тот, кто, возможно, все еще живет под этой крышей. Даже если его побуждения первоначально не были злонамеренными, наверняка он отчаянно пытается сохранить секрет. Если я начну всех расспрашивать, могу сама стать мишенью. Сведения необходимо добывать с очень большой осторожностью.

Я посмотрела в окно и обвела взглядом окрестности. Вдали виднелся туман, скрывавший, как я догадалась, обрыв. Любопытно, близко ли море – должно быть, совсем рядом, раз воздух им пахнет.

Я услышала эхо голоса maman: «Держись подальше от la mer, ma petite chérie».

Держись подальше от моря.

Камин согрел помещение, но в комнате стало слишком душно. Глупо сидеть взаперти. Этот дом хранил тяжкие тайны, и мне мерещилось, будто я ими пропитываюсь.

Открыв верхний ящик трюмо, я взяла перчатки и головной убор. Ящик казался таким пустым: вещей у меня было очень мало.

Я надела капор, завязала ленты под подбородком и спустилась по парадной лестнице. Из кабинета доносился голос мистера Пембертона. Я тут же свернула в другую сторону и коридором для слуг прошла на кухню.

Там оказалось куда оживленнее, чем когда я была здесь в прошлый раз. Прислуга занималась своими обязанностями. Флора раскатывала прямоугольник теста. В миске лежали сердцевинки яблок и куча кожуры. Пахло сладкой выпечкой, и рот у меня наполнился слюной. Я пожалела, что пропустила обед.

Флора посмотрела на меня. Она прикусила нижнюю губу и переглянулась с пожилой дамой, которая снимала крышку с огромной кастрюли. Кухарку окутало облако пара, и я уловила пьянящий аромат говядины в вине. И снова мой желудок дал о себе знать. Кухарка подошла ко мне, вытирая руки о передник.

– Желаете чего-нибудь, мисс Тиммонс?

– Нет, пришла к вам на аппетитные запахи, – сказала я, надеясь расположить ее к себе комплиментом. Кухарка улыбнулась, а потом посмотрела на мои перчатки. Я забыла спрятать ту, на которой разошелся шов.

– Вообще-то, – опомнилась я, – я хотела спросить: нельзя ли одолжить у вас иголку для штопки и нитки? В Лондоне нет такого пронизывающего ветра, как здесь, в глубинке.

На кухню бесшумно вошла миссис Донован, и в помещении будто сразу стало зябко. Она окинула кухарку суровым взглядом.

– Присмотрите лучше за супом, миссис Гэллоуэй. – Экономка протянула ко мне руку. – Я все починю. Мой долг следить за тем, чтобы вы были всем довольны. – С невозмутимым видом она осмотрела мой наряд. – Посмотрим, не найдется ли для вас более подходящей одежды на такую погоду.

– Благодарю, – отозвалась я, ошеломленная ее способностью прийти на выручку и одновременно оскорбить. – Я хотела прогуляться по саду. – И добавила: – Как можно скорее.

Экономка наградила меня холодной улыбкой. Кухарка, миссис Гэллоуэй, вернулась к кастрюле, то и дело робко оглядываясь.

– Я немедленно зашью, – сказала миссис Донован. Словно змея, она выскользнула в коридор и скрылась за одной из множества дверей.

Вся кухня тут же будто выдохнула, и легкая суета возобновилась. Похоже, если призрак Одры укажет на миссис Донован, слуги не будут возражать.

Я подошла к Флоре, надеясь развеять неловкость, что установилась между нами. Казалось, она так же смущена, как и я. Несомненно, служанка тоже вспомнила осуждающие слова мистера Пембертона. Она отошла от теста и вытащила из духовки противень с пирожками.

– Пахнет превосходно, – заметила я. Наверняка на лице у меня все было написано, потому что Флора в ответ улыбнулась.

– Пирожки с яблоками – по моему самоличному рецепту!

На другом конце кухни многозначительно кашлянула кухарка.

– И миссис Гэллоуэй чуток подсобила.

– Кому-то посчастливится их попробовать, – сказала я.

Флора с улыбкой завернула пирожок в салфетку и вручила мне.

– Так прогулка будет еще приятнее.

– Несомненно, – отозвалась я, борясь с искушением проглотить угощение тут же. – Благодарю.

Служанка подалась ближе ко мне и сказала:

– Уж простите, что так вышло с его светлостью в библиотеке. Это все я виновата.

– Я сама сболтнула лишнего. Не обращай внимания.

Остальные занялись своими делами, обсуждая приготовление еды и заказ для деревенского рынка в Рэндейле.

Где-то в коридоре громко хлопнула дверь. Спустя пару секунд на кухню вошел краснощекий улыбающийся паренек. Он снял кепку, сунул ее под мышку и несколько раз подышал на сложенные лодочкой озябшие ладони.

– Доброго денечка, дамы, – сказал он. – Кобылка-то скоро ожеребится, стал быть, надобно имечко жеребенку подобрать. Знаешь какие-нибудь хорошие имена, Флора? Ты ж у нас разумница.

– Ума много не надо, чтобы назвать лошадь, болван. – Она бросила ему яблочный пирожок.

Парнишка несколько раз перекинул его из руки в руку.

– Спалить меня собралась, женщина? – Он мигом расправился с половиной пирожка и тут наконец заметил меня. – Ох, здравствуйте, мисс.

– И не думай с ней заигрывать, Джозеф, – отрезала миссис Гэллоуэй и указала в коридор. – Будь ангелом, принеси персикового варенья из кладовой. В это время года дверь тугая, нипочем не открывается.

С лица парнишки сбежали все краски.

– А я угощу тебя еще парой пирожков, – посулила Флора.

Джозеф невесело ей улыбнулся, а потом затолкал остатки пирожка в рот. Я смотрела, как он шагает по коридору и исчезает за дверью.

– Джозеф не любит ходить в кладовую? – спросила я.

– Она совсем старая и больно близко к обрыву. Говорят, волны там бьются прямо в стены.

Я оперлась рукой о стол, чувствуя, как пол уходит из-под ног: представила, будто замок обрушивается в соленую воду. Джозеф вернулся, прижимая к груди банки с вареньем, а миссис Гэллоуэй поставила их в буфет.

– Гляди-ка ты, выжил, – ухмыльнулась Флора.

– Ага, – подтвердил Джозеф. – Сдается мне, вы ту дверку сами взяли да заколотили, чтоб туда не ходить. Вот те крест, там волны слыхать! А уж как они в стену бьются! Эдак миссис Гэллоуэй пойдет туда за припасами, а ее там акула слопает.

Флора засмеялась и бросила в него пригоршню муки. Они продолжили поддразнивать друг друга. Парнишка был с Флорой одного роста, но изо всех сил старался казаться выше. Он неотрывно следил за ней, пока она ходила по кухне. Интерес был искренним.

Одно лишь сулит любовь – разбитое сердце.

Джозеф ушел, а Флора снова принялась за тесто. Из окна кухни я видела парнишку: у тропинки он помедлил, обернулся, но в окне заметил только мое лицо.

– Далеко ли до конюшни? – спросила я, вспоминая прошлую ночь, когда я планировала сбежать, украв лошадь, хотя прежде никогда верхом не ездила.

Флора привычными движениями разминала тесто.

– С полмили, должно быть. По тропинке и через лес.

– У него при себе ни шарфа, ни перчаток, – заметила я. – Наверняка Джозефу не терпелось узнать, какое имя вы придумаете для жеребенка.

Она улыбнулась, не оторвав взгляда от теста.

– Джозеф никогда не ропщет, – сказала Флора. Нежность, что прозвучала в ее голосе, превратила обычный ответ в добрую похвалу.

В кухню вошла миссис Донован, и сам воздух будто застыл. Она подала мне перчатки со свежей штопкой и вдобавок вручила шарф.

– Неразумно выходить наружу без него, – сказала экономка.

Независимо от того, какие чувства она у меня вызывала, шарф пришелся весьма кстати. Пройдя тем же коридором, что и Джозеф, я вскоре оказалась на улице и зашагала по небольшому огородику. Еловые ветки прикрывали овощные грядки, а вдоль кирпичной стены выстроились бадьи с репой и морковью. Резкий холодный воздух обжигал нос.

Я намеренно повернула в противоположную от моря сторону и направилась по тропинке, что шла по периметру поместья. Под ногами шуршали листья, я развернула лакомство от Флоры и принялась понемногу откусывать, чтобы согреться пряной яблочной начинкой, но старалась не спешить. Без сомнения, я могла бы в один присест слопать целое блюдо таких пирожков.

Удобная тропинка привела меня к декоративному саду. Кусты были аккуратно подстрижены, засохшие цветочные клумбы – укрыты на зиму. Никаких овощных посадок, ни одного фруктового дерева. Красиво, но бесполезно.

Я бросила взгляд на дом и заметила длинную террасу, которая огибала весь первый этаж. Устраивала ли Одра там приемы, наряжалась ли для них в свою диадему с голубым камнем?

Я потерлась щекой о позаимствованный шарф – он оказался таким мягким. Должно быть, Одра обожала дорогие вещи. Вряд ли ее живот хоть раз урчал оттого, что следующий прием пищи предполагался лишь завтра. И уж точно ей никогда не доводилось спать, натягивая на голову одеяло, чтобы заглушить звуки происходящего по ту сторону тонких стен пансиона мисс Крейн.

Меня охватили сомнения.

Если жизнь в Сомерсет-Парке была столь прекрасна, отчего же Одра убила себя?

Тут я заметила силуэт человека, который выходил из дома. Густые волосы и прерывистая походка были узнаваемы даже издалека. Я негромко выругалась и поспешила скрыться в саду. Тропинка, извиваясь, уходила в заросли розовых кустов. Цепляясь подолом за колючки, я пробралась сквозь эти заросли и наконец вышла к оранжерее.

Я скользнула внутрь, обрадовавшись теплу, и протиснулась между двумя растениями в кадках, надеясь, что Уильям пройдет мимо, не заметив меня. Услышав журчание, я пошла на звук и вскоре оказалась у большого фонтана со статуей плачущего ангела в центре. Даже здесь не скрыться от смерти.

Вдруг дверь с сильным грохотом распахнулась. Я пригнулась и быстро посеменила к дальнему концу оранжереи, где высилась большая гора земли и стоял стол для рассадки растений. Я оказалась в ловушке.

До меня слабым эхом донесся разговор – вошедший был не один.

– Это единственный выход, – сказал мужской голос. – Он никогда не уедет из Сомерсет-Парка, если так и будет думать, что ее смерть можно было предотвратить. Он жаждет расплаты и не остановится, Уильям.

Мое сердце помчалось вскачь. Это был мистер Локхарт. Я сквозь листву всмотрелась в говоривших.

– Уж мы-то знаем, кого он вероятнее всего обвинит, верно? Презренного подопечного. – Голос Уильяма был полон горечи.

– Все получится, – возразил мистер Локхарт. – Все это время я ездил в Лондон и тщательно искал подходящего медиума. Она справится.

Я остолбенела. Мистер Локхарт заверял, что наша встреча была случайной. О чем еще он мне солгал?

– Вы ей доверяете?

– Она отчаянно нуждается в моих услугах, – отозвался поверенный. – Даже если мисс Тиммонс заподозрит неладное, что она сможет предпринять? Перестаньте суетиться, все будет хорошо.

Шаги, сопровождаемые отчетливым постукиванием трости, звучали все ближе.

Я попыталась истолковать его двусмысленный ответ в свою пользу, надеясь, что мои растущие подозрения в отношении старика ошибочны и этот добродушный джентльмен все еще мой союзник.

Уильям засмеялся, но смех его казался горьким, на грани слез.

– Однажды я доверился вам, и вот что из этого вышло! Она бы все еще была жива, если бы не вы.

Я затаила дыхание. Теперь они были всего в нескольких ярдах от меня. Мистер Локхарт стукнул тростью в пол и разразился негромким потоком ругательств в адрес Уильяма.

Воспользовавшись их перепалкой, я присела и заползла под стол, молясь, чтобы меня скрыла тень.

Голос мистера Локхарта скрежетал, будто гравий.

– Даже не смейте винить меня! Это все ваша дурацкая нетерпеливость.

– Она имела право знать.

– У вас была лишь одна причина препятствовать свадьбе, – возразил мистер Локхарт, – и она не имела никакого отношения к Сомерсету. Нет, хватит! Не желаю слушать ваши объяснения. С тех пор как вы стали подопечным Линвуда, вы портите все, к чему прикасаетесь.

Он произнес эти слова удивительно сурово. Гнев в его голосе выбил меня из колеи. Послышалось сопение. Две пары ног подошли ближе. Я могла практически сосчитать пуговицы на ботинках мистера Локхарта. В носу опасно защекотало – как бы не чихнуть.

Когда мистер Локхарт заговорил снова, его тон стал более спокойным, даже извиняющимся.

– Больше ничего не поделаешь. Я несколько раз обыскивал ее комнату и ничего не нашел.

– А вдруг кто-то из слуг стащил? – нерешительно спросил Уильям. – Никто туда не ходит.

Они помолчали.

– Это может все изменить.

Мистер Локхарт тяжело вздохнул.

– Нет смысла сокрушаться о неверно принятом решении, Уильям. Придется вам довериться мне – на сей раз по-настоящему довериться. Спиритический сеанс все расставит по местам, вам больше не нужно будет переживать насчет его светлости.

Дружочек,

мой мир рушится. Прошлой ночью я так испугалась! Отца нашли разгуливающим у обрыва в одной ночной сорочке. Его не могли успокоить несколько часов, он утверждал, будто слышал чей-то зовущий на помощь голос. Он подумал, что это я, и отправился на поиски.

Без промедления послали за доктором Мэйхью, и всю вторую половину дня тот провел, наблюдая за отцом. Я слонялась по коридору, опасаясь худшего. Когда, наконец, доктор вышел, он заявил, что наиболее вероятной причиной недуга стала инфекция. Он оставил нам указания по снижению жара: усаживать больного перед открытым окном и кормить одними фруктами. Если через неделю не наступит улучшение, доктор вернется и сделает кровопускание, чтобы избавить организм от скопившегося яда.

Я искренне хочу верить в диагноз доктора Мэйхью, но не могу найти в нем утешения. Возможно ли, что он лжет мне? Со мной всегда обращаются будто с хрупким ребенком, неспособным вынести правду.

Но правда выяснится, что бы там ни говорил доктор Мэйхью. С каждым днем я тревожусь все сильнее – и за здоровье отца, и за собственное будущее. Это нераздельно связано.

И все же хотя бы Уильям понимает, почему мое сердце разбито. Однажды мне стало так горько, что я расплакалась и призналась, как боюсь потерять отца и свой дом. Он притянул меня к себе и поклялся, что этого не допустит. Я прекрасно понимаю: у него нет возможности сдержать подобное обещание, и все же благодарна ему за объятия.

Я знаю, о чем сплетничают слуги. Говорят, это проклятие моего дедушки, оно будет убивать нас одного за другим, пока все Линвуды из Сомерсет-Парка не сгинут навсегда.

Мне хочется накричать на них за такие жестокие слухи. Но разве я могу? Что мне делать? Сомерсет-Парк всегда был моим домом. Я родилась здесь и здесь должна умереть.

Казалось, я целую вечность ждала в скрюченном положении, и все мое тело задеревенело. Я боялась пошевелиться, поскольку уверилась, что Уильям и мистер Локхарт поджидают меня у выхода из оранжереи. Мои мускулы стали как каменные, будто я превратилась в статую из фонтана.

Наконец я убедилась, что уже можно покинуть убежище, и украдкой вернулась в дом, лихорадочно размышляя.

Все доверие, что возникло между мной и мистером Локхартом, разрушено. Я была лишь мелким винтиком в изощренном плане, который составили они с Уильямом. Так что же, как они считают, Одра спрятала у себя в комнате? По их словам выходит, будто эта вещь заставит мистера Пембертона покинуть Сомерсет. Но что бы там ни случилось накануне свадьбы, у заговорщиков имелись сведения, которые они намеренно скрывали от хозяина поместья и, вероятно, от полиции.

На подгибающихся ногах я подошла к кабинету его светлости. Там царила тишина, но виднелась полоска света под дверью. Я уже занесла руку постучать, но помедлила. Раз уж у мистера Локхарта и Уильяма есть секреты, вполне может статься, что они имеются и у мистера Пембертона…

Я решила привести мысли в порядок в надежном убежище – у себя в комнате. Обогнув лестницу, я направилась в холл. И увидела Флору, которая старательно натирала тряпкой безупречно чистый столик. Увидев, как я приближаюсь, она взглянула на меня с преувеличенным удивлением, явно притворным. Флора поджидала меня. Я улыбнулась, радуясь возможности поговорить. Я провела достаточно сеансов в богатых домах и прекрасно понимала, что слугам известны почти все секреты.

– Где комната леди Одры? – напрямую спросила я.

Служанка залилась краской и принялась теребить тряпку.

– В дальнем конце коридора, рядом с нишей, где стоит маленькая статуя ангела. – Она с опаской посмотрела на меня. – А зачем вы спрашиваете, мисс?

– Я хотела узнать, впустишь ли ты меня туда? – спросила я. Служанка вздрогнула, по всей видимости, потрясенная дерзкой просьбой. Я быстро добавила: – Для сеанса не помешает иметь личную вещь дорогого усопшего.

Флора горячо замотала головой.

– В комнату леди Одры никому хода нет. Миссис Донован не позволяет.

– Почему?

– Из уважения к покойной.

– Никто не питает большего уважения к покойным, чем я. Разве леди Одра не хотела бы, чтобы я помогла ей связаться с теми, кого она любила на этом свете? – Я улыбнулась, надеясь, что улыбка выглядит искренне. – Ну конечно, ты можешь ненадолго впустить меня в ее комнату. Никто и не узнает.

Она снова покачала головой.

– Я б не смогла, даже если б захотела. Ключа нет.

Раз она так сомневается, требуется иной подход. Я твердо решила пробраться в комнату Одры, и с помощью Флоры это сделать проще всего. К счастью, она сама искала со мной встречи, и я догадывалась почему.

Maman часто говорила: неважно, одинок человек или нет, у всякого найдется кто-то на том свете, и всякий надеется, что этот кто-то так же сильно скучает и ждет новой встречи.

Я склонила голову и внимательно посмотрела на нее.

– В тебе есть какое-то необыкновенное сияние, Флора, – сказала я. – Я заметила это еще в библиотеке. Я не часто его вижу, но когда подобное случается, то сразу понятно: этого человека оберегает особенный ангел-хранитель.

Брови Флоры удивленно приподнялись, а губы сложились в небольшую букву «О».

– Возможно, ты позволишь мне вызвать духа? – спросила я и добавила шепотом: – Устроить тебе частный сеанс.

Флора с самым невинным видом распахнула глаза. И все же я чувствовала исходящую от нее горячую надежду и хотела использовать это в собственных целях. Вопросы накапливались, а нужных ответов никто не давал. Флора может быть ценным союзником, а мне отчаянно таковой требовался. В оранжерее мистер Локхарт упомянул мое будущее – так легкомысленно, будто это совсем неважно. Я коснулась шеи, представив, как ее стягивает жесткая петля.

– Наверное, да, – нерешительно сказала Флора, но я поняла, что она именно этого и хотела. – Коли это не во вред, мисс.

– Меня зовут Женевьева, но ты, если захочешь, можешь звать меня Дженни. Как все мои друзья.

Уменьшительное имя, которым меня называла мисс Крейн, я никогда не любила, однако догадывалась, что Флора станет больше мне доверять, если я предложу ей отбросить формальности.

Она кивнула. На щеках ее расцвел нежный румянец.

– А что говорят духи? – спросила Флора. – О чем они думают?

Я улыбнулась. На эти вопросы я могла дать ответы.

– Обычно духи остаются с теми, с кем были ближе всего при жизни.

– А они что-то знают? Ну… вроде как чужие секреты?

– Полагаю, они рассказывают то, что сами считают правдой. – Вопрос Флоры показался мне интересным.

Но, как говаривала maman, в глубине души всегда таится печаль.

На площадке между этажами раздались шаги, затем негромкое звяканье ключей. В холл строгой поступью вышла миссис Донован. Со своей жесткой выправкой, в черном платье она казалась зловещим вестником.

– Идем, – сказала я Флоре, впустила ее в свою комнату и быстро закрыла за нами дверь.

Я сняла перчатки и развязала ленты капора.

– Сначала мне нужно приготовиться, – предупредила я.

Книга духов по-прежнему лежала у меня на кровати. Я открыла саквояж, достала свечу и защитную колбу, а потом водрузила их на трюмо перед зеркалом.

Флора сразу же подошла к камину и принялась старательно наводить порядок.

– Давно ли ты здесь работаешь? – словно между делом спросила я.

– Почитай уж три года, – ответила она, осторожно выгребая пепел. – Сначала им требовалась еще одна прачка, но миссис Гэллоуэй так добра, что взяла меня в судомойки.

– Значит, ты работала здесь еще при жизни леди Одры?

Лицо служанки просветлело.

– Она была такая красивая и добрая.

– Понятно, – ответила я, вспомнив, как сочла хозяйку Сомерсета избалованной девчонкой. – Лорд Чедвик упомянул, что члены их семьи зачастую внезапно погибают.

Флора молчала, но я догадывалась: она что-то знает.

– А ты как считаешь, что случилось той ночью? – спросила я.

Служанка нахмурилась, словно в душе у нее шла какая-то борьба. Флора сунула тряпку в карман передника, а когда заговорила, голос ее звучал едва ли слышнее вздоха.

– Она умерла точь-в-точь как ее отец, а перед тем – его отец. Доктор сказал, старый лорд занедужил, да только смахивало это на проклятие.

– Но почему ты думаешь, что семья проклята?

– Не только семья, сам Сомерсет! Моя тетка говорила, мол, прадед леди Одры выстроил его на краденые деньги. О старике я мало что знаю, но ей-богу: все началось с его сына, деда леди Одры.

– С того, чей портрет висит в библиотеке, – догадалась я.

Флора кивнула и осенила себя крестным знамением.

– Давным-давно он прыгнул со скалы, с тех пор-то на эту семью и обрушиваются сплошные напасти.

Из шкафа донеслось слабое царапанье. Добрый вечер, мистер Мышонок, подумала я. Флора его, похоже, не услышала, а возможно, просто привыкла к звукам, которые издают мыши в стенах Сомерсета.

Флора отошла зажечь свечи на столике у кровати, а затем канделябры на камине.

– А Лондон, он какой? – спросила она. Перемена темы застала меня врасплох. – Уж наверняка сплошное веселье – ходить на все эти представления да в рестораны.

– Эта сторона Лондона мне не знакома, – честно ответила я. – А что насчет Сомерсет-Парка? Должно быть, тут проводят чудесные приемы.

Выражение лица Флоры совершенно переменилось.

– Хотели дать бал в честь будущей свадьбы леди Одры. Пригласили, почитай, весь Рэндейл. Мы с Мэйзи, подружкой моей, так обрадовались, что приготовили особые платья. – Ее голос был пронизан печалью.

Снова послышался скребущий звук. Мне уже надоело, что нас все время прерывают. Я сняла ботинок и подошла к гардеробу. Открыла дверь и приготовилась ударить.

– О боже, – выдохнула я.

Гардероб больше не пустовал, теперь в нем располагалось по меньшей мере пять платьев, пара черных туфель и даже нарядный черный плащ с золотой отделкой. Все вещи были одновременно простыми и элегантными – великолепная маскировка для такой девушки, как я, желающей сойти за свою в богатом поместье. Взгляд остановился на черном платье с кружевом на манжетах и красной отделкой. Девочки мисс Крейн, даже разодетые по последней моде, рядом с таким показались бы торговками рыбой.

Я взяла рукав и пощупала великолепную ткань. Мне никогда не доводилось носить нечто столь же прекрасное. Но пуговиц на нем было, наверное, больше, чем звезд на небе. Как же облачиться в подобный наряд? Я смущенно хихикнула, зная, что, даже если надену новое платье, никогда не смогу никого убедить, будто я настоящая леди.

– А что там? – спросила Флора.

Я закрыла дверцы и повернулась к ней.

– Мистер Локхарт любезно предоставил мне пару нарядов.

Круглое личико Флоры стало мечтательным.

– Леди Одра тоже была очень добрая. Она одолжила нам с Мэйзи два своих старых платья, чтоб мы принарядились на бал. – Служанка печально улыбнулась – это счастливое воспоминание было омрачено горечью и чувством утраты, моими постоянными спутниками.

Флора продолжила:

– Мое пришлось укоротить да чуток выпустить в талии, а Мэйзи платье как влитое подошло. Размер у нее был точь-в-точь как у леди Одры, и волосы такие же. Они были как сестрички! – Улыбка Флоры угасла. – Мэйзи в ее платье была прехорошенькая.

Я помолчала, чувствуя, что Флоре нужно аккуратно польстить. Не хотелось ее отпугнуть.

– Не сомневаюсь, что на балу вы обе были бы как с картинки, – похвалила я.

– Нет! – шмыгнула носом Флора. – Хотя Мэйзи удалось-таки покрасоваться в платье последний разок. Ее в нем схоронили.

Я кивнула и положила руку ей на плечо. Она перевела взгляд на мою постель, где лежала закрытая Книга духов.

– Это чтобы духи могли написать послание с того света, – негромко объяснила я.

Флора подошла к постели и коснулась обложки книги.

– Мэйзи плясать любила, – сказала она. – А уж волосы у нее какие красивые были! Она умела плести любые косы. – Флора промокнула глаза рукавом.

– А если бы была возможность снова поговорить с Мэйзи, ты бы этого хотела? – спросила я, чувствуя, что Флора все больше и больше мне доверяет.

В комнате становилось темнее. Свечи, зажженные Флорой, создали нужное настроение. Не придется слишком стараться, убеждая ее, что Мэйзи здесь, с нами. Требовался лишь небольшой сигнал, знак с той стороны. Я зажгла свечу на трюмо и опустила на нее защитную колбу.

– Мэйзи боялась темноты, – прошептала Флора.

– Для нее не существует темноты, – отозвалась я. – Духи тянутся к пламени свечи.

То, что не подвластно взгляду людей, они восполняют сердцем. Сердце видит.

Я взяла Книгу духов и вспомнила, что внутри все еще лежит записка миссис Хартфорд. Пришлось зайти с другой стороны.

– Обычно я прошу написать послание на карточке и оставляю его между страницами книги, а когда открываю ее, с другой стороны появляется ответ.

Флора слегка выпятила нижнюю губу.

– Я не очень хорошо пишу.

– Это ничего, – улыбнулась я. – Помнишь, я говорила, что в тебе особенное сияние? Это большая редкость. В твоем случае нужно всего лишь положить ладонь на книгу и мысленно задать вопрос. Хочешь узнать, ответит ли Мэйзи? – Я поднесла книгу к ней.

Флора опустила дрожащую руку на обложку Книги духов, а потом крепко зажмурилась. Ее губы зашевелились, что-то неразборчиво шепча.

Не было необходимости писать новое послание в Книге. То, что осталось после сеанса миссис Хартфорд, все еще лежало внутри. Узнав, что Мэйзи пребывает в лучшем мире, Флора станет больше мне доверять. Я уже вообразила, как мы с ней вдвоем пробираемся в комнату Одры этой же ночью.

Флора открыла глаза и быстро кивнула.

Тогда я положила свою руку поверх ее руки. Что сказать ей, я сочиняла прямо на ходу.

– Есть ли здесь кто-нибудь, кто желает поговорить с нами? – спросила я и помедлила, чтобы вой ветра, доносившийся снаружи, заполнил тишину. – Мэйзи, ты здесь? Мэйзи, ты хочешь поговорить с Флорой?

Свеча на трюмо погасла.

Флора ахнула. Сама природа словно помогала мне осуществить план: ветер усилился и принялся яростно биться в окна.

– Мэйзи злится… – сказала Флора.

– Нет, она не злится, – успокоила я ее. – Она просто взволнована. Порой призраки не умеют контролировать потоки окружающей их энергии.

С криком Флора оторвала ладонь от Книги.

– Она жжется! – Томик с глухим стуком упал на ковер. Я удивленно смотрела, как Флора, спотыкаясь, бросилась к двери. – Простите, мисс! То есть Дженни… Но я не могу говорить с Мэйзи!

Ее шаги вскоре затихли в коридоре. Я огорченно поникла. Флора, наверное, так перепугалась, что теперь не подойдет ко мне и на расстояние плевка. Ветер внезапно унялся. Книга духов открылась на потайной странице.

Пришлось несколько раз поморгать, потому что я не поверила своим глазам. В животе у меня все будто оборвалось. Вместо послания мистера Хартфорда, написанного моей рукой, на странице красовался чей-то изящный мелкий почерк. Там было всего два слова, но повторялись они столько раз, что заполнили обе стороны дощечки. Поначалу разборчиво, затем очень неряшливо, будто пишущий постепенно впадал в панику.

Всего два слова, вновь и вновь.

Помоги мне.

Дружочек,

две процедуры кровопускания не помогли, и здоровье отца стремительно ухудшается. Уже несколько раз он выбирался ночью из своей комнаты, а находили его бродящим у обрыва. Ничего не поделаешь, пришлось запирать дверь и оставлять кого-то дежурить у его постели. Я стараюсь бывать с ним как можно дольше, но глядя, как болезнь пожирает отца, я чувствую, что горе разъедает мое сердце, будто соленая вода – скалы, в которые она бьется. Я боюсь утонуть в его страданиях.

Сегодня днем нам нанес визит доктор Мэйхью. Осмотрев отца, доктор отвел меня в сторону и признался: он сделал все, что было в его силах. Теперь нам остается лишь ждать.

Слуги все смелее перешептываются о проклятии. Они так сильно его боятся, что, кажется, с нетерпением ждут, когда же отец умрет. Миссис Донован слушала наш с доктором разговор без капли сочувствия, и теперь мне хотелось бы знать, что за успокоительный чай она подает отцу.

Уильям предложил сменить меня у постели отца, когда глаза начнут слипаться так, что мне потребуется отдых. Он был так мил, совсем не похож на того безрассудного мальчишку-смутьяна, которого я знала прежде. Я подслушала, как мистер Локхарт говорил доктору Мэйхью, что минуты сильных переживаний способны пробудить в человеке лучшие черты. Надеюсь, это означает, что из Уильяма выйдет джентльмен – тот, на кого я смогу положиться. Кому я смогу довериться всем сердцем.

Я бросилась вниз по парадной лестнице. Я уже давно согрелась, и теперь мной владела ярость. Я подошла к кабинету мистера Пембертона и даже занесла руку постучать. За дверью послышались шорохи. Должно быть, хозяин Сомерсета работает там за своим письменным столом.

– Что вам угодно? – поинтересовалась миссис Донован, которая внезапно выскользнула из тени, словно была соткана из самой тьмы.

– Кто-то побывал в моей комнате, – заявила я, – и переворошил мои вещи.

Экономка все так же невозмутимо взирала на меня.

– Немногим ранее я заходила в вашу комнату, мисс Тиммонс, и могу заверить: я ничего не трогала. Лишь оставила несколько платьев в гардеробе и кое-что в трюмо. Все ли вы нашли? Надеюсь, наряды пришлись вам по вкусу. – Экономка оглядела мое платье сверху донизу. – Мне показалось, будто вы не прочь переодеться.

На щеках у меня вспыхнул румянец. Складывалось впечатление, что миссис Донован, даже будучи прислугой, держала весь дом в кулаке. Я постаралась говорить спокойно:

– Я бы предпочла иметь ключ от отведенной мне комнаты и самой следить за сохранностью своего имущества.

– Я в ответе за все ключи в этом доме, – холодно возразила она. – Вам нет никакой необходимости иметь отдельный ключ. У вас есть что-то особенно ценное и вы желаете отдать это на хранение? Я сама спрошу у его светлости. – Она шагнула вперед и трижды быстро постучала в дверь.

– У меня нет ничего такого, что могли бы украсть, – сказала я. – Но я бы хотела, чтобы мои вещи никто не трогал. И еще я предпочла бы запираться на ночь.

Она по-прежнему сверлила меня непреклонным взглядом. Это было все равно что пытаться обыграть в гляделки статую.

– Мистер Локхарт пообещал удовлетворять все мои нужды. Мне требуется ключ от моей комнаты, или я уеду сегодня же. – Последние слова я произнесла несколько громче, чем намеревалась, однако нервы мои были уже на пределе, и я едва не плакала.

Черты миссис Донован разгладились. Под маской раболепия, умение надевать которую – я нисколько в этом не сомневалась – экономка отточила за долгие годы службы в Сомерсет-Парке, таился намек на жестокую улыбку.

Дверь открылась. На пороге появился мистер Пембертон. Он внимательно осмотрел нас с миссис Донован. Я безотчетно опустила голову, вспомнив, как оконфузилась при нашем последнем разговоре. На хозяине Сомерсет-Парка были сапоги для верховой езды.

– В чем дело? – спросил он. В его голосе отчетливо слышалось нетерпение.

Миссис Донован и не подумала изобразить покорность. Вместо этого она выше задрала подбородок.

– Ваша гостья требует собственный ключ от комнаты, милорд, – сказала она.

Я наконец посмотрела на него, намереваясь настоять на своем. Волосы мистера Пембертона были растрепаны как от ветра, а пахло от него так, словно он только вернулся с улицы. Хозяин Сомерсета пристально смотрел на меня и ждал, однако слова будто улетучились из моей головы. Я представила, как объясняю, что нашла в Книге духов послание со словами «Помоги мне», однако он лишь возразит, что это просто дешевые фокусы. Для него я фальшивый медиум, которого он шантажом привлек на свою сторону. Какое ему дело, даже если кто-то рыскает по моей комнате? Я решила промолчать.

Мистер Пембертон перевел взгляд на экономку, но уже не с таким раздосадованным видом.

– В этом доме каждый, кто пожелает, может иметь собственный ключ, – сказал он. – Полагаю, прошлое нас многому научило. Если мисс Тиммонс просит ключ от своей комнаты, она его получит. Будьте добры, принесите его из вашего кабинета внизу.

– Разумеется, милорд. – Экономка едва заметно кивнула и потянулась за большим кольцом с ключами, что висело у нее на поясе. – Ключ у меня как раз при себе.

Она тщательно выбрала ключ, отстегнула его от кольца, поднесла почти к самому носу, внимательно осмотрела и лишь потом передала мне.

Забирая ключ, я почувствовала, как неохотно она выпустила его из руки.

– Благодарю, – ответила я.

Миссис Донован не обратила на меня никакого внимания и повернулась к хозяину Сомерсета.

– Напитки будут поданы через час. Полагаю, мистер Локхарт отдыхает. По совету доктора Барнаби он будет ужинать в своей комнате.

– Спасибо, – ответил мистер Пембертон. – Бромуэлл передал миссис Гэллоуэй, что доктор Барнаби тоже останется на ужин?

Экономка почтительно кивнула.

– Обо всем уже позаботились.

– Прекрасно, – сказал он, отвернулся от нее и тут же переключил внимание на меня.

Либо миссис Донован привыкла к такому резкому обращению со стороны своего господина, либо ей очень хотелось уйти. Она бесшумно, будто змея, каковой и была на самом деле, ускользнула через дверь для слуг, что вела вниз, на кухню.

Мистер Пембертон бросил взгляд на мое платье.

– Когда спуститесь к ужину, познакомитесь с доктором Барнаби. Он, как и все остальные в поместье, полагает, будто вы приехали, чтобы связаться с Одрой и облегчить мои страдания.

– Не извольте сомневаться, милорд, облегчить ваши страдания – моя первостепенная задача.

Хозяин Сомерсета окинул меня снисходительным взглядом, едва не возведя очи горе, а затем ответил, понизив голос:

– Имейте в виду: каждое ваше действие, каждое слово внимательно изучаются обитателями этого дома и прежде всего слугами. Я знаю, что вы сегодня спускались в кухню. От персонала подобает держаться на расстоянии. Подозреваю, что вы и не догадываетесь, сколь важны подобные правила поведения.

Я сжала ключ в ладони, острый край впился в плоть. Прежде мне не доводилось встречать человека, чей характер настолько неприятен, что затмевает всю его внешнюю привлекательность.

– Вы верно сказали, – отозвалась я. – Мне не знакомы правила этикета, гласящие, что следует с меньшим уважением относиться к тем, кто, в общественном понимании, стоит ниже по статусу.

Мистер Пембертон лишь уставился на меня, слегка приоткрыв губы.

Я не стала дожидаться его ответа и направилась к парадной лестнице, молча проклиная каждую скрипящую ступеньку. И только когда затворила за собой дверь и прижалась к ней спиной, поняла, как рисковала всякий раз, открывая при нем рот.

Вероятно, я предоставила ему множество поводов бросить свою затею и выполнить первоначальную угрозу – вызвать приходского констебля. По спине пробежала дрожь. Возможно, я не продержусь тут и до конца первого дня. Мне следовало бы помалкивать и как можно более тщательно готовиться к спиритическому сеансу.

Положив ключ на трюмо, я открыла верхний ящик. Как и обещала миссис Донован, там оказались чулки, несколько нижних юбок и ночных сорочек. Я коснулась идеально сложенного белья.

В зеркале гардероба отражалось угрюмое создание. Одна из шпилек выбилась, а три оставшихся с трудом удерживали локоны, подаренные мне природой. Я вспомнила о Флоре и подумала: не сможет ли она помочь мне с прической? Надеюсь, я не слишком испугала служанку. Вдруг она больше не пожелает заходить в мою комнату… Не все так привычны к смерти, как я.

Я принялась разглядывать прекрасные платья, которые оказались в моем распоряжении. Выбор ошеломлял. Ни разу мне не доводилось видеть столько чудесных нарядов в одном месте. Вдруг кое-что показалось мне странным. Я отодвинула платья в сторону и внимательно осмотрела дно шкафа. И не увидела ни следов, ни каких-либо иных признаков, что здесь бывала мышь. Не нашлось даже маленькой дырочки. Царапающие звуки, видимо, исходили от стены за гардеробом. Что, пожалуй, было разумнее, и я этому только порадовалась. Не хотелось бы, чтобы одежду испортили.

Мой взгляд остановился на черно-красном платье. Я взяла его, приложила к себе и подошла к зеркалу, с удовлетворением отметив, что длина мне подходит. Я сбросила собственный наряд и натянула подаренный через голову. Ткань заструилась по телу, словно водопад. Я надела черные туфли и пошатнулась, потеряв равновесие.

Повернувшись к зеркалу, я увидела истину столь жестокую, что она казалась почти комичной. Платье было велико в талии и подчеркивало, насколько я исхудала, а волосы, которые с трудом удерживали шпильки, растрепались, словно у помешанной.

– Я и сама могла бы быть призраком, – сообщила я своему отражению.

Я осторожно вернула платье в гардероб и на сей раз выбрала то, что попроще. Серое кружево и высокий гофрированный воротник облегали шею, наряд был скромным, и в нем я уже не казалась себе фальшивкой. К счастью, все пуговицы были спереди, а длинный подол прикрыл потертые носки моих ботинок.

На меня вдруг обрушилось необычное ощущение несправедливости. Я вспомнила всю свою жизнь, полную страданий, все происшествия и решения, что привели меня сюда, в ветшающий замок на берегу моря.

В памяти всплыл голос maman.

Мы с тобой владеем умением выживать, ты и я. Когда покажется, будто дела совсем плохи, помни: выход найдется всегда. Полагаться ты можешь только на себя, ma petite chérie.

– Доверяй своим умениям, – прошептала я. – Полагайся на себя.

Я начала, загибая пальцы, перечислять факты, известные мне наверняка. Мистер Локхарт и Уильям скрывают какую-то тайну насчет той ночи, когда пропала Одра. Призраки не настоящие. Кто-то пробрался в мою комнату и порылся в моих вещах.

Но откуда взломщик узнал о Книге духов? Может быть, он пытался запугать меня и заставить сбежать? Попытка, по моим меркам, довольно жалкая.

Все слуги знали: мне предстоит провести сеанс, чтобы вызвать дух Одры. Тот, кто хотел нагнать на меня страху, должно быть, опасался результатов сеанса. Возможно, в теории мистера Пембертона все же имелось некое зерно истины?

Мне необходимо пробраться в комнату Одры и найти то, что так и не смог отыскать Уильям. Вполне вероятно, это поможет решить, кого же выбрать своей мишенью.

Стоило мне привести мысли в порядок, и послание из Книги духов перестало казаться таким угрожающим. Я стерла ладонью все эти «помоги мне» и убрала книгу в саквояж.

Я как раз пыталась усмирить последний выбившийся из прически локон, когда меня прервал стук в дверь.

– Мисс Тиммонс, я пришел сопроводить вас вниз.

Я застонала от негодования: любые слова мистера Пембертона звучали как приказ.

Когда я открыла дверь, он отшатнулся в удивлении. Единственным источником света в коридоре служила масляная лампа в руке хозяина Сомерсета. Он пригляделся ко мне, оценивая мою неудачную попытку нарядиться к трапезе. В отличие от меня лорд был хорош собою: свет лампы играл на начищенных пуговицах и белокурых волосах. Мужественный подбородок и голубые глаза – поразительное сочетание. Приодевшись к ужину, он стал элегантным, будто королевская особа. Не знай я его отвратительного характера, сказала бы, что он весьма привлекателен. Представляю, какую перебранку из-за него устроили бы девочки мисс Крейн.

– Следуйте за мной, – велел мистер Пембертон и, не дожидаясь меня, повернулся и зашагал прочь.

Я заперла дверь и спрятала ключ в карман. Тайком бросила тоскливый взгляд в сторону комнаты Одры. Придется дождаться, пока весь дом уснет.

В особняке было на удивление темно, потому что рожки зажгли на приличном расстоянии друг от друга. Я осторожно спустилась по лестнице, держась за перила, поскольку мистер Пембертон нес между нами лампу.

Когда мы шли через картинную галерею, я обратила внимание, что вечером полотна будто становятся выше. Я замедлила шаг у портрета Одры: на ее лице плясали тени. Губы мисс Линвуд изгибались в улыбке, но чудилось, что она хранит какую-то тайну, известную только художнику. Мистер Пембертон приостановился, но посмотрел не на свою покойную невесту, а на меня. К моему удивлению, хозяин Сомерсета ничего не сказал, довольствовавшись тем, что на сей раз просто не стал меня распекать.

Мы отправились дальше, тишина сгущалась. Лампа меж нами рисовала общий круг света, отчего мерещилось, будто с каждым шагом коридор становится длиннее. Да выберемся ли мы когда-нибудь отсюда?

– У вас в распоряжении был целый день, чтобы изучить дом, – внезапно начал мистер Пембертон, а я от неожиданности вздрогнула. – Нашли ли вы подходящую комнату для сеанса?

Разговор мистера Локхарта и Уильяма все еще был свеж в моей памяти, но я снова не осмелилась поделиться этими сведениями. У меня не было причин полагаться на мистера Пембертона. Разве он мне поверит? Я решила до поры придержать секрет – прямо как Одра на своем портрете, – пока не пойму наверняка, кто здесь мне друг.

– Полагаю, библиотека подойдет, – ответила я.

На лице у мистера Пембертона отразилось облегчение, и настроение его сразу улучшилось.

– Завтра обсудим планы по подготовке, – сказал он. – Пусть все видят, что мы действуем заодно, это очень важно.

– Еще для меня очень важно поговорить насчет последнего вечера леди Одры со всеми, с кем я сочту нужным, – сказала я. – Даже если это будет считаться нарушением этикета.

Он вздохнул.

– Приму к сведению, мисс Тиммонс. Можете расспрашивать всех, кого пожелаете.

Я с удивлением всмотрелась в его лицо, но мистер Пембертон устремил взор прямо вперед, даже не повернувшись. Вдалеке из какой-то комнаты забрезжил свет, хозяин Сомерсета замедлил шаг и сказал:

– И все же для того, чтобы наш план привел к успеху, никто не должен знать о цели ваших расспросов.

– Разговор – не единственный способ составить представление о человеке, – отозвалась я, вспомнив, как прошлой ночью прочла его, будто открытую книгу. – Моя мать говорила, что людей проще понять по тому, о чем они умалчивают. Фокус в том, чтобы внимательно слушать.

Он посмотрел мне в глаза.

– Я полагаюсь на все ваши фокусы и талант убеждения.

Хотелось бы мне чувствовать в себе ту же уверенность, какой, казалось, обладал мистер Пембертон.

– Как и мистер Локхарт, – напомнила я ему. – Когда ваш поверенный догадается, что я провожу не тот сеанс, который обещала, он будет весьма огорчен.

Я хотела испытать его, проверить, понимает ли хозяин Сомерсета – мне есть что терять. Ему требовались мои навыки, чтобы провернуть свое дело. Возможно, он пожелает что-нибудь предложить мне или по меньшей мере перестанет угрожать отправкой в тюрьму.

– Подозреваю, что, если найдется убийца Одры, ваша репутация в глазах мистера Локхарта взлетит к небывалым высотам, мисс Тиммонс. Но, разумеется, продолжайте отстаивать свои интересы.

Выслушав этот бесполезный совет, я нахмурилась и сказала:

– Это лишь привычка, которая вырабатывается у тех, кому полагаться не на кого, кроме себя, милорд.

Дружочек,

эта страница так промокла от моих слез, что, боюсь, чернила никогда не высохнут. Мне приснился жуткий сон, и я очнулась, не в силах вспомнить, каким прежде было лицо отца, до того, как он исхудал и побледнел от болезни. Сама не своя, я помчалась в картинную галерею, чтобы на него взглянуть.

Когда я пришла, в галерее уже был Уильям, он смотрел на мой портрет – тот, для которого я недавно позировала. Уильям стал крепким молодым человеком, мне известно, что половина служанок в него влюблена, однако он так же обойден судьбой, как и я. Как это жестоко, когда твои достоинства и жизненный статус предопределены рождением, независимо от всех твоих благих побуждений.

Но он-то, по крайней мере, родился мужчиной. Уильяму дозволено трудиться и зарабатывать себе на жизнь, ему предоставлена свобода действий – он может отправиться, куда пожелает, и начать все заново. Когда я сказала ему об этом, он так странно на меня посмотрел. И заявил, что никогда не покинет Сомерсет-Парк и никогда не покинет меня.

Уильям взял меня за руку и поцеловал, задержав губы на миг дольше, чем необходимо. Нами будто овладела какая-то сила, притягивая ближе. Тело словно перестало мне подчиняться. В глубине души захотелось поддаться этому теплу, позволить заключить себя в объятия. Но на краешке сознания звенела тревога, приковывая меня к месту. И лишь когда Уильям шагнул ближе, я встрепенулась. Быстро присела в реверансе и убежала в свою комнату.

Но сейчас, когда я пишу эти строки, я понимаю, что те чувства, должно быть, мне померещились. Я люблю Уильяма как брата. Это лишь искренняя благодарность, не более того. Я бы никогда не позволила себе столь пагубной привязанности.

Ну вот, я и прояснила все для себя. Хватит об этом; теперь же, вполне довольная, я могу отойти ко сну.

Мы с мистером Пембертоном вошли в гостиную и остановились под огромного размера люстрой. На обитых дорогой тканью стенах бликовали огни свечей, придавая всему в этой комнате, за исключением меня, роскошный блеск. Потертые носки моих ботинок словно прожигали подол юбки.

Окна обрамляли тяжелые парчовые шторы, складки которых были заложены как по линейке. Я представила, как Флора со щеткой для обметания пыли стоит на стремянке и пытается дотянуться до самого верха.

На другой стороне комнаты стояла сервировочная тележка, уставленная различными хрустальными бутылками и бокалами.

Красная козетка и кресла возле нее образовывали изящную композицию перед камином. Увидев нас, из кресла поднялся джентльмен. Довольно худощавого сложения, с кротким лицом. Светло-каштановые волосы его были подстрижены, смокинг приличный, однако простой. Доктор, подобно мне, среди всей этой роскоши был словно бы неуместен. И все же, если я смахивала на кусок угля, затесавшийся к бриллиантам, то незнакомец сливался с обстановкой.

– Позвольте представить вам мисс Тиммонс, – сказал мистер Пембертон, повернувшись ко мне. – Это доктор Барнаби, мой старый друг, чьим медицинским и иным навыкам я не раз бывал обязан спасением.

– О, да брось, – возразил его приятель. – По твоим словам выходит, будто ты ведешь полную опасностей жизнь, а я всякий раз являюсь тебе на выручку.

– Такое случилось лишь однажды, – улыбнулся мистер Пембертон, и джентльмены сердечно пожали друг другу руки.

– Очень рада с вами познакомиться, – сказала я.

Улыбчивый доктор Барнаби проявил ко мне живой интерес – не в пример мистеру Пембертону, который наградил меня осуждающим взглядом, придя сопроводить в гостиную. Если доктор и сознавал, что мне здесь не место, он держался приветливо и хорошо скрывал свое мнение.

Я присела вместе с ним на козетку, чувствуя себя уже более непринужденно.

Гарри, молодой лакей, который прислуживал за завтраком, подал нам напитки на серебряном подносе. На поверхности шампанского играли пузырьки. На вкус казалось, будто пьешь звезды[4]. Я отпила еще.

Мистер Пембертон остался стоять у камина, держа в руке бокал с янтарным содержимым.

– Как там Локхарт? – спросил он у доктора Барнаби.

Улыбка молодого эскулапа померкла.

– Меня тревожит кашель, – сказал он. – Я оставил ему укрепляющее средство. Хорошо бы старику посетить специалиста в Лондоне, но он такой упрямец.

– И очень предан этой семье, – добавил мистер Пембертон, и в голосе его сквозила мрачность.

Я, терзаемая одновременно чувством вины и любопытством, молча пригубила шампанское.

– Уильям к нам не присоединится? – поинтересовался доктор Барнаби.

Мистер Пембертон вздохнул.

– Расписание Уильяма не вполне совпадает с укладом жизни в поместье. Перед каждой трапезой он предпочитает приобщиться к бутылке бренди. – Он поднял собственный бокал и пробурчал себе под нос: – Или вместо трапезы.

– Когда я его встречала, вид у него был отнюдь не голодающий, – заметила я и хотела отпить еще шампанского, но бокал оказался уже пуст.

Кашлянув, доктор Барнаби произнес:

– Кажется, мы обсуждали, что он намеревается съездить в город и осмотреть недвижимость. – В конце предложения он повысил голос, и я заподозрила, что мой собеседник лжет или, возможно, просто пытается оживить беседу. Я позавидовала мистеру Локхарту, который ужинал у себя в комнате.

– Он подыскивает себе новое жилище? – спросила я и, подняв бокал и делая вид, будто пью шампанское, посмотрела на мистера Пембертона.

– Уильям любит рассказывать о вопиющей несправедливости своего положения всем, кто готов слушать, – ответил тот.

Гарри перехватил мой взгляд. Я приподняла бокал, и мне немедленно подали другой. В зеркале над камином я видела отражение мистера Пембертона. Он со странным выражением лица рассматривал меня. Что же это – замешательство или разочарование?

Мою шею сковало от напряжения. Глупо было думать, что я сойду за свою в подобной компании. Из-под моей юбки выглядывал носок ботинка. Доктор Барнаби смотрел то на меня, то на мистера Пембертона.

Он кашлянул, затем сказал:

– Джин прекрасен. Вы верно поступаете, без стеснения утоляя жажду, мисс Тиммонс. – У доктора оставался еще глоток спиртного, однако он протянул бокал Гарри. – Иначе это неуважение к умелому виноделу, что его изготовил. – Он ободряюще улыбнулся мне. – Процесс очистки очень интересен, и винодел должен быть особенно терпелив и внимателен. Лишь представьте, сколько труда вложено в те самые напитки, которые мы сейчас держим в руках. Какая удача, что нам довелось ими насладиться. – Доктор пригубил джин. – Вы согласны со мной, Пембертон?

Я не оставила без внимания его рыцарский жест. Напряжение, от которого окаменели плечи, отпустило меня.

Мистер Пембертон настороженно посмотрел на нас, а затем заявил:

– Я бы никому не отказал в удовольствии насладиться прекрасным напитком, а уж мисс Тиммонс – в последнюю очередь. – Он стоял у камина, облокотившись одной рукой на каминную полку, а в другой держа бокал, все еще почти полный.

Из холла донеслись встревоженные голоса, и все мы, включая Гарри, повернулись к двери. Вошел Бромуэлл в сопровождении запыхавшегося юноши в длинном плаще для верховой езды. Через плечо у того была перекинута сумка.

– Прошу прощения, милорд, – сказал дворецкий, – но у посыльного имеются особые распоряжения.

Юноша снял шляпу, сунул ее под мышку и шагнул вперед.

– Мне было велено вручить это лично в руки, – сказал он и протянул хозяину поместья сверток размером примерно с мою Книгу духов.

Мистер Пембертон взял его и нахмурился.

– Здесь нет имени получателя, только адрес: Сомерсет-Парк. – Он посмотрел на посыльного. – Вы проделали без остановок весь путь из Лондона? Верхом?

– Да, милорд.

Мистер Пембертон кивнул Бромуэллу и приказал:

– Заплатите ему сколько полагается и распорядитесь, чтобы лошадь устроили на ночь в конюшне, а парню выделили место в гостевом домике.

Черты юноши озарила улыбка облегчения.

– Спасибо, милорд, – сказал он и покинул комнату.

Мистер Пембертон поставил бокал на каминную полку и посмотрел мне в глаза.

– Пойду отнесу посылку к себе в кабинет. Не стоит пренебрегать тем, что доставили лично в руки, к тому же с такой срочностью. Прошу меня извинить.

Бромуэлл кивнул.

– Конечно, милорд. Я прикажу, чтобы ужин подали позже.

– В этом нет необходимости. Деловые интересы не должны мешать трапезе моих друзей. – И с этими словами мистер Пембертон скрылся, оставив меня с доктором Барнаби и Гарри.

Дружочек,

я едва могу начертать эти строки, так сильно дрожит рука. Свершилось чудо. Мистер Локхарт отыскал наследника Сомерсет-Парка!

Это наш очень дальний родственник, он всего на несколько лет старше меня. Мистер Локхарт рассказал, что родом этот молодой человек с севера, он получил хорошее образование и продолжил дело своего отца, который занимался разведением лошадей. Я не знаю всех подробностей, но на сердце у меня теперь непривычная легкость, и в основном потому, что он согласился приехать в Сомерсет и познакомиться с нами.

Уильям высказался настороженно по поводу того, что мы пригласили к себе совершенно незнакомого человека. Я залилась краской, когда он дурно отозвался о мистере Локхарте, обвинив нашего поверенного в том, что тот использует меня как приманку. Разумеется, Уильям просто встал на мою защиту; я знаю, он всегда тревожится о моем благополучии.

Мы не оставались наедине с того вечера в картинной галерее. Интересно, терзают ли его те же мысли, что и меня? Но нет, я не должна допускать подобных идей. Сомерсет – вот что важно, именно на нем и следует сосредоточиться.

От добрых вестей отец вновь преисполнился бодрости, которая не посещала его вот уже несколько месяцев. Он наконец покинул свою комнату – выбритый и прекрасно одетый, чтобы произвести приятное впечатление на молодого человека.

Я уже ощущаю сродство с этим человеком, ведь и он пережил потерю матери. Я хотела расспросить мистера Локхарта о том, как он выглядит – не потому, что мне так уж важна наружность человека, однако ведь он может стать мне супругом! И пусть душой и сердцем я сама себе хозяйка, замужество с ним позволило бы мне продолжать жить в своем доме и оставить в поместье дорогих моему сердцу людей, включая Уильяма.

Грудь будто сдавливает. Если мы хотим, чтобы все удалось, я должна постараться изо всех сил и понравиться этому человеку. Но разве, чтобы добиться его расположения, недостаточно великолепия Сомерсет-Парка?

Я позвала к себе в комнату несколько горничных, чтобы они помогли мне решить, какой наряд выбрать, – ведь мне нужно очаровать этого загадочного мужчину. Девушки так взволнованы возможной свадьбой. Пришла даже кухонная прислуга, милая Флора и ее лучшая подруга Мэйзи. Целый день мы только и занимались тем, что примеряли платья и обсуждали, какую сделать прическу и в каких туфлях покрасоваться.

Сомневаюсь, что могу быть счастливее. Хотя нет… Если этот человек примет наследство и решит жениться на мне, я буду самой счастливой.

Дружочек, я лгу. Я буду самой счастливой, если он окажется красавцем.

В вечернем свете темно-красные стены столовой напомнили о губной помаде мисс Крейн. При мысли о ней я вздрогнула. Возникло чувство, будто я вдруг очутилась в пасти великана. Но в камине потрескивали горящие дрова, и уютное тепло умиротворяло.

Длинный обеденный стол был чересчур большим для доктора и меня. Количество столовых приборов на одну персону казалось просто нелепым. Все, что я знала о ножах и вилках, – это сколько в них серебра, исходя из веса.

В перерывах между подачей блюд Бромуэлл ожидал у буфетной стойки. Я подсмотрела, как доктор Барнаби взял большую ложку, лежавшую рядом с ножом, и сделала тот же выбор. За крем-супом последовали жареный фазан и нежная морковь в сладком масляном соусе. Мне никогда не доводилось вкушать такой роскоши. С каждой переменой блюд Бромуэлл наполнял мой бокал вином.

С новым знакомым оказалось легко поддерживать беседу, которую я находила поразительно приятной. Наверняка этому способствовало вино. В равной степени я удивилась и тому, что доктор Барнаби с мистером Пембертоном знакомы с детства.

– О да, – подтвердил он, отрезая кусочек моркови. – Мы оба выросли на севере Англии. Наши отцы познакомились на охоте. Потом мой отец стал у них главным конюхом. Мы с Пембертоном провели много приятных дней, катаясь верхом. И, как видите, до сих пор остаемся близкими друзьями.

– Но у вас нет почти ничего общего. Вы кажетесь таким обходительным, а вот он… – Я осеклась. Краем глаза я заметила, как застыл Бромуэлл. Он смотрел прямо вперед, но я знала: дворецкий за мной наблюдает. – Он… Кажется, он упомянул, будто вы однажды спасли ему жизнь?

Доктор Барнаби покраснел и уставился в свою тарелку.

– Мне не пришлось проявлять героизм, поверьте. Мы были в конюшнях его отца и собирались на обычную прогулку. Пембертон взял жеребца, который слыл диким. Тот впал в ярость и попытался вышибить моего друга из седла. Я поспешил на помощь со своей лошадью и помог усмирить коня. – Он пожал плечами и снова взял вилку. – Нам тогда исполнилось по пятнадцать лет. Боюсь, в нас было больше нахальства, чем мозгов.

Я прикрыла улыбку бокалом вина.

– Был ли он наказан за безрассудство? – спросила я, от предвкушения повысив голос.

– Нет, – нахмурился доктор, – они пристрелили жеребца. Такая беда… Это был великолепный конь, отец Пембертона хотел сделать из него племенного жеребца.

– Что за несправедливость! – воскликнула я. – Животное не виновато. Я ничего не знаю о лошадях, но имею представление о природе мужчин, и если кого и стоило пристрелить, так это мистера Пембертона.

Бромуэлл приглушенно ахнул. Не знаю, что потрясло дворецкого сильнее: мое бессердечное высказывание или что я осмелилась назвать его светлость не лордом Чедвиком.

Доктор Барнаби немного помолчал, а затем проговорил:

– Ни одно наказание не сравнилось бы с той виной, что его терзала. Его отец был очень строг. Он считал, будто крайние меры – лучший способ преподать урок.

– Понимаю. – Я поджала пальцы в ботинках, и мой затуманенный вином разум начал осознавать, сколь глупо и необдуманно было выпалить те слова.

Доктор Барнаби задумчиво посмотрел на меня, в его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения.

– Мне посчастливилось узнать Пембертона еще до того, как на него свалился весь этот груз ответственности, – сказал он. – Когда я начал учиться в медицинской школе, он унаследовал поместье своего отца и все причитающееся по майорату. – Доктор вздохнул с какой-то непостижимой для меня горечью.

– Так почему он поселился здесь? – спросила я, подумав об Уильяме. Если бы тот, у кого имелось два поместья, попытался выгнать меня из единственного жилья, я бы тоже огорчилась. Неудивительно, что Уильям мечтает о его отъезде.

Доктор Барнаби промокнул рот салфеткой.

– По-видимому, здесь он нужнее. – Он подался ко мне и понизил голос. – Многие полагаются на Сомерсет-Парк, а доверить управление поместьем больше некому.

На лице Бромуэлла что-то мелькнуло. Возможно, всего лишь тик.

– Вы тоже служите при Сомерсет-Парке? – спросила я доктора Барнаби. За всю мою жизнь я ни разу не была у врача. Maman полагалась на народную медицину.

– Нет – по крайней мере, не в том смысле, который вы подразумеваете. Я врачую в Рэндейле, однако он находится достаточно близко от Сомерсета, так что я могу приезжать в поместье по необходимости. – В его взгляде отразилось нечто вроде сожаления.

– Вы приехали сюда следом за мистером Пем… – то есть лордом Чедвиком – с севера? – поинтересовалась я, удивляясь, отчего они такие хорошие друзья, если столь непохожи.

– Не совсем. – Он пригубил вина. – Я приехал к нему с визитом, когда они с Одрой официально объявили о помолвке. – На его лице застыла грустная улыбка. – Я посетил Сомерсет-Парк и Рэндейл и влюбился. Я знал, что будущее мое лежит в этих землях. – Доктор Барнаби наколол на вилку небольшой кусочек фазана и добавил кончиком ножа немного сливочного соуса. – Настоящая трагедия… Не представляю, как справляется Пембертон. Он тщательно скрывает свои чувства. – Доктор немного замялся, это было интересно. – Они прекрасно подходили друг другу, имелось даже внешнее сходство.

Лицо его приняло странное выражение, будто он смотрел на собственные воспоминания, что проплывают где-то на стене за моей спиной.

– Весь Рэндейл был объят горем, – продолжил доктор Барнаби, – еще и потому, что это случилось так скоро после смерти той, другой девушки. Темные были времена. Горе до сих пор цепко держится за все в этом доме. – Он внимательно посмотрел на меня и спросил: – Вы это замечаете? Вы ведь более восприимчивы, чем все мы, так что, полагаю, можете острее это чувствовать.

Смутно чуя неладное, я не знала, что и сказать ему в ответ.

– Я не ощущаю ничего необычного, – наконец выговорила я. – У каждого дома свои флюиды, и Сомерсет-Парк не является исключением.

Бромуэлл подал десерт, но аппетит у меня пропал. В воздухе словно повеяло чем-то, и мной вдруг овладела тревога. Интересно, будет ли на сеансе доктор Барнаби? Человека науки трудно обмануть. Мы вместе покинули столовую, отказавшись от предложения пропустить в гостиной по стаканчику на ночь. Живот мой был полон, а по телу после великолепной трапезы разливалась приятная сонливость. Так вот каково живется богатым? Каждый вечер они отходят ко сну, осоловев от роскошной еды и напитков?

Доктор Барнаби взял лампу в одну руку, а вторую предложил мне. И снова я удивилась, насколько он отличался от мистера Пембертона, который держал лампу между нами, будто щит.

Позади нас шагал Бромуэлл и по пути гасил рожки на стенах – один за другим. Мы медленно шли вперед, а тьма наступала нам на пятки.

Из-под двери кабинета виднелся слабый свет.

Доктор Барнаби прошептал:

– Если он не возьмет передышку, мне придется пользовать двух пациентов. А тут и одного упрямца вполне хватает.

Я задумалась о посылке из Лондона.

Мы вместе поднялись по лестнице.

– Надеюсь, здоровье мистера Локхарта скоро пойдет на поправку, – сказала я. От меня не ускользнуло, что поверенный не кашлял в тот день, когда бранил в оранжерее Уильяма. – А вы давно с ним знакомы?

Мы вышли на площадку лестницы и направились в коридор.

– Я познакомился с ним тогда же, когда познакомился с Одрой, почти год назад. Он служит семейным поверенным много лет.

Доктор Барнаби снова помрачнел, как в тот раз, когда заговорил о ней за ужином, и я кое о чем вспомнила.

– Кажется, вы упомянули, будто еще кто-то умер незадолго до гибели леди Одры, – сказала я.

Он кивнул.

– Да, это была девушка из деревни. Недуг быстро ее сгубил.

Через перила я заметила, как внизу, в холле, движется свет лампы.

– Больше никто не пострадал? – спросила я, снова повернувшись к доктору Барнаби.

– Кое-кто из пожилых – одна хрупкая старушка, которая решила лечиться травяным чаем. – Он помолчал. – Есть в смерти молодых что-то очень противоестественное, верно?

– Весьма любопытно слышать такое от человека, которому приходится постоянно сталкиваться со смертью.

– Возможно, именно поэтому я так стараюсь ее предотвратить, мисс Тиммонс.

Мы подошли к моей комнате, и доктор Барнаби подержал для меня лампу, чтобы я отперла дверь. После того, как я зажгла от его лампы свечу, он откланялся, пожелал доброй ночи и зашагал дальше, к комнате мистера Локхарта. Я с облегчением отметила, что идет он в направлении, противоположном тому, где располагалась спальня Одры. Но все же что-то не давало мне покоя, и я смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

Я закрыла за собой дверь и поставила свечу на каминную полку. Взгляд притянула картина со шхуной. На сей раз мне удалось разглядеть в волнах акулу – в нескольких дюймах от тонущего моряка. Я стряхнула досадную дрожь, быстро переоделась в непривычную ночную сорочку, натянула одеяло до подбородка и принялась ждать. За дверью спальни скрипел и стонал дом, укладываясь на покой.

Из библиотеки эхом донесся бой старинных часов, они пробили двенадцать – самое безопасное время побродить по темным коридорам. Я накинула халат, туго завязала пояс на талии, прихватила свечу и заперла за собой дверь. Пройдя по коридору, свернула за угол и нашла нишу с маленькой статуей ангела, о которой говорила Флора.

Я вставила в замок ее комнаты мой собственный ключ. Замок не поддался. Я вытащила его и попробовала еще, но ничего не выходило. Уязвленная, я вернулась к себе.

Разумеется, чему бы тут удивляться? С какой стати моему ключу открывать дверь спальни Одры? И тут я поняла, что меня насторожило во время ужина. Когда доктор Барнаби рассказывал о помолвке, он говорил «Одра», как мистер Пембертон, а не «леди Одра», как все остальные.

Я задула свечу, улеглась в постель и почти тут же заснула.

Проснулась я с колотящимся о ребра сердцем, вся в липком поту. Кто-то крепко сжимал мои плечи. Я открыла глаза и увидела, что на меня с искаженным от ужаса лицом смотрит мистер Пембертон.

С самого раннего детства я знала, чем моя мама зарабатывает на жизнь. Мои самые первые воспоминания связаны с тем, как я режу свечные фитили и играю с Книгой духов.

Пока другие дети в школе выводили на грифельных дощечках цифры, я дома тренировалась записывать послания от мертвых. Часами копировала текст из «Собора Парижской Богоматери».

Мне было семь, и я была тощая, как фонарный столб. Мои черные локоны вели себя смирно благодаря ловким пальцам maman, которая заплела мне толстые косы. Мы подъехали к красивому особняку – такому огромному, что несколько раз вместил бы в себя наш маленький домик. Я несла сумку maman, высоко держа ее перед грудью.

Слуга кивнул нам и проводил в комнату с плотными шторами и изысканной мебелью, которая казалась неудобной. Пылал камин, и все же затылок холодил сквозняк. Я шагнула в сторону, но холод последовал за мной.

Maman приготовила стол, водрузив напротив каждого стула свечи, а посередине положила Книгу духов. Она говорила с семьей простыми фразами, давая наставления.

Я так и стояла в сторонке. Я оставалась элементом тайны на спиритическом сеансе maman. Присутствующие, особенно дамы, украдкой косились в мою сторону, поигрывая своими ожерельями или покручивая кольца на пальцах. Они смотрели на меня с непомерным интересом, пытаясь сдержать болезненное любопытство. Ребенок на спиритическом сеансе? Как это жутко, неожиданно и захватывающе!

Я точно знала, что произойдет дальше. Mamam вызовет призрака, который живет в этом доме. Того самого, утрата которого разбила сердца членам семьи. Поначалу родственники испугаются, зажмурят глаза и станут вскрикивать. Однако чудесным образом, благодаря таланту maman и ее умелому обращению с духами, разговор с мертвыми покажется им самым естественным делом на свете.

– Разумеется, они по тебе скучают, – сказала она, обращаясь к потолку. Потом закрыла глаза и произнесла: – От этого духа исходит столько любви. – Затем вновь обратилась к семье: – Он присматривает за вами сверху.

Я затаила дыхание, а maman взяла Книгу духов и медленно ее открыла, показывая послание там, где раньше была лишь чистая страница.

Моя любовь пребывает с вами каждый день.

Я прикусила щеку, чтобы не выдать себя. Maman заставляла меня выводить буквы вновь и вновь, пока не оставалась довольна результатом. Тяжелая атмосфера в комнате сменилась радостью.

Maman всегда утешала скорбящих. Я замечала это каждый раз, когда мы приходили в их дома, где пахло цветами и вымытыми полами. В прежние времена, пока maman и миссис Ринальдо предрекали судьбу, к нам приходили лишь те, кто имел сложности с деньгами и отчаянно нуждался в подсказке или надежде. Богатые бездельники жили настоящим и не интересовались предсказаниями будущего.

Но став медиумом, я получила доступ в мир толстосумов. Смерть – это ведь не нищета, она посещает каждую семью. И когда богатые сталкивались со смертью, они платили maman, чтобы та помогла им успокоить совесть.

Она входила в обитель боли, а покидала жилище людей, преисполненных благодарности. Все заканчивалось слезами, объятиями и конвертом с деньгами, вложенным в ее ладонь.

Меня никто не обнимал, но я от этого не печалилась. На своих плечах мне хотелось ощущать только руку maman. Это был знак, что все прошло хорошо, что у нас все благополучно.

– Горе – это тяжкое бремя, – сказала maman. – Вот почему после сеанса дом будто вновь обретает способность дышать.

Из-за французского акцента ее речь отличалась от говора любого другого взрослого. Для меня она была волшебницей, некой королевой духов.

По окончании визита она похвалила меня за то, что я так хорошо справилась с ролью.

– Ты мой талисман удачи, – улыбнулась она и поцеловала меня в темя. – Все призраки тебя любят.

Я резко повернулась с тяжелой сумкой в руках, но потеряла равновесие, запнувшись о булыжники, и вывихнула ногу. Испуганно заржала лошадь. Казалось, нога вот-вот взорвется. Я тут же увидела лицо мамы, которая притянула меня к груди. Раскрытая сумка лежала на мостовой. Я боялась, что Книга духов совсем испорчена.

Maman крепче прижала меня к себе, ласково бормоча что-то в макушку. Когда стало ясно, что я не умерла, а только сломала ногу, я пошутила: если бы лошадь все же меня затоптала, я бы стала маленьким привидением maman. Являлась бы ей вечно и писала глупые послания в Книге духов, чтобы смешить публику на сеансах.

– Ты ведь знаешь, что все это подделка, oui, ma petite chérie? Если ты умрешь – всему конец. Тебя больше никогда не будет.

Впервые моя мать заговорила о смерти с таким серьезным видом и с такой определенностью. Даже зная о фокусах, которые мать устраивала на спиритических сеансах, в глубине души я все же верила, что мы лишь проливаем свет на нечто и так существующее, просто оно стесняется показаться.

Но в этот миг мне открылась вся правда. Я поняла, до чего жестоко было дурить всех тех людей. Мы играли на их страхах – как на том, что отразился на лице моей матери, когда меня едва не затоптала лошадь.

В тот день во мне зародилось зерно сомнения. Оно росло и укоренялось в моем сердце и разуме долгие годы. Однажды это зерно вспыхнет гневом, отвратительным и неумолимым, а несчастный случай докажет, насколько безвозвратна смерть, предоставив maman последнее роковое слово…

А я стану убийцей.

– Мисс Тиммонс! – крепко сжал мои плечи мистер Пембертон и требовательно спросил: – Вы меня слышите?

– Да, – слабо ответила я и поморгала, пытаясь сориентироваться. Я сидела наверху лестницы, что вела вниз к арке. Эту часть Сомерсета я даже не успела изучить. Свеча из спальни стояла рядом, озаряя происходящее.

Хозяин Сомерсета разжал руки, однако остался подле меня. Он все еще был в вечерней рубашке, но несколько пуговиц сверху были расстегнуты, а сюртук – снят.

– Я уже направлялся к себе в комнату, когда увидел, что вы стоите на краю лестницы, – сказал мистер Пембертон. – Я позвал вас, но вы не откликнулись. Не сомневаюсь, еще чуть-чуть – и вы бы шагнули вперед и рухнули с высоты.

– Что же меня остановило? – спросила я и поднесла руку ко лбу, чувствуя отголоски головной боли. Я определенно ходила во сне.

– Я.

Позади нас на полу были разбросаны бумаги, словно их отшвырнули в спешке.

– Вы можете встать? – спросил он.

Я кивнула. Он придержал меня под локоть, и мы поднялись вместе.

– Нужно вызвать Барнаби, – сказал мистер Пембертон.

– Нет, я здорова. Иногда я хожу во сне. – Тут я поняла – на мне одна ночная сорочка, но голова моя так сильно кружилась, что мне даже не было стыдно. – Я пойду к себе в комнату. Будьте добры, укажите мне верное направление.

Мистер Пембертон покачал головой и возразил:

– Вам следует присесть и чего-нибудь выпить. Моя комната ближе. Вот, возьмитесь-ка за перила. – Он отошел от меня, а затем, собрав бумаги в стопку и сунув ее под мышку, вернулся ко мне и предложил руку.

– В этом нет необходимости, – откликнулась я еще более слабым голосом и ухватилась за его локоть.

– Позвольте с вами не согласиться, мисс Тиммонс. Не хотелось бы отменять спиритический сеанс по причине того, что вы разбились насмерть.

Я невесело усмехнулась, хотя он наверняка говорил совершенно серьезно. Мы прошли через арку и очутились в темном коридоре. Хозяин Сомерсета подвел меня к двери в конце и открыл ее, за ней оказалась комната, которая больше была похожа на королевские покои.

Стены покрывал голубой шелк с серебристыми узорами. По толстому ковру мы подошли к мягкому креслу у камина. От кучки тлеющих углей в глубине очага еще исходило немного тепла. Я вытянула к нему босые замерзшие ноги. Долго ли я бродила по замку? Сквозь щель в шторах с кисточками я увидела, что небо все еще темное.

Мистер Пембертон подошел к столу у большого окна. Отодвинул в сторону стопку книг и водрузил на их место бумаги.

– Это тот самый пакет из Лондона? – спросила я. – Вы над ними всю ночь сидите, изучаете?

Что могло занимать его в такой поздний час? Новые сведения об Одре?

Он молча подошел к небольшому столу, окруженному стульями. Зажег еще свечей, и я увидела накрытый поднос и маленький кувшин. Любопытно, часто ли он здесь ужинает в одиночестве?

– Да, – ответил мистер Пембертон, – но я бы не назвал это «изучением», содержимое этих бумаг нужно скорее правильно истолковать, нежели запомнить.

Он наполнил хрустальный бокал и принес мне. На пуфике лежало зеленое одеяло, я взяла его и набросила на плечи, теперь уже полностью отдавая себе отчет, что на мне нет халата. Я взяла вино и вполголоса поблагодарила, подозревая, что он намеренно изъясняется туманно. Пригубила чуть-чуть, отметив, что напиток горьковат.

Мистер Пембертон вернулся с тарелкой – на ней я узнала кушанья, что подавали на ужин, которым я наслаждалась с доктором Барнаби. Он водрузил ее себе на колени. Пока хозяин Сомерсета нарезал мясо, в комнате раздавался лишь звон столовых приборов. Я поерзала в кресле – мне было неловко в такой уединенной обстановке – и отпила еще вина, чтобы его распробовать.

– Слугам дозволено заходить в вашу комнату? – спросила я, кивнув на поднос и вспомнив о большом кольце с ключами миссис Донован. – Вы не запираете дверь?

Мистер Пембертон поджал губы.

– Атмосфера доверия так же важна, как и само доверие. Вот почему слугам необходимо видеть нас вместе каждый день перед спиритическим сеансом. Разумеется, я буду притворяться, что мне этого не хочется, но в конце концов вы завоюете мое расположение. И как следствие, когда дух Одры укажет на виновного, никто не заподозрит, что с самого начала все было подстроено.

– И в последнюю очередь мистер Локхарт, – напомнила я. – Насколько вы ему доверяете?

Звон ножа и вилки смолк. Выражение лица мистера Пембертона стало задумчивым.

– У меня нет причин ему не доверять. Кстати, он совершенно убежден, что ваш спиритический сеанс пройдет успешно. К тому же старик о вас печется. Последние полгода он регулярно останавливался в Сомерсете, но дал понять, что на этой неделе задержится здесь ради вас и не уедет, пока не пройдет сеанс. По-моему, это довольно трогательно.

– Действительно, – согласилась я, а сама подумала, что, должно быть, мистер Локхарт желает не спускать с меня глаз, раз уж взял на поруки. Мистер Пембертон считал пожилого поверенного честным и сердобольным человеком. Я подождала, но хозяин Сомерсета ни словом не обмолвился о здоровье старика, и это подтвердило мои подозрения, что он не знает о смертельной болезни поверенного. Могло ли существовать разумное объяснение словам мистера Локхарта в оранжерее?

– А что насчет мистера Саттерли? – спросила я.

Мистер Пембертон помрачнел.

– Он тоже не давал мне повода не доверять ему. Впрочем, как и повода доверять – что куда важнее.

– Похоже, вы уже выбрали нашу «жертву».

– Мисс Тиммонс, у вас есть свои уловки и способы видеть людей насквозь, вернее, прислушиваться к тому, о чем они умалчивают, так что не позволяйте моей предвзятости заглушить ваше чутье.

Я удивилась, что он помнит мои слова.

– И все же, – продолжил мистер Пембертон, – будет лучше, если вы сообщите, если узнаете какие-либо новости, которые, по вашему мнению, смогут помочь нам устроить ловушку. У вас – навыки и ничем не затуманенные суждения, а у меня – знание всех здешних обитателей.

– Согласна, – отозвалась я. – Мы вернее достигнем успеха, если будем действовать сообща.

Да, вдвоем мы быстро с этим покончим. Но чем больше я думала об Уильяме как о нашей «цели», тем больше тревожилась. Чтобы подтолкнуть кого-то к признанию, следует пробудить в нем чувство вины, а также страх, однако Уильям не был похож на человека, которого легко запугать.

Пока мистер Пембертон продолжал свою трапезу, я осматривала оставшуюся часть помещения. В другом конце комнаты располагалась кровать с балдахином и два гардероба орехового дерева. Несколько высоких книжных стеллажей были заставлены книгами. Над камином висело зеркало в позолоченной раме. Ровно посередине каминной полки стояли часы, негромко и успокаивающе тикая в тишине. Было половина третьего ночи. Я задумалась, сколько же бродила по особняку.

Обстановка была утонченной и все же носила явно мужской характер. Все картины на стенах изображали либо выгоны, либо коней. Мое внимание привлекло одно небольшое полотно. Это был портрет юной дамы верхом на лошади. Прекрасной дамы – но не Одры.

Я снова повернулась к мистеру Пембертону.

– Спасибо, что позволили обзавестись ключом от моей комнаты, – сказала я. – Ничего особенно ценного у меня нет, однако не хотелось бы, чтобы кто-то еще имел доступ к моему реквизиту.

– Это весьма разумная просьба, – ответил он, не поднимая взгляда от своей тарелки.

– Позволите ли вы мне осмотреть комнату леди Одры? Если у меня на столе во время сеанса будет какая-то личная вещь, принадлежавшая ей, пусть даже что-то небольшое, это улучшит атмосферу сеанса.

Мистер Пембертон медленно жевал, словно обдумывая, что же сказать в ответ.

– Хорошо, – наконец согласился он. – Я попрошу ключ у миссис Донован. Возможно, нам с вами следует вместе сходить в комнату Одры.

Я рассматривала рисунок ковра, опасаясь, что на моем лице отразится радостное волнение. О том, что мистер Пембертон будет рядом, когда я стану отпирать ее дверь, я не тревожилась, это я улажу позже.

Покончив с едой, хозяин Сомерсета поставил тарелку на пол.

– Итак, хождение во сне, – сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Этот недуг у вас проявляется постоянно?

Я отхлебнула вина, намеренно затягивая с ответом. Терпкость во рту сменилась приятным теплом в животе.

– Этого не случалось уже несколько месяцев, – отозвалась я, стараясь говорить спокойно.

– И что поспособствовало приступу?

Чувство вины.

– Нервное напряжение. И, возможно, непривычное место для сна.

– А как вы полагаете, не станет ли для вас спиритический сеанс поводом для нового беспокойства?

– Не более, чем угроза отправки в тюрьму.

Он кашлянул, затем взял кувшин с вином и вновь наполнил мой бокал. Я догадывалась, что это вино предназначалось для его ужина. Какое редкостное для него проявление сердечности. Мистер Пембертон снова уселся в кресло и принялся смотреть на догорающие угли в камине.

– Сколько времени вам потребуется, чтобы подготовить библиотеку? – с любопытством спросил он.

– Один день, – ответила я, радуясь смене темы. – Я бы хотела заменить портрет деда леди Одры ее собственным портретом из картинной галереи. Тогда она словно будет наблюдать за нами на протяжении всего сеанса. – Я пригубила вина. – Нет? Похоже, вы не одобряете эту идею.

– Идея неплоха, – пробормотал он, по-прежнему глядя на угли в камине.

Я снова украдкой посмотрела на картину, изображающую неизвестную всадницу. Возможно, ту, с кем ему пришлось расстаться?

– Леди Одра на том портрете очень хороша, – не унималась я. – И мистер Локхарт уверяет, что в жизни она была еще прекраснее.

Мистер Пембертон повернулся ко мне и серьезно посмотрел на меня своими голубыми глазами. Взгляд у него был тяжелый, будто предостерегающий. Я ждала, гадая, согласится ли он со мной. Мне вспомнились слова доктора Барнаби о том, что хозяин Сомерсета и Одра были красивой парой.

– Да, верно, – ответил мистер Пембертон.

Впервые я услышала в его голосе сожаление.

– Прошу прощения, – сказала я и допила последние капли вина. – Я уже совершенно оправилась. Спасибо, что помогли мне. – Все еще завернутая в зеленое одеяло, будто в шаль, я зашагала к выходу.

Он поднялся и пошел за мной к двери. В свете лампы усталые тени у него под глазами стали еще заметнее. Я снова задумалась о бумагах на его столе и о том, что же там было такого, что хозяину Сомерсета пришлось этим вечером столько трудиться.

– Я провожу вас обратно в вашу комнату, – сказал он. – После полуночи замок живет собственной жизнью.

– Поверьте, я буду цела и невредима. – Я возвела глаза к потолку, увенчанному карнизом. – Я опытный медиум и хорошо представляю, что такое незримые вибрации дома, особенно такого, который годами переживал трагедии.

Мистер Пембертон замер в дверях, почти преградив мне путь. Я заметила, что из замочной скважины торчит ключ.

– Возможно, я желаю удостовериться, что вы опять не проберетесь на кухню за фамильным серебром.

Как и прежде, мистер Пембертон держал лампу между нами, пока мы направлялись в мою комнату, которая, как вскоре выяснилось, находилась в противоположном конце Сомерсета. Любопытно. Какова же была причина того, что он выбрал себе покои так далеко от спальни Одры?

Наконец мы оказались в знакомом коридоре. Я заглянула за перила и уставилась во мрак, что разливался внизу; прекрасные персидские ковры были не видны. Моя дверь стояла открытой. Ничего удивительного, ведь я покинула комнату во сне. Мистер Пембертон задержался у порога, пока я зажигала свечу от его лампы. Беглый осмотр спальни показал, что все на своих местах. Я сделала себе пометку на память: утром проверить реквизит, особенно Книгу духов.

– Спасибо, что проводили меня обратно, – сказала я, слишком вымотавшись и потому не потрудившись скрыть сарказм в своем голосе. – Ваши серебряные канделябры до завтра в целости и сохранности.

Он нахмурился.

– Боюсь, мои остроты на деле оказались не такими забавными, как я предполагал. Я хотел лишь удостовериться, что вы вернетесь невредимой. Судя по всему, хождение во сне – опасный недуг.

– Не стоит объясняться, милорд. Мне следует благодарить вас и за проводы, и за спасение. Если я что-то себе сломаю, то окажусь для вас бесполезна.

По его лицу пробежала гримаса разочарования.

– Полагаете, что, если бы вы пострадали, я бы переживал только о себе? – Он очень пристально вгляделся в мое лицо, и столь внезапный интерес меня ошеломил. С чего бы хозяину Сомерсета вообще волноваться о том, какое мнение я составлю на его счет?

– А о чем же мне еще думать? – наконец сказала я.

Плечи его поникли.

– Мистер Локхарт не совсем заблуждается, пытаясь при вашем содействии помочь мне обрести покой, – устало сказал он. – Мне стоило быть к Одре более внимательным. Если бы я не был так озабочен поместьем и титулом, я бы понял, как тяжело ей пришлось. – В его словах слышались горечь и бремя печали. – Я в ответе за ее гибель, мисс Тиммонс, и лишь так могу искупить вину за мое пренебрежительное к ней отношение: выяснить, что же произошло в ту ночь. Я хочу найти не столько того, кого можно засадить за решетку, сколько того, кто поведает мне о ее последних часах на этой земле. Она заслуживает большего, чем та история, которую все быстро приняли на веру.

Искреннее признание смягчило его черты, даже будто сделало их благороднее.

– Я буду стараться изо всех сил, – ответила я. Выбора у меня, разумеется, не было – в конце концов, он ведь мне угрожал.

Мистер Пембертон постучал по дверной ручке.

– Предлагаю вам сегодня воспользоваться ключом и запереться изнутри, дабы предотвратить дальнейшие ночные происшествия. Я лучше сплю, когда так делаю. – Он откланялся и повернулся, чтобы уйти.

– Я думала, вы не запираете дверь.

Он бросил на меня взгляд через плечо.

– Только когда ложусь спать. Сомерсет умеет нагнать на человека тревогу, даже на заправского медиума.

Проснулась я от света солнца, заглянувшего в окно. Я так и спала в одеяле из комнаты мистера Пембертона. Перемена погоды меня очень даже порадовала. Доктор Барнаби был прав. Горе цепко держалось за этот дом, в точности как холод снаружи.

Раздался стук и следом за ним голос Флоры: приятный, но все еще сонный. Я натянула одеяло на плечи и отперла дверь.

Вошла Флора, неся в одной руке кувшин, исходящий паром, а под мышкой другой – охапку растопки.

– Уж простите меня, Дженни, я хотела вчера, пока вы ужинать ходили, оставить тут запас дров, чтобы разжечь огонь на ночь, да с дверью не сладила, заперто было.

Она подождала, вероятно, надеясь получить объяснение, но я промолчала. Я не собиралась рассказывать ей о своих подозрениях, рассудив, что небольшая загадочность лишь прибавит моему облику привлекательности в ее глазах.

Пока Флора разжигала огонь, я налила в таз воды из кувшина и умылась.

– Должно быть, большинство комнат в Сомерсете тебе хорошо знакомы, – начала я.

– Ага, верно. Неужто вы придумали, где провести сеанс?

– Не совсем, – солгала я. – Но я осматривала дом. В комнате мистера Пембертона висит портрет красавицы с лошадью… Ты не знаешь, кто она?

Флора едва не опрокинула бадью с сажей.

– Нет. – Головы она не поднимала. – В его комнату я почти не заглядываю.

Ей явно было неловко, но я не стала наседать. Флора очень нежное создание, и мне нужно было удостовериться, что со мной она чувствует себя свободно. Люди охотнее выбалтывают секреты, если тебе доверяют.

Я подошла к полному нарядов гардеробу, и снова мне пришлось решать, как лучше замаскироваться под леди.

– Завтрак вас в столовой дожидается, – сказала Флора, по-прежнему стоя на коленях. – Надобно думать, мистер Локхарт уже там.

– Один?

– Ага.

Зачарованная изящной вышивкой, я вытащила наружу голубой рукав. Нелегко было совместить у себя в голове образ доброго и щедрого джентльмена, купившего эти платья, со лживым поверенным, что поедал сейчас яйца этажом ниже.

Флора вытерла руки о фартук, и на нем отпечатались следы сажи. Она устало простонала.

– Миссис Донован задаст мне трепку, коли я в таком виде выйду в коридор. Придется сказать ей, что я не могла позволить мисс Тиммонс одеваться в холоде.

Увидев в моих руках голубое платье, она просветлела.

– Это было одно из моих любимых, – с восхищением ахнула она.

– Твоих любимых? – переспросила я. – Я думала, все платья доставили только вчера. Ты помогала миссис Донован их распаковывать?

От раскаяния уголки ее губ печально опустились. Вид у Флоры сделался такой, будто она хотела проглотить собственные слова.

– Может статься, вы правы, Дженни. Просто оно немного смахивает на то, что висит в шкафу мисс Одры.

Кровь прилила к моим щекам. Я резко отвернулась к гардеробу – отчасти для того, чтобы скрыть смущение. Однако это было вполне разумно, ведь наряды появились слишком скоро после моего приезда. Как только я могла поверить в иное? Что еще я упускаю? Я отошла в сторону, давая Флоре возможность рассмотреть одежду поближе.

– Это ее платья? – спросила я. – Пожалуйста, скажи мне правду.

– Я знаю, что те были в ее шкафу, но не припомню, чтоб она носила какие-то из этих, – ответила Флора, показывая на несколько нарядов, среди которых было и черно-красное. – Это пустяки, Дженни. Вам все они будут к лицу.

Я прижала руку к животу, думая о том, какой, должно быть, дурехой казалась вчера вечером, когда вырядилась в одно из платьев Одры. Стало ясно, почему мистер Пембертон от меня отшатнулся, когда я открыла ему дверь. Я-то думала, хозяина Сомерсета сразил мой дурной вкус, а он был потрясен тем, что я напялила наряд его мертвой невесты.

– Вот, – сказала Флора, взяла голубое платье и положила его на кровать. – Мы можем его чуточку изменить, сделать попроще, видите? Эти длинные рукава отстегиваются, и остается буф на плече. А сверху накинете шаль. Уж поверьте, мужчины платьев не замечают, им-то хотелось бы видеть их только на полу.

Я игриво взглянула на нее.

– А ты много знаешь о мужчинах? – пошутила я.

Флора порозовела и принялась переделывать платье. Когда я надела его и подошла к большому зеркалу в гардеробе, то увидела, что горничная права. Наряд стал совершенно иным, а самое главное, он был мне к лицу.

– Спасибо, Флора, – поблагодарила я. – Без тебя я бы совсем пропала.

Та возвела глаза к потолку, но я заметила улыбку, которую она пыталась спрятать. Затем Флора усадила меня перед зеркалом трюмо и начала колдовать над моими волосами.

– Миссис Донован собиралась сама обслужить вас, но я-то ей сразу сказала, мол, я не хуже любой дамской горничной.

Я наблюдала за ее отражением в зеркале, пока она меня причесывала. В горле встал комок. Никто не прикасался к моим волосам после maman.

С помощью тех немногих шпилек, что у меня имелись, Флора умудрилась соорудить вполне пристойную прическу.

– Поищу-ка я еще шпилек, чтобы уложить вам волосы к ужину, Дженни, – сказала она. – Но вот что скажу: ваши кудри сами по себе укладываются. Мне бы такие волосы или хоть один локон! Одолжите мне его? Прикреплю к чепцу, чтобы падал точно мне на лоб.

Она подошла к камину и взяла бадью с сажей.

– Позавтракайте хорошенько. Если что понадобится, так я буду на кухне. – И тут лицо у нее вытянулось. – Что с вами, Дженни? Вы будто привидение увидали… – Она вытаращила глаза. – Это Мэйзи?

– Нет, – ответила я, вот только смотрела не на Флору. Я смотрела на висевшую идеально ровно картину над камином – идеально ровно перевернутую вверх тормашками.

Дружочек,

наконец я с ним познакомилась.

На мне было желтое платье с перламутровыми пуговицами. Миссис Донован уложила мои волосы, оставив у лица несколько свободных завитков, чтобы те подчеркивали его форму, а затем закрепила пучок на затылке. Она предложила мне надеть диадему, чтобы я мерцала в огнях свечей.

Он красив, даже очень. Глаза будто само небо, а локоны светлых волос кажутся золотыми. Я завидую его природной красоте. Он обладает всеми манерами и благородством, которых от него можно было бы ожидать, однако есть в нем какая-то отстраненность, и она меня пугает. Он держится приветливо, но с прохладцей. Я с трудом сумела добиться от него улыбки.

Отец от мистера Пембертона в полном восторге. И надо отдать гостю должное: пока мы прогуливались по портретной галерее, он замедлил шаг, чтобы ступать в ногу с отцом. Хотя тот вскоре устал, и Бромуэллу пришлось увезти его в кресле на колесах. Отец позволил нам прогуляться до оранжереи без сопровождающих. О, у миссис Донован сделалось такое лицо, что я едва не расхохоталась.

Мы шагали по садовой тропинке. К своему стыду, я разнервничалась и несла чушь. Я с трудом узнавала себя. Перед этим джентльменом с севера я, та, которая выходит в свет уже два года, не могла двух слов связать, словно кухарка. Он кажется удивительно горделивым, а ведь я знаю наверняка: хоть мистер Пембертон и приходится мне дальним кузеном, в наш круг общения он не вхож.

Он почти не раскрывал рта, пока я перебирала все темы, что могла придумать. Когда мы дошли до оранжереи, я вздохнула с облегчением, ведь это одно из моих любимых мест в Сомерсете. Я упомянула об этом и провела экскурсию, останавливаясь у отдельных растений и рассказывая о них. В его взгляде не было искры интереса, на который я рассчитывала.

Было тяжело не сравнивать гостя с Уильямом. Уж его внимания мне никогда не приходилось добиваться. Признаться, мне стало любопытно, чем для нас с Уильямом обернулся бы подобный поход в оранжерею без провожатых.

Мы подошли к фонтану со статуей, и, возможно, я отвлеклась, задумавшись о запретной страсти, но прежде чем успела опомниться, поведала ему историю о плачущем ангеле. Мои щеки пылали, когда я говорила об утраченной любви, о том, как девушка бросилась в море, чтобы соединиться с возлюбленным. Я осмелилась посмотреть мистеру Пембертону в глаза, желая понять, что он чувствует. Ведь, конечно, когда вы находитесь в теплом помещении среди роскошных растений наедине с дамой, на которой, возможно, женитесь, то в вашем взгляде должна промелькнуть какая-то искра…

Однако мистер Пембертон отвернулся от статуи и принялся совершенно равнодушно вглядываться через окно в лес. Я легонько кашлянула, но так и не сумела привлечь его внимание. Я даже подумывала, не лишиться ли мне чувств, хотя бы для того, чтобы он вспомнил о моем присутствии.

Наконец я сказала ему, что если он желает увидеть оставшуюся часть владений, то лучше всего отправиться на конюшни, поскольку осмотр верхом доставит наибольшее удовольствие. Его лицо немедля осветилось, будто взошло само солнце.

Я настояла, чтобы он ступал на конюшни, а вернуться домой, мол, сумею и сама. Коротко кивнув в очередной раз, он удалился.

Мне было приятно хоть чем-то его порадовать. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы заручиться его согласием. Я спокойно пренебрегу собственным счастьем, если это поможет сохранить мой дом. Пусть происходящее отнюдь не романтично, но мне нельзя терять голову в бесконечных мечтах о любви. Я должна думать о будущем Сомерсета.

На подкашивающихся ногах я спустилась к завтраку, намереваясь поговорить с мистером Локхартом о беседе в оранжерее, но мыслями отчасти еще пребывала в своей комнате. И пусть дверь была не заперта, сама идея о том, будто кто-то пробрался внутрь и перевернул картину вверх ногами, казалась настолько дикой, что это напугало меня больше прямой угрозы.

Несомненно, картина была очень тяжелой. Даже с помощью Флоры я не сумела водрузить ее на место. Когда я обратила на пейзаж внимание служанки, та побледнела и задрожала. Я попыталась успокоить ее, сказав, что это духи дома так дают понять, будто они близко, и, выходит, перевернутая картина – отличный знак для спиритического сеанса. Флора со всех ног умчалась из комнаты, напоследок пообещав, что пришлет лакея и тот все исправит. Ну, по крайней мере, эта выходка добавит происходящему таинственности, которой мы с мистером Пембертоном рассчитывали достичь.

Мистер Пембертон…

Он тоже занимал мои мысли. Это был уже не тот человек, с которым я столкнулась в первую ночь на кухне. Казалось, ему куда важнее память об Одре, чем сама погибшая невеста. И что за юная дама изображена на портрете в его комнате? Весьма любопытно.

Я плотнее завернулась в шаль и вошла в столовую. Камин источал уютное тепло, а блюда на буфетной стойке соблазнительно пахли. Мистера Локхарта за газетой едва было видно. Прислуживал за столом все тот же Гарри – он отодвинул для меня стул. Я попыталась собраться с духом.

– Доброе утро, – сказал мистер Локхарт, откладывая газету. Под глазами у него залегли тени, а щеки сегодня казались еще более впалыми. – Прошу прощения, вчера я не смог составить вам компанию за ужином. Хотя доктор Барнаби уверяет, что чрезвычайно рад был с вами познакомиться.

– Он оказался весьма приятным собеседником, – отозвалась я. Гарри налил мне кофе. Я взяла яйцо и тост, но лишь для вида. Живот скрутило от тревоги. В свете солнца блеснул серебряный поднос, уставленный различными джемами. Я подметила, что тарелка мистера Локхарта почти пуста.

– Вы завтракали в одиночестве? – спросила я, накладывая себе малиновый джем. Подошел Гарри с тарелкой колбасок, и я согласно кивнула. Добавила в кофе сливки и два кусочка сахара, а потом размешала его маленькой серебряной ложечкой.

– Мистер Пембертон уже ушел, – ответил поверенный. – Он поднимается с восходом солнца. Полагаю, от подобной привычки тяжело избавиться.

Газетой мистер Локхарт больше не заслонялся, но продолжал читать, водя морщинистым пальцем по строчкам.

Я отправила в рот небольшой кусочек яичницы и попыталась собраться с мыслями. Если пригрозить рассказать об услышанном мистеру Пембертону, тогда, возможно, получится обеспечить себе рычаг давления. Мы с мистером Локхартом заключим сделку, чтобы я смогла покинуть Сомерсет при деньгах и оказаться вне досягаемости констебля Ригби и петли. Я проглотила кофе, намереваясь вступить в бой.

– Я тут немного вчера побродила по окрестностям, – заметила я.

– Как хорошо, – кивнул мистер Локхарт. – Я считаю свежий воздух наилучшим средством от почти всех недугов. – Как по команде, он закашлялся и приложил к губам белый носовой платок. – Прошу прощения, – сказал он, промокнул рот и убрал платок в нагрудный карман сюртука. Гарри подлил ему еще кофе. – По словам доктора Барнаби, это якобы помогает раскрыть легкие. – Немного отпив, он слабо улыбнулся. – Лечение, которое так просто вписывается в будничные дела, меня весьма устраивает.

Странно, но в оранжерее он не кашлял. И все же лучше держаться настороже. Даже самый здравомыслящий человек, оказавшись на пороге смерти, способен впасть в отчаяние. А отчаяние может сподвигнуть на опасные поступки.

– Так скажите же, – улыбнулся он, – как вам прогулка? Владения Сомерсета обширны. Осматривать их лучше верхом. Вы умеете ездить на лошади?

Я пропустила его вопрос мимо ушей.

– Я отправилась в оранжерею, – сказала я, пристально глядя на него. В лице поверенного ничего не изменилось, лишь немного дернулся глаз. – Там так красиво и тепло. Неудивительно, что вскоре у меня появилась компания.

Гарри начал убирать со стола посуду. Я с нетерпением ждала, когда же он уйдет, но мне было любопытно, как мистер Локхарт станет выкручиваться в присутствии лакея.

Я продолжила:

– Похоже, у вас с мистером Саттерли вышла весьма любопытная беседа…

Сердце колотилось у меня в горле, но я не отводила от старика взгляда.

Тот словно окаменел. На миг я даже было подумала, что он умер прямо у меня на глазах, но потом мистер Локхарт опомнился и отпустил Гарри.

Поверенному определенно было что скрывать.

Как только Гарри ушел, мистер Локхарт тут же сурово нахмурился.

– Что именно вы узнали? – спросил он.

Я пересказала ему всю их беседу. Утаивать это мне было ни к чему.

– Мне жаль, что вам пришлось это услышать, – сказал мистер Локхарт.

Ошеломленная тем, что он совершенно не стал отпираться, я ответила:

– Вы знали, кто я такая, еще до того, как мы познакомились.

Мистер Локхарт отложил газету в сторону.

– Я уже некоторое время собирался нанять медиума для мистера Пембертона и осторожно наводил справки. Разумеется, я о вас слышал, но вы так часто меняли имена, что вас было совершенно невозможно отыскать. – Он говорил спокойно, однако весьма сосредоточенно. – Наши пути пересеклись в полицейском участке абсолютно случайно. Когда я понял, кто вы, то ухватился за возможность, которой не стоило пренебрегать. – Старик приложил руку к сердцу. – Пожалуйста, вы должны мне довериться.

– Когда вы беседовали с мистером Саттерли, все звучало совершенно иначе. И что именно вы искали в комнате леди Одры?

Мистер Локхарт вздохнул.

– Положение, в котором оказался мистер Саттерли, весьма необычно. Согласно завещанию лорда Чедвика, ему было разрешено остаться в Сомерсете и он получил небольшое содержание. Однако мистер Саттерли сообщил мне следующее: ему удалось выяснить, что нынешний лорд Чедвик, мистер Пембертон, не является истинным наследником поместья. Накануне свадьбы Уильям предоставил доказательства леди Одре, полагая или даже скорее надеясь, что она отменит церемонию. – Его лицо помрачнело. – Но, разумеется, никто из нас не знает, что именно произошло.

– И что же это за доказательства?

– Этого он не говорит, однако в его истории не может быть и слова правды. Я служил поверенным этой семьи много лет, задолго до рождения леди Одры, а до меня эту должность занимал мой отец. Если бы существовал какой-то тайный истинный наследник Сомерсета, я бы это знал.

– А мистера Пембертона вы поставили в известность?

– Если бы был хоть малейший шанс, что это правда, я бы без колебаний доложил о произошедшем милорду. Однако они с мистером Саттерли всегда враждовали, а после смерти леди Одры все помыслы господина Пембертона занимает месть. Я считаю, что эти сведения ничему не помогут, лишь разожгут еще большую ненависть. Милорд засадит мистера Саттерли за решетку или, куда хуже, сам захочет свершить правосудие. – Он вонзил в меня необычайно яростный взгляд. – Я привез вас сюда, чтобы вы помогли этой семье исцелиться, а не рассорили всех навек!

Итак, похоже, пригрозить мистеру Локхарту мне нечем. Однако я еще не закончила.

– Почему мистер Саттерли сказал, что, если б не вы, леди Одра все еще была бы жива? – спросила я.

– Он винит меня в том, что это я отыскал мистера Пембертона. Подозреваю, он даже считает, будто я участвую в грандиозном заговоре по сокрытию истинного наследника. Он никогда не признает мистера Пембертона лордом Чедвиком – особенно теперь, когда тот подумывает о продаже части имения.

Кое-что показалось мне странным, однако я не могла понять, что именно.

– И вы ничего не нашли в комнате леди Одры, – спросила я, – хотя произвели там обыск?

– Когда она пропала, ее спальню перевернули вверх дном. И никто до сих пор не понимает, как ей удалось улизнуть незамеченной. – Поверенный пригубил кофе.

Я помедлила, давая себе время обдумать сказанное. Окно было закрыто, а миссис Донован клялась, что всю ночь не покидала своего поста у двери Одры.

– Как тогда мистер Саттерли попал в ее комнату?

– Наверняка миссис Донован позволила ему войти. Она должна была помалкивать об этом, особенно после того, как тело леди Одры выбросило на берег. – Мистер Локхарт заметно побледнел, глаза его заблестели. Он снова достал носовой платок, чтобы промокнуть слезы.

Я помолчала, прислушиваясь к потрескиванию дров в камине. Но кое-что по-прежнему не укладывалось у меня в голове.

– Вы сказали мистеру Саттерли, что после спиритического сеанса он может не переживать насчет его светлости. Почему?

– Ну разумеется, чтобы его успокоить, – я сообщил ему то, что он хотел услышать. Не существует доказательств, которые могли бы отнять у мистера Пембертона право зваться лордом Чедвиком, мисс Тиммонс, – устало и снисходительно пояснил он. – И я бы солгал, умолчав о болезненной одержимости мистера Саттерли обстоятельствами смерти леди Одры. Я просто надеюсь отвлечь его, пока вы не проведете спиритический сеанс. На самом деле ваша попытка вернуть покой в этот дом пойдет на пользу не только его светлости, но и Уильяму.

Я изо всех сил старалась не замечать привычный укол вины, возникавший каждый раз, когда мистер Локхарт упоминал о моем «возвращающем покой» сеансе.

Мы вместе покинули столовую и шагали молча, покуда не оказались в портретной галерее.

– Вы по-прежнему собираетесь представлять меня в суде? – прямо спросила я.

Мистер Локхарт ахнул.

– Моя дорогая девочка, конечно, собираюсь! – Он потеребил кончик бороды и пристально воззрился на меня. – Конечно, старею я стремительно, однако уверяю вас, у меня многолетний опыт, обещаю вам, я добьюсь справедливости.

Он говорил с убежденностью, и я наконец поверила, что в этом доме у меня имеется союзник. Мистер Локхарт никогда не относился ко мне как к какой-нибудь убогой. Впрочем, ощущения эти быстро исчезли. Меньше чем через неделю мне все равно придется выбрать жертву, иначе мистер Пембертон разоблачит мою попытку мелкого воровства и выдаст меня властям.

– Вы никогда не подозревали, что это мистер Саттерли виновен в исчезновении леди Одры? – спросила я. – Ведь он сам говорит, что входил в ту ночь в ее комнату.

– Это похоже на правду, – ответил он. – Признаюсь, такая мысль приходила мне в голову в те первые ужасные недели после ее пропажи. – Поверенный замедлил шаг и встал, опираясь на трость. – Но опомнившись от потрясения, я с неохотой признал, что леди Одра в ту ночь сама распорядилась своей судьбой. Мистер Саттерли не настолько выдающийся актер, чтобы так долго разыгрывать этот фарс.

Мы подошли к высоким окнам полюбоваться открывшимся видом. Я заметила тропинку, убегающую через лесок к конюшням на поляне.

– Позвольте заверить, – продолжил мистер Локхарт, – я бы не привез вас сюда, будь у меня хоть малейшие сомнения, что я поставлю вас в сложное положение.

– Вы вытащили меня из-за решетки и наняли с тем, чтобы я внушила вашему хозяину, будто дух его невесты пребывает в покое. Это по-настоящему сложно, мистер Локхарт.

Он негромко хохотнул.

– Обещаю вам, что уберегу вас от полиции. Разве не приятно заслужить свободу?

Жить без удавки констебля Ригби на шее было бы и в самом деле приятно. Но от чувства вины мне не освободиться никогда.

Мы вышли в холл и резко остановились. В парадную дверь вошел мистер Пембертон в костюме для верховой езды. Шляпу и перчатки он вручил Бромуэллу.

– Вы как нельзя вовремя, мисс Тиммонс, – сказал хозяин Сомерсета. – Кажется, вы обещали мне список предметов, необходимых для проведения сеанса.

После недавнего моциона его щеки разрумянились, спину он держал ровно, гордо, не то что я в своем изможденном вчерашними ночными приключениями состоянии.

Мистер Локхарт ободряюще мне улыбнулся, вероятно, радуясь тому, что его господин наконец с благосклонностью отнесся к идее спиритического сеанса.

– Желаю удачи, – прошептал он.

Полная противоречивых мыслей, я последовала за мистером Пембертоном в его кабинет. Я была уверена, что, побеседовав с мистером Локхартом, получу ответы на свои вопросы, но лишь запуталась еще больше. К тому же я с прискорбием отметила, что мне становится все труднее отказывать старику в его последней просьбе. Ведь он так добр ко мне. Я начала раздумывать, как же поступить, чтобы сеансом остались довольны оба джентльмена, а я бы выполнила свою часть сделки для каждого.

Несмотря на раздвинутые шторы, что открывали вид на безоблачное небо, кабинет оставался темным и мрачным. Мистер Пембертон затворил за мной дверь.

– Я еще не составила список, – начала я. – Почти весь реквизит у меня с собой.

Он предупреждающе поднял руку.

– Это была уловка для мистера Локхарта. Сегодня рано утром я попросил у миссис Донован ключ от комнаты Одры, она дважды перебрала всю связку и шкаф в кабинете Бромуэлла, а потом заявила, что ключ пропал. Она очень огорчилась и уверила меня, что ключ был у нее за день до вашего приезда.

Я представила, как экономка, прячась в темноте, шпионит за мной прошлой ночью, пока я пытаюсь своим ключом открыть дверь комнаты Одры. Возможно, Флора проболталась остальным слугам о том, как я просила впустить меня туда. Я твердо уверилась в том, что миссис Донован точно знает, где находится ключ, но лжет мистеру Пембертону.

– Неужели она намекает, что это я его украла? Как удобно.

Он провел рукой по золотистым волосам и уселся за стол. Проворчав что-то себе под нос, выдвинул ящик и быстро его захлопнул.

– Откровенно говоря, ситуация крайне неприятная. Я вынужден полагаться на миссис Донован, чтобы остальные слуги не разбежались, но она предана Сомерсету и тем, кто уже обосновался в его стенах, а вовсе не мне.

Похоже, мистер Пембертон чувствовал себя чужаком даже в собственном доме.

– Полагаю, подобная обстановка благоприятна для нашего сеанса, – успокоила его я. – Если кто-то украл ключ от комнаты леди Одры, значит, этот человек боится, что правда выйдет наружу. Страх – точный показатель вины.

Он поднял взгляд и посмотрел на меня с удивлением и благодарностью.

– Спасибо, что сказали это, – вздохнул мистер Пембертон.

Я была сражена столь обходительным обращением. Любопытно, но мне показалось, будто мы пришли к пониманию, которого так не хватало в наших предыдущих беседах. Что же изменилось?

– Надеюсь, вы правы, – продолжил он. – Но даже если так, какой смысл быть графом Чедвиком, если мне недоступен обычный ключ? – Он высказал недовольство, но прозвучало это почти беспомощно.

– Мистер Локхарт упоминал, что вы собираетесь продать часть земель…

– Да, я наводил справки. – Хозяин Сомерсета достал бумагу и обмакнул в чернильницу перо. – Сколько гостей вы намерены пригласить на спиритический сеанс? – спросил он, быстро меняя тему. – У нас уже есть идеи, кто станет целью?

– Пока неясно, – туманно ответила я. Хотя миссис Донован, возможно, только что обеспечила себе первое место в моем списке. – Для вас это непростое решение? – поинтересовалась я. – Разделить Сомерсет? Ведь теперь это ваш дом, не так ли?

Я была не в силах вообразить, как можно отказаться от дома, где всегда полно еды и имеется мягкая постель.

Мистер Пембертон оторвал взгляд от своих бумаг.

– Сомерсет никогда не станет мне домом.

– О… – Больше мне нечего было ему ответить. Для меня понятия «дом» не существовало. Единственной постоянной величиной в моей жизни была maman. – И все же вы можете отправиться куда пожелаете. И выбрать место, которое будете звать домом. Другим подобное удается реже, чем вы думаете.

– Потому что я богат? – В его вопросе сквозила досада.

– Потому что вы мужчина.

Он удивленно моргнул, а потом его лицо приняло задумчивое выражение. Он отложил перо и объяснил:

– Не стану притворяться, словно не замечаю преимуществ своего положения. Я лишь хочу сказать, что Сомерсет, при всем его великолепии, никогда не станет местом, где мне будет спокойно.

Мне пришел на память ключ, что всегда торчал в скважине его двери.

Он осторожно продолжил:

– Мне кажется интригующим, что вы выбрали для проведения сеанса библиотеку. Слуги избегают туда заходить, их пугает портрет деда Одры. Они верят, будто его дух поселился в этом доме. Полагаю, они правы. Возможно, его призрак не живет в Сомерсете, однако старик оставил в память о себе страх.

Волоски у меня на руках поднялись дыбом. Почему он не упомянул об этом вчера вечером?

– Что вам о нем известно?

– Когда мистер Локхарт прислал письмо, в котором объяснялось, что я следующий в очереди на титул лорда Чедвика, оно застало меня врасплох. Прежде я и не слышал о Сомерсет-Парке. Мне стало любопытно, отчего отец никогда не упоминал об этом, так что я обыскал его кабинет и нашел сундук со старой корреспонденцией. Там лежали письма отца Одры, он написал их в ту пору, когда они оба были молоды, им не было и двадцати лет. Прочитав их, я понял, что мой отец несколько раз посещал Сомерсет в юности, но во время последнего визита что-то случилось, и он сюда больше не возвращался. – Мистер Пембертон задумчиво побарабанил пальцами по столу. – Сомерсет-Парк построил прадед Одры. Ходили слухи, что состояние он нажил на контрабанде. Несомненно, пещеры вдоль береговой линии прекрасно подходят для такого рода дел.

– Он был пиратом? – выдохнула я, не в силах скрыть интерес. О таких приключениях я читала лишь в книгах. – И что же он перевозил?

– Ром, золото… даже людей. Представьте, как дед Одры, лорд Чедвик Третий, рос здесь. Я все думаю, каким же деяниям он мог стать свидетелем, если его отец занимался подобной торговлей. Он заработал себе стойкую репутацию крайне жестокого человека. Возможно, тому есть причины.

– Очень любопытно! – Впрочем, я знала, что мужчинам не нужны особые причины для жестокости.

Мистер Пембертон опустил руки на подлокотники кресла и принялся покручивать свое золотое кольцо.

– Во время того последнего визита мой отец тут все осмотрел и нашел кое-что компрометирующее. Подробности мне не известны, лишь то, что я смог по крохам собрать в переписке, однако поведение старого лорда Чедвика так испугало отца, что он побоялся возвращаться.

– Как вы думаете, что он увидел?

– Не могу и вообразить. Мой отец, по крайней мере уже в мое время, ничего не боялся. Я не верю в призраков, мисс Тиммонс, но я верю, что жестокие отцы порождают на свет жестоких сыновей.

Я как следует обдумала эту мысль.

– Но ведь существует разница между жестокостью и злом?

– Зло – это жестокость, которая вышла из-под контроля, и ей позволяют процветать.

Я вспомнила мисс Крейн и тех мужчин, что она впускала в дом.

– Соглашусь, – отозвалась я.

Я молча гадала, что же такого ужасного старый лорд Чедвик скрывал в Сомерсете. Что так взволновало юношу, если он больше никогда сюда не возвращался и даже мимоходом не упоминал о поместье в беседах с собственным сыном? Мистер Пембертон взирал на меня с тем же задумчивым выражением. На мгновение мне показалось, будто мы с ним заодно, но все же я должна была вести себя более осмотрительно. Я мысленно похвалила себя за умение хорошо разбираться в людях, но этот человек по-прежнему оставался для меня загадкой.

Пообещав провести сеанс в ближайшие же несколько дней, я вернулась к себе в комнату.

Перед моей дверью лежал небольшой сверток. Верная своему слову Флора принесла множество заколок для волос. Большинство из них были простыми, теми, что не видны в прическе, а некоторые – украшены драгоценными камнями и жемчугом.

Я отперла дверь ключом и нашла комнату совершенно такой же, какой и оставила ее. Я уселась перед зеркалом трюмо с набором шпилек, раздумывая, какими из них Флора украсит мою прическу нынешним вечером. И тут я едва не подскочила на месте!

Если я способна открыть шпилькой наручники, то смогу отпереть и замок! А уж шпилек в моем распоряжении теперь предостаточно.

За обедом я до отвала наелась сэндвичей миссис Гэллоуэй и картофельного супа с луком-пореем. Нужно было восполнить завтрак, к которому я едва притронулась. Я намеревалась немного отдохнуть, но вместо этого продремала целый день и проснулась с ужасающей головной болью. Флора любезно передала Бромуэллу, что я не спущусь к ужину. В результате вечернюю трапезу принесли в мою комнату, где я, даже не потрудившись одеться, съела вторую и третью порцию. Однако намеренно ограничилась лишь одним бокалом вина, чтобы впоследствии не терять концентрации. И пусть мистер Локхарт заверил, будто комнату Одры уже обыскали, меня влекло туда нечто неосязаемое, чему я не в силах была сопротивляться. А поскольку ключ внезапно пропал, эта тяга многократно усилилась.

И снова пришлось дожидаться позднего вечера: прежде чем приступить к делу, следовало убедиться, что все спят. С коробкой шпилек в руках я опустилась на колени перед замком спальни Одры. Осторожно просунула шпильку в отверстие. Потом повернула голову в сторону, прижалась ухом к замку, сосредоточилась и мысленно представила внутреннюю часть механизма. Шпилька продвигалась постепенно. Вскоре она встретила преграду и вдруг провернулась. Я отпустила ее, ошеломленно наблюдая, как дверная ручка поворачивается сама по себе. Раздался гулкий щелчок, и дверь открылась внутрь.

Что ж, Дружочек, диадема его не покорила.

Я улыбалась, расточала улыбки и смеялась, изо всех сил притворно веселясь, но мистер Пембертон в ответ на мои старания лишь молча кивал с той стороны обеденного стола. Полагаю, он прекрасно сознает: ему ни к чему пытаться снискать мое расположение, чтобы унаследовать Сомерсет-Парк. Поместье и так станет его собственностью, как только отец… Ох, я даже не могу написать эти слова. Мне дурно от одной мысли об этом.

Он приятен на вид, и в его лице и манерах нет ни одной злобной черты, однако меня тревожит его отстраненность. Ему известно, в каком я оказалась положении. Улыбка или слова ободрения могли бы унять мою нервозность.

Разве это не странно? Мистер Пембертон куда ближе к простому люду, и все же он вправе претендовать на Сомерсет-Парк. А я – полноправный потомок Линвудов – вынуждена лебезить перед этим человеком и склонять его на свою сторону.

Прости меня, Дружочек. Полагаю, во мне говорит лишь моя уязвленная гордость. Мистера Пембертона можно извинить за то, что он не упал на колено и не сделал предложение в тот же день, когда нас представили. Но, несомненно, когда мы встретились во второй раз, уже было бы вполне допустимо заговорить о браке.

Уильям к ужину не вышел. В глубине души я восхищаюсь тем, что он отказывается раболепствовать перед мистером Пембертоном, как все прочие. Однако наш брак обеспечит и будущее Уильяма. Мне бы хотелось, чтобы он это понял. Хотелось бы, чтобы он не страдал так сильно, как я подозреваю.

После ужина кто-то окликнул меня, когда я шла по коридору. Я заглянула в библиотеку, но там никого не оказалось. Я уставилась на портрет дедушки над камином. Слуги поговаривают, будто он обитает в библиотеке. Даже после его смерти они пребывают в ужасе. В этом есть какое-то очарование.

Интересно, как поступил бы дедушка, если бы вместо сына у него родилась дочь? Не могу представить, чтобы он отказался от Сомерсета. Может, он и был жесток, однако не стал бы возлагать надежды на то, что его спасет незнакомец. В этом я твердо уверена.

В библиотеке стало холодно. Развернувшись к выходу, я обнаружила, что в дверях стоит Уильям и смотрит на меня измученным взглядом. Он спросил, что я думаю о мистере Пембертоне – хочу ли по-прежнему выйти за него замуж и готова ли стать его женой во всех смыслах.

Мое лицо запылало от гнева. Я подошла к нему и потребовала объяснить, почему он не присоединился к нам за ужином. Разве он не знает, что я отказываюсь от собственного счастья ради спасения Сомерсета? Как смеет он так беззастенчиво расспрашивать меня о сокровенном? Разве он не знает, как меня это уязвит? Я ударила кулаком его в грудь, и по моим щекам потекли слезы.

Уильям схватил мою руку и поднес к губам. Я не отстранилась. Он наклонился ближе и прошептал мне на ухо, что мы не в силах совладать с судьбой.

Часы пробили полночь. Напоминание о том, что время на исходе. Не говоря ни слова, я выбежала вон и помчалась вверх по лестнице к себе в комнату. Пока я пишу это, мое сердце все еще бешено колотится. Как все запутано, Дружочек! Но все это совершенно не важно, особенно если я столь не уверена в своих желаниях. С таким же успехом я могу пожелать луну с неба. Мне не суждено познать любовь.

Я думала, мне суждено выйти за мистера Пембертона, но, похоже, ему не нужны ни Сомерсет-Парк, ни я.

Войдя в темную комнату, я сразу почувствовала холод и сильный запах спиртного.

Дверь позади захлопнулась. Единственным источником света служила свеча, которую кто-то держал в руке.

Комок в горле пропал, и я обрела голос.

– Мистер Саттерли, – сказала я. – Что вы здесь делаете?

Уильям вымученно хохотнул.

– Я бы мог задать вам тот же вопрос.

– Я надеялась позаимствовать какую-нибудь принадлежавшую леди Одре вещь, которая поможет мне установить связь с ее духом, – ответила я, зная, что ложь должна быть последовательной.

– Вам здесь не место, вы не достойны находиться в этой комнате. – Он попятился и зажег от свечи канделябр на прикроватном столике.

Постель, украшенная рюшами и подушечками, была тщательно заправлена. Она больше смахивала на десерт, чем на кровать, где можно приклонить голову. С одной стороны виднелся смутный отпечаток тела.

– Теперь это ваша комната? – спросила я Уильяма, гадая, что он собирается предпринять, раз поймал меня на попытке взломать замок.

– Должна быть моей. – Он покачнулся. Его галстук был развязан, жилет и сюртук валялись скомканными на полу. – Но нет, сегодня я такой же правонарушитель, как и вы, мисс Тиммонс. – Последнюю букву он протянул, будто шипя.

– Так это вы украли ключ у миссис Донован, – сказала я.

– Просто одолжил. – Он уже успокоился и зашагал по комнате, зажигая остальные канделябры.

Меня не должно было удивить богатое убранство комнаты, но, даже зная масштабы великолепия Сомерсет-Парка, я широко распахнула глаза, когда спальня Одры проступила из тени. Элегантная мебель была обита тканью с нежным цветочным узором. Яркий и нарядный ее вид навевал мысли о летнем саде. Казалось, вот-вот повеет ароматом роз.

Величественный камин был в три раза больше моего, а в громадном зеркале, что висело над ним, отражалась роскошь обстановки.

Комната была довольно просторной и вмещала даже собственную библиотеку с гостиной зоной. Там стоял столик, где можно было выпить чаю с лакомствами. Я представила, сколько неторопливых дней Одра, должно быть, проводила здесь, читая и наслаждаясь своей беспечной жизнью.

И все это только для одного человека? Я подумала о кошеле, что прятала под тонким матрасом, и о том, как мучительно долго мне пришлось собирать деньги, чтобы наконец сбежать от мисс Крейн. И все равно моей пригоршни монет не хватило бы даже на одну из этих диванных подушек.

У нее было так много всего, а у меня так мало! Однако из нас двоих именно я все еще жива, по крайней мере пока.

– Не будь дурехой и не завидуй мертвым, – говаривала maman. – Если бы призраки воистину существовали, они бы просили только об одном: позвольте мне снова жить.

– И заново прожить даже печальные минуты? – переспрашивала я.

– Bien sûr[5], особенно печальные минуты. Именно этого мертвые жаждут, ma petite chérie, снова чувствовать. Но нам-то известно, как все происходит на самом деле.

Уильям поставил канделябр на маленький столик рядом с бутылкой и пустым бокалом. Наполнил бокал и повернулся ко мне. Ворот его рубашки был расстегнут, и я увидела еле заметный красноватый след у него на горле.

– Я понял, что вы пытаетесь ото всех скрыть, – заявил он. – Чего вы по-настоящему хотите.

Меня обдало несвежим дыханием с запахом вина, но я выдержала его взгляд. Я уже поняла – ему нравилось меня пугать.

– Я лишь хочу связаться с леди Одрой, чтобы передать от нее послание супругу, – сказала я.

Уильям с отвращением скривился.

– Он ей не супруг. Они так и не поженились. – Он посмотрел на меня поверх бокала и спросил: – Вы сирота? У вас какой-то недолюбленный взгляд.

– У меня была мать, – ответила я.

– Ваша чрезмерная впечатлительность разит простым воспитанием. Вы и сами хотели бы обладать подобными благами.

– Есть лишь одно благо, к которому я стремлюсь, – быть живой, – ответила я.

Он пропустил мой ответ мимо ушей и вновь наполнил бокал. Что Уильям делал в спальне Одры в такой час? Если он надеялся снова обыскать комнату, то почему здесь царит порядок?

Покряхтывая, Уильям опустился в ближайшее кресло, вытянул ноги и закинул одну на другую.

– Не ожидал проявления столь здравого смысла от того, кто пробуждает мертвецов.

– Я не пробуждаю мертвецов, – возразила я, глядя, как он допивает вино. – Я лишь посредник для того, что и так существует.

Он снова подлил вина, на сей раз старательно вытряхнув все до последней капли. Удивительно, но на бело-розовом ковре не осталось брызг красного вина.

На миг я отчего-то вообразила себе Одру, лежащую здесь в луже крови, с белокурыми волосами, которые выбились из шпилек и разметались вокруг головы. Диадема сползла на бок, безжизненные глаза смотрят вверх, широко раскрытые и обвиняющие. Внезапное видение застало меня врасплох. Я отошла к камину, чтобы оставить между собой и Уильямом как можно большее расстояние.

Прихватив канделябр, я направилась к книжным полкам, высматривая томик потяжелее, чтобы при необходимости швырнуть его в Саттерли. Я находилась в запертой комнате с человеком, которого, судя по нашим с ним беседам, переполняла горькая обида. Мистер Локхарт даже признался, что считает Уильяма виновным в исчезновении Одры.

На стене висела большая картина с изображением, должно быть, матери Одры, леди Чедвик. Здесь она была моложе, чем на портрете в галерее, – моя ровесница, как мне показалось. Определенно присутствовало фамильное сходство, особенно это было заметно по белокурым волосам. Однако вместо жизнелюбивого сияния, что излучала Одра, за мягкими чертами ее матери скрывалась непоколебимая жесткость. Под ее взглядом мне было неуютно, словно она насмехалась над моей скверной осанкой. Леди величественно позировала в розарии с собакой на коленях. Губы у нее были полные, но неулыбчивые. Художник уловил больше сочувствия и жизни в карих глазах песика, нежели у его хозяйки.

– Значит, по-вашему, она все еще существует? – спросил Уильям.

Слова он произносил немного невнятно, но лицо у него при этом было такое, что я догадалась: не только вино, но и горе мешает ему говорить. Он подался вперед, упершись локтями в колени и поддерживая за дно опустевший бокал.

– В виде духа, – ответила я.

– Духа… – прошептал он. Гримаса скорби исказила молодые черты, состарив его прямо на глазах.

Действовать следовало осторожно. Я хотела завести разговор о ночи перед свадьбой и спросить, как он пробрался в эту спальню, однако тем самым я бы признала, что подслушивала. Вопросы нужно было задавать более обдуманно.

– Почему вы здесь? – снова спросила я, мне казалось, если его разговорить, он вполне может разболтать какой-нибудь секрет.

Уильям поставил пустой бокал и подошел к окну. Отодвинул тяжелые шторы, впустив лунный свет.

– Я задаю себе этот вопрос каждое утро, когда просыпаюсь и вспоминаю, что любовь всей моей жизни мертва, а я жив.

Я чуть не уронила канделябр. Из всего, что он мог мне сказать, этого я ожидала меньше всего. Спустя несколько ударов сердца я обрела голос.

– Леди Одра? – осторожно спросила я.

Он кивнул.

Я пыталась осмыслить только что им сказанное. Как такое возможно? Он был подопечным семьи, а она – хозяйкой поместья. Я рассматривала его, силясь вообразить рядом с ним Одру. У мистера Саттерли было слишком отчаянное положение, он не мог стать ей подходящей партией. Даже внешне они чересчур разнились. Она была изящной и благородной, а он – невоспитанным и грубым. Как ни старалась, я так и не сумела представить их вместе.

От его дыхания окно запотело.

– Я вырос в сиротском приюте в Рэндейле, а когда мне исполнилось тринадцать, пошел в ученики к кузнецу, мистеру Саттерли. Тот меня усыновил, но относился скорее как к рабочему, нежели к сыну.

Уильям снова повернулся ко мне, однако на сей раз его черты смягчились.

– Следующие два года я ложился спать с ноющими мускулами, руки мои покрылись волдырями от раскаленного железа. А потом однажды мистер Саттерли ушел и больше не вернулся. Он направлялся сюда, на конюшню в Сомерсете. Приходский констебль сказал, что его нашли на обочине избитым до полусмерти. Вскоре после этого пришла миссис Донован и сообщила, что меня приютит сам лорд Чедвик. Я, уж конечно, не горевал по кузнецу. Да и с чего бы мне отказываться от шанса на лучшую жизнь. Я думал, что обрел рай, мисс Тиммонс. – Грусть на его лице исчезла. – Я и не догадывался, что мне суждено было угодить в ад.

Суждено угодить в ад? Я взглянула на собаку на картине и приподняла брови.

– Что же случилось? – На языке крутились тысячи вопросов, но я решила, что будет лучше продолжать направлять его, используя туманные подсказки.

Он оттолкнулся от подоконника.

– Взять меня под опеку лорда Чедвика сподвигла не доброта. У него имелся план, на осуществление которого должны были уйти годы. А к тому времени, как его план с треском провалился, и он, и Одра уже были мертвы.

Пламя всех свечей в комнате слаженно дрогнуло.

– Каков был его план? – прошептала я.

– Одра не могла унаследовать Сомерсет-Парк. Ему был нужен сын. Он воспитывал меня несколько лет, готовя к тому, что я стану Линвудом. Он собирался объявить меня законным наследником, как только найдет необходимые доказательства.

Сам воздух в комнате будто исчез. Я пыталась сделать вдох, едва не рухнув на колени.

Канделябр упал на пол, и крошечный огонек погас.

– Лорд Чедвик был вашим отцом? – задыхаясь, выпалила я.

Уильям подошел ближе.

– Я об этом и представления не имел, пока он не признался мне на смертном одре. А мы с Одрой к тому времени уже два года были тайно влюблены.

– А доказательства?

Он покачал головой, словно воплощая собой трагедию.

– Похоже, они навсегда утрачены. Лишь Одра знала правду.

Уильям положил руку на каминную полку. По мере того как я обдумывала новые факты, у меня начала складываться теория. Все это время я воображала, будто Одра была влюблена в мистера Пембертона. Тот красив и достаточно богат, а главное, он унаследовал бы титул лорда и Сомерсет. Забудем слухи о семейном проклятии – так что же могло столь сильно терзать Одру, раз единственным выходом для нее оказалось броситься со скалы навстречу собственной гибели? Но если она была тайно влюблена в Уильяма, брак мог стать для нее смертным приговором. А если и этого мало, то узнать, что твой возлюбленный на самом деле приходится тебе сводным братом, – о, это, вероятно, было просто невыносимо.

Глаза Уильяма заблестели.

– Так скажите, мисс Тиммонс, кто был бы сейчас счастливее – молодой подмастерье кузнеца, что подумывает однажды открыть собственную кузницу или даже завладеть вниманием хорошенькой девчонки в церкви? А? Или сломленный человек, которого вы перед собой видите? – Он схватился за горловину расстегнутой рубашки и потянул ее, и я сумела лучше разглядеть отметину у него на шее. – Три месяца прошло, но все еще видно, где порвалась веревка, – сказал он. Темные провалы под глазами и впалые щеки делали его старше своих лет. – Я разом потерял и право на наследство, и свою любовь.

Maman назвала бы его ходячим мертвецом. Я сглотнула комок в горле, вспомнив о собственной петле. Крохи жалости побудили меня сказать ему правду.

– Мне жаль, что я вас потревожила, – пробормотала я. – Я пришла только взглянуть на ее вещи.

Он опустил тяжелую руку мне на плечо.

– Тогда я вас покину. Пожалуйста, ничего не трогайте. – С этими словами он кивнул и закрыл за собой дверь, оставив меня одну в комнате Одры.

Оправившись от откровений Уильяма, я неспешно осмотрела комнату, внимательно разглядывая мелкие детали. В отличие от библиотеки, здесь не было ни пылинки. Все, от книжных шкафов до камина, содержалось в чистоте. А личные вещи Одры по-прежнему лежали на своих местах, словно неприкосновенные музейные экспонаты.

Под креслом стояла пара атласных туфелек. На диванной подушке – отпечаток руки, возможно, принадлежавший ей. На канапе лежали пяльцы для вышивания. Цветочный узор был наполовину закончен, иголка с ниткой закреплена на краю, будто Одра только что отошла и в любой момент вернется.

Это была не спальня – склеп. Музей сокровищ, которыми их хозяйка никогда уже не будет наслаждаться.

Мое внимание привлек книжный шкаф. Все тома были аккуратно расставлены в алфавитном порядке, за исключением одного на нижней полке, его корешок торчал наружу. Присмотревшись, я заметила, что обложка прилегает неплотно. Я открыла ее и нашла между страницами цветок с кремовыми лепестками.

Сердце замерло от необычного ощущения. Я подошла к трюмо Одры и увидела серебряную щетку для волос. В щетине застряли несколько белокурых прядей.

Верхний ящик оказался на удивление неглубоким, в нем лежала лишь стопка идеально сложенных носовых платков и плоская красная коробка. Я открыла ее и тут же узнала диадему с голубым камнем. Даже в слабом пламени свечей она мерцала как мириад звезд. Должно быть, в ней Одра чувствовала себя особой королевской крови. Жаль, что такую красивую вещь хранят подальше от глаз и никогда больше не наденут.

Я посмотрела на свое унылое отражение в зеркале. И снова опустила взгляд на раскрытую коробку.

Уложив локоны, я водрузила диадему на макушку, словно коронуя себя. Потом подалась ближе к зеркалу. Да, так-то лучше.

Я подошла к комоду. Внутри нашелся аккуратно свернутый список предсвадебных дел. Всю страницу заполнял изящный почерк Одры. Один пункт был подчеркнут дважды и обведен сердечком: Подснежники, букет невесты.

Подснежники? Я сморщила нос, подивившись столь необычному выбору. Чем ей обычные розы не угодили?

Затем я осмотрела необъятный гардероб красного дерева. По размеру он был вдвое больше того, что стоял у меня в комнате. Задняя стенка обшита досками из светлого кедра. Хватило лишь беглого взгляда на висящие внутри платья, чтобы понять: фасонами и размером они похожи на те, что появились в моем шкафу.

Размышляла я над этим недолго – мое внимание привлекло кое-что другое. Почти вся одежда была сдвинута в сторону, чтобы освободить место для одного наряда, ткань которого нельзя было сминать. Белый атлас сиял словно звездный свет, по лифу спереди сбегали жемчужные пуговицы. Пышная юбка отделана филигранным кружевом, подходившим к белой шляпке и вуали, что аккуратно хранились рядом. Как и все остальное в этой комнате, платье словно берегли на будущее, ожидая, что его законная хозяйка восстанет из могилы и наряд обретет новую жизнь.

Я представила свою маленькую комнатку в пансионе мисс Крейн. Мои жалкие пожитки наверняка уже выброшены. Никому нет дела, останусь я в тюрьме или отправлюсь на виселицу.

Холодок прошелся по шее незримым ножом.

Я вообразила, как миссис Хартфорд пишет записочку своему покойному мужу.

Ты любил меня?

Никто не заплатит за сеанс, чтобы поговорить со мной. Никто мне не напишет, отчаянно надеясь обнаружить в Книге духов от меня послание. Никто не будет скорбеть. Какая насмешка судьбы – неожиданно жестокая и тяжелая.

Одна из свечей зашипела и погасла. Мне показалось это знаком.

Я задула остальные канделябры и пошла обратно по коридору. Отперев дверь, уселась на кровать и стала перебирать в памяти детали комнаты Одры. Что-то в ее списке предсвадебных дел не давало мне покоя. Точно застряло в голове, не желая исчезать. Я будто вновь увидела слова, написанные изящным почерком: Подснежники.

И тут я вспомнила! Я уже видела этот почерк прежде, особенно большую «П», за которой следует «о»: «Помоги мне…». То самое послание! Я достала Книгу духов из саквояжа, но, когда открыла потайную страницу, обнаружила, что строчка исчезла. Я застонала. Ведь я сама ее стерла.

Или не я?..

Все перипетии и откровения этого вечера тяжким грузом давили на уставший разум. Может, я лишь вообразила, что почерк тот же самый? Я сунула саквояж под кровать и принялась снимать халат.

Что-то сверкнуло, отразившись в зеркале трюмо, и я шепотом выругалась. На моей голове все еще красовалась диадема. Я не осмелилась снова взламывать замок, чтобы ее вернуть, это было слишком рискованно. Миссис Донован уже обвинила меня в краже ключа. Если меня застукают с диадемой – разразится катастрофа. Я принялась расхаживать по комнате, стараясь придумать план. Просить Уильяма снова открыть мне комнату Одры никак нельзя, ведь он предупреждал, чтобы я ничего там не трогала.

Было лишь одно разумное решение – оставить диадему у себя, хотя бы на эту ночь. Я завернула ее в нижнюю юбку и засунула в дальний конец верхнего ящика трюмо.

Я легла в постель, но рассказ Уильяма все крутился у меня в голове. Если сказанное им – правда, то неудивительно, что он питает к мистеру Пембертону такую ненависть. И было очевидно: никто в Сомерсете, ни мистер Локхарт, ни кто-то другой об этом не знал.

Однако все эти сведения совершенно не пригодятся мне в выборе жертвы для сеанса. И что это означало для меня? Я прикрыла глаза рукой и застонала, не в силах найти решение.

– Прекрати думать и ложись спать, – сказала я себе. По ту сторону стены скреблась мышь. – И ты тоже, – пробормотала я.

Проснулась я от топота бегущих ног. Села в кровати и принялась настороженно вслушиваться во мрак. Кто-то плакал. Я набросила халат и вышла в коридор, там висел стойкий запах гнили. Тишина была такая же плотная, как и темнота, и я начала подозревать, что шум мне приснился, однако тут что-то большое скатилось по лестнице.

Заперев дверь, я со свечой в руке стала спускаться по парадной лестнице, крепко держась за перила. Мелкие тени от пламени свечи играли на стенах – мерещилось, что за мной следует мой темный близнец. За пролетом лестницы показался последний резной столбик. Пальцы коснулись ангельского лика, и я, испугавшись, отдернула руку. Ладонь была влажной, словно изваяние плакало. Я поймала влагу кончиком пальца и лизнула его. Соленая, точно слезы, точно море.

На первом этаже гнилостный запах стал сильнее. Вглядываясь во тьму и выше поднимая свечу, я последовала за ним в холл. Единственным признаком жизни тут был приглушенный мерцающий свет, что исходил из кабинета мистера Пембертона.

Хозяин Сомерсета сгорбился за столом, несколько свечей озаряли его бумаги, стопки которых высились перед ним стеной. Он, прищурившись, посмотрел на часы на полке.

– Что вы, черт побери, здесь делаете, мисс Тиммонс?

– Мне показалось, я что-то слышала, – отозвалась я. – Может, это были вы?

Он покачал головой.

– Я лишь занимаюсь корреспонденцией.

Я сделала шаг вперед, кивнув на его заваленный бумагами стол.

– Что это?

– Так выглядит управление поместьем. – Он схватился за переносицу и поморгал несколько раз. – И что это был за шум, как вы считаете?

Казалось глупым высказывать ему мои подозрения о том, будто кто-то бегает по дому с бадьей морской воды, учитывая количество людей, которым он предоставлял работу. Я смутно догадывалась, что Уильям не был бы столь же ответственным хозяином.

– Это не важно, – сказала я. – Но я хочу с вами поделиться тем, что поведал мне мистер Саттерли: он считает себя законным наследником Сомерсета. Говорит, лорд Чедвик признался ему в этом на смертном одре.

О том, что они с Одрой якобы были влюблены, я не упомянула, решив придержать эти сведения до тех пор, пока не пойму, как он к этому отнесется. Я опасалась, что ревность одержит победу над его здравомыслием.

Взгляд мистера Пембертона тут же стал пристальнее, все признаки усталости вовсе исчезли.

– И когда состоялся ваш разговор?

– Чуть раньше этим вечером, – ответила я. – Я беседовала с ним, когда он уже был в подпитии. – Упоминать при этом спальню Одры и, разумеется, нечаянно украденную диадему я намеренно избегала.

Хозяин Сомерсета встал и подошел ко мне. Его рубашка была выпущена из брюк. Это напомнило мне первую встречу с Уильямом, правда, мистер Пембертон был совершенно трезв и пахло от него лишь мылом.

– И что же вам подсказывает ваше чутье? – спросил он, сложив руки на груди, и наградил меня таким взглядом, от которого было не укрыться. – Другими словами, о чем мистер Саттерли умолчал?

Я вспомнила отметину у того на шее.

– Он умолчал о том, чего желает, – заявила я. – Рассказал лишь о том, что потерял. Похоже, он совершенно отчаялся.

Мистер Пембертон кивнул.

– Весьма точное суждение. Я знаю мистера Саттерли почти год. Он всегда казался мне грубым и бесполезным. Я с радостью передам ему Сомерсет, если он захочет его купить. Я бы с превеликим удовольствием отказался и от титула, будь это в моих силах.

Его откровенность меня поразила.

– И вас не пугают его голословные обвинения?

– Не секрет, что он возненавидел меня, как только моя нога ступила на эту землю. Нет, меня не тревожат его наветы. По собственному признанию Саттерли, единственный человек, который может подтвердить эту историю, – отец Одры – мертв. Уильям лишь пытается направить ход событий в свою пользу.

– Верно, – кивнула я. Мистер Локхарт тоже отмел притязания Уильяма. – Однако с моей стороны было бы упущением, не скажи я вам об этом.

– Я очень рад. Это именно то, что нам нужно, чтобы спиритический сеанс принес необходимый результат. Благодарю, что пришли ко мне, хоть это и не обязательно было делать в столь поздний час. Вам следует поспать.

Его слова были чересчур похожи на похвалу. К тому же, как ни странно, меня успокоило то, что он так легко отмахнулся от россказней Уильяма.

Я вернулась к себе в комнату, сама не сознавая, что улыбаюсь, но, когда я открыла дверь, на меня обрушился тот же сильный гнилостный запах, что я учуяла раньше. Я застыла на месте, мышцы окаменели.

Под покрывалом на кровати виднелся длинный бугор странной формы. На подушке лежало нечто, напоминающее голову, а ниже простирались тонкие конечности.

Несло смрадом разложения. Я подошла ближе, ожидая, что фигура вот-вот шевельнется, но та была неподвижна, как труп. Из-под края одеяла выглядывали темные клочья, похожие на спутанные волосы.

Наконец я оказалась у кровати. Дрожащей рукой я схватилась за нижний край одеяла и потянула. Темный комок по-прежнему не шевелился. Я поднесла к нему свечу.

Это была огромная охапка водорослей. Вся простыня под ней оказалась испачкана ее склизкими мокрыми усиками.

Дружочек,

теперь я помолвлена. Поверить не могу, что пишу эти слова без особого восторга.

Сегодня за ужином мистер Пембертон почти не смотрел в мою сторону. Я сидела прямо напротив него, мои волосы были украшены цветами и драгоценностями. Мое сияние осталось незамеченным. Я могла бы явиться к трапезе нагой и получить ровно столько же внимания.

Уильям снова отсутствовал. Мне, как и отцу, очень не хватает его поддержки. Но признаю: кажется, лучше нам с ним проводить поменьше времени вместе, особенно в присутствии мистера Пембертона.

Ох! Только послушай! Что я говорю! Как бы я хотела, чтобы мы с тобой дружили по-настоящему, я бы обняла тебя и выплакалась на твоем плече. Как бы я хотела, чтобы Уильям по-прежнему был тем добрым товарищем, которым стал мне много лет назад.

Но, как я уже упомянула, я теперь помолвлена.

После ужина я удалилась в гостиную, пока мужчины наслаждались бренди и сигарами. Услышав скрип открывшейся двери, я вскочила, решив, что это Уильям. Но на пороге стоял мистер Пембертон – в отблесках пламени свечей он был очень красив, как ни жаль это признавать. Улыбнись он хоть раз, стал бы еще привлекательнее.

Он вошел в комнату и остановился на почтительном расстоянии. А затем сказал: «Я хотел бы поинтересоваться, каково ваше мнение о том, что я унаследую поместье, леди Одра».

Что ж, Дружочек, я едва не лишилась чувств. Он интересовался моим мнением! В тот миг я поняла, что это действительно редкость.

Я ответила ему: «Если вы не против принять поместье, мой отец надеется, что мы с вами поженимся. Таким образом, Сомерсет-Парк останется в семье и я избегу участи уличной попрошайки».

Будь мы героями романа с душещипательным сюжетом, он был бы очарован дерзостью моего ответа. Мы бы посмеялись вместе, а потом упали друг другу в объятия. А после он сказал бы мне, как я прекрасна, мы бы поцеловались, скрепив наши обещания любить. Ура! Счастливый конец для всех!

Но этого не произошло, как ты, должно быть, догадываешься из моего невыразительного сообщения в начале этой записи. Он ответил лишь, что свадьба будет для нас самым разумным решением. Он уже попросил у отца моей руки и заручился его благословением, но хотел удостовериться, что я согласна на этот брак.

Ах, как любезно! Спросить, согласна ли я выйти за него замуж! Смею заметить, я вела более страстные беседы с миссис Гэллоуэй, обсуждая с ней начинку для пирогов. Я ответила «да», ведь было бы глупо не согласиться. Тогда он взял мою руку и склонился над ней, даже не оставив поцелуя.

Я присела в реверансе, а затем в оцепенении вернулась к себе в комнату. И лишь закрыв за собой дверь, бросилась на кровать и разрыдалась.

Знаю, это самолюбиво с моей стороны. Нужно радоваться, что Сомерсет-Парк останется моим домом. И пусть мистер Пембертон отстранен и совершенно бесстрастен, он хотя бы не жесток.

Иные мужчины, сдается мне, напрямую связаны с самим дьяволом.

Я уставилась на томатный крем-суп. Пар уже давно не поднимался над тарелкой. Каждый раз, когда я подносила ложку ко рту, желудок бунтовал. На блюдечке сбоку лежала сырная галета – совершенный кругляш, откушенный лишь раз.

Я заперла свою комнату на замок, и все равно меня преследовал образ миссис Донован, прокравшейся туда и роющейся в моих вещах. Все равно что слышать писк комара в темноте и ждать, пока он укусит. Дело ясное: у нее был дубликат ключа от моей двери.

Как же иначе водоросли могли оказаться у меня в постели? А когда она обнаружит диадему – лишь вопрос времени. Я уже несколько раз подскакивала при появлении Бромуэлла – сначала с почтой, затем с супницей.

– Приглашения на прием по случаю сеанса будут разосланы сегодня, – сказал мистер Пембертон. Он занял место во главе стола. Бромуэлл подлил ему еще половник супа. – Благодарю, – кивнул хозяин Сомерсета.

– Прием? – переспросил мистер Локхарт. Он посмотрел на меня с противоположной стороны стола в поисках подсказки. Я отломила от галеты крошечный кусочек.

– В честь Одры. – Мистер Пембертон подул на ложку. – Прошло шесть месяцев с тех пор, как она умерла. Пора нам подобающим образом почтить ее память.

– Что ж, – нерешительно произнес мистер Локхарт. – Полагаю, тогда прием – неплохой вариант.

– При этом мы не будем уделять особого внимания тому, как она умерла, – подытожил мистер Пембертон.

Мистер Локхарт улыбнулся, но улыбка казалась натянутой. Плечи старика были опущены, однако на лице его появился румянец, не то что в прошлый раз, когда мы с ним виделись. Должно быть, забота доктора Барнаби пошла ему на пользу. Он несколько раз провел ложкой по тарелке. Я догадалась, что он пытается набраться смелости.

– А память ее вы почтите до или после сеанса мисс Тиммонс?

Мистер Пембертон бросил на меня короткий взгляд.

– Спиритический сеанс состоится сразу после приема, – ответил он и принялся тщательно намазывать маслом галету. – На него будут приглашены лишь немногие избранные гости.

Я заметила, как взволнованное выражение на лице мистера Локхарта исчезло, а потом он незаметно кивнул мне.

Да он не замечает очевидного! А это тревожный звонок. Если старик не догадывается о том, что творится в Сомерсете, достаточно ли он умен, чтобы добиться моего освобождения в суде? Даже если после спиритического сеанса мистер Локхарт не откажется меня защищать, это не значит, что он победит. Сердце подскочило к горлу. Мне нужен другой план. Тут я вспомнила о диадеме. Она уже была у меня, и ее стоимости хватит, чтобы покрыть путешествие – уехать как можно дальше, туда, где констебль Ригби меня не найдет.

Чем больше я думала об этом, тем больше убеждалась, что диадема – лучшее решение. Как бы ни прошел спиритический сеанс, я прихвачу ее с собой. А пока же придется спрятать ее где-нибудь за пределами своей комнаты.

– Миссис Гэллоуэй уже начала приготовления, – продолжил мистер Пембертон. – Бромуэлл пригласил музыкантов на случай, если кто-нибудь пожелает потанцевать. – Его голос прозвучал неожиданно игриво. Клянусь, что он прятал усмешку.

– Вам нездоровится? – спросил у меня мистер Локхарт, кивнув на мою почти нетронутую тарелку. – Возможно, доктору Барнаби следует снова нанести нам визит? – И посмотрел на хозяина Сомерсета, будто ожидая его одобрения.

Оба джентльмена устремили на меня пристальные взгляды, и мне казалось, я вот-вот выдам себя и выложу им всю правду.

– Все очень вкусно, – сказала я. – Но мне не терпится начать подготовку к сеансу. Я предпочитаю провести некоторое время в уединении, чтобы лучше почувствовать дом.

Мистер Локхарт одобрительно кивнул, должно быть, подумав, что я решила добавить необходимую толику мистики в нашу маленькую аферу.

– Вы окончательно остановились на библиотеке? – уточнил мистер Пембертон, прекрасно зная, что это так. Он положил ложку в тарелку по диагонали и откинулся на спинку стула. Бромуэлл немедленно убрал блюдо и тут же принес кувшин с горячим чаем.

Джентльмены ждали моего ответа, а я слишком хорошо понимала, что все мы – часть грандиозного надувательства, о котором лишь я одна знала всю правду. Это было сплошное нагромождение лжи.

– Да, – отозвалась я.

– Хорошо, – кивнул мистер Пембертон. – Я очень заинтересован в том, чтобы оказать вам содействие. Можем обсудить все сегодня днем. Я прослежу, чтобы нас никто не потревожил.

На лице мистера Локхарта появилась редкая улыбка надежды.

– Рад слышать, что вы наконец признали таланты мисс Тиммонс.

– Не сомневаюсь, что ее таланты превзойдут все виденное мной раньше. – На свеженалитый чай мистер Пембертон не обратил внимания. – Раз уж она проделала такой путь из Лондона, будет досадно, если мы не позволим ей продемонстрировать свое мастерство. Кроме того, я не могу лишить слуг удовольствия. Как я понимаю, они делают ставки.

Бромуэлл застыл у буфетного столика, неотрывно глядя вперед.

– Не могу их в этом винить, – продолжил хозяин Сомерсета. – Наверняка это довольно увлекательно – наблюдать за подобным со стороны.

Мистер Локхарт сурово поджал губы. Он отложил ложку и опустил обе ладони на стол.

– Вы испробовали все способы привлечь к этому делу полицию, – сказал он. Прозвучало так, будто старик желает отчитать мистера Пембертона. – Сомерсет-Парку нужен внимательный и заботливый хозяин. Вы стали одержимы смертью леди Одры, и с этим необходимо покончить. Ее больше нет, и вам пора смириться. Благополучие всего поместья и даже деревни Рэндейл зависит от того, удастся ли вам справиться со своей болезненной привязанностью. Вы не единственный на всем белом свете, у кого разбито сердце, милорд.

– Мое сердце тут совершенно ни при чем, – прохладно ответил мистер Пембертон, но в его взгляде сверкнула непреклонность, которая придала словам жесткости. – Дело в справедливости. Я предпочту увидеть Сомерсет-Парк в руинах, чем продолжать и дальше притворяться, будто в его стенах не случилось ничего чудовищного.

Мистер Локхарт сжал обе руки в кулаки и осторожно поставил их на стол.

– Помните, – сказал он, – вы произносите эти слова в доме, где она родилась и выросла, и перед тем человеком, который знал ее с детства. Повернуться спиной к Сомерсету – значит повернуться спиной к самой леди Одре.

– И вы почтили ее память, устроив эту комедию и сделав меня центром всеобщего внимания, – сказал мистер Пембертон.

Кончики моих ушей загорелись, но я отогнала это чувство. Я подумала о комнате Одры, обо всех тех вещах, до которых она никогда не дотронется, которыми не насладится.

– Я могу быть кем угодно, милорд, – сказала я, изо всех сил стараясь не повышать голос, – но комедианткой меня назвать нельзя, поверьте. Никто никогда не скажет, будто его не поразил мой спиритический сеанс.

Повисла тишина, и только половица скрипнула, когда Бромуэлл переступил с ноги на ногу. Мистер Пембертон с вызовом уставился на меня. Затем лишь самую малость приподнял бровь.

Я со вздохом продолжила:

– Я здесь всего несколько дней, но очевидно, что все обитатели Сомерсета любили леди Одру и очень скучают по ней. Если есть хоть малейший шанс связаться с усопшей, разве это не лучше, чем вообще ничего?

Мистер Пембертон промолчал, но мистер Локхарт с той стороны стола одобрительно мне кивнул.

Позже в тот же день я встретилась с мистером Пембертоном в библиотеке. Он стоял спиной ко мне, перебирая один за другим корешки книг. От камина исходило приятное тепло, а один из столиков был накрыт для чаепития: на нем стояла тарелка сконов и сэндвичей.

Я подивилась, отчего жители Сомерсет-Парка еще проходят в дверные проемы. Я уже заметила, что платья Одры стали сидеть на мне лучше после нескольких дней стряпни миссис Гэллоуэй. Даже когда я ела у себя в комнате, порции были щедрыми, с добавками, будто прислуга знала, что мне требуется все до последнего кусочка.

Я водрузила свой саквояж на большой круглый стол в центре комнаты.

– Комедиантка на месте, – провозгласила я.

Мистер Пембертон повернулся и смущенно на меня посмотрел.

– Вас оскорбил мой выбор слов? Вы же понимаете, как важно создавать видимость, будто я неохотно принимаю во всем этом участие?

– Да, милорд, – ответила я, доставая свои свечи и раскладывая одну за другой на столе.

– Так эффект будет поразительнее. – Хозяин Сомерсета взял свечу и осмотрел ее. – В титулах нет необходимости. Вы можете называть меня Гарет.

Вряд ли кто-нибудь зовет его милость по имени, даже доктор Барнаби. Я помедлила с ответом, хотя он выжидающе на меня смотрел.

– А вы можете называть меня мисс Тиммонс. – Мне было любопытно, что он скажет.

К моему удивлению, мистер Пембертон только сухо хохотнул.

Я улыбнулась.

– А замечание насчет танцев было завуалированной насмешкой надо мной?

Он вернул мне свечу, и кончики его пальцев коснулись моих.

– Вы же не думаете, будто я умею так же искусно притворяться, как вы, мисс Тиммонс? Я просто высказал свое мнение. Если вы уловили в этом нечто большее, тогда смею предположить, что вы выдаете желаемое за действительное.

– Желаемое? – фыркнула я, и шею обдало предательски невыносимым жаром. Я отвернулась и сделала вид, будто роюсь в саквояже. Достала из него Книгу духов и осторожно опустила на стол. – Вы меня поддразнивали, не отрицайте, – бросила я через плечо. – Я заметила, как вы усмехались в свою тарелку, когда это говорили.

– Вы задаете столько вопросов о танцах, что можно счесть, будто вы просите урок.

Я застыла. Конечно, он насмехается. Я заправила за ухо выбившийся из прически локон.

– Вам нравится подшучивать над медиумами, которым недостает светских манер? – Я изо всех сил старалась говорить спокойно, однако мой голос дрогнул. Я повернулась, думая, что мистер Пембертон как раз наливает себе чашку чая и берет сэндвич, а он стоял у меня за спиной и приглашающе протягивал ко мне руку.

– Я никогда не шучу насчет танцев, мисс Тиммонс. – В его глазах виднелся лишь слабый намек на улыбку, но смотрели они тепло. Сердце затрепыхалось – минула будто не одна сотня секунд. Наконец он сказал: – Все, что вам нужно сделать, – это лишь шаг вперед.

И верно. Один шаг – и я окажусь в его объятиях. Мне показалось, будто я падаю, будто меня тянет к нему, но ноги не идут. Возможно, это чувство вины держало меня на месте.

Внезапно дверь библиотеки отворилась.

– Прошу прощения, милорд, но здесь… – Миссис Донован осеклась на полуслове, рассматривая открывшуюся картину. Она воззрилась на нас осуждающе, застыв неподвижно, как затаившаяся ворона.

Замешательство и гнев соперничали на ее лице, и наконец их сменило обычное чопорное выражение.

– Я просил нас не тревожить, – сказал мистер Пембертон, опустив руку.

Экономка отрывисто кивнула.

– У миссис Гэллоуэй имеются вопросы касательно меню для приема в честь памяти леди Одры. Кроме того, главный конюх просит вас подойти на конюшню при первой же возможности. – Затем она перевела взгляд на меня. – Вам что-нибудь угодно, мисс Тиммонс?

– Пока ничего не нужно, благодарю, – ответила я, надеясь, что у нее не появится повод задержаться. Не сомневаюсь: вздумай она сказать еще хоть слово, ее уста изрыгнули бы змей.

Поклонившись, экономка развернулась и закрыла за собой дверь. Я тихонько вздохнула с облегчением. Но вмешательство миссис Донован изменило атмосферу в комнате. Сама того не осознавая, я отошла от мистера Пембертона.

Неописуемый восторг сменился настороженностью и сомнениями. Как же глупо было возомнить, что я сумею стать достойной партнершей по танцам! Уверена – он всего лишь хотел посмотреть, как далеко может зайти шутка. Есть только одна причина, по которой я нахожусь в Сомерсете.

Мистер Пембертон взял в руки Книгу духов, слегка подбросил и принялся рассматривать.

– Пожалуйста, осторожнее, – сказала я, забирая у него книгу. – Страницы графитовые. Я покажу вам, как это работает, только наберитесь терпения.

– Прошу прощения. – Он поднял руки, будто сдаваясь. – Позвольте вас кое о чем спросить?

– Конечно.

– Тиммонс – весьма любопытная фамилия для особы с французским выговором.

– Это не вопрос. И нет, у меня его нет.

– Нет, есть. Не всегда, но в некоторых фразах он слышен. – Мистер Пембертон без особой нужды коснулся свечей, лежавших в ряд на столе, слегка их поправив. – Обычно, когда вы говорите о смерти.

– Моя мать была француженкой, – ответила я. – Если во мне и есть что-то, напоминающее вам о Франции, это от нее. Сама я никогда там не была. – Я постаралась ответить кратко, надеясь, что он не различит затаенную в моем голосе тоску.

Я покосилась на поднос с сэндвичами, учуяв аромат жареной курицы. В животе у меня уже все улеглось, и он давал знать, что я пропустила обед. Мое тело стало привыкать к регулярным трапезам.

– А вы бы хотели когда-нибудь туда поехать?

Я вспомнила рисунок с maman, позирующей перед Собором Парижской Богоматери.

– Да, – отозвалась я. Мистер Пембертон молчал, словно ожидая подробностей. – Почему вы об этом спрашиваете? – поинтересовалась я.

– Я знаю, что Испания славится великолепными жеребцами. Я иногда подумываю перебраться туда. – Он рассеянно покрутил золотой перстень. Казалось, он хочет поведать больше, но его взгляд переместился к камину, к портрету прадеда Одры, лорду Чедвику Третьему. Мистер Пембертон с опаской добавил: – Иногда мне чудится, будто это место живое, а все внутри – мертвы. – Он снова повернулся ко мне. – Звучит безумно?

– Не для меня. – Мы оба посмотрели на полотно с дедом Одры. Нельзя было отрицать, что в его чертах просматривалась сама суть зла. – Я знаю, вы считаете, будто его жестокость объясняется тяжелым детством, однако все слуги убеждены в ином: он был одержим дьяволом.

Мистер Пембертон фыркнул.

– Люди охотнее согласятся поверить в дьявола – некую внешнюю силу, которой мы не в состоянии противиться, – чем признать собственную жестокость. А вы верите в дьявола, мисс Тиммонс?

Я подумала о досье, что собрано на меня полицией. Была только одна причина тому, что я пряталась у мисс Крейн и использовала фальшивые имена.

Я ответила честно:

– Я считаю, что дьявол уже внутри нас. Это он скрывается за всеми неправильными решениями, которые мы принимаем, сознательно уничтожая малейшие шансы на счастье. – Слова дались мне тяжело, чего я не ожидала, и были похожи на исповедь. Вот только облегчения не последовало.

В камине потрескивал огонь, нарушая тишину. Часы громко тикали, отмеряя время до его ответа.

Наконец хозяин Сомерсета произнес:

– Похоже, вы убедились в этом на собственном опыте.

– Лучше терпеть лишения, чем не существовать вовсе. – На сей раз я сказала слишком много. И как ему удалось выудить эти слова из глубин моей души? Я потянулась за саквояжем и быстро заговорила: – Если мы закончили обсуждать дьявола, давайте приступим. Я покажу вам, как провожу спиритический сеанс от начала до самого конца.

– И я узнаю все ваши секреты. – Его глаза подозрительно сверкнули.

В тот миг я не могла точно сказать, действительно ли в его словах таился какой-то намек или мне это только показалось. Возможно, я лишь пыталась объяснить себе, о чем меня предупреждает сердце.

Я объяснила мистеру Пембертону устройство Книги духов, показав чистые страницы.

– Вы пишете на маленькой карточке послание для Одры, а я помещаю его между этими листами. – Я закрыла книгу и распахнула вновь, продемонстрировав ему тайник. – Всем покажется, что карточка исчезла, а это сообщение оставил ее дух. Ответ я напишу заранее.

– Гениально, – сказал хозяин Сомерсета и взял книгу, на сей раз очень осторожно. Его рука коснулась моей. Он, прищурясь, уставился на тонкие страницы. – Хм, возможно, мне стоит прочесть послание вслух, прежде чем передать его вам?

– Что вы хотите написать? – спросила я, сняла шаль и положила ее на стул. Я покосилась на камин, удивляясь, что ему удается прогревать столь просторное помещение.

– Нечто, что поможет направить мысли каждого в сторону убийства Одры. – Мистер Пембертон все еще рассматривал книгу. – Что, если я напишу «Укажи на того, кто убил тебя»?

Я поморщилась.

– Если вы пытаетесь добиться признания, это только насторожит виновного. Нужно действовать осмотрительно. Напишите что-нибудь двусмысленное, но в то же время наводящее на размышления.

Он положил книгу на место и отошел к столику, который был накрыт для чаепития. Налил чай в чашку, добавил два кусочка сахара и немного сливок.

– Давайте насладимся угощением, пока все не остыло, – предложил хозяин Сомерсета, передавая мне чашку с блюдцем.

Должно быть, он заметил промелькнувшее на моем лице удивление.

– Да, – кивнул мистер Пембертон, – я знаю, какой вы предпочитаете чай. Для этого не требуются сверхъестественные способности, лишь наблюдательность. Мы несколько раз делили трапезу.

– Спасибо, – ответила я и с благодарностью отпила. Взяла сэндвич, затем еще один. Жареная курица и огурец показались мне вполне удобоваримыми.

– Очень рад, что ваш аппетит вернулся, – сказал он. – За обедом вы едва притронулись к супу.

Моя рука неуверенно зависла в воздухе. Неужели постоянный голод так очевиден? Должно быть, Бромуэлл что-то сказал. Мое лицо горело от смущения. Не иметь приличных платьев – это одно, но жить изо дня в день на овсянке – совсем другое. Вместо того чтобы взять еще сэндвич, я снова отпила чаю. Да, нелепо, но я хотела сохранить эту часть своей жизни в тайне от него. Я не желала, чтобы у мистера Пембертона сложилось обо мне такое впечатление.

– Это все ваше упоминание о танцах, – ответила я, – оно отвратило меня от еды.

– Похоже, мы то и дело возвращаемся к этому вопросу, – сказал он, беря себе два сэндвича. – Нельзя отправлять обратно на кухню полную тарелку. Миссис Гэллоуэй будет оскорблена. Вы пробовали те, что с маслом и маринованными огурчиками? Это мои любимые.

Я кивнула и взяла еще пару сэндвичей, а он снова наполнил чаем мою чашку. Молчание затянулось, но на сей раз оно было уютным.

Когда мы закончили, я разгладила платье спереди и вернулась к большому столу.

– Я и так вас чересчур отвлекла сегодня. Я обещала вам провести сеанс, и сейчас вы будете на нем присутствовать.

Я взяла одну из стеклянных колбочек и опустила ее поверх свечи.

– Перед каждым, кто сидит за столом, я поставлю такую свечу, – объяснила я, – чтобы создать впечатление, будто призрак выбрал кого-то определенного – свеча этого человека погаснет первой.

– Но как? – Мистер Пембертон снял сюртук и пристроил его на спинку стула.

Я продолжила расставлять реквизит на столе.

– Чтобы все казалось правдоподобным, вам не стоит знать всех моих приемов. У меня сложилось впечатление, что вы не в состоянии разыграть широкий спектр эмоций.

Послышался вздох.

– Пытаетесь намекнуть, что я скверный актер?

– Лучше всего наш план сработает, если вы будете так же потрясены, как остальные. – Я подняла взгляд, и мое внимание привлек шрам у него на подбородке. Maman говаривала, что шрамы – истинные свидетели сражений. Интересно, что это было за сражение… Тут я поняла, что теряю нить рассуждения. – Не стоит… Лучше не ждать слишком многого, и тогда мы добьемся большего эффекта.

– Я изо всех сил постараюсь принять удивленный вид.

Я продолжила:

– Я выбрала этот стол, потому что его ножки представляют собой четыре когтистые лапы. Если накрыть поверхность достаточно большой скатертью, она будет свисать до пола, пряча то, что внизу.

Я поставила к столу два стула напротив друг друга и уселась на один из них.

– И зачем это нужно?

– А затем, что под одну из лап я подсуну деревянный клинышек, довольно длинный, и стану нажимать на него ногой. Будет казаться, что стол раскачивается сам по себе.

Мистер Пембертон промолчал, но взирал на меня с удивлением и одобрением. Затем уселся напротив. Наши колени почти соприкасались, я протянула к нему руки ладонями вверх и сказала:

– Возьмите меня за руки.

Не отрывая от меня взгляда, мистер Пембертон легко опустил свои ладони на мои. Я представила, как румянец расползается у меня по шее.

– Я редко обращаюсь с такой просьбой, – сказала я. – Однако на сей раз мы закроем глаза.

Он повиновался. Я чувствовала, как подрагивают кончики его пальцев. Я задела кольцо у него на мизинце и ощутила углубление там, где когда-то мог быть камень.

Я начала:

– Леди Одра, мы приносим вам дар любви от всего сердца, чтобы дотянуться до вас в посмертии. Свяжитесь же с нами и проявитесь среди нас! – Я услышала, как он сглотнул. – Свяжитесь же с нами и проявитесь… – Тут я ахнула. – Она здесь!

Между нашими ладонями разлилось влажное тепло.

– Вы будете говорить с нами? – продолжила я. Ответом послужили три отдаленных стука.

Стул мистера Пембертона скрипнул, я почувствовала, что он склонился ближе. Я приоткрыла глаза и увидела, как он смотрит на меня с дерзким, почти хищным выражением лица.

– Вам следует сидеть зажмурившись, – упрекнула я. – Вы портите атмосферу.

– Но я хочу знать, как вы это делаете.

– Когда подавляешь одно чувство, остальные обостряются, – объяснила я. – Я собираюсь вас испытать. А теперь закройте глаза.

Казалось, объяснение его удовлетворило, и он снова смежил веки.

Поддавшись наитию, я решила воспользоваться этой возможностью и рассмотреть его. Шрам, проходивший вдоль подбородка, был едва различим, но под правым ухом, где он начинался, виднелся след, похожий на прокол. Мне стало интересно, чем можно нанести подобную рану. Ресницы мистера Пембертона дрогнули, возвращая меня в настоящее.

– Леди Одра, – опять начала я, – будете ли вы говорить с нами?

И снова мы услышали три глухих стука.

– Как вы это делаете? – спросил он.

Комнату будто окутал кокон, любой звук или ощущение казались многократно усиленными.

– Хватит перебивать! – прошипела я.

– Сделайте так еще раз, – сказал он. – Хочу проверить, смогу ли я угадать.

Ему явно было очень любопытно.

Я снова постучала три раза.

Он открыл глаза, затем склонился вбок и сунул голову под стол.

– Ага! – воскликнул мистер Пембертон. – У вас на ноге нет ботинка.

Я отдернула ногу и проворно втиснула ступню обратно в обувь. Было что-то необычайно постыдное в том, что он увидел мой чулок.

Мистер Пембертон снова выпрямился. Виду у него был крайне самодовольный.

– Кажется, вы стучали пальцем ноги.

– Хрустела лодыжкой, – поправила я, не сумев скрыть раздражение.

– Расскажите, вам повезло родиться с таким удачным строением суставов или замогильный холод уже успел превратить вас в камень?

Теперь я уверилась в том, что он меня дразнит, и все же поняла – вопрос он задает вполне сознательно.

– Нет, – честно ответила я. – Произошел несчастный случай с каретой и лошадью – мне было семь лет.

Он побледнел.

– Семь? Должно быть, вы сильно перепугались.

Такое участливое замечание от меня не ускользнуло.

– Я не слишком хорошо помню произошедшее, – солгала я.

– И тем не менее, у вас отлично получается. Я бы ничего не заметил, если б не прислушивался столь напряженно. Даже зная, что вы пытаетесь меня надуть, я вам верил. – Он уставился на меня своими голубыми глазами. – Я недооценил ваши таланты. Будь я немного менее внимательным, мог бы даже поверить в существование призраков. Похоже, я уже попал под ваши чары.

От его лукавой похвалы меня будто овеяло приятным летним ветерком. Я начала прикидывать, как бы так затянуть сеанс, чтобы мы могли здесь же поужинать. Только вдвоем. Мне никогда не было так хорошо. Почему я считала эту комнату холодной и промозглой?

Пробили часы. Я покосилась на портрет лорда Чедвика. Тот взирал на меня сверху вниз, словно читал мои мысли. Через несколько дней его заменят портретом леди Одры. Настоящее будто влепило мне пощечину.

В голове зазвучал укоряющий голос maman.

Остерегайся следовать зову сердца, Женевьева. Из-за него ты можешь вообразить себя неуязвимой.

Должно быть, противоречивые мысли отразились у меня на лице, потому что веселье мистера Пембертона исчезло.

– Неужели моя сообразительность уязвила вашу гордость? Приношу извинения.

– Меня не пугает ваша способность разгадывать мои трюки. Я едва не забыла о цели нашего предприятия, так что это мне следует извиниться. Мы решили поймать человека, который, как вы считаете, убил вашу невесту, а сами забавляемся тут, будто это всего лишь игра в карты.

От потрясения он приоткрыл рот.

– Искусство иллюзии и обмана – не моя сильная сторона. Вся власть в ваших руках. Я не более чем ваш реквизит.

Разумеется, мистер Пембертон был прав. Я поднялась – ноги дрожали. Я злилась на него за то, что он решил меня очаровать, злилась на несправедливость мира, но больше всего – на себя, поскольку забыла основные правила maman.

– Я должна утешать тех, кто отчаянно нуждается в покое, – пробормотала я, – а не плести гадкие козни, в которые вы меня втянули.

Он встал в полный рост – на голову выше меня.

– У вас короткая память, мисс Тиммонс. Это вы приехали в Сомерсет, вознамерившись меня обмануть. – Его глаза яростно сверкнули. – Вы собирались одурачить меня, человека с разбитым сердцем, как и прочих своих клиентов, с помощью своих грандиозных трюков, разве нет? Соблазнить мою скорбящую душу, втайне трепеща от всего этого жуткого великолепия.

Его слова так и звенели у меня в ушах, отдаваясь жестоким эхом.

– Вы и представления не имеете, кто я такая.

– Вообще-то имею. В том пакете, что доставили из Лондона прошлым вечером, было ваше досье из полиции.

Я едва не рухнула на ковер. Образы заполонили разум мгновенно и без предупреждения: крики, раздающиеся по всему дому, стук головы о дерево, вырванные страницы «Собора Парижской Богоматери», летящие вниз.

– И все это время вы знали?

– Расскажите, что произошло на самом деле. – Неприкрытая мольба в его голосе ошеломила меня.

Я принялась собирать свечи и бросать в саквояж. Стеклянную колбу я сунула под мышку.

– Почему вам интересна моя версия событий? – Я выронила одну свечу, и та покатилась по столу.

– Совершенно ясно, что полиция предвзята. – Он поднял свечу и протянул мне. – Я лишь хочу услышать от вас правду, и тогда буду считать вопрос решенным.

Сказать правду было немыслимо.

– Для меня он никогда не решится. – Я взяла Книгу духов и прижала к груди. Невыносимо: все переросло в битву характеров. Не существовало версии, которая бы оправдывала меня полностью. – Я здесь, чтобы провести сеанс, – задыхаясь, выпалила я. – Это не дает вам права вмешиваться в мою жизнь. Надеюсь, вам все ясно.

Мистер Пембертон провел рукой по лицу и отступил. Я попыталась понять по его виду, о чем он думает, но передо мной стоял лишь человек, которому никогда не грозила виселица.

Воспоминания, от которых я так пыталась избавиться, вырвались на волю. Застывшее в смертной маске лицо maman, рот, распахнутый в беззвучном крике.

Слезы потоком хлынули у меня из глаз, и я выбежала из библиотеки. Когда я примчалась к себе в комнату, руки мои тряслись так сильно, что я не сразу совладала с ключом. Я рухнула на постель, зарывшись лицом в подушку, и дала волю слезам.

Когда они перестали литься и дыхание успокоилось, я осознала горькую истину: мне не сбежать, как бы далеко я ни умчалась, на сколько бы ключей ни заперла свои секреты.

Правда всегда будет ждать меня.

Я ложью зарабатывала на пропитание, но среди всех этих закрытых сборищ одно оставалось неизменным – моя правда. Я жаждала семьи.

Во время спиритических сеансов, когда я становилась проводником для их любимых, родные усопших смотрели на меня так, словно я была самым важным человеком в их жизни. Я чувствовала, что меня любят. Только посреди смерти я по-настоящему оживала – такое вот жуткое великолепие.

Именно это я и должна была сказать мистеру Пембертону, но страх заставил меня держать язык за зубами. Я не могла поведать всей правды о себе.

За всеми моими тревогами таилась улыбка констебля Ригби.

Полагаться ты можешь только на себя, ma petite chérie.

Я подошла к окну и посмотрела в сторону обрыва. Теперь он казался ближе, чем вчера. Я представила, как следующая волна хлынет на землю, подкрадется к дому и не остановится, пока не окажется у моей двери. И хотя окно было закрыто, в воздухе остро пахло морем.

Дружочек,

я в растерянности.

Я знаю, что должна быть благодарна мистеру Пембертону за его предложение, и я благодарна, по-настоящему. Но между нами существует преграда, которой я не могу подобрать имени, стена, которую он выстроил вокруг себя… Я не в силах через нее пробиться.

Все чаще я замечаю, хоть это и едва уловимо, что слуги стали вести себя иначе. Они то и дело перешептываются, резко обрывают фразы при моем появлении в комнате. Отец сказал, что я читаю слишком много готических романов и мое воображение одержало верх над разумом.

Но как насчет голоса, который он слышит по ночам? Почему отец бродит по Сомерсету, проверяет, заперты ли двери, решительно вознамерившись выйти на улицу? Его вопли разбудили бы даже мертвого. Я так напугана.

Я тревожусь, что мистер Пембертон разорвет помолвку, узнав об истинном состоянии отца. Но сейчас уже идут приготовления к свадьбе. Это будет событие года, и отец хочет, чтобы все прошло идеально. Однако меня страшит, что волнение разрушит его и без того хрупкое здоровье.

Доктор Мэйхью хотел отправить его в лечебницу, но я отказалась. Он пользовал нашу семью не один десяток лет, но теперь достиг преклонного возраста и не в состоянии должным образом позаботиться об отце. Когда мистер Пембертон узнал о моих опасениях, он взял на себя труд нанять другого врача, по всей видимости, своего знакомого. Я была так благодарна, что разрыдалась.

Но даже видя, как я расчувствовалась, мистер Пембертон лишь кивнул и вручил мне носовой платок. Как можно быть таким неромантичным человеком? Похоже, он находит приятным лишь одно – поездки верхом и осмотр земель, которые вскоре станут его собственностью, – в одиночестве.

Как-то он исчез на несколько часов и вернулся весь в грязи, а мне сказал, будто поскользнулся по дороге в конюшню. Но на его рукаве виднелась прореха и пятно, похожее на кровь. Я хотела было расспросить подробнее, но не решилась. Лишь с улыбкой следила за ним краем глаза, внимательно подмечая повадки.

Люди лгут по единственной причине: потому что пытаются скрыть омерзительную правду.

А вдруг то, что говорил мистер Пембертон, ложь? Я знаю, мы не любим друг друга, Дружочек, но как выйти замуж за человека, который мне лжет? Я должна просить мистера Локхарта досконально изучить его прошлое. Но разумеется, он не стал бы приглашать в Сомерсет джентльмена – джентльмена, за которого я выйду замуж, – если бы имелись в его прошлом хоть малейшие намеки на недобрые деяния.

Что же до Уильяма… После помолвки он сделался угрюм и склонен поддаваться вспышкам гнева. Даже кухонная прислуга, которую он совершенно очаровал, его опасается. Это все из-за мистера Пембертона. Я знаю, Уильям страдает, но нам всем надо мужаться, не так ли, Дружочек? В детстве нам было так весело вместе. Теперь товарищ моих детских игр исчез, и я больше не могу ему доверять.

Я радуюсь хотя бы тому, что так и не раскрыла ему тайну Линвудов. Представляю, какой переполох он устроил бы в Сомерсете.

Мне было пятнадцать, когда в наш город приехал бродячий цирк. На боках кибиток красовались рекламные проспекты артистов с большими затейливыми буквами, а нарисованные лица циркачей пугали и одновременно смешили.

Maman повела меня на них посмотреть. Редкое событие: мы сами были зрителями, а не участвовали в представлении.

Циркачи устроили из своих повозок торговые киоски, широко распахнув боковые двери. В воздухе пахло жареными орехами и сластями. Где-то играла флейта, но сквозь скопища зрителей музыканта было не разглядеть. Солнце уже опустилось, и артисты зажгли множество свечей и фонарей, отчего площадка словно превратилась в волшебный сад. Мое радостное волнение смешалось со взбудораженным гомоном толпы, и мы шагали, наслаждаясь чарующим сиянием.

Maman пыталась ухватиться за меня, но я была уже слишком взрослая и не желала держать ее за руку. Я отошла от нее на несколько шагов, как вдруг заметила на боку кибитки объявление о предсказании будущего. С рекламного проспекта на меня смотрели изумительные совиные глаза. Очереди на вход не было.

Maman взяла меня за плечо.

– Женевьева, – сказала она, – ты уверена, что хочешь спустить все свои деньги на убогий спектакль? – Она указала на другие аттракционы – бесплатные, – а затем направилась к фургончику с пончиками и имбирным пивом. Когда же я не двинулась с места, maman предупредила: – Предсказательница будущего все угадывает по лицам людей, а не по картам, – так же, как я провожу сеансы.

Я заупрямилась и не послушалась ее совета. Наш последний сеанс состоялся два месяца назад, и она берегла каждую монету, а значит, мы ели кашу на завтрак, обед и ужин. Спиритические сеансы стало уж очень опасно проводить. Ходили слухи, будто начальник полиции был к спиритам особенно строг. Он заявил, что наше с maman занятие – это преступная деятельность.

«Хуже, чем ограбить банк, – провозгласил он в „Лондон Таймс“. – Их добыча – убитые горем скорбящие семьи, которые легко уязвимы. Нет отвратительнее паразитов, чем этот сброд».

Его слова попали в печать, и общество воспылало праведным гневом. Работы становилось день ото дня меньше. Приток денег иссяк, наш дом мало-помалу лишался всех удобств, поскольку maman продавала все, на чем могла хоть немного заработать, – даже браслеты мадам Ринальдо.

Я мечтала – наступит день, когда мне больше не придется так часто сталкиваться со смертью. Но что еще оставалось? Чем мне зарабатывать на жизнь, если я умею только немного говорить по-французски и читать наизусть из «Собора Парижской Богоматери»?

Я завидовала леди из богатых домов, где мы бывали. Они умели заниматься рукоделием, рисовать, танцевать и обладали прочими навыками, как все хорошо образованные дамы. А я лишь покорно следовала за maman, теперь уже в платьях с распущенным припуском на подоле, поскольку прибавила в росте.

Но изменился не только мой рост. Мужчины стали относиться ко мне иначе. Дольше задерживали взгляды на моем лице. У меня словно была над ними какая-то власть, но я не знала, как ее применить.

Я твердо решила пойти к гадалке. Я была не в духе и не хотела, чтобы мной помыкали и указывали, мол, я не заслуживаю даже маленького послабления.

У нее были темные, словно Темза ночью, глаза. Ярко накрашенные губы и румяные щеки. Толстые черные косы короной лежали на голове. Но даже со всей этой краской она казалась старше меня всего лишь на несколько лет.

Мое сердце бешено забилось, и я шагнула вперед. Я уже не ощущала у себя на плече руку матери, которая тянет обратно.

Я положила на столик гадалки пару пенсов – все деньги, что могла потратить.

Не сводя с меня глаз, она накрыла монеты ладонью и подвинула к себе. Затем веером разложила на столе колоду. Никогда я не видала таких карт. На каждой были нарисованы сказочные создания. Иные были прекрасны, глаза у них сверкали, как драгоценные камни, а волосы развевались. Встречались среди них и отвратительные демоны о двух головах, покрытые шерстью. Я будто завороженная взирала на затейливые картинки.

У гадалки оказался мелодичный голос и необычный выговор, которого я прежде не слыхала. Она поддела пальцем крайнюю карту, и весь веер их перевернулся волной рубашкой вверх, явив сплошной красный фон с золотой звездой. Умелой рукой девушка их перетасовала. Я хотела спросить, давно ли она гадает. Где-то в животе закопошилось любопытство: интересно, нет ли в их бродячем цирке места для нас с maman? Ведь, разумеется, медиум лишь оживит представление. От таких мыслей я почувствовала себя взрослой, но в глубине моей души еще жил подросток, мечтающий завести друга своего возраста, который мог бы понять, каково мне живется. У меня уже нашлось нечто общее с этой девушкой, так что я была уверена – она со мной согласится.

Вдруг гадалка перестала раскладывать карты. Ее рука замерла, девушка уставилась на кого-то позади меня. Ее тонкие брови хмуро сошлись. Мне не нужно было оборачиваться, я и так поняла – maman рядом.

Она попросила меня разделить колоду на две половины и выбрать стопку. Мы повторяли это до тех пор, пока не осталась лишь горстка карт.

Гадалка открыла их одну за другой.

– Твоя жизнь перевернется с ног на голову, – сказала она. – Я вижу, как ты выбираешь иной путь, тот, который тебе предначертан, – и делаешь ты это не по принуждению.

Перед глазами у нее разворачивалось мое будущее. Присоединимся ли мы с maman к их труппе? Когда она открыла последнюю карту, все мои члены напряглись, я не в силах была даже дышать.

– Скоро ты осиротеешь, – сказала гадалка. Она постучала по карте, на которой было изображено чудище с рогами и хвостом, что смахивал на рыбий. – Я вижу под водой юную деву – это ты.

У меня вырвался нервный смешок. Maman тут же подскочила ко мне, выплюнув резкую отповедь на французском.

Гадалка не отводила от меня взгляда.

– Ты умрешь совсем молодой. Я вижу число девятнадцать.

По коже пробежал холодок. Я заставила себя улыбнуться. Нельзя было дать слабину перед maman, особенно после того, как я отмахнулась от ее предостережения.

– Я умру в девятнадцать лет? – переспросила я, все еще пытаясь понять смысл ее слов.

Она покачала головой.

– Нет. До девятнадцати ты не доживешь.

Позже вечером, когда maman распускала мои косы, мы смотрели, как трепещет пламя свечи.

– Я всегда буду рядом, ma petite chérie, – попыталась она меня успокоить. – Эта девчонка просто пускала тебе пыль в глаза. Большинство предпочитает слышать добрые вести. Она просто еще не намотала это на ус.

– Но мы ведь обманываем публику, чтобы людям полегчало и они хорошо заплатили нам после сеанса. А она и так уже взяла мои деньги, к чему ей было врать?

Maman все расчесывала мне волосы.

– Она мне показалась совсем юной. Может, у нее нет матери, как у тебя, она увидела нас вместе и огорчилась. Люди, бывает, совершают злые поступки – но это все потому, что в душе они страдают.

Я задумалась над ее мудрыми словами. Maman отложила щетку и поцеловала меня в макушку.

– Значит, ты не умрешь? – спросила я.

– Когда-нибудь умру, Женевьева. Но к тому времени все мои волосы станут седыми. И я буду нещадно баловать твоих enfants – детишек.

Я улыбнулась: жаль, что гадалка не предсказала мне это.

Может быть, люди верят только в то, что их пугает.

Maman задула свечу, и мы улеглись спать. Впервые за долгое время я порадовалась тому, что у нас общая кровать. Нежное дыхание матери касалось моей шеи, убаюкивало.

Вдруг в тишине нашей крошечной комнатушки раздался ее голос:

– Но только пообещай мне кое-что, – сказала она. – Держись подальше от la mer. – От моря…

Я дала ей слово. Она вздохнула, перекатилась на другой бок и вскоре тихонько засопела.

Спустя некоторое время после встречи с гадалкой к нам домой явилась дама в шляпе, напоминавшей чучело попугая, и спросила, не может ли maman изгнать призраков из ее пансиона.

Maman объяснила даме, что она способна беседовать с мертвыми, но не в силах заставить духа сделать что-то против его воли.

Гостья подбоченилась.

– Из-за чертова призрака я теряю клиентов, – заявила она. – Девочки перепугались. Мне плевать, что вы там делаете, просто прогоните его. – Дама открыла расшитый ридикюль и протянула моей матери столько фунтов, что нам хватило бы на мясо и сливки на пару недель.

И тут она заметила меня. Как некоторые мужчины, всмотрелась в мое лицо, а потом обвела взглядом с головы до пят и обратно.

– Твоя? – спросила она maman.

Maman распрямила плечи.

– Женевьева прекрасно разбирается в искусстве спиритизма, – сказала она. – В этом – ее будущее.

Незнакомка ухмыльнулась, будто maman отпустила какую-то шуточку, и у меня сжалось в груди. Затем она представилась как мисс Крейн.

В тот вечер мы с maman отправились по адресу, указанному мисс Крейн. Вообразите себе мое удивление, когда я увидела гостиную, полную девушек, иные оказались всего лишь на пару лет старше меня. Все они были нарумянены и разодеты в шелковые пеньюары, отделанные кружевом, которое колыхалось при ходьбе, подчеркивая их пышные бедра.

В воздухе разливались ароматы духов, однако под ними ощущалась кислинка пота. Диван был обит кричащей тканью с не подходящими по цвету заплатками на подлокотниках. Один из углов, где недоставало ножки, подпирала стопка книг. Мисс Крейн встретила нас с сигаретой в красных губах и уперев руку в бок. Сзади ее волосы были схвачены гребнем с крошечными синими камнями. Присмотревшись, я поняла, что самоцветы просто нарисованы.

Она сопроводила нас с maman на второй этаж. Пока мы поднимались, лестница скрипела на каждой ступеньке. Бросив сверху взгляд, я заметила, что на люстре в холле нашел приют паук и развесил паутину.

В комнате с привидением, о которой шла речь, стояла кровать с чудесным розовым покрывалом и высокий комод с зеркалом. Обои украшал цветочный рисунок. Подставка для угля в камине была полна золы, единственное окно обрамляли кружевные занавески. Неужели в такой милой комнате поселился призрак?

Maman зажгла принесенные с собой свечи, а мисс Крейн наблюдала за нами от порога. Так и не вынув из губ сигарету, она пояснила:

– Он помер на этой кровати. Друзилла едва не задохнулась под его весом, жирный боров. – Сигарета на каждом слове подпрыгивала. – Теперь они упираются и не желают сюда входить – все мои девочки. Болтают, мол, по ночам слышны его стоны, а окно открывается само по себе. – Пальцем с длиннющим ногтем она ткнула в сторону окна. – Они верят, будто его дух пытается выбраться наружу.

Мягкая кровать разом потеряла всю свою привлекательность.

– Говорите, раздаются стоны по ночам? – переспросила maman. В ее голосе слышались ехидные нотки.

Мисс Крейн фыркнула.

– Веселье не длится всю ночь напролет. Шум раздается после того, как я запираю парадную дверь. Я хорошо обращаюсь с девочками, даю им защиту и пристанище. Кабы не я, они б мерзли и голодали на улицах, или еще похуже: мерзли и голодали точно так же, только со всяким сбродом. Слыхали, вчера из Темзы вытащили девчонку с перерезанной глоткой?

Взгляд maman потяжелел, и она объявила, что все готово, а потом спросила – можно ли привести девушку, которая последней была с усопшим.

Мисс Крейн завопила в коридор:

– Друзилла!

Та пришла и замерла позади мисс Крейн. Виднелось лишь тощее плечико да часть угловатого лица. Maman мягко улыбнулась и поманила ее в комнату, протянув навстречу руку. Друзилла, поколебавшись, взяла ее, и они вместе ступили в круг зажженных свечей.

– Держись за меня, – прошептала ей maman, но мисс Крейн и другие девушки, которые начали собираться в коридоре позади хозяйки, тоже ее услышали.

Maman превзошла саму себя. Несомненно, это стало одним из ее лучших представлений. Эктоплазму она выплюнула настолько достоверно, что даже я изумленно ахнула.

– Он здесь! – провозгласила она.

Из коридора донеслись испуганные взвизги.

– Сей дух не успокоится, если другой мужчина переступит порог этой комнаты, – заявила maman. – Теперь он считает ее своей.

– Но тут никого не было с тех пор, как… – нерешительно пробормотала Друзилла.

– Он не уйдет, – покачала головой maman.

Мисс Крейн так широко разинула рот, что из него выпала сигарета.

– И за это я заплатила!

– Я вам говорила. Я не в силах заставить духов что-то сделать, могу только выслушать их волю.

– Значит, ни один мужчина не может сюда войти? – Мисс Крейн, прищурившись, уставилась в потолок.

Я вообразила, как она подсчитывает в уме убыток.

– А где будет моя комната? – разволновалась Друзилла. – Как я заработаю на ренту?

Maman наконец отпустила ее и расправила плечи.

– Призраки не способны лгать. Он поселился здесь навеки. Его дух привязан к этому помещению.

Друзилла скрестила руки на груди. В коридоре раздались приглушенные голоса: каждая девушка твердо заявила, что ни при каких обстоятельствах не займет старую каморку Друзиллы.

– Значит, эта комната никуда не годна… – проговорила мисс Крейн с плохо завуалированным гневом. Девушки бросились врассыпную.

Я начала собирать реквизит maman, но та не двинулась с места, пристально рассматривая мисс Крейн.

– Вам нужны жильцы? – спросила maman. – Сколько берете?

Мисс Крейн уставилась на нее в ответ, вступив в битву характеров. Я поняла – она точно знает, что сделала maman, и разрывается: ей хочется одновременно не дать себя обмануть и оставить при себе платежеспособную постоялицу.

Они заключили сделку, и с тех пор у нас с maman появилась новая крыша над головой. Она сказала, что это временно и, если мы будем усердно трудиться, скопим еще немного денег.

В ту ночь мне приснилось, как я убегаю с бродячим цирком.

Гадалка могла быть просто мошенницей и не больше. Вероятно, она, как предположила maman, на что-то злилась и намеренно причинила мне боль. Или же сказала правду, предупредила, надеясь, что ее слова как-то уберегут нас с maman. Каковы бы ни были ее намерения, я столкнулась с самосбывающимся пророчеством – из тех, что исполняются против воли.

В Сомерсет-Парке я никому этого не говорила, но до моего девятнадцатого дня рождения оставалось пять дней.

Дружочек,

не существует слов, которыми я могла бы описать, что сейчас чувствую. Посреди бесконечного кладбищенского ужаса меня коснулся луч солнца.

Я наконец-то узнала, что такое любовь, притом совершенно внезапно. Раньше я об этом не помышляла, но теперь, когда ощутила ее, настоящую и искреннюю, уже более не ошибусь. Возможно ли это – взглянуть в глаза другому и тут же все понять? Да! И это правда!

Я даже не могу ничего объяснить – вот еще недавно не было ничего, а потом я получила все. Его улыбка – словно солнце, и все, чего я хочу, – вечно купаться в его тепле.

Любовь восхитительна и горька одновременно. Он отвечает на мои взгляды, улыбки, но всегда знает о приближении мистера Пембертона и первым отворачивается. У нас роман украдкой брошенных взглядов. Но что нам делать дальше? Я должна поговорить с ним наедине. Должна! Если он чувствует то же самое и заявит об этом со всей определенностью, мы найдем выход.

Мистеру Пембертону я не нужна – это очевидно. Как бы я ни старалась сделать его счастливым, брак принесет нам лишь мучения, я это знаю. Что за семью мы подарим нашим детям?

Жених почти не обращает на меня внимания, и все же следует хотя бы попытаться вести себя более сдержанно. Поэтому вместо того, чтобы смотреть на лицо возлюбленного, я смотрю на его руки. Я вижу его осторожные повадки, легкую походку, которой он перемещается по дому. Поразительно, однако столь простое занятие, как наблюдение за мужчиной, выполняющим самые обычные действия, может оказаться таким захватывающим.

Как я жажду познать то, что испытывали другие женщины. Я едва сдерживаю свои чувства, свое тело и боюсь, что, если с ними не совладаю, меня просто разорвет. Однако поговорить с ним наедине невозможно – всегда поблизости Бромуэлл или миссис Донован. Какой вздор – так оберегать меня в моем собственном доме!

Но сегодня я схитрила! После того как он побывал у отца и выпил чаю с моим женихом, я предложила совершить небольшую прогулку в оранжерею. Представь мое удивление, когда к нам решил присоединиться мистер Пембертон. Я оказалась между ними, с одной стороны шел мой жених, а с другой – мой возлюбленный. Я подстраивала свой шаг под него, втайне надеясь, что он поймет суть моего послания. Выглянув из-за края капора, я увидела, что он тоже наблюдает за мной, совершенно не обращая внимания на скучные замечания мистера Пембертона о погоде. Я улыбнулась ему, и на этот раз он посмотрел мне в лицо, почти вынуждая не отводить взгляд.

Мы вошли в оранжерею, и он принялся расспрашивать меня о каждом растении, словно доселе их не видел. Он казался таким спокойным, но мой голос дрожал, когда я отвечала. Я не смела смотреть ему в глаза, пока говорила. Это было чересчур – находиться так близко, когда позади нас стоит мистер Пембертон.

Мы остановились перед клумбой с подснежниками, и я сказала ему, что, пусть они не слишком приглядны, зато выносливы и цветут в самое холодное время. Он заявил, что это самый красивый цветок, который он когда-либо видел. Затем сделал шаг, и наши руки соприкоснулись, почти случайно, – но его пальцы сжали мои на краткий миг перед тем, как отпустить.

Нет вернее знака, что он меня любит. Я возвращалась в особняк, едва касаясь ногами тропинки и будто скользя по воздуху. Я навеки запомню, как влюбилась у клумбы с подснежниками.

После катастрофического провала в библиотеке мне требовалось уединение, и я попросила подать ужин мне в комнату.

Когда Флора принесла поднос, я порадовалась возможности отвлечься в ее компании. Отголоски моей беседы с мистером Пембертоном и вызванные ею ужасные воспоминания о maman вымотали меня. Одна лишь радость – он не прогнал меня из дома. Пока.

Я села за маленький столик и принялась за мясо с подливой.

Как ни странно, аппетит совершенно не пострадал.

Флора хлопотала по комнате.

– Слуги говорят, мол, сегодня разослали приглашения на прием в честь леди Одры, – сказала она. – На кухне все в трудах, все готовят да готовят.

– Могу представить, – отозвалась я, собирая кусочком хлеба остатки соуса с тарелки.

– А вам разве не надобно готовиться к сеансу? Или, может, на ком-то потренироваться немного? – Намеки Флоры были столь же незаметны, как гроза посреди ясного дня. Она хотела, чтобы я снова вызвала призрака, и я была совсем не против ее ублажить. Было что-то утешительное в привычном занятии, единственном деле, что у меня хорошо получалось.

Я промокнула рот мягкой салфеткой и положила ее на опустевшую тарелку.

– Сегодня вечером даже воздух какой-то особенный, – сказала я. – Когда в том измерении что-то происходит, я чувствую эманации. Они незаметны, как порхание крыльев бабочки.

Флора уставилась на мой лоб, сосредоточенно хмуря брови.

– Я вижу вокруг тебя присутствие сильного духа, – продолжила я. – Он не всегда рядом, но сегодня на тебя пала тень.

– Тень? Звучит скверно… – Она бросила взгляд за плечо.

Флора была из тех, кого maman называла «отменными клиентами».

– Нет, – заверила я ее. – Вообще-то это хорошо. Падающая на тебя тень означает, что дух рядом, поскольку ты к нему взывала.

– Что? То есть прям как вы делаете?

– Не совсем. – Я указала ей на другой стул, приглашая присесть рядом. – Когда мы думаем о любимом человеке, его дух прорывается сквозь завесу, что разделяет наши миры, и обретает способность пересечь границу – хотя бы на мгновение.

Флора улыбнулась.

– Да, – подтвердила я, аккуратно вытаскивая ногу из ботинка. – Закрой глаза и сосредоточься на его имени. Это поможет удержать духа рядом.

Она сделала так, как я велела. Воспользовавшись тем, что Флора отвлеклась, я переставила посуду с приборами на пол и сунула нож под ножку стола.

– Я совсем с толку сбилась, – пожаловалась она, сжимая фартук, и снова посмотрела на меня. – Тот, о ком я думала почти весь день, все еще жив. Утречком точно был, когда я угощала его яблочным пирогом.

Мне вспомнилась добрая улыбка Джозефа.

– Тени не лгут, – сказала я ей. – Кто-то сейчас рядом с тобой. Хочешь узнать кто?

Она кивнула. Я потянулась к ней через стол и велела взять меня за руки.

– Теперь ты должна перестать тревожиться и помнить: ничто не причинит тебе вреда.

Она снова кивнула.

– Есть ли здесь тот, кто желает поговорить с нами? – спросила я.

Из-под стола раздались три стука.

Флора ахнула. Глаза ее стали больше обеденной тарелки. Я подождала, затем подняла колено, пошатнула маленький столик и сказала:

– Вижу букву «М»…

– Мэйзи… – прошептала Флора.

Я кивнула.

– Она что-то говорит. – Я подождала еще два вдоха. – Она знает, что твой возлюбленный рядом.

Флора крепче сжала мою руку и пробормотала:

– Спросите ее, говорит ли он мне правду. Я должна знать, можно ему доверять или нет.

Мне стало любопытно, что такого мог ей сказать Джозеф.

– Она передала, что он говорит почти правду, – уклончиво ответила я.

По выражению ее глаз, так пристально вглядывающихся в мои, трудно было понять, что она думает, но одно я заметила наверняка – Флора недовольна.

– В любом случае, – добавила я, – они не всегда изъясняются прямо. Порой послания приходят в виде ощущений. Полагаю, она пытается сказать вот что: вероятно, он может солгать тебе в том, что ты загадала.

– О… – Выдохнула Флора таким убитым тоном, что стало ясно – она разочарована.

Maman бы это не одобрила.

Мы никого не поучаем, ma petite chérie. Лишь говорим им то, что они жаждут услышать. Говорим достаточно, чтобы сердце само восполнило пробелы.

Сердце видит.

Я попыталась снова.

– Но она говорит, что для лжи у него есть веские причины и он хочет сделать тебя счастливой.

Пальцы Флоры ослабили хватку. Я поняла, что ей понравилось сказанное.

– Она уходит, – продолжила я.

Слабый румянец расцвел у нее на щеках.

– Если позволите, – начала она, – так славно было поговорить с кем-то моего возраста. Я служанка и, ясное дело, в подруги не набиваюсь. Просто очень тоскую по Мэйзи, но когда вы рядом, вроде мне не так уж и одиноко. – Она покачала головой. – Уж простите, так изысканно, как вы, я выражаться не умею.

Я – изысканно выражаюсь? Это что-то новенькое.

– Спасибо, Флора, – ответила я. Я поняла, что ей наконец стало со мной спокойно – она мне доверяет. – Я тоже рада, что ты здесь.

Она хотела встать, но замешкалась, покусывая нижнюю губу.

– Слыхала я, вы с его светлостью были сегодня в библиотеке…

– М-м, да, – коротко подтвердила я. Слуги нас подслушивали? Им всем теперь известна правда? Я почти затаила дыхание, ожидая ее ответа.

Флора сунула руки в карман передника.

– В жизни не забуду, как он первый раз приехал в поместье, – сказала она. – Я подумала, что никогда такого красавчика не встречала. Видали б вы их с леди Одрой вместе – ну будто пара ангелов.

Ужин тяжким камнем ворочался у меня в желудке. Я вспомнила, как покраснела, когда наши руки соприкоснулись.

– Похоже, ты в ней души не чаяла, – заметила я.

Флора шмыгнула носом.

– Вот что я вам скажу, Дженни, – дрогнувшим голосом начала она. – Ночью за пару дней до свадьбы я кой-чего увидала. Ни разу никому о том не обмолвилась. Теперь все гадаю – а может, мне почудилось? А порой думаю, все так и было. Ни словечка никому не сказала, только Мэйзи на ее могилке.

Я тут же навострила уши.

– Ничего страшного, со мной можно поделиться, – заверила я. – Я говорю лишь с призраками. – Я потянулась к ней и тронула ее за руку. – Так что ты увидала в ту ночь?

Она поправила белый чепец, потом несколько раз вздохнула.

– Я на кухне допоздна трудилась, готовила все к свадебному пиру. Нужно было пироги остудить, да не хотелось идти в холодную кладовую. – Она подалась ко мне и понизила голос: – Ненавижу туда ходить.

Я припомнила, как Джозеф не хотел доставать заготовки для миссис Гэллоуэй.

– Тогда я вынесла пироги на задний двор. Уж стемнело, так что я не разобрала, кто идет, пока он не подошел ближе, а он загребал ногами, точно хорошенько набрался.

Ее оборвал быстрый стук в дверь. Флора зажала рот и потрясла головой, будто ругая себя за сказанное. Я испугалась, что наши отношения испорчены. Стук повторился, Флора поспешно бросилась к двери и открыла.

Когда она повернулась ко мне спиной, я легко вытащила нож из-под ножки стола и снова опустила его на тарелку.

– Добрый вечер, милорд, – пробормотала Флора, склонив голову.

Мистер Пембертон переоделся для вечера. Его вкус был безупречен, а золотистые волосы будто притянули к себе весь свет из комнаты. Однако в осанке видна была усталость, что отличалось от его обычной манеры держаться. Он заметил пустую тарелку и с одобрением кивнул.

– Вы поели? Рад видеть. Я тревожился, что вам нездоровится.

– От жаркого миссис Гэллоуэй трудно отказаться, – робко отозвалась я.

Наша последняя беседа закончилась тем, что я выбежала из библиотеки, едва сдерживая виноватые слезы. Боюсь представить, что он обо мне подумал.

– Ох, простите, Дженни, – пробормотала Флора и кинулась поднимать с пола посуду.

Мистер Пембертон озадаченно посмотрел на нее, но потом снова повернулся ко мне.

– Вечерний воздух превосходно освежает, – сказал он. – Оранжерея была любимым местом Одры, и я подумал, что вы захотите туда прогуляться.

Он ни словом не намекнул на нашу недавнюю размолвку. Хозяин Сомерсета оказался куда лучшим актером, чем я подозревала. И все же нельзя было отказаться от приглашения, особенно в присутствии Флоры. Следовало помнить, что слуги сплетничают между собой.

– Хорошо, – кивнула я, выдавив улыбку.

– Буду ждать у выхода. – И с этими словами он развернулся и скрылся из виду.

Флора с облегчением вздохнула и кивнула в сторону шкафа.

– Наденьте шарф, ветер сегодня больно уж кусается.

Когда я подошла к парадной двери, меня уже дожидался мистер Пембертон с цилиндром на голове, зонтиком, торчавшим из-под мышки, и фонарем в свободной руке.

– Извольте, мисс Тиммонс, – сказал он, открывая для меня дверь.

– Лорд Чедвик… – кивнула я.

Вечерний воздух при каждом вздохе царапал горло. Сильный порыв ветра взметнул мои волосы, капор зашуршал. Я ухватилась за него, чтобы удержать. Перед тем, как спуститься в холл к мистеру Пембертону, я вдруг поняла: нельзя оставлять диадему без присмотра в комнате, это очень рискованно. Ее могла обнаружить миссис Донован. Потому я взяла украшение с собой, надев под капор и плотнее прижав к волосам.

– Придется расспросить Флору о том, как завоевать ваше расположение, – объявил хозяин Сомерсета. – Должно быть, она стала вашим доверенным лицом, раз совершенно спокойно называет вас Дженни.

– Она меня так называет, потому что я ее сама об этом попросила, – отозвалась я.

И снова я порадовалась, что у капора широкие поля. Наш последний разговор еще отзывался стыдом у меня в ушах, отчего те краснели.

Мы помедлили на верхней ступеньке.

– Идет дождь, – заметила я без всякой на то необходимости.

Мистер Пембертон раскрыл зонт и взял его в руку с моей стороны. И вновь он предпочел выстроить между нами барьер.

В тусклом свете фонаря мы прошли мимо каменных львов, затем вдоль дома, следуя по тропинке, что вела к садам на задворках. Я шагнула в сторону, чтобы не угодить в большую лужу, зонт переместился следом за мной, не давая промокнуть. Времени оценить галантный жест у меня не нашлось: я постоянно перебирала в голове варианты того, что на самом деле задумал мистер Пембертон. Неужели он ведет меня к приходскому констеблю? Намеревается выгнать в ночь, не дав собрать вещи? Или хочет столкнуть с обрыва? Я тряслась от холода.

Усилился ветер и порывом налетел на нас. Я вцепилась в капор, а мистер Пембертон пытался удержать над нашими головами зонт. В свете фонаря под глазами у него залегли глубокие тени.

– Сюда, мы почти пришли, – сказал он, ведя меня в оранжерею. – В Сомерсете лишь здесь можно по-настоящему уединиться.

«Но для чего?» – задумалась я и первой вошла в стеклянное строение. Мистер Пембертон вручил мне фонарь, отряхнул зонтик и прислонил его к двери. Вода потекла вниз, образуя на каменном полу лужицу.

Нас окутала тишина. Здесь было тепло – в противовес ледяному дождю снаружи. Хозяин Сомерсета снял цилиндр и несколько раз провел рукой по густым белокурым волосам.

– Идемте, – позвал он. Мы стали пробираться по дорожке, вдоль которой стояли горшки с пышными папоротниками. Я подняла фонарь выше и принялась крутить головой, вглядываясь в зелень – нет ли где фараонов. Если бы пришлось, я бы побежала.

Мистер Пембертон кашлянул.

– Я хочу принести извинения за то, что сказал сегодня в библиотеке. Мне нечем себя оправдать, я пренебрег вашими чувствами. Боюсь, я обошелся с вами несправедливо.

Уж чего я от него не ожидала, так это извинений.

Я нерешительно проговорила:

– С тех пор, как я здесь оказалась, я слишком вольно выражаюсь.

Он повернулся ко мне, держа цилиндр обеими руками.

– Я должен с вами объясниться. Когда я понял, что посыльный из Лондона доставил копию вашего полицейского досье, мне пришлось прочесть его целиком. Возвращаясь той ночью к себе, я уже принял решение наутро дать отпор мистеру Локхарту, но тут увидел, как вы стоите наверху лестницы. Вы едва не свалились оттуда кубарем. – Он вымученно посмотрел на меня и покачал головой. – Я, не колеблясь, бросился к вам. Признаюсь, я был сильно испуган. Но когда понял, что вы ходите во сне, я заинтересовался. Мне показалось, что нужно получше в вас разобраться.

Мое сердце бешено стучало. Я не осмелилась ответить. В глубине души мне хотелось выведать, что он думает о наших встречах, хоть я и догадывалась – добром это не кончится. Я потрогала поля капора, желая убедиться, что диадемы по-прежнему не видно.

Мистер Пембертон продолжил:

– Несколько раз поговорив с вами, я осознал: вы совсем не та женщина, которую описывает досье. И тогда я решил положиться на свое чутье и позволить вам остаться.

Я вспомнила, что сказал мне мистер Локхарт в карете, – что лишь я могу помочь хозяину Сомерсета обрести то, чего не купишь за деньги. Покой.

Мистер Пембертон нахмурился, и лоб его прорезали более глубокие, чем обычно, морщины.

– Сегодня, когда вы обвинили меня в том, что я не воспринимаю смерть Одры всерьез, я жестоко отплатил вам той же монетой. И хочу пояснить: мой гнев был направлен не на вас, а на самого себя. Следовало быть к ней более внимательным, независимо от характера нашего соглашения. Мне больно при мысли о том, что она никогда не узнает, как мне жаль.

У меня наготове имелся набор подобающих для такого случая ответов, однако мистер Пембертон был слишком хорошо осведомлен о моей профессии, и, боюсь, что бы я ни сказала, все прозвучало бы неискренне. Так что я просто ответила:

– Благодарю за ваши извинения. – Но удержаться от вопроса не смогла: – Означает ли это, что вы все еще намерены провести сеанс?

Он спокойно ответил:

– Ну разумеется. Наш изначальный план не претерпел никаких изменений.

Мы пошли дальше. Тропинка сузилась, и наши руки слегка соприкоснулись.

Я заметила, что хозяин Сомерсета не упомянул о приходском констебле.

– И где же сейчас досье? – спросила я.

На лице его промелькнуло некое подобие смущения.

– Я заново упаковал все бумаги и велел доставить сегодня мистеру Локхарту. Он не знает, что я их прочел, и, возможно, как раз сейчас сам просматривает.

Меня захлестнуло облегчение. Все это время я тревожилась, что же мистер Пембертон предпримет, узнав о размахе моего преступного прошлого. Однако он не вызвал полицию, а вместо этого попросил меня остаться. В ответ на его откровенность я решила поделиться с ним сутью моей сделки с мистером Локхартом.

– Он обещал помочь меня оправдать.

Мистер Пембертон кивнул, почти не удивившись.

– Я рассудил, что досье потому и прислали. Неудивительно, что вы боялись разочаровать старика.

Тишина оранжереи следовала за нами, будто непрошеная компаньонка. Мои ботинки хлюпали на каждом шагу, но я не обращала на это внимания. Похоже, катастрофы удалось избежать. Меня не только не прогнали из Сомерсет-Парка, но и, по всей видимости, с мистером Пембертоном мы останемся союзниками. Эта мысль успокаивала.

Мы подошли к каким-то мелким цветам, высаженным в несколько рядов. Увидев табличку, я застыла как вкопанная: «Подснежники». То же самое было написано в свадебном списке Одры. Почему она так хотела включить в свой свадебный букет неприглядный цветок?

– Подснежник, – сказал мистер Пембертон, склонившись над моим плечом.

– Вид совершенно непримечательный.

– Не такие броские, как розы, зато в изобилии цветут в самых тяжких условиях. – Он сделал паузу и посмотрел на меня в свете фонаря. – Есть в этом что-то достойное восхищения.

Меня окатило жаром до самых кончиков пальцев. Это прозвучало как скрытый комплимент. Но что ему удалось выяснить из полицейского досье? Он получил полное представление о моей жизни? Может быть, он все-таки говорил лишь о цветах…

– Это любимый цветок леди Одры? – спросила я.

Его лицо вновь стало незаинтересованным и бесстрастным.

– Не имею понятия. Насколько я знал ее, она любила пышные и яркие цветы. А не столь непритязательные, как эти.

Я не упустила из виду отсутствие в его голосе тепла, но замечание вполне соответствовало тому, что я узнала об Одре. Ее комнату украшали броские цветочные узоры. Возможно, эти подснежники ничего не значат.

Я вспомнила о ее списке… Одра никогда не наденет свое прекрасное свадебное платье. Оно так и будет целую вечность висеть в ее гардеробе, дожидаясь хозяйку. Я начала осознавать, зачем мистер Пембертон старается восстановить справедливость. В каком-то смысле именно благодаря Одре мистер Локхарт в ту ночь меня спас. Я была у нее в долгу, но отплатить добром никогда не сумею.

От налетевшего порыва ветра большие стекла оранжереи задребезжали. Смирившись с тем, что нам неизбежно придется еще немного здесь задержаться, мы зашагали дальше и наконец оказались у фонтана с плачущим ангелом. Присев на бортик, я заметила в глубине чаши несколько монет и неосознанно к ним потянулась. Лишь коснувшись воды, опомнилась и отдернула руку. Старые привычки.

Мистер Пембертон опустился рядом со мной.

– Вы уже успели осмотреть местность за садами? – спросил он.

Я покачала головой. Желания взглянуть на обрыв у меня не возникло.

– Честно признаться, – начал он, – все, что меня привлекает в Сомерсет-Парке, это конюшни. Море меня никогда особенно не интересовало.

Я не могла с ним не согласиться. К тому же от моего внимания не ускользнуло, что Одру он среди достоинств Сомерсета не назвал. Я постаралась затушить крошечный огонек надежды, разгоравшийся внутри. Это было бы весьма опрометчиво. К тому же казалось, будто я поступаю вероломно по отношению к самой Одре.

– Знаете, мисс Тиммонс, – сказал мистер Пембертон, – возможно, мы здесь задержимся, так что я был бы признателен за участие в беседе.

– Да, милорд, – отозвалась я.

У него вырвался редкий взрыв смеха.

– Вы нарочно это делаете? Я уже просил вас звать меня просто по имени. К вам ведь даже некоторые из слуг так обращаются.

Я посмотрела на него – вид у хозяина Сомерсета был самодовольный. Вот он, мой шанс побольше о нем узнать.

– Когда вы смеетесь, ваш шрам становится заметнее, лорд Чедвик.

– Хм… – скованно буркнул он и пощупал место под подбородком. Мне сразу же стало неловко.

– Надеюсь, с ним связана интересная история, – продолжила я, скрывая причину своего интереса. – Я ужасно разочаруюсь, если в ней нет пиратов.

Мистер Пембертон опустил взгляд и принялся покручивать золотое кольцо.

– Барнаби упоминал, что успел вам рассказать о том, как спас мне жизнь.

– Вы не справились со своей лошадью, – подтвердила я. Мои щеки пламенели от стыда: я надеялась, его друг не присовокупил рассказ о том, как я заявила, что надо было вместо жеребца пристрелить Пембертона.

Тот кивнул.

– Когда мой отец велел избавиться от коня, мне показалось, что в глубине души я тоже умер. Возможно, то умерла моя детская наивность, – сказал он, уставившись на собственные сапоги. На скулах у него заиграли желваки. – Я заявил, что отныне и близко не подойду к лошадям. Но отец настоял и прямо на следующий день заставил меня проехаться верхом. И тогда я понял: он был прав. Он сказал, что если я буду принимать решения из страха, то никогда не проживу жизнь так, как мне предназначено. Страх толкает людей на неверный путь, где их поджидают одни лишь невзгоды. – Он резко вздохнул. – Желая убедиться, что я усвоил урок, он меня ударил. На нем был этот перстень, и камень рассек кожу.

Я даже не представляла, какова была сила удара, способного оставить такой след.

– Я получил перстень по наследству, когда умер отец, как он сам получил его и многие поколения прежде. Я не хотел нарушать традицию, отказавшись его носить. Но попросил удалить камень.

В его голосе теперь звучали другие нотки, почти смущенные.

– Понимаете, у меня и так есть каждодневное напоминание об этом наследстве.

Он улыбнулся, пусть и слабо, но я впервые увидела его улыбающимся. Это меня поразило.

– Боюсь, я не обладаю даром сочинителя, мисс Тиммонс. Я умею говорить только правду.

Я снова посмотрела на кольцо.

– Я никому об этом не рассказывал. Разве что вам сейчас, полагаю.

Похоже, мне досталась незаслуженная честь – стать его конфиденткой. Я наслаждалась комплиментом, пока меня не осенило: он мог поделиться этим лишь для того, чтобы заслужить мое доверие, и тогда я в ответ поведала бы ему собственные секреты. Этим приемом я и сама нередко пользовалась.

Должно быть, он угадал, что в душе моей идет борьба. Когда мистер Пембертон продолжил, он заговорил нерешительно, что было ему несвойственно.

– Мне следует быть предельно честным. Прочитав полицейское досье, я сообщил ваше имя своему знакомому, надежному поверенному в Лондоне. Он прислал мне дополнительные сведения. После нашей злополучной стычки в библиотеке мне доставили от него небольшой конверт. Там были различные заявления от семей, которые пользовались вашими услугами несколько лет назад. В них не упоминалось ни слова об ограблении, лишь о том, что вы сумели облегчить их горе. Вас даже описывали как ангела.

Я поджала губы, сдерживая дрожь. Я уже и забыла, каково это – испытывать гордость.

– Я глубоко сожалею о том, что насмехался над вашим даром, – сказал мистер Пембертон. – Эти рекомендации позволили мне еще раз оценить ваши способности – то, как вы умеете обращаться с людьми из самых разных слоев общества и утешать их в тяжкие времена. – Прядь светлых волос упала ему на глаза, но он не обратил на это внимания.

Странная волна энергии прокатилась по моей коже. Казалось, будто мое тело впитывает влажный воздух оранжереи.

Хозяин Сомерсета продолжил:

– Я завидую вашему умению столь быстро налаживать личные связи. Никогда не умел непринужденно держаться с незнакомцами.

– Мне ничего не давалось легко. Maman – вот у кого был настоящий дар, – отозвалась я, вздернув подбородок. – Мне с ней никогда не сравниться. – На последнем слове я осеклась, в горле у меня пересохло. Боль всегда напоминала о себе, как и вина.

Новый порыв ветра ударил в стекла. Я порадовалась произведенному им шуму.

– Сочувствую вашей потере, – сказал он.

– Все эти годы я так часто имела дело со смертью, а больше всего боюсь жить без нее. – Я замолчала. Слишком близка оказалась к рассказу о событиях той ужасной ночи.

Мистер Пембертон не нарушил тишину, что повисла между нами.

Но чуть погодя он произнес:

– Я вспомнил, как вы сказали, мол, порой люди принимают решения, зная, что те уничтожат их счастье. Но любопытно – а если бы эти люди задумались о том, по какой причине они чувствуют себя столь недостойными, возможно, тогда они бы поняли, что заслуживают большего…

Чувство было приятным. Его полный надежды голос затронул что-то в глубине моей души. Но какими бы красивыми ни были его слова, правда оставалась правдой. Я точно знала, чего заслуживаю: уж счастья-то – меньше всего.

Дружочек,

сердце мое кровоточит, но все еще бьется. Отец умер. Меня не было рядом с ним. Мне слишком стыдно рассказывать, чем я занималась в тот миг и с кем.

Но за всю мою жизнь в Сомерсете я улучила лишь эти минуты чистой и волшебной страсти – ведь это не может уничтожить все то, что я сделала ради отца? Молюсь о том, чтобы его душа на небесах помнила о моей преданности и даровала мне прощение.

Мы похоронили его в семейном склепе подле моей матери. Я провела рукой по имени на ее надгробии, и по коже у меня побежали мурашки, словно кто-то прошелся по моей будущей могиле. Сомерсет-Парк навсегда будет моим домом, но также он может стать мне и гробницей.

Я тревожусь, что мой постыдный секрет известен всем. Мистер Пембертон стал более дотошным, чем обычно, и теперь мне приходится ему лгать. Мой возлюбленный покинул поместье и ушел из моей жизни. Я то и дело разражаюсь безудержными рыданиями, а слуги думают, что это из-за отца.

Я скорблю, Дружочек, – я потеряла свою истинную любовь. Он присутствовал на похоронах, но все, что мог сделать, – только церемонно склониться над моей рукой. И все же этого прикосновения, пусть и через перчатку, хватило, чтобы разжечь внутри меня огонь.

Я должна понять, как жить дальше с одними лишь воспоминаниями о нашей тайной ночи. Это настоящее проклятие – любить так яростно и так страстно. Все остальное в сравнении меркнет. Моя жизнь превратится в зияющую пустотой бездну. Но я должна быть настороже, ведь мистер Пембертон следит за мной точно ястреб.

Он наконец заинтересовался подготовкой к нашей свадьбе. Он всегда приходит, когда его меньше всего ожидаешь, и постоянно задает множество вопросов: как я провела день, куда ходила и с кем. Для такого повышенного интереса причина может быть лишь одна. Он подозревает, что я вверила свое сердце другому!

Я стараюсь отвечать вежливо, но он вперяется в меня тяжелым взглядом, стальным и непреклонным. Раньше я считала, будто у него красивые глаза, но теперь они напоминают мне ледяную бурю в море. Бурю, в которой мне придется плыть до скончания дней. Меня беспокоит неотступный страх, что когда-нибудь я в этих глазах утону.

Лучше бы он никогда не приезжал в Сомерсет.

К себе в спальню я вернулась в растерянности. Меня охватывало облегчение оттого, что мистер Пембертон все еще хочет провести спиритический сеанс, и переполняла нервозность, из-за которой я мерила комнату шагами. Так долго, что мои ботинки почти высохли. Все еще существовало множество вариантов развития событий, при которых я могла вернуться в камеру лондонской тюрьмы.

Даже если в результате сеанса кто-то признается, нет уверенности, что мистер Локхарт не передумает защищать меня в суде. А если пожелает, придется мне вверить свою жизнь в его руки. В его хилые, шишковатые руки умирающего. Я содрогнулась при мысли, как он ослабнет… и будет ли еще жив ко времени судебного слушания.

Сняв капор, я поднесла диадему к пламени свечи. Вот мой единственный залог. Я открыла верхний ящик трюмо и достала нижнюю юбку.

Меня отвлек быстрый стук в дверь.

– Да? – окликнула я, гадая, неужели это снова Флора.

Раздался щелчок, затем повернулась ручка и начала открываться дверь. Я так увлеклась мыслями о разговоре с мистером Пембертоном, что забыла запереться.

– Питье на ночь, мисс Тиммонс, – объявила миссис Донован своим обычным ледяным и чопорным тоном.

В волнении я кое-как завернула диадему в нижнюю юбку, сунула ее в самый дальний конец ящика и обернулась: в комнату вошла экономка с небольшим подносом в одной руке и лампой в другой.

Я бедром задвинула ящик.

Миссис Донован встала посреди спальни, как мрачный дозорный, и критически осмотрела помещение. Ее взгляд задержался на постели. У изножья лежало аккуратно свернутое зеленое покрывало из комнаты мистера Пембертона.

– Благодарю, – сказала я. – Хотя ужин был более чем сытным. Не стоило тратить силы и нести сюда чай.

– Это не чай, – поправила миссис Донован, располагая поднос на столе, за которым я ранее ужинала. Она аккуратно поставила чайник, испускавший пар, и хрустальный бокал. – Мистер Локхарт все еще болен, но, кажется, ежевечерний прием горячего тодди[6] способствует поправке его здоровья. Я встревожилась, когда Бромуэлл заявил, что вы не пришли на ужин. Мы не можем позволить вам расхвораться.

Она пристально воззрилась на меня, затем перевела взгляд на верхний ящик трюмо. Наверняка учуяла от меня запах вины.

Я не дрогнула.

– Так разболелась голова, что пришлось остаться в постели. Уверяю вас, мне гораздо легче.

Не выказав ни малейшего намерения удалиться, миссис Донован спросила:

– Все ли вас устраивает? Надеюсь, вы наслаждаетесь пребыванием в поместье. – Вот только скривилась она при этом так, словно намеревалась воспользоваться ночным горшком. Экономка подошла ближе. Свет лампы упал между нами, бросив на ее лицо тени. Лучше не стало.

– Знаю, вы любите, когда вам прислуживают, – сказала она. – И как поглядываете на лорда, тоже вижу. Полагаю, вы именно обо всем этом и мечтаете. Но чтобы стать следующей леди Чедвик, требуется больше, чем уроки танцев в библиотеке и поздние прогулки в оранжерею.

Слова вырвались у меня так быстро, что я едва не задохнулась.

– Мне вовсе не нужен Сомерсет-Парк, – заявила я. – Как и лорд Чедвик. Я не хочу, чтобы вы являлись сюда и писали послания в моей Книге духов или передвигали картину на стене. – Я кивнула на полотно со шхуной, которое теперь висело совершенно ровно.

Уголок ее рта приподнялся в зловещей улыбке.

– Кажется, вы тронулись умом. Вероятно, следует пригласить к вам доктора Барнаби.

Я больше не в силах была выносить ее вмешательство и колкости. К тому же я знала, что мистер Пембертон мне доверяет, и это тоже прибавило храбрости.

– Вероятно, вам следует прекратить распространять ложь и высказывать свое мнение в отношении вопросов, в которых вы совершенно не смыслите. Мы с лордом Чедвиком встречаемся лишь для того, чтобы обсудить грядущий сеанс. Единственное, чего он хочет, – связаться с леди Одрой и сообщить ей, как сильно он любил ее и тоскует по ней. – Безусловно, это была ложь, но ее требовалось поддерживать.

Лицо экономки покраснело.

– Когда он получил титул, предки Линвудов перевернулись в гробах от такой несправедливости! – с отвращением фыркнула она. – Его никогда не заботило благополучие леди Одры.

– А вас заботило?

– Конечно!

Я ни разу не слышала, чтобы миссис Донован говорила с таким пылом. Она едва не вышла из себя, даже стала казаться уязвимой. Я скрестила руки на груди.

– Тогда почему вы позволили мистеру Саттерли войти в ее комнату в ночь перед венчанием? Вам было известно, что он против свадьбы. Так зачем вы добровольно поставили леди Одру в столь опасное положение?

Ее глаза обвинительно сверкнули.

– Лишь я виделась с ней в ту ночь!

– Мистер Саттерли сам признался. Зачем ему лгать?

Она покачала головой.

– Это вы лжете.

– Только один из вас говорит правду, миссис Донован. Любопытно, но во всем Сомерсет-Парке лишь вы с мистером Саттерли упоминали о том, что лорд Чедвик – не истинный наследник.

Лампа у нее в руке задрожала. Огонь во взгляде угас. Нет сомнений – я обнаружила слабое место миссис Донован. Следует воспользоваться преимуществом.

Я смягчилась.

– Вы всю ночь просидели у нее под дверью, со всеми предосторожностями охраняя комнату, но случилось нечто, от вас не зависящее.

Она опустила взгляд.

– Вы знаете, что случилось, и вы напуганы. – Я немного выждала и добавила: – Я помогу вам избавиться от страха.

Миссис Донован подняла подбородок и устало вздохнула.

– Страх не обременяет меня, он исчезает… в отличие от чувства вины. Я не должна вам ничего объяснять, но клянусь могилой леди Одры – я не знаю, что с ней стряслось. Она была цела и невредима, когда я принесла ей пунш на ночь.

Я питала к экономке весьма сильную неприязнь и все же была до мозга костей убеждена, что она говорит правду. Особенно насчет вины. Та и впрямь никогда не исчезает.

Миссис Донован распрямила плечи, вернув себе прежнюю степенность, и направилась к двери. Потом вдруг оглянулась, снова устремив взгляд на зеленое одеяло.

– С вашей стороны весьма разумно было попросить ключ от комнаты. Непременно им воспользуйтесь. Всем порядочным девушкам следует хорошенько запираться на ночь.

Она ушла, я тут же закрыла замок и попыталась встряхнуться. Ее слова насчет мистера Пембертона будто повисли в воздухе, оставив смущение и досаду. Представления о любви у меня были весьма невразумительные. Среди знакомых мне мужчин были лишь клиенты пансиона мисс Крейн да жирные фараоны. Вопреки гнусным измышлениям мисс Донован я не собиралась так легко отдавать свое сердце.

Maman твердила: «Любовь приносит боль, ma chérie. Мы видим это на каждом сеансе. И я должна эту боль исцелить. Я внушаю людям то, что они жаждут услышать, а их надежда сама восполняет пробелы, ведь смотрят они не глазами, а сердцем, и оно видит неподвластное взгляду. Пройдут недели, а они не вспомнят о тех смутных обещаниях, что я им наговорила, или о том, что угадала неверно. Они будут помнить лишь то, во что хотят верить».

«Если сердце так легко обмануть, как ему верить?» – спросила я, впитывая каждое сказанное ей слово.

«Именно, – похвалила maman. – Одно лишь сулит любовь – разбитое сердце».

Я знала, что она говорит о моем отце и случившейся с ним трагедии. Но не могла избавиться от обиды, ведь благодаря их любви родилась я.

Я часто представляла, какой стала бы моя жизнь, не упади мой отец в тот день в воду.

Я подошла к трюмо и открыла верхний ящик. Достала диадему, заново завернула ее в несколько нижних юбок и засунула как можно дальше. Нужно подыскать украшению новый тайник, где его никто не найдет, а я легко и незаметно смогу забрать. Я сделаю это, как только все уснут, – или, в случае миссис Донован, как только она устроится на ночевку вверх тормашками в своей пещере.

Хмурясь, я уставилась на ящик трюмо. Сравнила его скудное содержимое с содержимым ящика Одры, и у меня возникло ощущение дежавю.

Живот мой был полон, но я все равно налила себе горячего тодди и приготовилась ко сну. Любопытно, кто помог миссис Донован перевернуть картину. Сделать это в одиночку она никак не могла. Но еще больше мне хотелось узнать, кого Флора видела в ту ночь на тропинке.

– Тебе меня не одурачить, – заявила я в темноту комнаты. И все же слова миссис Донован о том, что мне следует запереться, тревожили. Я подставила стул под дверную ручку – хитрость, которой выучилась в пансионе мисс Крейн. – Поглядим, как ты с ним справишься, угрюмая ты гусыня.

Довольствовавшись этим, я допила пунш и завернулась в одеяло. Перед тем, как погрузиться в сон, я вновь будто увидела верхний ящик трюмо Одры. Ответ был прямо передо мной, но ускользал, словно вода сквозь пальцы.

Казалось, только я закрыла глаза, как тут же раздался стук в дверь. Остатки беспокойного сна паутиной цеплялись за мое сознание. Будто я стою на обрыве и ветер развевает мои волосы…

Стук повторился, теперь уже громче.

– Дженни?.. – раздался с той стороны голос Флоры.

– Иду, – сонно отозвалась я и, поморщившись, направилась к двери. Тело будто окаменело.

Я убрала стул и отперла замок.

Флора вошла в спальню с подносом, но ее обычно румяные щеки были бледны, а вид она имела изможденный.

– Вот ваш утренний чай. Побыстрее одевайтесь и спешите вниз к остальным.

Служанка наполнила таз на столике у кровати чистой горячей водой.

– Угу, – сонно пробормотала я, обмакивая тряпицу в исходящую паром воду и протирая лицо.

– Его светлость больно огорчился, – тараторила Флора, снуя по комнате. – Пришлось позвать приходского констебля.

Вся кровь отхлынула у меня от лица. Я бросила тряпицу в таз. Всю ночь я крепко спала вместо того, чтобы перепрятать диадему. Будь проклята миссис Донован с ее тодди! Наверняка она узнала о пропаже драгоценности и доложила мистеру Пембертону. Нужно бежать!

– Ты можешь незаметно провести меня на кухню? – спросила я Флору.

– На кухню? – фыркнула та. – Уж там вы точно не захотите оказаться, такой внизу поднялся переполох. – Позвякивая посудой, она накрывала мне завтрак. – Поутру на задворках в саду нашли миссис Донован – прямо на земле, в самой грязи. Джозеф было решил, что она мертвая, а потом сам чуть не помер: похлопал ее по щекам, окликнул, а она возьми да глаза открой. Говорят, напали на нее! – Флора помолчала и задумчиво добавила: – Я все гадаю, что бы я сделала, если б ее нашла.

Я так и разинула рот.

– Напали?! – Несмотря на проблеск уязвимости, который я заметила вчера в миссис Донован, экономка была не из тех, кто играет роль жертвы.

– Сначала у нее приключилась истерика, а теперь она то впадет в беспамятство, то снова очнется. У нее доктор Барнаби.

Я не могла представить себе миссис Донован в подобном состоянии.

– Потому и приехала полиция? – спросила я.

Флора вручила мне чашку чая, бросив на меня удивленный взгляд.

– А то как же? Но вы не тревожьтесь, Дженни. Бандита наверняка скоро схватят. Может, какого проходимца вышвырнули из «Плуга и колокола», он околачивался у дороги, да и забрел сюда. Такое и прежде бывало.

– Из «Плуга и колокола»?

– Паб в деревне.

– А-а… – Я взяла с подноса тост и, не намазав его ни маслом, ни джемом, откусила. Слегка отвернулась, чтобы Флора не заметила моего облегчения. – Какой ужас, – сказала я, но в глубине души порадовалась, что напали на миссис Донован, а не на Флору.

– А теперь поспешите. Мне строго-настрого велели быстро сопроводить вас вниз.

Допив чай, я вернула ей чашку и открыла гардероб. Выбрала светло-коричневое платье с высоким горлом и простой кружевной оторочкой на манжетах. Его следовало ушить в талии, но сейчас тревожиться об этом было недосуг.

Флора помогла мне его надеть и застегнула пуговицы сзади. На свободе разгуливал тот, кто напал на экономку, и я снова вспомнила ту историю, что Флора начала было мне рассказывать. Возможно, это как-то связано?

– Помнишь, о чем мы говорили в тот вечер, когда нас прервала миссис Донован? – напомнила я, слегка повернувшись, чтобы хоть краем глаза видеть ее лицо.

– Вы про того мужчину, которого я застала выходящим из леса? – Флора поморщилась. – Зря я вам сболтнула. Помилуйте, такие страсти кругом творятся. Помыслить не могу, чтоб о том рассказать! Кабы со мной припадок не приключился, ежели я буду об этом думать. – Она похлопала меня по спине. – Ну вот, все застегнуто. Теперь обувайтесь-ка, да поскорее.

– Пожалуйста, Флора, – взмолилась я. – Я никому не скажу!

Я опустилась на колени, потянулась за ботинками и замерла. Их покрывала корка засохшей грязи. Тост, который я проглотила, едва не выскочил обратно. Я знала наверняка: вчера, когда я снимала ботинки, они были сухими и чистыми.

– Миссис Гэллоуэй просто вне себя, – продолжала Флора. Она достала белую шаль. – Говорит, мол, видала вокруг луны ведьмино кольцо, а призраки в кладовой воют как одурелые. Клянется, что прошлой ночью целый ряд банок взял да полопался.

Сердце так и колотилось у меня в горле; я задвинула ботинки обратно в шкаф и вместо них достала начищенные черные туфли. Девушки из пансиона мисс Крейн говорили, что боятся будить меня, когда я хожу во сне. Я могу очень сильно сопротивляться. Они осмеливались коснуться меня, только если я подходила к самому краю лестницы.

Флора усадила меня перед зеркалом трюмо и быстро заколола мне локоны. Пока она без умолку болтала, я осматривала комнату. На ковре виднелись подсохшие следы, что вели от двери к шкафу. Как кто-то мог войти, не уронив стул? Ответ был лишь один, но я не хотела его признавать.

Тесные туфли жали, и я покачнулась. Флора это заметила и слабо улыбнулась в знак одобрения.

– У вас такие красивые волосы, что никто больше ничего не заметит, – сказала она.

Когда я вошла в гостиную, мистер Пембертон и Уильям сидели в креслах, не обращая внимания друг на друга. При моем появлении оба встали. Не знаю, как мне удалось дойти до ближайшего кресла, поскольку ноги у меня будто окаменели.

– Приятно наконец увидеться с вами, мисс Тиммонс, – сказал Уильям, хотя отталкивающие интонации в его голосе свидетельствовали скорее об обратном. Он смотрел на что-то у меня за плечом. Я повернулась и увидела Флору, которая сделала книксен. Она вручила мне белую шаль, снова присела и вышла из гостиной.

Уильям откинулся на спинку кресла и продолжил:

– Сегодня Сомерсет-Парк постигла беда. Боюсь, мы не можем обеспечить вам здесь надежное убежище. – Он был чисто выбрит, одежда отутюжена, но жестокость во взгляде мистера Саттерли намекала на мрачную подоплеку. Не знаю, что он имел в виду: убежище от полиции или от того, кто напал на миссис Донован. Казалось, приятельские отношения, что зародились меж нами в комнате Одры, были забыты. Я задумалась: не выпивка ли притупила ему память о нашей беседе…

Мистер Пембертон фыркнул себе под нос.

– Никто не покинет Сомерсет, – сказал он. – Особенно мисс Тиммонс. – Он покручивал маленький золотой перстень.

По этому жесту я сразу поняла, что он тревожится, а это в свой черед заставило тревожиться меня.

Приглушенный свет серого утра придавал всему в комнате пепельный оттенок: даже золотистые обои казались бледными и выцветшими. Лепнина, что украшала потолок, и карнизы будто потрескались и грозили вот-вот обвалиться нам на головы.

Вошел доктор Барнаби и устало приветствовал собравшихся. Он опустился в кресло рядом с моим. Его светло-каштановые волосы почти стояли дыбом, а под глазами залегли тени.

– Как она? – спросил Уильям. – Когда можно будет ее навестить? – В его голосе слышалось нетерпение.

Покачав головой, доктор Барнаби ответил:

– Я дал ей успокоительное, чтобы она отдохнула. С ней была истерика.

Уильям поморщился.

– Она объяснила, как оказалась на улице среди ночи?

– Она получила анонимное послание: ее попросили встретиться снаружи и пообещали поделиться секретными сведениями об Одре. Вам известно, как миссис Донован была ей предана. И как ни глупо, она отправилась туда одна. – Доктор вздохнул и запустил руку в волосы. – Должно быть, к ней подошли сзади. Она не припоминает, что кого-то видела перед нападением. Что подтверждает ужасная шишка у нее на затылке. Но рана выглядит прелюбопытно. Не представляю, какой предмет мог оставить след такой неповторимой формы.

– Анонимное послание? – переспросил мистер Пембертон. – Это невозможно. Вся корреспонденция проходит через Бромуэлла. Если бы на конверте не было обратного адреса, это бы его насторожило.

– Хотите сказать, что миссис Донован лжет? – резко заметил Уильям.

Доктор Барнаби успокаивающе поднял руку.

– Записку подсунули под дверь ее спальни после полуночи. Миссис Донован сказала, что ее разбудил стук.

– Значит, это тот, кто вхож в дом, – хмыкнул Уильям, повернувшись в мою сторону.

Я не произнесла ни слова, предпочитая рассматривать узор кружев на манжетах. Пальцы ног в тесных туфлях ломило.

– Даже вы, доктор, – продолжил Уильям, язвительно ухмыльнувшись. – У вас все еще есть собственный ключ, если не ошибаюсь.

– Положа руку на сердце, – со вздохом ответил доктор, – полицейского сыщика из вас бы не вышло. Нынче утром до пяти часов я принимал роды в деревне. Я только добрался домой, когда ваш конюх постучал ко мне в дверь.

Мистер Пембертон с сочувствием посмотрел на друга.

– И все равно приходский констебль пожелает переговорить с каждым из нас, когда закончит опрашивать слуг.

Я положила руку на горло, представив, как его охватывает петля. Деревенский полисмен или городской фараон – они всегда меня тревожили. А теперь, когда у меня в комнате спрятана пара грязных ботинок, в особенности.

Уильям снова повернулся ко мне.

– Из надежного источника мне известно, что вчера вечером у вас с миссис Донован вышла стычка. Возможно, вы хотели должным образом сделать ей предупреждение. Вот, значит, как улаживают вопросы в вашем районе Лондона? – Он подался вперед, сверля меня взглядом.

– Прошу прощения? – переспросила я. То, что Уильям говорил обиняками, а не обвинял прямо, только сильнее приводило меня в бешенство. Трус.

– Вы не отрицаете, что прошлым вечером поссорились с миссис Донован?

Я не ответила. Не хотелось делиться сведениями, которые можно было бы вменить мне в вину.

– Ваше молчание может приравниваться к признанию, – почти торжественно объявил Уильям.

Мистер Пембертон заговорил громко, но сдержанно, в противовес пылким обвинениям Уильяма.

– Желаете заявить, что мисс Тиммонс имеет отношение к нападению на миссис Донован? В таком случае немедленно предъявите веские доказательства или бросьте это дело. И если вы подумываете внушить этот несусветный вздор констеблю, знайте: я предупредил его о ваших ритуалах ночных возлияний. Алкоголь туманит разум. Свидетельство пьяницы вряд ли сочтут достоверным.

Услышав, как он отстаивает меня, я вдруг ощутила прилив мужества. И понадеялась, что он делал это искренне.

Уильям зло поджал губы.

Доктор Барнаби подался вперед, уперевшись локтями в колени.

– Я был бы не прочь позавтракать, пока мы ждем констебля, – сказал он. – Или хотя бы выпить крепкого кофе.

Мистер Пембертон потянул за бархатный шнур в углу. Мгновение спустя в гостиную вошел Бромуэлл.

– В столовой все готово, милорд. – Он поклонился. – Констебль закончил опрашивать слуг. Где ему вас дожидаться? В библиотеке?

– Нет, в портретной галерее. Отведите его туда сейчас же, пожалуйста. Я сразу же подойду, как только остальные перекусят.

Все мы поднялись, и он добавил, обращаясь ко мне:

– На два слова, мисс Тиммонс.

Мне ничего не оставалось, кроме как задержаться. И пусть я обрадовалась уходу Уильяма, правда колола глаза. Лишь один человек был способен выбраться из моей запертой комнаты и затем вернуться – я. Но я ничего об этом не помнила! Мне просто снился сон. Я застыла от ужаса. Утром мои мышцы болели. А вдруг это был не сон? Вдруг я снова ходила во сне? Миссис Донован угрожала мне, это точно. И последнее, о чем я думала, – желала ей зла.

Могла ли я так поступить? Да.

Я посмотрела в глаза мистеру Пембертону. Тот знал, что я способна на такое – и даже на кое-что похуже.

Сегодня в библиотеке мистер Локхарт прочел завещание отца.

Я все еще без сил, когда пишу эти строки. Согласно его последней воле, Уильяму отходит солидное состояние. Также ему разрешено остаться в Сомерсете в качестве члена семьи.

И пусть отец позволял Уильяму резвиться и жить привольно в Сомерсете, пренебрегая учебой, размер выделенного наследства потрясает. Я ожидала, что он получит умеренные средства и, быть может, домик пастора в деревне, однако отец разве только не даровал ему титул графа Чедвика. Мистер Локхарт, казалось, был столь же озадачен, как и я.

Дом гудит от сплетен слуг, иные – неоправданно жестоки. Полагаю, им кажется, что я не знаю, о чем они шепчутся.

И все же кое-кого такой поворот событий ничуть не удивил: Уильяма. Взяв реванш, он весь сиял от самодовольства. Тот несчастный, что сбежал из Сомерсета после моей помолвки, исчез. Теперь он вернулся и, похоже, готов отстаивать свои права. Уильям заявил, что отец на смертном одре поведал ему о своем плане, но взял с него слово ничего не говорить до оглашения завещания.

Это было словно удар в сердце, Дружочек. Мы оба знаем, где я была, пока отец умирал. Я ничего не могла сказать в свою защиту, лишь молчать. Все гадаю, известно ли об этом Уильяму?

Во время оглашения он открыто бросал на мистера Пембертона свирепые взгляды, что просто нелепо. Будто у него есть на то право! Что сделал Уильям для Сомерсет-Парка? Ничего. Он лишь наслаждался его благами. Это я должна быть в ярости. Такой скандал перед моим будущим мужем!

Пока мистер Локхарт читал завещание отца, я рассматривала собравшихся в комнате мужчин. Уильям превратился в избалованного юношу, убежденного, что ему должно доставаться все, чего он ни пожелает. Мистер Пембертон, ныне граф Чедвик, прекрасно понимал, что Сомерсет-Парк и все его содержимое теперь принадлежат ему. Мистер Локхарт растерянно взирал на бумаги.

Но меня волнуют не средства на пропитание. Просто жаль, что отец не сообщил мне этого лично. Я глубоко возмущена тем, что у них с Уильямом был общий секрет. Он будто украл у меня отца.

Все они считают меня ниже себя – той, от кого можно отмахнуться. Я посмотрела на портрет дедушки, ища поддержки. Для меня он – загадка, но в одном я уверена: он никогда бы не потерпел бы того, что сейчас приходится выносить мне.

Уильяму не потребовалось много времени, чтобы стать членом семьи, он сразу же перенес свои вещи из старой комнаты в ту, что чуть дальше по коридору от моей. Я буду старательно каждую ночь запирать дверь. Он словно тень, от которой не избавиться, сколько свечей ни зажги.

Я тихонько отвела мистера Локхарта в сторону и дала понять, что тревожусь, но он ничем не сумел помочь.

Как только мы остались одни, мистер Пембертон подошел ко мне, не отрывая от меня горящего пристального взгляда.

– Возьмите ваше пальто и капор, – велел он. – Затем подождите где-то в сторонке у лестницы. Бромуэлл поведет констебля из кухни коридором для слуг в портретную галерею. Как только они уйдут, приходите к моему кабинету.

– Вы что, хотите меня спрятать?

– Просто избегаю нежелательных затруднений. Пожалуйста, поспешите.

Издерганная, теряясь в догадках, я быстро вернулась к себе в комнату. Поняв, что мистер Пембертон помогает мне спастись от допроса, я испытала облегчение, однако это означало одно: он сознает, какую опасность я представляю. Почти не помня себя, я достала пальто. Затем надела грязные ботинки, спрятав их под длинным подолом платья.

Стоя у парадной лестницы, я видела, как констебль прошел за Бромуэллом в портретную галерею. Это был тучный мужчина, прихрамывающий при ходьбе. Он отпустил пару фраз о больших полотнах; в речи его был отчетливый акцент. У столбика лестницы показался мистер Пембертон и поманил меня пальцем.

– Я провожу вас до дорожки, что ведет к конюшням, – заявил он, направляясь к парадной двери. – Там вы можете спокойно провести несколько часов. Джозеф предоставит все, что вам нужно.

Почти бегом догоняя его, я неловко завязала бант под подбородком.

После вчерашних дождей почва была все еще влажной, и я радовалась каждому шагу, что добавлял грязи на мои ботинки. Мистер Пембертон молча повел меня в обход дома, подальше от окон галереи. Оба мы спешили, и дыхание вырывалось у нас облачками пара.

Я торопливо семенила за мистером Пембертоном, стараясь не отставать от его быстрого шага.

– А как же констебль? – поинтересовалась я.

– Полагаю, как только он всех опросит, уедет сегодня же, а возвращаться ему будет незачем, – бросил через плечо хозяин Сомерсета. – Насколько я понимаю, слово графа для правосудия имеет достаточный вес.

Я хотела поблагодарить его за помощь, однако не спешила привлекать внимание к истинной причине, по которой мистеру Пембертону пришлось ее оказать.

– Спасибо, – пробормотала я ему в спину. Он вдруг остановился и повернулся ко мне. Ветер трепал его волосы. На улицу мистер Пембертон вышел в одном сюртуке, и уши у него покраснели от холода. Он хотел было что-то сказать, как со стороны огорода показалась Флора. Пальто она застегнула до подбородка, а чепец низко надвинула на лоб. На сгибе локтя покачивалась пустая корзина. Когда мистер Пембертон ее окликнул, она подпрыгнула и, широко распахнув глаза, уставилась на нас.

Он поманил ее к себе.

– Добрый день, милорд, – пробормотала она, склонив голову.

Мистер Пембертон кивнул в ответ.

– Знаю, все слуги тревожатся о состоянии миссис Донован, и хочу заверить, что полиция проведет тщательное расследование. Должно быть, миссис Гэллоуэй рада, что констебль больше не путается под ногами. Все на кухне уже заняты подготовкой к завтрашнему вечеру?

– Конечно, милорд, – подтвердила Флора. – Она уже и меню составила. Я иду в деревню за кой-какими приправами. – И она неловко указала на тропинку.

– Как хорошо, что мы тебя встретили, – продолжил мистер Пембертон, – мисс Тиммонс как раз упомянула, что желает прогуляться, в Рэндейле ей пока побывать не довелось.

Оставалось лишь восхищаться тем, как складно он врет. Скорее бы узнать, что же он задумал для сеанса.

Хозяин Сомерсета покосился на меня и, не услышав от меня возражений, подтолкнул локтем.

– Да, Флора, – подтвердила я. – Я была бы тебе очень благодарна за компанию.

Та что-то согласно пробормотала, лишь мельком бросив на меня взгляд.

Мистер Пембертон шагнул назад.

– Надеюсь, Рэндейл вам понравится.

Флора молчала, пока мы не добрались до окраины Сомерсет-Парка и не свернули на дорогу. В колеях стояла дождевая вода, поэтому мы шагали по гребню посередине. Избавившись от необходимости беседовать с констеблем, я снова вспомнила о Флоре и о том, что она видела в ночь перед свадьбой. Однако я догадывалась – ее нежелание мне об этом рассказывать за утро не изменилось.

Наконец служанка нарушила молчание и завела речь о миссис Донован.

– Слуги поговаривают, наша экономка сама все подстроила. Миссис Донован уж больно злобная, так что могла и сама попытаться заварить кашу, клянусь! Знаете, она ведь нас предостерегала, когда вы только прибыли. Говорила, мол, ничего доброго из вашего приезда не выйдет.

– Правда? Но почему? – Я едва не запнулась.

Флора схватила меня за локоть, не дав упасть, а потом взяла под руку. Так мы и пошли дальше, поддерживая друг друга.

Служанка пожала плечами.

– Не важно. Врет она, это точно. – На другой ее руке мерно качалась корзина.

Как бы мне ни хотелось верить Флоре, ясно было одно: подделать шишку на затылке невозможно. Я попыталась сменить тему.

– Что такого важного случится завтра? – спросила я, вспомнив о ее поручении. – Кажется, запланирован изысканный ужин?

– Ждут особую гостью. Мисс Гиббонс – у нее есть связи и богатый американский кузен, тот больно интересуется английскими поместьями. Джозеф говорит, мистер Пембертон намерен вести дела кое с кем из земельных спекулянтов, на кого она имеет влияние. – Флора скривилась. – Хотя сама я далеко не в восторге. Как подумаешь, что Сомерсет-Парк разделят на части и продадут, ужас пробирает.

– Уверена, новый хозяин оставит Сомерсет в прежнем виде. И все же не представляю, что такая умелая служанка, как ты, будет долго искать работу. Наверняка слуги требуются во многих поместьях.

Она расхохоталась так, что едва не споткнулась и не утащила меня за собой в лужу.

– Ну конечно, я мечтаю быть судомойкой до скончания дней!

– Я ничего такого в виду не имела.

– Да я знаю, что не имели, – снова фыркнула Флора. Вот уж беззаботное создание!

Облака над нами рассеялись, а вскоре и солнце согрело наши озябшие лица. И пусть деревья уже сбросили почти все листья, прогуляться все равно было одно удовольствие, а прохладный воздух поздней осени приятно освежал после тяжелой атмосферы недоверия, царившей в замке.

– Я рада, что мы пошли вместе, Дженни, – вздохнула довольная Флора.

Мы шагали вдоль дороги, и вот уже показалась деревня. Мне было любопытно, в какие лавочки поведет меня Флора, но она свернула в переулок и направилась к милому коттеджу. Каменные стены заросли виноградом, а большую часть владений занимал пышный сад.

– Тут живет моя бабуля Лил, – объяснила Флора, открывая для меня ворота. – Она тоже служила в Сомерсете, когда лорд Чедвик Третий был еще жив. – И чуть тише добавила: – Последние несколько лет бабуля малость не в себе, так что не принимайте за чистую монету все, что она наболтает.

– Спасибочки, бабуля Лил, – сказала Флора, когда старушка поставила перед нами порезанный на куски пирог. Из-под простого платка, завязанного под подбородком, выбивались белые пряди. Хозяйка, подметая деревянный пол теплой юбкой, подавала на стол. Она принесла чайник, а потом опустилась в кресло-качалку у печки и раскурила небольшую трубку. Бабушка Флоры куталась в несколько кофт, но она была довольно миниатюрной и все равно казалась худой.

Дом у нее был скромным, однако уютным и чистым. В самодельных рамах на стенах висели крошечные картины с деревенскими пейзажами. Напротив стола, за которым устроились мы с Флорой, возвышался простой буфет с аккуратно расставленными сине-белыми тарелками. Все было на своих местах и очень практичное. Не то, что в моем первом доме, где мы с maman жили с миссис Ринальдо.

– Бабуля Лил – дока в садоводстве, – объяснила Флора. Над нами на деревянной балке сушились связки трав. Их аромат был очень сильным. – Она даже делает собственную смесь для набивки трубки. – По голосу было понятно, что Флора гордится теткой.

– Ноги-то уж ноют, – заявила старушка. – Трубка унимает боль получше любого снадобья молодого доктора. – Говорила она прищурившись, отчего у ее глаз разбегались лучики морщинок.

Я попробовала пирог – он таял во рту. Флора, должно быть, заслуженно гордится кулинарными умениями бабули. В корзине стояли баночки с мятным желе, приготовленным специально для свинины, что подадут завтра вечером к столу.

– Пирог просто чудесный, – сказала я старушке. Та улыбнулась, и морщинки стали глубже. – Говорят, вы работали в Сомерсет-Парке, – продолжила я, желая послушать ее версию событий.

Подавшись вперед в своем кресле-качалке, бабуля Лил сказала:

– Ты там гляди в оба. Флора меня не слушает, а я говорю: дом-то проклят.

Флора откусила еще кусок пирога.

– Бабуля, помилуй. Дженни – наша гостья!

– Не по нраву мне, что ты там работаешь, – заявила она, ткнув трубкой в сторону племянницы.

– Но теперь в Сомерсет-Парке живут хорошие люди. – Щеки Флоры порозовели, и она добавила: – Кто знает, может, недолго мне осталось быть судомойкой.

Бабушка Лил хихикнула.

– Так вот на кой тебе любовное зелье из моего чулана? Да не красней, бери, коли желаешь! – Она подмигнула мне. – Уж не знаю, зачем Флоре оно надобно, она и без того миленькая. Любой парень из тех, за кого стоит выходить замуж, сам о том смекнет, и пособлять не надо.

Флора засопела и подлила нам обеим еще чаю. Я подумала о Джозефе, о том, почему она тревожится, не врет ли он ей.

– А что скажешь о миссис Донован? – спросила она старушку. Полагаю, специально для того, чтобы отвлечь бабушку от своих любовных перипетий.

– П-ф-ф, – фыркнула та. – Всякий болван скумекает, что это проклятие. Дед был жесток, и теперь вся семья и ближние за это расплачиваются. Попомните мои слова, девушки, Сомерсет-Парк рухнет в море еще до того, как родится на свет новый наследник.

Флора что-то пробормотала в свою чашку.

И все же меня заинтересовала теория старушки насчет миссис Донован, особенно после того, как я не сумела найти объяснение своим перепачканным в грязи ботинкам. Возможно, дело в том, что легче верить в проклятие, ведь иначе придется признать собственную вину.

– Вы хотите сказать, что миссис Донован тоже стала жертвой проклятия? – спросила я.

– Порой вижу я, как она захаживает в деревню, да все задирает нос, возомнила себя одной из господ, ну да ладно. – Затем лицо ее посветлело. – Не то что старик поверенный, мистер Локхарт. Всегда говорит эдак уважительно и за травы приплачивает больше положенного.

Любопытно, использует ли он ее смесь для трубки, чтобы врачевать собственные недуги?.. Я решила, что умирающий готов испробовать все средства.

– Он не из тех, кто важничает, – продолжила старушка. – А уж какое щедрое подношение церкви сделал! Кабы не оплатил он ремонт, не было б там никакой крыши.

– Да, – устало вздохнула Флора, – он вовсе не заносчивый.

– Говорю ж тебе, мистер Локхарт – святой. На кой ему дался тот Сомерсет, ума не приложу.

– Он ведь их поверенный, бабуля, – сказала Флора, беря еще пирога. – А после смерти леди Одры осталась куча бумаг. Это не так просто, как вручить ключи новому лорду Чедвику. Да к тому же, кто знает, может, на свете есть еще один потомок Линвуда.

– Правда? – спросила я, удивляясь тому, как хорошо Флора разбирается в наследственных делах.

Бабуля Лил качнулась несколько раз в кресле, мягко отталкиваясь от пола. Тихий скрип сопровождал нашу беседу.

– А как насчет мистера Саттерли? – продолжила расспросы я, гадая, какие еще пикантные тайны ей известны.

Флора едва не подавилась пирогом и быстро запила его глотком чая. Наверное, это было слишком бесцеремонно, однако служанка знала чересчур много, и я не могла оставить ее в покое.

– А-а… – протянула бабуля Лил, и звук повис в воздухе. – Уж сколько слухов ходит о смерти кузнеца. Не странно ль: он встретил смерть аккурат по дороге в Сомерсет, а лорд потом взял под крыло его мальчонку. – Она подняла белые брови. – Снова козни проклятия!

Интересно, дошли ли до старушки слухи о тайне происхождения Уильяма.

– А с чего началось проклятие? – спросила я, оставив без внимания пинки Флоры под столом.

Она широко распахнула глаза.

– В Сомерсете пропадали служанки. Все молодые да красивые. Не раз их находили мертвыми: спустя много дней тела выбрасывало на берег, побитые о скалы, раздувшиеся от соленой воды. Одно вам скажу: вовсе не тайна, кто это сделал. – Старушка задрала подбородок и уставилась на дверь. – Лорд Чедвик Третий!

– Дед Одры? – уточнила я, вспомнив зловещий портрет в библиотеке, горящие глаза, побелевшие костяшки пальцев.

– Ага, – кивнула она. – Как-то ночью я и сама слыхала. Я прибираться на кухне заканчивала, все уж по комнатам разошлись. Дров в огонь подбросила, тут и услыхала вой. И доносился он из-под половиц кладовой, вот что.

– Может, то был ветер, бабуля, – сказала Флора, но как-то не слишком уверенно. Похоже, она слышала эту историю много раз.

– Да разве ветер зовет на помощь? – отрезала старушка. А потом снова, с ясными глазами, повернулась ко мне. – Сначала стонали негромко, будто ослабнув… – Она повторила не своим голосом: – «Помоги мне!»

Тысячи мурашек пробежали у меня по коже. Рука моя вздрогнула и задела чашку, едва не расплескав чай. Я пробормотала извинения и съежилась в кресле.

Бабуля Лил продолжила:

– Я удрала так быстро, как только ноги унесли. Разбудила старшую горничную, да покуда притащила ее на кухню, голоса уже было не слыхать. – Она откинулась на спинку кресла и сделала затяжку табака. – Та отмахнулась, мол, мне все помстилось, да только вот что я вам скажу: кто бы ни звал на помощь, той ночью он помер. Это все моя трусость, вот что решило ее судьбу.

– А когда это случилось? – спросила я, чувствуя, как мурашки бегут по рукам.

– Да уж пятьдесят годков тому, мисс. Вскоре я ушла из Сомерсета и больше туда ни ногой.

Я допила чай, не ощущая вкуса. Все, о чем я могла думать – это те слова: «Помоги мне!».

Бабуля Лил потянулась за тростью и, поморщившись, встала. Однако сил пригвоздить взглядом Флору у нее хватило.

– Ты все от моих слов отмахиваешься, а я таки скажу: леди Одра заплатила за грехи деда. То призраки мертвых служанок столкнули ее со скалы. И они не успокоятся, пока весь дом не сгинет в пучине.

Перед тем как мы ушли, старушка поцеловала Флору в щеку и подарила ей прекрасный осенний букетик. Я было решила, что это поможет нам покинуть ее дом на приятной ноте, но на лице Флоры отражалась усталость. Я вспомнила, как она говорила, будто старушка немного не в себе, и встревожилась, что позволила той вновь предаться ложным воспоминаниям.

Но удаляясь с каждым шагом от ее коттеджа, я перебирала в памяти слова, что одолевали меня, будто надвигающаяся тошнота.

Помоги мне!

Ну конечно, это лишь совпадение.

Дружочек,

со мной творится неладное. Уже несколько недель я не могу ничего есть и всегда утомлена. Но не это самое дурное.

Я начала слышать ее голос. Он был таким громким, что пробудил меня от мертвого сна. Она взывала о помощи. Хотя от ее мольбы меня до мозга костей пробрал ужас, сильное притяжение из глубин моей души заставило меня покинуть уютную комнату и искать ее.

Нашла меня миссис Донован, я скорчилась у двери винного погреба. Ноги перепачканы в грязи, руки – покрыты ржавчиной.

Я совершенно не помню, как там очутилась.

Назад в спальню меня унес Уильям. Они с миссис Донован оставались со мной до утра, хотя я лишь смутно помню, что они говорили. Заговорщицки переглянувшись, сказали, что я, должно быть, ходила во сне. Уверена: они что-то замышляют. Я им обоим не доверяю.

Вызвали мистера Пембертона. Приехав, он выразил обеспокоенность тем, что не послали за доктором. Миссис Донован ответила, мол, я лишь слегка простудилась, ничего такого, с чем она не могла бы справиться при помощи чая и отдыха.

Я не осмелилась признаться мистеру Пембертону, что слышала голос. Смерть отца и без того окружает множество подозрений. Он может разорвать помолвку из опасений жениться на особе с расшатанными нервами; мне нельзя так рисковать. Он спросил, не позвать ли его друга для осмотра, просто чтобы удостовериться. Я едва смогла поднять на него взгляд. Должно быть, это все чувство вины. Возможно, он желает посмотреть на нас вместе, чтобы обвинить в интрижке.

Стоило ему уйти, я отвернулась и зарыдала в подушку. Как мне снова встретиться с любимым? Мое сердце будет разбито, а я теперь так слаба, что боюсь, оно остановится в тот самый миг, когда я его увижу.

Миссис Донован принесла мне чашку чая, и, хотя я не в силах ничего есть, горький напиток оказался на удивление успокаивающим. Она задержалась и проследила, чтобы я выпила все до дна, между делом упомянув, как хорошо будет поскорее сыграть свадьбу, это, мол, всех приободрит. Но улыбка у нее была недоброй. Она напомнила мне Уильяма, который крал лакомства с кухни, зная, что ему ничего за это не будет.

У моей двери будет кто-то дежурить. Меня больше не оставляют в одиночестве, не доверяют. Я все еще чувствую запах ржавчины на своих ладонях, и когда я лежу в кровати совсем одна, пробуждаются давно забытые воспоминания.

Дедушку я знала лишь согбенным стариком, что ходит с тростью. Он никогда не смотрел прямо на меня, всегда мимо. Однажды ночью я увидела, что он стоит в изножье моей кровати – в ночной сорочке и со всклокоченными волосами. Я закричала, решив, что это призрак.

Он зажал мне рот рукой и склонился к моему лицу. Он сказал, что ему нужна моя помощь; изо рта у него несло кислым запахом. От ужаса я смогла лишь кивнуть, потом выбралась из кровати и последовала за ним. В доме царила полная темнота, не спали только мы.

Он схватил дрожащей рукой свечу, и мы спустились в кухню. Мои босые ноги заледенели. Я успела заметить, что его ступни покрывала грязь. Это было странно – ведь стояла зима. Когда я заплакала, он яростно дернул меня за руку и велел вести себя тихо. Сказал, что мы должны ее остановить. А потом спросил – слышу ли я, как она зовет.

Я покачала головой. Все, что я слышала, – лишь стук собственного сердца, который отдавался в ушах.

Он потащил меня в винный погреб – часть Сомерсета, где я прежде не бывала. Показал мне деревянную дверь с проржавевшими петлями и сказал, что мы должны заставить ее умолкнуть, иначе она вырвется и убьет нас всех.

Я расплакалась громче, зовя маму. Дед уронил свечу, зажал уши руками и стал кричать, чтобы замолчала.

Оставив его там, я убежала к себе в комнату и с головой залезла под одеяло. Я пролежала без сна всю ночь, уверенная, что каждый шорох в коридоре – это возвращающийся за мной дедушка. Наконец на рассвете я заснула.

Позже в тот день после отлива у подножия скалы нашли тело деда.

Я никогда никому не рассказывала о случившемся, мне хотелось притворяться, что это был лишь кошмар. Иногда мне кажется, в ту ночь меня посетил его призрак. Но, как бы то ни было, со временем воспоминания померкли. С годами я спрятала их как можно глубже, чтобы не переживать заново. Но теперь мне чудится, будто я опять стала той девочкой, и ко мне возвращаются другие воспоминания о дедушке. Новые тайны Сомерсета.

Я так хочу спать, Дружочек. Глаза закрываются сами собою.

Я решила как можно скорее возвратиться к себе в комнату и проверить диадему. Я придумала идеальный тайник.

– …много лет, – говорила Флора. – А ведь к ней за травами даже из других деревень приезжают.

Поморгав, я поняла, что глубоко задумалась, пока служанка что-то рассказывала.

– Бабуля хочет, чтобы я ее заменила, мол, она-то совсем стара стала, а мне хочется уехать отсюда подальше. Не хочу и думать, что всю жизнь тут проживу. Мэйзи говорила, я как одуванчик: яркая и радостная, а повзрослею – унесет ветром. – Она посмотрела на небо. – Пускай судьба решит, где мне приземлиться и пустить корни.

Взгляды Флоры на жизнь показались мне наивными, но в ее романтических представлениях было нечто успокаивающее. В моем мире подобный оптимизм встречался редко.

– Значит, ты никак не привязана к Сомерсет-Парку? – спросила я.

– Ну, может, чуточку, – загадочно улыбнулась она.

В голове множились вопросы, но я сдержалась. В отличие от своей родственницы, Флора пока не готова была раскрывать все свои тайны.

– Спасибо, что позволила мне составить тебе компанию в гостях у бабушки, – сказала я, вспоминая миссис Ринальдо. – Она очень добра.

Флора переложила корзину в другую руку. Затем глаза ее загорелись любопытством.

– А откуда вы с лордом пришли нынче утром?

– Просто прогулялись по саду, – соврала я.

Она пожевала нижнюю губу.

– Не мне вам указывать, что делать, но я бы не осталась с ним наедине даже за все богатства Сомерсет-Парка.

– Он вел себя как джентльмен, Флора, – засмеялась я.

Остановившись посреди колеи, она схватила меня за руку.

– Я не о том толкую. Это его я видела той ночью, выходившим из леса. – Она подалась ближе, хотя на дороге мы были одни. – Я пряталась в тени, и тут он вышел, шатаясь. Такая злость у него на лице была и усталость, будто дрался он с кем-то. Я аж дыхание затаила, молясь, чтоб он меня не приметил.

По спине у меня пробежал холодок.

– Так он заметил?

Она кивнула.

– Рубашку мне дал, велел выстирать. Я спросила, может, он раненый и надо послать за доктором. А он такой опечаленный был, и ноздри как у лошади раздувались. Никогда я такого не видала, Дженни! А потом он приказал мне обо всем помалкивать.

Мне показалось, что я не могу даже дышать.

– А к чему такая таинственность? – спросила я.

Флора поджала губы.

– Коли я увижу кровь, так ее узнаю, а его рубашка сплошь была ей залита. Такие пятна нипочем не отстирать. Я попробовала, а потом взяла да бросила ее в камин. А уж когда леди Одра пропала, я молчала, боялась, а ну как он со мной такое же сотворит. Я теперь и глянуть на него без дрожи не могу!

Я изо всех сил пыталась осмыслить сказанное.

– С тех пор он тебе что-нибудь говорил? – спросила я.

– Только приветствовал как обычно.

То, что я принимала за застенчивость Флоры при виде хозяина, оказалось страхом. Мне почудилось, будто я теряю опору под ногами. Все мои представления словно потеряли смысл. Я начала доверять мистеру Пембертону или, по крайней мере, не тревожиться при мысли о нашем соглашении. Меня охватило смятение. Я так и представила себе хозяина Сомерсета, залитого кровью.

Флора смотрела на меня, ожидая ответа. Чтобы избавиться от этого образа, мне потребовались все силы; я решила обдумать все позже.

– Ясно, – сказала я. На большее меня не хватило.

Дорога свернула к кладбищу, обнесенному невысокой каменной стеной. Флора поставила корзину на землю и достала маленький букет, который дала ей старушка.

– Я мигом, – сказала она. Миновав несколько рядов каменных плит, она опустилась на колени перед начищенным надгробием и бережно положила букетик.

Я держалась на почтительном расстоянии, но все же сумела прочесть имя Мэйзи. Доктор Барнаби упоминал, что примерно в то время, когда исчезла Одра, в деревне умерла девушка. Не о Мэйзи ли он говорил…

Мы отправились назад в Сомерсет-Парк, обе окутанные печалью. Я хотела бы поддержать Флору, но не умела быть ничьим другом. Девушки из пансиона мисс Крейн считали меня ненормальной – для них я сама была скорее призраком, чем медиумом.

Флора перехватила корзину другой рукой.

– Давай я понесу, – предложила я.

Она заколебалась.

– Так не полагается, Дженни.

– Это вовсе меня не обременит, кроме того, я буду чувствовать себя нужной. А когда мы подойдем ближе, я снова передам ее тебе, и никто ничего не узнает.

Она нахмурилась, обдумывая предложение, а потом привычная улыбка озарила ее лицо, и Флора вручила мне корзину.

Охнув, я подстроила шаг под ношу: та оказалась тяжелее, чем я ожидала, а Флора – сильнее.

– Итак, – начала я, – здесь есть приворотное зелье? Надеюсь, мы не спутаем его с мятным желе. Хотя это, разумеется, внесло бы оживление в скучный ужин. Правда, сдается мне, тебе не требуются никакие зелья, чтобы привлечь внимание возлюбленного.

Я успела немного прошагать вперед прежде, чем поняла, что Флора остановилась как вкопанная. Она уставилась на меня, распахнув от удивления глаза.

– Неужто всем это заметно? – ахнула она, коснувшись губ.

– Мужчина доказывает истинные чувства делами, а не болтовней, – заявила я, вспомнив приправленные фальшью разговоры о любви, которые подслушала в пансионе мисс Крейн.

– Он огорчится. Я обещала хранить тайну.

– Но почему? Ему и холод нипочем, раз он приходит тебя повидать. Или угоститься яблочным пирогом, – поддразнила ее я.

Флора теребила ленту чепца, накручивая ее на палец.

– Конечно, может статься, и так, – неуверенно сказала она. – Но он обещал мне кольцо, это ведь что-то да значит, верно?

– Кольцо? Я и не думала, что все так серьезно.

Она усмехнулась.

– Он обещал взять меня в жены. – Флора вздернула подбородок. – Недолго мне ходить в судомойках. Скоро я буду носить фамилию Саттерли.

Я подавилась смешком, думая, что она не всерьез.

– Ты говоришь об Уильяме? – спросила я. Мы остановились посреди дороги, уставясь друг на друга.

Флора захихикала, прикрывая рот ладонью.

– Вы так покраснели! Я знала, что вы удивитесь! Но как же здорово наконец хоть кому-то рассказать! – Она коснулась моей руки. – Пока мы никому об этом не говорим. Но что с вами? Разве вы за меня не рады?

Я взяла ее под руку.

– Должно быть, ты шутишь, – сказала я, представив, как он, напившись, лежит в кровати Одры. – Это же нелепо.

На ее лице промелькнула обида.

– Почему в это так трудно поверить? Он не чванливый, как остальные!

– Нельзя доверять ему свое сердце. Он одержим Одрой. Он был в нее влюблен.

Флора грубо отдернула руку и устремила на меня сердитый обиженный взгляд.

Необходимо было ее образумить.

– Он даже волочился за одной из служанок, – сказала я. – Я видела его в первую ночь в Сомерсете.

– Это была я! – Ее глаза налились слезами. – Только я могу унять его горе. Только я могу заставить его о ней забыть! Он сам мне так говорит.

Мое сердце болело за нее. Если бы я не видела Уильяма в тот вечер в комнате Одры, то, возможно, спокойнее приняла бы ее заявление.

– Он говорит тебе лишь то, что ты желаешь слышать, – сказала я.

– Да вам-то почем знать! – Флора вырвала из моих рук корзину и умчалась вперед.

Меня объял неописуемый ужас: я поняла, что лишилась, возможно, последнего человека в Сомерсет-Парке, которому могла доверять.

Дружочек,

не могу поверить, что весь мой мир за один день перевернулся с ног на голову.

Он пришел ко мне сегодня с докторским саквояжем. Я решилась посмотреть на него. Но, Боже… Его руки такие нежные, а голос – до боли искренний и сердечный. На протяжении всего осмотра он вел себя сдержанно, как и подобает врачу, что меня одновременно и подкупило, и разочаровало.

Однако мы оба были поражены, когда он определил, что мое недомогание на самом деле вовсе не болезнь.

Я ношу ребенка.

И тут же будто спали чары. Исчезла маска знающего доктора, а вместо нее появилось выражение безмерной радости. Мы со слезами упали в объятия друг друга. Это были слезы невыразимого счастья, но также и печали. Ведь мы не можем быть вместе…

Он сказал, мол, ему довольно знать, что обо мне позаботятся, а наше дитя будут любить. Он искренне полагает, что мистер Пембертон – достойный человек, который станет добрым мужем и отцом.

Он признался, как страдал оттого, что не мог меня увидеть после смерти отца. Но готов был принять эту боль как небесную кару за то, что соблазнил невесту лучшего друга.

Я засмеялась, Дружочек, оттого, что сердце мое снова преисполнилось счастьем! Я сказала ему, что у нас есть на то все права в мире, ведь мы по-настоящему друг друга любим. Теперь, когда я уверена в его чувствах, я твердо решила: он будет нашим семейным врачом. Мистер Пембертон не станет оспаривать мои доводы, поскольку считает, что старый доктор Мэйхью никуда не годен. Само лишь осознание того, что он вернется в мою жизнь, наполнило меня новыми силами.

Я не в состоянии спрятать улыбку. Он будет принимать мои роды, первым увидит личико нашего ребенка, первым положит его мне на руки. Разве возможно быть настолько счастливой?

За ужином я едва могла смотреть на мистера Пембертона. Вместо легкого сюртука мне то и дело чудилась залитая кровью рубашка, что была на нем в тот вечер, который описала Флора. Он расспрашивал меня о деревне, но я давала лишь короткие ответы. Я не осмелилась поведать ему историю бабули Лил.

Даже Гарри и Бромуэлл, наблюдая за нашей безжизненной беседой, озадаченно переглядывались. В конце концов я извинилась, сославшись на то, что из-за дождливой погоды мне немного нездоровится.

Мистер Пембертон поднялся.

– Я велю Джозефу съездить в деревню за доктором Барнаби.

– Мне просто требуется отдых, – возразила я. – Наверняка утром буду чувствовать себя гораздо лучше.

По виду хозяина Сомерсета было ясно, что я его не убедила.

– Какие-то сложности с сеансом? – спросил он, и я удивилась, сколь смело он высказывается в присутствии остальных.

– Вовсе нет. Доброй ночи, милорд. – Я не сомневалась, что граф и прислуга прислушивались к моим поспешно удаляющимся шагам на протяжении всего пути до моей комнаты.

Я лежала в постели, пока не удостоверилась, что все остальные улеглись спать. Казалось, слышно, как дышит сам замок. Его стены хранили секреты, но я боялась, что моя собственная тайна под угрозой.

Затянув потуже халат, я улизнула из комнаты, сунув под мышку диадему и томик «Собора Парижской Богоматери». Посреди ночи тайком шнырять по Сомерсету с украденным украшением – занятие не из приятных, но выбора не было. До спиритического сеанса оставались считаные дни – как и до моего девятнадцатого дня рождения. Чем быстрее я покончу с вызовом духов и уберусь подальше от Сомерсета и морской пучины, тем лучше. Во всем доме горела лишь одна маленькая лампа, которую я держала в руке. Я была напугана, и из-за страха тени обрели форму. Там мне мерещился залитый кровью мистер Пембертон, что вот-вот выскочит из-за тяжелых штор и пригласит меня танцевать. Здесь Уильям – от него несет вином, он обвиняюще тыкает в мою сторону пальцем. И наконец на свет появляется миссис Донован с пробитой головой и называет меня убийцей.

Я бы обрадовалась призраку, голосу – чему угодно, лишь бы избавиться от дурного предчувствия. По лестнице я прошла так тихо, как только сумела.

Я закрыла за собой дверь в библиотеку, и петли скрипнули. Казалось, я вошла в пещеру. Тяжелый воздух будто застыл, лишь мерно тикали старинные часы.

Стремянка, застрявшая на ржавых направляющих, ждала на том же месте, где я ее и оставила. Я аккуратно поднялась по ней, пока не достала до верхней полки. В пустое гнездо «Собора Парижской Богоматери» я сунула диадему, а следом вернула книгу на ее законное место, надавливая, пока та не коснулась украшения. Корешки не совсем совпадали, поэтому я чуть-чуть выдвинула еще несколько книг в том же ряду, и наконец они оказались почти вровень.

Спустившись до нижней ступеньки, я посмотрела наверх, проверяя, что вышло, и мои губы тронула улыбка.

Развернувшись к выходу, я едва не ударилась о столик, который выбрала для спиритического сеанса. В темноте промелькнуло воспоминание о том, как мы с мистером Пембертоном сидели на этих стульях лицом друг к другу. Щеки обдало теплом: я вспомнила, как он держал мои руки в своих и как я рассматривала его лицо, пока он не видел.

Я вдруг поникла. Сожаление оказалось куда сильнее, чем я ожидала. Как бы он был разочарован, если б увидел меня сейчас… Затем я снова представила себе его окровавленную рубашку: необходимо было сосредоточиться.

Лампа немного поморгала, и огонек стал слабее. Я нахмурилась – что-то в помещении выглядело иначе, но все будто бы оставалось в точности таким, как раньше. Подняв лампу, я осмотрела углы библиотеки, однако везде, казалось, царил прежний порядок. Животные были все так же мертвы. Я повернулась к камину; видно было только его полку.

Я подошла ближе, гадая, не ожил ли наконец лорд Чедвик, не пытается ли выбраться наружу, одной рукой цепляясь за раму и замахиваясь саблей, чтобы снести мою голову с плеч.

Позади скрипнула половица. Я затаила дыхание, набираясь смелости оглянуться и прекрасно понимая, что никто не придет мне на помощь, как и в случае с миссис Донован. Тот, кто выманил ее на улицу, имел доступ в спальни слуг. Доктор Барнаби говорил, что рана, оставшаяся после нападения, была необычной формы. Я ждала, боясь шевельнуться, и все мои мышцы ныли от напряжения.

Моего затылка коснулось ледяное дыхание. Я вообразила, что над моей головой уже занесли орудие для удара. Теперь или никогда… Я развернулась, приготовившись драться или пинаться – что угодно, лишь бы спастись.

Библиотека была пуста.

Сглотнув тяжелый комок в горле, я заметила, что в комнате царит непривычная тишина. Даже ветер за окном перестал. И тогда я поняла, что изменилось.

Остановились часы.

По спине пробежала дрожь. «Всем порядочным девушкам следует хорошенько запираться на ночь», – проговорила я, подражая миссис Донован. Я уже было вознамерилась уйти, но когда дошла до противоположного конца комнаты, холод будто наэлектризовался и кончики моих пальцев закололо. Дверь была широко распахнута. Я не сомневалась, что закрывала ее. С парадной лестницы донесся всхлип. Похоже на Флору.

Высказала ли она Уильяму претензии по поводу Одры? Ей больно? Забыв о своих страхах, я бросилась ее искать. Следуя на звук плача, который то затихал, то раздавался снова, я вышла к двери, ведущей в помещения для прислуги, а потом спустилась по узкой лестнице.

В кухне уже никого не было, но здесь плач звучал громче.

– Флора? – прошептала я, вглядываясь в темные углы.

– Помоги мне…

Я застыла. Этот голос не принадлежал Флоре.

– Помоги мне…

Я точно определила источник плача. В голове моей бубнил голос бабули Лил, озвучивая происходящее; я открыла кладовую и пошла в дальний ее конец. Ступеньки вели в винный погреб. Не обращая внимания на дрожавший огонек лампы, я спустилась по лестнице в холодное помещение.

Стеллажи в несколько рядов с пыльными бутылками доходили до низкого потолка. А на задней стене, за грудой ящиков, меня дожидалась узкая дверь.

Я подергала ржавую ручку. Та сначала не поддалась, а потом все же уступила, и петли громко запротестовали. Повеяло резким запахом морской воды, но было и кое-что еще – смерть. Настоящая гниль, будто разверзлась свежая могила.

Держа в одной руке лампу, а другой опираясь на стену, я неуверенно спустилась по извилистой лестнице; казалось, я иду в недра самого ада.

До меня эхом доносился шум волн, вторя стуку моего сердца. Уже в двух шагах от меня ничего не было видно. Лестница с каждым шагом становилась более скользкой. Море заявляло права на Сомерсет, подбираясь к нему снизу. Волны долгие годы разбивались о камни, а теперь наконец отрастили зубы и начали поглощать стены. В любой миг из ледяной воды могли вынырнуть склизкие усики водорослей и схватить мои ноги, утянуть в глубины, забирая себе.

Снова зашумели волны, уже куда громче, чем прежде. Поднялись щупальца тумана, намочив подол ночной сорочки. Каждый раз, делая вдох, я чувствовала, как морской воздух проникает в мои легкие, стремясь затопить меня изнутри.

Держись подальше от la mer, ma petite chérie.

Каждая частичка моей души требовала развернуться и бежать прочь, но я должна была узнать. Должна была понять, кто за всем этим стоит.

Мало-помалу стена замка уходила вниз, и мне чудилось, будто я иду по краю глубокого провала. Пальцы коснулись склизкой поверхности. Мерный прилив и откат волн завораживал.

Я иду прямо в морскую пучину? Вот что случилось с Одрой?

Внезапно в спину между лопатками меня толкнула чья-то рука, и я, споткнувшись, полетела головой вперед во мрак.

Я ударилась ребрами о каменную лестницу, из меня вышибло дух. По мокрым, покрытым соляной коркой ступеням я скользила целую вечность. Потом наконец мне удалось зацепиться рукой, и падение остановилось. Лампа чудесным образом уцелела, я так и держала ее в другой руке. Переведя дыхание, я собралась с силами и встала в полный рост.

– Кто здесь? – позвала я, вытягивая руку с лампой вперед.

Ничего.

Смутно я разглядела дно пропасти, покрытое неровными камнями в шубе из водорослей. Снова послышался шум волны, вода нахлынула и ушла. Должно быть, во внешней стене есть небольшое отверстие. Далеко внизу мне почудилось движение.

А потом она закричала мне прямо в ухо – так близко, что я ощутила гнилостное дыхание.

– Помоги! Помоги! Помоги!

Лампу я уронила. Маленькая точка света упала на дно ямы, где разбилась о камни и совсем погасла.

Я принялась карабкаться наверх, обеими руками цепляясь за ступени, и не останавливалась, пока не очутилась в своей комнате. Мне никогда не забыть, что осветил огонь лампы перед тем, как та ударилась о дно: ржавые цепи с кандалами, разбросанные по камням, и нечто похожее на блеснувшую во тьме белую кость.

Дружочек,

прошлой ночью меня нашли у обрыва. Я не помню, как там оказалась. Это наш родовой недуг? Или дело в ребенке? Мистер Пембертон предложил уехать в его поместье на север, но я не в силах покинуть Сомерсет. И уж точно не поеду с мистером Пембертоном туда, где он имеет полную власть, преданных ему слуг и может проявить свою низменную природу.

Здесь я в безопасности, а мой возлюбленный за мной присматривает. Не хочу жить в окружении чужаков. Любимый уверен, что из-за ребенка мой режим сна нарушен. Он сказал мистеру Пембертону, будто у меня та же болезнь, что свирепствует в деревне, и что поездка на север лишь усугубит мое состояние. И все же я встревожена. Не стоит быть такими беспечными, наша любовь затмевает все и всех вокруг.

Дату свадьбы мы перенесли на более поздний срок.

Флора сегодня плакала. Заболела ее лучшая подруга Мэйзи. Она обеспокоена тем, что это может оказаться та же хворь, которая в нынешнем месяце уже унесла жизни нескольких стариков в Рэндейле. Она сказала, что волнуется и за меня. Раньше я считала Флору милой и совершенно безобидной девушкой, но что-то в ее тоне настораживает. Похоже, она заподозрила, что я на сносях, и ждет, когда я ей об этом скажу. Но я довольно наслушалась от нее сплетен о других слугах и знаю – Флора ни за что не сохранит тайну. Если она когда-нибудь выяснит мое истинное положение, это будет крахом всего Сомерсет-Парка, что для меня подобно смерти.

Флора не столь невинна, как кажется. Я видела, как часто ее взгляд задерживается на моих украшениях и платьях. Не удивлюсь, если она время от времени заходит и примеряет их. Может, нужно запирать дверь? А вдруг кто-то опоит меня и унесет к обрыву? Уильям, без сомнений, для этого достаточно силен. От чая миссис Донован меня всегда клонит в сон. С этих пор я стану лишь притворяться, будто его пью.

Когда я поведала об этом своему возлюбленному, он попытался развеять мои подозрения. Он сказал, что страх подтачивает мою способность мыслить здраво. Затем он как-то необычно улыбнулся и прошептал, что мы должны обдумать другой выход из ситуации, кроме свадьбы с мистером Пембертоном.

И тогда я увидела его в новом свете. Было в нем что-то коварное, что меня напугало. Неужели ему известно что-то гнусное о мистере Пембертоне? Неужели любимый из преданности старому другу хранит от меня секрет? Он с готовностью согласился позволить ему воспитывать наше дитя. Что же изменилось?

Он сказал, что единственный способ стать семьей – это уехать из Сомерсет-Парка. С тем же успехом он мог попросить меня вырезать сердце. Но только так мы можем любить не таясь. А потом поцеловал – словно только лишь для того, чтобы заставить меня молчать, и я снова забылась в его объятиях.

Когда я пишу эти строки, я понимаю, почему он так говорил. Какой смысл жить в Сомерсете, если мое сердце отдано возлюбленному? Разве не сама я писала лишь несколько страниц назад, что это место похоже на гробницу? Какая это будет жизнь?

Большую часть дня мы провели в объятиях друг друга. Ведь он семейный доктор, а значит, нам не нужны соглядатаи. Нас прервал Уильям, нетерпеливо постучав в мою дверь.

В последнее время он постоянно в разъездах. Если я покину замок, не буду скучать по Саттерли ни капельки. Клянусь, мне хочется, чтобы он прыгнул со скалы.

На следующее утро я ела на завтрак колбаски и яйца, не замечая вкуса. Я была словно в тумане. Даже если бы я залила обжигающий кофе из кофейника прямо себе в глотку, и то бы ничего не почувствовала. Мой разум пытался осмыслить все, что я пережила прошлой ночью. Может быть, это бабушка Флоры каким-то образом внушила мне воображаемый голос. Или миссис Донован сама подстроила нападение, как и предполагала Флора, а потом воспользовалась этим прикрытием, чтобы запугать меня. Хитрый план – немыслимого коварства, а у экономки, как я считала, имелся талант устраивать подлости. Оба умозаключения были довольно надуманны, но ни одно не объясняло ни цепей, прикованных к скалам, ни осколка кости.

Трапезничала я в одиночестве, поскольку мистер Пембертон был на конюшне, а мистер Локхарт снова завтракал у себя в комнате. Я представила, как он сгорбился над подносом и кашляет, попивая кофе. Старик всю жизнь работал на Линвудов и вроде бы никогда не упоминал, что у него есть своя семья. Мистер Пембертон говорил, что последний год он время от времени останавливался в Сомерсете. Я задумалась: известен ли доктору Барнаби настоящий диагноз мистера Локхарта? Если он в качестве лечения получает лишь горячий пунш на ночь, возможно, следует вмешаться. По крайней мере, нужно его навестить.

С облегчением задвинув воспоминания о подземелье подальше, я пошла в комнату мистера Локхарта, предварительно справившись у Гарри, как туда добраться. В коридоре было пусто. Я уже хотела постучать в дверь, но вдруг услышала приглушенный спор. Я подошла ближе и прижалась ухом к деревянной створке.

Я не могла различить, какие слова тихо произносил мистер Локхарт, но они были пропитаны гневом. Наступило затишье, потом он заговорил вновь, на сей раз спокойнее. Вздохнул, и что-то будто хлопнуло. Я отскочила назад, а в ухе у меня все еще отдавалась вибрация.

Постучав, я сказала:

– Мистер Локхарт? Это мисс Тиммонс.

К моему удивлению, он тут же открыл дверь. Поверенный был чисто выбрит и одет в рубашку с галстуком.

– Рад вас видеть, – улыбнулся старик, отошел в сторону и жестом пригласил меня войти.

– Когда вы не спустились к завтраку, я встревожилась, – сказала я, входя в комнату. Она была больше моей, отделана в золотых и темно-синих оттенках. Вместо трюмо с зеркалом у него стоял дополнительный шифоньер и письменный стол. На овальном столике – поднос с остатками завтрака: тарелка с подсохшим желтком и корочкой хлеба. Большую часть стены напротив кровати с балдахином занимал громадный портрет давно умершего предка Линвудов. Интересно, как старик спит здесь, зная, что чужие глаза наблюдают за ним во тьме?

Комната была роскошной, однако мистер Локхарт находился в ней в одиночестве.

– Простите, что доставил вам беспокойство, моя дорогая. Сегодня я вполне бодр, и все же решил остаться у себя, чтобы поработать над вашим делом. – Он прочистил горло и подошел к столу. Там лежала папка с бумагами, которую я видела в комнате мистера Пембертона, – мое полицейское досье. – Я уже дважды его просмотрел, и, честно говоря, мне не терпится взяться за это дело.

Поверенный достал носовой платок и негромко кашлянул в него.

Я заметила раны у старика на руке.

– Вы ушиблись? – спросила я. Вид у мистера Локхарта сделался смущенный; он осмотрел сбитые костяшки пальцев.

– Даже не представляю, что это. В моем возрасте можно удариться о столбик кровати и сломать бедро. Но не извольте тревожиться, мисс Тиммонс. Я выработал отличную стратегию, чтобы снять с вас обвинения. Предполагаю, что это займет не больше нескольких дней. – Он убрал платок в карман и радостно хлопнул в ладоши. – Я должен поблагодарить вас! Я будто обрел новую жизнь.

Я снова взглянула на папку. Он говорил уверенно, но в комнате веяло каким-то смятением.

– Перед тем, как я постучала в дверь, я услышала, будто вы с кем-то спорили, – заметила я.

Его бледные щеки окрасились румянцем.

– Просто тренировался. Проговаривать аргументы вслух перед невидимым жюри помогает в подготовке к процессу.

Его серые глаза тронула улыбка, в них таились надежда и обещание. В тот миг я пожалела, что не могу устроить мистеру Локхарту сеанс, которого он жаждал. Мне хотелось, чтобы он простил меня за ложь. Но еще больше хотелось, чтобы он мной гордился.

Я взяла его израненную руку в свою и сказала:

– Спасибо.

После нашей ссоры Флора меня избегала, и потому, к несчастью, в тот вечер мне пришлось готовиться к особенному ужину самостоятельно. Быстро сгустилась темнота. Я зажгла все свечи в комнате – странно для особы, которая никогда не боялась теней. Нехотя выбрала темно-зеленое платье с глубоким декольте: оно сидело достаточно свободно, и я смогла застегнуть пуговицы, а потом влезть в него без посторонней помощи. Взяв дополнительные шпильки, я закрепила локоны по бокам и аккуратно уложила волосы на затылке. Вышло не превосходно, однако вполне приемлемо.

Я подумывала, не притвориться ли, будто у меня снова болит голова, но потом узнала, что Уильям будет на ужине, и в глубине души мне захотелось бросать на него уничижительные взгляды через стол за недостойное обращение с Флорой. Кроме того, как ни претила мне идея ужинать с незнакомкой, мысль о том, чтобы остаться в одиночестве после заката, беспокоила меня больше, чем я была готова признать.

Я надеялась, что пламя свечей и теплая пища взбодрят мой дух.

Дух…

Призраков не существовало. Негоже спириту бояться теней и голосов в темноте.

Вдруг послышались яростные скребущиеся звуки; от неожиданности я даже подскочила. Теперь-то я была уверена, что мышь – внутри гардероба. Раздраженно зарычав, я схватила ночной горшок и приготовилась ловить маленького возмутителя спокойствия. Створку я распахнула так быстро, что несколько платьев закачались туда-сюда. Но внутри не обнаружилось юркого существа – лишь тишина. Отодвинув платья в сторону, я внимательно изучила дно шкафа.

Там была груда опилок. И ни одной мыши. Я выпрямилась и посмотрела на стенку гардероба – теперь, когда платья были сдвинуты в сторону, она стала видна.

Ни одна тварь божья не могла сотворить то, что я увидела.

Там были нацарапаны острые угловатые буквы: «Помоги».

Я выронила горшок, и тот оглушительно загрохотал. Уставилась на слова, почти ощущая, как по спине пробежал холодок. Дрожащими руками я взяла свечу и стала таращиться на крошечное пламя.

То, о чем я подумала, не имело ни малейшего смысла, и все же я не представляла, что еще могла бы предпринять в этот миг.

– Есть ли здесь тот, кто желает со мной поговорить? – прошептала я.

Я стала ждать, но в комнату доносился лишь шум ветра, разбушевавшегося снаружи. Я снова задала вопрос, и сердце мое сбилось с ритма, ведь был только один дух, которого я отчаянно жаждала услышать. Однако и следующие минуты прошли в тишине; стало мучительно ясно: мой опыт лишь подтвердил то, что я и без того знала.

Я задула свечу и выбросила дурацкую хандру из головы. Я догадывалась, что произошедшему есть правдоподобное объяснение, но в тот миг хотела лишь выйти из этой комнаты и никогда не возвращаться – ничего более. Я плотно закрыла створки гардероба, а потом отправилась в гостиную выпить коктейль.

Мисс Гиббонс в голубом платье и черных бриллиантах вся сверкала и переливалась. Со своими блестящими волосами и безупречной кожей она казалась ожившей куклой в человеческий рост. Я предположила, что ей нет тридцати, но благодаря ее изнеженному образу жизни сказать точнее было трудно. Она была красива и богата, однако самой сильной ее стороной являлась предприимчивость. Наверняка, пожелай она купить Сомерсет, тот перейдет в ее владение еще до того, как подадут вторую перемену блюд. Вся она притягивала сияние свечей, точно впитывала их огонь. Мужчины окружили ее, словно мотыльки пламя, и внимательно прислушивались.

Мистер Пембертон, который стоял на своем обычном месте у камина, был хорош собою в вечернем смокинге с белым галстуком. Всякий раз, когда я случайно бросала взгляд в его сторону, он смотрел в тот угол комнаты, где устроилась я, и вопросительно хмурился, словно спрашивая, все ли у меня хорошо. Я отвечала легким кивком и отпивала из бокала. Все, о чем мы могли побеседовать, было немыслимо произнести в собравшемся обществе. Лучше временно заверить нашего хозяина, что все идет гладко.

Я обратила внимание на других джентльменов в гостиной. Мистер Локхарт сидел в кресле справа от мисс Гиббонс, пристроив подле себя трость. Мне подмигнул ее рубиновый глаз. Казалось, будто у нас со змеей есть общий секрет.

Уильям был на удивление трезв и одет с иголочки. Он осыпал мисс Гиббонс комплиментами с головы до пят. Я же на той стороне комнаты бурлила от гнева: ведь он разбивает сердце Флоре. Ах, если б знать, как снова завоевать ее доверие!

Я сидела в одиночестве, потягивая коктейль, который Бромуэлл подал мне почти час назад, и не могла перестать думать о послании, оставленном в гардеробе. Возможно, оно находится там уже несколько дней, ведь я не видела заднюю стенку с той ночи, когда приехала. И тут меня осенило. Эту надпись могла сделать миссис Донован, пока развешивала платья. Ну, вот все и выяснилось. И звучит объяснение вполне правдоподобно. Еще бы мурашки по рукам больше не бегали.

Я подняла голову и снова поймала взгляд мистера Пембертона. Должно быть, он решил, что я все это время на него таращилась. Я повернулась к Бромуэллу и попросила вновь наполнить мой бокал, надеясь, что выгляжу не настолько подавленной, какой себя чувствовала.

Единственным человеком, которому, по всей видимости, было еще менее уютно, чем мне, казался доктор Барнаби. Он исправно проверял здоровье миссис Донован, и хозяин Сомерсета настоял, чтобы доктор остался на ужин. Мистеру Пембертону не хотелось отсылать приятеля обратно в деревню, не накормив должным образом. По отяжелевшим векам Барнаби было заметно, что он с удовольствием прикорнул бы прямо на кухонном столе, отказавшись от трапезы при свечах.

Он присел рядом со мной на диван, и мы обменялись усталыми взглядами.

– Как миссис Донован чувствует себя сегодня? – спросила я. – Она уже может ходить?

Я надеялась, что вид у меня не слишком заинтересованный или хотя бы искренний.

Он пригубил из своего бокала.

– От раны она оправится, но исцеление духовное потребует гораздо больше времени. Полагаю, ее страх пройдет далеко не сразу.

– Она что-то говорила о нападении? – Поскольку Флора больше не крутилась возле меня, я была лишена возможности получать местные сплетни.

– Нет, – покачал головой доктор. – Ничего нового она не сказала.

– Однако миссис Донован согласна остаться в Сомерсет-Парке? – Моя настойчивость смутила его, и мистер Барнаби нахмурился, а я, мысленно отметив, что следует вести себя непринужденнее, добавила: – Я все думаю, чувствует ли она себя здесь в безопасности.

– Это же ее дом, – возразил он.

Я знала, что дом не всегда может быть надежным убежищем. Я вспомнила, каково было жить в комнатушке мисс Крейн и бояться, что придется примкнуть к хозяйским девочкам, если не сумею заработать достаточно денег сеансами.

Я попыталась переменить тему.

– Я хотела расспросить вас о той девушке, которая умерла в деревне. Кажется, это была подруга Флоры, Мэйзи?

Доктор Барнаби опустошил бокал.

– Такой прискорбный случай. Она была молода, однако пострадала сильнее всех. Полагаю, болезнь сердца у них семейное заболевание. Все случилось так быстро. Вот только что мы с ней беседовали, а потом она закрыла глаза, и ее не стало. – Он уставился на свой пустой бокал. – Полагаю, это весьма недурной способ умереть: ни боли, ни страха – просто ускользаешь.

– Вы просидели с ней всю ночь?

– Да, такова работа врача, мисс Тиммонс, – устало сказал он и все же тепло мне улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ.

– Кого бы вы ни выбрали в жены, она должна быть удивительно понимающей.

Его щеки порозовели.

Встревожившись, что он решит, будто я с ним любезничаю, я выпалила нечто нелепое о недавнем дожде. Спас меня Бромуэлл, который объявил, что ужин подан.

За свекольным салатом и овощным консоме беседовали в основном о делах и путешествиях. Во главе стола сидел мистер Пембертон, справа от него – мисс Гиббонс, а слева – мистер Локхарт. Я большую часть времени смотрела мимо Уильяма в окно как раз за его плечом. Темнота была куда завлекательнее, чем высказывания мисс Гиббонс по поводу всего, что меня никогда в жизни не волновало.

– А вы не обманули, – заявила она мистеру Пембертону. – Сомерсет и прилегающие к нему земли – весьма эффектное зрелище. У меня есть пара знакомых, которые обрадовались бы возможности заинтересовать вас деловым предложением.

– Я счастлив, что поместье пришлось вам по душе, – ответил тот.

Мистер Локхарт хмыкнул в салфетку.

– Сомерсетом заинтересовался бы любой, однако это не значит, будто он заслуживает им владеть. Особняку такого ранга необходима постоянная забота, которую может обеспечить только достопочтенная династия. Этот замок – уже несколько поколений дом графа Чедвика.

– Вы хотите сказать, что Сомерсет растерял бы свое великолепие, если бы стал принадлежать кому-то, не имеющему титула? – поинтересовалась мисс Гиббонс. Она улыбалась, но слова прозвучали ехидно.

Мистер Локхарт, извиняясь, прижал руку к груди.

– Я не намеревался вас оскорбить. Я глубоко привязан к этому дому. Сомерсет нуждается в горячей преданности и служении, а обеспечить это способна лишь постоянно обитающая здесь семья.

Мисс Гиббонс посмотрела на мистера Пембертона.

– Так вы ищете покупателя или жену? – усмехнулась она, и все же во взгляде ее сквозила расчетливость.

– Прямо сейчас – ни того ни другую, – отозвался хозяин Сомерсета, поднеся к губам бокал. Краем глаза я заметила, как поморщился доктор Барнаби.

Я пожалела, что не сказалась больной.

К тому времени, как Бромуэлл и Гарри вынесли фаршированный рулет из свинины на подушке из пропитанных бренди абрикосов, большинство тем были исчерпаны, и разговор перешел на сплетни. Я заметила, что к блюду подали мятное желе бабули Лил в хрустальных чашах.

– Какие новости вы привезли нам из Лондона? – поинтересовался мистер Локхарт у мисс Гиббонс.

Было странно, однако за весь вечер он ни разу не кашлянул. Вероятно, стремился произвести впечатление на красивую женщину, что и подавило рефлекс.

– Вы слышали, какая беда приключилась недавно у Хартфордов? – спросила она, потянувшись к бокалу с вином.

Нож выпал из моей руки, звякнув о тарелку. Мистер Локхарт бросил на меня взгляд. Насколько ему было известно, за этим столом лишь мы с ним знали о моей связи с той семьей. На мистера Пембертона я посмотреть не осмелилась. Дочь миссис Хартфорд назвала меня «обыкновенной шарлатанкой». Я вспомнила о послании ее матери, которое та вложила в Книгу духов.

Ты любил меня?

Как можно провести с кем-то всю жизнь, сомневаясь, любит ли он тебя?

Мы говорим им то, что они жаждут услышать. Говорим достаточно, чтобы надежда сама восполнила пробелы. Сердце видит неподвластное взгляду.

Maman не одобрила бы то, как я себя с ними повела.

– …они всю гостиную перевернули, – со смешком закончила мисс Гиббонс.

Я пригубила вино, и напиток скользнул в горло, согревая. Какое убийственное совпадение: мисс Гиббонс оказалась знакома с семьей, которая видела, как меня отправили в тюрьму.

– И все из-за этого жуткого спиритического сеанса. Только вообразите! Медиум всех их будто заворожила. Выяснилось, что она была мошенницей, но прежде чем ее забрали, она успела шепнуть моей подруге, что призрак отца велел им заглянуть в камин.

Сердце загрохотало сильнее, не давая дышать. Я представила, как оно вырывается у меня из груди и заливает кровью изящно сервированный стол.

– Спиритического сеанса? – приподнял бровь Уильям. – Нелепый лондонский обычай.

Укол предназначался исключительно мистеру Пембертону. Я постаралась опуститься пониже на своем стуле.

– Горе делает людей уязвимыми, – отозвался тот и бросил на меня взгляд, а я быстро потупилась. Слишком не уверена была в себе, чтобы расточать фальшивые улыбки.

Доктор Барнаби незаметно вздохнул. Его тарелка уже опустела.

– Но история на том не закончилась, – продолжила мисс Гиббонс. – Стоило моей подруге рассказать родным о том, что ей шепнула гадалка, те принялись за поиски. Представляете, сколько сажи было в камине? У миссис Хартфорд едва не прихватило сердце, когда портрет ее мужа рухнул со стены и разлетелся на части.

Она подняла свой бокал, Бромуэлл мгновенно возник рядом и вылил туда остатки из другой бутылки.

Она улыбнулась мистеру Пембертону и взмахнула ресницами с той уверенностью, которую дарует роскошная жизнь. Я догадывалась, что леди и не подозревает, какими пурпурными от вина стали ее зубы.

Отрезав крошечный кусочек абрикоса, мисс Гиббонс сказала:

– Представляете, нашел тайник юный Роберт. – Она умолкла, мучительно оттягивая время и дожидаясь вопроса, который непременно должен был воспоследовать.

– И что же было в тайнике? – наконец не выдержал доктор.

Мне стало любопытно: это искренний интерес или же он пытается подстегнуть рассказчицу? Бромуэлл подошел к нему и забрал тарелку.

Мистер Локхарт улыбнулся дворецкому:

– Пожалуйста, передайте миссис Гэллоуэй, что обед был великолепным.

Мисс Гиббонс задумчиво дожевала кусочек и продолжила:

– Пока все спорили, Роберт взял лампу и заглянул в дымоход. Он такой худой, что кроме него никто бы там не поместился. Он обнаружил жестяную банку, спрятанную между кирпичами. В ней лежал ключ от банковской ячейки мистера Хартфорда.

В животе поселился странный трепет. Внутри камина действительно был ключ! Я подумала: просто удачное совпадение. Я никак не могла оказаться посредником для той стороны.

– Ни за что не угадаете, что нашлось внутри. – В ожидании ответов мисс Гиббонс обвела всех взглядом.

– Новое завещание, в котором он послал к черту свое нелепое семейство? – хмыкнул Уильям.

– Купчая на собственность, о которой ничего не было известно? – предположил в свой черед доктор Барнаби.

Мисс Гиббонс покачала головой.

– Ваши догадки никуда не годятся. Пожалуй, дам подсказку. По размеру этот предмет меньше обеденной тарелки.

– Любовное письмо, – вмешался мистер Пембертон. Его слова настолько удивили меня, что я не отвела взгляд, когда наши глаза встретились в сотый раз за вечер. Вероятно, он пытался разжечь любопытство публики перед своим собственным сеансом. Я постаралась не обращать внимания на грохот сердца, отдававшийся в груди.

– Мисс Тиммонс? – окликнул он. – Мы ждем ваших предположений!

Щеки у меня запылали.

– Наверняка это нечто важное, но только для него одного, – сказала я. – То, что он желал сохранить в тайне даже от собственной семьи.

– Семейные тайны, – пробормотал Уильям. – Как неоригинально. – И снова повернулся к красавице-гостье. – Скажите, мисс Гиббонс, всегда ли вам доставляет удовольствие пересказ злоключений убитой горем семьи?

Мистер Локхарт промокнул усы салфеткой.

– Мисс Гиббонс просто хочет развлечь нас шарадой. Уверен, ее милая подруга несколько приукрасила свой рассказ. Ничего страшного, если мы немного позабавимся, разгадывая тайну. – Он кашлянул. Наконец-то.

Мисс Гиббонс подняла свой бокал, чтобы подлили вина. Ее способность расправляться с выпивкой поражала. Она посмотрела на меня.

– В банке была школьная медаль.

– Как печально, – сказала я. – Должно быть, медаль была важна для него. Почему же он ее спрятал, а не поделился успехом с семьей?

– Верно, – тихо подхватил доктор Барнаби. – Но если гадалка знала о камине, зачем же ее арестовали? Как-то нехорошо вышло с бедняжкой.

Милый доктор Барнаби! Он защищал меня, сам того не подозревая.

– Бедняжкой! – закатила глаза мисс Гиббонс. – Медаль, что дорога лишь как память, – ничто в сравнении с драгоценностями, которые она украла. Но это уже неважно: по слухам, ее казнят. Я посоветовала подруге надеть ту медаль на повешение.

Дружочек,

сегодня та самая ночь перед венчанием. Рука моя дрожит от предвкушения и страха. Все становится на свои места. Завтра начнется моя настоящая жизнь. Хотя мне жаль покидать тебя, Дружочек. Все эти годы мы были верными компаньонами. Однако я должна распрощаться со всем, что напоминает мне о Сомерсете, в том числе и с тобой. Твоя дружба пошла мне на пользу, столько лет она берегла величайшую мою тайну. Никто ни о чем не догадывается, даже мой возлюбленный. Сначала это был забавный способ подглядывать за слугами. Теперь это мое спасение!

Я собрала свою сумку и укрыла ее в тайном месте.

Знаю, глупо вот так все здесь рассказывать, но я хорошо спрячу дневник. Интересно, найдет ли мои записи кто-нибудь? Может быть, я даже вернусь однажды и заберу его!

За ужином я обронила, мол, боюсь, что завтрашний день никогда не наступит. Мистер Пембертон отсалютовал мне бокалом с другого конца стола, словно радуясь удачному деловому соглашению. Меня могло бы терзать чувство вины за то, что я покидаю его, когда бы не тот факт, что Сомерсет уже ему принадлежит.

Уильям всю трапезу не отводил от меня горящего взгляда. Кожу все еще будто печет. Я задумалась: возможно ли, что он пробрался ко мне в комнату и нашел дневник? Знает ли он? При мысли об этом я содрогнулась. Смерть отца всколыхнула что-то в его душе, и теперь оно выглянуло на поверхность.

Стоит мне посмотреть на Уильяма, я вспоминаю дедовы глаза. Передается ли жестокость по наследству, подобно цвету волос? А если да – способна ли я на то, что сотворил дед? Возможно, покинуть Сомерсет – лучшее решение для меня и ребенка.

Полночь все никак не наступит…

Я сидела у зеркала трюмо, вынимая шпильки одну за другой. В животе поселилось чувство сытости, а вот разум, который терзали видения виселицы, неистовствовал. Паника занозой впилась в кожу, и от этого ощущения было не отмахнуться. Пусть мистер Локхарт источал уверенность, но я то и дело воображала, как он, весь в порезах и синяках, стоит перед присяжными и путается в доводах.

А что же насчет мистера Пембертона? Я только начала ему доверять, как немедленно выяснила, что и у него есть собственные секреты. Неужели он использовал меня, чтобы скрыть свое преступление? Я потерла руки: внезапно меня обдало холодом. Знает ли он о подземелье?

Жестокие отцы порождают на свет жестоких сыновей.

Он сам признался: отец ударил его так сильно, что остался шрам.

За окном завывал ветер, в камине догорали, потрескивая, последние угли. Комнату будто накрыло странной тяжестью. Я бросила взгляд на дверь, желая убедиться, что в замочной скважине торчит ключ. Промелькнула мысль о…

– Помоги…

Рука со шпилькой замерла. Лишь шепот, но произнесенный определенно женским голосом, и сказано это было прямо здесь, в моей комнате. Что-то скрипнуло. В зеркальном отражении я увидела, как медленно отворяется створка гардероба. Я застыла, будто окаменев, пока наконец она не остановилась, открывшись наполовину, словно рот на середине зевка, а внутри не было видно ничего, кроме черноты.

Я дошла до точки кипения. Отчаяние и страх слились во мне и взорвались яростью.

Довольно! Я бросилась к гардеробу и распахнула створки на всю ширь. Встретила меня лишь вешалка, полная платьев. Я протяжно вздохнула, сердцебиение немного унялось.

И тут наряды всколыхнулись. В глубине будто что-то шевелилось. Я вгляделась в просвет между платьями. Во мраке проявились очертания скрюченной фигуры. По наитию, пытаясь разглядеть ее, я склонилась ниже.

В ответ моргнул глаз.

Из-под ряда одежды вынырнули когтистые пальцы и потянулись навстречу. Я закричала, отшатнулась и рухнула на пол. Нападавшая всем весом навалилась мне на грудь. Лицо ее было перекошено, на нем проступили багровые вены.

– Помоги! – кричала она, хватаясь за горловину моего платья.

Я снова сдавленно пискнула, шлепая ее по рукам. Миссис Донован оказалась удивительно сильной. Всклокоченные волосы экономки покрывали клочья паутины. Изо рта свисала нитка слюны, почти капая мне на лицо, пока я пыталась из-под нее выбраться.

– Помоги! – повторяла она. – Помоги, помоги мне спасти ее! Это моя вина, что она все еще здесь! Разве ты не слышишь ее по ночам?

Я хотела оттолкнуть ее лицо, и тут мои пальцы нащупали цепочку и потянули за нее. Рывок – и та порвалась у меня в руке. Что-то слетело и, звякнув, закатилось под кровать.

В дверь колотили.

Я приподняла бедра, и мне удалось сбросить экономку. Та кинулась к моим ногам и вцепилась в них. Миссис Донован прижалась лицом к моему лицу и, всхлипывая, выдавила:

– Она не дает мне покоя! Помоги мне! Пожалуйста, умоляю, заставь ее перестать!

– Леди Одра? – осторожно переспросила я, надеясь ее успокоить. Было очевидно: миссис Донован совершенно не в себе.

Она разинула рот и снова заплакала. Я заметила у нее на голове выбритый участок и рану странной формы. Швы разошлись, и рана кровоточила.

– Я увезла ребенка, но и ее следовало увезти. Теперь она зла на меня. Она хочет, чтобы я страдала так же, как и она!

– Не нужно бояться, – сказала я. – Просто расскажите, что произошло.

Миссис Донован снова захныкала. Я воспользовалась передышкой, бросилась к двери и отперла.

В комнату тут же ворвался Уильям, оттолкнул меня в сторону и упал на колени рядом с миссис Донован. Та с мольбой и обожанием воззрилась на него, а он обнял ее и прижал к себе. Они сидели, раскачиваясь взад-вперед, на полу.

– Я спасла ребенка, – пробормотала она.

– Т-ш-ш, – успокаивал он, поглаживая ее по голове, пристроив ту у себя на груди и не замечая кровь, капающую ему на руки.

– Конечно, спасли, – сказала я: мне нужно было, чтобы она продолжала говорить. – Это было так смело с вашей стороны.

Уильям бросил на меня предостерегающий взгляд. Затем потянулся в карман и достал фляжку. Ему удалось уговорить миссис Донован сделать несколько глотков. Вскоре ее глаза закрылись, и она уснула.

Я по-прежнему сидела с ними на полу. И хотя Уильям разозлил меня, такая нежная поддержка смягчила мой гнев.

– Я и не знала, что она так больна, – сказала я.

– Из-за нападения она снова терзает себя событиями прошлого, – отозвался он. В его голосе уже не было привычной неприязни. – Пусть виновник очевиден, она полагает, что в ответе за смерть Одры.

– Виновник очевиден? – с любопытством вопросила я.

– Никто не умирал здесь, пока он не явился в Сомерсет.

– Но что сделал мистер Пембертон? – удивилась я.

Уильям устало покачал головой.

– Флора рассказывала, что вы спрашивали ее о портрете, который висит у него в спальне. Той женщины уже нет в живых – как и Одры. Интересно, отчего прекрасные дамы Пембертона погибают столь юными.

Я сглотнула тяжелый комок.

– Кому-нибудь известно, где вы? – спросил он. – Если вы не вернетесь домой, они будут знать, где искать ваши останки?

Миссис Донован в его объятиях вдруг встрепенулась и распахнула глаза, посмотрела на Уильяма, расплылась в улыбке, затем недоуменно нахмурилась.

– Ребенок? – Она подняла руку к затылку и поморщилась.

– Все хорошо, – спокойно заверил ее Уильям. – Сейчас мы вернемся в вашу комнату.

Он помог ей встать, придерживая за талию. В ночной сорочке старая дама казалась хрупкой и вовсе не походила на мрачную и непреклонную миссис Донован.

Я взяла зеленое покрывало со своей кровати и набросила ей на плечи, потом схватила лампу, намереваясь их сопроводить.

– Не стоит, – возразил Уильям. – Я могу отыскать дорогу и в темноте.

Я открыла им дверь. Уильям склонился ко мне и проговорил:

– Знаю, трудно противиться его голубым глазам, но я предупреждал вас, когда мы только познакомились. Помните? Ничего не изменилось, мисс Тиммонс. Более того, я бы сказал, опасность даже возросла. Вы рискуете, оставаясь здесь.

Я смотрела, как они медленно ступают по коридору, пока тьма их не поглотила. Конечно, миссис Донован ударили по голове, однако страх, что ее терзал, был неподдельным, как и ее просьба связаться с миром духов.

Обессиленная, все еще ошеломленная, я принялась наводить порядок в шкафу, подбирая платья, которые, должно быть, стянула с вешалок экономка. И тут я заметила на ковре что-то блестящее.

Я склонилась и подняла цепочку, которую сорвала с ее шеи во время нашей схватки. Посмотрела под кроватью, вспомнив, как что-то туда закатилось. Там в пыли, где-то посередине, как ни в чем не бывало лежал ключ. Я так и знала, что у нее есть второй ключ от моей комнаты!

Но когда я сравнила его с тем, что торчал в замке, выяснилось, что ключ отличается. И тут меня осенило. Если это не ключ от моей комнаты, значит, это пропавший ключ от покоев Одры. Однако теперь, когда диадема надежно спрятана в библиотеке, мне нет нужды туда возвращаться.

Я подошла к окну и постучала ключом по подоконнику, пытаясь осмыслить предупреждение Уильяма. Сад освещала полная луна. Через лужайку в лес со всех ног мчалась одинокая фигура. Обознаться невозможно – это был мистер Пембертон.

У меня тут же бешено участился пульс, и усталости как не бывало. Мне до смерти надоели эти тайны, так что я решила не дать очередной загадке ускользнуть. Я бросилась к выходу из дома, даже не позаботившись надеть пальто. Ботинки стучали по замерзшей земле лесной тропы. Каждый глоток холодного воздуха ножом вонзался в легкие.

Вскоре показались конюшни. Все окна были освещены. Что могло случиться посреди ночи? Мне требовалось отдышаться, и я склонилась, уперевшись ладонью в колено.

Воздух потрясали хриплые крики, им вторил мужской голос, изрыгая поток ругательств. Я так стиснула зубы, что едва их не раскрошила.

Свет пробивался сквозь щели между досками, освещая главную дверь. Я подошла ближе. Из тьмы проступили детали: аккуратная куча дров сбоку, из колоды торчал топор. Лунный свет сверкнул на остром лезвии.

Я прижалась ладонями к двери и прильнула к ней, едва не ткнувшись носом в створку. Щель была довольно узкая, но все же вышло заглянуть внутрь. По помещению, ругаясь на чем свет стоит, расхаживал мистер Пембертон. Его рубашка была залита кровью.

Земля ушла у меня из-под ног, я едва не свалилась замертво. Перед моими глазами разворачивалась та самая история, о которой мне твердила Флора. Я ахнула и зажала себе рот, в полной уверенности, что он услышал.

Снова раздались крики.

Чутье подсказывало развернуться и бежать, но я решила остаться, хотя видеть, что произойдет дальше, мне совершенно не хотелось.

В памяти всплыли слова Флоры:

«Коли я увижу кровь, так ее узнаю, а его рубашка сплошь была ей залита».

Возможно, Одра погибла еще до того, как упала с обрыва. Я задрожала всем телом. Он мог убить ее и выбросить труп в море. А теперь использовал меня, чтобы помочь ему подставить невиновного!

Тут в поле зрения появился Джозеф, на чьем юном лице отпечатался страх.

– Держите ее, да покрепче! – велел мистер Пембертон. – Берите веревки!

Ее!

Страх и гнев смешались во мне, подняв прилив ярости. Голос бабули Лил повторял историю о дедушке Одры, на память пришел чудовищный образ – кость, все еще закованная в кандалы. Я схватила топор и выдернула его из колоды.

Лишь помешательством я могу объяснить то, что ворвалась в конюшню с занесенным над головой топором, вопя: «Стойте!»

Мистер Пембертон озадаченно воззрился на меня. Я обвела взглядом помещение, где меж тем повисла странная тишина.

Там обнаружилось четверо мужчин, включая юного Джозефа и мистера Пембертона. У всех рукава были закатаны до локтей. Один сидел поодаль с рукой, повернутой под неестественным углом. Солома на полу промокла.

Кобыла закричала и яростно рванулась в сторону. Джозеф и конюх, который держал поводья, резко вскрикнули и отшатнулись, стараясь не дать себя затоптать.

– Скажите на милость! Что вы тут делаете, мисс Тиммонс? – Мистер Пембертон стоял позади лошади, чей хвост был перекинут ему через плечо. Руки его по локоть оказались перепачканы в крови.

Я не в силах была отвести взгляд.

– Я? Что вы… – начала я.

Пембертон раздраженно вздохнул.

– Мы помогаем кобыле разрешиться от бремени, и если вы не знаете, как облегчить страдания несчастного животного, посидите молча в углу. И, ради всего святого, положите топор.

Кобыла снова сильно содрогнулась, и обо мне мгновенно позабыли, вернувшись к делу.

Я замерла на месте, топор незамеченным выскользнул у меня из руки.

Лошадь попятилась, едва не придавив мистера Пембертона своим весом.

– Держите ее, – крикнул хозяин Сомерсета. Она закатила глаза, так что видны были лишь белки.

– Мы потеряем ее, как и предыдущую, – прохрипел Джозеф.

– И то верно, милорд, – поддержал один из конюхов. – Она уже час в муках. Не лучше ль избавить бедную животину от страданий? – Он кивнул на стену, и я увидела, что смотрит конюх на винтовку с длинным стволом, висевшую там.

– Позови вы меня раньше на помощь, не пришлось бы об этом думать, – огрызнулся мистер Пембертон. Он подался вперед, и руки его исчезли внутри кобылы. – Поймал задние ноги, – прорычал он. – Черт, одна выскользнула!

– Задом идет? – побледнел Джозеф. – Это ее прикончит.

Сапоги мистера Пембертона забрызгала жидкость, но его это ничуть не обеспокоило.

– Давай, девочка, – выдавил он, стиснув зубы, – потужься-ка еще!

Кобыла покачнулась, а потом упала, отчего все мужчины разбежались – кроме мистера Пембертона: тот мигом опустился на колени позади нее, выкрикивая приказы. Джозеф тут же принес свежее сено и подложил ей под бока.

Лишь тяжелые вздохи лошади нарушали тишину.

– Может, уж пора, милорд? – предложил один из конюхов.

– Нет, нельзя сдаваться, – запыхавшись, выпалил мистер Пембертон. – Поди сюда, Маршан, ты мне нужен.

Тот покачал головой и попятился.

– Да она ж обезумела! Нет уж, не желаю, чтоб она и мне руку сломала.

Мужчина, что сидел в стороне, поморщился.

– Сейчас не время терять голову! – Хозяин Сомерсета обвел их по очереди взглядом. Все они понурились. Тогда он посмотрел на меня. – Мисс Тиммонс?

– Прошу прощения? – удивилась я.

– Возьмите ту длинную тряпку и идите сюда. – Говорил он решительно, но в голосе угадывалась отчаянная мольба. Когда я не пошевелилась, он добавил: – Да взгляните же на кобылу! Если мы сейчас остановимся, Маршану придется ее пристрелить. А мы еще можем дать шанс жеребенку и его матери.

И тут будто что-то странное шевельнулось у меня в груди. Я представила свою мать с младенцем в животе, идущую к Темзе в тот роковой день.

– Мисс Тиммонс, пожалуйста. – Взглядом он упрашивал меня. – Иначе погибнут оба.

Я взяла тряпку и подошла к нему, присев рядом, плечом к плечу позади лошади. Он повернул руку и потянул. Медленно показались задние ножки жеребенка, покрытые серебристой пленкой.

– Оберните тряпкой оба копыта, – объяснил мистер Пембертон. Дрожащими руками я сделала, как он велел. – Хорошо. Теперь возьмитесь за концы и не отпускайте. Я просуну руку глубже и снова потяну. Держите очень крепко, но не дергайте, пока я не скажу. – Он посмотрел на меня своими голубыми глазами, приказывая набраться храбрости.

Во рту тут же пересохло. Я не могла выдавить ни слова, лишь кивнула и схватилась покрепче.

– Что ж, хорошо. – По его щеке пробежала капля пота. Выругавшись, он откинулся назад и потянул; жилы у него на руках напряглись. Наступила короткая передышка, ножки вышли еще, и даже показалась спинка. Потоком хлынули воды, и жеребенок выскользнул целиком. Мы отпрянули, а кобыла подняла голову.

Мистер Пембертон надорвал оболочку, и показался нос жеребенка. Хозяин Сомерсета взял тряпицу и с нажимом обтер ему морду. Новорожденный наконец тихо фыркнул, и все разразились счастливым смехом. Вместо напряжения в воздухе разлилось радостное настроение.

– Поздравляю, – с улыбкой сказал мне мистер Пембертон. – Это девочка.

Конюхи быстро убрали помещение и принесли свежее сено. Мистер Пембертон ходил вокруг пары лошадей, бережно направляя мать к новорожденной кобылке. Я же была не прочь оказаться в стороне от происходящего. Руки все еще дрожали. Под приглушенным светом фонарей конюшни мать и дочь прильнули друг к другу.

Мистер Пембертон вымылся у насоса в углу, и ему пришлось раздеться до пояса, чтобы оттереть руки и плечи. Я смотрела, как по его спине стекают капли воды, очерчивая мускулы. Признаюсь, его вид без рубашки сильно отвлекал. Я уселась на бочку, наслаждаясь зрелищем.

Подошел Джозеф – вновь с приветливой улыбкой на губах.

– Хорошая работа! – сказал он.

– Ничего подобного прежде не видела, – отозвалась я, все еще находясь под впечатлением. – А ты сколько раз помогал в родах?

Покраснев, он растолкал солому носком сапога.

– Только второй раз, мисс, но сейчас все прошло куда как лучше. Первая-то кобыла не выжила. Такая беда! Милорд тогда тоже помогал.

Мистер Пембертон надел чистую рубашку, которую ему одолжил конюх. Вид у него в такой простой одежде был завораживающий.

– А ты молодец, Джозеф, – похвалил он. – Когда-нибудь из тебя выйдет превосходный старший конюх.

Джозеф в ответ на лесть слабо кивнул, делая вид, будто та не произвела на него впечатления, но было понятно, что комплимент парень оценил. Затем он снова отошел к остальным конюхам.

Мистер Пембертон присел на край бочки рядом со мной.

– Конюхи удивляются, что вы не упали в обморок от вида крови, – сказал он. – Кое-кто тут у нас распрощался с обедом от одного только запаха.

– Нет, со мной такого бы не произошло, – возразила я. В конце концов, мне удалось овладеть искусством прятать во рту эктоплазму. – Кроме того, вы раздавали столько приказов – вряд ли у меня бы нашлась хоть минутка вспомнить о своем самочувствии.

Он обдумал это, и лицо его приняло серьезное выражение.

– Полагаю, для вас это новый опыт.

– Вы удивитесь, однако появление на свет жеребенка – новый опыт для большинства, – засмеялась я.

– Я имел в виду рождение, а не смерть.

Задумчивость в его голосе меня удивила. Я не нашлась с ответом и, выждав немного, спросила:

– А когда последний раз вы помогали кобыле жеребиться? Это случилось перед свадьбой?

– Да, – с осторожностью ответил он. – Если точнее, за несколько ночей до свадьбы. Это было так ужасно…

Я припомнила рассказ Флоры.

– Вы долго боролись за лошадь? Провели в конюшнях всю ночь?

Услышав мой вопрос, он нахмурился, так что я быстро добавила:

– Представить не могу, как это было ужасно для всех, кто там присутствовал.

– Верно, – подтвердил мистер Пембертон. – Но лошадь хотя бы недолго мучилась. К полуночи все уже было кончено. Помню, я пытался пробраться назад в замок незаметно. Не хотел, чтобы показалось, будто я уже по-хозяйски расхаживаю по Сомерсету и конюшням. – Он провел рукой по волосам. Его голос стал тихим, более мрачным. – Возможно, я не разбираюсь в положении в обществе и титулах, но в лошадях я дока и не мог не попытаться предотвратить трагедию. Кажется, я до смерти перепугал горничную. Знаю, такого не ожидали от человека, который должен был взять на себя управление Сомерсет-Парком.

Меня захлестнула волна облегчения, и тиски, что сжимали сердце, ослабли. Не сомневаюсь: знай Флора правду, она не стала бы его бояться. И все же оставался один тревожный вопрос, который требовалось прояснить.

– В ту ночь, когда вы нашли меня на лестнице и отвели к себе в комнату, я видела портрет всадницы… – Фразу я намеренно оставила незавершенной.

– Это моя мать, – ответил мистер Пембертон с необычным восхищением в голосе. – Всеми делами занимался отец, но именно она привила мне понимание, что важно находить путь к душе лошади. – Во взгляде его мелькнула печаль. – Она умерла, когда мне было десять лет, после чего в моем отце тоже что-то умерло. Он очень сильно изменился после ее смерти. – Плечи его поникли, словно на них легло бремя воспоминаний обо всех утратах.

Кобыла тихо заржала, подзывая жеребенка, что смягчило мрачность этой минуты. Лицо мистера Пембертона тут же просветлело.

– Вот почему я так люблю конюшни, – сказал он. – Езда верхом напоминает мне о матери.

– Но разве эти воспоминания вас не печалят? – спросила я.

– Да, но они к тому же дарят утешение. Когда мне хочется почувствовать себя ближе к ней, я делаю то, что она больше всего любила: отправляюсь на прогулку верхом. Тогда она будто бы рядом.

Я молчала. Это так отличалось от слов maman: одно лишь сулит любовь – разбитое сердце. Идея любви после смерти была занимательна. Я рассудила, что именно так ощущается горе, если не испытываешь чувства вины.

Джозеф негромко засмеялся.

– Малышка на ножки встает. Ох, ну разве она не красавица?

Я была вынуждена согласиться. Маленькая кобылка оказалась просто великолепна.

– Нужно ее как-то назвать, – предложил Джозеф.

Прозвучало несколько имен, но ни одно не нашло всеобщего одобрения.

Мистер Пембертон подтолкнул меня локтем.

– Эта честь принадлежит вам, мисс Тиммонс. Благодаря вам она здесь, целая и невредимая.

Стройной лошадке с густой черной гривой могло подойти лишь одно имя.

– Эсмеральда, – заявила я.

– Значит, Эсмеральда, – улыбнулся он.

Язык так и зудел рассказать ему о подземелье, но стоило подумать об этом всерьез, как я начала сомневаться. На самом ли деле я видела там человеческую кость? Было так темно.

Возможно, лучше просто забыть это ужасное воспоминание, словно кошмарный сон.

Еще час мы любовались на спящих мать и новорожденную, а потом мистер Пембертон снял с крючка свой длинный плащ и жестом пригласил меня встать.

– Боюсь, возвращаться придется пешком. Как только у кобылы начались роды, остальных лошадей выпустили на пастбище, а вы для прогулки по морозу не одеты.

Я было хотела ему напомнить, что вообще-то прибежала сюда из особняка в одном платье, но мистер Пембертон набросил свой плащ мне на плечи. Я молча с этим смирилась.

Небо озарили первые лучи рассвета. Я просунула руки в рукава плаща и застегнула его до подбородка. Спрятав нос под воротник, я втянула запах мыла и свежего воздуха.

Джозеф коснулся козырька кепки.

– Приходите, коли захочется повидать Эсмеральду, мисс.

Мы с мистером Пембертоном молча шли по лесной тропинке, но тишина не была неуютной. Птицы пели нам серенады, а мы шагали в ногу. Всякий раз, как наши руки почти соприкасались, я это остро чувствовала. Загадочный мистер Пембертон с каждым днем раскрывался все больше. И чем больше я узнавала, тем больше он мне нравился. Оставалось выяснить один безотлагательный вопрос. Придется говорить очень деликатно и некоторым образом туманно.

Выйдя из-под сени деревьев, мы увидели, как солнце поднимается выше, и остановились полюбоваться открывающимся видом. Стоило лучам тронуть покрытую инеем поляну, вся земля заискрилась, точно усыпанная драгоценностями. Я почти представила, каково это – быть королевой или, по меньшей мере, влиятельной персоной. В свете утра Сомерсет-Парк был великолепен.

Словно прочитав мои мысли, мистер Пембертон сказал:

– Жаль, что вы не ездите верхом. Это и впрямь лучший способ полюбоваться местностью.

– Но с чего вы взяли, что я не езжу верхом?

Я думала, что в ответ он посмеется. А он уставился на дорогу, что вела к деревне, и произнес:

– С нетерпением жду дня, когда смогу уехать отсюда по этой дороге навсегда.

– Уехать вы можете когда угодно.

Хозяин Сомерсета покачал головой.

– Хоть смерть и уничтожила наше с Одрой будущее, но она не в силах стереть моих перед ней обязательств.

Незримая тяжесть будто легла мне на плечи. Тот час после рождения Эсмеральды в конюшне и прогулка через лес казались теперь сном. Он начинал становиться мне небезразличен. И пусть человек его положения в обществе никогда бы не обратил внимания на такую особу, как я, сердце все равно хотело знать. К черту деликатность. Я должна была задать ему вопрос, прежде чем мы проведем еще какое-то время вместе.

– Вы по-прежнему ее любите? – спросила я.

Мистер Пембертон нахмурился, сведя брови в линию.

– Не знаю, что и сказать вам, – отозвался он.

Я затаила дыхание, уже жалея, что вообще об этом заговорила.

– Времени почти не оставалось, – продолжил мистер Пембертон, – однако у нас было заключено соглашение. Когда я получил от мистера Локхарта письмо о Сомерсет-Парке и моей с ним связи, я сразу понял, что мой долг – стать его попечителем. А потом Одра приняла мое предложение, ей тоже предстояло сыграть свою роль. Не могу отвечать за нее, но вряд ли было бы вопиющей несправедливостью предположить, что она относилась к нашему соглашению так же, как я.

Я не сводила с него взгляда, ведь он все еще не отрекся от своей любви к ней. Его голос стал мягче, но в то же время решительнее.

– Вот почему я не знаю, что ответить на ваш вопрос, мисс Тиммонс, – я никогда и не был в нее влюблен.

В груди у меня что-то затрепетало. Разумеется, это вряд ли изменит наши отношения, и все же на меня мгновенно нахлынуло неподдельное облегчение. Я потупилась, рассматривая свои ботинки и боясь, что выдам себя улыбкой.

– Вы просили ее руки, поскольку должны были это сделать? – уточнила я.

– Я был бы полным болваном, если бы отказался от Сомерсета. А раз уж ко мне должен был перейти графский титул, то, конечно же, следовало подумать и о наследниках. Соглашение устраивало нас обоих. – Мистер Пембертон пожал плечами. – Это было просто разумное решение.

– Как практично, – кивнула я. – А кто-нибудь более романтичный назвал бы это судьбой.

Когда ответа не последовало немедленно, я подняла взгляд. Мистер Пембертон закусил губу, скрывая усмешку.

– Судьба не существует сама по себе. Мы сами формируем ее своим отношением к миру. Я мог бы уклониться от ответственности и отказаться от титула графа Чедвика. Возьмем, к примеру, вас. Вот вы в моем плаще, помогали кобыле ожеребиться. Ваш ли собственный выбор к этому привел или не зависящие от вас события?

Поднялся ветер, взметнув золотистые пряди у виска мистера Пембертона. Я вспомнила о пророчестве гадалки.

– Я принимаю решения только из соображений самосохранения, – отозвалась я. – Да и вообще – разве не тягостно думать, что все наши желания и усилия имеют ничтожную ценность в сравнении с чьим-то великим замыслом?

– Но, возможно, принимая решение, мы сами определяем свою судьбу.

– Даже если вы самый невезучий человек на свете? – спросила я.

– Особенно в этом случае.

Теперь я уже не скрывала улыбку.

– Сдается мне, тревожиться о судьбе – роскошь, что отведена лишь тем, у кого слишком много свободного времени.

В голубых глазах мелькнула искра.

– Весьма справедливое замечание, которым можно окончить наш спор, – сказал он. – Засчитываю этот аргумент в вашу пользу.

Он в последний раз бросил взгляд на дорогу, что вела к деревне, и мы продолжили путь к его великолепному дому.

– Благодарю, – отозвалась я, – что позволили мне присутствовать при родах. Вы были правы. Всю жизнь меня окружали печаль и смерть. От этого утомляешься и замыкаешься в себе. И пусть в конюшне было потрачено столько сил, в конце на душе стало легко. Порой я думаю, что все эти смерти ослабляют дух. По крайней мере, мой слабеет.

Не знаю, отчего я выпалила это признание, но уже пожалела, что не промолчала. Я будто все испортила.

Тогда мистер Пембертон сказал:

– Слабая – последнее слово, которое пришло бы мне на ум, вздумай я вас описать, мисс Тиммонс. Смерть делает людей беспомощными, но не вас. Если вы и ощущаете некую слабость, это оттого, что несете в себе горе других. Это бремя и делает вас сильной.

Его похвала пробрала меня до мозга костей. Я и забыла, как гордилась работой maman.

Он остановился и потянулся к моему локтю. Мы ступили на путь, о котором я и не помышляла прежде.

– Спасибо, – ответила я, – вряд ли кто-нибудь выражал это столь изящным образом.

– Не стоит хвалить мой выбор слов, – возразил он, – я лишь произнес вслух то, что считаю правдой.

Я не знала, как описать происходящее – когда воздух густеет, а сердце будто бьется в горле. Столь легко было представить, как мы с ним вдвоем уходим по дороге на Рэндейл. Столь легко забыть, чье место я занимаю, – и причину, по которой вообще оказалась в Сомерсет-Парке.

Я промолчала, и он через некоторое время произнес:

– Идемте. Я и без того вас надолго задержал. – И направился к черному ходу.

В душе и на уме у меня все перепуталось. Ощущение надежности, что от него исходило, казалось таким неподдельным, но я понимала – это только мимолетная видимость.

Я вновь услышала голос maman:

Одно лишь сулит любовь – разбитое сердце.

Позже я проснулась на удивление отдохнувшей и воодушевленной. Сеанс должен был состояться через два дня, и пусть я так и не решила, на кого же указать, отчаиваться не стала. Хотя миссис Донован не сможет присутствовать лично, из нее можно сотворить превосходного козла отпущения. Я помнила, как она, рыдая, призналась, будто спасла ребенка.

Но чей это был ребенок? Я прогнала воспоминания прочь. Знать всю правду – не обязательное условие успешного проведения сеанса.

Зевая, я начала готовиться к выходу. Одевшись, уселась перед трюмо, чтобы уложить волосы. Ящик казался до нелепости пустым всего лишь с одной коробкой шпилек, немногими одежками и моими починенными перчатками. Я погладила искусную строчку миссис Донован. Рана у нее на голове была такой странной формы… Что за орудие могло оставить подобную отметину?

И тут меня вдруг осенило. Я снова воззрилась на ящик. А ведь он достаточно большой, раз здесь помещалась завернутая в нижние юбки диадема. А ящик в трюмо Одры был столь неглубок, что плоская красная коробочка в него едва входила. В остальном эти два предмета мебели казались совершенно одинаковыми.

Я вспомнила рисунок с изображением моей матери в Париже – ту самую картину, которую я нашла в секретном отделении ее шкатулки с драгоценностями. Правда оглушила, словно фараон вышиб из меня дух. Я перевела взгляд на ключ, который прошлой ночью оставила на подоконнике. Стоит нанести еще один визит в комнату Одры.

Я осмелилась пройти по коридору, спрятав ключ у себя в рукаве. Никого не было видно. Подойдя к двери, я выудила ключ и сунула его в замок плавным движением, будто скользила в танце. Ручка легко, без сопротивления, повернулась, я шагнула в комнату Одры и заперла за собой быстрее, чем Джозеф слопал бы булочку целиком.

Я направилась прямиком к трюмо и выдвинула верхний ящик до конца. Я знала: слишком мелок он не без причины. Кончиками пальцев я вела по внутренним стенкам, пока не нащупала выпуклость на задней стороне. Я потянула за нее, и дно приподнялось, открывая доступ к отделению внизу.

– Так-то! – победно прошептала я.

В тайнике не было ничего, кроме маленькой книжицы в кожаном переплете. Сердце бешено забилось. Как и в случае со школьной медалью мистера Хартфорда, никто не станет прятать не имеющий никакого значения предмет – даже если он представляет ценность лишь для хозяина. Я прочла первые строки, и во мне затеплилась надежда.

Дружочек,

с тяжелым сердцем я обращаюсь к этим страницам. Этот дневник – последний подарок матери, и я изолью на каждый лист все свои сокровенные желания, ведь она хотела, чтобы я жила полной жизнью, которой не было у нее.

Я задрожала всем телом. В тайнике оказались не бумаги, подтверждающие притязания Уильяма на Сомерсет, как он того желал.

Это был дневник. Дневник Одры.

Хотя давно перевалило за полдень, в комнате было слишком темно, чтобы читать тайные дневники и послания, в них спрятанные, так что я взяла все канделябры и устроилась в одном из кресел. Подняла взгляд на большой портрет матери Одры. Собачка с сочувствием смотрела на меня.

– Ты ведь все время знала, верно? – прошептала я ей.

На следующей странице тем же изящным почерком описывался новый день. Окунувшись в дневник, я оказалась среди образов и звуков имения, не погруженного в скорбь, а полного смеха Одры и ее жизнерадостности. Даже когда будущее Сомерсет-Парка было туманным, Одра представала на этих страницах, преисполненная девичьего восторга.

Прежде мое мнение о ней зиждилось на рассказах тех, кто ее знал. Но читая дневник, я сумела лучше понять ее характер, возможно, познакомиться с подлинной Одрой. Казалось, будто у нас есть общий секрет. Замогильная близость.

Я прочла множество записей; в основном в них говорилось о повседневной жизни Сомерсета, о растущем любопытстве Одры к Уильяму, о том, как она стала задумываться, отчего ее отец обращается с Уильямом как-то иначе. Я припомнила слова бабули Лил, которая упоминала, будто кузнец умер по дороге в Сомерсет. Неужели отец Одры в этом виноват? По спине пробежал холодок.

Также было ясно, что поначалу Одра писала лишь эпизодически. На нескольких страницах я успела прочесть записи за пару лет. Когда я наконец дошла до заметки с датой чуть больше года назад, сердце мое заколотилось. И я оказалась не готова узнать такое. Даже если бы эту комнату охватило пламя и сюда ворвалась миссис Донован, я бы не подняла взгляда от дневника. Я с жадностью перелистывала страницы, останавливаясь лишь для того, чтобы менять свечи, сгоравшие одна за другой.

Меня охватило чувство непонятной печали. Прежде я думала, будто Одра, по сравнению со мной, избалованная девчонка, которая живет в роскоши, – но ее дневник доказал мне, что я ошибалась. При всем своем богатстве Одра была себе вовсе не хозяйка, еще меньше, чем я, и она была столь же уязвима перед жестокостью мужского мира.

Жаль, что мне не довелось с ней познакомиться. Громыхнул гром, эхом отдаваясь в оконном стекле, и я отвлеклась от грустных мыслей.

И снова вернулась к дневнику. Последнюю запись она сделала в ночь накануне венчания. Книга так сильно дрожала у меня в руках, что я едва ее не уронила. Наконец-то! Я выясню, что же случилось с Одрой на самом деле.

Дружочек,

это последняя и самая нелегкая запись, которую я делаю перед отъездом из Сомерсета.

Уильям только что покинул мою комнату, а я вся дрожу и совершенно раздавлена. Все не так, как я думала. Он принес мне чай от миссис Донован. И хоть моя дверь была заперта, он отпер ее ключом и вошел, застав меня полураздетой. Я схватила халат и закричала на него, пытаясь прогнать.

Он не обратил внимания на мои мольбы и поставил поднос, а сам со всеми удобствами устроился в кресле. От него несло вином. Уильям вручил мне конверт и сообщил: чтобы спасти поместье, мне больше нет нужды выходить за мистера Пембертона. Он сказал, именно этим занимался мой отец несколько лет. А после его смерти Уильям сам взялся за дело.

Вот почему он постоянно был в разъездах. Он не пропадал в Рэндейле, разгуливая по пабам, а посещал различные церкви на севере. И вот сегодня наконец добился того, что они с моим отцом искали.

И хоть я злилась на Уильяма за то, что он вот так вломился ко мне в комнату, я решила его выслушать. Если существует способ выйти за моего возлюбленного и сохранить Сомерсет, я должна об этом узнать.

Мои руки дрожали, когда я читала пожелтевшую бумагу. Это была запись из церковного реестра маленького прихода на севере. Там говорилось, что за год до свадьбы с моей матерью отец женился на другой женщине! Уильям справлялся в каждом приходе в близлежащих графствах и наконец отыскал нужный.

Я сказала ему: невозможно, чтобы это была правда. Как это вернет мне Сомерсет?

А он мне поведал ужаснейшую историю.

Отец полюбил служанку, и та понесла. Они сбежали и тайно обвенчались. Когда молодые вернулись в Сомерсет, дед пришел в ярость и объявил, что брак недействителен. Отец уже давно был помолвлен с моей матерью; их свадьба должна была состояться следующим летом.

Дед хорошо заплатил служанке за молчание и приказал убираться прочь. Но у нее не было ни единого шанса. В тот же день другая служанка нашла ее в винном погребе, воющей от боли, ведь у нее начались роды. Тем ребенком, как сообщил мне Уильям, и был он сам.

Документ доказывал, что Уильям законнорожденный. Он – истинный Линвуд и наследник Сомерсета.

Я была так ошеломлена, что едва дышала. А потом поняла, что все это означает для нас. Если Уильям становится по закону графом Чедвиком, у мистера Пембертона не будет прав на Сомерсет. Мне не нужно бежать! Я могу выйти за своего настоящего возлюбленного.

От облегчения я разразилась слезами и упала в распростертые объятия Уильяма.

Он поцеловал меня в макушку и прошептал, что всегда будет обо мне заботиться. Я была так счастлива, Дружочек. Казалось, ничто не может испортить столь прекрасный миг.

А потом Уильям снова поцеловал меня – в щеку. И не сразу отнял губы. Все тут же стало неправильным и опасным. Я отодвинулась, пытаясь понять, что написано у него на лице. В его глазах горела столь яростная решимость, что я испугалась. Он сказал, Сомерсет станет нашим, а мы наконец будем вместе – тайно любить друг друга в его стенах.

Для меня подобный исход немыслим.

Однажды мне чудилось, я питаю к Уильяму романтическое влечение. Но теперь я знаю, что такое истинная любовь. И… ведь он мой сводный брат! Как он может даже помышлять о подобном союзе? Какая разница, сумеем ли мы сохранить это в тайне? Я ведь знаю правду. От одной мысли об этом я делаюсь больной.

Ноги подкосились, и я упала на колени. Уильям отнес меня в постель. Он нежно убрал с моего лица волосы, а я замерла неподвижно. Он сказал, что все это время ему было больно – хранить секреты, наблюдать, как я страдаю, готовясь выйти за мистера Пембертона. Но он не желал разрушать мое будущее, так что, если бы доказательства не были бы найдены, я могла бы остаться главой Сомерсета.

И тут он поделился со мной последней тайной. Уильям сказал, что моя мать узнала о его рождении и запретила отцу спасать его из приюта. И лишь после ее смерти отец позволил миссис Донован забрать ребенка у кузнеца. Но Саттерли не захотел так просто отдавать Уильяма и потребовал за него плату. Уильям сказал, что отец ни разу ему не признался, однако незавидный конец мистера Саттерли наступил в тот самый день, когда кузнец намеревался отправиться в Сомерсет потребовать возмещения.

Как ужасно бы это ни звучало, я костьми чувствую – он говорит правду. Я всегда догадывалась: у миссис Донован и Уильяма есть какая-то общая тайна. Я спросила его, знает ли она, кто он такой.

Он кивнул: как выяснилось, миссис Донован и была той самой служанкой, что помогла ему появиться на свет. И дабы уберечь младенца от дедушкиного гнева, она отнесла его в церковь по соседству. Когда миссис Донован вернулась, его матери уже не было. Больше о ней никто никогда не слышал.

Потом Уильям спросил, когда я сообщу мистеру Пембертону, что свадьба не состоится. И погладил тыльной стороной кисти мою щеку. Яснее и не скажешь, Дружочек.

Я ответила, что никогда с ним не буду.

Он начал плакать. Склонил голову ко мне на колени и принялся умолять меня попытаться его понять. Он, мол, знает, что это неправильно, но не может противиться порывам сердца, которое обожало меня все эти годы. Это невозможно – так он сказал. Он всегда будет любить меня больше всего на свете. Это была сущая пытка – сдерживаться, а после смотреть, как мистер Пембертон является в Сомерсет и забирает все, что по праву принадлежит Уильяму… включая меня.

Во мне тут же вспыхнула ярость такой силы, какой я в себе и не подозревала. Расцарапав ему лицо, я вырвалась из его объятий, но он схватил меня за подол халата, я упала и сильно ударилась об пол. У меня тут же спазмом свело живот. Я закричала.

Уильям присел рядом со мной, но я вновь его оттолкнула. Я кричала, что ненавижу его и мечтаю, чтобы он никогда не появлялся в Сомерсете.

В тот миг он был так похож на юношу, с которым я познакомилась, когда он впервые здесь появился, – исхудавшего, сомневающегося, тут ли его место. Он коснулся красных отметин, что я оставила у него на лице, и сказал, мол, я пожалею, если выйду за мистера Пембертона. И пообещал мне две вещи: первое – сразу после моей свадьбы он покинет Сомерсет и больше не вернется, и второе, что последним словом, которое произнесут его уста перед смертью, будет мое имя. Затем он удалился, тихо притворив за собой дверь.

Я уселась на пол, чтобы дождаться, пока успокоится в животе. И тут я увидела тень, что двигалась под дверью. Я распахнула ее, намереваясь закричать, но это оказалась миссис Донован. Заметив мое душевное смятение, она пообещала всю ночь оставаться за моей дверью, дабы уберечь меня от нового вторжения. Но я не поверила ее словам. Она все знала об Уильяме! Она, должно быть, сама и вручила ему ключ от моей комнаты.

Пожелтевший лист бумаги лежал позабытым у меня на ковре. Я подняла его и прочла снова. Все казалось подлинным. Да, я покину Сомерсет, и все же он навсегда останется моим домом. Пускай лучше за ним присматривает бесчувственный мистер Пембертон, а не Уильям.

Я разорвала документ на мелкие клочья, затем поднесла каждый к пламени свечи и принялась смотреть, как они сгорают дотла. Я вовсе не испытываю раскаяния за отнятое у Уильяма. Это будет моим последним знаком любви к Сомерсет-Парку.

Я мрачно уставилась на последнюю фразу в дневнике.

Произошедшее с Одрой по-прежнему оставалось загадкой. Ясно вот что: она обожала доктора Барнаби, они задумали вместе сбежать. Меня потрясло, что Уильям говорил о своем наследстве правду.

В голове моей бурлили смутные предположения. Возможно, прежде Одра была влюблена в Уильяма, но обстоятельства изменились, когда она познакомилась с доктором Барнаби. Уильям же все еще любил Одру, несмотря на их кровное родство. Он говорил о ней, будто одержимый. И раз уж он сам не мог жениться на Одре, возможно, устроил так, чтобы та не досталась никому?

Затем я попыталась примирить у себя в голове образ учтивого доктора с образом господина, который завел интрижку с невестой лучшего друга. Мне не удалось представить Барнаби пылающим от страсти. Как он сумел убедить ее покинуть Сомерсет? Я со свежими представлениями перебрала в памяти все наши встречи. Мужчины обладали непостижимым талантом влиять на женщин с помощью романтических чувств. Хотя в любви я не очень-то разбиралась.

На ум пришел образ мистера Пембертона, и снова меня захлестнуло смятение. Одра считала жениха совершенно равнодушным, что затмевало его привлекательную наружность. А еще, подобно Флоре, она ему не доверяла.

Одра не любила мистера Пембертона, однако же приняла его предложение во имя спасения Сомерсета. Теперь я знала, что и он считал их брак разумным соглашением, но я разглядела иное под завесой его холодных манер и могла бы подтвердить, что в нем есть и скрытая глубина, и страстное сердце.

Что же будет, если мистер Пембертон узнает о докторе Барнаби? Двойное предательство лучшего друга и невесты могут побудить мужчину к безрассудным поступкам, а я на собственном опыте убедилась, как он жаждет справедливости.

От отчаяния я застонала. Мистер Пембертон по-прежнему был решительно настроен провести сеанс, чтобы изобличить убийцу. Он сам говорил, что Одра заслуживает большего, чем та история, которой все объясняют ее гибель.

Я выбросила его из головы, он мешал мне мыслить ясно.

Итак, нужно было понять, что произошло той ночью, после того как Одра в последний раз оставила запись в дневнике и спрятала его. Теперь она казалась настоящей, как никогда. У меня даже ухо еще горело, словно она прижала к нему губы и сама прочла все свои записи. Ее тоска по матери, желание обрести друга разожгли в глубине моей души искру, мне уже не было так одиноко.

Я снова пролистала несколько первых страниц. Кто же этот «Дружочек» с печальным взглядом? Что за секрет у них был, который помог Одре бежать?

Кто-то в этом доме знал больше других.

Я перебрала всех, живущих в имении, даже предупредительного конюха Джозефа, но никто не подошел. Это должен быть тот, кому были известны все тайны Сомерсет-Парка, тот, кому Одра совершенно доверяла. У меня зародилась одна идея, но тут снаружи послышался раскат грома.

Я посмотрела в окно на сбивающиеся в тучи облака, и мысль ускользнула.

Одра писала о голосе, зовущем на помощь, – в точности как тот, что слышала я. Но я верила в родовые проклятия не больше, чем в призраков. Человек, который преследовал Одру, теперь принялся строить козни мне. Вероятнее всего, чтобы довести до погибели или, по меньшей мере, вынуждая покинуть Сомерсет. Знает ли он о плане мистера Пембертона заставить убийцу признаться? Или виновник полагает, что дух Одры намереваются вызвать для возмездия? «Иные мужчины, сдается мне, напрямую связаны с самим дьяволом», – писала Одра. Я была с ней согласна.

Никаким призракам не сравниться в жестокости с живыми мужчинами. Снова загрохотал гром, на этот раз ближе. Я покинула комнату Одры, убедившись, что никто не видит, как я пробираюсь по коридору. Дневник я сунула под мышку – он был слишком важен, чтоб вот так просто оставить томик в спальне. Я ведь не краду его, как диадему, рассудила я, и все же он бесценен. И я точно знала, кому прежде всего должна о нем рассказать.

Я сбежала вниз по лестнице, перепрыгнув две последние ступеньки. Из-за угла вывернул Бромуэлл с пачкой писем. Дворецкий удивленно приподнял кустистые брови.

– Прошу прощения, мисс Тиммонс, – сказал он. – Вам требуется помощь?

Я кивнула.

– Мистер Пембертон у себя в кабинете? Мне нужно с ним переговорить.

Бромуэлл выпрямился.

– Его светлость на конюшне.

– Как вы полагаете, когда он вернется?

Он нахмурился.

– Кажется, они ушли около часа назад. К обеду приехал доктор Барнаби и решил прогуляться с милордом, чтобы взглянуть на нового жеребенка.

Поспешный восторг сменился тревожным волнением. Доктор Барнаби – обманщик и лжец. И он ушел с мистером Пембертоном, который совершенно не догадывается о коварстве своего лучшего друга. Нужно немедленно спешить туда!

Я вернулась в комнату, спрятала дневник, а потом схватила пальто и капор. В добавок к тому, что мне хотелось уберечь его от доктора Барнаби, я не желала рисковать: томик мог намокнуть, а чернила – размазаться. Затем я как можно быстрее пошла по лесной тропинке по направлению к конюшне. Меня окутала мелкая туманная морось, что подкралась со стороны моря.

Я ворвалась в конюшню с колотящимся в такт топоту ботинок сердцем. Эсмеральда была в большом загоне вместе со своей матерью, и вид у них был замечательный. Мистер Пембертон, в костюме для верховой езды и высоких сапогах, стоял спиной ко мне и вел беседу с конюхом. Светлые волосы растрепал ветер, а их медовый оттенок золотом сиял на фоне серого дня. Держался он совершенно не скованно, не в пример обычной чопорности. Хозяин Сомерсета рассмеялся, и я удивилась тому, насколько вольготно он чувствует себя среди лошадей.

Я покрутила головой, но доктора Барнаби не заметила.

– Какой приятный сюрприз, – сказал мистер Пембертон, увидев, что я приближаюсь, и беспечно улыбнулся. – Я намеревался заглянуть к вам перед выходом, но не хотелось вас тревожить. – Он говорил искренне, а беззаботное очарование шло ему больше, чем графская суровость, которой он одарил меня в тот вечер, когда мы познакомились. – Хорошо, что вы пришли по собственному почину, – добавил он едва ли не смущенно.

При взгляде на хозяина Сомерсета – в одежде для верховой езды, бодрого и полного сил – вряд ли кто-то мог бы догадаться, что он всю ночь помогал кобыле ожеребиться. От него веяло заразительной энергией – чего я прежде не замечала.

– Бромуэлл сказал, что сюда направился доктор Барнаби, – начала я.

– Да?

Повисло молчание, и я заподозрила, будто он хочет, чтобы я поведала ему, по какой причине разыскиваю доктора, но я ничего не сказала.

– Он только что ушел, – наконец отозвался мистер Пембертон. – У него длинный перечень пациентов, которых следует навестить. Кроме того, он опасался попасть под дождь.

Эсмеральда толкнула носом его руку. Он опустился на колено и погладил жеребенка.

– Как она? – спросила я, подходя ближе.

– Эсмеральда само совершенство, – ответил мистер Пембертон. Его любовь к ней было сложно не заметить. – Идите сюда. Погладьте и вы, если хотите.

Я услышала, как он произносит вслух имя моей любимой героини – имя, что я сама использовала в качестве вымышленного, – и во мне зародился легкий трепет. Я сняла перчатку, неуверенно поднесла к малышке руку, и жеребенок потянулся к ней. Шерстка у нее была теплая и бархатисто-мягкая.

Я хотела сберечь этот миг без единого напоминания об Одре. Чтобы история Эсмеральды была только нашей историей. И я помолчала еще немного, позволив себе окунуться в уединенный мир, который мы создали, поскольку знала: очарование разрушится, как только я объясню причину своего прихода сюда.

– Все готово, милорд, – сказал Джозеф, подавая хозяину пальто.

Тот подошел и сунул руки в рукава. Великолепный конь гнедой масти был уже оседлан и ждал наездника чуть в стороне.

– Могу я предложить вам подвезти вас в поместье? – спросил хозяин Сомерсета. – Джозеф мог бы вас подсадить. Сомневаюсь, что в Лондоне у вас был большой опыт верховой езды. – Говорил он серьезно, но в уголках рта играла улыбка, и я подумала, знает ли он, насколько она обезоруживает? Полагаю, он с самого моего приезда сюда так не улыбался.

Дневник Одры мог уничтожить его права на Сомерсет. Мистер Пембертон кажется слишком достойным человеком, который вряд ли просто отмахнется от этих записей. Уильям – законный наследник, и все по праву будет принадлежать ему: и конюшни, и даже Эсмеральда. Лишь только я открою мистеру Пембертону тайну, все изменится.

Так что я попыталась немного растянуть эти последние минуты.

– На самом деле, – сказала я, – я хотела поинтересоваться, не согласитесь ли вы дать мне урок верховой езды?

Удивление у него на лице сменилось очередной улыбкой. Он посмотрел на Джозефа и сказал:

– Лучше оседлать Сэйди.

Джозеф ушел в другое стойло, а мы с мистером Пембертоном, который вел своего коня в поводу, вышли на улицу.

– Когда мы вернемся в дом, мне нужно будет переговорить с вами наедине.

Он с удивлением приподнял бровь.

– Разве здесь недостаточно уединенно?

Не успела я ответить, как Джозеф вывел хрупкую с виду белую кобылку.

– Вот, мисс, – сказал конюх.

Я сглотнула сухой комок в горле, взирая на лошадь с любопытством и ужасом.

– Она не из быстроногих, – заметил Джозеф, – зато старушка Сэйди всегда слушается всадника.

Он присел, сцепив руки в замок, чтоб я могла воспользоваться ими как подножкой.

Я сильно оттолкнулась и отнюдь не изящно приземлилась в седло, отведя ноги в сторону. Немного поерзала и мне удалось выпрямиться, но я все равно чувствовала себя стесненно. Земля оказалась намного дальше, чем я ожидала. Я решила, что верховая езда мне вовсе не по душе.

– Да вы прирожденная наездница, – сказал мистер Пембертон.

Я кашлянула и поправила капор. Сэйди фыркнула, напугав меня.

– Стой! – Я крепко вцепилась ей в гриву.

Джозеф неуверенно посмотрел на меня, а потом все же передал поводья.

– Не тревожьтесь, – сказал он. – Сэйди лучше всех знает местность. Она была любимицей леди Одры.

Мистер Пембертон взлетел в седло с легкостью, от которой меня с головы до пят пронзила дрожь. Он подъехал к моей лошадке.

– Вы точно желаете прокатиться, мисс Тиммонс? – поинтересовался он с дразнящей ухмылкой.

– Ну конечно, – фыркнула я. Может, я казалась ему глупой, но я так хотела в последний раз увидеть его счастливым и запомнить таким. Сохранить этот миг, чтобы воскрешать в памяти, когда станет совсем одиноко.

– Очень хорошо, – кивнул мистер Пембертон. – Все, что вам нужно сделать, – крепче держать поводья.

И конечно, паинька-кобылка сразу направилась в лес. Я замерла, будто одеревенела, изо всех сил держась за поводья, но потом прислушалась к размеренному топоту копыт и начала успокаиваться.

Ветер дул в лицо, неся с собою привкус соли. Край капора сполз мне на глаза.

Мистер Пембертон придержал коня и потрусил рядом.

– И каково вам ехать верхом на Сэйди?

– Я бы остереглась называть это словами «ехать верхом». Но раз уж я еще не свалилась, буду считать прогулку успешной. – Одной рукой я пыталась поправить капор, а другой продолжала сжимать поводья.

Он запрокинул голову и рассмеялся – не надо мной, а потому что оценил мою попытку пошутить. Мне захотелось вновь заставить его смеяться.

– Вы смущаете меня, – призналась я. – Я не могу уложить в голове ваше веселье и того господина, которого повстречала в первую ночь в кухне. Я и в самом деле приняла вас тогда за конюха, мрачного и покрытого грязью, а сегодня вы улыбаетесь и смеетесь.

И словно чтобы доказать мне, что я ошибаюсь, его улыбка исчезла. Голубые глаза зажглись пламенем, согревавшим будто очаг. Это было желание – намного более откровенное, чем любая непристойная усмешка.

– Вы выбили меня из колеи, – отозвался он. – Когда мне сообщили, что мистер Локхарт привез медиума, я вообразил какую-то мрачную старуху. Я не ожидал, что она окажется столь красива.

В груди загорелся жар такой силы, что у меня закружилась голова. Я безмолвно уставилась на него.

Он щелкнул языком и сорвался с места, умчавшись вперед. Всадник и его конь являли собой образцы мужества, не то что моя милая лошадка. Я порадовалась ее медленной поступи, которая позволяла перевести дух.

Пелена тумана уже надвигалась на лужайку, и мистер Пембертон скрылся в дымке, вероятно, желая продемонстрировать, какой он прекрасный наездник. И признаю: я нарочно за ним наблюдала. Но вдруг Сэйди остановилась. Я поежилась и цокнула языком, но лошадка не обратила на меня внимания. Я повернулась в седле – посмотреть, нет ли где Джозефа, который мог бы прийти на выручку, но оказалось, что мы уехали от конюшен дальше, чем я рассчитывала, – пик кровли едва виднелся вдалеке.

Я снова подалась вперед, в надежде, что мистер Пембертон вернется. Туман вихрился вокруг меня, становился все тяжелее, медленно окутывая пейзаж и превращая мир в белую пелену тишины. Сэйди стояла совершенно неподвижно, лишь время от времени прядая ушами. К чему она прислушивалась? Я прищурилась и вгляделась в туман, но не смогла ничего увидеть.

Вдруг до меня донесся аромат роз, и я замерла.

Но это же невозможно – все кусты уже засохли.

Сэйди, раздув ноздри, резко качнула головой. Ветер принес слабый зов:

Помоги мне…

– Кто здесь? – Я развернулась всем телом, насколько сумела, но не разглядела ни одной узнаваемой фигуры.

Сэйди всхрапнула и ударила копытом о землю.

Помоги мне…

И тут Сэйди с места сорвалась в галоп. Я с криком вцепилась в поводья.

Мы скакали так быстро, что у меня заслезились глаза. Лошадь несла меня прямо в центр тумана, и мы обе окунулись в его клочья. Я изо всех сил натянула поводья и закричала ей в ухо, но Сэйди мчалась неудержимо. Я даже не видела, куда она направляется. Я сгруппировалась, ожидая, что мы в любой миг врежемся в чащу деревьев.

Ветер растрепал мои локоны, туман рассеялся, и передо мной открылась невозможная картина. Время словно совершенно замерло. Она стояла у обрыва, будто поджидала нас. Длинные белокурые волосы развевались у ангельского лица, руки она умоляюще тянула ко мне. Рот открыт в немом крике. Я не могла произнести ни слова – сама смерть вцепилась мне в грудь и тащила вперед.

Тут сбоку на Сэйди что-то налетело, и я разжала хватку. Рядом скакал мистер Пембертон. Он мгновенно перехватил поводья и заставил лошадь остановиться на краю обрыва. Кобыла запрокинула голову и закричала, встав на дыбы. Из-под копыт ее брызнули камешки, посыпались вниз на острые скалы и исчезли в неистовых волнах.

Мистер Пембертон обхватил меня за талию и втащил на лошадь перед собой. Я бросилась ему на грудь, вцепившись в отвороты пальто, а Сэйди продолжала фыркать и брыкаться в приступе ярости. На это было невыносимо смотреть. Я уткнулась в плечо своего спасителя, черный ореол затуманил края зрения, и я позволила ему меня поглотить.

Меня пронесли по парадной лестнице и уложили в постель, сама я между тем пребывала в состоянии глубокого потрясения. Вероятно, у того, кто меня нес, имелись ключи от моей комнаты. Все будто онемело, и однако я сознавала, что меня трясет. Тот эпизод снова и снова проигрывался в голове. Крик лошади. Зовущий голос.

Она.

Как возможно, что все, чему учила maman, было неправдой? Пусть я лежала под теплым одеялом, по рукам у меня бегали мурашки.

Послали за доктором Барнаби. Какая ирония судьбы: выходка Сэйди обеспечила нам встречу наедине.

Быстро осмотрев меня и задав несколько вопросов, он дал мне выпить микстуру для успокоения нервов. Та немедленно подействовала, и я сумела привести мысли в порядок. После доктор уселся в кресло у моей кровати. Рядом на маленьком столике дожидался поднос с ломтиками хлеба на тарелке и джемом, но мне не хотелось есть. Дождевая вода потоками бежала по стеклу.

– Вы здорово перепугали Пембертона, – сказал доктор Барнаби. – Он ни за что не простит себе, что позволил вам прокатиться на Сэйди. Оказывается, старушка еще может дать жару.

– Никто не виноват, – сказала я, поскольку была не в силах с ним объясняться. – Лошадь что-то напугало. Я не смогла ее удержать. – Об оставшейся части истории я умолчала. Нет ничего странного в том, что медиум видит призраков, за исключением тех случаев, когда они настоящие.

– Да, но, если бы его не было рядом, вы обе могли рухнуть со скалы.

Верно. Я никогда не забуду крик, который издала Сэйди, оказавшись у обрыва, – словно кобыла в последнюю секунду поняла, что сейчас случится. Это было в тысячу раз страшнее, чем принимать роды у лошади.

– Вам повезло, прилив был высокий, – заметил доктор Барнаби. – Очутись вы в воде, у вас был бы шанс. – Он покачал головой. – Но порой одного везения мало.

Он осекся. Раньше я бы предположила, что это от сопереживания мне, но теперь понимала: доктор вспоминает свою тайную возлюбленную. Микстура начала туманить мой разум. Мне нужно было воспользоваться преимуществами нашего приватного разговора, пока я не уснула.

– Да, – отозвалась я едва слышно, рассчитывая, что из-за моей слабости он не расслышит угрозу в том, что я скажу далее. – Надеюсь, Сэйди поправится. Джозеф говорит, она была любимицей Одры.

Доктор лишь кивнул, но ничего не ответил. Я попыталась снова.

– Наверняка время тогда выдалось ужасное. Вы были рядом с мистером Пембертоном в тот день, когда выяснилось, что она пропала? Утром в день свадьбы?

– Я был его шафером и потому провел с ним ночь в коттедже на окраине Сомерсет-Парка.

Его ответ доказал одно: что он искусный лжец. Я попробовала надавить еще раз.

– Вы провели с ним всю ночь? И никуда не отлучались?

Доктор склонился ко мне, во взгляде его мелькнуло подозрение.

– Несмотря на свою холодность, Пембертон бывает довольно беспокойным. Только представьте, каково ему пришлось, когда он внезапно оказался хозяином столь обширного поместья. Его мир должен был вот-вот перемениться навсегда.

Я откинулась на подушку, обдумывая сказанное. Доктор Барнаби налил себе чашку чая, под глазами у него залегла темнота.

– Из-за микстуры вас клонит в сон. Просто поспите, мисс Тиммонс. Отдых – лучшее лекарство.

– Возможно, вам и самому не помешает ваша микстура, – сказала я, борясь с усталостью. – Вы ведь день напролет трудились в деревне, а потом снова вернулись в Сомерсет. Вы, должно быть, устали, хлопоча вокруг миссис Донован, а теперь еще и я.

Доктор Барнаби не обратил на это никакого внимания. Вероятно, надеялся, что я скоро усну. Так или иначе, мне опостылело его притворство. Пусть я ничего не смыслю в страсти и романтике, но горемыки, вздыхающие по усопшим возлюбленным, – мой конек.

– В этом доме множество призраков, доктор Барнаби, и они со мной разговаривают.

Чашка с чаем замерла на полпути. Он посмотрел мне в глаза, но лицо мое было бесстрастно.

– Простите?

Я встречалась со многими маловерами, но этот ко мне прислушивался.

– Призраки являются только тогда, когда хотят что-то сообщить, – начала я. – Единственный способ изгнать их из дома – выяснить, чего они на самом деле желают.

Адамово яблоко у него на шее дернулось вверх и вниз. В руке он так и держал позабытую чашку чая.

– Одра говорила мне о вас, – закончила я.

Повисло молчание. Я считала удары своего сердца. Затем он подался вперед и осторожно поставил чашку обратно на блюдце.

– О чем это вы? – прошептал доктор Барнаби.

– Она поведала мне о вашей любви. Что вы намеревались вместе сбежать в ночь перед свадьбой.

Он застыл точно камень, не шелохнувшись. Затем перевел взгляд на черный медицинский саквояж.

– Мертвые выходят со мной на связь, – повторила я, желая его встряхнуть. – Им ни к чему лгать. – Я старалась говорить как можно убедительнее, но мышцы уже отяжелели. Сколько микстуры он дал мне выпить?

Доктор Барнаби заговорил тихо, сдержанно.

– Значит, вы единственная, кто об этом знает? Вернее, единственный живой человек?

У меня перехватило горло.

– В ту ночь она покинула свою комнату, чтобы встретиться с вами, – продолжила я. – Но вас не нашла. Почему? Что же случилось?

Он стиснул зубы, на шее проступили жилы.

Я почуяла угрозу, но мне было все равно.

– Или же она вас повстречала… – протянула я. Перед глазами мелькнуло видение: доктор Барнаби с простертыми руками, из-за него доносятся крики Одры, и она падает с обрыва на скалы внизу. Он, искусный лжец, может, и не любил ее никогда вовсе. – Как вы могли, зная, что она носит ваше дитя?

И тут наконец личина с него сползла. Он содрогнулся всем телом, зажмурился и прижал кулак к губам. Тишину нарушила череда лихорадочных вздохов. Я смотрела, как его грудь трясется при каждом всхлипе.

Муки были неподдельны.

Он несколько раз вздохнул, чтобы успокоиться, и промокнул уголки глаз носовым платком.

– Прошу прощения, – хрипло сказал он. – Вы – первая, при ком я смог поплакать по Одре и нашему младенцу. – Карие глаза умоляюще воззрились на меня. – Вы не представляете, каково это – стоять рядом с ее скорбящей семьей и женихом и самому при этом не подавать вида, хотя ваша боль невыносима. В иные дни обрыв так манил к себе, что трудно было не обращать внимания на его зов. Всего лишь шаг – и больше никогда не придется испытывать эту страшную муку.

Его страдания меня потрясли. Как он умудрялся столь долго их скрывать?

– Почему вы не встретились с ней в ту ночь? – поинтересовалась я.

– Но я пытался! Я ждал в конюшне не один час. Одра нарочно попросила меня оседлать Сэйди, а сама так и не пришла. Я рассудил, что она передумала. И признаться, понимаю, почему она могла так поступить. Ей предстояло покинуть единственный дом и семью, что у нее были. Жалованье врача едва ли позволило бы вести ту жизнь, к которой привыкла Одра.

Он вдруг встал и подошел к окну. Свет озарил глубокие морщины, которые отпечатались у него на лице.

– Я вам только что солгал. Конечно, я не проводил с Пембертоном всю ночь. Я добавил успокаивающей микстуры в его пунш, чтобы он не проснулся, пока мы не окажемся далеко. Когда на рассвете я снова пришел в коттедж, он все еще крепко спал.

– И вы не проходили мимо обрыва?

Он повернулся ко мне с такой мукой во взгляде, что я видела – она давит на него тяжким грузом, едва не ставя на колени.

– Это второе величайшее сожаление в моей жизни – что я не взял Сэйди и не дождался Одру прямо у двери черного хода.

Теперь я поняла: он ее обожал. Я представила, как они живут вместе в славном коттедже, а с ними – их милое дитя. Неизмеримая потеря. Для него это была пытка – находиться в Сомерсете, видеть ее портрет, прогуливаться по оранжерее и представлять будущее, которое никогда не наступит. Невыносимо жестоко.

– Сочувствую вам, – сказала я, наблюдая за ним сквозь смыкающиеся веки. Микстура действовала.

Вернув себе самообладание, он потянулся за саквояжем.

– Вас привезли сюда, чтобы успокоить мятущуюся душу Пембертона. Но хочу спросить – нельзя ли и мне присоединиться к сеансу? Я человек науки, однако происходящее не поддается объяснению. Раз вам известно об Одре и обо мне, значит, вы точно связаны с потусторонним миром. Никто не знал. Мы были очень осторожны. Хочу сказать ей: я ни за что не прощу себя, что не был рядом, когда она так во мне нуждалась.

Мой ответ последовал быстро – результат многолетней практики.

– Ваше присутствие только пойдет на пользу, – сказала я. – Ее связь с вами сильна.

– Спасибо. Прошу никому не открывать мой секрет, в особенности Пембертону. Больше у меня никого не осталось. Даже не знаю, вынесу ли сейчас потерю его дружбы.

– Он имеет право знать, – отозвалась я. Мое тело все сильнее утопало в постели.

– Я скажу ему, когда наступит подходящий момент, обещаю, – кивнул доктор Барнаби.

Атмосфера в комнате переменилась, прежнее напряжение исчезло – или это микстура притупила мои чувства. И все же, пока он не ушел, я должна была задать последний вопрос.

– Вы говорите, то, что вы не дожидались Одру у черного входа, – вторая ваша самая большая ошибка, какова же первая?

Он поник.

– Одра жаловалась, будто ходит во сне, – ответил он. – Она тревожилась, что лишится ума, как ее отец, а еще прежде – дед. Я сказал ей, что все это из-за беременности.

– Но теперь вы сомневаетесь?

– Мы все не понимаем, что случилось с Одрой, но, сдается мне, самое правдоподобное объяснение – это то, что она сорвалась со скалы по собственной воле. – Морщины на его лице стали еще глубже. – Ну, теперь отдыхайте, а я пойду дать отчет Пембертону, он ждет.

Я уже почти спала. Дождь все барабанил по стеклам. Слова Одры будто отпечатались у меня под веками.

Дружочек… Ты смотришь на меня свысока своими печальными карими глазами…

Нам с тобой известна тайна Линвудов…

Теперь это мое спасение…

Я представила Одру в ее комнате: она сидит в мягком кресле под портретом матери и пишет в дневнике. Картина так велика, что ей место в галерее, а не в спальне.

Забавный способ подглядывать за слугами…

И вдруг меня осенило – я не понимала, почему не догадалась с самого начала. В каждом доме есть тайны. И Сомерсет-Парк не исключение.

Я с резким вздохом села в постели. Дождь перестал, в комнате было совершенно темно. Я не помнила, как уходил доктор Барнаби.

Я зажгла свечу, надела халат и завязала на талии. Потом схватила ключ от комнаты Одры и выскочила за дверь.

– Ой! – От испуга я выронила свечу, чудом умудрившись не поджечь себя. Та упала на пол и, зашипев, погасла.

Рядом с дверью на стуле сидел мистер Пембертон. Когда я едва не свалилась ему на колени, он вскочил на ноги.

– Что вы здесь делаете? – поинтересовалась я, отстраняясь от него.

– Я сижу тут с тех пор, как уехал Барнаби, – ответил он, одергивая жилет. Сюртук его висел на спинке стула. На полу стояла грязная посуда и пустой бокал из-под вина. – Хотелось бы узнать, что вы намеревались делать, мисс Тиммонс? Предполагалось, что вы будете отдыхать. – Говорил он строго, что противоречило выражению облегчения на его лице.

– Со мной все прекрасно, – ответила я, отводя глаза, чтобы не смотреть ему за спину вдоль коридора, который вел к комнате Одры.

– Прекрасно? Неужели вы не помните ничего из случившегося? – Его глаза потемнели, будто морская бездна.

– Кто-то принес меня обратно, – вспомнила я. – Это были вы?

Мистер Пембертон понизил голос.

– Нам нужно поговорить, – сказал он. – Наедине.

Я снова зашла к себе в комнату и подождала, пока он последует за мной. Прежде чем переступить порог, хозяин Сомерсета замешкался.

– Закройте дверь, – велела я ему и зажгла свечи на каминной полке.

Он встал напротив меня, уперев руки в бока, и поинтересовался:

– Как ваше здоровье на самом деле?

– Улучшилось, – отозвалась я.

– Хорошо. Я хочу, чтобы с утра вы первым делом уехали.

Такое предательство меня ошеломило. Я резко повернулась и взглянула на него, пытаясь понять что-нибудь по его лицу. Он злится из-за Сэйди? Разуверился в моих способностях? Желает отменить сеанс?

– Что? Но почему?

– Я щедро заплачу, – продолжил он. – Вас отвезут, куда пожелаете. Денег я дам вам в достатке, чтобы подкупить каждого полисмена отсюда и до самой Франции. – Говорил он поспешно, отчаянно и почти испуганно. – Париж, верно? Вы упоминали, будто там у вас родственники…

– У меня никого нет. – Я по-прежнему смотрела на него в поисках подсказки, отчего он прогоняет меня после всего нами пережитого. В груди затянулся узел из боли и замешательства.

– Но почему? Я не понимаю.

– Вы же не всерьез? – вопросил он недоверчиво. – Вы едва не сорвались сегодня с обрыва! Нет, вы должны уехать. Если вы тут задержитесь, Сомерсет заберет и вас.

– Я не схожу с ума.

– И Одра так говорила. – Он подошел ближе, взял мои руки в свои и взмолился: – Пожалуйста, мисс Тиммонс.

Разве сама я недавно не о том же мечтала? Получить шанс сбежать и начать жизнь заново. Но теперь при мысли об этом у меня разрывалось сердце.

– Если б вы только видели сегодня свое лицо, – сказал мистер Пембертон. – Вы не кричали, не пытались остановить лошадь. Лишь смотрели прямо вперед, словно собираясь мчаться к чему-то незримому. Вы были как под гипнозом. А когда я наконец вытащил вас из седла, вы все твердили: «Это она» – снова и снова, пока не сомлели в моих объятиях. Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным.

Холод охватил меня, стоило вспомнить об этом. Из тумана выплыл образ Одры, которая застыла у обрыва, точно дожидаясь меня. Я больше не могла отрицать то, что считала правдой.

Но если признать это, становилось очевидно и другое: все, что maman говорила мне, было ошибкой, и теперь она наказывала меня с того света.

Все необъяснимые происшествия, что творились со мной в поместье, не были выходками кого-то из живущих в замке. Записка в Книге духов, перевернутая картина, голос в ночи и, наконец, неоспоримое доказательство, которое я увидела сегодня собственными глазами. Виновница всего этого могла быть лишь одна. Даже ее лошадь учуяла хозяйку.

– Я видела призрак Одры, – призналась я ему.

Он выпустил мои руки и пристально посмотрел на меня.

– Почему вы это сказали? Я полагал, мы покончили с этими играми.

– Поверьте мне, – не отступила я. И поведала ему все, начиная с записки и заканчивая голосом, который заманил меня в подземелье. – Дневник я нашла сегодня утром и отправилась на конюшню, чтобы сразу же все вам рассказать.

Он ничего не ответил, лишь подошел к гардеробу и открыл створку. Потом присел и коснулся послания, выцарапанного на дереве. Я с облегчением вздохнула, поскольку немного тревожилась, что там ничего не окажется.

– И здесь тоже есть тайное подземелье? – Он рассмеялся, но в его голосе сквозила боль. – А где же дневник? Хочу взглянуть собственными глазами.

Поставив свечу на трюмо, я выдвинула верхний ящик, чувствуя, что он подошел ближе и стоит у меня за спиной. Дневник откроет правду о романе Одры и доктора Барнаби, но мне было невыносимо хранить еще один секрет.

– Некоторые записи вас ошеломят… – начала я, – но помните – она подчинялась сердцу, и что бы вы там ни прочли… – Я осеклась и уставилась в ящик. Все внутри у меня будто оборвалось – должно быть, именно это ощущает человек, падая со скалы. Дневника там не оказалось. Зато на дне лежала диадема. Ее камни в отблесках пламени свечи зловеще мне подмигивали.

Мистер Пембертон обошел меня, взял в руки диадему и пристально осмотрел.

– Стыдно признаться, но я удивлен, – язвительно сказал он.

Я не находила слов. Я ведь была уверена, что никто не видел, как я прячу ее в библиотеке. Но я не могла объяснить это мистеру Пембертону, не признавшись, что когда-то намеревалась украсть диадему по окончании спиритического сеанса. Тот план – та прежняя я, – казалось, остался где-то в прошлой жизни, хотя минуло всего несколько дней.

Мое лицо пылало от унижения, но все же я признала часть правды.

– Я ради смеха примерила ее, хотела узнать, каково это – быть красивой. А потом вернулась к себе, забыв ее снять! – быстро выпалила я. – Я хотела отнести ее на место, но испугалась, что вы подумаете обо мне самое дурное.

Одна светлая бровь приподнялась.

– Едва ли вы можете винить в этом меня.

– Если б я хотела ее украсть, зачем бы стала открывать ящик и показывать вам? – Появление диадемы меня насторожило, но еще больше была невыносима мысль, что мистер Пембертон станет думать обо мне дурно. Неужели наше душевное влечение я лишь выдумала от тоски?

– День выдался странный. – Казалось, он успокоился. – Так где дневник? – опять поинтересовался мистер Пембертон тем же тоном, каким обыкновенно отдавал распоряжения слугам.

– Я… я не знаю, – запинаясь, выговорила я, снова перерывая нижние юбки. – Он был здесь! Еще сегодня утром! – Я оглядела комнату, словно разгадка была где-то в этой комнате.

Мистер Пембертон по-прежнему молчал. Это было хуже, чем если бы он принялся меня отчитывать.

– После происшествия с Сэйди я решил отменить сеанс. Просто сказал себе, что пора оставить память Одры и Сомерсет-Парк в покое. И подумывал начать новую жизнь. – Несколько секунд он смотрел мне в глаза.

Я не в силах была это вынести. Думать, что мне придется уехать, будучи навеки перед ним опороченной, было невмоготу.

– Все так изменилось с тех пор, как мы придумали этот план. Я хочу… Должна провести сеанс ради нее. Все это время дух Одры молил меня о помощи. Кто-то в этом доме в ответе за ее смерть. – Я глубоко вздохнула, подняла подбородок и посмотрела ему в глаза. – Кажется, я знаю, как она покинула комнату. Мне нужно взглянуть. В последний раз.

Мистер Пембертон смежил веки, словно от боли. Потом кивнул.

– Что ж, хорошо, – сказал он. – В последний раз.

Мы шли по коридору, а эти три слова впивались в мою кожу, точно утренний холод. Пути назад нет. Сомерсет-Парк навсегда останется у меня в душе, но мое пребывание здесь подходило к концу.

Мы молча вошли в спальню Одры. Я направилась к камину и зажгла несколько свечей. Мистер Пембертон настороженно осмотрел помещение. Похоже, ему было здесь неуютно, и я задалась вопросом: когда он в последний раз переступал порог этой комнаты – и переступал ли вообще?

– Можно мне?.. – спросила я, протягивая руку. Когда он передал мне диадему, я убрала ее туда, откуда взяла, в верхнее отделение трюмо. Я надеялась, что и дневник каким-то неведомым образом вернулся на свое место, но секретный ящичек оставался пустым.

И все же я знала, что комната Одры прячет еще одну тайну. Настало время проверить догадку. Я указала на большой портрет леди Чедвик.

– После смерти матери Одры ее отец велел принести сюда эту картину из галереи. – Я подошла к громоздкому шкафу у противоположной стены. – Им пришлось переместить его сюда, чтобы повесить полотно. – Я открыла створки и заглянула внутрь. Наряды были раздвинуты, как я в прошлый раз их и оставила, и перед нами во всей своей зловещей красоте предстало неношеное свадебное платье Одры.

Мистер Пембертон со стоном отвел взгляд.

– Умоляю, мисс Тиммонс, – вздохнул он, – неужели это необходимо?

Убрав одежду в сторону, я показала ему обшивку задней стенки.

– Видите, кедровые доски? Они другого цвета. Новые и не такие старые, как те, что темнее. Так что я задумалась, зачем гардеробу новый задник.

Он прищурился и подался вперед, осматривая дерево.

Я вернулась к портрету.

– В своем дневнике Одра обращалась к доверенному лицу и называла его «Дружочек» – это был некто с печальными карими глазами, кто смотрел на нее свысока. Ему была известна ее тайна – тайна побега.

– Побега? – Мистер Пембертон взял лампу и поднес его к портрету – чопорная леди Чедвик неодобрительно взирала на него с высоты. – Но у матери Одры голубые глаза.

Я взяла его руку и сдвинула вниз так, чтобы свет лампы озарил собаку.

– Знакомьтесь: Дружочек, – сказала я.

Мистер Пембертон рассматривал картину, приоткрыв от удивления рот.

Я провела пальцами по всей длине рамы, безмолвно молясь, чтобы это и был ответ. И нащупала несколько торчавших болтов – потайные петли.

– Потяните здесь, – велела я ему.

Мистер Пембертон вставил пальцы в щель между рамой и стеной и потянул. Рама со скрипом отворилась и в стене показалась зияющая дыра, что вела в темный проход. В лицо нам ударил спертый воздух.

– Должно быть, его сделали еще в ту пору, когда замок только строили, – рассудил мистер Пембертон.

– Способ подсматривать за слугами? – предположила я.

– Так вот как она сбежала! – Он повернулся ко мне и на лице его отразилось облегчение, смешанное с изумлением.

Я улыбнулась. Наконец-то мы выясним, что в действительности случилось с Одрой в ту ночь. А самое главное – мы справимся с этим вместе.

– Приношу глубочайшие извинения за то, что усомнился в вас, мисс Тиммонс, – сказал хозяин Сомерсета. – Вы невероятны! А вы знаете, куда он ведет?

Я просияла в улыбке.

– Есть лишь один способ это выяснить.

В узком проходе поместился бы только один человек. Я настояла, что пойду первой с лампой в руке, а мистер Пембертон закроет за нами створку портрета. Мы шли мимо громадных сплетений паутины, мимо толстых, будто вата, и покрытых трещинами каменных стен, которые, казалось, вот-вот обрушатся, если хоть немного надавить. Тоннель вскоре привел нас в тупик, но мы обнаружили там прибитую к стене лестницу, что уходила в дыру в полу.

– Подождите. – Мистер Пембертон склонился и поправил лестницу. Он случайно коснулся моей руки, всколыхнув отголоски воспоминаний, как он нес меня на руках в мою комнату. Лестница держалась крепко. – Я пойду вперед.

– Будьте осторожны, – сказала я, освещая ему путь. Он спустился, быстро перебирая руками. Прежде чем окончательно исчезнуть в проходе, он помедлил, запрокинув голову и глядя на меня снизу вверх.

– Я все еще настаиваю на своем предложении дать вам достаточно денег, чтобы вы могли начать жизнь заново в любом месте, где пожелаете, – горячо сказал он.

– Я это очень ценю, – отозвалась я со слабой улыбкой, – но это сейчас неважно. Полагаю, вы согласитесь, что пока я не могу уехать.

– И то верно. Но хочу, чтобы вы это знали – на всякий случай.

– На случай, если там, внизу, вас поджидает убийца?

Мистер Пембертон лишь закатил глаза и скрылся в дыре. Послышался стук чего-то тяжелого об пол. Охнув, он крикнул мне, что внизу недостает несколько ступеней, поэтому на последнем отрезке пути придется спрыгнуть, но это неопасно.

С лампой в одной руке я стала спускаться по перекладинам. Оказавшись на нижней, я передала лампу мистеру Пембертону, а тот поставил ее на пол. Я же все еще была довольно далеко от поверхности.

– Отпускайте, – велел мистер Пембертон, – я вас поймаю.

Я и ахнуть не успела, как ощутила на талии его руки, а потом мои ноги коснулись пола.

– Все хорошо? – спросил он. Я кивнула и взяла лампу, радуясь, что он не видит залившего мои щеки румянца. Второе чудесное спасение за день. Теперь-то я знаю, как привлечь внимание мистера Пембертона.

Мы миновали еще один длинный коридор, и наконец впереди показался слабый лучик, прорезавший мрак. В проходе эхом отдавались знакомые голоса. Я подошла к источнику света и заметила, что в стене просверлен маленький глазок.

Заглянув в него, я увидела внизу библиотеку. Помещение казалось скругленным в углах. Похоже, я смотрела в стеклянный глаз одной из голов животных, что висели на стене.

У круглого стола, который я намеревалась использовать для спиритического сеанса, стояла Флора. В руках она мяла тряпку для пыли. Перед ней расхаживал Уильям со стаканом в одной руке и бутылкой в другой.

– Я ведь предупреждал тебя, что так и будет, – злился он. – Говорил, что от нее надо избавиться, но ты же не можешь. А теперь ее весь дом жалеет!

Флора вздрогнула и попятилась от него.

– Не так-то это просто, Уильям! Она слишком умна, ее не надуришь. Враз бы поняла, будь что-то не так.

Мистер Пембертон подошел ближе, склонился ко мне, и мы стали слушать вместе.

Уильям рассмеялся.

– Ты и прежде это проделывала! Не надо смотреть на меня своими большими невинными глазками. Ты не стала, потому что вообразила, будто нравишься ей.

– Нет! – Ее голос дрожал. – Я не знала, сколько надо добавить. Ни за что б не простила себя, если б все опять повторилось. Мне кошмары снятся! Я слышу ее зов по ночам! – Флора хотела обойти его, но Уильям не позволил.

– Не будь дурехой, – прошипел он и покосился на плотно закрытую дверь библиотеки. – И говори потише.

Флора прижала тряпку к груди.

– Мне боязно! Ненавижу эту комнату. Призраки все знают, Уильям. Может, пора кому-нибудь рассказать? Это была ошибка. Пускай все наконец узнают правду.

Я быстро повернулась к мистеру Пембертону, и мы одинаково потрясенно воззрились друг на друга.

Уильям, как раз отхлебнувший вина, едва им не подавился. Он поставил бутылку на стол и подошел к Флоре.

– Нет. Что сделано, то сделано. Прошлое мы изменить не в силах. – Уильям схватил ее за плечи. – Если будешь меня слушаться, все у нас выйдет.

Флора замерла, но все же слабо ему улыбнулась.

– И Сомерсет-Парк будет нашим?

Уильям фыркнул.

– И не сомневайся! Это ведь я позаботился, чтобы тебя не упекли за решетку в первый раз, помнишь? Я же неспроста тебя оберегаю.

– Потому что ты меня любишь?

– Потому что знаю: ты единственная из всех здесь умна и способна помочь мне вернуть принадлежащее по праву. – Он склонился к ней и обнял одной рукой за талию. – Тебе нужно лишь кое-что еще для меня сделать. Сможешь? Сумеешь ли подарить нам счастье?

Она заколебалась, опасливо покосившись на портрет старика Линвуда.

– Флора? – еще раз строго позвал ее Уильям, просьбой замаскировав угрозу.

– Да, – кивнула она.

– Хорошо. – Он отпустил ее и снова взял бутылку с вином. – Полагаю, мисс Тиммонс ничего не почувствует.

Моя грудь опускалась и вздымалась, будто от бега. Чья-то рука взяла меня за локоть. В слабом свете фонаря лицо мистера Пембертона казалось бледнее луны, а глаза смотрели сурово.

– Поверить не могу, – прошептала я. – Все это время я считала, что Уильям причастен к смерти Одры, а это оказалась Флора. – Я облизнула пересохшие губы, не желая признавать, как глупо было на нее положиться.

Maman была права. Полагаться можно только на себя. И все же мистер Пембертон по-прежнему находился рядом.

– Мы должны пригласить ее на сеанс, – сказала я. – Она очень суеверна. Я могу на нее повлиять. Мы наверняка добьемся признания.

– Есть ли в вас хоть капля здравого смысла? Мы только что подслушали разговор двух преступников, которые замышляют – я в этом уверен – убить вас, а вы думаете об одном лишь спиритическом сеансе! Самое очевидное в этой ситуации – вызвать полицию, чтобы эту парочку арестовали.

– Фараоны только и дожидаются шанса вернуть меня в камеру. И какие же у нас есть доказательства? Мы ничего не слышали, кроме слов Уильяма, что я, мол, ничего не почувствую. Об убийстве никто не говорил.

– Почему вы такая упрямая! – проворчал он, постепенно повышая голос. – Назовите хоть одну причину, почему нельзя схватить их прямо сию минуту? Если вы опасаетесь полиции, так и быть, но я не позволю вам оставаться под одной крышей с ними!

– Т-с-с… – Я указала на стену. – Уильям был тайно влюблен в Одру, – прошептала я, наблюдая, как в глазах мистера Пембертона поднимается буря. – Он признался ей в этом накануне вашей свадьбы и предоставил сведения, которые подтверждали, что он законный наследник Линвуда. Саттерли хотел, чтобы Одра отменила свадьбу и была с ним.

– Он – что?!

В знак предупреждения я приложила палец к губам, затем подалась ближе и шепотом пересказала ему историю появления Уильяма на свет.

– Об этом знает только миссис Донован, – продолжила я. – Возможно, она тоже замешана, но есть лишь один способ выяснить это наверняка.

Мистер Пембертон нахмурился.

– Если Уильям – законный наследник, я могу понять, отчего он меня возненавидел, но нельзя отмахиваться от опасности, которую он представляет. Вероятно, Саттерли причастен к смерти Одры, и, уж конечно, я не спущу ему с рук угрозы в вашу сторону.

– Нам необходимо провести сеанс. – Мой пыл удивил даже меня саму. Не только потому, что я наконец узнала, на кого нужно нацелиться, но и потому, что наконец-то делала то, о чем призрак Одры просил меня с самого начала.

Помоги мне.

Лишь я была в силах ей помочь. Это не будет обманом.

Это будет наказанием.

Мистер Пембертон склонился ко мне ближе, а гнев его почти угас.

– Я прежде не знал человека, который был бы столь решительно настроен доставить мне кучу неприятностей, – ласково сказал он.

Меня тянуло остаться с ним здесь, так близко в темноте. На миг я даже подумала, не сделать ли еще один шаг ему навстречу. Но время было против нас.

– Давайте проверим, где заканчивается проход, – предложила я.

Я шла впереди с лампой, медленно прокладывая дорогу. И все же в очередном тупике мы оказались неожиданно, и я почти свалилась в дыру, из-за края которой едва виднелась верхушка лестницы.

– Мисс Тиммонс, – только и успел сказать мистер Пембертон, схватив меня за талию и оттащив в сторону. – Как вам удалось так долго оставаться в живых?

– Вы должны идти первым, – ответила я, вручив ему лампу.

Он взял ее, а потом мою руку, чтобы вести меня за собой.

– Не хочу потерять вас в темноте, – объяснил хозяин Сомерсета.

Я улыбнулась за его спиной.

После нескольких поворотов и спуска по еще одной лестнице мы вышли в дверь, которая вела в коридор рядом с кухней. В этот ночной час здесь было тихо. Створка прохода закрылась за нами, слившись с обшивкой стены. Я бы никогда не догадалась, что там есть потайной ход. Сколько же всего таких ходов в этом доме?

Кухня была пуста. Мистер Пембертон разворошил кочергой угли в камине, а после мы попытались переварить то, что увидели и услышали. Мы стояли на том же месте, где повстречались впервые.

Он, моргая, смотрел на затухающие угли в камине.

– Не могу отделаться от мысли, что это я виноват. Если бы я знал, то сумел бы защитить ее от Уильяма. Нужно было приложить больше усилий и заслужить ее доверие.

Его чувство вины было почти осязаемым. Я, как никто другой, понимала, какой разрушительной силой оно обладает. Мне не было известно, когда доктор Барнаби намеревался ему признаться, но я решила, что мистеру Пембертону не стоит даже лишнего часа корить себя за то, в чем он не был замешан.

– Это совершенно не имело значения, – сказала я, – даже если бы вы объяснились ей в любви и бросились к ее ногам. Она любила другого. Они собирались тайно сбежать из Сомерсета.

– Вы уверены? – спросил он с отчетливым удивлением, но – как занимательно! – и с облегчением.

Я кивнула. Сначала хотела назвать имя возлюбленного Одры, но решила не добавлять мистеру Пембертону страданий.

– Интересно, узнал ли Уильям, – задумался он. – Тот вполне мог разозлиться и убить ее.

– Возможно, – согласилась я.

Он вздохнул, покачав головой. Хозяин Сомерсета казался озадаченным, но уже не придавленным прежней ношей. Я была рада дать ему эту передышку.

– Благодарю, – сказал он. – Это много для меня значит.

– Вас не огорчило, что она любила другого?

– Наше соглашение касалось лишь вопроса финансов. Любые чувства, что могли возникнуть в подобном союзе, расцветали бы медленно и, полагаю, были бы вполне сердечными. – Он помедлил и посмотрел на меня. – Но это не истинная любовь. Я начинаю понимать, почему она на многое готова была пойти ради такой любви.

Под его взглядом я не в силах была пошевелиться. Все мысли будто исчезли. Я не могла подобрать слов. Что я знала об истинной любви? Я понимала, чего хотят мужчины, захаживающие к мисс Крейн, но эту жажду легко утолить. Подойдет любая девушка.

Но мистер Пембертон смотрел иначе. В его взгляде таилось обещание. Обещание, что приводило в трепет и печалило, поскольку я понимала – ничего подобного я не заслуживаю. Но признаться ему в том не могла.

Я ответила:

– Моя мать всегда говорила, что любовь сулит лишь разбитое сердце.

Он немного подумал над этим. Потом спросил:

– Вам хочется начать новую жизнь?

В груди вдруг разверзлась дыра, совершенно непонятно почему. Мне хотелось повернуть время вспять, спросить, что он думает о любви. Вероятно, замешательство отразилось у меня на лице.

– Я решил, это сделает вас счастливой. Вы могли бы оказаться в Париже уже через пару дней. Как раз к вашему дню рождения. – Вид у него сделался застенчивый, и он пояснил: – Это было в полицейском досье.

В затылок повеяло ледяным дыханием моря. Мой девятнадцатый день рождения – тот, что мне не суждено отпраздновать.

– Да, – согласилась я, но о Париже думала в последнюю очередь. Ощущение, будто я никогда не покину Сомерсет-Парк, все ширилось у меня в душе.

Мистер Пембертон склонил голову, возможно, догадавшись, что я не слишком уверена.

– Вы передумали?

– Нет, – покачала я головой. – Я обвиню Уильяма и Флору в смерти Одры. Мы с вами оба видели, что она едва не сломалась под давлением. – Впервые я буду проводить спиритический сеанс с настоящим призраком. Но как бы то ни было, на него полагаться нельзя. – Я подготовлю все обычные приемы и трюки.

И, точно отзываясь на мои слова, дверь черного хода распахнулась и впустила порыв соленого воздуха, принесенного незримой силой.

– Когда все рассядутся по местам, я достану свечи, а перед Флорой и Уильямом поставлю особенные. Они погаснут первыми. – Я скорчилась под круглым столом в библиотеке, проверяя, на нужном ли месте закреплена тонкая деревяшка.

– Как это работает? – спросил мистер Пембертон. В поле моего зрения попадали его туфли, что расхаживали вокруг стола. Потом он тоже присел на корточки, и я увидела голубые глаза. – Вы обещали поделиться со мной профессиональными секретами.

Он протянул руку, помогая мне выбраться и встать. Пальцем я задела его золотой перстень. На сей раз я не потрудилась спрятать улыбку. Лучше насладиться теми крохами времени, что нам остались. Я уже неплохо изучила прямолинейный характер мистера Пембертона – если бы он был намерен развивать наши отношения, то так бы и сказал, а не упоминал без конца мой будущий отъезд.

– Фитили я обрезала, – продолжила я, разглаживая складки на платье. Наряд я выбрала простой, ведь Флора мне больше не помогала. – Они разной длины, так что я решаю, которая свеча погаснет первой.

Мистер Пембертон взял одну из них и поднес к свету.

– Это поражает воображение, – сказал он.

Он запрокинул голову, и мне стало хорошо видно шрам у него на подбородке. Я буду скучать по этой отметине. Дверь была затворена, но из-за нее эхом доносился шум – слуги готовились к сегодняшнему приему.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью. Всю ночь я представляла, как Флора входит ко мне в комнату, пряча за спиной нож.

– Поддерживаю, мисс Тиммонс, – отозвался мистер Пембертон, тоже борясь с зевотой. Глаза у него покраснели, что говорило о нехватке сна. Прошлой ночью он снова охранял меня у дверей моей спальни.

Я открыла Книгу духов на странице для посланий и написала отточенным почерком «Уильям», а затем «Флора». Я поколебалась, чувствуя себя немного виноватой. Саттерли стоило засадить в тюрьму, с этим я была согласна, но Флора казалась мне скорее невольной сообщницей.

Maman назвала бы меня дурищей.

– Вот ключ, заприте дверь, когда закончите. – Мистер Пембертон положил его на стол, но даже не пошевелился, чтобы уйти. – И еще кое-что, мисс Тиммонс. – Он вытащил из кармана жилета маленькую бархатную коробочку и протянул ее мне. – Я хотел заранее преподнести вам подарок на день рождения.

– О… – Стараясь сдержать дрожь в руках, я открыла коробочку. В ней лежала брошь с камеей в серебряной оправе. Кончиками пальцев я погладила силуэт, вырезанный в слоновой кости.

– Она принадлежала моей матери. Не знаю, носят ли парижские дамы подобные украшения, просто хотел, чтобы у вас что-то осталось на память обо мне – вернее, о Сомерсет-Парке, конечно. Возможно, вы будете надевать ее по каким-то особым случаям или просто оставите в футляре. Вам решать.

– В футляре я ее не оставлю, – отозвалась я, все еще разглядывая изящный профиль.

Мы склонились над брошью, не смея посмотреть друг на друга.

Он сказал:

– Вы говорили, будто примерили диадему, чтобы понять, каково это – быть красивой. Поверьте, для этого вам не нужна диадема. Вам просто нужно увидеть себя такой, какой вас видят другие.

Я подняла голову. Его глаза были нежны, словно безоблачное летнее небо. Как Одра могла в него не влюбиться?

– Спасибо, мистер Пембертон, – ответила я. – Я буду всегда ее беречь.

Я знала, что буду помнить его вечно и без всяких памятных вещиц – но предпочла об этом умолчать.

Мистер Пембертон лукаво улыбнулся.

– Любопытно, но, может быть, вы наконец решитесь назвать меня Гаретом, лишь один раз, перед отъездом. Хотелось бы думать, что мы расстаемся не просто как дальние знакомые, – и он добавил шепотом: – Мисс Тиммонс.

От этого шепота меня с головы до пят охватила дрожь. Мне страшно захотелось потянуться к нему и тронуть пальцами шрам, может быть, даже запечатлеть там поцелуй. Я почти все ему рассказала, все секреты о той ночи, когда умерла maman, которые не были указаны в полицейском досье.

Но я знала – это изменит все. Пусть лучше помнит меня такой, как сейчас.

– Я всегда тяжело сходилась с людьми, – сказала я. – Но вы – единственный, о ком я буду думать с приязнью, вспоминая Сомерсет-Парк. – Затем сделала шаг назад. – И все же я считаю, что обращение по имени омрачит и без того непростую ситуацию.

Он с покорным видом улыбнулся и кивнул.

– Полагаю, мне следует смириться с вашим решением. Не могу винить вас в том, что вы сохраните обо мне приятные воспоминания, и я поступлю в точности так же.

Раздался стук в дверь, и мы еще чуть дальше отошли друг от друга. Я и не сознавала, как близко мы стояли.

– Войдите, – сказал мистер Пембертон.

Дверь открылась, и на пороге возник Бромуэлл, высокий и суровый.

– Простите, милорд, но винный погреб требует вашего внимания.

Мистер Пембертон снова посмотрел на меня.

– Идите. Я уже почти закончила, – сказала я.

Он помедлил немного, улыбнулся мне ободряюще, затем развернулся и вместе с Бромуэллом покинул библиотеку.

Без него она будто опустела. Я посмотрела вверх на оленью голову, рассудив, что там и устроен глазок. Интересно, сколько раз подле него стоял лорд Чедвик, шпионя за семьей и слугами.

Пора было собираться. Я закрыла Книгу духов и перепроверила весь реквизит. Пробили часы, напоминая о том, что вскоре эту комнату наводнят гости. Оставалось лишь убедиться, что среди них окажется Флора.

Вернувшись к себе, я зажгла несколько свечей. Затем потянула шнур для вызова прислуги и принялась расхаживать по комнате, пока не раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите, – сказала я.

Вошла Флора с подносом в руках.

– Миссис Гэллоуэй решила, вам захочется чуток подкрепиться перед приемом, мисс. – В глаза мне она не смотрела.

– Мне жаль, что я сказала такое насчет мистера Саттерли. Все это не мое дело. – Я взяла у нее поднос и водрузила его на маленький столик, с подозрением покосившись на чайник. – Надеюсь, ты меня простишь. А еще надеюсь, что ты согласишься прийти сегодня на мой сеанс.

– Я? – чуть громче обычного спросила Флора.

– Разумеется, – подтвердила я, делая вид, будто не замечаю, как она взволнована. – Твое присутствие пойдет нам на пользу. Я уже получила разрешение от мистера Пембертона. И не забывай – мистер Саттерли тоже там будет.

Нижняя губа у нее задрожала.

– Нет, мисс. Мне не стоит идти.

Я посмотрела на свечу у окна, потерла руки.

– Ты это чувствуешь? – спросила я. – Проверь окно, пожалуйста. Должно быть, сквозняк.

Флора с чопорным видом проверила окно.

– Все закрыто, мисс. Никакого скво…

Свеча погасла. Мы смотрели, как из стеклянной колбы поднимается завиток дыма.

– Странно, – задумалась я. – Я чувствую, что с нами дух. Однако я никого не звала. Прежде такого не бывало.

Флора попятилась от окна к камину. На лице у нее отражался безмерный ужас. Пара свечей на каминной полке одна за другой тоже потухли. Флора пискнула, схватившись за горло.

– Это все ты! – воскликнула я, указав на нее. – Дух связан с тобой. Стой! – Я вытянула шею, будто заглядываю ей за плечо. – Это Мэйзи! Она пытается что-то сказать.

Флора снова попятилась, качая головой.

– Вы просто на меня страху нагоняете!

Словно отвечая ей, начали гаснуть и другие свечи. Осталась гореть лишь лампа на столике у кровати. На сей раз Флора в ужасе закричала.

Подойдя к ней, я сказала:

– Мэйзи отчаянно пытается передать тебе послание. На это уходит много сил.

– Нет! – завопила Флора. – Я вам не верю!

Лампа вдруг соскользнула со столика и упала на ковер, будто ее сшибла незримая рука. Я смотала шнурок, за который только что дернула, и отбросила его. Затем легким пинком зашвырнула под кровать.

– Она говорит, тебя мучает какой-то секрет. Секрет, который ты боишься кому-либо поведать.

Флора закусила нижнюю губу.

Я потянулась к ее рукам.

– Мэйзи говорит, если расскажешь правду, тебе перестанут сниться кошмары и откроется верный путь.

– Она простила меня? – Флора судорожно стиснула мои руки, впиваясь ногтями в кожу.

Я такого не ожидала, но продолжила.

– Да. Она тебя любит.

Флора упала мне в объятия и разрыдалась у меня на плече.

– Я не нарочно!

Немного потрясенная, я поглаживала ее по спине и шепотом успокаивала.

– Ну будет, будет, – приговаривала я.

– Я лишь хотела, чтоб она пошла на поправку, – захлебывалась слезами Флора. – Бабуля Лил сказала, ей уж ничем не помочь, но надо ж было хотя бы попытаться! Только я мало чего умею. Чайные листья-то с виду все схожи. Я думала, что даю ей снадобье от лихорадки. А у нее остановилось сердце!

У меня и у самой сердце едва не остановилось. Флора терзается чувством вины из-за Мэйзи, а не из-за Одры?

Флора уткнулась мокрым от слез лицом мне в плечо.

– О, Мэйзи, – провыла она. – Мне так жаль.

– Ты дала Мэйзи варево бабули Лил?

– И она умерла на другой день! – Флора отодвинулась от меня, все лицо служанки было залито слезами. – Я просто хотела ей помочь, правда! Но Уильям слыхал, как доктор сказал, мол, у нее не понять почему остановилось сердце. А я-то знаю, что виновата! Я убила Мэйзи.

Душа разрывалась от жалости к ней. Несчастный случай со всеми вытекающими, и от последствий не избавиться. Я ее понимала. Но потом вспомнила слова Барнаби.

– Доктор сказал, у нее было слабое сердце, так что она была к этому предрасположена. Он бы знал – ведь он пробыл с ней рядом всю ночь.

Флора засопела.

– Но Уильям-то сам слышал! – Множество чувств промелькнуло у нее на лице, она явно пыталась соединить детали головоломки.

Нужно было лишь немного ее подтолкнуть. Я подошла к столу, налила чая в чашку и протянула Флоре.

– Держи, тебе пойдет на пользу.

Она взяла чашку. Та дребезжала на блюдце. Флора целую вечность вглядывалась в нее, а потом снова разразилась слезами.

– О, мисс! Простите! Это все Уильям придумал. Он хотел, чтоб я капнула вам в чай сонное зелье бабули Лил, чтобы на спиритическом сеансе вы клевали носом и все бы решили, будто вы пьяная. И хозяин вас вышвырнул бы вон. Уильям ненавидит вас, мисс. Я ему противилась, мне-то вы по нраву, взаправду по нраву. А он говорит, мол, тогда скажет хозяину, как я обошлась с Мэйзи. А если я угробила Мэйзи, то и мисс Одру могла. Мне нельзя в тюрьму! Бабуля подумает, что я чудовище.

Ну наконец-то. Я вздохнула.

– Уильям нарочно пытается сорвать сеанс, Флора. И на это есть лишь одна причина.

Флора склонила голову, соглашаясь с правдой.

– А я вам там еще нужна? – прошептала она. – Видеть его не хочу.

– Нет, – заверила я ее. – Не тревожься. После нынешнего вечера тебе не придется иметь дело с Уильямом. Я об этом позабочусь.

Она была столь опустошена, что сердце разрывалось. Горе тяготило ее так долго.

Я хотела лишь немного приободрить бедняжку.

– Еще Мэйзи сказала, что рядом с тобой есть настоящий красавчик. Просто нужно пошире открыть глаза, и ты его увидишь.

Она утерла нос рукавом.

– Ох, Дженни. Совсем я расклеилась. Ну полно об этом. Святые небеса, вы только взгляните на улицу. Солнце-то уж садится. Надобно вас принарядить.

Флора была верна своему слову. В мгновение ока я оказалась в багровом платье с черной кружевной отделкой. Мои волосы были бережно убраны назад и лишь у лица выпущено несколько локонов. Посмотрев в зеркало, я с трудом себя узнала. Впервые я казалась роскошной дамой, которой в Сомерсет-Парке самое место.

– Жаль, ожерелья у вас нет, Дженни, – посетовала Флора, касаясь воротника. – Вырез очень изящный и простой.

И я потянулась к бархатной коробочке на трюмо.

Сомерсет-Парк, озаренный светом всех канделябров, сиял. Холл украшали гирлянды зелени с вплетенными в ветви цветами из оранжереи. Я стояла на балконе у перил, откуда открывался вид на большую залу, и смотрела, как внизу кружатся пары. Вдоль задней стены выстроились длинные столы с угощением: пуншем в сверкающих хрустальных бокалах, серебряными чашами с орехами, рядами разноцветных пирожных. Празднование шло уже некоторое время. Я немного устала наблюдать за танцующими и не намеревалась к ним присоединяться. Этот мир не был моим.

Мистер Пембертон, как выяснилось, танцевал превосходно, ему не приходилось скучать без партнерши. И все же, когда он с легкостью ступал в такт каждой новой мелодии, его взгляд скользил по балкону и встречался с моим. Было бы столь просто приревновать его к разным дамам, которых он держал в объятиях, но я не могла больше потакать своим романтическим порывам. Это наш последний вечер вместе. Я заставила себя вспомнить его слова, которые он сказал мне в ответ на заявление, что я не танцую.

Тогда вам остается надеяться, что вас никто не пригласит.

Было бы гораздо легче покинуть Сомерсет-Парк, будь мистер Пембертон по-прежнему заносчивым и жестоким.

После полудня в библиотеке мы с ним не разговаривали, но он прислал записку, где сообщил, что на конюшне меня будет ждать лошадь и при ней седельная сумка с деньгами, которые я смогу использовать по своему усмотрению. Похоже, он решил, будто я не выполню свое обещание заставить Уильяма сознаться в убийстве Одры, и от этого в моей душе поселилось слабое предчувствие беды.

Несколько раз я заметила среди толпы Уильяма Саттерли. Он был мрачен, рассеян и в основном торчал в одиночестве в углу. Я почти могла прочесть его мысли – ведь все, что он видел, по праву принадлежало ему. Каждый раз, когда Гарри проходил мимо него, Уильям хватал с подноса бокал.

Я обрадовалась. Чем больше он выпьет, тем скорее утратит бдительность.

Мистер Локхарт устроился на одной из козеток, отодвинутых в сторону. Он одобрительно кивал, глядя на танцоров и постукивая тростью в такт музыке. Тяжкое бремя вины легло мне на плечи. Старик вырвал меня из лап неминуемой погибели и просил лишь об одном: помочь мистеру Пембертону обрести покой. Дарующий покой спиритический сеанс был полной противоположностью тому, что я намеревалась устроить. Мне придется отвергнуть последнюю просьбу умирающего. Я надеялась, что он меня поймет.

Удивительно, но не хватало лишь одного человека. Возможно, скорбь доктора Барнаби была бы чересчур заметна посреди празднества. Или же он набирался мужества для сеанса.

Наконец музыканты объявили, что играют последний номер. Я не спеша спустилась по парадной лестнице. Мистер Пембертон произнес речь, выразив гостям благодарность за то, что те пришли сюда почтить память Одры. Признаюсь, я воображала, как наши взгляды встретятся по разные стороны залы, и надеялась, что он заметит брошь.

Вместо этого ко мне, прихрамывая, направился мистер Локхарт. Гости тихо расступались, уступая ему путь.

– Моя дорогая, – улыбнулся он. – Вы великолепны. Полагаю, этим вечером ваш талант явит себя во всем блеске.

На его левой щеке виднелся слабый синяк. Я представила, как он склоняется завязать шнурки и бьется головой о столик возле кровати.

Мистер Локхарт коснулся моей руки и подался ко мне.

– Ну а после, – шепнул он, – мы побеседуем о вашем грядущем суде. Меня обнадежило кое-какое несоответствие, что я нашел в вашем деле. Я намереваюсь потребовать расследования действий коронера, который подписал свидетельство о смерти. Первоначально установленная причина смерти была вымарана из документа и вписана заново. Весьма необычно!

– Причина смерти? – эхом отозвалась я и сжала руки, вспомнив, как держала ее шаль. Но тут нас растолкали уходящие гости, не давая сделать и вздоха.

Я сбивчиво пробормотала какое-то оправдание и покинула мистера Локхарта, пытаясь быстрее выбраться из толпы. И лишь вбежав в библиотеку и захлопнув за собой дверь, я снова смогла дышать. Я прижалась спиной к створке, сопротивляясь порыву рухнуть на колени. Должно быть, мистер Локхарт чего-то недопонял. Причину смерти я знала – ею была я сама.

Я подошла к столу, шелковое платье зашуршало в тишине. Воздух пах сыростью, откуда-то словно веяло застарелой плесенью. Огонь пока не разожгли. Я открыла Книгу духов на потайной странице и начисто стерла имя Флоры. Еще я убрала ее стул, пять прочих оставив на месте.

Портрет лорда Чедвика над громадным камином заменили портретом Одры. Та с наигранной скромностью улыбалась, посматривая на меня с высоты. И была все так же красива, но в ее взгляде, казалось, загорелся мстительный огонек. Я надеялась, что ей нравится мой план. Надеялась, что именно этого она и хотела, когда писала все свои послания с просьбой о помощи.

Поначалу я принимала ее за богатую наследницу, которая никогда в жизни ни в чем не испытывала нужды. Но теперь мне стало очевидно наше сходство. Именно со мной она связалась, подбрасывая мне подсказки и умоляя о помощи. Мы обе потеряли родителей, и в каком-то смысле нам обеим была предначертана смерть. Ей – от родового недуга. Мне – предсказанная гадалкой гибель от воды.

У нас обеих были секреты.

Вот мой: если Одра могла связаться со мной с того света, то, несомненно, могла и maman. Но она не явилась ко мне призраком – в наказание за то, что я натворила, в напоминание, что я не заслуживаю счастья.

Причина смерти.

Неважно, что там написано или не написано в бумагах коронера. Я знала, что сама за все в ответе.

Мне требовалось сосредоточиться, перепроверить реквизит, а потом убедиться, что все окна закрыты.

– Мисс Тиммонс… – В дверях возник Бромуэлл с канделябром. – Все ждут вас.

Вид у него был неприветливый. Любопытно, что обо мне говорят слуги.

Я заперла за собой дверь библиотеки и последовала за ним, нервно поправляя платье. На подходе к гостиной я услышала голос, от которого у меня застыла в жилах кровь. Я замерла как вкопанная, борясь с желанием броситься в другую сторону.

Бромуэлл распахнул дверь и объявил мое имя.

Мужчины тут же замолчали. Я обвела лица присутствующих взглядом, и, когда наши глаза встретились, он усмехнулся той же кривой улыбкой, которой проводил меня из полицейского участка.

– Констебль Ригби… – сказала я.

Он поклонился.

– Добрый вечер, мисс Тиммонс. – Ригби даже не пытался скрыть предвкушение в голосе. Пуговицы его мундира были начищены и сверкали в отблесках пламени свечей, как и пистолет, пристегнутый сбоку. – Жду не дождусь вашего сеанса. Не терпится увидеть, как все на этот раз обернется.

У меня перехватило дыхание. Я стояла не в силах пошевелиться.

Мистер Пембертон поставил бокал на каминную доску и подошел ко мне. Взгляд его задержался на брошке с камеей. Он посмотрел на констебля.

– Допуская вас на сеанс, я полагаюсь на вашу честь, сэр, – сказал он. – Надеюсь, вы без обмана засвидетельствуете все, что произойдет сегодня вечером.

– Со всем уважением, милорд, закону не нужно приглашение, чтобы арестовать известного преступника. У меня приказ доставить мисс Тиммонс обратно в Лондон по окончании сеанса. – Ригби самодовольно ухмыльнулся, демонстрируя, в его понимании, профессионализм. Ему с трудом удавалось не злорадствовать вслух.

Мистер Пембертон предложил мне руку. Я почти не чуяла ног, но каким-то образом все же сумела проследовать с ним.

– Вы знали? – прошептала я так тихо, как только могла.

– Нет. Он прибыл прямо перед вашим приходом.

Когда я впервые вошла в эту гостиную, золотистые обои осенили все своим сиянием. А сегодня я заметила мелкие трещины на швах, где отклеилась бумага, плесень в уголках оконных стекол. Сам замок начал стремительно ветшать, будто предвещая мне ужасный удар судьбы. Призраки нашептывали мне о смерти, а пауки сплетали на люстрах венцы из паутины.

К нам, прихрамывая, подошел мистер Локхарт.

– Вы использовали меня с самого начала, – сказала я, стараясь сдержать гнев.

– Лишь на этих условиях вам позволили бы отправиться со мной. Я все еще к вашим услугам, – успокоил он и тут же закашлялся в платок. Прежде чем старик поспешно спрятал его, я заметила на ткани пятна крови.

Его предложение было бессмысленным. Может, он так долго и не проживет.

Доктор Барнаби сидел на диване. Теперь-то я видела прореху в обивке, а одна ножка сильно износилась. Я так восхищалась Сомерсетом, что разум не замечал его недостатков. К чему еще я оказалась слепа?

– Эта дама – моя пациентка, – заявил доктор, глядя прямо в глаза констеблю. Рядом с Барнаби стоял опустевший бокал, а щеки его порозовели. – Так что сначала я должен удостовериться, достаточно ли она здорова для поездки в Лондон.

Я была слишком потрясена и не отдавала себе отчета, что он выступил в мою защиту. К тому же я заподозрила, что он скрывался здесь и пил весь вечер. Все перевернулось с ног на голову. Как бы я ни старалась подготовиться, вмешалась судьба и раскрутила колесо удачи, вернее, в моем случае, несчастья. Выхода не осталось.

На том конце гостиной фыркнул Уильям. В расстегнутом смокинге он развалился на кресле. Он поднял свой бокал, чтобы ему налили еще, почти во всеуслышание празднуя мой отъезд. В этот миг мне захотелось высказать, как возненавидела его под конец Одра, и наконец посмотреть, как его хрупкое себялюбие под тяжестью правды обратится в прах. Мне хотелось, чтобы Флора увидела в нем ту лживую свинью, которой он и был.

Бромуэлл открыл еще одну бутылку вина.

Воздух казался до того густым, что было трудно дышать. Констебль Ригби смотрел на меня так, словно хотел повесить на ближайшем суку. Возможно, он замышлял прикончить меня по дороге в Лондон, чтобы я не дотянула до суда. А может, намеревался собственноручно сбросить меня с обрыва.

Что ж, подвластно мне осталось лишь одно.

– Пора, – объявила я. – Пожалуйста, следуйте за мной в библиотеку.

Я оперлась на руку мистера Пембертона, и мы возглавили процессию. Он подался ко мне и прошептал:

– Я в вас совершенно уверен. Присутствие констебля нам только выгодно, Уильям не сможет сбежать. Сегодня кто-то отправится в наручниках в Лондон, и это будете не вы.

Я промолчала. В наручниках или нет, но предсказание гадалки по-прежнему не давало мне покоя. Мое время было на исходе.

Как только все вошли в библиотеку, Бромуэлл запер дверь. Они с Гарри зажгли все свечи и растопили камин. Помещение постепенно обрело наводящий ужас вид. Окна закрывали кроваво-красные шторы с золотой бахромой. Висевшие на стенах головы мертвых животных смотрели грозными взглядами, а над величественным камином свысока взирал на всех портрет Одры.

Лишь мы с мистером Пембертоном знали, что картину целенаправленно перенесли сюда ради сегодняшнего вечера. Мужчины замедлили шаг и уставились на нее, слегка приоткрыв рты.

Эффект оказался выдающимся.

Констебль Ригби задержался между дверью и столом.

– Пускай мисс Тиммонс вытащит все свои новомодные шпильки, – потребовал он у мистера Пембертона, словно меня тут и не было. А потом продемонстрировал наручники. – Иначе взломает замок и даст деру, а этого нельзя допустить.

От злости и смущения мои уши запылали. Он нарочно это сказал, чтоб напомнить всем, кто я такая – преступница. Удивительно, что не заставил меня надеть их на сеанс!

– Не забывайте, где вы находитесь, констебль Ригби, – предупредил мистер Пембертон. – Вы не имеете права распоряжаться в моем доме.

– В вашем доме, – съязвил себе под нос Уильям. Он плюхнулся за круглый стол, расплескав немного выпивки, которую захватил с собой из гостиной. Мистер Саттерли был прилично одет, и все же от него исходил странный запах. Интересно, каким напитком он решил побаловать себя сегодня…

Я расставила свечи перед каждым местом, накрыв их колбами, и указала на бокал Уильяма:

– Это нужно убрать со стола. Спиртное может помешать.

Он злобно посмотрел в мою сторону, должно быть, к этому времени уже догадавшись, что Флора не сдержала обещание меня опоить. Но ничего не сказал, опустошил бокал, а затем повернулся и швырнул его в камин. В очаге зашипело, а потом пламя негромко взорвалось.

Все вздрогнули. Мистер Локхарт прижал руку к груди. Теперь я уже не терзалась, что помешаю ему провести сеанс по его усмотрению, ведь все это время он меня обманывал.

Следующими заняли свои места доктор Барнаби и мистер Пембертон, оставив между собой свободный стул.

Я обошла библиотеку по кругу и задула свечи, расставленные по комнате, пока гореть не остались лишь те, что были накрыты стеклянными колбами. Гарри и Бромуэлл застыли у дверей как элегантные дозорные.

Я уселась на предназначенный для меня стул. Взяла Книгу духов и открыла ее, продемонстрировав собравшимся чистую поверхность. Затем посмотрела на мистера Пембертона.

– Есть ли у вас послание для леди Одры?

Он запустил руку в карман смокинга и вытащил аккуратно сложенный листок бумаги.

– Будьте добры, прочтите его вслух, мисс Тиммонс, – велел он.

Мистер Локхарт всхлипнул, на глазах у него выступили слезы.

– Она вас так любила. – Трость он прислонил к стулу. Рубиновый глаз подмигнул мне.

Я покосилась на доктора Барнаби. Тот все еще не отводил взгляда от Книги духов. Его болезненную гримасу любой бы принял за сочувствие, но я-то знала в чем дело.

Я развернула записку. Там был нацарапан вопрос. Только в отличие от продиктованного любовью послания миссис Хартфорд, этот был куда мрачнее.

– Кто тебя предал? – прочла я.

Мистер Локхарт ахнул. Он с отвращением воззрился на мистера Пембертона.

– Что за фокусы? – спросил старик. Затем он повернулся ко мне и понял, что я отнюдь не потрясена. От разочарования уголки его губ опустились. Он пробормотал: – А, ясно.

Оказалось, что его неодобрение встревожило меня больше, чем я ожидала. Я вспомнила пятна крови на платке старика. Тяжесть вины снова навалилась на меня, и я опустила глаза.

Я сложила записку и спрятала ее в Книгу духов. Доктор Барнаби испустил дрожащий вздох, я закрыла обложку, оставив послание между листами книги. Жребий брошен. Пути назад нет.

– Положите руки на стол, – велела я. – Ладонями вниз, пальцы широко расставлены.

В глаза бросилось золотое кольцо мистера Пембертона. Я подумала о его шраме, о том, как он пострадал от руки отца. Меня охватили противоречивые чувства. Похоже, он так уверен, что сумеет меня спасти, но как мне на этот раз унести ноги от констебля Ригби? Ведь прежде уже выяснилось, что люди, которым, как мне казалось, я могу доверять, вовсе этого не заслуживали. Да ждет ли меня вообще лошадь на конюшне? Я представила констеблей, выстроившихся в ряд с собственными лошадьми… Отмахнулась от терзающих меня мыслей и приступила к делу.

– Возьмитесь за руки, – велела я, потянулась к мистеру Пембертону и доктору Барнаби, таким образом соединив возлюбленного Одры и ее жениха.

В комнате стало тихо – слишком тихо. Лишь в камине время от времени пощелкивали и потрескивали дрова. Я поняла, что даже большие часы снова остановились и не отсчитывают минуты. Маятник недвижно завис.

Скрипнул пол – это переступил с ноги на ногу констебль Ригби, я тут же опомнилась и заговорила:

– Наша любимая Одра, в этом доме, где вы выросли, мы приносим вам дар любви от всего сердца, чтобы дотянуться до вас в посмертии. Свяжитесь же с нами и проявитесь среди нас! – Я повторила эту фразу, а затем добавила: – Поведайте нам, что случилось с вами той ночью. Кто забрал вас отсюда так рано?

Скрипнули ржавые шарниры лестницы у книжного шкафа. Я воспользовалась этим как сигналом.

– Она здесь! – объявила я. Носком ботинка я подтолкнула клинышек, и стол неуклюже закачался.

От двери донесся всхлип. Вероятно, это был Гарри.

Я продолжила тише:

– С кем ты желаешь поговорить?

Погасла свеча, что стояла перед мистером Локхартом. Старик ахнул. Я хмуро посмотрела на свечу Уильяма: та все еще горела. Как же я так оплошала?

Фитиль был обрезан только у одной.

Внезапно большие окна на другом конце комнаты одновременно распахнулись. Шторы взлетели, будто отдернутые невидимыми руками. Невероятно! Я ведь только что проверила задвижки на створках.

– Наша возлюбленная Одра, – снова начала я, на сей раз менее уверенно. – Кто забрал вас той ночью? Кто убил вас?

– Пожалуйста! – вскричал мистер Локхарт. – Перестаньте порочить ее память. Умоляю, остановитесь!

И тут погасла свеча мистера Пембертона. Мы с ним растерянно переглянулись.

Где-то снаружи, за дверью, раздался вопль.

Она была здесь. Впервые я задавала вопрос чему-то действительно существующему. И мне нужен был ее ответ.

Я повторила:

– Кто забрал вас отсюда той ночью? Кто убил вас? Скажите нам! Пожалуйста, Одра…

– Довольно! – возмутился мистер Локхарт. Он потянулся к Книге духов и распахнул ее. Мы все подались вперед. Там почерком Одры было написано лишь одно имя: Гарет.

Мистер Пембертон ошеломленно уставился на меня.

– Что это? – спросил он.

Не успела я ответить, как погасла моя свеча, следом за ней свеча Уильяма и напоследок – доктора Барнаби.

Единственным источником света в библиотеке остался камин.

– Ха! Видали? Вот ваши док… – прохрипел Уильям и тут же закашлялся. – Вот и доказательства!

Он резко вскочил, повалив стул. Уильям вцепился в шейный платок, из носа у него закапала кровь. Он едва дышал.

– Одра! – проскрипел Уильям. А потом рухнул на пол.

Доктор Барнаби вскочил со стула. Опустившись на колени рядом с Уильямом, он принялся хлопать его по щекам и звать по имени. Ослабил шейный платок и расстегнул несколько пуговиц сорочки, чтобы помочь ему дышать. Все присутствующие тоже вышли из-за стола и сгрудились рядом с упавшим. Можно было подумать, что Уильям уснул, если бы не выпученные глаза и нитка слюны, которая тянулась изо рта.

– Господи! – поморщился мистер Локхарт.

Гарри и Бромуэлл тоже подошли ближе.

Доктор Барнаби достал карманные часы и прижал пальцы к шее Уильяма. В комнате повисла тишина, только шторы развевались на ветру.

Доктор закрыл часы.

– Мертв, – сказал он.

Из камина посыпались искры. Констебль Ригби отпихнул меня в сторону, присел на колени возле тела Уильяма и склонился к нему, втягивая носом воздух.

– Его отравили. – Он злобно посмотрел на меня.

Я прижала руку к груди и попятилась. Я знала – мою невиновность ему никакими словами не докажешь. Камин вдруг задымился, и густые клубы повалили в библиотеку.

– Я слыхал, как они разговаривали! – заявил Гарри, наставив на меня трясущийся палец. – Они с хозяином давеча были на кухне ночью. Я слыхал, как они толковали про сеанс, мол, надобно обвинить мистера Саттерли в убийстве леди Одры!

По лицу констебля Ригби расплылась широкая улыбка. Он тут же достал наручники. Я посмотрела на портрет Одры. Она была моим последним шансом на спасение. Вот до какой степени отчаяния я дошла – стала надеяться, что мне на выручку придет призрак.

Вдруг дверь распахнулась. В библиотеку, бледная, задыхающаяся, вбежала Флора.

– Бромуэлл, Гарри! Миссис Донован выбралась на улицу. Кажется, она пошла к обрыву. Пожалуйста, подсобите ее найти. Миссис Гэллоуэй попросила… – И тут она увидела лежащего на полу Уильяма. – Что?! – Она подбежала к нему, упала рядом на колени и приподняла его голову.

– Нет, нет, нет! – всхлипывала она.

Доктор Барнаби положил руку ей на плечо. Флора ее сбросила. Покрасневшие глаза служанки смотрели на меня гневно, обвиняюще.

– Вы мне сказали не тревожиться, мол, после сеанса мне не придется иметь дела с Уильямом. Что ж это вы натворили!

– Нет! – Я яростно помотала головой. – Я не то имела в виду!

Резко щелкнуло железо. Что-то холодное обхватило мое запястье. Я опустила взгляд и увидела наручники.

– Больше мне никаких доказательств не нужно, – заявил констебль Ригби, сковывая мои руки впереди.

– Это не может служить доказательством, – возразил мистер Пембертон, становясь между нами. – Немедленно отпустите ее!

Констебль Ригби в мгновение ока заковал и его.

– А вы, полагаю, ее невинный подельник? – фыркнул он. – Составите друг другу компанию по дороге в Лондон.

Посреди комнаты лежал мертвец, но констебль Ригби все равно не в силах был не праздновать победу. Бромуэлл пронесся мимо, зажав рукой рот. Доктор Барнаби кричал, чтобы все успокоились. Подозрительная боль в животе переросла в тошноту.

Снова завопила Флора, указывая в дальний конец комнаты. Все застыли.

Я узнала ее мгновенно. Одра. На свой портрет над камином она была едва ли похожа. Ночная сорочка заляпана грязью, свалявшиеся волосы занавесом обрамляли окровавленное лицо. Куча водорослей расплылась у ее ног. Это был не какой-то дешевый фокус. От трупа разило смертью, прелая вонь царапала горло, от нее мутило.

Я поморгала. Пол словно угрожающе перекосился. Мне показалось, я стою на палубе тонущей шхуны с картины, что висит в моей комнате. Возможно, таково и было послание с самого начала: спасайтесь.

Поздно.

Она воздела лишенную плоти руку и наставила на мистера Пембертона костлявый палец.

– Убийца! – прошипела она.

Бессвязно завопив, Гарри стал пробиваться сквозь дым к выходу. Одра шагнула ближе, водоросли волочились следом за ней, будто протухшая вуаль невесты.

Она впилась взглядом в мистера Пембертона. Тот смертельно побледнел и поднял скованные наручниками руки, пытаясь защититься. Грудь его быстро вздымалась и опадала.

Она повторяла это слово опять и опять, с каждым разом хрипя все громче.

Вскоре она кричала уже безостановочно:

– Убийца! Убийца! Убийца!

– Нет! – взревел в ответ мистер Пембертон.

Такой голос я слышала у него прежде лишь раз – когда едва не упала с обрыва. Он был по-настоящему испуган.

Пистолет констебля Ригби затрясся. Он с диким взглядом наставил его на Одру. Дым становился все гуще, заслоняя обзор.

Огонь перекинулся на ковер, Флора вскрикнула. Она попыталась оттащить от камина тело Уильяма, а языки пламени уже лизали подол ее юбок.

Мистер Локхарт истошно завопил и рухнул на пол, задыхаясь в судорогах. Трость его угодила под ноги констеблю Ригби, тот споткнулся и выронил пистолет.

Начался переполох. Доктор Барнаби снял сюртук и принялся хлестать пламя, крича, чтоб принесли воды. Все задушенно кашляли. Кого-то рвало, и я сглотнула комок в горле, чтобы не последовать его примеру.

Я поискала взглядом Одру, но призрак исчез. И тут я заметила, как дым устремляется к большим часам. Я нередко имела дело со свечами и сразу догадалась, что это означает.

– Мисс Тиммонс! – выкрикнул мистер Пембертон.

Я повернулась и увидела дуло пистолета, наставленное прямо на меня. Мистер Пембертон, взревев, бросился к констеблю Ригби, сшиб его, и они полетели в книжный стеллаж. Сверху на них посыпались тома.

– Бегите! – прокричал мне мистер Пембертон.

Громыхнул выстрел. Деревянная полка позади меня треснула. Констебль Ригби завопил, чтобы я не двигалась с места. Раздался еще один выстрел.

Я упала на пол, где воздух был не таким густым от дыма, и поползла к часам. Я заметила, что с одной стороны они отодвинуты от стены. Как я и предполагала, за часами оказалась щель. Я скользнула в узкое пространство и обнаружила еще один проход.

Дверь часов захлопнулась за мной, тут же отрезав шум хаоса. Я прислонилась к створке, тяжело дыша и кашляя, пока остатки дыма покидали мои легкие. Кожа на запястьях саднила от наручников. Я вытащила из волос шпильку, открыла замок и отшвырнула их в сторону быстрее, чем вы сказали бы «покойся с миром».

На полу я увидела растекшийся свежий воск от огарка свечи. Я подняла взгляд и заметила, как за углом исчезает белая ночная сорочка. Она за мной наблюдала.

Без малейших колебаний я бросилась в погоню. Призраки не разгуливают по тайным проходам.

Я бежала по тесному лабиринту, словно играя в зловещие прятки, пока она вела меня за собой. Наконец я очутилась у лестницы, спустилась по ней в знакомый проход и нашла потайную дверь, что вела в коридор к кухне.

Я осторожно выглянула из-за угла.

– Наверху пожар! – закричала миссис Гэллоуэй. – Все вон отсюда!

Слуги быстро покинули кухню, та опустела.

Я вышла в коридор. Слева виднелись слабые отпечатки босых грязных ног, следы устремлялись к кладовой. Дверь справа вела в сад. А за ней лежала тропинка к конюшне, где меня дожидались лошадь и деньги в седельной сумке. По крайней мере, я на это надеялась.

Но ноги мои будто прилипли к полу.

Мне вспомнились слова maman.

Полагаться ты можешь только на себя, ma petite chérie.

Я подбежала к двери в сад и потянулась к ручке. На запястье у меня все еще виднелась красная отметина от наручников. А вот мистер Пембертон ни за что не сумеет взломать замок. Констебль Ригби проделал весь этот путь до Сомерсет-Парка в полной уверенности, что кого-то арестует. И он не уедет без кого-то – кого угодно – в оковах.

Есть только один способ доказать невиновность мистера Пембертона.

И лишь мне известна правда.

Мои собственные слова теперь казались насмешкой. Я принимаю решения только из соображений самосохранения.

– Проклятье. – Я развернулась и зашагала к кладовой.

И не нашла ничего удивительного в том, что дверь в винный погреб оказалась распахнутой настежь. Я направилась дальше, захватив свечу со стены. Добравшись до ступеней, которые вели в подземелье, я поморщилась, учуяв тошнотворный запах. Я поклялась никогда сюда не возвращаться, и все же я здесь.

– Я знаю, что вы там, миссис Донован! – крикнула я, и голос мой отозвался эхом. – Пора сознаться.

Позади хлопнула, закрываясь, дверь.

Я обернулась, увидела рубиновый глаз змеи, а потом она нанесла удар.

Несмотря на прогулку под дождем, пакет жареных каштанов в моих руках был еще теплым. Каждую пятницу после обеда maman отправляла меня купить для нас какое-нибудь лакомство. Однако в тот день погода стояла такая ужасная, что я вернулась раньше обыкновенного.

Холод пробирался под тонкий плащ. Поднимаясь по лестнице к нам в каморку, я только и мечтала, как заберусь в нашу маленькую кровать и закутаюсь в одеяла. И рассчитывала, что maman позволит мне немного растопить камин.

Я пересекла площадку, и скрип моих ботинок возвестил о моем приходе. Пансион мисс Крейн переполняли и другие звуки, поэтому я начала напевать себе под нос, чтобы их заглушить.

Я покрутила дверную ручку, но та не поддалась. Я безмолвно выругалась и ухватилась за нее покрепче. Меня испугала ужасная мысль: а вдруг maman ушла и заперла дверь? Я ненавидела торчать в гостиной внизу. Клиенты принимали меня за одну из девиц и часто начинали ко мне липнуть; иной, сочтя, что я им пренебрегаю, мог и тумаками пригрозить.

Я уже хотела снова подергать за ручку, и вдруг услышала по ту сторону двери разговор. Maman кого-то поторапливала. Ей отвечал более низкий и хриплый голос.

Я перестала дрожать – меня пробрал другой холод.

Дверь распахнулась, и я шагнула назад. Из комнаты вышел мужчина – я никогда прежде его не видела – с сюртуком на сгибе локтя и парой ботинок в другой руке. За ним вышла maman, закутанная в шаль, под которой была одна лишь сорочка.

– Ты так рано, ma petite chérie, – робко улыбнулась мне мать.

Я выронила сверток с каштанами. Несколько из орешков выкатились наружу и поскакали по неровным доскам.

– Как ты, должно быть, замерзла, – сказала она, взяла меня за руку и потянула в нашу каморку. Кровать, в которую я мечтала забраться, стояла незаправленной, одеяла сползли вниз. К горлу подкатил кислый комок.

Maman сновала по комнатушке, болтая одновременно на английском и французском, как бывало всегда, когда она нервничала. Ее платье висело на стуле – она схватила его и натянула через голову, затем принялась застилать постель, беспрестанно тараторя. Я не слышала, что она говорит, мешал грохот бьющейся в ушах крови. Я с трудом разбирала лишь отдельные ее слова.

– Деньги… это просто временно… так что тебе не нужно…

Говоря все это, она на меня не смотрела, а я не могла отвести от нее взгляда. На висках у maman начали пробиваться седые пряди. Чудесная шаль, которой она так дорожила, совсем истрепалась. Ботинки ее, что стояли у двери, были проложены газетами.

Она продолжала хлопотать, раскладывая все по своим местам. Я схватила с тумбочки у кровати «Собор Парижской Богоматери». Я не хотела, чтобы она трогала мои вещи.

Когда она наконец на меня посмотрела, в ее взгляде не горел огонь, как бывало раньше. Она была разбита и – о чем я не сразу догадалась – пристыжена.

Maman всхлипнула.

– У меня не было выбора, ma petite chérie. На деньги за сеансы не прожить.

Я покосилась на кровать, не сомневаясь – спать там я больше не смогу. Когда я поняла, что все это означает, меня охватил ужас. Вот почему maman заставляла выполнять ее поручения в определенные дни. Вот почему мисс Крейн не прогоняла нас, хотя дела с сеансами обстояли все хуже и хуже.

Maman шагнула ближе.

– Полиция, как никогда, всюду сует нос. Нельзя дальше испытывать удачу! Только так я могу сохранить наш дом.

– Как ты можешь называть это домом? Как можешь этим заниматься? – Я указала на кровать, не в силах подобрать слова.

Лицо ее казалось опустошенным.

– То, чем я занимаюсь, – это не любовь, ma petite chérie. Я просто утешаю того, кто одинок. Не так уж это отличается от наших сеансов.

Я была не в силах дышать, потому разразилась слезами, я не понимала женщину, стоявшую передо мной. Как это вообще можно сравнивать?!

Я толкнула дверь, и та распахнулась.

– Ненавижу тебя, – прокричала я. – Ненавижу этот дом! Хоть бы мы никогда не встречали эту мисс Крейн.

Уйти я не успела, maman быстро захлопнула дверь – так сильно, что я отскочила.

– Женевьева! Тише!

В ответ на нелепое требование я только фыркнула.

Глаза ее горели, предупреждая.

– Помнишь мужчину, который тут умер?

Я только кивнула – не хотелось, чтоб она подумала, будто я с ней разговариваю.

– На следующий день я увидела его имя в газете. Он был важная птица – судья. – Maman склонилась ко мне и торопливо прошептала: – Я слышала, как девочки между собой болтали. Говорят, мисс Крейн его отравила, чтобы оказать услугу полицейским. Вот почему на самом деле Друзилла не захотела тут больше оставаться. Она боится, что его призрак будет мстить. Но не только он здесь умер. Мисс Крейн заодно с любым, кто готов платить.

Я хмуро уставилась на нее, она меня не убедила.

– Не понимаю, при чем тут мы.

Maman сжала мои плечи.

– Лучше не высовываться и давать ей то, что она попросит.

– А если она попросит меня стать одной из ее девочек? Что тогда?

Мать вздрогнула, словно мои слова ее ударили.

– Ты никогда не будешь одной из ее девиц. – Она попятилась, понуро опустив плечи. – Я все это делаю, чтобы уберечь тебя. Ну почему ты не понимаешь?

Время словно застыло. Я увидела себя – вцепившуюся в дверную ручку, дрожащую в промокших ботинках, мечтающую сбежать. Я оказалась в ловушке в этой комнате, где смерть и отчаяние отпечатались на простынях. В плену дома с тонкими кривыми стенами, полного мрачных тайн. Я стояла перед женщиной, на которую мне было невыносимо смотреть, ведь все, что я видела, – это собственное будущее.

– Нет. – Я открыла дверь и выбежала в коридор, но maman была быстрее, чем я думала. Она вцепилась в мой локоть, будто тисками. Я не поддалась, пытаясь вырваться и почти волоча ее за собой. Каштаны, которые я уронила, покатились и запрыгали по лестнице. В конце коридора со скрипом открылась дверь, оттуда высунулась чья-то голова.

Maman во всех смыслах тянула меня на дно, будто якорь, а я жаждала свободы. Все мои обиды прорвались наружу. Это из-за ее поступков, ее выбора мы оказались на этом поле битвы.

– Тебе плевать на меня! – кричала я. – Ты ужасная мать!

Открылось еще несколько дверей, еще больше людей выглянуло на нас посмотреть.

А потом я сказала то, о чем думала глубокими ночами, зажимая подушкой уши.

– Хоть бы я не рождалась на свет! Хоть бы ты прыгнула за отцом в море в тот день, когда он умер!

Я знала, что эти слова разобьют ей сердце. Но в глубине души я чувствовала облегчение, извращенное торжество. Я успокоилась – лишь бы она наконец перестала меня тянуть, бросила попытки остановить.

Но maman вместо этого меня обняла.

– В тот день ты меня спасла, – всхлипнула она. – И с тех пор я жила благодаря тебе. Пожалуйста, перестань меня ненавидеть. Тебе суждено жить, ma petite chérie.

В ее голосе я не услышала мольбу – я услышала одну лишь муку. С раннего детства я всегда принимала ее слова за чистую правду – до этого дня.

– Нет! – Я вырвалась из ее объятий. Мне хотелось, чтобы она исчезла, так невыносимо тяжело было находиться с ней рядом. Хотелось, чтобы она поняла – нельзя все исправить одними объятиями.

Когда она снова потянулась ко мне, я отпрянула. Отступила ближе к лестнице, сжимая перед собой книгу, будто щит. Maman выхватила ее у меня.

– Это пустое, – отрезала она. Мать говорила решительно и полностью владела собой, не то что я. – Это истории о людях, которые никогда не существовали. Почему они тебя так волнуют?

Я вцепилась в книгу и хотела было вырвать ее у матери, но та уступать не собиралась. Яростно выдергивая томик у меня из рук, maman попятилась. Корешок зачитанной до дыр книги был хрупким. От наших усилий он разошелся пополам. Самое дорогое, что у меня было, разорвали на части. Посыпались на пол страницы. От рывка maman отпрянула, поскользнулась на каштане и опрокинулась.

Я непроизвольно бросилась к ней, но успела схватить только шаль. Все заняло секунды. И вот она уже недвижно застыла у подножия лестницы. Мне показалось, будто ее грудь дрогнула, и я взмолилась, чтобы maman подняла голову.

Вокруг принялись метаться девушки, некоторые побежали по лестнице к maman. Из гостиной вышла мисс Крейн. Она уставилась на безжизненное тело моей матери. Потом опустилась рядом на колени, окликнула ее. Книжные страницы огромными снежинками лениво падали на них свысока. Я попыталась к ним подойти, но кто-то велел Друзилле меня задержать. Спина мисс Крейн загораживала мне обзор, я больше не видела матери.

Кто-то отправился за доктором, но вместо этого вернулся с констеблем. У него была черная борода и такие же темные глаза-бусины, он пристально осмотрел меня с ног до головы. Шаль maman у меня отобрали, а на запястьях защелкнули наручники.

Мне не дали даже взглянуть на нее, но это было уже не важно. Я и без того знала правду. Знала, что она мертва, потому что половина моего сердца внезапно погасла.

В полицейском участке какой-то добряк набросил мне на плечи одеяло, но я все равно дрожала. Несколько девушек подтвердили, что это я толкнула maman.

Мисс Крейн отвела офицера в сторонку. Деньги перекочевали из рук в руки. Затем она подошла ко мне и помогла подняться.

– Возвращайся-ка домой, Дженни. Твоя комната ждет тебя. – По ее голосу я догадалась, что выбора у меня нет. Отныне я буду принадлежать ей.

Maman умерла, и прежней мне никогда не стать.

Я очнулась с пульсирующей головной болью, дрожа от холода и чувствуя за спиной что-то твердое. Поморгала, пытаясь сориентироваться в полумраке, но вокруг были лишь смутные тени. Все казалось незнакомым. Затем я поняла, что мое платье плавает в воде. Вскрикнув, я стала барахтаться, наконец нашла опору и сумела подняться. Мои запястья обхватывали тяжелые кандалы. От них к скале за моей спиной тянулись ржавые цепи. Я резко дернула, но цепи выдержали. Горячая боль обожгла обе руки, где кожа и без того была натерта. Накатила волна и коснулась моих колен. В воздухе пахло водорослями и гнилью. К стене был прикреплен только один факел. Сердце испуганно колотилось, и я стала всматриваться в пламя.

Вода прибывала и уходила, будто дышало само море. Нога соскользнула с камня, и под туфлей хрустнуло стекло. Прищурившись, я разглядела внизу отблеск разбитой лампы – той самой, которую уронила, когда приходила сюда в прошлый раз.

Я была на дне подземелья.

Я вспомнила о кости, что видела той ночью. Меня не первую заковали тут в цепи. С каждой следующей волной вода подбиралась немного выше.

Я ощупала стену, покрытую ракушечной коркой. Подняла взгляд и увидела в нескольких футах над головой линию прилива. Конечно, цепи туда не достанут. Я представила, как стою на цыпочках, тяну подбородок вверх и раздуваю ноздри, надеясь схватить последний глоток воздуха, пока не становится больше нечем дышать, кроме морской воды.

Всхлип сорвался с моих дрожащих губ. Я немного всплакнула, что лишь добавило каплю соли в мою могилу. Я злилась на себя. Нельзя сдаваться так легко!

– Представь, что это наручники Ригби, – пробормотала я.

Из локонов я вытащила несколько шпилек. Когда задела пальцами большую шишку, та отозвалась пульсирующей болью. Ее покрывала толстая корка – похоже, моя собственная засохшая кровь. Я вспомнила, что перед тем, как все померкло, видела змеиную голову трости мистера Локхарта.

Волны едва не сбили меня с ног, напомнив, что стоит пошевеливаться. К счастью, цепи были достаточно длинными, и я могла одной рукой держать шпильку, а второй – замок.

Пальцы совсем онемели, и все же от отчаяния кровь быстрее текла по жилам. Слезы подкатили к глазам, но я их проглотила. Первая шпилька сломалась после одного поворота, вторая не влезла в отверстие, третья и четвертая согнулись, будто сухая трава. Железо настолько проржавело, что окажись у меня ключ, и тот не смог бы открыть механизм.

Думай, думай!

Я наклонилась, нашла камень и принялась изо всех сил колотить им по цепи. Ничего не вышло, только рука еще больше разболелась.

– Это не поможет, Дженни, – сказал женский голос.

Я повернулась, вглядываясь во тьму. Послышался шорох идущих по воде ног – она подошла ближе. Ночную сорочку все еще покрывали пятна грязи, потускневшие волосы свисали на плечи, но лицо уже было отмыто от крови. В этот миг я поняла, что именно чувствовали Хартфорды, когда я убежала с сеанса, унося с собой саквояж, набитый их драгоценностями. Меня облапошили.

Призраков не существует, в отличие от людей, притворяющихся мертвыми.

– Леди Одра, – вымученно произнесла я.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я тебя так называю, – сказала она. – Хоть это наша первая встреча, мне кажется, мы подружимся. Я так рада, что наконец познакомилась с тобой. – Она присела в неглубоком реверансе. Я заметила у нее в руке трость мистера Локхарта. – Правда, мне бы хотелось, чтобы наше знакомство состоялось при иных обстоятельствах.

– Мне тоже. Ключа у тебя нет, верно? – спросила я, показав цепи.

– Я могу протянуть тебе руку помощи. – Она швырнула мне кость от скелета, которой указывала на мистера Пембертона, и снова засмеялась. Звук эхом отскочил от скал и отозвался у меня в голове. – Подземелья готовы предоставить леди всевозможный реквизит! Уверена, уж ты-то оценишь это по достоинству.

Она зажгла пару новых факелов, прикрепленных к стене, и взгляду открылась бо2льшая часть подземелья. К камням было приковано еще несколько пар кандалов. Как давно они здесь?

Похоже, Одра холодной воды не боялась.

– Сегодня все прошло куда лучше, чем я ожидала, – заметила она. – Много ли ты успела выяснить?

– Ничего, – отозвалась я. – Только то, что ты все еще жива.

– Хорошо, – кивнула она, наставив на меня трость. – Половина истории тебе уже известна. Ты познакомилась с основными действующими лицами моего маленького представления. К тому же прочла мой дневник. Я так ждала, когда ты его отыщешь!

– Это была подделка? – спросила я. Вода уже доходила мне до бедер, обхватывая, точно смертельные объятия.

Она приняла оскорбленный вид.

– Нет! Каждое слово – истина. Я очень рада, что все записала. Любой, кто его прочтет, узнает, как несправедливо со мной обошлись. Теперь ты и сама это понимаешь.

Она не задавала вопрос, но я все же ответила.

– Я уже не уверена, что именно понимаю.

Одра из плоти и крови приводила меня в замешательство и ужасала. Где та самоотверженная девушка, что была ко всем добра, которая желала только жить и быть любимой? Где та девушка, ради которой я была намерена добиваться справедливости?

Она резко повернула голову в сторону.

– Перестань! – крикнула Одра в стену. Какое-то время смотрела туда, затем вздохнула и снова обратилась ко мне. – Дедушка мной бы гордился. А у отца, должно быть, сдали нервы. Он не посмел перечить матери. Я бы ни за что не поступила так со своим ребенком, как он с несчастным Уильямом. Знаю, тот не достоин жалости, но ведь бедняге пришлось нелегко с самого начала, правда? – Она говорила спокойно, будто мы, как давние приятельницы, беседовали за чаем в библиотеке. – С трусости моего отца все и началось. Поэтому если и хочешь кого-то винить за то, что тебя заковали в кандалы, так это его.

– И то верно, – сказала я, догадавшись, что нужно взывать к ее гордости. – Ты заметно сильнее, чем когда-либо был твой отец.

Я хотела похвалить ее, а сама только и думала, насколько же искаженным был образ Одры, который я соткала в своем воображении, по сравнению с живой женщиной, что стояла передо мной, одетая в перепачканную кровью ночную сорочку, и была лишена малейших угрызений совести.

Она будто смягчилась.

– Было приятно за тобой наблюдать всю эту неделю. Твой дерзкий дух мне по нраву! – Одра покосилась на мои кандалы и сморщила нос. – Жаль, что мне пришлось их использовать.

Все мое тело охватила дрожь, волосы встали дыбом.

– Что случилось той ночью, когда ты выбралась из комнаты? – спросила я, надеясь ее разговорить. Если она задержится со мной, у меня еще есть шанс на спасение.

– Случилось именно то, что все и подозревают, дорогая. Я снова услышала голос! Он выманил меня из дома и привел к обрыву. – Одра посмотрела в стену позади за моей спиной и продолжила нараспев. – Я не могла противиться ее мольбам. Я вышла через потайной ход и направилась к обрыву – именно там ее голос слышно лучше всего. Не помню точно, прыгнула я или упала, но вот только что под ногами у меня был край утеса, а потом я сразу очутилась в воде.

Я остолбенела.

– И все? Ты упала? Никто тебя не толкал?

– Думаешь, я лгунья? – Она с прищуром уставилась на меня. – Порой самое простое объяснение и есть самое верное.

Я посмотрела на свои кандалы, понимая, что ничего простого тут нет.

– Прилив спас мне жизнь. Не сомневаюсь, что это был промысел Божий, – торопливо и возбужденно выкрикнула она, и звуки эхом отозвались во мне. – Я добралась до берега и вскарабкалась на скалы, ища проход. Видишь ли, Сомерсет хранит не одну тайну. Первая – проходы в стене, а эта пещера – вторая. – Одра постучала пальцем по виску. – Я знала этот секрет, он меня и выручил. Дед когда-то показывал его мне, но я была слишком мала и не сумела оценить всю важность. Дедушка понял, что я заслуживаю знать все, ведь это я – истинная наследница! Я! Не мой собственный отец, не Уильям и, уж конечно, не Гарет. – Она устало хихикнула. – Даже призраки знают, Дженни. Это ее голос показал мне путь в подземелье с моря. Я их слышу, потому что я – истинная наследница Линвудов – их проклятия и всего остального.

– Конечно, ты наследница, – сказала я, уже не чуя под собой ног. – Голоса привели тебя сюда?

– Добравшись до подземелья, я лишилась чувств на нижней ступеньке. – Глаза у нее злобно горели, в точности как у лорда Чедвика с портрета в библиотеке.

Библиотека!

За ребрами кольнуло, когда я представила судьбу тех, кто там остался.

«Бегите!» – выкрикнул мистер Пембертон, и сразу раздались два выстрела. Я не могла припомнить, чтобы слышала после этого его голос.

– Хотя я все равно слишком ослабла и была не в силах вскарабкаться наверх, – продолжила Одра. Она прижала руку к животу. – И я истекала кровью. Теряла ребенка. Когда я упала из-за Уильяма, у меня начались спазмы. – Одра побрела к другой стене, где на выступе была сложена небольшая горка камней. – Я осталась совсем одна, – произнесла она. Голос звучал приглушенно, трагично. – Мне пришлось его похоронить, бедняжку. После этого голоса прекратились… Ненадолго. – Она поцеловала палец и коснулась им верхушки могилы. – Это был мальчик. Он стал бы новым наследником.

Я указала на лестницу.

– Но больше ты не одинока. Теперь ты можешь по ней подняться, – осторожно предложила я. – Мы обе можем. Ты не представляешь, как обрадуются все в Сомерсете.

Я хотела было улыбнуться, но зубы мои выбивали дробь.

Одра вернулась ко мне, вода уже доходила ей до пояса. Золотым наконечником трости она приподняла мой подбородок.

– Мне это прекрасно известно. В этом доме не один потайной ход. Когда я наконец смогла дотащиться до винного погреба, я дождалась, пока кухня опустеет. Я была не в силах никого видеть. Мои юбки были перепачканы кровью моего крошечного сына. К тому же мне следовало выяснить, что случилось с Барнаби. А вдруг, когда я пропала, наш секрет раскрыли? Вдруг, терзаясь непомерным чувством вины, он рассказал Гарету правду? Не для того я выжила после падения со скалы, чтобы меня опозорили. Я прошла через потайной ход в кухне и вернулась к себе в комнату. – Она вонзила в меня убийственный взгляд. – А знаешь, что я выяснила, скрываясь и наблюдая за ними в смотровые глазки2? – Одра склонилась ближе, дыхание ее отдавало кислым. – Конечно, они рыдали, но долго это не длилось. А что же мой возлюбленный? Он лишь едва понижал голос, говоря обо мне. И гораздо больше сопереживал лучшему другу.

Но я сама видела, как хорошо доктор скрывал свою боль.

– Барнаби не мог показывать свои чувства. Он должен был хранить ваш секрет.

– Довольно! – Одра занесла трость над головой, будто хотела снова меня ударить. Я вздрогнула, а она рассмеялась. – Барнаби предстал передо мной таким, каким был на самом деле: беспринципным и коварным. Он делал все, что ему взбредет в голову, невзирая на мои желания. Он не только убедил меня отказаться от Сомерсет-Парка и пренебречь законными правами моего сына на графский титул, но и собирался заставить меня жить во лжи. Что сказал бы дедушка?

Было отчетливо слышно, как ее голос становится все безумнее и безумнее. Необходимо унять ее помешательство и успокоить, чтобы она могла мне довериться.

– С вами несправедливо обошлись, – сказала я. – Конечно, Сомерсет ваш по праву.

Склонив голову, она уставилась на меня, словно пытаясь понять, не лгу ли я ей.

– С другой стороны, удивительной оказалась преданность Гарета. Пойми меня правильно, я сознаю, что он действует из чувства долга, не из любви ко мне.

Гарет. Наверняка это Одра вписала его имя в Книгу духов.

Но зачем? Происходящее все еще не имело смысла.

– А Уильям? – подсказала я. Если все мужчины в ее жизни подвели Одру, возможно, она захочет меня спасти.

Она потянулась ко мне и сжала за плечи.

– Это такое предательство! Мало было того, что он напал на меня, из-за чего я потеряла ребенка. Он воспользовался мной как оправданием, чтобы глубже нырнуть в бутылку. Да как он посмел называть себя Линвудом! Даже если в его жилах течет кровь отца, Сомерсет – мой. Они с этой коварной миссис Донован решили присвоить все. Какая нелепость! – Она закатила глаза. – Он столько болтал о своей неразделенной любви, а потом в мгновение ока спутался с Флорой! Вот что я скажу, Дженни. Стоило увидеть, как они все живут после моей смерти, мне снова захотелось прыгнуть с обрыва и позаботиться, чтоб на этот раз все прошло гладко.

Сверху донесся скрип. По звуку я узнала – так стонут петли в винном погребе. От облегчения я едва не лишилась чувств.

– Сюда, вниз! – закричала я так громко, как только смогла, но мой голос поглотил шум волн.

Свет маленького фонаря быстро спускался по ступеням.

– Однако прежде, чем я на это решилась, кое-кто отыскал меня, – сказала Одра. – Лишь ему я могла верить. Лишь он всегда отстаивал мои интересы и никогда меня не предавал. – Она коснулась волос, будто поправляя локоны, но те были тусклыми и покрытыми засохшей кровью. – Я много дней за ним наблюдала. Лишь он оплакивал меня искренне. Он сидел в библиотеке, а по всему столу были разбросаны бумаги о наследстве. Я все еще помню, какой у него сделался вид, когда я выскользнула из-за больших часов!

Звук шагов по каменным ступеням стал громче и наконец остановился. Человек поднял фонарь, и я увидела его доброе лицо.

– Вы! – прошептала я.

Мистер Локхарт хмуро взглянул на меня.

– Мисс Тиммонс? Что вы здесь делаете? Вы должны были сбежать через конюшню!

В ответ я лишь подняла закованную в кандалы руку, настолько ошеломило меня его появление в подземельях. Откуда он узнал о конюшне?

Увидев кандалы, он широко распахнул глаза, и в них блеснул свет фонаря.

– Сколько же им лет? – Его голос дрогнул. – Тридцать? Сорок? Пятьдесят? – Старик наконец перевел взгляд на Одру. – Вы хоть представляете, что натворили? – сурово упрекнул он. – От них хотя бы есть ключ?

Одра попыталась накрутить на палец локон заскорузлых волос.

– Она пошла за мной следом. Пришлось позаботиться, чтобы она не сбежала и не выдала нашу тайну.

Я молча дрожала, наблюдая за их разговором.

Мистер Локхарт оперся ладонью на стену, чтобы не упасть.

– После всей моей тщательной подготовки… – Он осекся, заметив линию прилива на стене, у которой я была прикована. Должно быть, старик сделал тот же вывод, что и я: прилива мне не пережить. Вода уже дошла мне до середины груди.

– Едва ли вы можете на меня злиться, – повысив голос, заявила Одра. – Брось вы в камин две связки травы, а не одну, она бы не увидела, как я ушла через часы.

Я вспомнила о густом дыме, что окутал библиотеку.

– Так это были вы? – спросила я у мистера Локхарта.

Он дрогнул. Ответил старик не сразу.

– Старушка Лил питает ко мне слабость. Пожалуйста, поверьте, мисс Тиммонс, я не желаю вам зла. Всем нам приходится совершать непростой выбор ради своих любимых. Мы с леди Одрой давно это планировали.

Одра с готовностью кивнула. Она вглядывалась в его лицо, широко улыбаясь и будто умоляя о том же.

– И сеанс прошел великолепно! Особенно мне понравилась реакция констебля. Когда я последний раз его видела, он рыдал на полу. – Она выбралась из воды и поднялась к мистеру Локхарту на нижнюю ступеньку. Ноги их были скрыты приливом.

Старик утер слезу. Он всхлипнул, а потом наставил на нее палец.

– Мы не должны наслаждаться чужими страданиями! Мы действуем не из этих побуждений, помните?

Одра упрямо выпятила подбородок.

– Вы говорили, что любите меня как родную дочь. Вы обещали помочь мне отомстить. Обещали, что Сомерсет останется моим. – С каждым прерывистым вздохом слова вылетали у нее все быстрее. – Обещали, что голоса умолкнут! Обещали! Обещали! – Она замахнулась тростью, но старик оказался проворнее и перехватил ее руку.

– Одра, – твердо сказал он, оборвав начинающуюся истерику. – Закройте глаза и сделайте вдох. Пять, четыре, три, два, один. Еще раз…

Я смотрела, как Одра снова протяжно вдохнула и выдохнула.

– Хорошо, – похвалил мистер Локхарт и набросил ей на плечи свой смокинг.

Я присмотрелась к его сгорбленной спине и хмурому лбу. Наверняка кто-то заметил, как старик спускается в винный погреб. Констебль Ригби больше смахивал на гончего пса, чем на человека, и хотя я всякий раз проклинала его пронырство, теперь изо всех сил мечтала, чтобы он меня нашел. Я твердо решила выжить: пусть меня отыщут вместе с настоящими негодяями, которые и стояли за всеми этими убийствами, тогда мистера Пембертона ни в чем не обвинят. Придется за ними присматривать.

Я была уверена в одном: Одра совершенно помешалась. Возможно, я сумею обратить это в свою пользу.

– А из каких же тогда побуждений вы действовали? – поинтересовалась я. – Неважно, намеренно или нет, но вы причинили людям боль.

Мистер Локхарт тяжко вздохнул, словно не желал ничего, кроме как пробудиться от этого изнурительного сна.

– Когда я узнал, что натворил Уильям в ночь перед свадьбой, я понял: следует разработать план, дабы убедиться, что он больше никогда ей не навредит. Одра уничтожила единственный документ, который подтверждал его право на владение Сомерсетом. Он уже стал неуравновешенным, наклонности, передавшиеся по наследству, должны были вскоре проявиться, это был лишь вопрос времени. Я опасался, что, если Одра объявится вновь, Уильям с отчаяния что-нибудь выкинет.

Я подумала, что это было маловероятно. Но сказала:

– Должна быть и другая причина, которая оправдывала бы ваш сложный план.

Одра застыла.

– Вряд ли ради Барнаби стоило воскресать из мертвых. Это было ясно. – Ее голос приобрел зловещий оттенок. – Но я не просто хотела получить Сомерсет – я хотела отомстить. Но сей раз меня так быстро не забудут.

Мистер Локхарт поморщился. От него веяло сожалением и слабостью. Я догадалась, как могу получить шанс на спасение, но для этого нужно было разговорить их дальше.

– Но ведь было тело, – подсказала я. И тут же вспомнила, что Флора рассказывала о своей подруге, которой подходили платья Одры. К тому же и волосы у них были одинакового оттенка. – Мэйзи…

Мистер Локхарт мрачно кивнул.

– Трагическая гибель, которая послужила великой цели. Я понял, что найденное тело подтвердит смерть Одры, и мы выгадаем время на разработку плана. Все эти годы я постоянно жертвовал церкви, так что мне доверяли, и я сумел купить молчание нескольких работяг, которые выкопали гроб Мэйзи. А когда с этим было покончено… – Старик помолчал, будто слова непросто ему давались.

– Нам необходимо было убрать Уильяма и Гарета, – закончила Одра. Она больше не смотрела на меня, устремив взгляд на небольшую горку камней на той стороне подземелья. – И действовать нужно было решительно, чтобы получить доказательства моей правоты.

Мистер Локхарт потрепал ее по руке.

– Ходило столько слухов о призраках и семейном проклятии, что мне пришла в голову идея устроить спиритический сеанс. Нам требовался тот, кому нечего терять, однако он должен был обладать талантом убеждать публику. В конце концов, кто усомнится в медиуме, который сам верит в существование призрака Одры? – Старик послал мне самую печальную из своих улыбок.

– Вы дурили меня с самого начала, – сказала я ему. И вспомнила, что прочла в дневнике: как он, солгав, всегда теребит бороду. Как же это я упустила такую очевидную деталь? Неужели действительно так отчаянно нуждалась в его одобрении? Уровень воды меж тем неумолимо поднимался. – Вы великолепный пройдоха, мистер Локхарт. А я-то решила, что вы умираете.

Он покачал головой.

– Только потому, что я сам вам это сказал. Все остальные считали, будто я простужен и сильно хромаю.

– Но вы кашляли кровью. Я сама видела.

Вместо гордости и самодовольства на лице его было лишь сожаление.

– Куриная кровь. Платок был заранее испачкан. Я воспользовался вашей идеей «заполнения пробелов».

Maman поразило бы его мастерство. Я же, напротив, пришла в ярость, однако время, что было куда важнее, поджимало.

Я произнесла как можно спокойнее:

– Вы же пожилой человек, который долгие годы хранил верность этой семье, такой добрый и отзывчивый.

Похвалу мою старик пропустил мимо ушей, но оставалась надежда, что удастся надавить на его чувство вины. И тут меня осенило: а ведь он не все продумал. Оставался один факт, который мог меня спасти. Я пристально воззрилась на мистера Локхарта.

– Кто отравил Уильяма?

Одра захихикала. В руке у нее я заметила клок волос. Она склонилась к воде, осторожно опустила туда прядь и стала наблюдать, как та уплывает.

Мистер Локхарт смотрел на нее, все больше бледнея.

– Я травил его уже некоторое время, – признался он. – У старушки Лил я – лучший покупатель. Семейство Линвудов она недолюбливает. – Уголки его рта опустились. – Я знал, что яд постепенно накапливался в организме Уильяма, но это происходило недостаточно быстро для нас, потому сегодня я добавил ему в стакан приличную дозу.

– Его смерть во время спиритического сеанса выглядела очень эффектно, – отозвалась я. Водоросли закрутились вокруг моих ног, едва не уронив меня, но мне удалось устоять, глядя прямо на него. – Будто вы годами готовились захватить Сомерсет.

В глазах Одры загорелся новый огонек.

Я продолжила:

– Вам необходимо было действовать без промедления. Вы тревожились, что мистер Пембертон продаст поместье и на вырученные средства уедет в Испанию. И тогда вы окажетесь никому не нужны и останетесь без работы. План учитывал и вашу собственную выгоду.

– Нет, – отрезал он, впервые так живо протестуя с тех пор, как обнаружил меня прикованной к скалам. – Только так можно было заставить Уильяма заплатить.

– Но зачем было подставлять Гарета? – спросила я. – Он ничего не сделал Одре. Только он один после ее смерти добивался справедливости.

– Значит, теперь он Гарет, – поддразнила меня Одра, но ее широкая, во весь рот, улыбка слишком уж смахивала на акулью. – Я чувствовала, как вас все сильнее тянет друг к другу. Знаешь, он ведь разговаривает во сне. Не раз шептал он твое имя. По правде говоря, я даже немного ревную. – Она принялась тянуть себя за волосы и повторила еще раз, громче: – Немного ревную!

Мистер Локхарт взял ее за руку.

– Сделайте глубокий вдох, – велел он, однако голос его звучал нетерпеливо. Он снова стал вести для нее обратный отсчет от пяти. Одра медленно опустила руку. Старик повернулся ко мне и объяснил: – Одра хотела обвинить в своей смерти Барнаби, но я заверил ее, что его страдания станут невыносимыми, если он решит, будто лучший друг убил его возлюбленную и нерожденное дитя.

Одра посмотрела на него обиженно, едва ли не с подозрением.

Я продолжила гнуть свою линию.

– Если Гарета осудят, кто получит Сомерсет?

Кончик усов мистера Локхарта дернулся.

– В этом случае Сомерсет-Парк отойдет семейному поверенному.

– Вам, – уточнила я.

Он кивнул.

– Мы с Одрой отправимся в продолжительный отпуск – как отец и дочь. Когда пройдет суд над мистером Пембертоном и будет вынесен приговор, я стану законным попечителем Сомерсета. Я найму новых слуг, а потом Одра сюда вернется – под видом моей племянницы, – весомо и с сожалением сказал он.

Одра все это время таращилась на него, и пока старик говорил, ее взгляд становился все более хмурым.

Мистер Локхарт продолжил:

– Я не горжусь тем, что сделал, мисс Тиммонс, но лишь так я могу вернуть Одре то, что по справедливости принадлежит ей. Ее отец доверял мне как никому другому. И был абсолютно прав.

– Неужели? – отшатнулась от него Одра. – Или это еще один пример того, почему мой отец так разочаровал меня? Он даже не знал о существовании подземелья! Дедушка сказал только мне. – Она обвела грот полным мрачного восхищения взглядом. Трость Одра держала в руке, будто скипетр. В единственном рубиновом глазу блеснул свет фонаря.

Я пощупала здоровенную шишку у себя на голове.

– Так это ты ударила миссис Донован, – сказала я, припомнив, как доктор Барнаби описывал странную форму раны на голове экономки – должно быть, тогда и выпал второй рубин. – Но она предана Сомерсету до мозга костей. Зачем ты на нее напала?

Одра с отвращением воззрилась на меня.

– Она предана только Уильяму. А еще она то и дело шныряла по третьему этажу, где я все это время пряталась. Это я испачкала твои ботинки, чтобы все подумали на тебя. – Она снова расплылась в коварной улыбке. – Не только у меня в комнате гардероб ведет в потайной ход.

В ее глазах не было ни намека на раскаяние. В проклятии ли дело, или в родовом недуге, или же это последствия затянувшейся одержимости местью, только передо мной стояла не та Одра, ради которой я хотела добиться справедливости. Она превратилась в исполненное злобы жуткое создание, чьи моральные устои были повержены.

Мистер Локхарт застыл рядом с ней, не шевелясь, будто призрак, загнанный в ловушку. Он положил свою руку на ее, осторожно забрав у нее трость.

Следующая волна окатила мои плечи, лизнула подбородок и схлынула.

– Вы и впрямь думаете, будто сможете жить в Сомерсете и никто ничего не заподозрит? – поинтересовалась я, прижимая безудержно трясущиеся руки к груди. И вдруг застыла, нащупав брошь с камеей. Замерзшие пальцы расстегнули замок.

– Что мне еще остается? – едва не заплакал мистер Локхарт. – У нас и без того нет выбора, а теперь еще и вы… – Он поджал губы.

Брошь отстегнулась. Я опустила руки, чтобы никто не заметил, и вставила иглу в замок, медленно проталкивая ее вперед.

– Наказания вам все равно не избежать, – возразила я. – Гарет не успокоится, пока не выяснит, что произошло.

Одра окинула взглядом подземелье, сжимая кулаки.

Мистер Локхарт кашлянул и пробормотал:

– Он уже в наручниках и на полпути в Лондон.

«По крайней мере, все еще жив», – подумала я с облегчением от того, что не буду в ответе за его смерть. Настала пора использовать мое последнее оружие.

– Ему известно о подземелье, – сказала я. – К тому же он очень богат и в состоянии нанять лучших сыщиков. Когда мое тело найдут прикованным к скале, сразу поймут, что все подстроено. Он будет охотиться на вас, пока вас не признают убийцей.

Мистер Локхарт спокойно опустил фонарь.

– Ваше тело не найдут.

– Что? – возмутилась Одра, повернувшись к нему.

Хор тысячи ангелов возликовал у меня в ушах, сила прилила к окоченевшим рукам и ногам. Я буду свободна! Получилось! Я сумела его убедить прийти мне на помощь.

Тут я задумалась.

– Значит, ключ все это время был у вас?

– Ключа не существует, – ответил мистер Локхарт и заплакал. – Ваше тело не найдут, потому что я его уберу. Если подземелье обыщут, то обнаружат здесь лишь старинные скелеты.

– Нет! – рявкнула Одра и спрыгнула ко мне в воду. Она с вызовом уставилась на мистера Локхарта. – Вы ее не заберете!

Он умоляюще простер к ней руки.

– Нельзя иметь все, Одра. Мы не можем оставить ее в живых. Ты получишь Сомерсет лишь в том случае, если мистера Пембертона арестуют за твое убийство.

– Я буду молчать как рыба! – соврала я. – Я преследую только свои интересы. Пусть себе сидит в тюрьме до скончания дней, я не дрогну.

– Оставить ее в живых? – вопросила Одра, будто обращаясь к кому-то другому. Потом начала смеяться. Ее смех прозвучал в воздухе подземелья, словно пронзительный крик.

Мистер Локхарт, не обращая на это внимания, смотрел на меня. Две слезы скатились по его щекам, исчезая в бороде.

– А если его приговорят к повешению? – Он помолчал, давая мне шанс опровергнуть этот довод, но ему и без того была известна правда. – Вы не промолчите. Нет, не трудитесь спорить. Знаю, он приготовил для вас лошадь и деньги – я видел записку, которую мистер Пембертон подсунул вам под дверь. Я следил за вами через потайные отверстия. Вы решили следовать за Одрой вместо того, чтобы бежать из поместья, – сам факт говорит о том, что вам важны не только ваши интересы, как вы утверждали.

Я старалась сохранить невозмутимый вид, но он продолжал плакать, и моя решимость таяла. Я посмотрела на свои руки под водой, скованные ржавыми кандалами. Мне казалось, это умный шаг – разговорить старика и Одру, чтобы выиграть немного времени, пока меня отыщут. Однако мистер Локхарт не ушел отсюда по одной лишь причине.

– Так вот почему вы все еще здесь, – сказала я. – Желаете убедиться, что я утону.

Мистер Локхарт оставил фонарь на лестнице, преодолел последние ступеньки и спустился в воду. Ненужная трость волочилась за ним. Вода доходила ему почти до узла шейного платка.

– На вашей могиле не будет имени, но уверяю вас, вы будете похоронены должным образом. – Он брел ко мне. – Я виноват, но могу хотя бы сделать так, чтобы вы не страдали. – Старик извлек из трости набалдашник, обнажив небольшой кинжал. – Все закончится быстро, я не покину вас в одиночестве.

Не успела я что-либо предпринять, как Одра метнулась вперед, становясь между нами. Она ударила его в челюсть, старик покачнулся в волнах и рухнул на спину, потеряв равновесие. С убийственным криком она бросилась на него, пытаясь отнять трость. Мистер Локхарт выругался, держа кинжал над головой.

– Все из-за тебя, – кричал он. – Это ты меня заставила!

Одра ногтями оцарапала ему лицо, пока он пытался отбиться одной рукой. Я, не сводя глаз с кинжала, изо всех сил пыталась открыть замок. Я ощутила, как игла продвинулась еще немного.

Одра будто набралась новых сил. Она ударила старика в грудь, и они бурлящим клубком исчезли в волнах.

В подземелье воцарилась жуткая тишина. Слышно было только мое прерывистое дыхание и плеск прилива вокруг. Мистер Локхарт вынырнул первым, разинув рот в безмолвном крике. Сбоку в шее торчала рукоятка кинжала.

Потрясенный старик прижал ладонь к ране, между пальцами брызнула кровь. В горле у него булькало. Он в ужасе уставился на меня, безмолвно умоляя о помощи. Но было уже слишком поздно. Он обрек нас на гибель в водяной могиле.

– Простите, – произнес он одними губами. Потом глаза его закатились, и тело скрылось в волнах.

Одра, бормоча тысячи извинений, трясущимися руками тянулась к мистеру Локхарту, чье безжизненное тело всплыло лицом вверх.

– Что же мне без вас делать? – Она баюкала его в объятиях, а кровь старика, смешиваясь с морской водой, кружилась вокруг них.

Меня раздирали противоречивые чувства – хотелось кричать от нелепой жестокости происходящего или плакать, как Одра, однако я не могла сдаться, нужно было сохранять ясность ума. Я умела справляться с горем. Все сожаления, что я испытывала по поводу смерти мистера Локхарта, необходимо отодвинуть в сторону. Мои пальцы онемели от воды, но я изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы протолкнуть тонкую иглу в проржавевший замок.

Одра подняла взгляд от старика, которого все еще баюкала в объятиях. Она уже не рыдала, но глаза у нее покраснели и опухли.

– Нельзя было дать тебе умереть зря. – Она с наигранной скромностью улыбнулась мне, и это встревожило сильнее любого злобного оскала. – Голоса желают, чтобы мы страдали так же, как они. Только тогда они согласны умолкнуть.

Вода бурлила вокруг меня и прибывала, я изо всех сил пыталась удержаться на ногах.

– Я медиум. Я могу связаться с призраками и узнать, чего они на самом деле хотят. И тогда они наконец оставят тебя в покое.

– Я их и сама прекрасно слышу. – Одра не мигая уставилась на меня, глаза ее были столь же ледяными и безжалостными, как кандалы на моих запястьях. – Сомерсет – больше чем дом. Он часть меня, будто и я создана из его камней. Я не могу покинуть поместье и вернуться под личиной другого человека. – Она снова посмотрела на мистера Локхарта, а затем осторожно прикрыла ему веки. – И все же он успел подсказать мне ответ. Теперь я знаю, смерть – это единственный способ навеки завладеть Сомерсетом. Вот что мне все время пытались сообщить голоса.

Я облизала губы – на них была соль.

– Не сдавайся, Одра. Тебе суждено владеть Сомерсетом. – Мои пальцы проворно шевелились под водой. Я снова ощутила, как игла продвигается вперед. – Все твои жертвы будут принесены не напрасно. Всегда есть выход. Я могу помочь.

Она поцеловала мистера Локхарта в лоб, а потом отпустила его тело. Волны унесли старика к другой стене подземелья, оставляя за собой кровавый след на воде.

– Я много часов провела здесь, глядя на останки и гадая, что эти девушки чувствовали. Должно быть, до последнего вдоха звали на помощь. – Она заговорила тише, будто делясь со мной секретом. – Я слышала голоса мертвых. И до сих пор слышу, – испуганно добавила она, оглянувшись на тени. – Неважно, как далеко я отсюда уеду, их крики всегда меня найдут. Сомерсету никогда не избавиться от своих замученных призраков, пока мы им не заплатим.

Иголка внезапно остановилась. Я затаила дыхание и повернула брошь, проверяя язычок. Я чувствовала давление. Нужно было сделать еще один оборот. Последовал щелчок, а затем брошь вдруг выскользнула у меня из пальцев. Я видела, как она скрылась в волнах.

На миг я потрясенно застыла, а потом меня охватило отчаяние, и в ярости я громко закричала. Плотина, которую я так тщательно выстраивала, обвалилась. Из глубин моей души вырвалось горе, гнев и ужасное чувство вины.

Я била по воде кулаками и изо всех сил тянула цепи, не обращая внимания на то, как больно железо впивается в плоть. Я продолжала метаться, пока не ослабла совсем. Задыхаясь, я прислонилась спиной к стене. У меня закончились все идеи, все фокусы. Беспощадная тоска взяла верх.

Одра наблюдала за мной с понимающим видом.

– Есть лишь один способ избавиться от оков – и это смерть, Дженни. Ты и сама понимаешь – я права. Смерть – твоя старая подруга, верно? Почему ты боишься того, что так хорошо знала всю жизнь?

У меня заложило уши, и ее слова стали звучать как-то приглушенно. Я ничего не ответила, поскольку в глубине души всегда знала: все именно так и закончится.

Хоть бы я не рождалась на свет! Хоть бы ты прыгнула за отцом в море в тот день, когда он умер!

Мои последние жестокие слова, обращенные к maman, вернулись ко мне же. Так мне и надо. Прежде чем окончательно испустить дух, я буду знать, что не заслуживаю лучшего.

– И тогда мы обе получим то, что нам нужно, – спокойно продолжила Одра. – Они найдут подземелье, увидят наши тела и поймут, что Гарет не виновен. Ты дашь ему свободу. А у нас будет Сомерсет. Только представь! Мы станем легендой – такого мы не сумели бы добиться при жизни. Мы никогда не состаримся. Мы останемся прекрасными навек. Известный художник напишет твой портрет, и его повесят рядом с моим в галерее Сомерсета. Вообрази, каково это! Мы всегда будем жить в замке. Словно сестры.

Одра взяла мои дрожащие руки в свои.

– Призраки Сомерсета – это девушки, такие же, как ты и я, и они не уступят, пока не заберут свое. Они хотят, чтобы мы присоединились к ним в посмертии. Вот что я напоследок совершу из любви к моему дому. Сегодня мы станем частью истории Сомерсета.

И в тот же миг остатки моих сил исчезли. Разве, услышав пророчество гадалки, я не смирилась с тем, что это моя судьба? Мое наказание за смерть maman, за то, что я не понимала, на какие жертвы она идет ради нас, что не сознавала – без нее я ничего не значу.

Неестественное спокойствие овладело мной.

Я не заслуживаю второго шанса. Рок все время подталкивал меня к морю, несмотря на избранный мною путь. Гарет ошибался. Нельзя подчинить судьбу своему выбору. Моя участь была незыблема и никогда не привела бы меня в Париж, к смеху родных, к прогулкам на лошади. Она всегда оканчивалась здесь.

– Все хорошо, дорогая? – спросила Одра. – Давай вместе.

В знак поражения я склонила голову.

Я смотрела, как Одра ныряет в воду, спутанные белокурые волосы погружаются следом. А потом она схватилась за мои цепи, увлекая за собой. Она крепко обняла меня, и я представила, как наши тела навеки сливаются в объятиях.

Зрение начала скрадывать тьма. Легкие горели, но я подавила порыв вдохнуть. Я почти чувствовала облегчение. Смерть всю мою жизнь манила меня, и я готова была принять ее с распростертыми руками. Я не умела вальсировать, но сегодня я станцую со Смертью.

И тут в глубине души меня что-то сильно кольнуло. Послышался сердитый голос maman.

Тебе суждено жить, ma petite chérie.

Она снова заговорила, и на сей раз громче. Этот голос исходил из моего сердца. Тебе суждено жить!

Maman учила меня ни от кого не зависеть, чтобы быть сильной. Но быть сильной – значит доверять своему сердцу.

Сердце видит неподвластное взгляду.

Под закрытыми веками промелькнул образ Гарета, видение долгих летних дней, ветер, развевающий мои волосы, его губы на моих.

Я оттолкнула Одру и потянулась вверх, держа рот над водой, чтобы глотнуть воздуха. Она схватила меня за волосы и снова рванула к себе. Из моих губ вырывались пузырьки воздуха, а она всем телом тянула меня ко дну. Руку кольнула боль – это осколок лампы впился мне в ладонь. Я схватила его и вслепую резанула по ней.

Ее вопль был слышен даже под водой. Она разжала руки, и я сумела встать, снова жадно вдохнуть воздух.

Одра вынырнула из воды и приблизила ко мне лицо, исполненное чистой ярости.

– Нет! – взревела она, снова бросаясь на меня. Я вспомнила о синяках и порезах мистера Локхарта, который говорил, что все это последствия его старческой неловкости. Она меня не отпустит, мы будем биться насмерть.

Железными кандалами я задела ее подбородок. Она закричала и снова вцепилась мне в волосы, а я отмахнулась от нее другой рукой, и на сей раз удар был сильным. Голова Одры отлетела и с тошнотворным стуком угодила в каменную стену. И тут ее хватка ослабла.

Тело скользнуло в воду, грязная сорочка вздулась вокруг, словно лепестки подснежника.

Я запрокинула голову и прокричала:

– Помогите!

Следующая волна сбила меня с ног. Вода заливала мое лицо, ногами я пыталась нащупать еще хоть дюйм опоры, но цепи уже натянулись на всю длину.

– Помогите! – Мой голос эхом разнесся по пустому подземелью. – Помоги мне!

Этим словам суждено загнать меня в могилу. Возможно, все это время я слышала собственные крики.

Я представила старушку Флору. Вот она сидит в кресле-качалке бабули Лил и рассказывает историю о моем призраке, поселившемся в подземелье. Найдет ли нас хоть кто-нибудь?

Я закричала, зная, что его имя сорвется с моих губ последним:

– Гарет!

Вода хлынула мне в рот. Волны накатывали снова, но теперь их уровень уже не спадал. Я продолжала звать, готовая кричать до последнего вздоха в знак того, что хочу жить.

«Я хочу жить, – подумала я. – Я хочу жить! Мне суждено жить. Я заслуживаю жизни».

Послышался шумный всплеск. Наверное, это Одра очнулась и собирается убить меня – теперь уже окончательно.

Мое тело подхватили сильные руки и резко потянули. Затем к губам прижался рот, вдыхая в легкие воздух. Я с радостью его приняла. Хлынула следующая волна, и хватка ослабла. Я попыталась позвать, чтобы она вернулась, но выпустила из губ только поток пузырьков.

Я посмотрела наверх сквозь воду и увидела над поверхностью лишь смутные очертания лица. Он снова нырнул, прижался во второй раз ртом к моему рту, давая мне воздух и поддерживая жизнь.

Вода взволновалась – это кто-то спрыгнул вниз, ко мне. Лязгнуло, содрогнувшись от удара, железо, и вдруг с одной руки спали тяжелые цепи. Вторым запястьем я ощутила ту же сильнейшую вибрацию и наконец освободилась окончательно.

Мы поднялись вместе. Я отчаянно вдохнула полной грудью, цепляясь за своего спасителя. Мой живот содрогнулся, и я исторгла из себя морскую воду. Я не осмелилась оглянуться туда, где – я знала это – плавали тела мертвецов. Происходящее казалось необъятным для разума, и я даже не пыталась его осмыслить. Я могла лишь испытывать чувства. Меня начало неистово трясти, а следом полились слезы.

Из воды вынырнул Джозеф. В руке у него был топор, который я видела в конюшне, с него текла вода. Гарет бережно помогал мне подниматься по лестнице, пока мы наконец не выбрались из омута. Дрожа, мы упали друг другу в объятия.

– Мисс Тиммонс, – наконец, задыхаясь, выпалил он, – вы так и не пришли на конюшню.

– Зовите меня Женевьева, – ответила я.

На кладбище было так тихо. Я слышала, как с ветвей дуба надо мной капал тающий снег. Увядшие цветы на надгробии Мэйзи я заменила новым букетом. Ее останки извлекли из семейной гробницы Линвудов и вернули туда, где они и должны были покоиться.

Я пообещала Флоре перед тем, как та уехала на новое место службы в большом особняке в нескольких графствах отсюда, что обязательно принесу цветы ее лучшей подруге. А моим новым домом стал коттедж бабули Лил.

Здесь меня всегда ждал пирог, если я была голодна, и успокаивающий чай, если мне не спалось. Мягкое обращение бабули Лил и ее материнская доброта служили спасительным убежищем после сеанса и пережитых испытаний.

Все это время я несла на себе тяжкий груз вины за смерть maman, но ее гибель была не моих рук делом. Спиритический сеанс все-таки заставил кое-кого исповедаться: констебля Ригби.

В ту ночь, когда моя maman упала с лестницы, из всех полицейских именно он прибыл первым на место происшествия – и не случайно. Он уже направлялся на встречу с мисс Крейн. А она велела одной из девочек привести его побыстрее вместо доктора. И пока я, окаменев, стояла наверху и сжимала в руках шаль maman, хозяйка пансиона нарочно склонилась над телом, заслоняя мне обзор. Она делала вид, что пытается помочь, а на самом деле зажимала ей нос, чтобы maman больше никогда не смогла дышать. Подкупом и угрозами мисс Крейн заставила коронера изменить в бумагах причину смерти с удушения на сломанную шею.

Мисс Крейн хранила секреты многих влиятельных лондонцев, но ее власть над другими простиралась лишь до известного предела.

Установления новой причины смерти было достаточно для возобновления расследования. Констебль Ригби заключил со следствием сделку о признании вины, а слово полисмена, пусть и продажного, всегда перевесит слово содержательницы борделя. И хотя мисс Крейн обвиняли лишь в смерти моей матери, суд над этой дамой стал заключительной главой «Сомерсетских убийств», как окрестили их газетчики. Новости о тройном убийстве в роскошном поместье напечатали во всех заголовках. Такое не могло пройти незамеченным – это было слишком вызывающе.

Я поднялась и зашагала от могилы Мэйзи к каменной стене, что окружала церковный двор. Зима ослабила хватку, и сквозь твердую почву уже пробивались свежие побеги. Гарет ждал меня, стоя рядом со своей лошадью. В клубах февральского утреннего тумана он смахивал на ангела, которого я всего лишь себе вообразила.

Я полезла в корзину и вручила ему два маленьких букета. С унылым видом он взял их и убрал в седельную сумку.

– Знаю, ты этого не одобряешь, – сказала я, – но мистер Локхарт под конец раскаялся, а Одра, в некотором роде, была жертвой. Будет справедливо оставить знаки внимания и на их могилах.

Он вздохнул.

– Возможно, ты и оправдала их в душе, но я никогда не прощу им того, что они едва тебя не погубили.

Я промолчала. С той жуткой ночи прошло несколько месяцев, но мне все еще снились кошмары о подземелье, о водяной могиле. Это миссис Донован услышала мои крики о помощи, пока остальные слуги спасались от огня.

Поскольку после явления призрака Одры констебль Ригби был не в себе, Гарету удалось сбежать из библиотеки. Он помчался на конюшню. Во-первых, проверить, успела ли я уехать, а во-вторых, чтобы Джозеф при помощи топора снял с него наручники. Когда конюх сообщил ему, что я так и не приходила, они оба поспешили обратно в дом. Они вошли через черный ход в кухню, и миссис Донован сказала, что кто-то кричит в кладовой. Они не поверили ей, пока сами не услышали, как я зову Гарета по имени.

Бедняга миссис Донован так до конца и не оправилась от перенесенных бед. Известие о смерти Уильяма подкосило ее сильнее любого удара по голове, она слегла, а через несколько недель отдала богу душу.

С меня сняли обвинение в краже после того, как полиция получила от семейства Хартфорд письмо с извинениями. Вероятно, до миссис Хартфорд дошли слухи о том, как я пострадала от рук мисс Крейн, и вдова простила меня за попытку украсть ценности. Вдобавок Гарет заплатил небольшое состояние одному из лучших стряпчих Лондона. Отчет коронера из моего полицейского досье внимательно изучили, и настоящей причиной смерти maman было названо удушение. Я гадала – не намеренно ли мистер Локхарт упомянул об этом во время приема? Хотелось бы думать, что он предлагал мне шанс на спасение на тот случай, если меня снова отправят в тюрьму.

– Ну, довольно о прошлом, – сказал Гарет, подставляя мне локоть. – Не хочу, чтобы наши последние часы были чем-то омрачены.

Я опустила затянутую в перчатку руку на сгиб его локтя. Мы пошли по деревенской дороге, на которой лежал свежий, недавно выпавший снег. Гарет отправлялся в Испанию, чтобы переговорить с предполагаемыми покупателями Сомерсет-Парка. В вечер спиритического сеанса библиотека немного пострадала от дыма, но прилегающие владения были по-прежнему великолепны. Гарету был необходим человек, который станет заботиться о конюшнях сообразно его высоким требованиям.

Он повернулся ко мне с лукавой улыбкой.

– Я могу воспользоваться поездкой, чтобы присмотреть кое-что в собственных интересах. Есть пожелания?

– Пожелания? – поддразнила я. – Не предложения?

– А как еще можно тебя соблазнить?

Я покраснела, представив все варианты.

– Гряда холмов, – отозвалась я.

– Очень хорошо.

– И лес, – добавила я. – Возможно, река или ручей – но как можно дальше от моря.

Он кашлянул.

– Разумеется…

Тропинка повернула, и мы остановились. Вдалеке, посреди туманной завесы, вздымался Сомерсет, призрачно великолепный. Но я никогда не смогу больше ступить на его земли.

Настроение переменилось, наша игривая беседа от мрачных воспоминаний стала серьезнее.

Гарет взял мои руки в свои и очень медленно снял одну перчатку.

– Позволишь ли и мне подарить тебе кое-что памятное, чтобы ты меня не забыла?

– Это невозможно.

Он снял фамильный перстень с мизинца и надел на мой указательный палец – кольцо село как влитое.

– Ты уверен? – спросила я, отводя руку, чтобы рассмотреть подарок. – Последнее украшение, которое ты мне вручил, я потеряла.

Его улыбка исчезла.

– Мне снятся кошмары о том, как я не успеваю тебя спасти.

– Похоже, тебе нужен чай бабули Лил. – После отъезда доктора Барнаби дела у старушки пошли в гору. Он уехал в Лондон, намереваясь стать хирургом. Я догадывалась, что бдения у постели больных его больше не интересовали. Барнаби оставил Гарету пространное письмо с извинениями и надеждой, что когда-нибудь они смогут возобновить дружбу, хотя для полного исцеления требовалось немало времени.

– Нет уж, благодарю, – усмехнулся Гарет. – Я вижу, как она косится на меня, когда я приезжаю с визитом в коттедж.

– Это не из-за тебя. Все дело в том, что ты связан с Сомерсетом и его проклятьем.

– Отчасти она права. На меня наложены чары. – Он потянулся ко мне и покрутил перстень на моем пальце. – Но я и не против.

В груди потеплело, и я улыбнулась, потерявшись в мечтах о нас вдвоем. Блаженных мечтах о будущем. И почему я сомневалась в его искренности? Гарет стал человеком, которому я безоговорочно доверяла.

Он склонился ближе.

– А ты уверена, что мне не нужно остаться на суд? – спросил он, казалось, в сотый раз.

В тот день, когда арестовали мисс Крейн, я заранее постаралась занять место в первом ряду на противоположной стороне улицы. Но если она и была пристыжена, этого никто не заметил. Спину она держала прямо, нелепая шляпа была при ней. Однако я оказалась не готова ни к страху, что сжал мое горло, ни к полному бессилию – я ничего не могла сделать, лишь бессмысленно глазеть, как мисс Крейн исчезает в тюремной карете. Пламенную речь, приготовленную мной загодя, заглушили гулкие удары моего сердца.

Я по-прежнему была той молчаливой девчонкой, которую она увидела в первый раз. Во мне кипели отчаяние и гнев, и всю дорогу в Рэндейл я проплакала в экипаже.

Я досадовала на себя, потому что не посмела заговорить с мисс Крейн, но бабуля Лил сказала: быть храброй – значит слушать свое чутье, а не гордость.

– Нет, – ответила я Гарету. – За процессом я буду следить лишь по газетам. Честно говоря, жду не дождусь, когда все закончится. Я готова начать новую жизнь.

Он улыбнулся и поцеловал мне руку.

– Как и я.

Целую неделю мисс Крейн ежедневно появлялась на первых полосах газет, и из статей становилось ясно: оказавшись в центре всеобщего внимания, она вознамерилась контролировать публикации о происходящем. Хозяйка пансиона поведала переполненному залу суда, что у нас с матерью были довольно бурные отношения и в день ее смерти все видели, как мы ссорились.

И пусть констебль Ригби дал обличающие ее показания, она никогда не признает правды. Я пообещала себе: пусть меня это тяготит, но в день оглашения приговора я отправлюсь в суд.

Я сделаю это ради maman.

В зале суда слышался лишь шорох карандаша художника, который сидел в нескольких рядах позади, лихорадочно делая зарисовки, чтобы запечатлеть момент. У входа поджидали посыльные газетчиков – они должны были доставить в редакцию броские заголовки для завтрашней первой полосы.

Мои руки, лежавшие на коленях, подрагивали, ведь я сознавала, как легко могла сама очутиться на скамье подсудимых. Я принялась крутить перстень на указательном пальце, вздыхая в такт.

Судья сквозь очки воззрился на клетку, где сидела обвиняемая.

– Виновна, – наконец провозгласил он.

Деревянные скамьи хором заскрипели, репортеры повскакивали с мест. Я зажмурилась и безмолвно обратилась к maman, силясь представить, что бы она на это сказала.

Открыв глаза, я успела увидеть, как мисс Крейн уводят в наручниках.

Не обратив внимания на репортеров, просивших прокомментировать вердикт, я направилась прямо в полицейский участок. Как нарочно, дежурил молодой констебль, с которым я познакомилась, когда была здесь в прошлый раз, и мне позволили пройти к камере и проведать заключенную. Я разгладила шелковое платье и поправила шляпку, желая удостовериться, что павлинье перо сидит как надо. Коридор, где располагались камеры, казался особенно холодным и темным.

Хорошо.

Мои ботинки печатали каждый шаг солдатским победным маршем. Она сидела, понурив голову. Я кашлянула. В этот раз на ней не было безвкусной помады и кричащего платья, но глаза ее смотрели все так же жестко и безжалостно. Она встала, подошла к решетке и оперлась локтями на прутья.

Я была рада, что длинная юбка прикрывает мои дрожащие колени.

– Думаешь, модными тряпками ты кого-нибудь обдуришь? – поинтересовалась она. – Новая шляпка людских толков не изменит. – Мисс Крейн бросила на меня жалостливый взгляд, словно это я находилась по ту сторону решетки. – Однажды ты поймешь: все, что я делала, было для твоего блага.

Она не только убила мою мать, но и позволила мне думать, что это моя вина. Она лгала в суде, разумеется, тщетно, но теперь, когда я наконец встретилась с ней лицом к лицу, я должна была добиться от нее правды.

– В тюрьме вам сочувствия не найти, – сказала я, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Здесь нет публики, только я. Это ваш шанс признаться.

Мисс Крейн цыкнула и покачала головой.

– Стоило мне тебя увидать, я сразу поняла: на тебя стоит потратить время и силы, пусть бы и несколько лет. Я бы сделала из тебя сокровище. Но твоя мать мне и подступиться не давала.

Я услышала, как она рассуждает об убийстве maman будто о коммерческом предприятии, и в крови моей тотчас разлился огонь. Хотелось дотянуться за решетку и влепить мерзавке оплеуху, но пришлось держать себя в руках и дать ей закончить.

Она кивнула, на потрескавшихся губах расплылась слабая улыбка.

– Я собиралась сделать тебя особенной. Удивительной и незабываемой. С твоей красотой и моими мозгами у нас было бы все, что только мог предложить Лондон. Весь город лежал бы у наших ног. – Тут лицо ее перекосилось, и она состарилась на тысячу лет.

– А теперь вы будете гнить в тюрьме. – Я подошла ближе, пригвоздив ее к месту взглядом.

Никогда я с мисс Крейн так не разговаривала. Она зарычала, будто загнанная в угол собака.

– Только я о тебе пеклась, хотя остальные девочки так и мечтали от тебя избавиться! Собственную бабку твоя судьба не волновала. Старуха и фунта не прислала, хотя она омерзительно богата!

Я покачала головой и уже хотела было уйти, не желая слушать эту клевету.

– Постой! – На лице мисс Крейн появилось выражение преувеличенной тоски. Она вцепилась обеими руками в решетку и принялась безудержно рыдать. – Лишь мне было до тебя дело, Дженни. Всегда лишь мне!

Меня утомила ее жестокая ложь и попытки меня обдурить. И я ответила ей ее собственными словами:

– Только не вздумайте проливать тут моря лживых слез. Вы скорее облапошите умирающего, чем подадите ему воды напиться. – И с этими словами я покинула мисс Крейн, запечатлев напоследок ее образ – жалкого, павшего духом создания, лишенного румян и нарядов, в полном отчаянии глядящего мне вслед.

Я вышла на улицу, и порыв холодного воздуха меня отрезвил. Слова мисс Крейн эхом отзывались в памяти. Я застыла на месте, не дойдя до кареты. Бабушка? Но семья maman и не ведала о моем существовании. Так откуда мисс Крейн знает о ее богатстве? Я повернула за угол и направилась в пансион, хотя от одной мысли снова оказаться там у меня скручивало живот. Неужели она просто решила помучить меня напоследок?

Быть храброй – значит слушать свое чутье. Перед возвращением в Рэндейл стоило хотя бы проверить…

Подойдя к дверям пансиона, я осторожно постучала и застенчиво разгладила платье, тревожась, что оно для этой части Лондона слишком нарядное.

Отворила Друзилла.

– Дженни? – Она оглядела меня с ног до головы с тем же удивлением, что и я ее.

Я с трудом узнала посвежевшее лицо и широкую улыбку. Она по-прежнему предпочитала низкое декольте, но платье было новым и чистым.

Друзилла пригласила меня войти и проводила в гостиную. Мебель была та же самая, но клочья паутины исчезли, а ваза с цветами заметно оживила помещение. Мы уселись на покачнувшийся под нашим весом колченогий диван, который подпирала стопка книг. Обсудили судебный процесс и приговор мисс Крейн. Друзилла сказала, что девушки решили сами управлять пансионом с целью заработка.

– Совсем другое дело, когда ты сама можешь выбирать парня, – объяснила Друзилла.

В конце концов я рассказала ей о том, как виделась с мисс Крейн и что та упомянула о моей бабушке.

– Ты не знаешь, у нее были какие-нибудь конторские книги? – спросила я. – Может быть, она вела где-то учет корреспонденции?

Друзилла покачала головой.

– Полиция перерыла все ее бумаги, – сказала она. – В кабинете у нее стоял один только маленький стол, да и тот был пуст. Мне жаль.

Я и не догадывалась, насколько была глупой и самоуверенной, а теперь мне стало стыдно, что меня так легко облапошили. Maman долгие годы не выходила на связь с семьей, наверняка они и не подозревают о моем существовании.

– Все равно спасибо, – отозвалась я. – Не сомневаюсь, что она соврала.

Раздался необычный стук в дверь – четыре быстрых удара. Друзилла улыбнулась, бросив взгляд на часы, висящие на стене.

– Это Фред. Мы договорились увидеться после обеда. – Она поспешила ко входу, где обменялась с вошедшим приглушенными репликами и быстро проводила его к лестнице, которая вела наверх. – Я скоро, милый! – бросила Друзилла ему вслед.

Я поднялась, чтобы поблагодарить Друзиллу и покинуть пансион. Диванчик покачнулся. Я посмотрела на стопку книг. Они лежали на этом месте, заменяя отсутствующую ножку, с тех пор, как мы с maman впервые перешагнули порог дома мисс Крейн. Какое еще применение книгам могло бы здесь найтись? Меня осенила одна мысль, и по коже побежали мурашки.

С помощью Друзиллы я приподняла конец дивана и вытащила книги. Взяв в руки первый роман, я раскрыла его, перевернула и потрясла. На ковер посыпались купюры. Друзилла завизжала и принялась совать их за корсаж. Во втором томике не оказалось ничего, кроме моли.

А в третьем лежал конверт.

Трясущимися руками я достала письмо. Оно было полностью на французском, однако я узнала имя maman. Я разбирала на слух язык матери и немного говорила на нем, но, чтобы перевести письмо должным образом, требовалась помощь Гарета. Что написала моя бабушка? Неужели она впрямь знала обо мне? Вряд ли я смогу вынести очередной отказ, но мне нужно было знать наверняка.

– Ого, – заглянула мне через плечо Друзилла. – Хорошие новости или дурные?

Я сложила письмо заново и сунула в конверт.

– Не знаю, но по крайней мере теперь известен адрес, – сказала я, указывая на подпись на конверте.

– Привези мне круассан, – подмигнула Друзилла.

Деревья уже распустились, и проспект раскинулся впереди бесконечным пологом белых цветов. Поездка в карете прошла неплохо, однако в животе у меня будто пчелы устроили гнездо. Гарет предложил меня сопровождать, но я сказала, что должна сделать это одна. Мы договорились после всего встретиться у Собора Парижской Богоматери.

Сомерсет-Парк был продан американскому кузену мисс Гиббонс. Увы, до нас дошли слухи, что значительную часть поместья несколько недель назад уничтожил пожар.

Джозеф по секрету сказал, мол, считает, что за все в ответе призрак Одры.

Но я-то знала. Призраков не существует.

Кошмары о том, как я тону, снились мне все реже. Возможно, гадалка в конце концов оказалась права. Я действительно умерла в воде той ночью. А из подземелья вышла новая женщина – та, что заслуживает счастья и готова за него бороться.

Карета с мягким толчком остановилась. Я бросила взгляд на элегантный особняк.

– О, – выдохнула я, а моя и без того небольшая решимость начала таять.

Дверь экипажа отворилась, рядом уже стоял лакей, дожидаясь, пока я выйду. Я ступила на залитую солнцем улицу, разгладила платье и коснулась ленты на шее, тревожась, что узел ослаб.

Открылась створка парадной двери, но за ней, в отличие от Сомерсет-Парка, меня встретила молодая горничная.

– Bonjour, mademoiselle[7].

Я вручила ей свою визитную карточку. Она прочла мое имя и широко распахнула глаза. А я надеялась, что новое платье и капор подходят. Надеялась, что она не заметит, как я дрожу в своих туфлях. Надеялась, что я всем понравлюсь.

– Сюда, пожалуйста, мисс Тиммонс, – сказала она с сильным французским выговором и повела меня через холл, а потом дальше по коридору.

Мы остановились у желтой двери, служанка постучала и открыла створку.

Все взволнованные лица повернулись ко мне. Я замерла у порога гостиной. На сей раз у меня не было при себе саквояжа с реквизитом. Только я сама.

Пожилая дама в платье тонкого шелка поднялась и пошла мне навстречу. Глаза у нее были как у maman. Она немного сутулилась, белые волосы были уложены в изящную прическу. Подойдя, дама взяла мою ладонь в свои морщинистые руки. Казалось, она впитывает меня, изучая каждую мою черточку. Она долго говорила, но столь беглый французский я не понимала. Тогда она широко мне улыбнулась.

В груди потеплело.

Тут же рядом оказалась дама помоложе, которая тоже улыбнулась и тронула меня за плечо.

– Она говорит, вы выглядите в точности как ее Жюстин. Те же волосы, те же глаза.

Жюстин – maman.

Сердце видит неподвластное взгляду.

Горло перехватило, и я кивнула.

– Merci, grand-mère[8], – сказала я, надеясь, что у меня не слишком ужасный выговор.

Она коснулась моей щеки.

– Ma petite chérie… – А затем заключила меня в объятия.

Послышался смех, и в гостиной вдруг стало светлее, будто зажгли разом все лампы. Собравшиеся подошли ближе, чтобы поздороваться. Оказалось, у меня есть кузены, тети и дяди, и каждый хотел со мной познакомиться.

Затем принесли еду и вино. Немного погодя мы с grand-mère уселись на диване и стали рассматривать портреты maman, что она берегла все эти годы. Я и впрямь была очень на нее похожа. Мы обе утирали слезы со щек, когда бабушка описывала свое отчаяние после побега maman. Сначала от поисков пожилую даму удерживала гордость, но чем дольше не возвращалась дочь, тем сильнее болело сердце. И тогда grand-mère поняла, что ничто не стоит потери семьи.

Однажды до них дошли новости, что муж maman умер, но никто не знал, что сталось с ней самой. Все решили, будто она тоже погибла. Никто не имел представления обо мне, пока они не получили от maman письмо. Grand-mère вручила его мне, бережно сложенное в три раза.

Я осторожно коснулась выцветшего почерка, в котором немедленно узнала руку maman. Меня тут же посетило воспоминание о том, как я сижу на кровати, а она заплетает мне косы. Я почти ощутила, как ее руки перебирают мои волосы.

Мне перевели письмо, следя пальцем по строчкам. Судя по дате наверху, maman написала это письмо за несколько месяцев до смерти, она просила у семьи денег, но не для себя, а для дочери. Однако ни разу не упомянула мое имя, только рассказала, какая я замечательная, красивая и заслуживаю лучшей жизни.

– Она думала, вы так ей и не ответили, – сказала я им.

Вскоре после этого maman и стала отсылать меня с поручениями. Просьба к семье о помощи была ее последней надеждой. Когда они не ответили, у нее не осталось выбора – пришлось присоединиться к девушкам мисс Крейн. Я устыдилась, когда вспомнила, какими были мои последние, обращенные к maman слова, ведь я не знала, что ради меня ей пришлось пожертвовать частицей души.

Затем настал мой черед достать письмо, которое я нашла у мисс Крейн, и объяснить, что та скрыла его от maman. Grand-mère быстро заговорила, а дама помоложе стала для меня переводить.

Она сказала:

– Мы так и не получили ответа, поэтому отправили сыщика по адресу, указанному в письме Жюстин. Женщина сообщила ему, что миссис Тиммонс была убита, и за это преступление повесили ее собственную дочь.

Злопамятность мисс Крейн не ведала пределов.

– В нашем доме поселилась тьма, – продолжила она, – и рассеялась она, только когда мы получили ваше письмо.

Пообещав вернуться к ужину, я вежливо отказалась от предложенного мне экипажа, поскольку решила пройтись до места следующей встречи пешком. Прогулка была более чем приятной, а мои новые туфли с совершенно целой подошвой едва касались тротуара.

Любовь наполняла меня легкостью.

Перед собором я остановилась, пытаясь охватить весь его взглядом. Он был огромен и великолепен. Я вспомнила о рисунке maman, том самом, который нашла в секретном отделении шкатулки с безделушками. Я стояла почти на том же месте. Я знала: она со мной – не потому что я ощутила присутствие ее духа, а потому что она – часть меня и всегда ею останется.

Повернувшись, я разглядела среди уличной суеты фигуру со знакомой походкой. Он приблизился, коснулся шляпы и наградил меня улыбкой, увидев которую, я сразу поняла: моя судьба предопределена.

Я помчалась к нему, горя желанием поделиться вестями о своей новой семье. Но оказавшись в его объятиях, тут же позабыла о разговорах и вместо этого поцеловала.

Maman говорила, любовь несет лишь сердечную боль, но я поняла, что она также и исцеляет.

Гарет подхватил меня на руки и закружил. И пусть глаза мои были крепко закрыты, передо мной расстилалось будущее.

Сердце видит.

Спасибо моему агенту, Джилл Марр, за ее увлеченность, неустанную поддержку и эрудицию. Я перед ней в долгу и буду вечно признательна за то, что она выбрала мою историю из кучи самотека.

Этот роман увидел свет благодаря страстному увлечению своим делом и гениальной проницательности моих редакторов: Джулии Эллиотт из William Morrow, Нью-Йорк, и Айрис Тапхолм из HarperCollins, Канада. Они радушно приняли мое творение и помогли мне развить историю Женевьевы, представив наиболее подходящий вариант. Работать с ними – честь и наслаждение.

Помимо этого, внесла ценный вклад в редактуру и Джулия Макдауэлл, я признательна ей за острый глаз и вдумчивый труд. В работе над романом также принимала участие Джанет Роббинс Розенберг с ее дотошной и аккуратной литературной правкой.

Спасибо великолепной команде издательств HarperCollins Canada и William Morrow за их самоотверженность и таланты. Лучшей группы поддержки для моего романа не найти.

Огромная благодарность Кейт Форрестер за создание потрясающе стильной обложки.

Еще раз спасибо моим родителям, Эрику и Этель Бишоп. Особенно маме за то, что когда-то давно она познакомила меня с творчеством Винсента Прайса и передала мне свою любовь к детективным романам.

И наконец, хочу поблагодарить всех моих родных и друзей, которые непрестанно поддерживают меня в моем писательском труде. Я очень счастлива, что в моей жизни есть мой муж Кен и наши дети, Рут и Адам. И напоследок – спасибо Оскару, самой лучшей собаке на свете.

В оккультизме и парапсихологии – некая вязкая субстанция, которую выделяет организм медиума во время или после общения с духами, так называемое проявление материализации призраков в пространстве.

Моя дорогая (фр.). Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Представлена в лондонском Музее мадам Тюссо. В ней собраны сцены пыток, казней и убийств, фигуры знаменитых разбойников, убийц и палачей.

Отсылка к знаменитой фразе изобретателя шампанского, монаха Пьера Периньона, – «Скорее сюда, я пью звезды!» – которую, согласно легенде, он произнес, когда впервые поробовал шампанское.

Конечно (фр.).

Коктейль «тодди» – смесь алкоголя, воды, подсластителей и специй, часто содержит мед и лимон, мог прописываться врачами как лекарственное средство.

Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

Спасибо, бабушка (фр.).