Иногда мне кажется, что некоторые люди вообще не понимают человеческого языка. Им бесполезно говорить, что ты не хочешь и не будешь делать что-то. Они просто развалятся напротив тебя в твоем же кресле, закинут ногу на ногу, может быть, закурят и спросят: «Ну и сколько вы хотите за это?»

Деньги — отличная вещь, но многих они портят. Нет ничего хуже, чем решить, что можно купить абсолютно все. Это соблазнительный, но весьма опасный миф: однажды можно узнать, что именно то, что тебе действительно нужно, вообще не продается. Даже за очень большие деньги. Иногда владельцев этих самых больших денег такое положение вещей не устраивает.

Я знаю кое-кого, кто считает, что в наше время иметь принципы — это непозволительная роскошь. Но я уверен, что у любого человека должно быть право сказать «нет», если ему противно что-то делать. И даже без «извините».

Я не ем соевый творог.

Я не слушаю Диму Билана.

Я не поднимаю мертвых.

И что, я обязан за это извиняться? Не думаю.

Увы, некоторым мое «нет» почему-то не кажется убедительным. Именно поэтому я беру клиентов только по рекомендации, но даже это не всегда помогает. Далеко не все люди способны хорошенько подумать перед тем, как дать кому-то номер моего телефона.

Был канун Нового года. Все супермаркеты украсили снежинками, мишурой и разноцветными лампочками, а на каждом сколько-нибудь значительном перекрестке узбеки в куртках-дутиках торговали петардами и фейерверками. В город привезли елки, и теперь тротуары возле станций метро были усыпаны хвоей. В магазинах появились елочные игрушки, картонки с конфетами и баллончики с искусственным инеем по сорок рублей штука. Им оказалось очень удобно рисовать на стеклах пентаграммы.

Человек, сидевший напротив меня, был очень, очень напуган. Видимо, именно это и заставляло его быть таким наглым. Даже более наглым, чем я.

Возможно, дело было еще и в том, что он был воплощением зла.

Заметьте, я думал так вовсе не потому, что он положил ноги в черных замшевых кроссовках на мой любимый письменный стол, который обошелся мне почти в штуку баксов.

— Я надеюсь, Кирилл Алексеевич, мы все же договоримся, — мурлыкнул он, широко улыбнувшись.

— Повторяю еще раз, для тупых: я не поднимаю мертвых, — отозвался я. — И, кроме того, я не работаю на нежить.

— Не стоит оскорблять своего будущего работодателя. — Мой собеседник покачал головой. — Вы же знаете, мы не любим, когда нас так называют…

— Я не люблю белый шоколад, — сказал я. — И знаете что?

— Что? — нахмурился он, озадаченный.

— Я его не покупаю, — ответил я. — И все довольны. Дверь вон там.

Всем хотя бы раз в жизни попадался человек, не понимающий намеков. Это может быть кто угодно — сосед по лестничной клетке, регулярно пытающийся одолжить у вас полтинник на опохмел, или коллега, привыкший спихивать на вас всю грязную работу. Как правило, это очень самоуверенные типы, воспитанные в твердом убеждении, что мир и населяющие его люди существуют только для их удовольствия. В их характере ничего не меняется, если они становятся вампирами. Разве что дури прибавляется. Видите ли, они думают, что им ничего не грозит, раз уж они мертвы.

Они ошибаются.

Вы не верите в то, что вампиры существуют? Я очень рад за вас. Это значит, что вы живете спокойной и безопасной жизнью человека, ничем их не заинтересовавшего. Мой сегодняшний гость был клыкаст, плохо воспитан и безнадежно мертв. Мне казалось, этого вполне достаточно, чтобы отказаться на него работать. Вот только сам он считал иначе.

— Кирилл, мне хотелось бы думать, что вы разумный человек, и мы сможем договориться, — мягко сказал он, не двигаясь с места.

— Одно с другим никак не связано. — Я пожал плечами. — То, что я разумный человек, вовсе не обязывает меня соглашаться на все, что мне предложат.

— Вы же понимаете, что они будут настаивать… — Он хмыкнул и покачал головой, видимо, не в силах поверить в то, что в мире еще встречаются люди, у которых есть принципы. Я имею в виду такие особенные капризы, которые никак нельзя обменять на сколь угодно большую сумму денег.

— Тут такое дело… — сказал я. — Я могу настаивать на том, чтобы меня сделали английской королевой. Но вы же понимаете, чем это кончится?

— О да! — согласился мой собеседник. — Но, похоже, вы не понимаете, чем это может кончиться.

Я не скандалист по натуре. Я хорошо отношусь к большинству людей. Я люблю собак, кошек и аквариумных рыбок. Разговариваю я почти всегда тихо и вежливо, руками не размахиваю, слюной не брызгаю — в целом меня можно назвать довольно-таки сдержанным человеком. Обычно я с большим уважением беседую со своими клиентами: в конце концов, это те самые люди, которые оплачивают мою еду, одежду и квартиру. В мире существуют всего две вещи, которые я действительно ненавижу.

Первая — вампиры.

Вторая — когда мне угрожают.

Мой собеседник был олицетворением их обеих. Можно ли винить меня в том, что я все-таки сорвался?

Жесткий воротничок-стоечка — неважная защита для тех, у кого шея — наиболее уязвимое место.

— А-авх! Гр-р! — причитал мой собеседник.

Ну хоть ноги со стола убрал — и то хлеб. Ему сейчас было очень страшно. Собственно, он и орал не столько из-за того, что ему было больно, сколько от страха. Я ведь мог и что-нибудь важное ему повредить. Правда, действительно необходимых для выживания органов у вампиров немного.

Мне известны все.

Для более старого немертвого я бы выбрал топор, а еще лучше — дробовик, заряженный картечью. Никому не говорите, но под крышкой моего рабочего стола спрятан ИЖ-81 «Ягуар» с ореховой рукояткой. Я предпочел бы облегченную Бенелли Нову или пятисотый Моссберг Крейсер, но достать такое в Москве за разумные деньги довольно трудно. Кроме того, именно это старенькое помповое ружье, купленное с рук по объявлению на каком-то форуме за двести пятьдесят долларов, пару раз уже спасало мне если не жизнь, то здоровье.

Моего нынешнего гостя особенно опасаться не стоило: он был обращен меньше года назад и к тому же не ожидал от меня подобной выходки. Я его понимал. Я — человек, а нормальные люди обычно не пытаются убить кого-то ни с того ни с сего. Нам нужна очень веская причина для того, чтобы даже просто задуматься об этом.

Кроме того, вряд ли ему приходилось часто встречаться с людьми, всегда готовыми к нападению вампира.

Ну или к нападению на вампира.

На правой руке я обычно ношу широкий кожаный браслет с серебряными клепками — для душеспасительных бесед, к предплечью левой пристегнуты ножны — в них я держу двенадцатисантиметровый обоюдоострый нож с симметричной заточкой для тех, кто остается глух к голосу разума. И еще у меня есть довольно толстая струна с серебряной оплеткой. Отличная вещь, придуманная как раз для подобных случаев.

При необходимости я мог бы порадовать моего гостя еще несколькими забавными сюрпризами. Не то чтобы я их коллекционировал, просто у меня довольно нервная работа.

— Вот теперь мы, наверное, поняли друг друга, — сказал я. — Мартынов, не приходи ко мне больше.

Он тут же заулыбался и принялся всячески демонстрировать полное свое со мной согласие. Он думал, что я собирался его убить, и был неправ. Если бы я собирался, я бы убил. Впрочем, ход его мыслей меня вполне устраивал.

Избегая резких движений, я снял струну с его шеи и уселся обратно в кресло.

При жизни Павел Мартынов был мелким бизнесменом, из тех, кто вечно экономит, зажимая сверхурочные сотрудникам, и при случае непременно кинет партнера, наемного работника или клиента, если это ему ничем не грозит. С его стороны было очень глупо пытаться убедить меня в том, что перед лицом вечности он изменился к лучшему. Это могло бы сработать, не знай я ничуть не хуже него, в какую именно сторону меняются люди, становясь немертвыми. По счастью, в детали моей личной жизни Мартынов посвящен не был.

— Еще раз увижу тебя рядом с моим домом — убью, — предупредил я, восстановив дыхание. Не люблю позволять себе злиться.

— Давай поговорим, как цивилизованные существа… — заныл Мартынов. — Это же была просто шутка.

— При обсуждении работы шутки неуместны, — отрезал я. — Считай, что у меня нет чувства юмора. Выметайся отсюда и даже мимо моей двери не ходи, если не хочешь стать окончательно мертвым. Это все, что я имею тебе сказать.

Он выбрался на лестничную клетку с таким видом, точно шел общаться с комиссией из СЭС, не имея ни соответствующих бумаг, ни крупной суммы наличными в кармане. Вообще-то я склонен жалеть людей, которым патологически не везет. Я сочувствую бездомным кошкам, героям Чарли Чаплина и иногда даже тем невезучим ребятам, которым приходится зимой раздавать у метро рекламные листовки. А вот Мартынова мне жалко не было. Может быть, он не притворялся и действительно ожидал наказания за то, что не сумел убедить меня взять этот заказ.

Может быть.

С другой стороны, вампиры частенько лгут, если их ложь может сделать вам больно или стать причиной неприятностей. Но я не стал бы ему сочувствовать, даже если бы доподлинно знал, что ему капитально влетит.

Для того чтобы жить, всякому проклятому необходимо творить зло. Людям нужно дышать, пить, есть, спать. Лишенные возможности делать это, они заболевают и умирают. Именно поэтому воздух, еда, вода и сон считаются базовыми потребностями человека. У вампира базовая потребность только одна.

Зло.

В сочувствии они не нуждаются. Тем более — в моем сочувствии. Я предпочитал приберечь его для других случаев.

Понаблюдав за тем, как Мартынов садится в машину, я переключился на изображение с камеры на воротах и убедился, что он действительно уехал. И только потом позволил себе расслабиться и включить кофеварку. Нет, у меня нет паранойи, но всегда приятно точно знать, где находится тот, от кого ты ждешь подлости. Я не думал, что Мартынов может попытаться меня убить, но вот покалечить — запросто. Для того чтобы поднять покойника, обе руки мне не нужны. И ноги тоже, по большому счету.

Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть и пролить кофе на рубашку. Вот черт! Только пятна на груди мне для полного счастья и не хватало! Минут через пятнадцать нужно было выезжать к клиенту, поэтому я просто не успевал забежать домой, чтобы переодеться. Пора бы приучиться держать в офисе запасной комплект одежды на всякий случай. Впрочем, пятно от кофе — это еще куда ни шло. В прошлый раз это была кровь.

Предполагается, что красное на красном не должно слишком бросаться в глаза, но кровавое пятно даже на бордовой джинсе выглядит как кровавое пятно. Хорошо еще, что тогда у меня в запасе оказалось немного свободного времени и я успел быстренько замыть пятно в туалете. Рубашку даже не пришлось отдавать в химчистку.

Интересно, пройдет ли тот же номер с кофе?

Телефон зазвонил снова, я поставил кружку на стол и взял трубку. Звонила Лиза Островская, и это, кроме всего прочего, значило, что все мои планы прямо сейчас рисковали накрыться известным предметом.

— Кир, у нас «Курская», — коротко сказала она. — И это срочно!

Конечно, глупо записывать в ежедневник что-то вроде «17.00–17.30, понедельник. Упокоить зомби на «Китай-городе»», но если я перестану планировать свою рабочую неделю и четко придерживаться составленных планов, то просто утону в трупах. Так всегда бывает, если ты соглашаешься делать что-то бесплатно. Сначала тебе говорят, что неплохо бы заниматься этим хотя бы по воскресеньям, а потом в пятницу у них возникает проблема, которую нужно решить срочно, и никто, кроме тебя, с этим не справится. И ты даже не успеваешь заметить, как твое волонтерство начинает пожирать кучу времени.

Нет, я до сих пор считаю, что делаю нужное дело. Я никогда не отказываюсь приехать, чтобы уложить зомби. В конце концов, каждый человек достоин смерти, и просто нечестно эксплуатировать несчастного покойника только потому, что у тебя есть такая возможность. Но я не могу заниматься благотворительностью двадцать четыре часа в сутки. Иногда мне нужно есть, спать, работать за деньги и ходить в кино.

— Я не могу сейчас, — сказал я. — Позвони кому-нибудь еще.

— «Кому-нибудь еще»?! — возмутилась Лиза. — Ни Марька, ни Макс сейчас не могут уйти с работы, Ларисы нет в городе, а Рашид в запое после субботней вылазки.

— У меня встреча с клиентом через час, — возразил я. — Я не могу ее отменить.

— Попроси его подождать, — предложила Лиза. — Блин, сейчас упустим, потом еще два месяца будем лапу сосать! Да кому я объясняю? Это ж «Курская»!

У человека, которому принадлежали нищие с «Курской», было на нас чутье. За весь прошедший год нам удалось выцарапать у него всего шесть тел — примерно столько же, сколько я укладывал еженедельно на «Комсомольской».

Вероятно, это было связано с тем, что на площади трех вокзалов не пытался делать бизнес только ленивый. Выколачиванием денег из прохожих здесь были заняты все: бабки с пирожками, цыгане с детьми, торговцы с китайскими шмотками, карманники с быстрыми и лживыми глазами, милиционеры с рациями и почти не говорящие по-русски таксисты.

И мертвые.

Эти обычно стояли у стен или сидели прямо на асфальте. Некоторые — с протянутой рукой. Некоторые — с шапкой или полиэтиленовым пакетом. Некоторые — с картонной табличкой «Памагите умирла… (нужное вписать)». Практически у всех были хорошо заметны типичные признаки начинающегося разложения, но какой нормальный человек будет разглядывать попрошайку? Большинство людей обычно хватает на то, чтобы кинуть горсть монеток в раззявленный у ног вонючего бомжа пакет, сунуть купюрку в раскрытую сумку бледной побирушки с ребенком, — и чувствовать себя праведником. Очень немногие удостаивают обитателя городского дна повторного взгляда.

Рано или поздно каждый такой любопытный прибивается к нам.

Согласно российскому законодательству, каждый человек после смерти имеет право на достойное отношение к своему телу и гарантированное погребение с учетом волеизъявления покойного. Исходя из этого, можно считать, что поднятие мертвых в целях использования их труда не только неэтично, но и незаконно, несмотря на то что это впрямую нигде не оговорено.

Незаконно, но очень выгодно.

Зомби не спят, не мерзнут, им не нужна водка и еда, они физически не способны подвести или предать того, кому принадлежат. Мертвые честны и послушны, они — идеальные исполнители воли того, кто поднял их. И не имеет значения, каким человек был при жизни. Вегетарианец будет заживо жрать орущего благим матом должника своего хозяина, мальчик-мажор встанет у ларька и примется бормотать «братец, помоги копеечкой здоровье поправить», а бывшая бизнесвумен, натянув на себя жуткие тряпки, отправится побираться по метровагонам.

Каждому из них приказ хозяина с успехом заменяет божью волю.

На «Комсомольской», которую Лиза полгода назад повесила на меня, с достаточной регулярностью появлялись мертвые, принадлежащие самым разным «лицам, занимающимся противоправной деятельностью». И лица эти никогда не упускали возможность подгадить конкурентам, что здорово облегчало мне зачистку вверенной территории.

У «Курской» хозяин был один.

И практически каждый из нашей группы мог предъявить ему довольно длинный счет.

— Я жду тебя у выхода с кольцевой, подъезжай, — добавила Лиза и повесила трубку.

Я с тоской посмотрел на стоявшую на столе чашку, настучал клиентке эсэмэску с извинением и просьбой перенести встречу, накинул куртку и поехал на Курскую.

Есть вещи, которые приходится делать даже тогда, когда не хочется. Просто потому, что никто не сделает их за тебя.

Здесь для меня всегда пахло мертвечиной.

Иногда слабенько. Иногда, как сейчас, совершенно невыносимо. Это не столько запах, который можно учуять носом, сколько ощущение. Оно возникает, когда ты, шестилетний, неожиданно проваливаешься в глубокую влажную яму, прикрытую опавшими листьями. Оно сродни тому чувству, которое испытываешь, взяв в руки изъеденный червями гриб-переросток, каким-то образом затесавшийся в компанию крепеньких боровичков в твоей корзине. Его отголоски начинают звучать в тебе, когда ты опаздываешь домой вечером и бежишь по эскалатору, понимая уже, что никак не успеть вовремя и непременно будет скандал.

Страх.

Смерть.

Неизбежность.

Невозможность что-либо изменить.

Лиза топталась у выхода из метро и время от времени поглядывала на экран мобильника: трогательный беспокойный ребенок с тонкими запястьями, растрепанными темными кудряшками, в красной лыжной шапочке и куртке-дутике. Я помахал ей комком розового меха (слоненок? обезьянка? фиг разберешь!), прихваченным с лотка по дороге. Пучок квелых роз говорил бы о якобы предстоящем мне свидании куда более явно, чем глупенькая мягкая игрушка, но тратиться на букет, который потом все равно придется выбросить, поскольку он жутко мешает работать, я считал неправильным.

Кроме того, я терпеть не могу срезанные цветы.

Мне и так слишком часто приходится иметь дело с покойниками.

— Извини, любимая, что опоздал, на Озерной пробка, — скороговоркой пробормотал я. Достаточно громко для того, чтобы мои оправдания могли услышать все заинтересованные в этом лица.

— Я знала, что ты меня выручишь! — прошептала Лиза, обнимая меня и чмокая в ухо.

— Это-то и плохо, — тихонько вздохнул я. — Неужели совесть тебя совсем не мучает?

— Ну и где логика? — спросила Лиза. — Опоздал ты, а совесть почему-то должна мучить меня.

— Имей в виду, мне ужасно плохо, — серьезно сказал я. — Ты вынудила меня перенести встречу с клиентом, который, между прочим, хотел дать много денег. Я не успел допить кофе и к тому же остался без обеда.

— Это дело поправимое, — легкомысленно отозвалась Лиза.

— Хочешь сказать, что поведешь меня пожрать? — удивился я.

Это что-то новенькое.

— Хочу сказать, что минут через пятнадцать, если мы поторопимся, ты уже успеешь потерять аппетит, — сказала Лиза.

— Да ладно! — Я пренебрежительно фыркнул. — Для того чтобы я отказался перекусить за чужой счет, нужно что-то пострашнее одного несчастного зомби.

— Зараза ты самоуверенная! — улыбнулась Лиза. — Иногда мне кажется, что тебя вообще ничем не проймешь.

Я мог бы покачать головой и сказать, что она глубоко ошибается: на самом деле я хрупкое и ранимое существо. Нестабильная самооценка — хроническая болячка, здорово мешающая мне жить. Действительно эффективно работать и выдавать приемлемого качества результаты я способен только тогда, когда твердо верю в то, что я — лучший в своем деле и все мне по плечу. Стоит мне почувствовать себя неудачником — и можно сразу прощаться и ехать домой, поскольку толку от меня ближайшую пару дней точно не будет.

Но вряд ли от того, что Лиза узнала бы об этом, было много пользы.

— Ты меня сюда потрепаться вызвала или все-таки покажешь клиента? — спросил я вместо этого. — И еще — обед за тобой.

— Вымогатель! — отозвалась Лиза.

— Ну с паршивой овцы — хоть шерсти клок, — сказал я.

— Я бы попросила! — возмутилась она. — Ладно, вон он.

Я проследил за ее взглядом.

Одна неделя, проведенная мертвым телом на открытом воздухе, равна примерно восьми неделям в земле и двум — в воде. Мало поднять труп и заставить его шевелиться. Без серьезной обработки он довольно быстро испортится, однако совсем свежий зомби внешне мало отличается от живого человека. Если не присматриваться — а никто не станет внимательно разглядывать ковыряющегося в мусорке бомжа или алкаша с бессмысленным лицом и трясущимися руками, — трудно что-то заподозрить. Этот был совсем свежий. Нам повезло, что сегодня по «Курской» дежурила Лиза. Вряд ли кто-нибудь из новичков обратил бы внимание на этого попрошайку лет тридцати на вид, слегка лысоватого, невзрачного, но выглядевшего вполне прилично. Его лицо, не успевшее еще оплыть, было покрыто тонким слоем стойкой аэрокраски, а под глазами и на подбородке, похоже, лежал дополнительный слой белого корректора, спрятавшего темные трупные пятна. Одет был наш сегодняшний клиент в потрепанный, но не слишком грязный свитер и мешковатые коричневые брюки, а в руках держал традиционную картонку «Памагите сабрат на апирацыю. Я нимагу гаварит».

Его выдавали только глаза.

Для того чтобы заподозрить в заразном и вонючем, потерявшем человеческий облик существе мертвеца, нужно хотя бы допустить, что перед тобой может быть мертвец. И то, что он ходит и канючит, еще не делает его живым. И еще нужно знать, что высматривать. Два буроватых треугольничка по обе стороны от радужки, пятна Лярше, чаще называемые просто «манкой», начинают проступать минут через двадцать после наступления биологической смерти и полностью проявляются до конца первого часа. У живых их не бывает.

— Времени у нас минут пятнадцать, не больше, — предупредила Лиза. — Постарайся сделать все аккуратно.

— А я-то всю жизнь мечтал размазать какого-нибудь зомби по стене, чтобы кишки и вопли! — хмыкнул в ответ я. — Испортила мне весь кайф.

— Тут уже часа полтора туда-сюда катаются ребята на черном джипе «Чероки», — добавила она.

— Записала номер машины?

— Разумеется. — Лиза кивнула. — Но не думаю, что нам это чем-то поможет. Такая хитрая сволочь, как местный заправила, вряд ли проколется на подобной ерунде.

— Хитрые сволочи, — назидательно сказал я, — как раз только на ерунде и прокалываются. Потому что слишком заняты, страхуясь от серьезных вещей. Ладно, все. Заткнулись, работаем.

Лиза вынула из кошелька купюру. Зомби слегка оживился, переступил с ноги на ногу и зябко поежился, привлекая к себе внимание.

Я натянул тонкие латексные перчатки телесного цвета (такие не слишком бросаются в глаза) и шагнул вперед. Два метра. Купюра перекочевала в раскрытый пакет, а в воздухе запахло полынью. Полтора. Лиза сделала вид, что читает надпись на картонке. Метр. Мертвый снова переступил с ноги на ногу, точно они у него затекли. Остро пахнуло застарелой мочой и вонью разлагающегося тела. Он чуял меня. Он знал, кто я. И это заставляло его мучиться совершенно невыносимо. Лиза вытащила еще одну купюру и пошуршала ею. Это подействовало буквально на пару секунд.

— Последи, чтобы он не подходил ко мне ближе, — попросил я, стараясь не дышать слишком глубоко.

Она кивнула и замкнула вокруг нашего сегодняшнего клиента защитный круг, пшикнув под ноги святой водой из распылителя.

Святая вода не делает с мертвыми ничего такого, что показывают в голливудских фильмах. Я имею в виду, в обрызганном ею ходячем трупе не появляются дырки и он не падает на землю как подкошенный. Фактически она для них безвредна, и я до сих пор не знаю, почему они так боятся ее. Но до сих пор это был лучший из известных мне способов придержать зомби, не навредив ему.

Я всегда надеюсь, что в этот раз у меня все получится без того, чтобы его касаться. Дело не в естественной брезгливости человека, точно знающего, какая зараза прямо сейчас активно размножается внутри и на поверхности кожи этого существа. И даже не в страхе перед возможным нападением покойника.

Сами по себе мертвые не представляют опасности и неагрессивны, как неагрессивен медвежий капкан. Он стоит там, куда его поставили, и делает то, что должен делать. Ни один известный мне медвежий капкан не будет с воплями гоняться за вами по лесу, даже если вы — медведь. Но он защелкнется и сломает вам ногу, если вы окажетесь достаточно глупы, чтобы активировать его. В практическом смысле поднятый мертвец — такая же тупая и примитивная тварь. Запертый в собственном медленно разлагающемся теле, он может очень страдать, но действовать это его не заставит.

Человек не способен оторваться от земли и взлететь. Для этого ему нужен самолет.

Ходячий покойник не способен сделать что-то без приказа хозяина. Даже умереть. Для этого ему нужен я. Точнее, не столько я, сколько моя свобода воли. Подошла бы и чья-нибудь еще, тут разницы нет, но вот беда — не у всех получается влезть в чужую шкуру.

А некоторые двери открываются только изнутри.

— Ты следишь? — уточнил я.

— Слежу, давай быстрее, — отозвалась Лиза.

Зомби изо всех своих дурных сил рвался ко мне. Он не пытался обойти Лизу, заступавшую ему дорогу, как это сделал бы живой человек. Просто тупо пер и пер, похныкивая от боли и страха.

Ни святая вода, ни разбрызганное тут эфирное масло Artemisia absinthium нашему целеустремленному мертвому другу особенно не мешали. Черт, паршиво. Я прикрыл глаза и велел себе успокоиться. Будем надеяться, что минут пять у меня еще есть в запасе. Мало, очень мало, но я успею. Должен успеть.

Один из базовых симптомов наступления преагонального состояния организма, а затем и агонии — расстройство дыхания, приводящее к гипоксии и нарушениям деятельности центральной нервной системы. Вдохи становятся резкими, естественный ритм дыхания теряется, а темп все нарастает и нарастает, пока не достигнет условного максимума, а потом человек просто перестает дышать, как будто система внутри него выгорает. Я вытянул руки так, как будто хотел обнять ходячий труп, удерживаемый Лизой, и принялся дышать по схеме Неговского — коротко и глубоко. Обычно мне хватает нескольких вдохов, чтобы голова закружилась и в ушах начала стучать кровь.

Это единственный известный мне способ быстро объединить свое сознание с сознанием мертвого человека, которого мне нужно положить обратно в землю. Все люди умирают по-разному. Смерть от инсульта не похожа на смерть от ишемической болезни сердца и здорово отличается от смерти, вызванной обширной кровопотерей, однако все они объединены четкой последовательностью смены терминальных, или пограничных состояний.

У каждого из этих состояний есть признаки, надолго запоминающиеся всякому испытавшему смерть. Пользуясь этими воспоминаниями, я открывал моего мертвого клиента, как студент открывает бутылку пива зажигалкой при отсутствии открывашки. Мне было бы проще, знай я заранее, как и отчего он умер, но такая удача подвалила мне только раз за все время моей работы с Лизой. Тогда на «Киевской»-кольцевой кто-то из наблюдателей обнаружил жутко испуганную мертвую тетеньку с плакатиком «помогите умирла мама» и собственным, заполненным от руки свидетельством о смерти с «острой двусторонней полисегментарной пневмонией» в графе «причина».

Я вскрыл его быстрее, чем рассчитывал, — и насторожился. Мне не нравится, когда что-то получается легче, чем должно бы. Как правило, потом за это приходится расплачиваться. И чаще всего — именно тем, чем ты платить не хочешь. Не то чтобы я был очень жадным типом, но свои траты предпочитаю планировать заранее.

Воздух, пропитанный вонью, казался мне теплым и густым. Я знал, что стою посреди промозглой московской зимы, но кожей чувствовал тяжесть худжандского августовского полдня, трескающегося по швам от жары. Московские минус семь ощущались как плюс двадцать восемь, не меньше. Не открывая глаз, я содрал с себя куртку и уронил под ноги.

Уже не страшно, почти закончил.

Простыть за пять минут я, скорее всего, не успею, а если и успею — невелика беда. В ушах так громко стучала кровь, что услышать, что кричит мне Лиза, я не сумел. Наверное, это было что-то важное, но я не мог позволить себе отвлечься.

— Потом. Все потом, — сказал я, изо всех сил стараясь не потерять связи с нашим покладистым мертвым клиентом.

Очень трудно долго держать руки на весу. Кроме того, часто не вполне очевидно, какие конкретно руки тебе нужно не уронить, если ты пытаешься одновременно контролировать два тела. Мертвый попрошайка оказался очень восприимчивым. Несчастный, измученный и перепуганный, он готов был поделиться со мной любой информацией, лишь бы я помог ему выбраться из этого кошмара. Обычно зомби с Курского вокзала — существа недоверчивые и плохо осознающие себя. Вы пробовали когда-нибудь решать рабочие вопросы с человеком, пьяным в хлам? Даже если он хорошо к вам относится и хочет помочь, легко это обычно не бывает. Заставить мертвого действовать хоть сколько-нибудь осознанно еще сложнее.

Этот мертвый парень оказался исключением из правил. Ему было очень плохо и страшно. Его «плохо и страшно» длилось уже довольно долго, но мыслить с достаточной четкостью это ему не мешало. В своей нынешней жизни, которая началась вскоре после того, как небритый врач констатировал его смерть от остановки сердца, он был счастливо женат и последние десять лет вместе с женой занимался исследованием осознанных сновидений. И сейчас он полагал, что ему снится кошмар, что он спит и по какой-то причине не может проснуться.

Это было невероятно соблазнительно. Настолько соблазнительно, что я не удержался.

Я назвал его по имени.

— Кто тебя поднял, Давлат? — спросил я. И только потом сообразил, что допустил очень большую ошибку.

Старое имя воткнулось в него, как нож в подставленную ладонь.

Прошило насквозь.

Пришпилило к тяжелому мертвому телу.

Овеществило.

Я почувствовал, как он испугался. Сонная уверенность покинула его, уступив место панике, — так проваливаются в полынью, прежде захлебываясь ужасом, а потом уже ледяной темной водой. Зомби застонал, зачмокал — и вдруг резко дернул вперед. Руки убрать я не успел. Он прижался лицом к моим ладоням и удовлетворенно замычал.

— Не дай мне упасть, — крикнул я слегка растерявшейся Лизе.

Сердце успело стукнуть всего пару раз, когда на меня накатило. Больше всего на свете в своей работе я ненавидел именно это.

Тьма, бесконечная и гулкая, навалилась на меня, подмяла под себя и вошла так, как будто именно я был случайным гостем своего тела, а она — полноправной хозяйкой. Она пахла прозрачным холодным осенним днем, когда под ногами людей шуршат мертвые листья. В ней была уютная тяжесть земляных комьев, скрежет лопаты по камню, мягкое повизгивание колес железной тележки, приглушенный матерок, звяканье горлышка водочной бутылки, поцеловавшейся с краем стакана. И абсолютное, безусловное принятие меня — таким, какой я есть, потому что именно такой, отличающийся от других, похороненных здесь и приходящих сюда, я был хорош для нее. Тьма ждала меня параноиком и лентяем. Тьма ждала меня слабаком, не сумевшим бросить курить без посторонней помощи и привыкшим на ощупь искать свежие носки в груде выстиранного машинкой белья. Тьма ждала меня не умеющим разбираться в музыке и не понимающим Толстого. И для нее я был совершенством просто потому, что был собой.

Я боялся, что однажды мне не хватит сил от этого отказаться. Это было как скользить по ледяной горке в детстве — и весело, и жутко, и совершенно невозможно остановиться.

Очень немногие люди умирают без страха по одной простой причине: в том времени и в той части мира, где мы живем, принято противопоставлять жизнь смерти, отгораживаться от нее и делать вид, что она — отрицание и конец всего. Фактически это все равно что считать орла — концом решки или правую руку — отрицанием левой.

Или лед — небытием воды.

«Мысли позитивно! Конечно, ты выздоровеешь! Не сдавайся!» — говорят родственники человеку, уже физически осознавшему собственную смертность. Им кажется, что они могут отменить смерть, отрицая ее, но все, чем они на самом деле могут помочь умирающему, — не бояться за него.

Он вынужден слезть с печи, на которой пролежал тридцать лет и три года и наконец пойти, а они старательно уверяют его в том, что у него непременно получится лежать дальше, если он будет мыслить позитивно. Они делают это, даже если точно знают, что лгут. Как-то не принято говорить человеку: «Ты болен и теперь непременно умрешь. Мне будет жалко расстаться с тобой, но я рад, что все идет нормально». Однажды мир вдыхает человека со всеми его детскими травмами, неблаговидными поступками, предательствами и злыми мыслями, а потом выдыхает его обратно. Чистым. Тем, кто готов быть героем совершенно новой истории, которая, может быть, выйдет у него более совершенной. Но тело, которое он носил так долго, отказывается отпускать его без драки. И каждый из нас с детства привык сражаться против себя на его стороне.

Шестилетка боится воображаемого волка, притаившегося в шкафу, и волк этот для него достаточно реален, чтобы малыш описался.

Старик боится умирать, потому что жизнь — это свет и тепло и долгие разговоры с родными, а смерть, в противовес ей, — тьма, и холод, и молчание.

Такое противопоставление так глубоко въедается в сознание, что иногда даже поднятого некромагом покойника бывает трудно вытолкнуть через смерть обратно в его текущую нормальную жизнь. Он не думает: «О, как хорошо, что кто-то пришел и починил порядок вещей». Он думает: «А-а-а, я умираю, помогите!» И потом, спустя много лет, он будет в ужасе просыпаться ночью, внезапно вспомнив себя мертвым. Если, конечно, сохранит здравый рассудок после получения такого опыта.

Я думаю, это вполне годная причина ненавидеть тех, кто поднимает мертвых ради денег.

Некоторые верят, что человек, умирая, отправляется в специальное место, предназначенное для мертвецов, и больше никогда не покидает его. Если бы это было так, может быть, я относился бы к поднятию мертвых иначе. Вечность — это слишком долго для того, чтобы провести ее в одном месте, даже очень клевом. Но так уж вышло, что я знаю, как на самом деле устроена эта система.

Однажды ты умираешь.

Твое тело перестает иметь какое-либо значение — так же, как время, пространство и другие вещи, привязывающие живых к их реальности. Ты проходишь сквозь смерть, как игла сквозь ткань. Ты рождаешься другим человеком в другом месте, взрослеешь, иногда женишься, находишь работу и, может быть, строишь дом. Все у тебя хорошо. Или, наоборот, плохо. Это не имеет особенного значения, потому что это все равно твоя собственная новая жизнь, твое чертово настоящее, твоя нынешняя дорога, которую ты должен пройти — от появления на свет до того момента, когда тебе придется снова встретиться со смертью.

Но пока кости твоего прежнего тела лежат в земле, кто-нибудь вроде меня может дернуть за хвостик нитки. И втащить тебя назад, когда ты будешь возвращаться из школы, засыпать рядом с девушкой или пить виски с друзьями, отмечая рождение своего первенца. Через час, неделю, месяц тот, у кого есть власть над мертвыми, может взять твое прежнее тело и забрать тебя из любой минуты твоей новой замечательной жизни. Большинство людей уверено, что время линейно. Проблема в том, что это не так, если речь идет о смерти.

Пожалуй, это единственное, чем смерть действительно похожа на сон: бывает, что ты проживаешь в нем целую жизнь, а потом просыпаешься утром, понимая, что прошло всего несколько часов.

Только в нашем случае в пробуждении нет ничего хорошего.

Я не знаю, как объяснить это проще, не нарисовав схему, но вот так оно есть.

Парня, который приехал в Москву из Худжанда на заработки и умер здесь неделю назад от остановки сердца под именем Давлата Темури, в его текущей жизни звали Никласом. И он прекрасно помнил, где живет, чем занимается и с кем дружит. Я мысленно сказал «спасибо» всем, кого следовало за это поблагодарить. Частенько до этих воспоминаний очень трудно добраться. Сознание блокирует их; в этом есть очень много милосердия и столько же вреда. Человеку проще смириться с рабством, если он убедит себя в том, что у него никогда не было свободы. Но в этом случае даже Авраам Линкольн не сможет освободить его.

— Ландскруна, парень, — прошептал я, зная, что он услышит меня, как бы тихо я ни говорил. — Твоя остановка, пора выходить. Садишься на троллейбус возле Северного лазарета, выходишь в Шеппсброне — и ты дома. Слышишь — будильник звенит. Давай просыпайся, Никлас, у Линды уже завтрак готов.

Я услышал, как он протяжно ахнул, — и перестал его чувствовать.

Для того чтобы отправить человека, вдернутого в свое старое мертвое тело, обратно домой, нужно очень много энергии. Во время агонии, предваряющей смерть тела, умирающий организм обычно теряет от шестидесяти до восьмидесяти граммов веса за счет сжигания нуклеотидов и истощения митохондрий клеток, но агональное состояние редко длится больше нескольких минут. Поднятое же вторично тело, как только человек покидает его, распадается очень быстро и почти полностью — от него остается лишь немного попахивающей гнилью воды и фосфата кальция. Все то время, которое проходит от момента оживления трупа до положения его обратно, зомби существует как бы в кредит. И проценты у этого кредита более чем грабительские.

— Все, уходим! — нервно сказала Лиза. — Ты как?

— Подожди минутку, сейчас, — отозвался я, с трудом открывая глаза. Потеряв опору, я чуть не свалился прямо на вонючий асфальт площади Курского вокзала, но каким-то чудом сумел упасть на руки. На состояние перчаток это уже никак повлиять не могло.

Совершенно не помню, как я умудрился это сделать, но я молодец.

Трудно собраться сразу после того, как уложишь мертвого. Ощущение такое, словно долго-долго пер на гору санки, в которых кто-то уже сидит, потом встал сзади на полозья, оттолкнулся и поехал вниз, но почти сразу же спрыгнул. Обычно мне достаточно несколько минут, чтобы прийти в себя, но сейчас нужно было торопиться.

Лиза протянула мне руку, и я встал. Голова кружилась, в ушах шумело, и перед глазами все плыло. Утром сцепиться с вампиром, обещавшим мне кучу неприятностей, не успеть пообедать, отменить встречу с перспективным клиентом, а потом чуть не отключиться возле здания Курского вокзала, укладывая зомби в землю, — вот это я называю «действительно плохой день».

— Вот же лось здоровый какой! — вздохнула Лиза, глядя на то, что осталось от нашего сегодняшнего клиента, — кучку мокрой вонючей одежды и около полулитра жидкой грязи, вытекающей из-под нее.

Я хмыкнул. Это был ее способ сказать «прости, что я не уследила за ним». Некоторые люди вообще не умеют извиняться, но это еще не делает их плохими парнями. Все знают — для того чтобы быть плохим парнем, нужно гундосить, носить черную шляпу и стрелять без предупреждения.

Лиза не умела обращаться с оружием, а из всех головных уборов предпочтение отдавала выцветшей розовой бандане.

— Все потому, что это мертвый лось, — отозвался я. — У тебя вода есть?

— Только кола, — сказала Лиза.

Я вздохнул и решил, что умываться сладкой коричневой жидкостью будет верхом извращения.

Мобильник, прицепленный к моему поясу, задергался и квакнул, рапортуя о получении нового сообщения. Я аккуратно стащил перчатки, бросил их в заботливо подставленный Лизой полиэтиленовый пакет и внимательно осмотрел запястья. Царапин не было, но на всякий случай я вытащил из нагрудного кармана бутылочку антисептического геля и протер руки. Кое-кто из моих знакомых уверен, что у меня паранойя. Я предпочитаю называть это предусмотрительностью.

Насчет пятна от кофе я мог уже не волноваться. Теперь на рубашке было полно других пятен, к тому же омерзительно воняющих. Блин, да вся чертова рубашка была одним большим пятном!

— Вот теперь самое время ехать к клиенту, — сказал я.

— Я могу отдать тебе свитер, — примирительно предложила Лиза.

— Ага, — кивнул я. — И поедешь домой полураздетой. Молодец! Твой муж меня возненавидит на всю жизнь, и будет прав.

— Олежка тебя простит. — Лиза хихикнула. — Это не самый любимый его свитер. Серый с оленями я бы фиг тебе пожертвовала.

Мы стояли друг напротив друга и ржали как ненормальные. А что нам еще оставалось при такой-то работе?

Дюймовочка вышла замуж за короля цветочных эльфов.

У волшебного существа, жившего среди осколков мраморной колонны, были крылышки, с помощью которых он перелетал с цветка на цветок. Сразу после свадьбы к Дюймовочкиной спине присобачили такие же, чтобы она могла вести себя так же, как новоиспеченный муж. Он дал ей новое имя взамен ее собственного, показавшегося ему гадким. Он назвал Дюймовочку Майей, и она согласилась с этим, потому что хорошенький крылатый мальчик очень понравился ей.

И богатый крот, и сын жабы принципиально ничем не отличались от эльфячьего короля, кроме одного: Дюймовочка не любила их. И только поэтому дары их не имели ценности, а образ жизни казался неприемлемым.

Но все счастливые истории любви — это истории компромисса. Тот, кто любит, переломит себя, чтобы стать таким, каким его хочет видеть любимый человек. Это не так трудно, надо только постараться.

Спрятать книжку Рита опять не успела — зачиталась и не заметила появления мужа.

— Отлично! — прошипел Папернов. — Утупилась в свою похабную макулатуру, ничего вокруг не видишь и не слышишь! Сколько раз я тебе говорил, что не хочу видеть подобную низкопробную писанину у тебя в руках?

— Извини, — промямлила Рита. — На платформе ничего другого не было, а ехать полтора часа.

— Тот, кто хочет, ищет возможность, а кто не хочет, — оправдания, — отрезал Папернов и добавил ехидно: — Ты прекрасно знала, сколько тебе сегодня придется ездить. Могла бы утром взять из дома справочник по фестивальному менеджменту, все бы польза была. Ты его уже месяц осиливаешь.

— Извини, — повторила Рита. — Я не подумала.

— Ты никогда не думаешь, а пора бы уже научиться. — Папернов махнул рукой. — Ладно, пойдем. Опаздываем уже неимоверно. И выкинь эту пакость.

Рита послушно положила недочитанный роман на скамейку. На обложке загорелый полуголый варвар сжимал в объятиях блондинку не первой свежести. Дрянь. Напрасная трата времени. Бульварщина, которую стыдно читать. Фокус заключался в том, что она и не читала эту историю, как читают Стейнбека или Достоевского. Она открывала книжку и входила туда, чтобы ненадолго перестать быть собой.

Той тридцатилетней неудачницей, которая все время забывает класть ключи на положенное место, неправильно варит борщ и не способна запомнить элементарную последовательность действий по настройке почты на домашнем компьютере.

Конечно, это глупо — воображать себя на месте прекрасной Анны Марии, когда у тебя есть муж, который не упускает ни единой возможности сделать тебя лучше.

Задумавшись, Рита споткнулась и едва не вылетела на дорогу, прямо под колеса желтой маршрутной газельки. Папернов поймал ее за руку и вдернул назад.

— Смотри под ноги! — рявкнул он. — Спишь ты, что ли, курица слепая?

Люди часто становятся грубыми, когда волнуются за кого-то, кто им дорог.

Московскую зиму я не люблю, но терплю. В это время года тьма на город сваливается очень рано и от этого не спасают никакие фонари. Зимой здесь иногда кажется, что ночь длится круглосуточно, с кратким перерывом на обед. Дневных заказов у меня всегда не слишком много, зато с наступлением темноты я просто нарасхват. Именно поэтому мой «горячий сезон» обычно начинается в октябре и заканчивается в марте.

Я увидел ее сразу же, как только вошел в кафе: маленькую, довольно дорого одетую и совершенно несчастную женщину. Не заплаканную, а именно несчастную, привычно и без истерик. На первый взгляд, ей было не больше тридцати лет, однако уже со второго становилось понятно, что все дело в макияже. Казалось бы, ерунда — неяркая помада, почти прозрачная пудра, капелька того, капелька сего, но это было наложено с таким искусством, что позволяло выглядеть моложе лет на десять.

— Марина? — спросил я.

— Я рада, что вы все-таки смогли приехать, Кирилл Алексеевич. — Она кивнула, приглашая меня сесть.

Перед нею стоял нетронутый салат «Цезарь», от одного вида которого меня чуть не стошнило. Я молча порадовался тому, что Лиза меня уже не видит, и уселся в глубокое неудобное кресло по другую сторону стола. Почему-то владельцы всех гламурных кафе, в которых я бывал, предпочитали обставлять свои заведения дизайнерской мебелью вместо нормальной. Марина вздрогнула, и во взгляде ее промелькнуло что-то странное. Я нервно принюхался.

Так и есть.

Тухлятина.

Чего бы я сейчас только не отдал за возможность постоять хотя бы минут пятнадцать под горячим душем!

— Извините, издержки профессии, — выдавил я. — Только что со срочного вызова, не успел заехать домой.

Теперь еще не хватало, чтобы меня отсюда выставил высокомерный официант! Интересно, кстати, почему Марина так настаивала на том, чтобы встретиться именно тут, а не у меня в офисе?

— Что-то серьезное? — вежливо поинтересовалась Марина.

— Форс-мажор, — коротко сказал я. Очень сладкий черный кофе с долькой лимона — вот что мне было нужно. Голова гудела, и жутко хотелось спать. Марина понимающе покивала и жестом подозвала официанта.

Кофе здесь оказался отвратительный, но хотя бы крепкий. И то хлеб. Я утопил в чашке принесенную дольку лимона, насыпал по меньшей мере две столовые ложки сахара, сделал первый пробный глоток и зажмурился от удовольствия. Да, спасибо, я знаю, что я извращенец, но меня это вполне устраивает. По крайней мере, я перестал бояться, что засну прямо за столом в процессе переговоров с клиенткой. Не знаю, почему так, но мне всегда хочется спать после того, как я всерьез чего-нибудь испугаюсь.

Подождав, пока я допью свой кофе и закажу еще, Марина щелкнула замочком сумочки и выложила на стол небольшую, паршивого качества фотографию, чистую пластиковую расческу и дешевое мельхиоровое колечко с янтарем.

— Я не знала, что может вам понадобиться, поэтому принесла все, что у меня сохранилось, — сказала она. — Не знаю, поможет ли это.

На фотографии улыбающаяся Марина обнимала за талию неприятного худощавого мужика в гавайской рубашке, распахнутой на груди. За спинами парочки можно было разглядеть кусок пляжа, усеянного телами отдыхающих. Я задумчиво побарабанил пальцами по столу. Мужик не понравился мне сразу, причем настолько не понравился, что я с трудом подавил желание немедленно отказаться от этой работы.

Неприязнь была рефлекторной, как разгибание голени при ударе по колену. И на первый взгляд абсолютно беспричинной.

— Его зовут Ник, — сказала Марина. — Никита или Николай, я не знаю. Мы познакомились… на одном курорте несколько лет назад, провели вместе месяц и больше не виделись. Это его расческа из гостиницы, где мы жили, и кольцо, которое он мне купил. Мне нужно найти его. Вы сможете помочь?

Я коснулся лица мужчины мизинцем левой руки и чуть не подавился. Меня вдруг замутило так сильно, что скрыть это оказалось невозможно.

— Вам плохо? — обеспокоенно спросила Марина. — Это что-нибудь значит? Он умер?

Ненавижу, когда кто-то пытается интерпретировать мои реакции, ничего не зная ни обо мне, ни о специфике моей работы. Это могло значить что угодно. Что он умер. Что он занимается дайвингом и прямо сейчас находится глубоко под водой. Что ему делают операцию под общим наркозом. Что он занимается медитацией. Или что я устал и мне надо поспать хотя бы пару часов, чтобы прийти в себя.

— Сегодня — никаких результатов, — как можно спокойнее сказал я. — Я выслушаю вас, может быть, задам пару вопросов. Если я пойму, как вам помочь, я возьму предоплату и поеду домой. Все.

— Ясно. — Она нервно улыбнулась, положила руки на стол и переплела пальцы. — Поймите меня правильно — мне очень нужно найти этого мужчину. Он является биологическим отцом моего ребенка. Я обещала сыну, что он его увидит и… А неделю назад я узнала, что он в детском саду говорит, что его отец — волшебник и что он тайком от меня с ним видится. Максиму скоро шесть, он очень хороший мальчик, но ему нужен отец. Я обещала его найти. Доверие сына для меня значит очень много. Я не переживу, если он будет считать меня обманщицей.

У меня никогда не получалось серьезно относиться к людям, склонным произносить пафосные речи и заламывать руки вместо того, чтобы сделать что-то действительно полезное. Они называют это художественным преувеличением, необходимым, чтобы подчеркнуть глубину своих переживаний. Я — враньем. Может быть, это потому, что мне нет никакого дела до чужих переживаний. Меня самого иногда поражает, каким черствым и бездушным я становлюсь, когда хочу спать.

— Колечко можете забрать, оно не пригодится, — сказал я. — Если я правильно понимаю, он просто заплатил за него.

— Это символ нашей любви, — растерянно улыбнулась Марина. — Вы не верите в любовь?

Почему-то этот вопрос не показался мне самым уместным в мире. Нет, я не думал, что она задала его с каким-то особенным подтекстом. Некоторые женщины используют его, чтобы быстро определить, с кем приходится иметь дело и в зависимости от полученного ответа относят собеседника либо к циникам, либо к неудачникам, либо к романтикам. Проблема была в том, что я вообще не очень понимал, что она имеет в виду. И был почти уверен в том, что она сама тоже не вполне понимает.

Найти партнера для стимуляции выброса в кровь фенилэтиленамина, а потом, когда кайф кончится, расстаться по обоюдному согласию? Я не назвал бы это любовью, хотя в мире существует множество людей, считающих, что это именно она. Просто она не бывает вечной.

Впрочем, даже многолетние совместные ужины и отпуска в Египте, штамп в паспорте, дача по выходным, пара детей и собака — все это не столько любовь, сколько элементы налаженного быта, маркеры удобного обоим сожительства. Не так плохо, если нет ничего другого. Проблема в том, что привычка получать по утрам чистые носки и завтрак, делить пополам траты и вместе смотреть телевизор никогда не оказывается сильнее смерти.

Я знаю это доподлинно.

— Кирилл Алексеевич, неужели вы не верите в любовь? — повторила Марина.

— Это никак не сказывается на моем профессионализме, — сухо отозвался я.

В стекла панорамных окон кафе стучал ветер. Сухой снег, легкий, как ангельская перхоть, сыпал и сыпал с неба, будто кто-то там, наверху, задумал утопить Москву в белом. Недовольно пофыркивали друг на друга машины, стоя в пробке. Неуклюжие с непривычки пешеходы месили ногами снег, толкались, поднимали воротники и ругались, поскальзываясь на льду. «Новогодний сейл!» — было написано в витрине магазина на другой стороне улицы. Я машинально прочитал это как «новогодний осел» и едва удержался от того, чтобы удивленно не заржать.

Марина закурила, нервно стряхнула чешуйку пепла в стеклянную пепельницу, как по волшебству материализовавшуюся перед ней.

— Спрашивайте, — предложила она. — А то я не соображу, с чего начать.

— Не возражаете? — Я вытащил из правого кармана диктофон и положил его между нами. — Естественно, я потом удалю файл.

— Все в порядке, — отмахнулась она. — Не такая уж это секретная информация.

Ник любил чернослив и терпеть не мог инжир. Говорил «буду скучать за тобой», однако по оставленному Мариной номеру телефона не позвонил ни разу. Нет, она не знает, кем он работал. Сказал, что родился в небольшом городке близ Харькова, но почти всю жизнь провел в Питере. У него были ухоженные руки, не как у других мужчин. Он любил, но совершенно не умел петь, увлекался велосипедными прогулками и изучением мертвых языков. У него были странного цвета волосы. Марина утверждала, что ее Ник — пепельный блондин. На самом деле он был просто серый. Как мышь.

Ни одна из этих черт по отдельности не казалась мне неприятной, однако все вместе почему-то раздражали. Я злился все больше и больше, но отказываться от работы не собирался. Не так часто мне попадаются такие простые и не требующие напряжения заказы. К тому же пора было платить за телефон и за электричество. И надо было купить наконец новые зимние ботинки. Блин, а ведь еще новогодние подарки! Ладно, подумаю об этом потом.

— Хорошо, достаточно. — Дослушав ее, я кивнул и выключил диктофон. — Я позвоню вам в четверг ближе к вечеру. Думаю, к этому моменту у меня на руках уже будут первые результаты.

— Так просто? — удивилась Марина. — Не понимаю, за что вы тогда берете такие большие деньги!

— За работу. — Я улыбнулся ей так вежливо, как только смог. — Шоу в цирке показывают.

— И все же? — упорствовала она. — Как я могу быть уверена в том, что вы — действительно хороший специалист и результат действительно будет? Я же понятия не имею, каким образом вы получите свои сведения! Может быть, вы соизволите хотя бы рассказать мне об этом?

Я вполне мог бы соизволить, однако это ничем бы не помогло Марине. Ей не нужны были сведения, которые она никак не смогла бы не только применить, но и просто соотнести с чудесной, безопасной реальностью, в которой привыкла жить. Она хотела, чтобы я дал ей уверенность — из рук в руки, как она сама только что дала мне деньги.

— Я обращалась к хорошим частным детективам, и мне сказали, что найти человека, имея такой набор исходных данных, невозможно, — продолжила она. — Прошло много времени, он мог обманывать меня. Вы же смотрите на фотографию и говорите, что отыщете его к четвергу.

Я не стал поправлять ее, хотя вовсе не обещал к четвергу уже закончить поиски и сдать работу. Наверное, следовало бы.

— Мои контакты вам дала Олеся Бойнич, — сказал я вместо этого. — Вы могли бы спросить у нее, смог ли я ей помочь и можно ли мне доверять.

— Но у меня особая ситуация! — возмутилась Марина. — Да, вы отыскали ее собаку, но в моем случае все намного сложнее! Поймите, я просто хочу быть уверена в том, что ваш профессиональный уровень достаточен, чтобы мне помочь.

Почти все мои клиенты свято убеждены в том, что их ситуация — особая. И все ошибаются. Меня сложно удивить, зато вполне можно разозлить. Я не самый сдержанный человек в мире.

— По крайней мере, вы могли бы показать мне что-нибудь из того, что умеете, — с обидой добавила она. — Олеся сказала, что вы экстрасенс… Не знаю, чашку хоть подвигайте.

Наверное, я мог бы пропустить это мимо ушей. Глупость и бестактность — не такие уж страшные преступления.

Кофе в моей чашке оставалось на донышке. Я отставил ее и принялся аккуратно складывать бумажную салфетку — пополам, еще раз пополам и еще. Это плохая привычка, но, когда мне нужно сосредоточиться и успокоиться, я всегда верчу что-нибудь в руках.

— Этого вы тоже не можете? — не унималась Марина. — Не знаю тогда… карты Таро? Сеанс гадания на кофейной гуще?

Я знаю, что это не оправдание, но у меня был действительно плохой день. Больше всего на свете я хотел попасть домой. Я так вымотался, что в меня уже не лезла еда. Я мерз — не от холода, от усталости. И ругал себя за то, что согласился приехать. В таком состоянии меня не следует подпускать к другим людям. Ради их же блага.

Мне следовало извиниться и слинять.

Будь я немножко умнее, я наверняка нашел бы способ вежливо отделаться от зарвавшейся клиентки, забрать предоплату и поехать домой спать.

Вместо этого я закрыл глаза, чтобы не отвлекаться на посторонние вещи, и почти сразу увидел то, что было пригодно для гадания в значительно большей степени, чем кофейная гуща. Во всяком случае, для моего гадания. Он был совершенно незаметен под волосами — короткий, как выдох, белый шрамик чуть повыше Марининого виска. Его невозможно было обнаружить, расчесывая ей волосы или гладя по голове, и даже чуткие пальцы массажиста вряд ли отыскали бы его.

Маленький.

Такой маленький, что легко было вообразить, что его на самом деле не существует. Крошечная штучка, штрих на коже головы, перечеркнувший пару десятков волосяных луковиц. Фигня какая-то в самом деле — если смотреть со стороны. Но для Марины он все еще оставался свежим ожоговым рубцом, постоянно растущей дырой, которую не получалось заткнуть ни хорошей работой, ни квартирой, ни детьми. Для меня он был больше внешнего долга Великобритании.

Ты ведь знаешь, о чем я говорю, правда?

Давай попробуем вместе решить одну простую задачку. Дано: каждая третья женщина в мире была избита мужчиной, с которым живет, хотя бы раз в жизни, при этом примерно в половине случаев этому предшествовали затяжные семейные конфликты. Согласно статистике, упомянутые затяжные конфликты хотя бы раз имели место примерно в восьмидесяти процентах семей. Рассчитай вероятность того, что именно ты однажды получишь по морде от человека, которого любишь.

Возможно, это произойдет ранней осенью, когда еще не все листья на деревьях пожелтеют, а моросящие дожди уже станут привычным явлением. Тебя будет подташнивать всю дорогу до офиса, потому что ты проспишь и не успеешь позавтракать. Поспешно подкрашивая губы в вагоне метро, ты увидишь, что у тебя красные глаза, потому что ты спала всего три часа. Как только ты сядешь на свободное место, какой-нибудь придурок наступит тебе на ногу и обзовет шалавой, разлегшейся здесь, как будто другого места нет. Ты опоздаешь. Твой начальник поймает тебя у турникета и, сальновато улыбаясь, сообщит, что хотел выписать тебе премию, но теперь понял, что тебе она не так уж и нужна.

«Впрочем, — добавит он, — ты прекрасно знаешь, как именно ты могла бы ее заслужить».

Перед самым обедом тебе скажут, что проект, обещанный тебе, отдали новенькой, протеже начальника отдела маркетинга, а потерянный тобой степплер (за него тебе уже влетело) нашелся у того самого программиста, которого ты уже месяц пытаешься вежливо отшить. Около шести вечера ты узнаешь, что макет, техзадание на который тебе скинули час назад по внутренней почте, нужно доделать к завтрашнему утру.

Как хочешь, так и выкручивайся.

Вопросы?

Ты скрипнешь зубами, разболтаешь в чашке дрянной растворимый кофе и вернешься на рабочее место. Твой начальник выглянет из-за своего тридцатидюймового монитора (господи, зачем ему такой?!) и, как крыса, сверкнет зубами.

Ты приедешь домой около полуночи, несчастная, до предела вымотанная, доведенная до тихой истерики пошлыми шуточками начальника и к тому же голодная. У тебя будет зверски болеть голова, и все, чего тебе еще будет хотеться, — это горячая ванна и таблетка цитрамона. И, может быть, еще сдохнуть. Именно этот день выберет тот, кто есть источник любви, верный друг и твоя единственная защита от всего того кошмара, что происходит снаружи, чтобы устроить тебе твое личное, персональное «однажды».

Однажды ты узнаешь, что носишь слишком короткую юбку, слишком громко смеешься, слишком много болтаешь. Однажды тебя убедят в том, что у тебя неподходящие друзья, что ты обязана сидеть дома и не должна иметь собственных денег, а если ты не согласна с этим, значит, «ты все это время строила планы, как бы от меня избавиться!». Однажды тебе скажут, что ты сама во всем виновата, что ты истеричка, постоянно врешь и провоцируешь своего мужчину. А чтобы ты лучше усвоила все это, тебя накажут.

После того как это произойдет, ты больше никогда не будешь в безопасности.

Ты можешь попытаться уйти. Ты можешь сменить квартиру, имя, номер телефона, адрес офиса и образ жизни, вот только себя саму так просто не поменяешь. Мы не можем сдать себя по гарантии, если в нас что-то неожиданно ломается, чтобы получить взамен совершенно новенькую себя. Белый шрамик, крохотное молчаливое чудовище, поселившееся в тебе в то мгновение, когда ты кожей почувствовала, насколько беспомощна и уязвима, будет жрать тебя изнутри, сколько бы ты ни зарабатывала. Ты можешь иметь сколько угодно Gucci, и Louis Vuitton, и Cartier — это ничего не изменит.

Но поскольку всем на это глубоко наплевать, тебе придется разбираться с этим самостоятельно. Даже после того, как тебя унизили, у тебя все еще есть жизнь и ее надо жить дальше, причем желательно так, чтобы не приходилось постоянно оправдываться перед окружающими. Тогда ты прикрываешь свой шрам волосами и делаешь вид, что его не существует. Он не исчезает от этого, но — слава богу — при необходимости всегда можно соврать.

И ты говоришь: «Он разбил мне сердце, и я не могу еще раз полюбить».

Ты говоришь так, чтобы не признаваться в том, что он разбил тебе лицо и завернул руку за спину так сильно, что сломал ее, а сейчас у тебя ребенок, и ты просто не можешь позволить себе пустить в дом мужчину. Это равнозначно тому, чтобы держать в доме хищника. А ты ведь не дура, по крайней мере, не конченая дура.

Да, это другой мужчина.

Ты не чокнутая, ты прекрасно понимаешь, что он — не тот, от кого остался шрам у тебя под волосами. У него другое имя, другой номер телефона, и он может показать тебе паспорт, где будет написано, что он родился в Архангельске, а не на Сходне.

Но это мужчина. У него есть яйца, и волосатые ноги, и кулаки вдвое больше твоих. Когда он смотрит на тебя, ты поджимаешь живот. Он думает — это потому, что он тебе очень нравится. Иногда ты тоже думаешь так и потому в пятницу отправляешь сына к бабушке, а сама — прогулка, недорогой ресторанчик, бутылка вина на двоих у него дома — остаешься на ночь в его квартире.

Секс тороплив, неловок и не слишком удачен, но твой партнер вежлив и нежен, а это всегда внушает надежду на то, что следующий раз будет лучше. Он говорит, что ты — лучшее, что случалось с ним в жизни. Ты доподлинно знаешь, что он лжет, но улыбаешься и ласково касаешься его подбородка. Он шепчет тебе на ухо, что у тебя потрясающая улыбка и что сейчас в его постели ты похожа на довольную кошку. Тебе приятно, и ты засыпаешь, положив голову ему на плечо, — не столько потому, что тебе этого хочется, сколько потому, что он этого ждет.

Утром он говорит, что не хочет тебя торопить, но ты — именно та женщина, с которой он мог бы построить Серьезные Отношения. В этот самый момент у тебя начинает ныть живот. И тогда ты вспоминаешь, что это за щекотное чувство, зарождающееся в точке чуть ниже пупка, когда ты видишь мужчину, за которого могла бы выйти замуж.

Это страх.

Я открыл глаза и понял, что все то время, пока говорил, держал Марину за руки. Она не сопротивлялась, хотя это наверняка казалось ей неудобным и неловким. Ее пальцы были холодными и влажными. Я смущенно убрал руки и с трудом подавил желание вытереть ладони о штаны. Как будто лягушку погладил, честное слово!

— Ты сказала: «Пожалуйста, отпусти, не надо, я же люблю тебя, правда-правда!» И тогда он ударил тебя головой о край ванны, — торопливо закончил я и поднял голову, чтобы посмотреть на нее.

Она глядела на меня с ужасом, и ее нижняя губа тряслась, как у старухи. Самое противное во всем этом было то, что Марине было не столько страшно, сколько стыдно. Приличные женщины никогда не обсуждают подобных вещей с посторонними мужчинами. Строго говоря, с приличными женщинами такие вещи и не случаются. Марина уже много лет изо всех сил старалась казаться приличной женщиной, а тут появился я — и все испортил. Всем известно — если кто-то избил тебя, он был спровоцирован.

Тем, что ты слабее.

Тем, что не можешь дать сдачи.

Тем, что ведешь себя как жертва, как дурак или как шлюха.

Выйди и поспрашивай людей — каждый второй скажет, что если тебе дали по морде, то это не просто так и ты, наверное, сам в этом виноват. Конечно! Сколько угодно! Это первое, о чем ты думаешь: за что? что я сделал не так? почему это случилось со мной? Но тогда, когда у тебя лицо разбито и рука как-то странно вывернута, вряд ли в первую очередь стоит разбираться с собственной виной.

У меня изо рта на скатерть капнуло красным. Черт, больно-то как!

— Что это? — прошептала Марина.

Я вытер кровь с подбородка ладонью и только потом сообразил, что здесь есть бумажные салфетки. Красные, что отрадно.

— Поспешные браки редко бывают счастливыми. Сломанная рука и сотрясение мозга… Дороговато получилось, — сказал я, помолчал и зачем-то добавил: — Я отделался двумя выбитыми зубами и вывихом.

— Вы гей? — опешила Марина.

— С чего вы взяли? — ответил я. — Вы считали, что на такое способны только мужчины? Нет, увы, это я так удачно женился.

— Извините, я не хотела вас обидеть, — смутилась Марина.

И я принял ее извинения, хотя они ничего не меняли и нафиг не были мне нужны. Так делают все воспитанные люди.

Фотографию я забрал с собой. И все-таки, какого черта бывший ухажер моей клиентки так мне не понравился?

Толстый, очень крупной вязки черный свитер Лизы был мне коротковат, но по крайней мере не жал в подмышках, как жали бы любые другие шмотки на пару размеров меньше, чем надо. Лиза худая и мелкая, как сеттер. Рядом со своим огромным, как ирландский волкодав, мужем она выглядит совсем Дюймовочкой. У нее острые лопатки и длинные пальцы прирожденной пианистки. Ей наверняка пошли бы платья от Диора и ажурные блузки с юбками-тюльпанами под длиннополую шубу, но она обожает мешковатые свитера, темные джинсы, тяжелые гриндерсы и мужские байковые рубашки. На худого, но довольно крупного в кости меня ее свитер, пусть с трудом, но налез. Теперь он слегка пованивал тухлятиной, но я надеялся, что стирка в машинке сможет это исправить.

В мире существует масса разноцветной химической дряни, позволяющей решать такие вопросы. Если бы все мои проблемы разруливались так же легко, я был бы очень счастливым человеком. Или, во всяком случае, куда более здоровым.

— С вас семьсот рублей сорок копеек, — сообщила кассирша, подозрительно глядя на меня. С ее точки зрения, я сейчас, скорее всего, был похож на начинающего бомжа. Я вытащил из внутреннего кармана куртки конверт с деньгами, врученный мне Мариной, и расплатился, получив в нагрузку пару бесплатных пакетов.

В супермаркетах я чувствую себя в безопасности. Яркий свет, круглосуточно дежурящий охранник, внимательно следящий за тем, как бы кто чего не украл, и куча сотрудников, которым нет до тебя никакого дела, — это меня успокаивает.

Дома меня ждал пустой холодильник, перегоревшая лампочка в ванной, гора старых носков, предназначенных на выброс, и пустая жестяная банка из-под кофе. После работы у меня частенько нет ни сил, ни желания тащиться в магазин. И тогда мне кажется, что было бы здорово, если бы кто-нибудь, кроме меня, заботился о пополнении запаса лампочек, сахара и кофе в моей квартире.

Но у меня есть правило. Я никогда и никого не пускаю к себе домой. Знаю, это похоже на проявление паранойи, но я уже дважды нарушал его раньше. И дважды меня пытались убить не самым безболезненным образом.

Я предпочитаю быть живым параноиком, даже если мое поведение со стороны выглядит странно. Стать психически стабильным трупом я всегда успею.

Это был неудачный день. Мне следовало понять это несколько часов назад. Об этом говорило все: и визит Мартынова с угрозами, и неожиданная резвость покойника с «Курской», и настырность моей клиентки с психологической травмой. Иногда такое случается: твоя судьба складывает все яйца в один мешок и со всей дури дубасит тебя этим мешком по голове. Может быть, этой стерве просто нравится наблюдать за тем, как ты стоишь и обтекаешь.

Неудивительно, что на выходе из супермаркета меня ждали.

Парень в грязно-зеленых штанах и клепаной кожаной куртке, подпиравший спиной колонну на входе, был бы похож на молодого Джонни Деппа, если бы помалкивал. Он неотрывно следил за стеклянными дверями и, заметив меня, подобрался, как кот перед прыжком.

— Эй, перец! Куда намылился? — неторопливо обронил он. — Дуй сюда. Разговор есть. По душам.

Его приятель отлепился от стены и, не вынимая рук из карманов, двинулся ко мне. Затянутый в камуфло и массивный, как БелАЗ, с первого взгляда он мог показаться довольно страшным противником, но такие парни обычно довольно неповоротливы.

— Извините, тороплюсь. — Я покачал головой, одновременно прикидывая, куда деть пакеты с продуктами, если ребята решат проявить настойчивость. Перспектива разбить банку кофе или бутылку коньяка о чью-нибудь голову меня совершенно не радовала. Если честно, я вообще предпочел бы избежать конфликта.

— Че дерзкий такой? — удивился клепаный.

— Ребята, поймите меня правильно, — сказал я. — Курить я бросил год назад, денег у меня с собой немного, мобильник старый, копеечный, золотых цепей и колец не ношу. За углом вон того дома находится районное отделение милиции. Может, все-таки по-хорошему расстанемся?

— Говорливый какой! — восхитился клепаный. — Че в бычку попер? Сказано же, поговорить надо. Вот стой и слушай, че тебе умные люди скажут.

Я не выгляжу опасным, и, случается, мне это здорово мешает. Там, где любому качку хватило бы одного недоброго взгляда, мне приходится задействовать тяжелую артиллерию. Многие уверены, что, если ты весишь меньше восьмидесяти кило и твои руки отнюдь не бугрятся мышцами, тебя нельзя считать серьезным противником.

Они ошибаются.

Камуфляжный взял меня за плечо и подтолкнул вперед. Даже через куртку я ощутил, какая горячая у него рука — так, словно он был пьян или болен. Я принюхался. Ни перегаром, ни потом от него не пахло. Странно. Но и сладковатой вампирьей вони не было тоже. И то хлеб.

— Лапу убери, козел, — негромко попросил я.

Может быть, мне следовало быть более вежливым с незнакомыми людьми. Нормальные люди всегда становятся вежливыми, если вдруг оказывается, что с ними хочет поговорить кто-нибудь, за кем по пятам ходит здоровенный амбал в камуфле. Вот только я сегодня серьезно вымотался и к тому же не ел с самого утра. Меня трудно было назвать нормальным человеком.

— Ты его не обижай, чувак, — велел клепаный. — Серому че сказали делать, то он и делает. Че, проблемы?

Я послушно шагнул, выставив перед собой руки раскрытыми ладонями вперед — «ты что, какие проблемы?» — и ударил своего конвоира локтем в низ живота. Серый ахнул, как девчонка, и мешком свалился на асфальт. Чтобы получить такой результат, не нужно быть мастером боевых искусств, достаточно просто немного знать анатомию и умудриться нарваться на неподготовленного и очень самоуверенного противника.

Для гарантии я добавил ему ребром ладони в основание черепа. Я терпеть не могу драться, но еще больше не люблю оставлять за спиной того, у кого есть повод пожелать мне зла. Даже если его не было раньше, когда парень очнется, он непременно появится. У меня бы появился.

— Ах ты, падаль! — прошипел клепаный. — Меня предупреждали, что доброго отношения ты не понимаешь.

Просто замечательно! Значит, это было «доброе отношение»… Как интересно.

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросил я. — Кто предупреждал?

— Я те щас все объясню, — зловеще пообещал парень, смачно сплюнул себе под ноги и двинулся ко мне.

В том, как он двигался, было что-то не так. Клепаный не шел ко мне, как идут люди, он словно перетекал из одного положения в другое, время от времени замирая. Так, словно пытался осознать, как это у него так ловко выходит.

Ох как мне это не понравилось!

Пару раз мне приходилось сталкиваться с теми, кто так двигается. Есть несколько причин, по которым я ненавижу вампиров. И одна из них заключается в том, что в их присутствии я чувствую себя жертвой — с чернильной надписью «чмо» во весь лоб и запиской «ударь меня», прицепленной на спину. Трудно угрожать тому, кого вы боитесь, но часто это единственный вариант, если вы намерены остаться в живых.

Если хотите, это мой личный шрам, не слишком хорошо спрятанный под волосами.

— Сделаешь еще один шаг — сдохнешь, — предупредил я, расстегивая куртку, чтобы достать из внутреннего кармана свое оружие.

Клепаный усмехнулся, сверкнув зубами. Я уставился на них, давя панику, мутной волной поднимавшуюся внутри меня. Улыбка у него была роскошная. Ни помутнения эмали, ни продольных микротрещин, сеточкой ложащихся на зубы всякого покойника старше четырех лет. У того, кто собирается убить вас, как-то не принято спрашивать телефон его дантиста, но я бы рискнул попробовать, если бы мой противник не был вампиром.

Я мог бы поклясться, что он обращен недавно. Он собирался как следует поразвлечься за мой счет, прежде чем сказать то, с чем его прислали. Проклятые быстро привыкают к тому, что ножей и пистолетов можно уже не опасаться, а с людьми можно обращаться как с бродячими кошками.

Но вот беда — в этот раз ему попался ученый кот.

Никто и никогда не потребует у вас показать разрешение на ношение при себе обыкновенного водяного пистолета с помпой, даже заряженного. Он становится серьезным оружием только при выполнении двух важных условий.

Вода в пистолете должна быть святой, а ваш противник — недавно обращенным вампиром.

Я быстро огляделся — стоянка была пуста. Коротким змеиным движением клепаный скользнул вперед, и я выстрелил. Эффект был такой, точно я зарядил пистолет серной кислотой. Клепаный взвыл, схватился за лицо и тут же отдернул руки. Его обожженная кожа стремительно покрывалась пузырями, чернела, расползалась и кусками отваливалась.

Действительно могущественному вампиру мой выстрел показался бы чем-то вроде мышиного чиха. Но этот не был могущественным. Просто нагловатый немертвый ублюдок, который может позволить себе ходить к хорошему дантисту. Я ухватил его за шиворот кожаной куртки, вздернул и доволок до стены здания, туда, куда не доставал свет фонаря над входом. Есть вещи, к которым лучше не привлекать внимания окружающих.

— Вот теперь можно и поговорить, если тебе действительно есть что сказать, — предложил я.

У меня болела спина, и к тому же я хотел спать, а в этом состоянии я мало похож на хорошего парня. Даже белая шляпа тут не помогла бы.

— Конечно, я тебе все скажу, какие вопросы! — тут же заныл клепаный. На него было жутко смотреть — его лицо практически облезло. — Я сразу тебе все хотел рассказать, а ты…

Испугавшись, он тут же перестал косить под гопника — масочка слетела с него, как будто ее и не было. С точки зрения основных принципов медицины, разговаривать хоть сколько-нибудь внятно он сейчас не мог. Но вампиры плевать хотели на любые человеческие принципы.

— Ближе к делу, — оборвал его я.

У меня вдруг возникло странное ощущение. Холодок по спине, смутное неудобство — ничего отчетливого. Так, словно кто-то невидимый уставился мне в затылок из темноты. Я едва подавил желание обернуться.

— Рамона хотела, чтобы ты навестил ее как можно скорее, потому что дело не терпит отлагательства, — сказал он. — Она велела передать тебе приглашение. Я должен был убедить тебя принять его.

Хм, текущий расклад становился все более интересным.

— А теперь, дружок, объясни мне, кто такая Рамона, — попросил я.

Ни за одним из своих клиентов я не замечал привычки отправлять за мной вампиров. Один раз прислали чернявого водителя, который не говорил по-русски, но это совсем другое дело.

— Рамона — Мать, — произнес он с придыханием. Заглавная буква была слышна в его ответе так четко, что я вздрогнул. — Она старше города, в котором ты живешь. Когда она зовет тебя, нужно идти.

— Это пустые слова. — Я пожал плечами. — Возможно, для тебя они что-то и значат, но для меня — нет. Я не нанимался таскаться черт знает к кому по первому зову. Мне она не мать, так что можешь передать ей, чтобы поискала себе другого фрилансера, посговорчивее.

— Тебе придется наняться, — сказал клепаный. — Рамона хочет, чтобы это сделал именно ты.

— Сделал что? — уточнил я.

— Отыскал и вернул назад того, кто был убит, — ответил он. — Ты должен поднять для нее зомби. Можешь назвать свою цену, она заплатит.

И вот тогда в моей усталой голове наконец что-то щелкнуло и все встало на свои места. Спасибо, этот заказ мне сегодня уже пытались втюхать. Плюс пять баллов за настойчивость, минус десять — за отсутствие мозгов.

— Повторяю еще раз для тех, кто в танке. Я. Не буду. Этого. Делать, — сказал я. — Когда я говорю «нет», я именно это и имею в виду. Не «я подумаю», не «маловато денег», не «попозже». Достаточно ясно?

— Существуют разные способы убеждения, — негромко заметил клепаный. — Деньги — один из самых приятных, но далеко не самый эффективный из них.

Краем глаза я отследил движение слева от нас и повернул голову. Перед стеклянными дверями супермаркета никого не было, однако фотоэлемент сработал, заставив их разъехаться.

Этой одной моей ошибки оказалось достаточно, чтобы все изменить.

Мой собеседник вывернулся и, торжествующе оскалившись, всадил клыки мне в ладонь. Боль была такая, что я едва не заорал, рефлекторно отшатнувшись. В голове у меня как будто взорвалась маленькая бомба, и в глазах стало темно. Я упал, приложившись головой об урну. Руку дернуло, потому что он так и не выпустил ее, присосавшись к ране, как клещ.

Перед тем как уйти, он добавил мне ногой по ребрам, потом еще раз, с оттяжечкой. Внутри меня что-то хрустнуло, и дышать стало неудобно. Я открыл глаза. Клепаный стоял в нескольких шагах от меня над своим все еще валяющимся в отключке спутником.

— Я доберусь до тебя, падаль! — громко прошипел он, глядя на меня с ненавистью. — Ты сам приползешь ко мне на коленях! Следующей же ночью приползешь, и тогда тебе придется за все заплатить.

— Угу, мечтай больше, — прохрипел я в ответ, но он меня не услышал. Он был венцом эволюции, а я унизил его. И теперь он так сильно хотел отомстить мне за это унижение, что любые причины, препятствующие этому, для него попросту не существовали. Кроме того, власть — такая штука, к которой быстро привыкаешь.

Все кровососы одинаковы: для того чтобы дать им вами пообедать, вы должны доверять им или хотя бы умудриться не заметить, что вас уже начали есть. У каждого из них есть механизм, позволяющий обмануть жертву, внушить ей, что все идет нормально и рыпаться не следует.

Пиявки впрыскивают своей жертве гирудин, а летучие мыши семейства Desmodontinae, вампировые, — специфический гликопротеин, чтобы кровь не сворачивалась и жертва не чувствовала боли. Так удобнее жрать.

Слюна вампира содержит в себе целый набор веществ, влияющих, помимо всего прочего, на выработку серотонина, и вызывающих привыкание с первой же дозы. Люди, укушенные вампиром, потом долго не могут заснуть, смеются и, судя по всему, прекрасно себя чувствуют. Через несколько часов эффект уменьшается, а ближе к вечеру следующего дня начинается ломка. Укушенный становится беспокойным и раздражительным, но в этом нет его вины, как нет вины курильщика в том, что он психует и не может работать, оставшись без сигарет. Он чувствует, что мир вокруг него начинает рушиться и ничто больше не имеет ценности.

Все, что ему нужно, — это получить еще один укус.

В цивилизованном мире производителей и распространителей таких веществ сажают, но есть одна тонкость: существование вампиров официально не признано ни в одной стране мира, за исключением Уругвая. Проблема в том, что ни один кровосос еще не исчезал только потому, что кто-то не верит в него. Как правило, нужны более жесткие меры.

У меня аллергия на какой-то из компонентов вампирской слюны. Пять лет назад именно это и спасло мне жизнь.

Клепаный потоптался еще немного, видимо пытаясь привести в чувство своего спутника, а потом выругался и растворился в темноте двора за супермаркетом. Я полежал, прислушиваясь к внутренним ощущениям, потом поднялся и пошел посмотреть, как там второй. Убить я его не мог, а вот переборщить с силой удара — вполне. Он не был вампиром, и, может быть, ему требовалась «скорая».

Он дышал глубоко и медленно, как будто очень крепко спал. Я отвернул воротник его куртки, оголив шею. И выругался. Что велели, говорите, то и делает? Ничего удивительного.

Парень был «нимфа», меченый.

Прикусив губу, чтобы не орать, я промыл укус остатками воды из пистолета. Толку от этого было примерно столько же, сколько от пузырька йода при сквозном ранении в плечо, но все лучше, чем ничего. Пальцы на руке сгибались плохо. Кисть отекла и покраснела, ладонь была горячей, а рука слегка онемела, точно я отбил ее обо что-то.

Стандартная реакция. До первого болевого приступа оставалось минут пятнадцать, так что «112» я набирал уже на ходу. Нечестно, конечно, вот так бросать кого-то на улице без сознания, даже если этот кто-то уже не вполне человек, а так — ходячая тарелка супа. Но собственная шкура, откровенно говоря, всегда была для меня более ценной штукой, чем чье-то чужое здоровье. За парнем вполне мог вернуться его хозяин, а я не чувствовал себя готовым к продолжению нашего разговора.

Кроме того, я ничего ему не сломал. «Нимфу» покалечить довольно трудно, хотя и проще, чем уже инициированного вампира.

Я шел домой, вцепившись в ручку магазинной тележки, чтобы не упасть. Мне очень хотелось бы думать, что утром я буду в состоянии ее вернуть, но шансов на это было немного. У меня болел желудок, наконец-то сподобившийся выдать реакцию на отвратный кофе, залитый в него пару часов назад. Ребра ныли так, что думать о чем-то другом было сложно.

— Господи, — шепотом попросил я, — если ты меня слышишь, пожалуйста, сделай так, чтобы это был просто ушиб. В крайнем случае — трещина.

В ушах стоял звон, и голова кружилась — не поймешь, от голода, от усталости или это последствия сотрясения мозга.

Принял бы я предложение, с которым ко мне пришел Мартынов, если бы знал, как все обернется? Черта с два. Даже тогда, когда больше всего на свете мне хочется лечь и умереть, у меня все еще остаются принципы. Не то чтобы я ими так уж дорожил, но иногда правила, которых ты придерживаешься, — это все, что привязывает тебя к реальности.

Сегодня ты соглашаешься работать на вампира, потому что он не просит тебя ни о чем особенном и хорошо платит. Завтра выясняется, что совершенно необходимо сделать для него всего одну не вполне законную вещь, разумеется, за соответствующее вознаграждение — и ты делаешь, потому что тебе трудно отказать давнему и проверенному клиенту. Послезавтра понадобится несколько большее отступление от правил, а еще через некоторое время ты не задумываясь будешь делать то, что сегодня вызывает у тебя ужас.

Эта дорога идет под уклон так плавно, что даже в самом конце ее ты все еще будешь считать себя хорошим парнем. А то, что ты, к примеру, поднимаешь мертвых, встаешь на задние лапки по вампирской команде, приносишь человеческие жертвы или пьешь кровь, — это ерунда, ведь у тебя есть на то причины. Люди замечательно умеют находить для себя оправдания, и я не исключение.

Именно поэтому для меня все очень просто. Я знаю, что существует добро и существует зло. Я знаю, как они выглядят, как себя ведут и каковы последствия их поступков. На причины мне в общем-то наплевать.

Для меня противная лысая собачка, охраняющая свою склочную старую хозяйку от шпаны, — добро, а вампир — зло. Каждый из них делает то, что он делает, потому что такова его природа, но для меня это не катит за аргумент. Добро я буду терпеть, даже если мне лично это неудобно. Со злом я не сотрудничаю даже на самых выгодных условиях, и никакие доводы в пользу зла не будут сочтены весомыми.

Да, я живу в очень черно-белом мире.

И мне это нравится.

Вытащив из тележки пакеты с барахлом, я добрался до лифта и поднялся на четвертый этаж. В кабине попахивало собачьей мочой и горелым пластиком кнопок, но меня так и не вывернуло.

Черт возьми, да я герой.

Ветер простукивал стены, как дятел — дерево в поисках личинок, которыми он мог бы пообедать. У меня не было сил разбирать все то, что я притащил, поэтому я просто прошел в кухню, как был, в кроссовках, поставил пакеты на пол и запинал их под стол. Ничего скоропортящегося там все равно нет.

Я плеснул себе в лицо холодной водой и сунул в рот дольку чеснока, надеясь, что это помешает мне заснуть на ходу до того, как я должным образом обработаю рану. У меня специфическая реакция на букет веществ, содержащихся в вампирской слюне. Вместо кайфа и заряда бодрости я получаю резкий подъем температуры, тошноту, головную боль и сонливость.

Нельзя сказать, чтобы я был этим недоволен. Те, кто ловит кайф, вынуждены впоследствии расплачиваться за него собой и своими близкими. А это слишком высокая цена, о каком бы товаре ни шла речь.

У меня в кухне под столом стояла початая бутылка гранатовой настойки. Открутив пробку, я прополоскал рот горькой темно-красной жидкостью и сплюнул в раковину. От вида красных потеков на белой эмали меня замутило еще сильнее. Я вытащил аптечку из полки над холодильником и промыл укус раствором хлоргексидина.

А потом пошел в ванную и включил воду погорячее — такую, чтобы только не свариться.

У нормальных людей, живущих нормальной человеческой жизнью, в аптечке обычно хранится лейкопластырь, набор жаропонижающих, йод, моток бинта и градусник. У меня там лежали запасные латексные перчатки, фляжка освященного кагора, флакон коллоидного раствора серебра, ритуальный нож и два маленьких пузырька темного стекла — масло лаванды и масло полыни. А также хлоргексидин, стрептоцид, шприц и шесть ампул новокаина.

Иногда я жалел, что не стал сисадмином.

Я сунулся в холодильник и обнаружил, что молоко безнадежно скисло. Пришлось слегка подогреть мед и накапать лаванды с полынью туда. Запашок получился кошмарный, но практический эффект в моем положении был куда важнее комфорта. Всякий, кому время от времени приходится приводить себя в порядок, довольно быстро находит оптимальный алгоритм действий, позволяющий добиться годного результата с помощью подручных средств.

Полынь изгоняет зло, лаванда оберегает, мед питает и стабилизирует.

А коньяк, принятый в процессе внутрь, успокаивает значительно лучше, чем валерьянка.

Вылив получившуюся смесь в ванну, я добавил туда серебряной воды и столовую ложку кагора. Жечь будет капитально, зато подохнуть не даст. Потом положил на язык две таблетки баралгина, запил гранатовой настойкой и заполз в ванну. Терпеть не могу мешать алкоголь, но признаки похмелья на фоне прочих эффектов я завтра вообще вряд ли замечу.

Ощущение было такое, словно в укушенную ладонь мне разом вогнали десяток вязальных спиц. Кожу щипало, и во рту стоял вкус крови. Мерзотно донельзя.

Все, что я мог, — это лежать, закрыв глаза и закусив губу, чтобы не орать, и молча молиться. Не то чтобы я был особенно религиозен. Я хожу в церковь только по делу и с большим подозрением отношусь к священнослужителям. Но при этом я почти уверен в существовании бога. У меня есть пара косвенных доказательств его бытия и довольно стройная теория на этот счет. Кроме того, в моей жизни нередко случалось так, что кроме него, мне некому было помочь. И я все еще жив.

Вероятно, бог, прячущийся за сырыми московскими облаками, услышал меня и проникся сочувствием, потому что спустя пять минут я отрубился.

Все.

Я в домике.

Два человека живут вместе, когда не могут жить по отдельности, и переделывают друг друга изо всех сил, потому что не умеют принять партнера таким, какой он есть. Если они делают это достаточно долго, это называют любовью, верностью и крепкими семейными отношениями.

Он терпеть не может костюмы и галстуки, но влезает во все это и отправляется на ланч с ее отцом, потому что любит ее. Она не любит футбол, но героически высиживает полуторачасовой матч «Спартак» — «Зенит», изо всех сил стараясь свистеть и хлопать вовремя.

Любовь — это когда ты позволяешь партнеру переделывать тебя под идеальный образ, существующий в его голове. Потому что никто, ни один человек в мире не захочет принять тебя такой, какая ты есть. Несовершенной.

— Как печенье? — спросила Рита.

— Есть можно, но снизу подгорело и сахара слишком много, — отозвался муж, не отрываясь от монитора.

— Спасибо, я учту, — кивнула Рита и забрала у него пустую тарелку. Все-таки доел ее ужасную стряпню. Заботится.

— И на кухне что творится вообще? Засрала тут все, — бросил Папернов ей в спину. — Хоть раз в неделю можно задницу оторвать от кресла и помойку разобрать? Целыми днями дурью маешься!

Асфальт был так близко, что Рита с легкостью могла бы дотянуться до него кончиками пальцев. Когда стоишь босиком на подоконнике девятого этажа, кажется, что лететь тут всего ничего.

Не падать.

Лететь.

Рита всегда боялась смерти, но именно смертность была той вещью, которая примиряла ее с жизнью. Очень многое можно вытерпеть, если знаешь, что всегда есть возможность сбежать.

Разбудил меня телефонный звонок. Я машинально нащупал трубку на крышке стиральной машинки и поднес к уху, не открывая глаз. Больше всего на свете я хотел, чтобы меня все оставили в покое. Я умер. Во всяком случае, до завтрашнего утра. Но мои желания редко совпадают с моими возможностями.

— Алло! — буркнул я.

Звонил мой бывший одноклассник Олег Селиверстов, ныне — майор милиции. Пару раз я помогал ему по мелочи. Мне не сложно определить местонахождение украденных вещей или наложить заговор от травм, тем более если мне за это платят. Обычно я не против лишнего заказа.

Но мне не хочется чувствовать, что я на работе двадцать четыре часа в сутки. По-моему, это вполне простительная слабость.

— Кир? Извини, что так поздно, но у меня к тебе срочное дело, — сказал он.

— Насколько? — спросил я. Ладонь жутко чесалась, а в самом ее центре белела жирная точка новенького шрама. Вампирский укус заживает куда быстрее собачьего, хотя процесс лечения весьма болезненный. Проблема не в аккуратной дырочке, а в том, что попадает через нее в твою кровь.

— Скажем так — твоя консультация нужна мне вчера, — ответил Олег. — Ты можешь поймать машину и приехать?

— Сейчас два часа ночи, — заметил я. — И, откровенно говоря, я довольно паршиво себя чувствую.

— Хорошо, — покладисто сказал он. — Не поймать машину, а вызвать такси. Кир, у меня на руках очень странное убийство. Настолько странное, что Грищенко сам предложил обратиться к тебе. Я уже вписал тебя в ведомость.

— А ты не мог бы в следующий раз сначала спросить, какие у меня планы? — поинтересовался я. — Может, я вообще не в Москве!

— А ты не в Москве? — забеспокоился он. — Так… Я думаю, мы сможем организовать тебе оплату билета на самолет, но ты должен прямо сейчас…

— Я дома, — мрачно признался я, перебив его. — Я только что вернулся с очень тяжелой встречи с клиентом.

Мне было интересно, оставит ли он меня в покое, если я сейчас наору на него матом. Нет, вряд ли. Не думаю, что я мог бы сказать ему что-то, что бы его удивило. Если честно, я был уверен, что Олег ругается матом куда лучше, чем я. У него практики больше.

— Отлично! — обрадовался Селиверстов. — В следующий раз, обещаю, я позвоню тебе заранее.

Я знал, что он врал. Каждый раз, когда мы с ним работали вместе, моя консультация требовалась уже вчера. В крайнем случае — прямо сейчас. Олег почему-то считал, что это вполне согласуется с правилами хорошего тона.

— Все, — сказал он. — Жду тебя через час.

И тут же отключился. Я набрал номер круглосуточной службы такси и обреченно полез в шкаф искать свежую футболку.

Зачем, спрашивается, я вообще взял трубку?

Мой дом — моя крепость. Офис обходится мне недешево, но мне приходится позволять себе эту роскошь. Мне нравится думать, что никакой монстр не придет ко мне тогда, когда я сплю, только потому, что однажды мне пришлось на него работать. Один раз я нарушил этот принцип, и последствия аукаются мне до сих пор. Бывает, что я вообще никого не хочу видеть, но некоторые наши желания выходят за пределы наших возможностей.

Если вы живете в Москве, у вас в любом случае будут соседи. И вам крупно повезет, если ваши взаимоотношения сведутся к приветствию друг друга на лестнице. Мне в таких вещах везет редко.

— Кирилл Алексеевич! — Голос Аллы Семеновны был тих, но полон справедливого негодования. — Вы не могли бы придерживать дверь подъезда, когда в очередной раз идете на улицу в два часа ночи? Ей-богу, издевательство какое-то! У меня мигрень, бессонница, а вы все ходите и долбите, ходите и долбите!

Дверь квартиры напротив была приоткрыта, и в прихожей горел свет. Прямо над накинутой цепочкой маячил гневный подбородок и осуждающе вздернутый нос Аллы Семеновны. Лоб ее был обмотан полотенцем, без которого я свою соседку не видел ни разу за те пять лет, что мы делим лестничную площадку.

— Извините, — покаянно пробормотал я, нажимая на кнопку вызова лифта.

— Сколько можно? — поинтересовалась Алла Семеновна. — Сколько, по-вашему, можно измываться над пожилым человеком? Все нормальные люди приходят с работы не позже восьми, смотрят телевизор и ложатся спать. Только вы вечно по ночам шастаете! Никакого покоя нет!

— Извините, пожалуйста, — повторил я и проскользнул в двери наконец-то подъехавшего лифта.

— Притон какой-то! — громко прошипела она мне в спину. — Ходят, долбят, звонят! Дня им не хватает, чтоб вам всем провалиться!

Отличное напутствие, я считаю. По крайней мере, она не пожелала мне сдохнуть.

Олег курил прямо в кабинете, пользуясь служебным положением. Большой парень с квадратным подбородком и ладонями-лопатами, пронзительно-рыжий и громогласный, сейчас он выглядел слегка пришибленным. Даже места, казалось, занимал меньше, чем обычно. На столе перед ним стояла забитая окурками высокая пепельница и кружка с холодным чаем. На поверхности чая поблескивала подозрительная маслянистая пленка. Иногда мне кажется, что кружки здесь вообще никогда не моют. Не то чтобы я был брезглив, но сейчас меня от этого передернуло. После укуса мне каждый раз недели на две жить становится довольно трудно: почти постоянно тошнит, нормально поесть не получается, а обоняние обостряется так, что хоть из дома не выходи. Разве что на табачный дым нет никакой особой реакции. Странно, но факт.

— Быстро приехал, — одобрительно заметил Олег.

— Вообще-то я еще рассчитываю сегодня вернуться домой и доспать, — отозвался я. — За последние двое суток я спал часа три, не больше. Поэтому опасен для бодрствующего человечества.

— Кофе хочешь? — спросил Селиверстов.

— А коньяк есть? — уточнил я.

— Сейчас будет, — заверил он, тут же вызвал дежурного и отправил его в ближайший круглосуточный магазин. Можно подумать, что парень в милицию именно за этим пришел — приглашенным специалистам за выпивкой бегать.

— Что, все настолько плохо? — спросил я, оценив меру селиверстовского великодушия.

— Я не дергал бы тебя, если бы без твоей помощи можно было обойтись. — Олег выдвинул ящик стола и вынул оттуда тонкую картонную папку. — Здесь у меня материалы по делу, которое не просто плохо пахнет. Оно воняет, Кир. И воняет оно висяком. Пять или шесть жертв в центре города, в элитном доме — и никто ничего не видел и не слышал. Ни одной зацепки, личности погибших до сих пор не установлены, подозреваемых нет.

— Ладно, — сказал я. — И что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел съемку и сказал мне, что здесь произошло, — ответил Олег. — Потому что я не понимаю, кто и как мог сделать такое с пятью взрослыми людьми и уйти незамеченным. И до утра мне нужна хотя бы одна версия.

Фотографии он положил на стол, чтобы мне удобнее было смотреть. Но мне все равно не было удобнее. Это никогда не бывает удобно.

Сначала я даже не понял, что изображено на фотографиях: темная, захламленная комната, повсюду валяются какие-то тряпки, обломки мебели, стены и пол заляпаны чем-то темным… Клочки меха. Ременная пряжка с изображением орла, раскрывшего крылья. Потеки и брызги на двери, покрытой белой эмалью.

И пирсинг. Фотограф специально сделал ее крупным планом — оторванную нижнюю челюсть с сережкой-гвоздиком из какого-то светлого металла в губе.

Выключатель в моей голове перещелкнулся в другое положение, и я наконец осознал, что именно я вижу. Кровь. Куски тел. Обрывки одежды. Комната на фотографии выглядела так, точно кто-то включил внутри нее гигантскую мясорубку.

Вот теперь меня точно вырвало бы, если бы было чем.

Селиверстов поглядел на меня, отобрал у вернувшегося дежурного бутылку, выплеснул в мусорку чай из собственной кружки, наполнил ее коньяком и сунул мне под нос. Я выхлебал коньяк в два глотка — так, словно в кружке все еще был чай.

Олег хмыкнул, но ничего не сказал.

Все хорошие медиумы, которых я знаю, — истерики и алкоголики. Несложно понять почему. Слава богу, из меня медиум довольно паршивый: там, где другому хватило бы фотографии с места преступления, чтобы оказаться внутри произошедшего события, мне требуется нечто большее. Но сегодня предельно обостренная после укуса чувствительность сыграла со мной дурную шутку. Я ощущал тьму, просачивающуюся сквозь глянцевую поверхность фотографий. И она ничем не походила на спокойную, ласковую, всепрощающую темноту смерти. В ней были зло, и страх, и жадность. Она давила на меня, как давит на дно океана многокилометровая толща воды. Только вот я не был дном океана. Виски у меня заломило и стало трудно дышать. Я уселся в кресло Олега и закрыл глаза.

— Дом — в пяти минутах езды от нас, там пока дежурит группа, — сообщил Селиверстов. — Если надо, можем подъехать.

По-хорошему я должен был соврать ему. Я вполне мог сказать, что необходимости в этом нет. Не было никакой гарантии, что на месте мне удастся выловить какую-нибудь конкретику. Разбирать отдельные слова довольно трудно не только тогда, когда их едва слышно, но и тогда, когда тебе их очень громко орут в самое ухо. А вокруг оркестр Минобороны вовсю наяривает «Прощание славянки».

К тому же я не выспался. Я неадекватно реагировал на запахи. Уровень восприимчивости к чужим эмоциональным отпечаткам, всегда остающимся на месте трагедии, сейчас у меня был феноменальный — куда там даже Рашиду, лучшему медиуму нашей группы. Проблема в том, что некоторые вещи не могут ждать две недели, пока я приду в себя. Та тварь, которая устроила бойню в центре города и ушла безнаказанной, непременно захочет большего.

Так всегда бывает.

Преступление должно укомплектовываться наказанием в обязательном порядке, иначе оно перестает быть преступлением и становится частью обыденности.

Я молча протянул Олегу кружку и, нашарив в кармане упаковку цитрамона, запил две таблетки коньяком.

— Поехали, — сказал я. — Поглядим, кто там наследил.

Во всяком случае, в служебной машине Олега было тепло.

— Десять утра, оживленный район, дом с консьержем. Кто, по-твоему, мог это сделать так, чтобы никто ничего не заметил? — спросил он.

Интересный вопрос. С намеком. Или я параноик, или у Олега есть версия, к которой — увы — не прилагается никаких, даже косвенных, доказательств.

Лучше всех наводить тень на плетень и маскировать свои темные дела умеют вампиры. В этом им нет равных. Они способны поймать кого-нибудь в двух шагах от вас, и вы ничего не заподозрите, если им это не будет зачем-нибудь нужно. Но ни у одного из них нет привычки без толку тратить кровь. Загнать людей в комнату, перепугать до усрачки, а потом убить — вполне в их духе. Но не вымазывать стены фаршем и кровищей. Кровь — слишком большая ценность, чтобы расходовать ее на спецэффекты.

— У соседей собаки есть? — спросил я.

— В квартире напротив — здоровенный ризен, — ответил Олег. — Злющий, как Грищенко с похмела.

— И?

— Ты меня что, за идиота принимаешь? — Он хмыкнул. — Ничего. Такое впечатление складывается, что чужих людей поблизости не было вообще. При этом консьерж с пеной у рта уверяет, что квартиру сдавали и жильцы в ней постоянно менялись. Весь последний месяц там жила семья с ребенком, но они съехали за два дня до происшествия. С ними уже говорили — все живы, здоровы и ни одной зацепки.

— А почему уехали? — спросил я.

— Денежные сложности, — не глядя на меня, ответил Олег. — Жена сломала ногу, мужа уволили с работы, и семья решила временно перебраться к родителям. Все чисто.

Я покивал и задумался. Все выглядело совершенно естественно. Такое случается сплошь и рядом, потому что беда — тварь стайная и в одиночку ходит редко.

— А хозяйка квартиры что говорит? — поинтересовался я.

— Не учи меня делать мою работу, и я не скажу, куда тебе идти, — хмуро буркнул Олег. — Я же говорю — никаких зацепок. Тетка в больнице. Плановая операция по женской части. Квартиранты предупредили ее за месяц, что съезжают, сами привезли ей ключи в палату, а новых жильцов она найти не успела.

Еще одно совпадение? Как-то очень уж гладко все выходит. Никакого криминала, все естественно. Однако тот, кто устроил в квартире бойню, вполне мог заранее озаботиться подбором подходящего места для этого. Сломанная нога, проблемы на работе — и все это именно в то время, когда владелица квартиры не имеет физической возможности неожиданно нагрянуть в гости к своим квартирантам. Все вместе это попахивало грамотной порчей. Не сильной, но тщательно продуманной.

— Не думаю, что тут поработал вампир, — сказал я. — На любую нежить собака бы среагировала.

— Тогда кто? — спросил Селиверстов.

Ответ на этот вопрос я собирался найти как можно быстрее. Как-то некомфортно мне было жить в городе, где какая-то тварь превращает людей в фарш. И никто даже не подозревает о том, что происходит что-то неладное, пока не становится слишком поздно.

Мы затормозили возле самого подъезда в аккуратном огороженном дворе, где на въезде стоял шлагбаум и будка чоповца. Дорожки, мелкие туи, огороженные низким заборчиком, разноцветные лавочки, детская площадка и въезды на подземную парковку — все выглядело уютно, спокойно и очень дорого. А чего вы хотели? Центр Москвы, элитный район, монолитный дом. Кто попало здесь не селится. Местные жители ценят хороший ландшафтный дизайн, тишину и безопасность. Но если с первым и вторым дела тут обстояли отлично, то третья составляющая элитного жилого комплекса подкачала.

Я вышел из машины. Ноздри и губы тут же обожгло холодом. Минус семнадцать, не меньше. Такой теплолюбивой скотине, как я, столичный климат вообще мало подходит. Приходится как-то выкручиваться.

— Коньяк будешь еще или я его в машине оставлю? — спросил Олег.

— Давай еще грамм пятьдесят, не больше, — попросил я. — И хватит на сегодня, а то засну прямо здесь.

Он протянул мне бутылку, и я хлебнул прямо из горла. Честно говоря, не так уж я его люблю. Просто не знаю более эффективного средства понижения восприимчивости. Коньяк сработал на отлично. Во всяком случае, меня почти перестало трясти.

— Все нормально? — с опаской поинтересовался Селиверстов.

— Нет, — ответил я.

Чтобы учуять этот запах, мне не надо было даже подходить к подъезду. Оттуда, из-за двери, несло болотом, гнилой кровью и содержимым канализационных труб.

Здесь что-то не так.

Это было совершенно очевидно для всякого, кто обладал минимальными способностями к сверхчувственному восприятию. Вы наверняка удивитесь, но таких очень много среди жителей крупных городов. Это все те, кто хоть раз в жизни ощущал беспричинную тревогу или радость, внезапно отменял запланированную поездку или вдруг понимал, что именно собеседник собирается ему сказать. Мегаполис — опасное место. Там, где на небольшой территории постоянно находится слишком много людей, выживает сильнейший.

Или тот, кому известно больше, чем другим.

— Ты смотри, не хлопнись тут в обморок, — проворчал Олег, глядя на меня с таким беспокойством, словно прямо сейчас решал, не подхватить ли меня под локоток, как нервную барышню.

— Никаких обмороков, — пообещал я. — Просто здесь осталось слишком много всякой дряни.

Смерть вообще неприглядна, если умирает кто-то, не готовый к ней. А уж насильственная — тем более. На том месте, где произошло убийство, даже вполне психически стабильные люди еще долго будут вздрагивать и озираться.

— Пойдем, — сказал Олег. — Отметимся, что приехали.

Два сотрудника милиции безвылазно торчали в комнатушке консьержа и пялились в экран переносного телевизора. На канале «Спорт» крутили повтор ноябрьского матча между московским «Спартаком» и самарскими «Крыльями Советов». Счет был по нулям.

Не думаю, что кто-то всерьез полагал, что преступник сюда еще вернется, но подстраховаться все-таки решили. И правильно. В такой ситуации очень важно дать людям понять, что у высокого начальства есть план, как поймать мерзавца, устроившего в подшефном районе бойню. Нет ничего хуже, чем чувствовать себя беспомощным.

— Парни, это Кир. По личному распоряжению Грищенко, — сказал Олег. — Ключи где?

— Не поздновато? — с сомнением протянул тот, что был помоложе. Кажется, сержант, но я не поручился бы за это. Ничего не понимаю в погонах. — Там и следов уже никаких не осталось, смотреть нечего.

— Разговорчики! — рявкнул Селиверстов. — Зачем и когда начальство кого присылает, это не твоего ума дело, Рыбка.

Я чуть было не поперхнулся.

— Ржать намылился? Отставить. Фамилия у парня такая, ничего смешного, — мрачно объяснил Селиверстов.

Сержант Рыбка хмуро зыркнул на меня, но ничего не сказал и протянул Олегу связку ключей с пластиковым зайцем, болтающимся на кольце. Брелок был трогательный, домашний, из тех, которые не снимают с ключей годами — слишком много он значит для владельца. Хозяйская связка.

— Гражданка Соколова все еще в больнице, выпишется не раньше четверга, — пояснил сержант Рыбка. — Какие-то осложнения после операции, я не вникал.

— Лишь бы отделаться, — покачал головой Селиверстов. — Вот отправлю тебя за копией медкарты и консультацией лечащего врача, будешь знать!

— Так ведь она потерпевшая, а не подозреваемая, — удивился Рыбка. — Мне разве велели инициативу проявить? Что сказали, то и делаю.

Формулировка неприятно резанула мне слух, и сперва я даже не понял почему.

То же самое говорил подловивший меня вампир о «нимфе», которого он притащил с собой для внушительности. Плохо дело. Еще немного, и я начну на каждое дурацкое совпадение стойку делать. Надолго меня в таком режиме не хватит. Проверено.

«Смотреть нечего» — так это назвал сержант. Молодец. Хороший человек. С юмором. Тот, кто здесь прибирался, несомненно, сделал все, что мог. Но мог он, мягко говоря, немного. Свежая кровь, когда ее много, впитывается в дерево и бумагу быстро. Некоторые следы потом не ототрешь ничем — их можно уничтожить только вместе с обоями и паркетом. Есть и такие, которые не удаляются вовсе, но их трудно обнаружить, если ты — нормальный человек. «Глухарь». Я очень надеялся, что никто вроде меня, с зашкаливающей восприимчивостью, в этом подъезде не живет.

Потому что тут было отчего занервничать.

Все здесь сияло. Темно-красный болезненный свет сочился из-под обоев в желтый цветочек, как кровь из-под сорванных ногтей. Шестнадцатиметровая комната пропахла болью и ужасом. Гигантская мясорубка? Не совсем так. Те пятеро, что навсегда остались в этой недавно отремонтированной квартире, умирали медленно. Так, чтобы успеть в полной мере прочувствовать вкус своей смерти.

Повсюду темнели уродливые коричневые пятна, следы брызг и потеков. Ими были покрыты стены, пол, белый раскладной диван без чехла и корешки книг в полках, поставленных друг на друга. В углу валялся сломанный стул.

Я сглотнул, задержал дыхание и уставился в темное окно.

На подоконнике стояла маленькая белая чашка. Рядом с ней на бумажной салфетке лежало два кусочка сахара. Кто-то собирался пить чай.

— Шторы сняли, — пояснил Селиверстов. — Хочешь посмотреть?

Я покачал головой, потоптался, выбирая место почище и сел на пол, скрестив ноги. Обычно не слишком-то удобно садиться на скрещенные ноги, если ты обут в грязные уличные кроссовки. Но не тогда, когда на тебе кожаные штаны, толстые, непромокаемые, которые не нужно стирать, посадив пятно. Можно просто снегом оттереть, хуже они от этого выглядеть не станут.

Вам никогда не снилось, что за вами гонится чудовище? В таком сне нет никого, кроме вас, и все двери закрыты. Негде спрятаться, и преследователь всегда намного быстрее, чем вы. Разум говорит вам — бегите, но все, что вы на самом деле можете, — это остановиться и развернуться навстречу своей смерти. Это почти невозможно сделать, если вы полагаете, что не спите. Единственный выход никогда не бывает легким. А очень жаль.

Потому что именно им я и собирался сейчас воспользоваться.

— Прикрой дверь, — попросил я.

— У тебя лицо зеленое, — сказал Олег. — Не хочешь выйти на воздух?

Я, наверное, ничего так не хотел в жизни, как выйти из этой квартиры, чтобы кто-нибудь занялся всем этим вместо меня. Только вот свалить это мне было не на кого. И я совсем не был уверен, что смогу заставить себя зайти обратно, постояв немного на улице. Я знал, что здесь плохо, еще не войдя в подъезд. Но даже не представлял, что настолько плохо вообще бывает.

— Все нормально, — сказал я. — Просто присмотри за мной, ладно? При хорошем раскладе я посижу тут тихонько минут десять, а потом смогу сказать тебе что-нибудь дельное. Тебе нужно только закрыть входную дверь и постоять рядом со мной. И не трогай меня, пока все нормально. Идет?

Олег кивнул мне с таким видом, словно у него был собственный план на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. Честно говоря, у него всегда есть собственный план, даже если речь идет о наступлении конца света. Я на его помощь не очень-то рассчитывал, но мне было приятно знать, что он не запаникует, если я начну биться в корчах.

Я выдохнул, осторожно коснулся паркета ладонями, и меня тут же накрыло по самую макушку. Даже коньяк не помог.

Кровь — идеальный носитель. Ни на одну болванку нельзя записать столько информации, сколько запросто влезает в размазанную по полу каплю крови. Пол, возраст, физическое состояние, набор эмоций, коллекция якорьков — вещи, лица, запахи. Обрывки внутренних правил, цветные ролики воспоминаний, нити мотиваций, приказов и принципов. Последнее испытанное чувство, самое свежее воспоминание всегда лежит сверху, и добраться до него несложно. На подсознательном уровне такие записи могут считывать почти все. Для этого даже не нужно чувствовать, что здесь пахнет кровью. От остроты вашего обоняния такие вещи не зависят. Я знаю многих людей, которые наверняка почувствуют что-то необычное, скажем, на месте давней аварии. Но если не сказать им, что именно здесь произошло, разум быстренько отфильтрует из потока восприятия те сигналы, на которые человек обычно не обращает внимания.

Мало кто способен вовремя осознать, что за странное ощущение возникло вдруг где-то в области солнечного сплетения и теперь поднимается к горлу. Это и к лучшему. В большинстве случаев неведение — благо. В том, чтобы регулярно впускать в себя чужие эмоции, нет ничего приятного. Я дорого бы заплатил за возможность снова стать «глухарем» и спокойно работать в одном из многочисленных чистеньких московских офисов. Кем угодно, хоть менеджером низшего звена. Худшее, что там могут сделать со мной, это навесить штрафов за опоздание на работу.

Иногда умирать больно, это правда. Но это не главное.

Ни один начальник никогда не заставит меня бояться так, как боится своего неизбежного будущего большинство умирающих. Я знаю, о чем говорю.

Я покачнулся, и комната поплыла у меня перед глазами. Кровь на обоях из коричневой сделалась сначала темно-красной, а потом алой, глянцевой, словно пьяный шабашник ухнул об стену банку с краской. Резко запахло кровью, спиртом и дерьмом. К горлу подкатило, и я прикусил губу. Подушечки пальцев мгновенно онемели, в ушах застучало, и дышать стало тяжело, как в бане.

Я слышал, как топчется и беспокоится позади меня Селиверстов. Будь я на его месте, тоже бы беспокоился. Никому не нравится быть ответственным лицом в ситуации, когда ты не понимаешь, что происходит, и не способен никоим образом повлиять на результат. Но он молчал, и за это я был ему благодарен. Любая ерунда может на хрен сбить мне рабочий настрой. Много лет мне внушали, что это всего лишь недостаток дисциплины, легко исправимый с помощью дрессуры. Оказалось — вранье.

Причина моего рассеянного внимания крылась не в характере, а в физиологии. В основе множества популярных психологических теорий лежит простое утверждение: люди — разные. Та, верным адептом которой являюсь я, относит каждого человека к одной из двух больших групп.

Есть «люди камня» — те, кто упорно идет к своей цели, не видя препятствий перед собой и не отвлекаясь на посторонние вещи. Из них получаются серьезные бизнесмены, солидные политики и топ-менеджеры. Это те, кто привязан к материальному миру так крепко, что никаких иных пластов бытия для них попросту не существует. И есть «люди пера». Такие, как я. Из них получаются отличные хилеры, шаманы, медиумы, запойные алкаши, писатели, актеры и психи.

Я довольно-таки паршивый медиум и, кроме того, кинестетик, а это здорово усложняет дело. Попробуйте рассказать кому-нибудь о том, что вы видели, если вы это не столько видели, сколько ощущали, обоняли и пробовали на вкус. Вот только никого получше под рукой не оказалось. Впрочем, за неимением гербовой бумаги вполне можно писать на туалетной.

Слабый свет уличного фонаря просачивался в щель между шторами. Тяжелые, добротные, очень плотные куски красной в белых ромашках ткани. Их задернули, прежде чем загнать в эту комнату людей, но задернули недостаточно аккуратно. Не думаю, что кто-то с улицы мог бы подсмотреть за тем, что творилось в однокомнатной квартире на втором этаже элитного жилого комплекса, но мне света было достаточно. Может быть, даже слишком много. Иногда бывает так, что видеть все, что тебе показывают, совсем не хочется, но в моем кинотеатре нет возможности выбрать фильм или почитать аннотацию к нему. И, что самое поганое, никогда не выходит зажмуриться в особо неприятные моменты. Или ты смотришь все, или не идешь на это кино. И тогда никто не узнает, о чем оно было и какие актеры снимались в главных ролях.

Я сидел на тонком тряпичном половичке лицом к открытому гардеробу, и под ладонями у меня хлюпало. Я не стал опускать взгляд, чтобы увидеть, что такое здесь пролили.

Я знал.

Общий объем крови в организме взрослого человека составляет от четырех до шести литров. Ни одна известная мне нежить не способна выпить столько в одиночку. Среди немертвых нередко встречаются стайные твари, но большинство из них не рискнет высунуться в людное место. Гули, упыри, мавки и «мертвые гости» — четха, чьи гнезда в последние шесть или семь лет стали часто встречаться в заброшенных промзонах вокруг Москвы, опасны, но трусливы и не слишком умны. Такая стая вполне способна зажрать поддатого прохожего, если тому не повезет наткнуться на место их обитания. Правда, никаких следов после их пиршества обычно не остается. У безмозглой нежити отличный аппетит и луженый желудок, способный переварить даже подошвы ботинок. Их жертвы числятся пропавшими без вести.

Устроить бойню — вполне в их духе.

Вот только никаких признаков жора я не видел. Никаких других причин находиться здесь у нежити быть не могло. Во всяком случае, я не мог придумать ни одной такой причины. Паршиво.

В коридоре кто-то кричал. Истошно. Захлебываясь слезами. Подхрипывая, точно устал орать, но не умолкая. В этом крике не было ни надежды, ни мольбы о помощи — одна безнадежная жуть. Так кричат не потому, что кто-то может услышать и спасти тебя, а потому, что не кричать невозможно.

Сладковатый, гнилостный запах мертвечины растекался по комнате, плыл над полом, как ядовитый туман. Над ухом у меня глухо чавкало — звук был долгий и влажный. Звякнуло железо. По полу заскребли жесткие подошвы ботинок. Так, словно их владельца тащили, схватив за плечи. И что-то подвывало и елозило по полу — там, у стены, на границе моего сознания. Что-то красное. И мокрое. Моей шеи коснулось холодное и скользкое. Фантом. Это обычное фантомное ощущение. Незачем добавлять Олегу беспокойства только потому, что мне страшно.

Мне страшно.

Поймав себя на этой мысли, я разозлился. Какого черта мне должно быть страшно? Позади меня мой хороший приятель, майор милиции, протаптывал тропинку в паркете. Он ждал, что я скажу ему, в каком шкафу прячется чудовище, чтобы он мог открыть дверцу и зарубить его. Ну хорошо, не зарубить. Застрелить из табельного ПМ, хотя зарубить было бы надежнее. Я знаю кое-кого, кому мало повредит пуля из пистолета Макарова, всаженная в башку с расстояния в два шага. Но таких существ, надо признать, в Москве водится немного.

И хорошо, что Олег Селиверстов о них не знал. Быть героем намного проще, если ты уверен, что у тебя есть подходящее оружие против монстров. Нет, он не струсил бы выйти и против такого чудовища, для которого разве что танк мог бы считаться годным противником. Наверняка не струсил бы. Но не нужно ему думать о том, что такие бывают.

Лишнее.

Мне даже изображать из себя героя не требовалось, только выследить эту тварь. Посидеть спокойно посреди комнаты, залитой кровью, пока монстр не выйдет на свет. Не такой уж и подвиг, честно говоря. Бывают задачки и посложнее.

Если вам хотя бы однажды снился кошмар, вы знаете — самые страшные чудовища всегда появляются там, где вы не можете их увидеть. За приоткрытой дверью подвала. Под кроватью. С той стороны окна, в темноте. Сначала ты чувствуешь, что там кто-то есть. Кто-то злобный, намеренный убить тебя. И только потом — видишь, что это действительно так.

Он стоял прямо у меня за спиной, в дверном проеме.

Я развернулся к нему медленно и очень аккуратно, чтобы Олег понимал, что у меня пока все в порядке. Так в кино вынимают руки из карманов под прицелом пары стволов, чтобы показать, что у тебя нет оружия.

Я бы прошел мимо него на улице и не понял, что с ним что-то нечисто. Обыкновенный менеджер, не топ даже, а так, пожиже и поскромнее. Не толстый, но уже рыхловатый. На нем был длинный зеленый дождевик. Такой можно купить на любой распродаже «все по 10 рублей». У него длинные рукава с тугими манжетами и он отлично защищает от дождя, пока не порвется. А поскольку он тонкий, то рвется быстро. Сквозь прореху мне была видна пряжка ремня с логотипом D&G. Рот и нос владельца дождевика закрывала медицинская маска. Этой зимой в Москву занесли особо свирепый штамм гриппа, и маски неожиданно стали очень популярным аксессуаром.

Глаза карие, нос прямой, брови темно-каштановые, волосы коротко стриженные, светлее на пару тонов. Обычный, ничем не примечательный человек.

Вот только властности, звучащей в его голосе, хватило бы на десяток президентов. И еще осталось бы.

— Встань, — сказал он. — Я тот, кто ждет на пороге, кто открывает врата для тебя, чтобы ты мог пройти. Я дал тебе живую кровь, чтобы ты мог отыскать путь, и я принес железо, чтобы ты был послушен мне. И землю, которой я упокою тебя, когда ты исполнишь мою волю, я приготовил для тебя. Встань!

Мертвец с разбитым лицом и сломанной правой рукой, лежавший у его ног, протяжно застонал и поднялся. Я прикусил губу и задержал дыхание, чтобы не вскочить вслед за ним. Обычно это помогает собраться и прояснить сознание. И только тогда понял, что именно не позволяло мне все это время чувствовать себя в безопасности. В квартире, где было убито пять человек, не осталось ни одного призрака.

Нормальный человек, получив по морде, непременно даст обидчику сдачи или, на худой конец, пожалуется кому-нибудь, кто может сделать это вместо него. После смерти с его чувством справедливости не происходит ничего фатального. Всякий убитый намного дольше умершего естественной смертью болтается возле места своей гибели вместо того, чтобы отправиться в новую полноценную жизнь. Его держит здесь желание расквитаться с убийцей. Конечно, если он помнит, что с ним произошло и кто он вообще такой.

Все, что есть у мертвого человека, — это его память. Украсть ее — преступление куда более серьезное, чем подрезать кошелек или ломануть кредитную карту. Вы не перестанете быть собой оттого, что у вас украдут деньги. У всех нас есть место, где мы храним свои воспоминания; все приятные моменты и все обиды, все наши достижения и допущенные ошибки спят там, сбившись в одну большую теплую кучу, как котята. Попробуйте представить, что у вас украли ваш первый брак. Или все школьные воспоминания, включая ту поездку на море, во время которой вы впервые поцеловали девушку. Или ваши велопутешествия и щенка, которого принес отец, когда вам исполнилось десять. Или вообще все — от момента рождения до момента смерти. Как будто вы вообще не жили эту жизнь.

Нравится?

Этот парень в зеленом дождевике не просто убивал людей, чтобы потом поднять их как зомби. Он забирал себе их воспоминания. И он был сильнее всех, кого я когда-либо видел. Я еще на лестнице должен был понять, кто тут наследил. Понять — и сдать назад. Любой разумный человек на моем месте поступил бы именно так.

Он не был менеджером или кем-нибудь в этом роде.

Он был некромагом. Многие профессии накладывают свой отпечаток на личность человека, но есть такие, которые формируют ее.

Он поднял руку, и мертвец, как марионетка, послушно двинулся вперед. Сквозь меня. Я вздрогнул. Ощущение было такое, словно мне по лицу мазнули теплой и вонючей мокрой тряпкой. Губу саднило — прокусил. Я действительно довольно посредственный медиум. Общий настрой, пара-тройка чужих мыслей, коротенький выплеск эмоций, чуть-чуть запахов и тактильных ощущений — вот все, что я обычно выцепляю на месте происшествия. Этого хватает, чтобы достроить в голове картинку. И уж конечно, я никогда не забываю о том, где я нахожусь и что на самом деле происходит вокруг меня. Такого не случалось никогда до сегодняшней ночи.

Впрочем, все когда-нибудь случается в первый раз.

— Кир, все нормально? — негромко спросил Селиверстов.

Нормально?!

Черта с два. Я дрожал так, что у меня стучали зубы. Точно зная, что я в безопасности, я никак не мог заставить себя почувствовать это. Страх заразнее гриппа. Он впитался в стены этой маленькой комнаты, и теперь я дышал им, понимая, что монстр, убивший всех этих людей, все еще ходит по моему городу.

Где-то рядом со мной.

И я не узнаю, что это он, пока он не схватит меня.

Отличная новость.

Подвывая, искалеченные зомби медленно сползались к центру комнаты. Там на выщербленном паркете обычной черной краской из баллончика был нарисован круг. Никаких свечей, плошек с водой, рассыпанной соли — никакого ритуального барахла, которое здорово помогает сосредоточиться на том, что ты делаешь. Трое мертвых мужчин разного возраста, две женщины, старая и совсем молоденькая, укладывались головами друг к другу, устраивая посреди комнаты нечто вроде огромной кошмарной ромашки. Я чувствовал, как крепнет ее стебель, уходящий вниз по этажам и дальше, под землю.

Что пряталось там, внизу? Я сомневался, что хочу это знать.

— Черт возьми, что с тобой происходит? — спросил Олег.

Он нервничал, и я должен был успокоить его. Хреново.

Когда люди боятся, они часто делают совсем не то, что нужно было бы делать. Картинка перед моими глазами поплыла, словно у меня резко село зрение, а из всех запахов остался только один — густой железистый запах крови. На мгновение мне стало полегче, а потом некромаг сделал шаг вперед. И там, где сейчас сидел я, он остановился. Мой желудок подкатил к горлу, и уши заложило — так бывает, когда падаешь. Удачное я выбрал место, ничего не скажешь.

Везунчик.

— Воды! — рявкнул я, уже не задумываясь о том, как бы не напугать Селиверстова. Мне было так плохо, что я не мог думать ни о чем другом. Я чувствовал некромага, и одно это отнимало у меня столько сил, сколько ни одна реальная схватка до этого. В сравнении с этим парнем я был слаб, как новорожденный котенок. Он мог походить на страхового агента или специалиста отдела маркетинга, но это было сродни тому, как бородавчатка притворяется камнем на дне, пока вы не потревожите ее.

Никогда раньше я не ощущал столько силы. Его мощь пугала. И я не знал, что можно противопоставить ей.

Олег тут же метнулся на кухню и вернулся с кружкой. Застыл надо мной, не понимая, что делать дальше.

— Лей! — велел я, не отрывая рук от пола. — На макушку!

Вода оказалась холодной, и это привело меня в чувство.

Губу дергало, и по подбородку стекала кровь. Ладно, могло быть и хуже.

— Ну что там? — спросил Олег и, когда я не ответил, потряс меня за плечо.

Я сказал, что могло быть и хуже? Сглазил.

Все окна в квартире были закрыты, да к тому же коммунальщики топили, как черти. Не представляю, как Олег умудрился замерзнуть, но его ладонь показалась мне ледяной. Я знал, что этого не могло быть, но ощущение было совершенно четким. Сквозь куртку-мембранку, сквозь свитер, сквозь футболку я чувствовал холод его пальцев. Чертова метафизическая дрянь!

Что-то не так было не с ним. Со мной.

Ни оттолкнуть Олега, ни закрыться я уже не успел. Тьма, скопившаяся в комнате, учуяла живого незащищенного человека рядом со мной и ударила, пройдя сквозь меня. Олег закричал, потом закашлялся, упал на колени и заскреб пальцами по полу.

Когда тебя впервые накрывает смерть, это так страшно, что почти больно.

Если бы не я, он был бы здесь в безопасности. Сейчас я был тем сторожевым волоском в ловушке венериной мухоловки, которого ему опасно было касаться. Когда ты глядишь во тьму, тьма, скорее всего, тоже глядит в тебя. Мне не стоило забывать об этом только потому, что я был для нее негодной добычей.

Есть причина, по которой я ненавижу работать в команде.

Когда ты не один, ты всегда должен помнить о тех, кто слабее, и делать все, чтобы защитить их. Даже в ущерб результативности твоих собственных действий.

Я не альтруист. Я никогда даже не притворялся альтруистом. Просто сейчас это был единственный способ обеспечить вменяемость хотя бы одного из нас. Я закрыл глаза, на ощупь нашел плечо Олега и вцепился в него. А потом зачерпнул внутри себя столько силы, сколько смог, и вбросил ее в Селиверстова, пользуясь собственной рукой, как переходником. Рашид в таких случаях обходился без прикосновения, но у меня так никогда не получалось. Если совсем честно, у меня вообще этот трюк получался не всегда.

Но в этот раз повезло. Голова слегка закружилась, но в остальном все было нормально.

— Что… это? — ухитрился выдавить Олег. Он все еще стоял на коленях, и зрачки у него были расширены, но потребовать, чтобы я ввел его в курс дела, это ему не помешало. Если бы у меня оставались силы на хоть какие-нибудь эмоции, я бы гордился им, ей-богу.

— Что ты видишь? — спросил я, почти не разжимая губ. С мокрых волос по моему лицу стекала вода и кружка валялась на полу. Я мог протянуть руку и коснуться ее. Она была реальной.

— Они ползут, — прошептал Олег. — Боже, они ползут сюда! Сделай что-нибудь!

Не то чтобы существование зомби было для него тайной. Невозможно больше десяти лет работать в отделении милиции и ни разу не наткнуться на поднятого мертвеца. Пару раз он даже скидывал мне наводки на строительные площадки, где предположительно использовался труд мертвых людей. У него не было возможности прикрывать такие лавочки — не того полета птица. Но у меня была. В последний раз нам с Рашидом хватило получаса, чтобы уложить всю строительную бригаду, пока прораб — единственный живой человек за забором — ходил обедать.

Когда он вернулся, его ждал большой сюрприз.

Вот только Рашид, лучший и самый сильный из всех нас, на этой вылазке здорово перенапрягся и на следующий же день ушел в запой. У себя на Белорусской он с тех пор не появлялся. Когда Лиза наконец дозвонилась до него, Рашид спел ей о том, как холодно зимой маленькой елочке, а потом сказал, что простудился, и попросил подменить его. На неделю. Может быть, на две. Он позвонит, когда ему станет лучше.

— Олег, успокойся, — сказал я. — Они не видят тебя.

Олег схватил меня за руку. Его трясло. Сейчас он был как маленький мальчик, позволивший маме убедить его в том, что монстров не существует, выключить свет в комнате и закрыть дверь в коридор. Храбрый маленький мальчик, вдруг увидевший, как Бука на самом деле выходит из шкафа.

— Я чувствую это, — прошептал он. — Он убил их, Кирилл. Он убил их совсем, так, как будто они никогда не рождались. Как я это чувствую?

Это растерянное, беспомощное выражение странно смотрелось на его лице. Олег Селиверстов никогда ничего не боялся и даже осторожничал крайне редко. При его появлении сами собой прекращались драки и доставались паспорта, буйные алкаши трезвели, а зарвавшаяся шпана превращалась в кучку малолетних идиотов. Он был выше меня на полголовы и почти вдвое крупнее. Может быть, в этом и крылась его слабость. Привыкнув быть самым сильным парнем, он не знал, что делать со страхом, нахлынувшим на него.

— Ты чувствуешь то же, что и я, — ответил я. — Постарайся не обращать на это внимания, потому что мы ничем не можем помочь. Это нереально.

Меня прервал сдавленный всхлип. Не глядя, некромаг протянул руку и за волосы выволок из коридора некрасивую, очень худую женщину. Еще живую, но словно обколотую успокоительным. Ее белая дубленка была измазана кровью, а на правой щеке темнел тонкий разрез. Женщина поскуливала от страха, но не делала попыток вырваться.

Шестая. Здесь было убито шесть человек.

В правой руке он держал длинный обоюдоострый нож с черной костяной ручкой. Ритуальный нож для жертвоприношений. У меня тоже такой был. Он валялся под ванной, и я ни разу им не пользовался. Коротким, привычным движением человек в зеленом дождевике перехватил женщине горло, и кровь забрызгала его ботинки.

— En, Magister male, Dominus, ego tibi, — произнес он. — Responde! Da quod vis!

Против своей воли я шевелил губами, беззвучно повторяя за ним слова. Внутри у меня все дрожало, словно я был собакой, внезапно услышавшей голос давно потерянного хозяина.

Встать и идти искать его!

Бросить всю ту лабуду, на которую я потратил так много времени!

Это было так очевидно, что даже странно — как я не понял этого раньше. Наконец-то я нашел того, кто позволит мне больше ни о чем не беспокоиться. Быть жертвой и жаловаться на то, как сложилась твоя судьба, намного легче, чем жить свою жизнь самому.

И вот тогда я испугался всерьез. Никогда раньше мне не приходилось встречаться с таким уровнем силы. Кровососы с их примитивной вампирьей химией могут отойти и нервно покурить в сторонке.

— Что ты делаешь? — спросил Селиверстов, с ужасом глядя на меня.

Я знал, как сейчас выгляжу. Занятия некромагией никого не делают привлекательнее, но это было сильнее меня. Мораль? Принципы? Осознанный выбор? Все эти стены, которые я выстраивал в течение долгих лет, были слабой защитой от инстинктов. Чувствовать мертвых, владеть ими, бездной взывать к бездне — это было единственным, что я умел делать действительно хорошо. Мне противно было признавать это, но у нас с человеком в зеленом дождевике было много общего. Внутри нас обоих жила тьма. Именно она позволяла нам говорить с мертвыми. Он мог топить котят, а я — тушить горящий дом. Но воду мы брали из одного и того же колодца.

Просто он позволил себе стать по-настоящему плохим парнем.

Если всего увиденного мной раньше оказалось бы мало для того, чтобы я возненавидел его, то вот это стало бы последней каплей.

— Sic jubeo, hoc absolvero, — произнес он, и в комнате поднялся ветер.

Я не знал, как еще можно назвать это. Ветер танцевал, пятная стены красным, выдавливая на пол алое и коричневое, похрустывая и влажно чавкая. Он прошел сквозь меня, как вода проходит сквозь песок, и я знал, что он почуял мое присутствие, просто не счел это важным. Меня качал мертвый ветер, в котором были боль, и страх, и власть, и несвобода. Я стал его частью, и ничто иное меня уже не интересовало. Чертова тварь!

— Magnus vis, volo, — завывал человек в дождевике.

Не знаю, кто преподавал ему латынь, но она была хуже моей. Значительно хуже. Гордыня — грех? Безусловно. Но иногда она может оказаться единственным спасательным кругом, до которого ты сумеешь дотянуться.

— Валим. — Я едва мог пошевелить губами, но Олег услышал меня.

Олег распахнул входную дверь пинком и, кажется, выбил замок. Он выволок меня из квартиры за шкирку, как котенка. Уже на лестнице я выскользнул из собственной куртки и рванул вперед, мечтая оказаться как можно дальше отсюда. Потом впечатался мордой в чью-то обтянутую дерматином дверь, и тут меня все-таки вывернуло. Трехзвездочным киновским коньяком.

В квартире напротив горестно и протяжно завыл ризеншнауцер. Так, словно мертвого почуял. Надо же, проснулся! Все прошляпил, дружок. Поздно пить боржом, когда почки в малом тазе.

Подняв голову, я увидел сержанта Рыбку, взирающего на меня с брезгливой снисходительностью человека, сутками не снимающего форму и регулярно выезжающего на трупы.

— Товарищ майор, вы кого привели? — спросил он. — Он же нам тут заблюет все.

Да, у меня слабый желудок. На мои профессиональные качества это никак не влияет, правда, моей уверенности в себе редко хватает на то, чтобы я не обижался на подколки. Но если кому-то станет легче от возможности поржать над неподготовленным к зрелищу цивилом — велкам. Каждый самоутверждается, как умеет.

У Олега тоже был свой способ.

— Сержант Рыбка! — рявкнул он, все еще слегка бледный от увиденного, но уже успевший худо-бедно взять себя в руки. — Десять отжиманий! Выполнять!

Я знаю, есть организации, в которых не принято спорить с начальством, но еще полчаса назад и отданный Олегом приказ, и та готовность, с которой сержант бросился его выполнять, меня бы взбесили. Сейчас я смотрел, как он старательно отжимается на заплеванном полу лестничной клетки, и ничего не чувствовал. Хреново. Впрочем, моральные терзания вполне можно было отложить на потом.

— Олег, — сказал я. — Это было жертвоприношение.

— Поехали, — бросил он. — Потом поговорим.

Селиверстовский «Форд-Фокус» шуршал шинами по снежной каше. За ночь талую коричневую бурду на проезжей части слегка приморозило, и теперь она по крайней мере не чавкала, когда ее месили колесами. На улицах было безлюдно.

В канун Нового года Москва на две недели превращается в шумный торговый центр, куда отовсюду стекается народ. Подарки, детские елки, вечеринки, корпоративные пьянки… Да мало ли какую причину может выдумать человек, не желающий уныло сидеть дома, пока другие люди проживают яркую настоящую жизнь!

И никого не волнует, что это только иллюзия.

Каждый из тех, на кого ты смотришь с завистью, при определенном раскладе может с такой же завистью посмотреть на тебя. Встречаешь праздник с семьей? Ты счастлив, тебя кто-то ждет, и у тебя есть с кем разделить дурацкий новогодний салат. Идешь в кабак? Ты счастлив, у тебя есть финансовая возможность как следует оторваться, кто-то будет развлекать тебя до утра, и, может быть, ты даже кого-нибудь снимешь. Идешь к друзьям? Да это же лучший способ провести новогоднюю ночь, жаль, что меня жена не пустит. Ждешь боя курантов один, без елки и с бутылкой пива? Ты просто не умеешь ценить своего счастья — свободный, независимый человек.

Никто не мечтает о том, что у него уже есть, а вот то, что тебе вряд ли достанется, всегда кажется более привлекательным, чем оно есть на самом деле.

Лично я в новогоднюю ночь мечтал выспаться.

Селиверстов молча довез меня до самого подъезда. Машина вползла правым передним колесом на тротуар — припарковалась. Достал сигареты, выудил из бардачка зажигалку. Руки у него подрагивали. И в этом состоянии он вел машину? Зимой? По ночной Москве? Круто. Я запоздало испугался.

Олег прикурил и только потом посмотрел на меня.

— Что сидишь? Иди домой, отчет мне пришлешь в письменном виде, — сказал он.

В большинстве случаев лучше не давить на приятеля, если он не готов прямо сейчас говорить с вами о том, что его мучает. Когда захочет, тогда и расскажет, что не так. Вот только в моем положении ждать, пока Олег созреет до разговора по душам, было слишком рискованно. Я уже сутки чувствовал себя так, словно меня постирали в машине на высоких оборотах. У меня кончилась медицинская страховка — именно в тот момент, когда тысячелетняя вампирша захотела, чтобы я поднял для нее зомби. К тому же моему школьному приятелю поручили поймать убийцу, способного выдернуть с улицы и завести в пустующую квартиру шестерых взрослых людей.

Тактичность — вещь хорошая, но я не мог сейчас позволить себе эту роскошь. Однажды это уже дорого мне обошлось.

Если с Олегом что-то неладно, я должен узнать об этом.

На всякий случай.

Поэтому я не сдвинулся с места.

— Сначала ты скажешь мне, что случилось, — попросил я.

Селиверстов покатал дымящуюся сигарету между пальцами, как карандаш. Усмехнулся.

— Я все понимаю, Кир, — сказал он. — Мы друзья, и все такое. Но если ты еще раз провернешь что-нибудь вроде того, что сделал со мной в квартире, обещаю, я тебя пристрелю.

Я сделал? Отлично. Ладно, это была моя вина. Мне следовало выставить Олега из квартиры, как только я понял, в чем там дело. Мне следовало все предусмотреть просто потому, что Селиверстов не мог этого сделать. Я вообще был единственным медиумом, которого он знал. И он верил мне.

Вот только я не представлял, что нечто подобное вообще возможно.

Если налить воду в один из сообщающихся между собой сосудов, она непременно перетечет во все остальные сосуды этой системы. Но не в стакан с карандашами, который стоит на том же столе, что и учебное пособие. Олег был тем самым стаканом, и тьма нашла его через меня. Стресс, перегрузка, сила воздействия, вампирий укус — я не знал, что спровоцировало этот эффект, и очень надеялся, что это больше не повторится. Латание чужой психики на скорую руку исключительно за счет своих собственных внутренних ресурсов — не то приключение, которое вы захотите пережить снова.

Я уже открыл рот, чтобы объяснить ему это. Меня остановил его взгляд.

В пятом классе ему вместо меня влетело за разбитое окно директорского кабинета, и он так и не сдал меня. В седьмом Олегу влепили пару за контрольную по русскому, и я тут же случайно испортил классный журнал во время драки с ребятами из параллельного класса. В девятом, когда в нашу школу перешла Валя Кононенко, мы просто бросили монетку, чтобы решить, чьей девушкой она будет. Теперь Олег Селиверстов смотрел на меня, как на бомбу с часовым механизмом. Так, словно прикидывал, какие проводки стоит перерезать у меня внутри, чтобы не рвануло.

Нельзя сказать, что я не ожидал этого, но все-таки надеялся, что обойдется.

Я молча вылез из машины Селиверстова и потопал к подъезду, так ни разу и не обернувшись. И не нужно было, собственно. Олег взял с места так резко, как будто боялся, что я передумаю и брошусь за ним в погоню. Ну и ладно. Мне все равно.

На поспать у меня оставалось всего пять часов, и дурак бы я был, если бы решил потратить их на переживания по поводу его душевного состояния и наших испорченных отношений. В конце концов, Олег — взрослый мужик. Хочет психовать, пусть психует.

Есть набор правил, как быть нормальным человеком.

Как совершенно верно заметила Алла Семеновна, нормальные люди приходят домой не позже восьми, смотрят телевизор, ужинают и ложатся спать. Обычно у них есть кто-то, с кем можно вместе пялиться в экран, есть мясо по-французски и ложиться в постель. У них вообще есть много такого, чего нет у меня.

Дача.

Собака.

Дети.

Оплачиваемые отпуска.

Машина, с которой можно спокойно возиться в гараже по выходным.

Новогодние корпоративы в пивном ресторанчике, где подают немецкие колбаски с капустой и пряную австрийскую свинину, приготовленную на открытом огне.

Возможно, будь у меня все это, я не думал бы, что это так уж хорошо. Но чужой кусок пирога всегда кажется больше и слаще. Кроме того, если бы я стал добропорядочным сисадмином, хозяином толстолобого лабрадора, нормальным мужем и отцом, кто бы делал мою работу? У меня есть долг. Звучит высокопарно, но мне нравится так думать.

Во всяком случае, это дает мне иллюзию того, что у меня был выбор — кем быть.

Я вылез из штанов еще в прихожей и тут же бросил их в ванну.

Они были чистые.

Правда.

Но у меня все равно возникло дикое желание залить их горячей водой и бухнуть в ванну полпачки порошка. Надо было бы еще поесть, но сил уже не оставалось. Я отключился сразу же, как только добрался до дивана и обнял подушку.

Иногда мне хочется, чтобы по моей квартире шлялся кто-нибудь, кроме меня самого. Кто-то, кто мог бы разогреть мне замороженную еду в микроволновке, сварить кофе и накрыть меня одеялом, когда я выпаду в осадок. Кто-то, кому было бы небезразлично, когда и в каком виде я приползу домой с вызова. Кто-то, на чьи колени я мог бы положить голову, когда внутри становится так мерзко, что жить не хочется. Наверное, это нормально. Время от времени всякому одиночке хочется перестать быть таковым, но в моем случае обниматься с подушкой все-таки предпочтительнее.

Во всяком случае, она еще ни разу не пыталась меня убить.

Одиночество — привилегия сильных.

Тот, кто несет ответственность за семью, кто принимает решения и хорошо зарабатывает, имеет право на раздражение. Он может сказать: «Хватит трахать мне мозги своей болтовней, я устал». Тем, кто сидит на шее у кормильца и кого с позором вышвырнут с любой приличной работы, этого делать нельзя. В самом деле, что такого Рита делала для того, чтобы устать? Разве трудно встать по будильнику, пробежаться в магазин, приготовить легкий завтрак, придумать годные планы на вечер, почистить аквариум, покормить рыбок, рассортировать и постирать белье, стараясь не шуметь и не мешать вкалывающему мужу, а потом узнать, почему все это она сделала неправильно?

И уж конечно, никто не должен уставать от того, что на него ругаются. Кроме того, «дура» — это же не ругательство. Это констатация факта. Ей стоило бы быть благодарной Папернову за то, что он до сих пор терпит в доме такую криворукую истеричную дуру, как она. Другой бы давно выгнал, а он все мучается.

Любит.

Даже работу всю домой перетащил, чтобы не оставлять ее без присмотра. Рита хорошо понимала — без его контроля она давно бы устроила в квартире, оставшейся ей от родителей, потоп, пожар или помойку. Она всегда была мечтательницей, плохо приспособленной к реальной жизни. Ей повезло, что Папернов ее подобрал.

Прикосновение холодного воздуха заставило Риту открыть глаза. Ванная была тем местом, где она могла побыть одна, имея на то уважительную причину. Но, конечно, не два часа. Вода уже почти остыла. Папернов стоял возле ванны, рассматривая этикетку на пузырьке с пихтовым ароматизатором.

— Сколько можно валяться? — спросил он. — Я уж думал, ты тут сдохла.

— Извини, я задремала, — пискнула Рита.

— Всю квартиру провоняла дрянью своей, — брезгливо потянув носом, сказал Папернов. — Ты смерти моей хочешь!

— Прости, я не нарочно. — Рита закусила губу. — Может, форточку открыть?

— Бесполезно, — отказался он. — Я так понимаю, на все наши планы ты, как обычно, наплевала?

— Нет-нет, — заторопилась Рита, панически пытаясь вспомнить, что именно из ее утренних предложений одобрил муж. — Я сейчас волосы высушу, это пять минут.

Фен, включенный в розетку, лежал на краю раковины, уставившись на нее черным глазом кнопки. Так неудачно лежал, что достаточно было бы одного неловкого движения, чтобы он упал в ванну.

Той зимой меня украли бомжи.

Не знаю, на кой черт я им сдался, но факт — украли. Подвал, где они свили себе гнездо, был сырым и темным, он пах гниющими тряпками и мазью Вишневского. Труба, тонким щупальцем вытянувшаяся вдоль стены, подтекала. Старые ковры и газеты, картонные коробки и драные пальто, брошенные прямо на пол, — все, что догнивало здесь вместе со своими владельцами, было мокрым и холодным.

Накануне меня сильно избили за попытку удрать. Я лежал ничком, лицом на грязном голом бетоне, и во рту у меня был привкус крови. В темноте кто-то ходил, приволакивая ногу, время от времени наступал на меня и ругался.

Жрать хотелось неимоверно.

Умыться? Согреться? Да, это тоже, но в первую очередь — жрать.

Я заставил себя встать на четвереньки и подползти к окну, сияющему под самым потолком. На улице был вечер, и слабый свет стекал на неровный подвальный пол. Снизу я видел только ноги: женские в изящных сапожках, мужские в толсто-подметочных ботинках, детские в резиновых ботиках и старушечьи в убогих растоптанных мокасинах. Цокали по асфальту каблуки, хрустела тонкая корочка льда, проламываясь под нажимом, изредка взвизгивали мелкие камешки. Там, наверху, шумел мир обутых людей, куда мне, босому, путь был заказан.

Тем, кого украли бомжи, ботинок не положено.

Я точно знал, что сделаю в следующий момент. Я подниму руки и ухвачусь за железный штырь, вбитый в тротуар перед окном. Я подтянусь и улягусь животом на ледяной асфальт. Я буду осторожен и не издам ни единого звука, когда бутылочный осколок прочертит длинную красную полосу у меня на животе. И тогда, когда я уже решу, что пора праздновать победу, одновременно случатся две вещи.

Увидев меня, выползающего из подвала, истошно завизжит какая-то женщина в коротком белом полушубке, с лысой собакой на руках.

И кто-то крепко схватит меня за ногу, равнодушно поинтересовавшись: «Эй, борзый, далеко собрался?»

В этот момент я всегда просыпаюсь.

Я провожу в этом подвале пару ночей в год с тех пор, как мне исполнилось восемь. И мне ни разу не удавалось выбраться наружу. Специфическое развлечение, кто бы спорил. Но с людьми нередко случаются куда более неприятные события, чем временное пребывание на чужом месте. Гадкое, но вполне безопасное.

Проблема в том, что это снится мне только тогда, когда я понимаю, что не способен справиться с бардаком в моей жизни без посторонней помощи.

Под бубнеж телевизора я быстро отыскал в шкафу чистые и хотя бы похожие между собой носки, влез в джинсы и длинный синий свитер пристойного вида, а сверху, посомневавшись немного, натянул пальто. Сунул в карман «Удар». Не бог весть что, но всяко лучше, чем совсем ничего. В слегка потертой кожаной куртке я чувствовал бы себя куда увереннее, но после вчерашнего она выглядела неважно. И главное, странно пахла.

Честно говоря, мне вообще захотелось ее выбросить. Терпеть не могу держать дома вещи, которые напоминают мне о том, что я умею бояться. Хорошо умею. Лучше, чем что бы то ни было еще.

Но равноценной замены этой куртке у меня не было. Не заработал.

Лиза сначала прислала эсэмэску, дождалась моего ответа и только потом позвонила. Ничего особенного, обычная вежливость человека, которому самому слишком часто приходится просыпаться от телефонного звонка. Но я это оценил. Москва — город офисных работников, уверенных, что жизнь начинается в девять утра и заканчивается около часу ночи. Они твердо знают, что звонить после десяти вечера — неприлично, зато абсолютно уверены, что звонком в два часа дня разбудить никого невозможно.

Когда у меня есть работа, мои сутки раскладываются на девятнадцать часов бодрствования и пять — сна, но эти пять редко выпадают на ночь.

— В эту субботу у нас планируется зачистка промзоны в Выхино, — сообщила Лиза. — Хорошие деньги.

— Это вместо новогоднего корпоратива? — хмыкнул я.

— Ну какая работа, такие и корпоративы, — отозвалась она. — Будут Макс и Марька, Лариса тоже обещала подъехать, но без гарантии…

— А что Рашид? — перебил ее я.

— Он трубку не берет, — тут же помрачнела она. — Так как?

Терпеть не могу работать без страховки там, где в любой момент на тебя может вывалиться какая-нибудь пакость. Рашид — неважный боец, но он всегда успевает почуять любую нежить до того, как она нападет. Если он сдулся, это будет паршиво. Рано или поздно это случается со всеми талантливыми медиумами — как будто однажды они осознают, что получили впечатлений больше чем достаточно.

В стакан, который уже полон, нельзя налить еще немного, чтобы содержимое не вылилось через край.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал я. — И… я доеду до него сегодня.

— Ты нас очень выручишь, — серьезно ответила Лиза. — Звони, если что, я на связи.

У меня уже было «если что», но я не стал говорить ей об этом. Она все равно ничем не смогла бы мне помочь.

Отчет я отправил Селиверстову электронной почтой с запросом подтверждения о прочтении. Я хотел быть уверенным, что он его получит.

В декабре всегда есть один или два таких дня, которые оправдывают существование всего этого месяца. Светает поздно, однако небо с самого утра ясное и высокое, как своды католической церкви. Ветра нет. Все затянуто блескучей снежной паутиной, и, как огромные леденцы, торчат из снега старые, черные от влажности деревья. На стеклах — морозные разводы, на припаркованных машинах — снежные шапки, а по белым газонам тянутся цепочки собачьих следов. Возле метро не видно ни птиц, ни крыс — холодно, только гастарбайтеры в оранжевых жилетах споро скалывают ломами лед, перебрасываясь между собой непонятными москвичу словечками.

Судя по часам над дверью банка, я слегка опаздывал, но пробежаться так и не рискнул. Приходить на тренировку позже всех, конечно, неприятно, но менее неприятно, чем свернуть себе шею. Зимняя Москва с ее почти сплошь покрытым тоненькой корочкой льда асфальтом — не лучшее место для пробежек.

Особенно если ты не в кроссовках.

— Сдвигаем ступни, колени выпрямлены, руки свободно опущены вдоль тела, лицевые мышцы расслаблены, — медленно и очень четко, как для иностранцев, проговаривал тренер. — Спина прямая-прямая, и мы тянемся макушкой к небу… Еще выше, еще сильнее тянемся!

Допускаю, что для этого смуглого парня, родившегося в Питере, но большую часть своей жизни проведшего в Бангалоре, Нью-Дели и Катманду, мы и впрямь были иностранцами. Он говорил на английском, хинди, тамильском и малаяме почти так же свободно, как на русском, однако не спешил зарабатывать деньги переводами.

За каждое проведенное занятие руководство центра изучения индийской культуры выдавало ему какие-то донельзя смешные гонорары, но финансовые вопросы этого парня, казалось, совершенно не парили. Он занимался тем, чем считал нужным заниматься.

— Представьте, что из вашей макушки выходит луч яркого света, который устремляется вверх, — продолжал тренер, не глядя на нас, но совершенно точно зная, где и как именно сейчас стоит каждый. — Постарайтесь почувствовать его. Он соединяет вас с небом.

Санскритское слово «йудж» означает «связь».

Как и для других древних языков, для санскрита характерна многозначность употребляемых слов, а потому «йудж» — это еще и гармония, и обуздание, и упражнение. Весь комплект по цене одного предмета. Есть люди, которые считают йогу еще одним модным велнес-направлением, вроде пилатеса. Это примерно то же самое, что считать микроскоп специализированным учебным оборудованием для кабинетов биологии.

В самом деле, регулярные занятия йогой способствуют похудению, укреплению сосудов и повышают общий тонус организма. Но это не главное. Йога — способ стать тем, кем ты должен быть, и это работает даже тогда, когда ты просто пытаешься убрать брюхо.

В этой группе я всегда выглядел даже не белой вороной, а фиолетовым сириусянским ежиком. Чисто теоретически это была смешанная группа для продвинутых пользователей, посвящающих самостоятельным тренировкам не меньше часа в день и два с половиной — групповым каждую неделю. Под руководством самого толкового тренера, которого я смог найти в нашем районе. Я ничего не имею против фитнес-йоги, которой можно позаниматься в каждом втором спортивном клубе, но для решения моих задач она не годится. Мне плевать на индекс массы тела и объем мышечной массы. Как правило, меня вообще не очень интересует, как я выгляжу.

Гораздо важнее то, как я себя чувствую.

Каждую неделю в этом зале в течение двух с половиной часов занималось йогой двенадцать женщин в возрасте «чуть за тридцать». И я.

Они ходили сюда, чтобы подтянуть живот, сбросить вес, улучшить общее состояние и после занятий потрепаться с подругами за стаканом сока из моркови и сельдерея. Я — чтобы не дать себе окончательно спятить.

Конечно, я мог бы заниматься сколько угодно правильной йогой дома, один, поглядывая на экран телевизора. Я вообще очень много могу один. И делаю. В этом и проблема.

Сочетание молока, аниса, имбиря и зеленого кардамона способно творить чудеса, превращая в приличный напиток даже самый дрянной дешевый чай. Я не знал, почему Рам Джатравала, осевший в Москве после окончания института, решил открыть свое кафе именно здесь, на задворках, но меня это вполне устраивало. Это скромное заведение с низкими потолками и еще более низкими ценами располагалось дверь в дверь со спортивным залом, так что даже зимой можно было накинуть куртку и идти пить чай, не опасаясь простудиться.

Волосы у меня все еще были мокрыми после душа.

Я сидел у самого окна, высокого, очень тщательно отмытого, выходящего на безлюдную узкую улочку, и беспардонно жрал карри, запивая чаем. Вообще-то сразу после тренировки есть не положено, но я не знал, когда у меня в следующий раз будет время этим заняться.

Я ел и краем уха слушал, о чем разговаривают нормальные люди. Подслушивать чужие разговоры, конечно, невежливо, но что поделать, если кто-то говорит слишком громко? К тому же — каюсь — мне действительно нравится время от времени получать доказательства того, что большая часть мира все еще живет так, словно смерти не существует вовсе. Нормальные люди умеют находить для себя нормальные проблемы.

Любовь.

Деньги.

Социальный статус.

У женщины, потягивающей латте из высокого стакана, были красивые ноги, длинные каштановые волосы и лицо тициановской Марии Магдалины.

— Я не понимаю, хоть убей, почему ты не можешь забыть этого совершенно никчемного парня, — говорила ее подруга с волосами цвета клюквенного джема, сидевшая спиной ко мне. — Тебе всего тридцать пять, ты красивая умная женщина, отлично зарабатываешь и уже могла бы найти себе кого-нибудь поинтереснее.

— Он был особенный. — Магдалина мечтательно улыбнулась. Такая улыбка кажется уместной на губах кого-нибудь не старше восемнадцати, но в ее исполнении она выглядела странно.

— Чем? Тем, что не боялся тратить твою зарплату на свои увлечения? — хмыкнула красноволосая, принимаясь ожесточенно листать меню.

— Тебе не понять. — Магдалина отодвинула свой стакан. — Когда появляется кто-то… мужчина, способный сказать тебе «пойдем со мной» так, что ты вскочишь и побежишь за ним, — это большое счастье. И это никогда не забывается. Иногда даже через много лет ты думаешь, что это и есть любовь, которую ты прошляпила по собственной глупости.

«Стоп», — сказал себе я. Мне очень, очень не понравилось это «пойдем со мной». Это выглядело так, словно мироздание активно намекало мне на что-то, что я упустил, а я не мог понять, что это. Воображаемая собака внутри меня сделала стойку на это словосочетание.

— К тому же он женат! — отрубила красноволосая.

— Ну Мариш… — улыбнулась Магдалина. — Пора бы уже как-то научиться считаться с объективной реальностью. К этому возрасту все приличные парни оказываются женатыми.

— Ты полагаешь? — Красноволосая обернулась ко мне. — Простите за нескромный вопрос, вы женаты?

Мне, наверное, должно было польстить, что она сочла меня приличным парнем. Но я был не в том настроении.

— Мы с женой расстались пять лет назад, — сухо ответил я. — Но — да, официально я все еще женат.

От необходимости говорить что-либо еще меня спасла эсэмэска. Мельком взглянув на экран, я извинился, оставил деньги на столе и торопливо вышел на улицу. Может быть, даже излишне торопливо. Без особой необходимости я стараюсь не врать. Вовсе не потому, что я такой уж честный парень в белой шляпе. Просто врать вредно. У курящего человека дрянь накапливается в легких, у лгущего — в голове. Не то чтобы от этого можно было умереть, но я знаю нескольких ребят, с которыми мы одно время занимались одним и тем же делом, вляпавшихся в большие неприятности исключительно из-за того, что у них внутри было слишком много дряни.

Но есть вопросы, которые я не готов обсуждать так, чтобы оставаться действительно честным. Иногда у тебя нет ничего, кроме той лжи, которую ты выдумал для себя, чтобы продолжать жить. И даже понимая, что это ложь, ты не в силах от нее отказаться.

Просто потому, что тебе больше не на что опереться.

Удивительно, но Рашид открыл мне практически сразу. Мне даже не пришлось барабанить в дверь. В полутьме коридора за его спиной поблескивали пустые бутылки.

Он стоял в дверях, похожий на больного гнома, и дышал на меня перегаром — худой, очень смуглый человек небольшого роста. В его темных волосах кое-где проглядывала седина, и майка в желтых разводах висела на нем как на вешалке. Странно, но раньше я никогда не думал о Рашиде как о старике, хотя он был старше меня почти вдвое.

Здесь, в большой и очень запущенной квартире, доставшейся ему от родителей, он жил один. Он вообще всегда был один, сколько я его знал.

Таким, как мы, в одиночку безопаснее.

— За тобой никто не следил? — спросил он.

Я покачал головой. Он недоверчиво хмыкнул и прикрыл на секунду глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Потом кивнул и все-таки впустил меня внутрь. По сравнению с ним я вовсе не был параноиком.

— Хочешь выпить? — спросил он, проходя на кухню. — А то полный дом живых людей, а выпить не с кем.

— Можно подумать, ты звал их в гости, а они отказались, — хмыкнул я.

— Чертовы твари, — отозвался Рашид. — Неужели так трудно понять, что человеку плохо? Ты не думай, у меня все в порядке с головой, но есть же очевидные вещи!

Я давно привык к тому, что очевидных вещей в мире не существует вовсе, но спорить с ним не стал. Возражать Рашиду всегда было совершенно бесполезно. Как все хорошие медиумы, он существовал в какой-то своей, параллельной реальности.

— Лиза волнуется за тебя, — вместо этого сказал я.

— Как же, держи карман шире! — буркнул он, доставая из холодильника запотевшую бутылку водки. — Ей просто не на кого повесить мой участок. Срань господня, если бы это что-то меняло. Если бы хоть что-нибудь что-то меняло!

Очень мне не понравилось, как он это сказал — спокойно и совершенно обыденно. Без возмущения.

— Что ты имеешь в виду? — Я уселся напротив него и водрузил локти на стол.

— Что я имею? — переспросил Рашид, свернул пробку с бутылки и сделал несколько длинных глотков прямо из горлышка. — У старика, живущего прямо надо мной, неделю назад умерла жена. Симпатичная такая, чистенькая бабушка-одуванчик. Умерла быстро, вероятно, даже без мучений, за несколько дней. В тот день, когда она уехала на «скорой» в больницу, он простыл. Зима. Холодно. Пожилой и не слишком здоровый человек. Ничего удивительного. А когда смог подняться, ему сообщили, что труп его жены уже сгорел в больничном крематории — вот, пожалуйте забрать урну с прахом и соответствующие бумаги. И теперь я все время думаю — чье место она заняла? Того парня из автомастерской, которого мы отправили домой неделю назад? Той грустной старухи в дурацкой розовой шапке? Той маленькой девочки, которую ты нашел на Трех вокзалах в прошлом месяце? Нам кажется, что от нас есть польза. Но хозяева отпущенных нами мертвых все еще хотят получать свои легкие деньги. Вся наша работа, Кир, только вынуждает подонков искать себе новых рабов.

— По-твоему, было бы лучше оставить их в покое? — спросил я. — Пока мы делаем то, что мы делаем, те, кто поднимает мертвых, не могут чувствовать себя в безопасности. Это уже кое-что.

— Удобная философия. — Рашид зло усмехнулся. — Ты видел, как хомяк крутит колесо? У него клетка тридцать на тридцать и на сорок пять. Ему надо чем-то заниматься, чтобы не спятить. И вот он бегает в этом колесе, как дурак, и думает, что изменяет мир.

— У тебя есть другие варианты? — поинтересовался я.

— У меня есть водка, — сказал Рашид. Взял со стола стакан, дыхнул в него зачем-то, поставил обратно. — Бывает, это все, что остается. Вчера ко мне заходила одна… Принесла вот. У нее муж дурной, любит ее по двору гонять, детям тоже достается… Все просила, чтоб я его закодировал. Экстрасенс хренов. Пришлось постараться.

— Ты это сделал? — опешил я. — Как?

Вам не скажет об этом ни один «белый маг в десятом поколении», ни одна «приворожу любимого 100 % гарантия», но на самом деле живого человека практически невозможно заставить сделать что-то против его воли. Можно запугать. Можно соблазнить. Но он без раздумий воспользуется для бегства первой же лазейкой в вашем договоре, которую отыщет. У живого в рукаве всегда прячется джокер — его свободная воля. Хочет быть алкашом? Как ни кодируй, извернется, найдет себе оправдание и напьется. Хочет изменять или лупить жену? Отыщет причину, по которой это будет совершенно необходимо.

Абсолютное послушание знакомо только тем, кто уже мертв.

— Как-как… Лопатой по хребту, вот и вся кодировка. — Он хмыкнул. — Просто и надежно, никакой гребаной мистики.

— Для этого нужно сначала найти того, кому следует дать по хребту лопатой, — заметил я. — А лучше тебя этого никто не умеет.

— Уговариваешь? — прищурился Рашид. — Не надо, не трать время. Это единственная настоящая ценность, которая есть у нас обоих. Я знаю, зачем ты пришел. У тебя проблемы с Рамоной Сангре. Но я тебе тут не помощник, нет, не помощник, даже не думай.

Пожалуй, я бы меньше удивился, если бы он и мне врезал лопатой по спине. Исключительно из благих побуждений.

— С чего ты взял? — спросил я.

— От тебя воняет, — объяснил он. — Это же очевидно.

Я ничего не чувствовал, но, если Рашид говорил, что от меня воняло, значит, так оно и было. Во всяком случае, для него. Почти все знакомые мне медиумы пьют, чтобы не ощущать того, что большинству людей недоступно, но во всем мире не нашлось бы столько спиртного, чтобы сделать Рашида «глухарем». Его мир был полон запахов. То, что для меня было бы холодным и скользким, ему казалось вонью.

— Ты сцепился с одним из кровососов Сангре, — добавил он. — С молодым кровососом, следовательно, живой ты ей нужнее, чем мертвый. Она вряд ли хочет, чтобы ты вошел в число ее детей — для этого она слишком умна. Значит, ей требуется, чтобы ты выполнил для нее какую-то работу. Заметь, я не спрашиваю тебя, что это за работа. Чем меньше я знаю, тем крепче сплю. Может, я и рад был бы помочь тебе, но не могу. Те, кто знаком с Рамоной Сангре, не рискнут пытаться отбить у нее ее добычу.

Интересно, остался еще в Москве кто-нибудь, кто знал о ней меньше, чем я?

У Рашида дрожали руки и, наливая, он выбил стеклянную дробь по краю стакана. Но выпить это ему не помешало. Он почти не пьянел, сколько бы ни заливал в себя. Спиртное делало его более спокойным, чем обычно. Практически нормальным. Но даже это сейчас помогало ненадолго — разговаривая со мной, он трезвел на глазах.

— Я должен бояться? — спросил я.

— Да, вообще-то должен. — Он кивнул. — У нее есть власть. Некоторые болтают, что она появилась здесь еще до того, как русские построили Москву, но я этому не верю. Хотя бы потому, что в то время ей нечего было делать здесь.

— Она всего лишь вампир, — отозвался я.

— Она очень, очень старый вампир. — Рашид покачал головой. — Не стоит ее недооценивать. В тот день, когда ей понадобится твоя голова, ты сам ее отрежешь и заплатишь за доставку. Если ты скажешь ей «нет», она сделает из тебя фарш, чтобы нажарить котлет к ужину. Она не из тех, кто прощает такие вещи.

— Уже сказал, — признался я.

— Тогда ты труп, — сообщил мне Рашид. — Водки хочешь?

Пожалуй, что да, я хотел водки.

Рашид встал, чтобы достать второй стакан, а я остался сидеть. Трудно выглядеть крутым парнем, глядя на кого-нибудь снизу вверх, но рядом с ним я в любом случае не был крутым парнем.

— Спасибо, что предупредил, — сказал я. — Но я к тебе вообще-то не за этим приехал.

— Ты нашел проблему более серьезную, чем тысячелетний вампир, у которого возникла идея насчет того, как тебя использовать? — Медиум восхищенно покачал головой. — Талант! Самородок! И где таких делают?

— Это был опытный образец, который так и не выпустили в массовое производство, — успокоил я его. — Дело вот какое — в столице объявился новый некромаг. Я видел следы его работы, и он сильнее любого из тех, кого я знаю. Он смог оморочить и убить шестерых человек в центре города — никто не заметил ничего подозрительного. На месте убийства не осталось даже призраков.

— Некромаги обычно не убивают. — Рашид нахмурился. — Если только…

— Именно, — подтвердил я. — Это было жертвоприношение.

— Шесть трупов… — пробормотал он. — Кто ему отозвался? Должно быть, у него интересный напарник с той стороны границы.

— Я не смог понять, кто это был, — сказал я. — Что-то очень старое… и легкое. И еще одно — что бы это ни было, оно не питается кровью.

— Существуют ритуалы, позволяющие забирать у живых силу, не трогая кровь. — Рашид пожал плечами и раздраженно отодвинул ополовиненную бутылку. Для него это был подвиг.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ты отлично понимаешь, — буркнул он. — Не делай вид, что это не так.

Черт. Это было то, чего я боялся больше всего. У меня с самого начала было такое чувство, словно мне достался худший из возможных раскладов, но я надеялся, что у Рашида найдется другая версия. Во всяком случае, обычно она у него была.

— Смерть, — сказал я.

— Смерть. — Рашид кивнул. — Во тьме живет множество тварей, которым кровь без надобности, но они ни за что не откажутся попировать ужасом последних минут. Все складывается один к одному, Кир. Тебе придется поговорить с Рамоной Сангре.

— Ты думаешь, это ее работа? — спросил я.

— Нет. — Он покачал головой. — Но если в чьем-то доме завелись крысы, хозяин наверняка захочет об этом узнать. Рамона — очень старая и мудрая женщина. Она не будет устраивать неприятности тому, кто ловит крыс в ее доме. Если кто-то может помочь тебе поймать убийцу, то только она.

— По-твоему, она захочет помочь мне? — спросил я.

— Это неправильный вопрос. — Рашид усмехнулся. — Правильный вопрос — чего тебе это будет стоить. И готов ли ты заплатить эту цену.

Пожалуй, это была самая плохая из сегодняшних новостей.

В том мире, где живет большинство нормальных людей, очень многое можно сделать с помощью денег.

Надоело мыть посуду вручную? Купи посудомоечную машину.

Ненавидишь убираться в квартире? Найми кого-нибудь, кто будет заниматься этим за тебя.

Не разбираешься в налоговой отчетности? Найди компанию, которая на этом специализируется, заплати деньги и забудь о своей проблеме.

Солидный счет — причина для гордости и неплохой аргумент в любом споре, инструмент для решения вопросов и ключ от всех дверей. Тот, кто платит, обычно получает право заказывать музыку и танцевать девушку, если ему это зачем-нибудь нужно. Мне нравятся те, кто любит деньги, — с ними легко иметь дело. Расход, приход, прайс-лист, счет за услуги — все это простые и безопасные вещи.

Для кровососов деньги не имеют ценности — они могут получить сколько угодно в любой момент, когда им это потребуется. Соседям с той стороны мира, куда нормальные люди обычно не заглядывают, финансовая сторона человеческого бытия и вовсе не понятна: миллион долларов представляет для них такой же интерес, что и бутылочный осколок. Но это совсем не значит, что хоть кто-то из них будет готов сделать для вас что-нибудь бескорыстно.

Просто платить за эту помощь вам придется не той валютой, к которой вы привыкли.

К вечеру на улице стало как-то совсем холодно и противно. Снег вихрился под ногами и пытался пробраться за шиворот — не то чтобы полноценная метель, но довольно поганая погода. Чертовски хотелось спать. Вот только нормально выспаться мне не светило совершенно точно. Если бы я был офисным менеджером, я вставал бы каждое утро в одно и то же время, чтобы вечером вернуться домой, выбросив из головы капризы клиентов, придирки начальства и бумажные заморочки. И никто бы не считал это ненормальным. График моей работы нестабилен. Бывает, что я никому не нужен в течение пары месяцев — тогда я уезжаю из Москвы, взяв с собой только банковскую карту и мобильник. Сплю. Ем. Купаюсь. Разговариваю с людьми. А потом наступает время, когда мне приходится бежать как можно быстрее только затем, чтобы оставаться на одном месте. Результат нужен уже вчера, в крайнем случае — прямо сейчас. И если его не выдать, случится дед-лайн, причем не только у меня.

Вероятно, я сам виноват в этом.

На этой неделе мне было чем заняться. Целый букет проблем, требующих немедленного решения. Идеи Рамоны Сангре по моему трудоустройству. Бешеный некромаг. Пропавший бойфренд Марины. И еще кое-что следовало докупить к субботней вылазке в промзону.

Я решил начать с самого простого.

По-хорошему за мятой и имбирем мне следовало отправиться на Тульский рынок, но в пять вечера там уже делать нечего. К тому же имбирная крошка в бумажных пакетиках, валяющаяся на полках практически каждого супермаркета, действует ничуть не хуже натурального корня имбиря. Минус у нее только один — потом кухню пылесосить надо, поскольку крошка во время ритуала разлетается по всему полу. Но ведь это не так страшно, правда?

К имбирю я добавил пучок чуть подвядшей мяты, бутылку безглицериновой водки, соль и десяток обыкновенных хозяйственных свечей. Декоративные синие были бы лучше, но и такие сойдут. При проведении большинства ритуалов цвет рабочей свечи не так важен, как принято считать. Гораздо важнее то, что ты сам думаешь по этому поводу. Все предметы, используемые в ритуальной магии, — всего лишь инструмент для сосредоточения, костыли, помогающие настроиться на нужную волну. Теоретически можно вообще обойтись без них и работать напрямую с образом алтаря у себя в голове.

Наверное, в критической ситуации я был бы на это способен, но наличие материальных расходников облегчает работу. К тому же кроме свечей, соли и земли существуют вещи, без которых действительно нельзя сделать ничего серьезного. По большому счету, я пришел в магазин именно за ними, но почему бы не прихватить по дороге и все остальное?

Карпы в аквариуме были слегка облезлыми и сонными, но, во всяком случае, живыми. Они печально тыкались носами в стекло, разевали рты и ждали смерти. Фиговая судьба, если подумать, но другой им все равно не было положено.

— Почистить? — поинтересовался улыбчивый таджик, занося нож над моей рыбой.

— Нет, спасибо, — торопливо отказался я. — Я сам. Дома.

Еще не хватало, чтобы он убил ее. Некоторые вещи в своей жизни мы должны делать самостоятельно, никому другому это не поручишь.

Всем известно, что убийство — это плохо. Почти все нормальные люди придут в ужас, если вы скажете им, что вам приходилось совершать жертвоприношения во время проведения магических ритуалов. При этом ежедневно в мире убивается около миллиона коров и около двух миллионов цыплят только для того, чтобы каждый желающий мог вовремя получить свой гамбургер или куриную котлетку на ланч.

Мне это кажется ханжеством.

Почему отнимать у животного жизнь, чтобы съесть его мясо или напялить на себя его шкуру, — нормально, а сделать то же самое в иных целях — противоестественно? Я знаю кое-кого, кто в качестве платы предлагает своим помощникам с другой стороны мира собственную кровь. Иногда это работает, если речь идет о существах, достаточно могущественных, чтобы принять ее. С такими я стараюсь не иметь дел, а многие духи вполне могут обойтись кровью жертв с неразвитым сознанием. Цыпленка. Голубя. Рыбы.

И сейчас мне нужно было поговорить с одним из них.

Во всяком случае, это лучше, чем просить совета у тысячелетнего вампира. Ну по крайней мере, безопаснее.

Рыба слабо трепыхалась.

Через кончики пальцев в меня переливалась ее сонная, равнодушная безнадежность. В воде, налитой в термопакет, кислорода уже практически не оставалось, но умирающий карп все равно открывал и закрывал рот, прокачивая ее через жабры. Инстинкты работают даже тогда, когда от этого нет никакого толку.

Я открыл дверь и тут же почувствовал — что-то не так. В моей квартире кто-то побывал. Мои любимые мохнатые тапки валялись в углу прихожей, зонт был небрежно прислонен к стене, а пачка старых газет лежала на полу, а не на обувном ящике. И главное, теперь здесь иначе пахло.

Я терпеть не могу, когда кто-то перекладывает мои вещи, даже если это просто старые газеты. Мне очень не нравится, когда в мое отсутствие ко мне приходят гости, которых я не приглашал. Во-первых, это невежливо. Во-вторых, моя личная статистика утверждает: если кто-то пробрался к вам в дом без вашего ведома, он хочет вас либо ограбить, либо убить. Ни один из предложенных вариантов меня, понятное дело, не устраивал.

Некоторые из моих знакомых считают, что у меня паранойя. Меня утешает только то, что паранойя бывает у живых. Я вдохнул, выдохнул, поставил пакет у двери и, вынув из кармана «Удар», вошел в комнату. Все равно это пришлось бы когда-нибудь сделать.

В моей постели лежал незнакомый мужик. Голый. И мертвый.

Я метнулся на кухню, в ванную, на всякий случай проверил туалет. В квартире больше никого не было. Это смущало меня больше всего. Труп в твоем доме — штука очень неприятная. Вдвойне неприятно, если ты не знаешь, откуда он там взялся. Чужаку трудно попасть ко мне домой — с некоторых пор я стал относиться к гостям с большим подозрением. Но трудно — еще не значит невозможно. Некромаг, на которого наткнулся Селиверстов, вполне мог бы провернуть нечто подобное. Мое счастье, что мы еще не были представлены друг другу. Подозреваю, что его подарок оказался бы более… подвижным.

На всякий случай я внимательно осмотрел труп.

Обычное мертвое тело, ничего особенного.

В этот момент в дверь позвонили, а потом еще и принялись стучать ногой. Просто отлично! Кто-то не только подкинул мне труп, но и позаботился о том, чтобы его нашли. Смысл шутки немедленно прояснился, но легче мне от этого не стало.

Я вывел на монитор изображение с камеры на лестничной клетке. За дверью стоял мужчина в толстой кожаной куртке, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. На его левой щеке росла бородавка, в самой середине которой торчало два черных волоска.

— Кто там? — спросил я.

— Охранное агентство «Лютик», — представился визитер. — К нам на пульт пришел сигнал из вашей квартиры, а потом мы получили звонок, что из этой квартиры доносятся крики о помощи и кого-то явно убивают. Откройте дверь, я должен произвести проверку.

— Не стоит беспокоиться, у меня все в порядке, — отозвался я, лихорадочно соображая, куда и как мне прятать труп, если мужик соберется ломать дверь. Не уверен, что у него было такое право, но тот, кто решил устроить мне неприятности, явно хорошо подготовился. С него бы сталось подкинуть охране липовые доказательства моей преступной деятельности.

— У нас есть основания предполагать, что у вас в квартире труп, — сообщил мужик. — Немедленно откройте дверь, или мне придется ее выломать.

Ненавижу оказываться правым!

— Это какой-то розыгрыш? — спросил я. — Я вас впервые вижу и пускать в дом не намерен. Уходите, или я вызываю милицию.

— Вот мое удостоверение, — сказал мужик и, достав из кармана куртки коричневую книжицу, аккуратно раскрыл ее перед глазком видеокамеры. — Вы откроете дверь по-хорошему?

Черт, это действительно было удостоверение сотрудника охранного предприятия, обслуживавшего наш дом. Того самого, на чей пульт шел тревожный сигнал из моей квартиры.

— Нет, — твердо сказал я. — Это плохая идея. Во-первых, я собираюсь спать, во-вторых, мне долго одеваться, потому что я не помню, куда бросил штаны, а в-третьих, у меня очень сильно болит голова.

— Напрасно. — Стоящий за дверью противно цокнул языком и вздохнул.

Зажужжал движок, и из подъехавшего лифта на лестничную площадку вышли два человека в милицейской форме. Одного из них я знал в лицо.

— Участковый уполномоченный старший лейтенант Хуснутдинов! — представился он. — Получили ваш сигнал. Возникли какие-то проблемы?

— Да вот, открывать отказывается, — наябедничал охранник.

Гамзат Хуснутдинов, присматривавший за порядком в нашем районе уже пару лет, проникновенно уставился в камеру.

— Кирилл Алексеевич, не глупите. Не надо создавать сложности нам и себе, — сказал он. — Откройте дверь, и мы вместе во всем разберемся. Не сомневаюсь, что это какое-то недоразумение. — И добавил, обращаясь к охраннику: — Да я его знаю, нормальный мужик, хоть и с прибабахом — незнакомых людей в дом старается не пускать. Наверняка с кем-нибудь не поладил, но порядок есть порядок. Проверить надо. Удачно, что мы недалеко тут были.

Конечно, я так и поверил. Они оказались здесь совершенно случайно. Так всегда и бывает. Особенно если это кому-нибудь выгодно. Я бы не отказался узнать имя продюсера этого шоу.

— Так мы можем войти? — нетерпеливо спросил сотрудник «Лютика».

— Подождите, — попросил я. — Мне одеться надо.

Я постарался перетащить его в ванну как можно аккуратнее. Черт с ним, потом засыплю все хлоркой и залью «Белизной». Должно помочь. В крайнем случае куплю новую акриловую ванну, не такие уж это огромные деньги.

Вполне подъемные, если подумать.

Эти трое вошли в мою квартиру так, как будто имели на это полное право. Охранник тут же рванул в комнату, словно знал, где и что искать. Хотя почему «словно»? Он сказал, что у него есть основания предполагать, что у меня в квартире труп. Тот, кто предоставил ему эти «основания», уж наверное знал, где оставил свой сюрприз.

Его ждало разочарование: не только трупа, но и никаких следов оного в комнате не осталось. Перепугавшись, я способен на многое. Жаль, не на все, что нужно.

— Чем это у вас пахнет? — спросил Хуснутдинов. Его взгляд мгновенно стал тяжелым и колючим. Может быть, до этого он и впрямь считал, что все происходящее — дурацкое недоразумение. Вот только его нос был с этой версией не согласен.

— Извините, ребята, меня рвало, — сказал я. — У меня температура, и я двое суток не спал, потому что прошлой ночью консультировал на месте преступления ваших коллег — майор Селиверстов может это подтвердить. Я вас очень прошу, посидите две минуты на кухне. Там есть чай, кофе и бутылка коньяка. Чувствуйте себя как дома. А я, простите, сейчас пойду и лягу, потому что мне надо поспать хотя бы пару часов перед дежурством. Если вам действительно обязательно нужно поговорить с кем-нибудь о том, что происходит в этой квартире, поговорите с моим другом. Я скажу, чтобы он поторопился.

— Вы не один? — подобрался охранник, выходящий из комнаты. Странно, что это его удивило. Предполагалось, что он ничего обо мне не знает.

Или нет? Интересное дело…

— Да. У меня приятель гостит, — сказал я. — Надеюсь, он сможет все вам объяснить, а потом закроет за вами дверь. Я отсюда никуда не денусь, будет очень надо — потом разбудите и заберете с собой.

Это было довольно глупо — стучаться в дверь ванной, где лежит труп. И говорить: «Заканчивай там, потому что пришли люди в форме и очень хотят поговорить с тобой». Но, если честно, я был бы очень счастливым человеком, если бы дурацким монологом возле двери все и ограничилось. На моей памяти никто не блевал от того, что глупо выглядел.

Подобно другим предметам, мертвое тело способно хранить память о своем владельце, хотя и весьма недолго. Именно этим я и собирался воспользоваться. У меня была проблема и целых два варианта ее решения — несказанная роскошь. Я мог поднять своего гостя как зомби, выдернув его душу из следующего рождения и засунув ее обратно в покинутое тело. Или напялить это тело на себя, молясь о том, чтобы клиент умер недавно, без мучений и не был носителем никакой опасной заразы. Плоть хорошо умеет помнить свои страдания. Это довольно рискованный фокус — дать ей возможность поделиться ими с тобой.

Угадайте, что я выбрал.

Да, иногда я веду себя как придурочный идеалист. Но это мое решение и мой риск. У тех, кого поднимают насильно, нет возможности отказаться от этого приключения.

Мужика звали Максим, и он работал на автобазе. Накануне ему исполнилось сорок семь, и он умер на второй день празднования этого события. Я знал, что теперь у меня пару недель будет ныть правый нижний зуб мудрости, придется чистить печень, и сердце время от времени будет пошаливать. Чужие болячки очень заразны, а мой гость редко посещал врачей, зато много и беспорядочно пил.

Он был холодный и липкий изнутри, как мороженое, забытое ребенком на скамейке и уже успевшее прокиснуть. Мое собственное тело сейчас посапывало носом на диване, лицом к спинке, накрытое шерстяным клетчатым пледом. Впору взвыть было, так мне хотелось вернуться в него. Вместо этого я открыл чужие глаза, слегка растерялся, пытаясь приноровиться к чужой близорукости. И аккуратно, стараясь не совершать резких движений, выбрался из ванны. Мышцы работали вполне прилично.

В контейнере для грязного белья обнаружилась кое-какая одежда. Я напялил на тело старые джинсы с разлохмаченными понизу штанинами и футболку не первой свежести, из тех, что никогда мне не нравились, но выкидывать было жалко. Максим оказался пошире, чем я. Джинсы едва застегнулись, и молния все время норовила разъехаться.

Его собственные шмотки, заляпанные кровью, комом лежали под ванной, а бедренная артерия оказалась аккуратно вскрыта. В его теле почти не осталось крови. С точки зрения законов биомеханики, двигаться он не мог, однако в некоторых случая суровость законов нивелируется необязательностью их исполнения. Искусство некромагии сродни искусству давать взятки, чтобы заставить нужных людей закрывать глаза на то, что ты делаешь.

Только в моем случае взятку следует совать мирозданию, а это весьма жадный чиновник.

Его тело точно знало, что оно мертво, и теперь изо всех сил старалось убедить в этом меня. Я был вынужден схватиться за раковину, чтобы не упасть — горло перехватило, и внутри, там, где у живых бьется сердце, заболело так сильно, что я едва не прикусил губу. Мне хотелось лечь и сдохнуть прямо сейчас, вот на этом самом месте, чтобы все это наконец-то кончилось.

Вместо этого я нащупал на угловой полке дезодорант и брызнул себе в лицо. Жжение привело меня в чувство. Я торопливо закапал в глаза «искусственную слезу», достал из кармана брюк, спрятанных под ванной, паспорт и вышел к представителям органов правопорядка.

Будем надеяться, что никому не придет в голову вызвать мне врача.

Я провел гостей по квартире, чтобы они могли убедиться, что никаких покойников здесь нет, однако сколько-нибудь пристального внимания удостоилось только мое собственное тело, негромко похрапывающее на диване.

— Может, в тумбочке посмотреть? — задумчиво интересовался Хуснутдинов, едва сдерживая смех. — Или вот под кухонной раковиной еще неизученное пространство осталось…

Участковый был уверен, что над охранным агентством кто-то зло подшутил, потому что на недоразумение это было мало похоже.

Я, пожалуй, тоже решил, что это чья-то неудачная шутка, если бы не одно «но».

Охранник из «Лютика», увидев выходящего из ванной Максима, резко побледнел и теперь глядел на него как на привидение. Тело действительно уже начало потихоньку отекать и неважно выглядело, но это легко было принять за последствия алкогольного марафона. Неприятно, конечно, но ничего неестественного. Ничего такого, что могло бы напугать взрослого мужика с травматическим пистолетом в кобуре.

И тем не менее охранник смотрел на меня с таким ужасом, точно я был дьяволом. Раньше у меня никогда не получалось читать мысли, но этот парень думал так громко, что этого нельзя было не услышать.

Он знал, что разговаривает с мертвецом, боялся его до усрачки и все равно продолжал задавать вопросы. Храбрый чувак. Очень храбрый, но глупый. Похоже, он только сейчас действительно начал понимать, во что ввязался. Хотел бы я знать, кому взбрело в голову организовать это странное шоу.

Кто я такой? Что я тут делаю? Как сюда попал? Хорошего объяснения у меня для него не было — к моменту появления в моей квартире Максим был уже полчаса как мертв. Пришлось импровизировать.

Есть причина, по которой я не люблю врать. Я не очень-то умею делать это. Даже самое простое и банальное вранье вроде «жена-сука ушла к другому, пил, еще пил, не помню, как оказался в этом районе, завалился к знакомому пожаловаться» на самом деле всегда тянет за собой необходимость выдумывать кучу подробностей. Когда ушла ваша жена? Сколько времени вы пьете? Вы живете по месту прописки? Откуда вы знаете владельца квартиры, где ночевали? В котором часу вы приехали? Вы уверены, что здесь не было никакой драки? А кто и по какой причине кричал?

Говорить правду, какой бы неприятной она ни была, в миллион раз проще. Но не в этот раз.

Трудно надеяться на снисходительное отношение, заявив: «Я понятия не имею, кто сообщил вам, что здесь произошло убийство, но — да, у меня в квартире труп. И я клянусь, что даже не представляю, откуда он мог тут взяться». Тем более что кое-какие догадки на этот счет у меня все-таки были. Другое дело, что я не рискнул бы озвучить их даже под дулом пистолета.

Смерть — далеко не самая худшая вещь, которая может с вами случиться.

Не знаю, что течет в русле Москвы-реки, но это точно не вода. Вода замерзает при нуле по Цельсию. Москва-река — нет.

Было около девяти вечера, когда я вывел труп на улицу, заверив участкового в том, что хорошо себя чувствую и, наверное, уже поеду домой. Бородавчатый охранник из «Лютика» старался держаться от меня подальше, пока мы ехали на лифте вниз. И он избегал встречаться со мной глазами. Серьезно, он не глядел на меня даже тогда, когда докапывался с вопросами — уткнулся в какие-то свои бумаги, бормоча вопросы, как молитву. Не знаю, с чего он взял, что покойнику опасно смотреть в глаза. Если какому-нибудь мертвецу понадобится вас убить, ему будет все равно, смотрите вы на него или нет. Но он вцепился в меня как клещ и не отставал, пока не выяснил все, что ему было надо.

Чертовски храбрый парень, я серьезно. Хотел бы я, чтобы он играл на моей стороне.

Шел снег. Ледяное московское небо, обросшее тучами, низко нависало над улицами. Внутри у меня было холодно и скользко, ноги все норовили подогнуться, но я ни разу не потерял концентрации, пока шел пешком до набережной. Я мог бы гордиться собой, если бы у меня еще оставались на это силы.

Немного найдется идиотов, гуляющих вдоль Москвы-реки в районе промзоны зимним вечером, когда ветер все время норовит швырнуть тебе в лицо пару горстей колкого снега. Здесь под ногами скрипит битое стекло, присыпанное снежной крошкой, на пару километров вокруг нет ни одного целого фонаря, и от воды так явственно несет дерьмом и бензином, что даже утки не рискуют греться у стоков. Должна быть очень серьезная причина, чтобы погнать кого-то в такую погоду шляться в подобное место.

У меня она была.

Я убедился в том, что никто не смог бы разглядеть меня в темноте, а потом неторопливо перелез через ограду, посмотрел на воду, подернутую радужной нефтяной пленкой, и прыгнул. Черт с ними, с ботинками. Они мне все равно никогда не нравились.

Я открыл глаза, перевернулся на живот, и меня вывернуло. В мире существует не так много вещей, более унизительных, чем сблевать на ковер. Кто бы ни прислал мне этот остроумный подарок, он будет мне должен. Как минимум я заставлю его заплатить за химчистку.

Мобильник в кармане джинсов, висевших на спинке кресла, выдал вступительные аккорды «Лунной сонаты». Меня нельзя назвать фанатом классической музыки, и я лет пятнадцать, с тех пор как закончил школу, не был в консерватории. Но во всяком случае, она не бесит меня, когда я вымотан. Некоторые вещи не становятся хуже от того, что ты их не понимаешь. Я протянул руку, достал трубку и нажал громкую связь. Прежде чем подносить что-то ко рту, мне следовало хотя бы умыться.

— Кир, — Селиверстов явно обрадовался тому, что я все-таки ответил, — хорошо, что ты еще не спишь. Ты мог бы…

— Никуда не поеду! — перебил его я. — Совесть имей, я уже на ногах не стою.

— Ты мог бы приехать завтра утром? — закончил Селиверстов подозрительно мягко. — У нас появились новые… факты по делу.

Он сделал такую маленькую паузу, что в обычном состоянии я бы вообще ее не заметил. Но сейчас каждая его фраза была для меня чем-то вроде гиперссылки, ведущей на картинку-демотиватор. Он думал прямо мне в голову и делал это очень громко. Я предпочел бы не знать, что происходит в его голове, но меня в этот раз почему-то забыли спросить. Мой желудок снова подкатил к горлу, но я сумел удержаться.

— Сколько? — спросил я. Мне было жутко холодно. От этого холода не спасал даже толстый серый плед, в который я замотался до самого подбородка, пытаясь согреться. Перед глазами у меня все еще стояла черная речная вода. Знаете, иногда натянутое на голову одеяло помогает справиться с ночными страхами, но у меня был не тот случай.

— Двое, — ответил он. — Способ убийства по предварительной версии тот же, что и в той квартире, куда я тебя возил. Я хотел бы, чтобы ты подъехал на место преступления.

— Нет, — сказал я. — К тебе в отдел — еще куда ни шло, но не туда, где только что кого-то убили. Я сейчас не в том состоянии, чтобы рисковать. Не хочу повторения того, что произошло в прошлый раз, а это вполне вероятно.

— Да, я как раз хотел тебя спросить… — Олег замялся. — Там, в квартире… Что это было?

Он хотел знать, откуда взялось то, что его напугало. Ему нужен был четкий и простой ответ. Проблема в том, что мне он тоже был нужен, но я понятия не имел, где такие раздают.

— Послушай, я знаю, что подверг тебя опасности, — помолчав, отозвался я, — но я действительно не мог предположить, что такое реально случается. У тебя было нечто вроде… эпилептического припадка. Человек, который устроил там жертвоприношение, призвал тварь, присутствие которой ты почувствовал, но не смог осознать. Мне приходилось встречаться с чем-то подобным, но я не знаю никого, кто был бы способен задержать здесь такое существо после того, как ритуал завершен. Невозможно остановить грузовик голыми руками. И так вышло, что эта тварь смогла заметить и достать тебя прежде, чем я сообразил, что происходит и…

— Это ты меня достал, Кир, — перебил меня Селиверстов. — Тебя не об этом спрашивают. У меня такие припадки через раз при температуре случаются, так что срал я на них с колокольни. Объясни мне, какого хрена я видел в пустой квартире ползающих зомби? Что это за, черт побери, новая мода?

— Это как раз неопасно. — Я пожал плечами, забыв о том, что мой собеседник находится по ту сторону телефонной трубки. — Отпечатки. Следы того, что там происходило. Когда я выдернул тебя из приступа, ты просто увидел то, что с самого начала видел я.

— Я теперь на эту долбаную хрень, наверное, до пенсии во сне буду любоваться, — сказал Селиверстов.

— Не думаю, — отозвался я. — Месяц, может быть. Я орал во сне около двух недель, но взрослые хуже приспосабливаются к таким вещам.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — пробормотал Селиверстов.

Я ошибся или в его голосе действительно проскользнула обида? Хорошо бы. Никто не обижается на монстра, если тот забывает поделиться с тобой своими проблемами.

— Олег, мне тогда было восемь. — Я усмехнулся. — И единственный, кто успел тогда об этом узнать, — мой отец. Он меня выдрал за дурацкие фантазии и отправил на все лето в трудовой лагерь. После этого мне было проще считать, что молчание — золото. Тем более, что ты все равно не смог бы ничего для меня сделать. Забей.

— И каждый раз, когда я прошу тебя помочь, ты вынужден этой дрянью любоваться? — зачем-то уточнил Олег.

— Все в порядке, — сказал я. — Воображаемые зомби не кусаются. И, кроме того, на днях я умудрился поцапаться с одним немертвым и поэтому сейчас такие вещи ощущаю острее, чем обычно. Через пару недель пройдет.

— Ты чокнутый, — сказал Олег. — Ты гребаный чертов псих. Я постараюсь выбить тебе премиальные, но ничего не обещаю.

Я мог бы возразить ему. Действительно, в мире полно людей, более чокнутых, чем я. Театральные актеры — из тех, кто годами работают в массовке и на третьих ролях в надежде получить однажды возможность сыграть Гамлета. Медики, сутками пашущие за копеечную зарплату на «скорой помощи». Школьные учителя. Сотрудники МЧС. Бесплатные психологи в кризисных центрах. Ребята из общественных организаций, занимающиеся поддержкой детских домов и приютов для престарелых. Все те, кто тащит на себе чужие проблемы, хотя это тяжело и неудобно, просто потому, что кроме них это делать некому. Но правда заключалась в том, что я на самом деле был чокнутым. В нашей профессии других не бывает.

— И, знаешь, — добавил Олег, помолчав немного, — ты звони, если что. Если подумать, я ближайшую пару недель не так чтобы очень занят. По пиву дернем или шашлыки какие…

Я чувствовал себя так, словно содержимое моей черепной коробки выложили в блендер, хорошенько взбили, а потом залили обратно. У меня страшно болела голова и желудок крутило так, словно он взбесился. Мне только что пришлось утопиться в Москве-реке.

Я лежал на кровати с трубкой, прижатой к уху, и улыбался как дурак.

Когда я смог встать, скатал ковер ногами в рулон и оттащил в ванную. Ладно, если честно, его давно пора было почистить, просто все руки не доходили. Всегда можно найти дела более важные, чем заниматься ковром.

Вот только рыба в пакете сдохла.

Прекрасно. Просто офигенно. Именно тот штрих, которого мне не хватало для полного счастья.

Было около двух часов ночи, когда я наконец вышел на улицу в собственном теле. Под подошвами кроссовок похрустывал лед. Вокруг фонарей, как пчелы, вились снежинки. Для меня зимой это, пожалуй, лучшее время суток — нормальные люди уже спят, во дворах стоит тишина и, может быть, пара машин проезжает в час по улице, нашаривая дорогу впереди желтыми лапами фар. По черному небу рассыпана белая манка зимних звезд, а желтый круг луны едва не касается нижним краем крыши пятиэтажки напротив.

Красотища феерическая, стоял бы и втыкал во все это, честное слово. Но в два часа ночи очень трудно найти кого-нибудь, кто сделал бы мою работу за меня. И в идеале так, чтобы ее не пришлось потом переделывать.

Зоомагазины в такое время уже не работают, а в супермаркетах вся свежая рыба давно выпотрошена и выложена на лед. Я прошелся до метро и обратно: голубей видно не было и даже помойные крысы, обычно отирающиеся возле шаурмовочной, куда-то попрятались. Не иначе предчувствие сработало.

Из тех проблем, с которыми мне предстояло разобраться, подождать до утра могли практически все. На поиски бойфренда Марины у меня оставалось еще несколько дней, и даже если бы я прямо сейчас выяснил, где следует накрывать некромага-маньяка, внятные доказательства его виновности все равно пришлось бы собирать еще некоторое время.

И не мне.

В том, что иногда мне приходится работать в команде, есть и свои положительные стороны. Предполагалось, что я должен только найти монстра, чтобы большие страшные парни в разгрузках и кевларовых бронежилетах смогли прийти и убить его. Вот только я понятия не имел, что это за монстр. И сильно подозревал, что парни Селиверстова могут и не оказаться для него достаточно большими и страшными. Согласно одной популярной теории, ты — это то, что ты ешь. Если верить Рашиду — а на моей памяти он никогда не ошибался, — мне предстояло отыскать того, кто питался смертью.

Как его можно убить, я и близко не представлял. В любом случае для построения нормального плана у меня пока было маловато информации.

На самом деле существовала только одна вещь, которую мне действительно необходимо было выяснить немедленно. Мне не улыбалось ночевать в квартире, в которую кто-то умудрился пронести труп. Тот, кто оказался способен обойти все мои замки и защитные контуры, мог и вернуться. Нельзя сказать, что я вообще не люблю гостей, но я всегда предпочитал приглашать их сам.

Жить по принципу «мой дом — моя крепость» можно только до тех пор, пока не обнаружишь, что кто-то проложил тоннель, ведущий черт знает куда прямо из твоей спальни. Можете называть меня пессимистом, но я совершенно уверен — из любого темного тоннеля, который ты так и не собрался проверить, однажды непременно вылезет чудовище.

Для большинства ритуалов, связанных с вызовом сверхъестественных существ, требуется довольно много пространства, так что кухню мне пришлось все-таки разобрать. Не столько потому, что в бардаке принимать гостей неприлично, сколько потому, что в процессе мы вполне могли что-нибудь разнести. Стол отправился на балкон, стулья — в коридор, а плиту, мойку и столешницу я просто накрыл чистой простыней. Не очень эстетично, зато дешево, надежно и практично. Кажется, я уже говорил, что шоумен из меня паршивый?

Пара свечей, щепотка каменной соли, копеечная икеевская плошка с водой, мелок от тараканов и пожелтевшее от возраста гусиное перо, купленное на распродаже «все по десять рублей», — по большому счету это все, без чего трудно обойтись при организации сеанса связи с миром, отделенным от нашего неощутимой, но вполне реальной границей.

Пучок мяты я сунул в карман, имбирь высыпал прямо на линолеум.

Мята — для безопасности, имбирь — чтобы открыть дверь.

Начинающие часто добавляют к этому набору небольшое зеркало — так легче представить, что пробиваешь в этой границе дыру, через которую соседи смогут пролезть к тебе, но это довольно опасная практика. Рано или поздно каждый серьезно практикующий понимает — не он открывает дорогу и не он ее контролирует. И чертовски глупо стоять на железнодорожных путях, если кто-то другой может в любой момент перевести стрелку.

Поколебавшись, я достал с полки свежекупленную бутылку водки и открутил пробку. Среди моих знакомых есть кое-кто, к кому без взятки лучше вообще не соваться, и не у всех из них есть удостоверение личности, не говоря уж о совести и человеческом облике. Многие предпочитают называть это подарком. Но с моей точки зрения, когда ты даришь что-нибудь тому, от кого ожидаешь ответной услуги, иначе чем взяткой это назвать нельзя. Я вполне способен на лицемерие, но не в тех случаях, когда самообман опасен для жизни.

Оставалась еще одна важная деталь. Зажмурившись, я полоснул бритвой по пальцу. Неглубоко, только чтобы добраться до крови. Иногда количество не так важно, как качество.

Я точно знал, кто придет на ее запах.

Свечи потрескивали, плюясь плавленым парафином. Круг, начерченный на линолеуме мелком от тараканов, невозможно было разглядеть в их слабом свете, но мне было достаточно просто знать, что он есть. Самые поганые вещи, которые могут произойти с медиумом, берут начало в его собственной голове. И защищаться от них следует в первую очередь именно там.

— Здравствуй, Кир, — прошуршало в полутьме кухни. Так в ночном воздухе прочерчивает крылом зигзаг летучая мышь, выцелив добычу. — Звал?

Он стоял за моей спиной, тяжело опираясь на ручку своей тележки, — Эшу, открыватель дверей, пребывающий на границах между всем, что способно иметь границы, хозяин перекрестков и владыка сумерек. Он всегда выглядит так, словно ему некуда спешить. В любой момент времени он находится там, где ему следует находиться, поскольку пространства как такового для него не существует. На моей кухне он чувствовал себя так же уместно, как в собственном храме. На одно мгновение, даже зная доподлинно, что это всего лишь наваждение, я поверил в то, что он был там всегда, просто не позволял мне заметить это. Считается, что за последние сто лет он здорово сдал. Если это действительно так, то я не хотел бы встретиться с ним в дни его могущества.

— Я рад видеть тебя снова, — сказал я.

— Врешь, — спокойно констатировал он.

— Вру, — согласился я. — Стараюсь сделать все как положено.

— Лучше сделай все как налито, — отозвался он.

— Ох, извини. — Я протянул ему водку. — Конечно. С благодарностью и надеждой я вручаю этот дар тебе, о проводник и хранитель энергии.

Он сделал большой глоток прямо из горлышка и хмыкнул. Я вздохнул и уставился себе под ноги. На самом деле не очень хорошая идея предлагать водку тому, кто по старой памяти предпочитает дешевый ямайский ром или бразильскую кашасу, но ничего более подходящего в магазине не нашлось. Если бы я купил ему виски — напиток американских плантаторов, он счел бы это оскорблением.

В бутылке оставалась едва ли половина, когда Эшу наконец соизволил перейти к делу. Некоторых не стоит торопить, если ты не хочешь вообще остаться без помощи.

— Дрянь, — сказал он. — Но я вижу, в этот раз ты решил залить пол своей собственной драгоценной кровью. Не иначе решил поговорить с кем-то из тех, кому другая пища кажется слишком пресной?

— Никогда этого не делал. — Я пожал плечами. — С чего бы начинать теперь? Мне нужно кое-что узнать у тебя именно сейчас, когда никакой другой крови я достать просто не смог.

— С людьми все когда-то приключается впервые, — философски заметил Эшу. — Именно этим они и отличаются от нас. К примеру, сегодня ты впервые припас для меня феноменально дерьмовую выпивку.

— Но я все еще могу рассчитывать на твою помощь? — уточнил я.

Эшу скептически взглянул на этикетку бутылки и постучал ногтем по стеклу.

— Дрянную выпивку вполне можно компенсировать хорошей закуской. — Он облизнулся.

— Могу пельменей сварить, у меня еще полпачки осталось, — предложил я. Не то чтобы я всерьез надеялся, что он согласится, но попробовать стоило. В конце концов, они были с мясом. Скажем так — и с мясом тоже.

— Хорошая попытка. — Он ухмыльнулся. — Но сегодня ты открыл свою кровь только для того, чтобы позвать меня. И значит, тебе очень нужна моя помощь. А вкус крови куда лучше ее запаха.

Нельзя сказать, что я такой тупой парень и даже не подозревал, что этим все кончится. Оно всегда этим кончается.

— Капля моей крови как плата за ответ, который поможет мне гарантированно решить мою проблему? — уточнил я.

Согласен, сформулировано это было не слишком художественно, зато точно, а это куда более важно. При заключении договоров нельзя допускать двусмысленностей. Эшу поморщился, но кивнул. Он неплохой парень, особенно если сравнивать его с остальными. Во всяком случае, он никогда не желал мне смерти. Я в этом был почти уверен.

Ему это попросту невыгодно.

Свет фонаря втекал через окно в кухню, как вода в бутылку с маслом, раздвигая тьму, но не делая ее прозрачнее. Эшу, хозяин сумерек и всего, что находится между — именно так звучит один из его официальных титулов, — курил трубку, выпуская в потолок клубы темноты. Считается, что, если быть достаточно внимательным, в них можно разглядеть ответ на любой мучающий тебя вопрос, не задавая его хозяину трубки. Примерно с той же долей вероятности любопытствующий рискует досмотреться до собственного превращения в безвольный сгусток тьмы, но многие считают риск благородным делом.

Я к ним не отношусь.

Делать вид, что ты тут самый крутой и ни в чьей помощи особенно не нуждаешься, имеет смысл только тогда, когда это действительно так. Ну или почти так. Я говорю это вовсе не потому, что я такой уж честный парень. Просто всегда могут найтись желающие проверить, так ли ты крут, как тебе кажется. И если ты не уверен в своей способности в нужный момент достать кролика из шляпы, не стоит даже начинать выпендриваться перед ними. Серьезно, сверхъестественные существа — это не совсем та аудитория, которая будет снисходительна к твоим промахам.

— Задавай уже свои вопросы, — ворчливо предложил Эшу. — Я же вижу, что тебя распирает.

— Кто притащил в мою квартиру труп сегодня днем и как он это сделал? — спросил я.

— Это уже два вопроса, — заметил Эшу.

— Ты можешь ответить на любой из них, — я усмехнулся, — но так, чтобы это позволило мне закрыть дыру, через которую мой гость сюда попал.

Точность формулировок — наше все.

— Зануда, — вздохнул он. — Твой, как ты изволил выразиться, гость попал внутрь очень просто. Дверь была открыта, и он вошел.

Это был феерически прекрасный ответ. И еще он был бы очень, очень полезным, если бы я понимал, как это возможно. Нет, я был совершенно уверен, что Эшу не врет — это не в его правилах. Но как-то это не укладывалось в рамки того, что я считаю собственной нормальной жизнью. Безусловно, мои представления о ней несколько отличаются от общепринятых. Но чтобы кто-то мог попросту проигнорировать некоторые основные законы мироздания — это было уже как-то слишком. Вот так взял и зашел? А потом разделся и помер на моей кровати, непонятно куда слив из собственного тела почти всю кровь? В квартире, заговоренной от чужого проникновения всеми известными мне способами, которую я сам запер на все замки? Потрясающая новость. Что я в следующий раз обнаружу у себя дома? Слона в балетной пачке, отплясывающего чечетку?

— Не годится, — решительно сказал я. — Кто-то же должен был открыть для него эту чертову дверь!

— Каков вопрос — таков и ответ. — Эшу пожал плечами. — Не позволяй своей двери быть открытой, и ты будешь в безопасности.

— То есть это точно не полезет через окно? — спросил я. — И другие, не настолько очевидные, пути ему не подходят тоже? Уже что-то.

— Мне нравится твое легкомыслие. — Эшу усмехнулся, на мгновение став похожим на доброго дедушку. — Кто-то обладает властью открывать твою дверь, когда пожелает, а ты радуешься, что этот кто-то не сможет проникнуть к тебе иным путем.

— Это сужает список подозреваемых. — Я пожал плечами. — Я знаю кучу народа, которая могла бы хотеть меня убить. И очень немногим было бы выгодно меня подставить. Кто из этих немногих способен в любой момент зайти ко мне, но только через дверь?

— Это уже третий вопрос, — заметил Эшу.

— Это не вопрос, — возразил я. — Это констатация факта.

Это был чертовски хороший темный тоннель — широкий и вполне надежный. Не знаю, как насчет слона, но приличный гроб для меня через него вполне можно было бы протащить. И, что самое неприятное, тем идиотом, который его выкопал, был я сам.

Это случилось, когда мы с Вероникой только-только начали встречаться. В те дни с моего лица даже во сне не сползала улыбка, я с легкостью тратил гонорары на дурацкие подарочные безделушки, охапками таскал из магазинов цветы и был уверен, что моя жизнь наконец-то удалась.

Я чувствовал себя атлантом, освобожденным от необходимости держать мир. Я мог все, поскольку рядом со мной появился человек, который изо всех сил верил в меня. Я сочинял несерьезные статьи, которые с удовольствием публиковали такие же несерьезные журналы. Мою щенячью возню сразу с несколькими безумными проектами никак нельзя было назвать работой, поскольку за выполнение всей рутины в них отвечал какой-то другой парень, менее везучий, чем я. Денег было много, больше, чем когда бы то ни было раньше. Меня не мучили дурные сны, и я даже почти перестал вздрагивать, когда снова чувствовал, что кто-то смотрит на меня из темноты подъезда. Одним словом, я был счастливым тридцатилетним балбесом с удавшейся личной жизнью и вполне приличной, хотя и нестабильной работой.

Считается, что от любви люди глупеют. Это было единственное оправдание моему поступку, которое я смог потом придумать. Именно тогда я пообещал Веронике, что моя дверь всегда будет для нее открыта. Даже если из нашего романа ничего не выйдет.

Это только в книжках можно отменить выданное кому-нибудь приглашение, если этот кто-то вдруг перестает соответствовать твоим представлениям об адекватном человеческом существе, рядом с которым можно чувствовать себя в безопасности. В реальности не бывает ни безопасности, ни справедливости, зато у всякого совершенного тобой поступка есть последствия. «Забудь дорогу в мой дом» работает только тогда, когда твой бывший партнер придерживается некоторых очевидных правил. Даже если ситуация ему очень, очень не нравится. Не ворует твои вещи. Не звонит общим знакомым, чтобы рассказать, какой ты на самом деле подлец. Не прокалывает колеса твоей машины. И, конечно, не пытается тебя убить.

Никто из влюбленных не планирует расставание, и почти каждый человек в глубине души уверен — уж он-то никогда не поступит некрасиво по отношению к тому, кого сегодня так любит. Но когда эти влюбленные все же расстаются, это все меняет. Почти всегда. Дурак бы я был, если бы всерьез рассчитывал на то, что у меня все пройдет гладко.

Некоторые кошки из любви к своим бестолковым хозяевам иногда по утрам кладут им на подушку мышиные трупы. Как бы это нам ни было неприятно, мы понимаем, что это — проявление любви. В этом мире было всего одно существо, вполне способное после своей ночной охоты подкинуть мне в постель дохлятину, но в ее случае о любви речь вряд ли могла зайти. Многие говорят, что для них бывшая все равно что умерла. Разница между ними и мной заключается лишь в том, что в моем случае «все равно что» можно опустить.

Она вампир.

Мы расстались пять лет назад, незадолго до Нового года.

Мои неприятности начались днем раньше, около одиннадцати часов вечера. Женщина, на которой я был женат, вернулась домой, прошла на кухню, взяла нож и приставила его к моему горлу.

Я думал, что это кризис третьего года брака.

А она думала, что я ее хавчик.

Она требовала, чтобы я сказал ей правду. И я сказал бы, если бы знал, что она хочет услышать, но она только тыкала в меня ножом и говорила, чтобы я сам догадался. Наверное, мне следовало раньше понять, что наша с ней семейная жизнь в последнее время складывается как-то неправильно. Она почти не бывала дома, постоянно злилась и орала на меня. Но до нее никто не пытался меня убить, так что откуда мне было знать, что этим все кончится? Я был уверен, что она любит меня, просто у нас сложный период отношений.

Впрочем, наверное, это говорят все, кто умудрился пострадать от домашнего насилия.

Когда я попытался отобрать у нее нож, она разбила мне губу и довольно сильно порезала ключицу. Вот тогда я испугался по-настоящему. Вероника никогда не увлекалась ни боевыми искусствами, ни бодибилдингом, но как-то так оказалось, что она намного сильнее меня. Тыкая ножом в спину, она загнала меня в ванную, приказала раздеться, привязала бельевой веревкой к трубе и пообещала, что убьет меня, если я не сделаю этого с собой сам. Она сказала, что ей уже нечего терять, а такой кобель, паразит и нахлебник, как я, жить недостоин. Она хотела, чтобы я заплатил за все, что с ней сделал.

Я не очень понимал, в чем виноват, но готов был просить прощения просто за сам факт моего существования. Да, я урод, дебил и недоделок, испортивший жизнь хорошей девушке. У меня вечно нет денег на то, чтобы сделать ее счастливой, я не способен запомнить элементарные вещи, очевидные для каждого нормального человека, и я никогда не старался исправиться.

Я провел ночь, сидя голым на кафельном полу ванной. У меня затекли ноги и спина, но, когда я попыталась встать без ее разрешения, она ударила меня ножом в плечо. Это оказалось отличным способом поставить меня на место, потому что теперь я очень боялся разозлить ее еще больше. Около пяти утра она отвязала веревку, позволила мне на коленях добраться до кровати и улечься там в ногах, с привязанными к решетке кровати руками. Я так устал, что мне было уже все равно, как и где спать, что происходит и что будет со мной дальше.

А она наклонилась надо мной и ласково пробормотала мне на ухо:

— Ты заслужил немного отдыха, любовь моя.

От нее очень странно пахло. Я даже не задумался о том, почему она вдруг изменила свое поведение, просто жалко улыбнулся и кивнул. Я действительно надеялся, что она позволит мне немножечко поспать. И тогда она вцепилась зубами в мое плечо. Я заорал, потому что это оказалось ужасно больно. Она оторвалась от меня и провела запачканными моей кровью пальцами мне по губам. Лицо у нее было довольное и очень удивленное. А я отклонился назад как можно сильнее, подумал: «Господи, помоги мне!» — и врезался лбом прямо ей в нос.

Я думал, что она потеряла сознание от боли, и принялся развязывать веревку как можно быстрее, вздрагивая и ругаясь, пока она не пришла в себя и все не стало еще хуже. Освободившись, я схватил одежду и сапоги и выскочил за дверь. Одевался я уже на лестничной площадке. Моя жена не среагировала даже на грохот захлопнувшейся двери, и это было странно. Только на улице до меня вдруг дошло, что я мог убить ее. При ударе головой в лицо у вас очень мало шансов в действительности убить своего противника. Но они есть.

Когда я вернулся в квартиру, проклиная себя и вздрагивая от каждого звука, моя жена лежала на кровати неподвижно, открыв рот и уставившись в потолок стеклянными глазами. И она не дышала. К этому моменту в квартире было уже почти совсем светло, но связать это с ее дурным самочувствием мне как-то в голову не пришло.

А зря.

Все вампиры похожи на покойников, когда спят.

Такая физиологическая особенность.

Тащить ковер в химчистку мне пришлось самостоятельно. Я предпочел бы, чтобы они прислали за ним кого-нибудь, но этой услуги в прайс-листе не было.

Соседка выскочила на лестничную площадку еще до того, как я захлопнул дверь квартиры. В полотенце на голове, в синем спортивном костюме и чудесных цветастых тапках, надетых на толстые шерстяные носки. Прищурилась, точно без этого никак нельзя было разглядеть, что именно я волоку к лифту.

— Вы всю ночь колобродили! — обвиняющим тоном сказала она. — Я так и не смогла заснуть. У вас была вечеринка, все напились и кого-то вырвало на ковер! А я давно говорила, что этот притон…

— Это меня вырвало, Алла Семеновна, — признался я. — Видите ли, у меня желудочный грипп. Друг недавно вернулся из Африки и умудрился меня заразить.

И смачно, брызгая слюной, чихнул. Извиняться за это мне пришлось уже перед захлопнувшейся дверью. Почему-то в качестве носителя вируса гриппа я нравился соседке еще меньше, чем в качестве содержателя притона. Понятия не имею почему.

Желтый. Коричневато-синий. Фиолетовый. Лиловый. Красный. А в самом центре — светлое пятно, почти нормального телесного цвета.

Синяк — очень красивая штука.

Вот только болит, и теперь не получится надеть то платье с открытыми плечами, которое она специально отпарила. Сама виновата. Не надо было лезть со своими вопросами, когда муж занят серьезным делом.

— Не грузи, — сказал он. Подумал и добавил: — Дура.

Рите очень хотелось спросить — почему ты живешь со мной, если так меня ненавидишь? Но она промолчала. Не стоит выбешивать мужчину, которого любишь, если не хочешь от него огрести.

Холодно было зверски. Пальцы мерзли даже в перчатках, нос стал красным через пять минут после того, как я вылез из машины, и мне чертовски хотелось вернуться обратно. Кроме нас, на этой улице никого не было — в четыре часа утра субботы нормальные люди предпочитают спать в теплой постели, а не шляться по подозрительным промзонам. Я в общем-то тоже предпочитал, но выбора у меня не было. Раннее утро выходного дня — единственное время, когда у посторонних людей почти нет возможности случайно забрести на наш корпоратив. В принципе мы вполне компанейские ребята, но, если ты берешься уничтожить гнездо шершней, стоит позаботиться о том, чтобы разозленные насекомые никого не покусали.

С гнездом стайной нежити — та же фигня. Вот только укус шершня обычно не вызывает заражения крови.

Марька хмурилась. Макс чистил ногти кончиком ножа.

У Лизы был виноватый вид. Рядом с ней стоял высокий худой мужик с таким ровным загаром, что это вряд ли было результатом пребывания на солнце. Такого эффекта можно добиться, только регулярно посещая дорогой солярий. На спине его кожаной куртки красовалась надпись BOSS, но и так было понятно, что это не курьер. У первых замов больших начальников всегда такое выражение лица, как будто вы должны им кучу денег и не отдаете.

— Надеюсь, больше нам никого не надо подождать? — поинтересовался он.

Если бы он спрашивал меня, я сказал бы, что Рашид еще не приехал. И что пока он не появится, никто никуда не пойдет. Без него мне как-то не очень хотелось начинать праздник. В этой команде я всегда был на подхвате, и мне это нравилось. В том, что ты не самый грозный парень на деревне, есть свои преимущества. Например, можно безнаказанно спрятаться за чужую спину, почувствовав, что не сможешь справиться с очередным монстром. Можно позволить себе прощелкать опасность, потому что рядом есть человек, который уж точно ее не проглядит. И никто не будет ждать, что ты всех спасешь, если что-то пойдет не так.

Но Босс, конечно, говорил не со мной. За административную сторону нашей работы отвечала Лиза. Мы тут все, кроме нее, были тонкие творческие натуры, идейные борцы с нежитью. Каждый — со своей психотравмой, как дурак с расписным коробом. Я кое-что имел с личных заказов и, если что, с голоду не умер бы. Но вот наш псевдо-ЧОП без Лизы давным-давно вылетел бы в трубу.

Я знаю людей, абсолютно уверенных в том, что лучшие менеджеры получаются из мужиков. Возможно, это и так — если речь идет о продажах бытовой техники и автомобилей. Только вот у нас тут не автосалон был.

А жаль.

— Минутку. — Лиза еще раз потыкала в кнопки телефона. Прослушала композицию из нескольких длинных гудков. Поморщилась и нажала кнопку отбоя. Ей тоже не очень-то нравилась идея идти на зачистку без Рашида, нашего лучшего медиума. Каждый из нас был способен справиться с любой нежитью, которая могла бы здесь водиться. Но для того, чтобы получить возможность убить монстра, надо вовремя узнать, что он уже рядом. И никогда не знаешь, какая пакость может обнаружиться в очередной свалке автомобильных запчастей или за ржавой дверью.

Но бесконечно топтаться возле машины, надеясь, что Рашид таки соизволит появиться, мы все равно не могли. Коммерческие отношения обязывают.

— Ладно. — Лиза вздохнула и сняла перчатки. — Идем.

Способности, которые принято считать сверхъестественными, несмотря на то что в зачаточном состоянии они есть практически у каждого, у разных людей проявляются по-разному. В этом нет ничего удивительного. Человеческое сознание — забавная штука. Всякий человек, взаимодействуя с миром в течение своей жизни, получает бездну информации, однако воспринять способен только малую ее часть. Сознание фильтрует этот поток, потому что ни один нормальный взрослый человек не смог бы одновременно обрабатывать его — и заниматься чем-то еще.

Обеспечивать безопасность своей семьи.

Зарабатывать деньги.

Помнить о необходимости готовить еду, убираться в доме, оплачивать счета. Всем известен феномен «рассеянного профессора», но немногие задумываются о том, почему очень умный человек выглядит таким идиотом, когда ему надо приготовить яичницу или поговорить с председателем ТСЖ.

Это вопрос ресурса.

Дети замечают много больше необычных вещей, не являющихся необходимыми для выполнения их обязанностей, чем взрослые, только потому, что у них этот фильтр настроен еще недостаточно жестко. «Детские фантазии», включающие в себя чудовищ в шкафу, говорящих кошек, летающих лошадей, сеансы совместного сновидения и прочую магию, знакомы практически каждому. Никто не видит ничего странного в том, что в летнем лагере дети вызывают дух Белой Дамы, верят в привидения и рассказывают друг другу фантастические истории.

Но рано или поздно каждый из этих детей становится взрослым.

Теперь у него офис с девяти до пяти, надо обязательно занести бумаги бухгалтеру в среду и заплатить за телефон, а еще диета, режим дня для ребенка, и к стоматологу нужно не забыть записаться… Он расходует слишком много ресурсов на свою каждодневную реальную жизнь и потому не может позволить себе отвлекаться на смутные ощущения, источник которых невозможно определить.

И все-таки сознание — это фильтр, а не глухая бетонная стена, иначе никто из нас не умел бы того, что умеет. Если убедить его в том, что эти смутные ощущения жизненно важны, а их источник, во-первых, существует, а во-вторых, достаточно авторитетен, оно сможет усваивать и обрабатывать их, как любую другую информацию.

Звуки.

Буквы, напечатанные на листе бумаги.

Вибрацию, рожденную поездом, который проходит по метротуннелю у тебя под ногами.

Нужно только придумать достаточно убедительную теорию, объясняющую сознанию, что именно натолкнуло тебя на мысль, которую оно должно обработать. Ему будет недостаточно сказать «я вдруг понял, что здесь что-то не так». У всякого откровения должен быть спусковой крючок, зацепка — сколь угодно дурацкая, но способная протащить нужную информацию через этот фильтр.

Я обычно отслеживал фантомные ощущения и необычные привкусы. Рашид полагал, что улавливает смутные запахи. Для Макса, бывшего музыканта, сигналом было «не то звучание». Марька думала, что просто видит лучше, чем большинство людей. А у Лизы были чувствительные пальцы. При московских минус двадцати ходить без перчаток — сомнительное удовольствие. Но это было лучше, чем соваться в промзону вслепую.

Правая бровь Босса поехала вверх, но на то, чтобы промолчать, ума у него все-таки хватило. И то хлеб.

Заказчикам часто бывает интересно, как на самом деле выглядит та работа, за которую они нам платят. В общем-то они даже имеют право это знать. Согласитесь, трудно отказать человеку, который «просто хочет посмотреть, как вы будете справляться с нашей маленькой проблемой», если этот человек платит вам очень приличные деньги. За то, что вы, откровенно говоря, регулярно делаете бесплатно и будете продолжать делать в дальнейшем, поскольку такова уж ваша гребаная карма.

Вот только посторонний человек на зачистке — это всегда лишние проблемы. Даже в том случае, если он искренне собирается никому не мешать.

— Вадим Викторович, ваше место — у Марьяны за спиной. — Лиза бросила это Боссу, не оборачиваясь. Не слишком-то вежливо, но он это проглотил и только молча кивнул. Черт, мне начинал нравиться этот парень. Во всяком случае, он знал, как нужно ходить по территории чужих монастырей.

На эту старую складскую территорию, расположенную в пятнадцати минутах ходьбы от метро «Выхино», можно было попасть только через КПП-3. КПП-1 и КПП-2, даже если и существовали когда-то, теперь были намертво застроены бараками. От них не осталось даже дыр в бетонном, поверху обтянутом колючей проволокой заборе — все было заделано. Зато вдоль этого забора повсюду были видны собачьи подкопы.

На проходной дежурил пожилой усатый охранник. Не думаю, что кто-то соблаговолил рассказать ему, зачем на самом деле мы приехали, но на звонок в дверь он отреагировал моментально. Электрический замок щелкнул, отключившись, и мы вошли внутрь. Едва перешагнув порог, Марька уставилась на дежурного. Мужик поежился. Не особенно близко знакомые с ней люди часто чувствуют холодок в груди, когда Марька на них вот так внимательно смотрит. Она вовсе не хочет их пугать, просто панически боится пропустить признаки того, что с человеком что-то не так. У нее пунктик на одержимости — последствия психологической травмы.

Впрочем, конечно, чья бы корова мычала…

Босс едва не рванул первым через турникет. Мне пришлось аккуратно придержать его за локоть. Привычки часто оказываются сильнее разума, а этот парень явно нередко бывал на территории складов. Что ж, еще одно очко в его пользу. Всегда неплохо иметь в команде кого-то, кто знает каждый угол твоего будущего поля боя. Конечно, у нас с собой был подробный план промзоны, но даже на самом лучшем из них почему-то никогда не помечают дыры в сетке-рабице и места, где металлические листы паршиво приклепаны друг к другу.

Будем надеяться, что Босс о них знает.

— У Марьяны за спиной, — напомнила Лиза. — Это ради вашей же безопасности.

— Прошу прощения, — с достоинством сказал он. — Но вам не кажется, что пора поторопиться?

Лиза скользнула ладонью по турникету, коснулась подушечкой пальца толстого стекла, отделяющего закуток дежурного. Поморщилась и набрала воздуха, чтобы ответить ему. И в этот самый момент на меня накатило.

Страх.

Он наползал с той стороны, из-за закрытой двери проходной, как наползают на берег океанские волны, чтобы слизнуть и унести в темную глубину еще горсть песка. Упавший кокос. Витую ракушку. Или, например, неопытного пловца. Как шуршание трущихся друг об друга песчинок, его шепот наполнял воздух. И он усиливался. Очень этот звук мне не понравился.

Хуже всего, что спустя пару секунд этот загадочный прибой ощутил не только я. Лиза поперхнулась воздухом, закашлялась и уставилась на меня, как на привидение. Ее зрачки были расширены — адренорецепторы радиальной мышцы радужной оболочки глаза среагировали на выплеск адреналина в кровь. Нейрофизиологи считают это верным признаком паники.

А паника нам сейчас была нужна меньше всего.

Когда кто-то нанимает тебя убить дракона, он должен видеть, что ты понимаешь, что происходит, и контролируешь ситуацию. А чтобы он это увидел, ты должен ему это показать. Босс смотрел на Лизу.

— Мы что, на поезд опаздываем? — поинтересовался я. Тон у меня вышел достаточно наглый, чтобы отвлечь его от застывшей возле турникета Лизы.

Мне не очень-то нравится бросаться грудью на амбразуры. Как правило, есть другой выход. И почему мне достаются одни исключения?

— Знаете, было бы неплохо уже хотя бы начать делать то, ради чего вас наняли, — ядовито заметил он.

— Ну да, — сказал я. — И в первую очередь выслушать человека, который тут уже фиг знает сколько торчит. А вы уж постарайтесь в дальнейшем не лезть поперек батьки в пекло. Вы наверняка хороший человек и ценный специалист. Не стоит устраивать себе дополнительные неприятности. Их тут и так хватает.

— Но… — начал он.

Лиза вздрогнула и зябко повела плечами.

— И знаете что еще? — перебил я его, надеясь, что, пока мы тут ругаемся, она сумеет взять себя в руки. — Мне почему-то кажется, что вы нам не все рассказали, что стоило бы рассказать.

— Вы всегда такой наглый? — Вадим Викторович улыбнулся.

На его месте я бы этого не делал. Некоторые умеют улыбаться так, что собеседнику становится не по себе, но он не умел. У него это выходило так, словно он неудачно пытался подлизываться.

— Не-а, — отозвался я, — только по субботам.

Я ему не нравился. Не могу сказать, что меня это так уж сильно расстраивало.

— Извините, Вадим Викторович, — негромко сказал Макс. — Кирилл привык силовиков консультировать. Он не всегда бывает вежливым, но без него мы бы вряд ли взялись за ваш заказ. На его счету больше раскрытых дел, чем блох на средней бездомной собаке.

Тут он, надо сказать, изрядно преувеличил, но я все равно почувствовал себя героем. Дураку понятно было, что Макс это выдал вовсе не потому, что мне позарез требовалось оправдание. Просто спасать того, кто не считает нужным выполнять твои инструкции, — гнилое занятие. Мы не должны были потерять в промзоне навязанного нам менеджера, что бы ни произошло. Труп — это всегда плохо, но труп представителя заказчика — это как расписаться в собственном непрофессионализме.

Даже если этот труп при жизни не соблюдал технику безопасности.

Дежурный охранник наблюдал за нами со смесью недоумения и подозрения на лице. Правильно, нормальные люди так себя не ведут. Впрочем, нормальные люди и не занимаются тем, что мы тут собирались устроить.

Мне пришлось махнуть рукой у него перед лицом, чтобы он обратил на меня внимание.

— Как думаете, что в последние две недели творилось за этим забором? — спросил я. — Вы не замечали ничего необычного?

Дисциплина — добро. Охранник тут же перестал зачарованно пялиться на Босса, задумался и пожал плечами.

— Бомжи тут завелись, — сказал он. — Черт их знает, как они пробираются на территорию, но я их частенько тут вижу с недавних пор. Гадят везде, сволочи. И собаки у нас тут были ничьи — все подчистую пропали. Я бы больше сказал, да как Николай Антоныч уволился, нам начальство велело с поста больше не отлучаться, внутрь не заходить и только машины пропускать. А на территорию — ни шагу.

Уволился. Хорошая версия. Очень хорошая, если помнить, что перестать ходить на работу можно еще и потому, что ты умер.

— Бомжи… — Я вздохнул. — Ну что же, пусть так и будет.

Избирательное внимание — отличная вещь. Помогает не засорять мозги фактами, которые плохо вписываются в вашу обычную жизнь. В голове каждого из нас есть система, как воспринимать мир — набор паттернов поведения, коллекция шаблонов, под которую мы подгоняем все, что видим. Это облегчает жизнь и позволяет нам быстрее реагировать на обычные раздражители.

Телефонный звонок — ответить.

Милиция — предъявить документы.

Пожар — звонить 01.

Проблема в том, что мир вокруг нас не состоит из одних только обычных раздражителей. У нас нет способа выдать правильную реакцию, заметив, что одно человекообразное существо пытается сожрать другое, спрятавшись между двумя гаражами. И тогда наш мозг говорит «они просто занимаются сексом». Нас не учили жить в мире, где кроме людей с обезьянами обитают и другие человекообразные. Поэтому девяносто девять человек из ста скажут себе «показалось», скажут «так не бывает» — и просто пойдут дальше, мгновенно выкинув случайно увиденную картинку из головы. Как-то не принято у нас внимательно присматриваться к человеку, который в темноте пыхтит над другим.

В конце концов, этот другой не зовет на помощь.

Некоторые вещи мы замечаем только тогда, когда от этого уже никак не отвертеться. Только тогда, когда эти самые вещи оказываются достаточно близко, чтобы настучать нам в бубен. Как правило, это слишком поздно. Новые знания вряд ли пригодятся в будущем тому, кого уже жрут.

Свежий снег хрупал у нас под ногами.

Мы шли цепочкой, как шестиклассники на экскурсии. Правда, у школьников редко бывает при себе оружие. Некоторые носят в рюкзаке кастет или перцовый баллончик, но не что-нибудь серьезное. Да и это, скорее, для того, чтобы иметь возможность похвастаться перед друзьями, чем для реального применения. Ни кастет, ни баллончик в случае настоящего нападения не превратят вчерашнего ботаника в супермена. Самое печальное, что в этом деле даже танк не очень поможет — если, конечно, не использовать его как убежище.

Это происходит иначе.

Например, когда тебе одиннадцать, твоя мать в ванной умирает от потери крови, а тебя запер в комнате отец, чтобы ты делала уроки. Ты знаешь, что с ним что-то не так. Отцы, с которыми все в порядке, не торчат на работе целую неделю, чтобы потом вернуться домой в компании чужого человека с нехорошими глазами, отоварить жену кулаком в лицо и завалиться спать. Ты видишь, что новый знакомый твоего отца — мертвец, но он ходит и говорит и остается жить в вашей квартире. А ты молчишь, потому что у тебя нет никаких аргументов в пользу того, что это неправильно. Одни «фантазии».

Ты становишься суперменом неделю спустя, после того как труп твоей матери, досуха высосанный мертвым другом твоего отца, сжигают в печи крематория. У тебя просто не остается выбора.

Тебе нужно выжить.

Марька настороженно зыркала по сторонам. Высокая, коротко стриженная и редко расстающаяся с дробовиком, она была больше похожа на парня, чем на девушку. Никакой косметики, никаких украшений — и это не потому, что сегодня мы приехали на зачистку. Марька вообще никогда не пыталась выглядеть женщиной, потому что женщины обычно слабее мужчин. И это значит, что их намного проще убить.

Большая часть складских ворот была заперта, снизу кое-где их подгрызла ржавчина, а краска пошла трещинами и пузырями. Не то чтобы это было мое дело, но лично я не стал бы тут хранить даже картошку. Тьма, затаившаяся между бетонными коробками, шуршание снега или, может быть, гниловатый запашок, сочившийся здесь отовсюду, — не знаю, что натолкнуло меня на мысль, что всем этим хозяйством давно никто не пользуется.

Не знаю.

Но мысль такая появилась.

Я чертовски не люблю, когда мне врут — обычно это оборачивается большими проблемами. Предполагалось, что склад законсервирован меньше недели назад. Я знал кое-каких тварей, способных где угодно устроить разруху за это время, но ни одна из них не рискнула бы сунуться в крупный город. Как правило, чем сильнее монстр, тем он разумнее. И чем разумнее, тем осторожнее. Конечно, из любого правила бывают исключения, но не в этом случае.

Между Марькой и Максом шел Босс.

Самое безопасное место.

Раньше сюда ставили Рашида; не то чтобы он не умел драться, но очень не любил. Говорил — отвлекает. Наш эффективный менеджер прихватил с проходной фонарь и теперь, стараясь не отставать от Марьки, выяснял, как заставить его работать. Получалось не очень, но он хотя бы был чем-то занят.

Иметь под рукой задачу, которая может быть решена без посторонней помощи, всегда полезно. Даже если пользы от этого решения — ноль целых хрен десятых. В общем-то никому из нас фонарь не был нужен. Один мудрый парень, летавший на четырехместном кодроновском моноплане «симун», как-то написал, что самого главного глазами не увидишь. Я был с ним совершенно согласен.

Вот только он имел в виду всякие прекрасные вещи.

А я — те, которые могут тебя убить. Если ты можешь обнаружить монстра с помощью фонаря, это значит, что он уже подобрался к тебе слишком близко. И следующим движением вырвет тебе кадык — так быстро, что ты даже не успеешь сообразить, как это произошло.

Это мы думаем, что человек — это личность. Страхи и привычки, манеры, успехи и проигрыши, его отношение к нам самим — все это часто кажется нам более важным, чем то, сколько он весит и как выглядит.

У нежити другое мнение.

Для нее человек — это почки и печень, сердце и легкие, вырезка, эскалоп и бефстроганов. В среднем — примерно пятьдесят шесть килограммов вкусной еды, плюс еще полтора килограмма костного мозга. Для не самой крупной стаи — вполне достаточно, чтобы наесться.

Макс шел, как турист на загородной прогулке, только что под нос себе не насвистывал. Улыбался так, что Босс то и дело начинал коситься на него. Некоторые думают, что только очень жестокие люди испытывают удовольствие, убивая своего врага. Макс не был жестоким человеком. Просто он лучше других знал, как опасна стайная нежить. И откуда она берется.

Макс был музыкантом, пока не умерла его теща. Старуха ненавидела его лютой ненавистью — за вечное безденежье, за недостойную мужика работу, за постоянное «интеллигентничанье». Но главным образом за то, что он посмел отобрать у нее дочь, до того всецело принадлежавшую ей. Некоторые думают, что ненависть нематериальна, а потому не может убивать. Это не так.

Смерть похожа на игольное ушко; проходящий сквозь нее ничего не может забрать в свою будущую жизнь, кроме себя самого. Случается, что ненависть становится больше человека, годами носящего ее в своем сердце. Когда он умирает, ему приходится выблевать эту ненависть, как кошка выблевывает волосяной комок, нализавшись шерсти. Вот только волосяной комок обычно спокойно ждет, пока его уберут. С человеческой ненавистью дело обстоит несколько сложнее. Выходя из умирающего, она забирает с собой часть его сил.

Я бы очень хотел сказать, что этим все заканчивается. Человек, изошедший на ненависть, действительно входит в следующую жизнь более слабым, чем любой другой, но это не самое плохое. Когда он уходит, его ненависть остается здесь, как собака, брошенная хозяином.

Собака, которую с рождения натаскивали на людей, — и вот теперь наконец спустили с цепи.

Старуха ненавидела Макса двенадцать лет. Этого оказалось достаточно, чтобы превратить в монстра первую попавшуюся крысу. Или, может быть, кошку — потом не всегда можно разобрать, что было взято за основу. Есть причина, по которой стайные называются стайными. Там, где возникла одна тварь, очень скоро появится столько, сколько сможет прокормиться на этой территории.

Выморочные твари растут быстро: через три дня после похорон из подвала вышел первый взрослый гуль. Он поднялся по лестнице на восьмой этаж, выбил дверь и разворотил лицо жене Макса, разбиравшей в прихожей обувь, одним ударом лапы. Не потому, что покойница не любила дочь. Просто довольно трудно контролировать что-либо, когда тебя уже нет.

Макс отрубил ему голову куском оконного стекла, но его жене это уже не могло помочь. Она умерла спустя пятнадцать минут, еще до приезда «скорой». У Макса были порваны руки и живот. Его довольно долго и муторно шили.

Марька нашла его в больнице и с тех пор старалась не оставлять одного. В смерти жены Макс обвинял себя: рассорься они вовремя, она бы осталась жива.

Раньше он не расставался со скрипкой, теперь таскает с собой Сайгу-12К — с укороченным стволом и магазином на восемь патронов. Некоторые уверены, что, чем длиннее ствол, тем круче пушка. Может быть, это действительно так, не знаю. Как по мне, пушка не обязательно должна быть крутой. Лучше, если она просто подходит для решения конкретной задачи. Если тебе надо убить или хотя бы остановить очень живучую человекообразную тварь, выстрелив с расстояния примерно десяти шагов, этот короткий полуавтоматический карабин двенадцатого калибра пригодится больше, чем снайперская винтовка.

А следом за Максом шел я. В куртке, в ботинках на толстой подошве, в кожаных штанах, с двенадцатисантиметровым ножом в руке и АПБ в подмышечной кобуре. Я не слишком хорошо стреляю. Во всяком случае, хуже, чем Макс или Марька, за спины которых я привык прятаться. Но если ты некромаг, тебе вообще не обязательно таскать с собой оружие.

Ты сам — оружие.

Лиза замыкала цепочку. Ее при всем желании нельзя было назвать «машиной смерти», но уж себя защитить она вполне способна. В правой руке у нее была длинная заточенная полоса посеребренной стали с рукоятью, оклеенной акульей кожей, а левой она ощупывала воздух вокруг, как слепая. И хмурилась. Ей тоже здесь не нравилось. Хотя, казалось бы, это не первая в ее жизни зачистка.

На воротах, оставшихся за спиной, сидела пара ворон. На фоне грязно-белого утреннего неба их силуэты были как две капли чернильной тьмы. Под тонкой снежной простыней, в нескольких местах протершейся до дыр, неумело прятался лед. Так всегда бывает после резких заморозков — сначала снег превращается в ледяную жижу, а потом смерзается намертво, превращая дворы и улицы в сплошной каток. Только там, где ходят люди, ледяную корку обычно скалывают.

Здесь некому было этим заниматься.

Хреново.

Если придется бегать, кто-нибудь из нас гарантированно сломает себе ногу.

Воняло старой гарью — так, знаете, словно кто-то подпалил старое тряпье, а потом вылил на него ведро жидких помоев, чтобы потушить. Сверху, присыпанное снежком, все выглядело вполне прилично, но сути это не меняло — там, внизу, все еще была вонючая разлагающаяся дрянь.

Склады не делают красивыми, но здесь было как-то особенно мерзко. Чертовски плохое место, из тех, что просто притягивают к себе всякую гадость.

В узких проходах между бетонными коробками лежали тени. И ни одного свежего следа на снегу.

Паршиво.

Выморочные твари днем обычно спят, забравшись в нору, и только ночью выходят на охоту. Многие думают, что нежить должна бояться солнечного света. Я видел кучу фильмов, в которых самые жуткие монстры сгорали, едва выйдя на солнце.

На самом деле так никогда не случается.

Это было бы слишком просто.

Лиза пошевелила замерзшими пальцами и уверенно махнула рукой в сторону одного из типовых бараков. Над запертыми воротами был привинчен фонарь; стойка, державшая его, почти проржавела. Снег перед въездом не расчищали уже пару недель, и там, в сугробе, лежала оторванная собачья голова. Никогда раньше не видел, чтобы нежить метила территорию объедками.

Усраться, как оригинально.

— Там, — сказала Лиза. — Пять или шесть особей, точнее не скажу.

Мы подошли почти к самому входу, когда за дверью послышался слабый стон. Вполне человеческий. Если не знать, что людей там, внутри, в принципе быть не может, легко перепутать.

Босса передернуло.

— Открывать? — уточнил он для проформы, уже потянувшись ключом к замочной скважине.

— Не надо, — остановил его я.

— Вы можете мне объяснить, чего мы ждем? — В его голосе было столько сарказма, что его можно было вместо перца в суп добавлять. — Второго пришествия?

Чудовища не закрывают за собой дверей после того, как войдут. Режиссеры хорроров знают, что делают, когда прячут зубастую неизвестность за приоткрытой дверью. Ты непременно захочешь узнать, кто ее открыл, а любопытство способно убить не только кошку.

И, кроме того, я сильно сомневался в том, что у нежити мог быть ключ. Она в принципе не склонна усложнять свое существование благами цивилизации.

Босс смотрел на меня, ожидая ответа, который его удовлетворил бы. Вот только я не чувствовал в себе стремления поработать экскурсоводом.

— Давайте-ка вокруг обойдем, — сказал я.

— Послушайте, вам вообще нужна эта работа? — спросил он.

— Не настолько, чтобы за нее умереть, — отозвался я.

Он презрительно усмехнулся. У него на лице было ВОТ ТАКИМИ буквами написано, что он считает меня трусом. Вообще-то мне следовало на него обидеться, но это я решил отложить на потом. Сначала дело сделаем.

Макс нырнул за угол.

— Вадим Викторович, Кирилл имел в виду, что здесь где-то должен быть другой вход, — объяснила Лиза. — Если мы не хотим, чтобы какая-нибудь дрянь внезапно выскочила у нас за спиной, нам нужно найти его. А мы ведь не хотим, правда?

Она говорила со взрослым мужиком, как с детсадовцем. Только что не сюсюкала. Женщины вообще быстрее понимают, когда это необходимо, но и я бы еще десять минут назад понял, если бы не был так сосредоточен на собственных ощущениях.

Мужик не должен показывать, что ему страшно. Это не вписывается в гендерные правила. Для девушки нормально дрожать и прятаться от монстра за спиной героя. Можно даже в обморок упасть, если прямо сейчас не надо когти рвать. Но даже самый завалящий офисный хомяк, испугавшись, вполне может начать вести себя по-дурацки вместо того, чтобы честно признать — я пересрал и дайте мне, пожалуйста, чувака с пушкой, чтобы он меня охранял.

Не стоило, конечно, оставлять Макса одного, но я все-таки остановился и повернулся к Боссу. Мне очень хотелось знать, чего он так боится.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил он. Даже кнопкой на фонаре щелкать перестал.

— Вы их видели, — сказал я.

Он отвел глаза.

— Как давно они появились?

— Три месяца. — Голос у него едва заметно дрогнул. Так, словно у него на языке вертелось оправдание, но он так и не озвучил его. Я совсем не хотел, чтобы он сорвался в истерику или прямо здесь устроил мне сеанс публичного покаяния. Но мне надо было знать, к чему готовиться.

— И? — Мне пришлось подтолкнуть Босса, чтобы он продолжил.

Это его здорово разозлило. Некоторые люди бледнеют, когда злятся, но он краснел. Классический норадреналиновый тип, с его повышенным уровнем агрессивности и привычкой приказывать. Не думаю, что ему было так уж уютно быть мальчиком по вызову у своего высокого начальства. Такие легко несут ответственность за собственные решения, но терпеть не могут быть виноватыми в том, что продавил кто-то другой.

Продавил — и ошибся.

— А что? Откуда мы знали, что они чокнутые? — спросил он. — Эти твари были спокойные, как собаки. Жрали просрочку так, что за ушами трещало. У нас тут свинина протухла, так они все убрали, вместе с упаковкой. И мусорщиков вызывать не пришлось. Всех проблем — на ночь склад открыть, а на следующий день обработать все внутри газом. Они…

— Они никогда не возвращались на прежнее место кормежки, — перебила его Лиза. — Вы использовали сернистый газ, так?

— Понятия не имею. Что знал, то сказал, — огрызнулся Босс.

Марька, все это время разглядывавшая Босса, как диковинную зверушку, покрутила пальцем у виска. Махнула мне — мол, присмотри за убогим — и скользнула за угол вслед за Максом. У нее под ногами скрипнул снег.

Значит, спокойные, как собаки? Дурацкое определение. Собаки разные бывают. И то, что ты способен справиться с одной из них, еще ни о чем не говорит. Может быть, это была болонка.

— Знаете, вы нашли самый необычный способ экономить на вывозе мусора, о котором я когда-либо слышал, — заметил я. — Так что случилось с вашими…

— Это четха, Кир, — перебила меня Лиза. — Никто другой так не стал бы себя вести. Мне кажется, тут большая стая, тварей пятьдесят, и ни одной свежей. Думаю, что пришлые.

Очень спокойно она это сказала. Так спокойно, что у меня волосы на затылке зашевелились.

Всю выморочную нежить можно условно разделить на оседлую и кочевую. Мавки и гули никогда не отходят далеко от места своего рождения. Вероятно, именно поэтому у них довольно прилично работает механизм ограничения численности популяции.

В одном гнезде никогда не бывает больше десятка гулей. Если поблизости друг от друга появляются две разные стаи, они непременно сцепятся друг с другом. Одна большая клыкастая куча против другой. Это не настолько редкое явление, как можно было бы подумать. Наверное, почти каждый москвич однажды слышал, как они дерутся в темноте — там, куда через бетон заборов не может пробраться свет фонарей. «Это собаки, — говорит он себе. — Совсем оборзели. Почему власти не разберутся с этим?»

Вот только после такой ночной драки на вытоптанном снегу не остается никаких следов: ни шерсти, ни крови, ни собачьих трупов. И это вовсе не потому, что противостояние двух стай ограничивается рычанием и визгом.

Гули съедают проигравших.

Правильно, зачем добру-то пропадать.

Мавки появляются, когда умирает человек, уверенный, что его обделили любовью, и строивший свою жизнь вокруг этой уверенности. Мавка вырастает из жгучего чувства несправедливости, из привычной обиды на тех, кто украл ее лучшие годы, а то и всю жизнь, положенную на то, чтобы поднять, воспитать и вывести в люди.

И ничего не дал взамен.

Из всей выморочной нежити мавки наименее опасны — хотя бы потому, что до последнего стараются казаться людьми. Я имею в виду, мавка не кинется из-за угла, чтобы перегрызть вам горло, если вы в одиночку возвращаетесь домой с вечеринки.

Порой мне приходит в голову, что они сами верят в то, что с ними все в порядке. Во всяком случае, пока за спиной очередной жертвы не захлопывается входная дверь квартиры, в которой ждут ужина голодные сестры.

Их охотничья территория невелика. Выйти за границу двухкилометровой зоны вокруг гнезда им не позволяет страх. Они с трудом переносят присутствие друг друга — каждая из них хочет ощущать себя самым несчастным, самым обделенным существом на земле, каждая требует жалости, поддержки и особых условий. Трое, иногда четверо мавок — это предел. Хозяин квартиры, где они решают поселиться, быстро теряет связь с реальностью, превращаясь в беспомощного склеротика. Часто мавки даже заботятся о нем, не желая, чтобы он умер.

Не из любви и даже не из чувства долга.

Просто им довольно трудно отыскать новую нору поблизости от старой, не привлекая к себе внимания.

Если рядом появляется новая стая, она всегда присоединяется к старой. У мавок не бывает открытых конфликтов. Но в течение недели после слияния самые слабые особи обеих групп исчезают в желудках своих сестер. Эдакие пауки в банке размером два на два километра.

Существует только один тип выморочной нежити, не привязанный к месту своего первого появления и способный образовывать действительно большие стаи.

Это четха.

Таджики, что стоят за прилавками московских овощных ларьков, зовут их «мурда», что означает «мертвец». Четха имеет такое же отношение к смерти, что и любая другая стайная выморочь. Но они всегда носят лицо того человека, который их создал перед тем, как умереть. Четха способны чуять себе подобных и могут образовывать очень крупные стаи, отыскав хорошую кормовую базу. В поисках подходящего для дневки места четха легко проходят десятки километров.

Москва не верит слезам — и четха прямое тому доказательство. Их гнезда впервые обнаружили на корейском рынке неподалеку от станции метро «Черкизовская». Месяцем раньше на Сокольниках рухнула стена строящегося дома, похоронив под обломками полтора десятка строителей.

Только не трудитесь поднимать новостные архивы. Три или четыре информационных агентства не пожалели семисот знаков, чтобы рассказать о проблеме с недоделанной новостройкой, но о трупах не было сказано ни слова. Эти люди приехали в Москву с надеждой на лучшую жизнь — просто потому, что у них дома уже никакой жизни не было. Они пахали как проклятые в таких условиях, в которых нормальный москвич способен разве что сдохнуть. Вокруг них было полно тех, у кого было достаточно еды и одежды, чистой воды и тепла в доме просто по праву рождения в сытой столице. Не думаю, что это казалось им справедливым. И я был бы последним человеком, который упрекнул бы их в зависти, если бы у нее не было последствий.

Никто не был наказан за их гибель, поскольку это были нелегалы — люди, о существовании которых вполне допустимо забыть.

Когда они умерли, уже никто не мог спасти от голода их семьи, оставшиеся дома. Это произошло потому, что какой-то чиновник или, может быть, бизнесмен решил в этот раз украсть из бюджета строительства больше денег, чем обычно. И что-то должно было остаться, чтобы заставить заплатить за это — если не конкретного чиновника, то хоть кого-нибудь.

В одиночку любой четха слабее и гуля, и мавки.

Вот только они никогда не бывают в одиночку. На Черкизоне их было всего пятнадцать. Прежде чем корейцы подняли тревогу и все-таки нашли гнездо, около пятидесяти человек пропали без вести. Не думаю, что они с самого начала знали, с чем столкнулись. Скорее, им повезло. В поисковой группе, обнаружившей гнездо, оказался молодой паксуму, шаман, приехавший в Москву поступать в Сеченовку. Он и назвал новую для столицы нежить «четха». В очень примерном переводе на русский это означает «подснежник».

Я не имею в виду цветы.

Четха выглядят очень плохо. Гораздо хуже, чем любой настоящий мертвец, вроде тех, что сидят возле выхода с «Белорусской»-радиальной. Но это вовсе не говорит о том, что они не опасны и в любой момент могут развалиться на куски. Просто им ни к чему притворяться живыми людьми.

— Мертвые гости, — сказал я. — Паршиво.

— Мы справимся. — Лиза улыбнулась. — Пятьдесят — это все-таки не сотня.

— Ну спасибо и на этом, — хмыкнул я. — Итак, Вадим Викторович, что же у вас такого случилось неделю назад?

Босс все-таки соизволил проглотить то, что его поймали на вранье, и внятно ответить на мой вопрос. Удивительно, но после того, как я выковырял из него правду, он заметно успокоился. Во всяком случае, перестал изображать из себя мачо. Молодец, я считаю. Все равно это у него неважно получалось.

— Нам пришлось выгнать кое-кого, — сказал он. — Одна птичка напела, что ожидается визит проверяющих по вопросам нелегальных иммигрантов. Мы не могли допустить, чтобы у нас нашли бригаду грузчиков без документов. Поймите меня правильно, мы готовы давать людям работу, но не в ущерб же себе!

— Вы считаете, что все сразу станет хорошо, если вы перед нами оправдаетесь? — спросил я. — Вы совершили поступок. У поступка есть последствия. Вот, собственно, и все. И я вам не исповедник, чтобы грехи отпускать. У меня другая работа.

— Не смейте меня осуждать! — взвизгнул Босс.

Лиза успокаивающим жестом положила руку ему на плечо; он ее сбросил.

— Я вам что-то сказал насчет того, что не следовало так поступать? — спокойно спросил я.

— Это вообще не ваше дело! — отозвался он. — Не знаю, зачем я все это вам рассказываю.

— Все грамотные решения базируются на достаточности исходных данных, — ответил я. — Вы хотите сказать, что уволили кого-то и ваши добровольные мусорщики взбесились? Довольно странно.

— Бригаде некуда было идти, — сказал он. — Они попросили позволения переночевать в бараках, но мне пришлось отказать им. Поймите, мы не знали, когда придет проверка! Я распорядился не пускать их на территорию, но двое как-то пробрались. И ночью эти твари сожрали их.

— И охранника, — мрачно добавил я, мимолетно понадеявшись, что он постарается меня разубедить.

— И охранника, — кивнул он.

У него лицо теперь было серое, как бетон. Черт, мне даже стало жаль этого парня. Конечно, он не был похож на Капитана Америку, и вообще, наверное, никто не назвал бы его действительно хорошим человеком. Но ему было стыдно. На его совести сейчас лежала здоровенная каменюка — гибель троих людей, которую он мог бы предотвратить, если бы нарушил распоряжение начальника.

И значит, она у него была.

Я имею в виду совесть.

В общем-то довольно редкое и почти бесполезное качество для столичного бизнесмена, много лет позволяющего себе по чуть-чуть нарушать правила.

— Кир, мы тут такое нашли! — Из-за угла выскочил Макс. Ухмылка на его лице была широкая, сияющая. Натурально клоунская, даже жутковато становилось. — Не поверишь, они бетон прогрызли и устроили подкоп. Там сзади во какая нора!

Я бы присвистнул, если бы не было так холодно.

— Что вы собираетесь делать? — нервно спросил Босс. — У вас есть план?

Макс ухмыльнулся, но хотя бы не заржал. Вежливый.

— Разумеется, у нас есть план, Вадим Викторович, — сказала Лиза. — И по этому плану вы должны держаться за спиной у Марьяны, пока мы тут все не закончим.

Подчищать посмертные выплески чужих эмоций — довольно грязная работа. В ней нет ничего героического, если тактика отработана, все находятся на своих местах и знают, что надо делать. Не опаснее, чем вручную обтачивать детали на станке. Если ты дурак и сунешь внутрь пальцы, он отхватит их. Но в целом — ничего такого, о чем принято снимать фильмы.

Никаких сверкающих доспехов и чтобы с мечом наперевес против сил зла.

Босс провернул ключ в замке. Руки у него подрагивали, но мы все, не сговариваясь, решили не обращать на это внимания. Я, Макс и Марька встали над дырой, из которой несло падалью, а Лиза, приоткрыв дверь, забросила внутрь самопальную шашку с вонючим дымом. У четха отличное обоняние, гораздо тоньше собачьего. В этом заключается их сила и слабость. Они способны выследить свою жертву по запаху в полной темноте, с расстояния в полкилометра определить степень ее опьянения и физическую кондицию. Но если нашпиговать картонную трубку аммиачной селитрой и уротропином, заранее прогреть, а потом поджечь, кинув ее в помещение, где четха устроили лежку, начнется паника.

Собственно, сгодится почти любая дрянь, которая при горении сильно воняет, но на моей памяти самый лучший результат давало использование именно этой смеси. Четха, как и всякая нежить, тоже пахнет отнюдь не фиалками, но незнакомая вонь в такой концентрации оказывает на них сногсшибательное действие. Этот способ плох только одним — пользоваться помещением потом некоторое время нельзя.

Воняет.

Бабахнуло несильно, но эффект получился впечатляющий. Внутри завыли, захрипели, что-то упало. Вспугнутые твари рванулись к своему запасному выходу. Они выскакивали из подкопа, как выскакивают люди из горящего дома. Но вместо пожарной бригады и медиков их встречали Макс и Марька. Хлоп-хлоп-хлоп — и спасать уже некого. Это неважно звучит — так, как будто мы были плохие парни, потому что хорошие никогда не шутят над чужой смертью. Вот только смерть может случиться только с тем, у кого до этого была жизнь.

И пока ты точно знаешь, на какой ты стороне, и в руках у тебя ствол, за спиной — живые люди, а перед тобой — твари, этими самыми живыми людьми питающиеся, важно не забывать одну вещь. Внутри монстра нет никого, кроме монстра. Это раньше там была уличная крыса или бродячая собака, но еще до того, как четха начал наращивать плоть, они отправились в свой звериный рай.

Во всяком случае, я очень надеюсь, что он у них есть.

Было бы совсем паршиво, если бы они не получали ничего взамен, потеряв свою жизнь из-за чужого желания отомстить. Но у меня нет никаких доказательств в пользу этого.

Бывает зло, которое можно уничтожить только вместе с носителем, но стайная выморочь — не тот случай. Проблема в том, что, даже если ты проведешь сложнейший ритуал и выдворишь нежить из захваченного ею тела, ты не получишь результата, который тебя устроит. Ты получишь труп.

Я знаю. Пробовал.

Выстрелы хлопали негромко и ритмично, как в тире. Один хлопок — один упавший противник. Пуля Блондо — та самая, в форме катушки от ниток, незаменимая при охоте на крупного зверя, — отличная вещь, когда речь идет о стрельбе на короткой дистанции. У четха нет особенно уязвимых мест, но при нашей тактике они не очень нужны. Снег у стены покрылся дымящейся коричневой жижей. В некоторых фильмах убитые монстры сгорают в ослепительном пламени или растворяются в воздухе.

Но в жизни никогда не бывает так же красиво, как в кино.

Вонь стояла такая, что глаза резало. Лишняя плоть отгнивала от мертвых четха кусками. Когда сила, создавшая их, рассеивается, они разлагаются на глазах, пока от них не останется только то тело, из которого «подснежник» когда-то слепил себя.

Разумеется, мертвое.

Последний четха сначала выпихнул наружу полуразложившуюся свиную тушу без левой задней ноги и только потом вылез сам. Его пристрелила Марька, опередив Макса на долю секунды. Это ужасно звучит, но мне нравится смотреть, как они работают. Что бы ни вылезало из дыры, они всегда успевают это пристрелить прежде, чем оно подберется достаточно близко.

Это успокаивает.

Мы оставили их валяться прямо там — полтора десятка крысиных тушек, двух голубей и одну белую кошку, тощую и драную. Лиза смотрела на них, закусив губу и подрагивая плечами — так, словно думала заплакать, но никак не решалась.

— Что-то не так? — спросил я.

— Не понимаю, почему их было так мало? — пробормотала она.

— Не жадничай, — усмехнулся Макс.

— Это не смешно. — Лиза упрямо покачала головой. — Я была уверена, что их здесь гораздо больше. Но сейчас я ничего не чувствую, как будто мы уже все зачистили. Где все остальные?

Босс сжимал в руках фонарь, как спасательный круг, и пальцы у него были совершенно белые. Дурость, конечно, в такую погоду выходить на улицу без перчаток, но учить его жизни я не собирался. Люди обычно на это плохо реагируют. К тому же у него было такое лицо, словно его тошнило, а он ни за какие коврижки не собирался этого показывать.

Солнца еще не было, зато ветер потихоньку разгуливался. В декабре здесь светает поздно, не раньше половины девятого. Справа от нас, довольно далеко, кусок снежного пласта сорвался с крыши и глухо ухнул в сугроб. Иногда нельзя узнать заранее, упал он сам или кто-то неосторожно скинул его. Кто-то, кто крался вдоль карниза.

— Они должны быть где-то неподалеку, — сказала Марька. — Я чувствую, что здесь есть что-то такое, что хотело бы меня убить… Но это все равно что пытаться разглядеть в сумерках серую кошку, когда она не хочет быть замеченной.

— Значит, придется подпалить этой кошке хвост, — пожал плечами Макс. — Что вы на меня так смотрите? Это образно говоря.

— Вы все сумасшедшие, — мрачно сказал Босс.

— Децл, — согласился Макс. — Вы фонарь лучше мне отдайте. Сломаете, жалко будет.

Босс протянул ему свое единственное оружие покорно, не требуя объяснений. Переступил с ноги на ногу. И спрятал руки в карманы. Все-таки замерз, бедолага.

Я прислонился спиной к стене бетонного барака и крепко зажмурился.

Не знаю, почему, но мне здесь было трудно сосредоточиться. Как будто едва слышный фоновый звук — или, может быть, запах — все время приковывал к себе мое внимание. По крайней мере, большую его часть. И еще голова начала болеть. Может быть, это просто потому, что я не поел.

Может быть.

— Кир? — окликнула меня Лиза.

— Все хорошо, — отозвался я, не открывая глаз. — Я сейчас.

Трудно объяснить, что чувствуешь, переключаясь на другой тип восприятия. Иногда это бывает легко, как будто ты погружаешься в теплую морскую воду. Но гораздо чаще это похоже на резкий скачок давления. По вискам лупит со всей дури, ноги слабеют, а перед глазами начинают мельтешить черные точки.

Собственно поэтому мне стена и потребовалась. По ней сползать сподручнее, если что.

Я мысленно потянулся вперед и почти сразу их почувствовал. Ощущение близкого присутствия четха ударило в меня, как струя кипятка в дно стакана. Чертовски больно.

Они двигались, подкрадываясь к нам. Так загоняют добычу гиены и гиеновые собаки. Некоторые уверены, что гиены питаются только падалью, но если бы это было так, они вряд ли смогли бы выжить.

— Слева, — негромко сказала Марька. — Мой большой.

Хлопнул двойной выстрел.

— Правильно. — Макс хмыкнул. — Чем больше цель, тем труднее промазать.

— Некоторым еще и не такие подвиги удаются, — парировала Марька.

Я не смотрел на нее.

У меня вообще глаза были закрыты.

И тем не менее я точно знал, что она улыбается.

Менеджер сказал, что мы все сумасшедшие. Умный парень.

Нормальные люди ценят своих партнеров за то, что те красивы, хороши в постели или умеют их развеселить. Для некоторых из них важно, что партнер — чудесный отец, хорошая хозяйка или прекрасно умеет делать деньги. В этом нет ничего плохого или меркантильного, все в порядке вещей.

Только знаете, когда внезапно умирает человек, которого ты любишь больше всего на свете, и ты ничего не можешь с этим поделать, это меняет твои приоритеты. Марька ценила Макса за то, что он большой и страшный и к тому же жуткий параноик. Надо очень постараться, чтобы убить его.

Странный подход к браку, кто бы спорил.

Но я ее понимал.

— Не спи. — Макс похлопал меня по плечу. — Если ты еще не в курсе, у нас гости.

Я открыл глаза и потряс головой, чтобы избавиться от остатков видения. Путать картинку, существующую внутри твоей головы, с тем, что происходит в реальности прямо сейчас, чревато неприятностями. Возможность ощущать больше дает определенные преимущества. Но не в том случае, если монстр, которого ты, пытаясь предвидеть будущее, пропустил, откусит тебе башку прямо сейчас.

По моим прикидкам, их тут оставалось еще около трех десятков. Чуть меньше, чем до фига, если учитывать, что нас было всего пятеро. И к тому же один из нас не был вооружен.

Ни одной свежей твари, сказала Лиза, все пришлые.

Хотел бы я знать, что заставило их собраться именно здесь. Глухая промзона вполне может стать отличной кормушкой для стаи из десяти-двенадцати особей. Но не полусотни же!

— Что происходит? — нервно спросил Босс.

— Ничего, с чем бы мы не смогли справиться. — Лиза безмятежно улыбнулась ему.

— Но тут еще много… — он откашлялся, — работы?

— До обеда закончим, — пообещала она.

Оптимистично.

От ее слов у меня желудок скрутило. Обычно я старался сожрать что-нибудь перед вылазкой, потому что никогда не можешь быть уверен, что у тебя найдется время на ланч. Но в этот раз не успел. Похоже, что это к лучшему.

— Справа, — сказал Макс.

Краем глаза я заметил тень, скользнувшую вдоль стены. Черт, слишком быстро. Я даже не успел это разглядеть.

— Вижу, — сквозь зубы процедил я и тут же поправился: — Только что видел.

В это время суток они должны были быть вялыми. Обожравшимися, тупыми и сонными. Это еще одна причина, по которой мы приехали сюда рано утром. Если бы я верил в существование мирового заговора, я бы сказал, что они нас ждали. Что кто-то растревожил их в неурочное время, чтобы встретить нас.

Это было плохое объяснение, но другого не завезли.

— Дуем за ним? — спросила Марька.

Можно подумать, у нас были варианты. Бывает работа, которую все равно придется сделать, даже если ты не слишком хорошо представляешь как.

И мы пошли вперед.

Лиза замедлила шаг, чтобы поравняться со мной.

— У меня странное ощущение, Кир, — шепнула она. — Мне почему-то кажется, что они не очень хорошо понимают, что с нами делать. Не боятся — это совсем другое чувство. Это как если бы человек перестал осознавать, на каком он свете и зачем он здесь находится. Их тут так много, что они вполне могли бы попробовать справиться с нами. Но медлят. Тебе это не кажется подозрительным?

— Мне тут все кажется подозрительным, — сказал я.

У меня в ботинок набился снег, и теперь носок был мокрый, хоть снимай его и выжимай. Не хватало еще простыть.

Еще одна тень мелькнула впереди. Макс выстрелил и попал. Тварь жалобно завизжала, и это словно прорвало плотину вязкой утренней тишины. Из проходов между крашеными синими вагончиками для наемного персонала, из-за углов одноэтажных бетонных зданий, с крыш посыпались ее сородичи. Они двигались быстрее любого человека, как если бы сейчас стояла ночь и они все еще были очень голодны.

Зачистка часто проходит легко, но не каждый раз. Бывает, что мне тоже приходится пострелять, и тогда я жалею о том, что так редко хожу в тир.

В магазине моего пистолета было восемь патронов, плюс еще один в стволе. Если все будет хорошо, второй магазин мне не понадобится. Проблема в том, что никто не мог гарантировать мне, что все будет хорошо.

Этого вообще никто и никогда не может гарантировать.

Я успел выстрелить всего-то пару раз, когда за спиной у меня глухо ухнуло, словно с крыши упал снег. Я резко развернулся.

Этого следовало ожидать.

Тварь, обошедшая нас и спрыгнувшая в проезд между складами, была похожа на пожилую женщину, пролежавшую в морге слишком долго, но так и не дождавшуюся, чтобы кто-нибудь приехал и забрал ее. Тяжелые, заляпанные кровью курчавые волосы цвета соли с перцем липли к щекам. Нижняя челюсть безостановочно двигалась.

На четха была мешковатая синяя блузка, летняя, почти полностью открывающая руки и область декольте, и дешевые матерчатые штаны на завязках. По коже расползлись пятна синюшно-фиолетового цвета. Дряблая, покрытая мелкими гнойничками кожа обвисла, лицо оплыло.

Не совсем то зрелище, которое вам захотелось бы увидеть еще раз.

У меня холодок пробежал между лопатками, хотя четха смотрел вовсе не на меня. На Босса. В его взгляде плескалось столько вожделения, что достаточно было, казалось, щелкнуть пальцами, чтобы воздух вспыхнул.

Я толкнул менеджера так, чтобы он оказался за моей спиной.

— А… — начал он.

— Молчите! — оборвала его Лиза.

У любой стайной нежити есть кто-то, кого они хотели бы убить больше всего на свете. Инстинкт охоты заставляет собаку догонять все, что движется от нее или мимо нее, даже если она не голодна. Это не всегда возможно исправить даже дрессировкой. У нежити — свои инстинкты. У каждого капитана Ахава есть свой Моби Дик, у каждого Волка — своя Красная Шапочка, а у каждой выморочной твари — тот, кого она попытается убить, даже если сыта.

Тот, кого она винит в своем появлении.

Им никогда не бывает тот человек, который их создал. На эту роль выбираются люди, напоминающие мерзавцев, которые испортили ему жизнь. И заставили испытывать ненависть, зависть или обиду. Они не постарались его полюбить. Они позволяли себе испытывать счастье тогда, когда он был несчастлив. Они получали то, чего не досталось ему самому.

Для выморочной нежити это становится чем-то вроде инстинкта. В тот момент, когда четха видит того, кто может быть виноват — согласно любому из признаков обидчика, начиная с его пола и заканчивая качеством кожи ботинок, — то и голод внутри, и мир снаружи теряют для него свое значение.

Ему надо убить мерзавца — все остальное неважно.

Не знаю, что именно запустило в голове четха эту программу. Может быть, кожаная куртка Вадима Викторовича. Я тоже был бы не против такую иметь, только без дурацкой надписи. Довольно часто хроническая зависть вырастает из полной ерунды: новой шмотки, которую один не может себе позволить, дорогой тачки или крутого мобильника.

— Почему она так на меня смотрит? — шепотом спросил Босс.

Я чувствовал, как страх волнами распространяется от него. На ощупь это было как густой холодный туман.

И, что гораздо хуже, четха тоже это чувствовал. Не мог не чувствовать.

— Она хочет убить вас, — объяснила Лиза. — Не беспокойтесь, все хорошо.

Не думаю, что многие с ней согласились бы, но тварь хотя бы не нападала. Просто стояла напротив, покачиваясь, словно никак не могла выбрать наиболее мучительную смерть для своего обидчика.

Она очень старалась поймать его взгляд. Не то чтобы это было действительно нужно для того, чтобы убить его. Просто даже низшая, выморочная нежить никогда не упустит возможность полакомиться страхом своей жертвы. Четха не способны обратить человека в себе подобного, как вампиры, но это еще не делает их чем-то хорошим.

Я пропустил момент, когда четха встретился глазами с нашим подопечным. Босс тоненько, как девчонка, взвизгнул и отступил на шаг назад. Тварь шумно вздохнула и принялась неторопливо красться к нему. Так кошка, уверенная, что на нее никто не смотрит, крадется к оставленной на столе вырезке.

— Замрите, — сказал я.

— Вы хотите сделать меня приманкой? — У него в голосе слышалась истерика, но он все-таки меня послушался. Застыл, впившись пальцами в рукава своей куртки.

— Нет, — отозвался я. — Если вы побежите, он тоже побежит. А четха двигаются гораздо быстрее человека.

— Что вы стоите? Убейте это! Сейчас же! — Под конец он сорвался на крик и руки его мелко задрожали. — Убейте это, ради всего святого!

Я выстрелил.

Трудно промахнуться на таком расстоянии, но я сумел. Гений, ничего не скажешь.

Четха издал низкий горловой звук. Негромко, даже не так, как рычит собака, но пробирало до костей. Мне самому на секунду жутко захотелось рвануть отсюда и спрятаться куда-нибудь, где эта тварь меня не достанет.

В глазах Босса мелькнул ужас, и на мгновение лицо его исказилось. Можно подумать, он никогда не видел мертвецов. Ну да, этот собирался его прикончить и к тому же был в таком состоянии, в котором пора бы уже подыскивать закрытый гроб.

Я говорил, четха очень плохо выглядят.

Когда Вадим Викторович развернулся и побежал, я был к этому готов. Он сюда не драться с монстрами приехал, а всего лишь проследить, чтобы все было качественно. Не думаю, что ему приплачивали за смелость.

Четха рванул за ним. Так лягушка выбрасывает язык, чтобы схватить комара. Молча. Вытянув перед собой руки с отросшими черными ногтями. У меня на спине, под правой лопаткой, был шрам от такого ногтя. Эти рваные раны очень долго не заживают.

Он мог бы убить меня одним движением, если бы не был так увлечен погоней. Я выстрелил снова и на этот раз попал. В затылочной кости у четха появилась небольшая аккуратная дырка. Пока он падал — на живот, как падают все, кому стреляли в спину, — было видно, что лицо ему разворотило конкретно. У этих пуль выходное отверстие получается всегда намного внушительнее входного.

Лиза быстро огляделась и метнулась наперерез нашему подопечному. Ухватила за рукав, дернула, повалила на снег. Не хватало еще, чтобы он, удирая от одной твари, наскочил на трех других.

— Вадим Викторович! — Она довольно сильно потрясла его за плечи, надеясь привести в чувство. — Ну что же вы Кирилла не слушаетесь? Я же говорила, что все в порядке.

Не думаю, что он вообще ее слышал. Глаза у Босса сейчас были бессмысленные, как у куклы Барби.

Мертвая тварь почти мгновенно растеклась по снегу грязной, вонючей лужей. Очень много коричневой бурды с плавающими и быстро разлагающимися в ней кусками. И крошечное мохнатое тельце в центре этой лужи. «Мышь, — сказал я себе так строго, как только смог. — В первоисточнике это была мышь».

На этом строится большая часть психологических защит. Если ты не можешь принять что-то, ты просто говоришь себе, что на самом деле этого не существует.

Конечно же в современном обществе нет ни рабства, ни каннибализма, ни продажи людей на органы. Нет, потому что не может быть.

Я стоял и пялился на маленького мертвого хомячка, пока выстрелы не стихли и Марька не тронула меня за плечо.

Он был рыженький с тонкими розовыми ушками-лепестками. Таких обычно покупают детям, когда не могут позволить себе кошку или собаку.

— Тут где-то крутятся еще твари, — сказала Марька. — Не спи.

— Заснешь тут с вами, как же, — буркнул я. — Как моя соседка выражается, натуральный притон. С бабами и пальбой.

— Пианины нету, — тут же встрял Макс. — Без пианины притонов не бывает.

На этот раз Босс смолчал. Он сидел на снегу, и его приличные брюки были измазаны в коричневой дряни. Отстирывать он это потом замается. Лизина рука лежала у него на плече, но это ему как-то не очень помогало. У него на лице было написано: «Дорогой дедушка, забери меня отсюда, пока не поздно».

Но уехать, не закончив работу, мы все равно не могли. Какого черта он вообще поперся с нами? Соскучился по острым ощущениям? Я мог бы порекомендовать ему пару подмосковных склонов, где можно было позаниматься горнолыжным спортом или сноубордингом.

Адреналина море. Солнце. Снег чистый, а не как после нас остается. Вокруг люди живые, разговаривают, смеются. Красота.

И в самом худшем случае он бы просто сломал там ногу.

Хомяк меня натурально добил.

Есть одна штука, которую вам следует знать о стайной нежити.

Никогда и ни при каких обстоятельствах ваше любимое домашнее животное не сможет превратиться в нежить. Любое семечко, прежде чем выкинуть росток и пустить корни, должно упасть на подходящую землю. Никакая сколько угодно сильная посмертная эмоция не превратит в чудовище вашего котика, который обожает спать на вашей подушке. Но только при одном условии — вы любите его, а он любит вас.

Крыса, собака, волнистый попугайчик, игуана — совершенно не важно, насколько хорошо вы воспитали вашего питомца и какой у него объем мозга.

Это звучит пафосно, но любовь действительно защищает.

Я не очень хороший человек. Можно даже сказать, бревно бесчувственное, особенно когда не высплюсь. Я знаю про несчастных собак, которых отвозят подальше от дома, и про выброшенных кошек, которые — ну вы себе представляете? — ссут где попало и со стола воруют. Чертовски плохо, когда животному достается такая жизнь. Но я не представляю, кем нужно быть, чтобы вот так просто взять и выкинуть на улицу хомячка. Даже если глупый комок меха успел тебе надоесть.

Собака или кошка могут выжить на улице. Найти теплый подвал. Прибиться к магазину или кафешке. Хреновый способ выживания, но лучше уж так, чем сдохнуть сразу. Может, еще и подберет кто жалостливый. А хомячку рассчитывать не на что.

От слова «вообще».

В конце прохода валялось шесть или семь дохлых четха, уже успевших потерять свой жуткий облик. У меня бывали времена, когда я сказал бы, что это много. И это были хорошие времена.

Лиза шмыгала носом, вцепившись в рукоять своего специального длинного ножика для рубки нежити.

— Кто-то здесь… — внезапно сказала она, уставившись в пустоту перед собой. — Кто-то крадется здесь, кто-то нюхает воздух и трогает холодными пальцами металл… Рифленый жгучий металл.

— Что происходит? — Босс занервничал.

— Это транс, — бросила Марька. Дернула презрительно уголком рта, отвернулась. — Постарайтесь поменьше психовать. Это мешает работать.

Менеджер тут же расправил плечи.

— Я не психую, — сказал он. — Как вы вообще могли подумать, что я испугался?

Ну да. А руки трясутся, наверное, у Пушкина. И фирменные брюки в вязкой жиже изгваздал, видимо, тоже он. Вот только парень до сих пор храбрился, а это дорогого стоило. Некоторые уверены, что мужику бояться стыдно. Это не так. Испугаться может любой. Это нормальное встроенное свойство человеческого организма, порой приносящее ощутимую пользу.

Стыдно позволить страху взять над тобой верх.

Немногие находят силы на то, чтобы держать лицо, когда больше всего на свете хочется заорать и удрать подальше.

— Ладно, я ошиблась, — медленно проговорила Марька. — Извините. Дать вам нож? У меня есть запасной.

— Давайте, — решительно сказал Босс. — Но я не очень… с ножами. Будет лучше, если меня кто-нибудь прикроет, если тут еще много… таких.

Марька кивнула, молча отстегнула от пояса трицатипятисантиметровый туристический Spyderco Forager и протянула ему. Он вцепился в него так, словно это был его обратный билет в нормальную жизнь.

Жаль, что отсюда не бывает обратных билетов.

Он взмахнул им, пробуя, — и в этот момент меня накрыло снова.

Бетонные стены, и снег, и сваленные в проходах непонятные тюки — все сочилось шелестящими голосами. Как вода, они текли по моей коже, щекотали и норовили заползти поглубже. Как будто там, в темноте и пульсировании моей крови, собирались свить гнездо. Их было так много, что они занимали весь мир, который я мог ощущать.

Что-то теплое потекло по моим губам.

Я вытер их раскрытой ладонью.

Разумеется, это была кровь — чего-то иного сложно было ожидать.

— Совсем рядом, — сказал я. — За контейнерами справа. Штук пятнадцать еще. Может, больше.

Голос прозвучал глухо.

— А ты сегодня в ударе, — удивленно заметила Марька.

— Что сказать? — Я криво улыбнулся. — У меня тоже бывают хорошие дни.

Мы оба знали, что я вру. Ну никак нельзя было назвать этот день хорошим — в любом из возможных смыслов. Но когда работы навалом и, как назло, под рукой нет ни одного самого завалящего Бэтмена в помощь, лучше соврать, что все хорошо.

Это отличное заклинание для тех, у кого все равно нет выбора.

Аймокей.

Спасибо, но мне не нужна помощь, потому что все равно никто не сможет мне помочь. Даже если захочет. Поэтому у меня все хорошо. Лучше, чем когда-либо. И лучше, чем у кого-либо еще.

Я чувствовал, как меня захлестывает безнадегой и завистью. Так бывает, когда устаешь плыть и вода начинает затекать тебе в ноздри. «Еще пара гребков, — думаешь ты. — Еще пара, и, может быть, тогда на горизонте покажется земля». Ты знаешь, что она где-то там, впереди — твердая земля, на которую можно будет выползти.

Но этого знания уже слишком мало, чтобы спасти тебя.

— Держись. — Лиза подошла сзади и обняла меня, как обнимают подругу, которую бросил муж.

У меня по щекам текли слезы.

Я знаю, что парень не должен плакать, как бы хреново ему ни было. Но не всегда возможно делать вид, что ты совсем не такой, какой есть. Это была чужая зависть и безнадега, но, черт возьми, как же удобно она легла на мои собственные старые комплексы!

У всякого упавшего на землю яблока есть битый бочок, тот самый, с которого он начинает гнить. У большинства живых людей он тоже есть — это место, где зреет его смерть.

Если потыкать в него, интересный эффект получается.

Собственно, именно этим сейчас четха и занимались. Когда ты открываешь дверь подвала и вглядываешься в темноту, высматривая чудовище, которое подстерегало тебя здесь в детстве, чудовище тоже вглядывается в тебя.

Оно хочет знать, боишься ли ты его так же, как раньше.

У меня хватило выдержки хотя бы на то, чтобы не шевелиться.

Я чувствовал, как они крадутся, стараясь не тревожить снег. Каждый шаг их был — как падение в колодец спиной вперед, как случайное убийство, как бесполезно продолбанная жизнь, которую никто тебе не вернет.

Это ощущение разрасталось на моей коже.

Стайную нежить трудно обвинять в том, что она жрет людей. Тот, кто живет в аду, имеет право быть жестоким к тем, кто избежал этого. Это сродни болезни, которую нельзя вылечить. И поэтому мы убиваем их.

Смерть — отличное лекарство.

От всего.

— Ждем… Ждем… — повторял Макс, косясь на меня. — Еще чуть-чуть… Поехали!

Мне всегда казалось, что он вообще не умеет испытывать страх. Даже тогда, когда положение у нас — хреновей некуда, у него в запасе оказывается план, согласно которому мы должны попробовать выкарабкаться.

И, что самое смешное, обычно он оказывается прав.

Многие ситуации можно исправить, просто достаточно часто попадая в противников.

Двое упали сразу, еще метрах в пятнадцати, срезанные почти одновременными выстрелами Марьки и Макса. Третьему я попал в бедро. Он упал, запутавшись в ногах. Добив его вторым выстрелом, я удачно снял еще одного, выскочившего из-за груды старых покрышек.

Четвертый смог подобраться ближе.

Четха вряд ли взяли бы золото в беге на длинные дистанции, но что касается прыжков — это абсолютные чемпионы среди выморочных тварей.

Он был большим. Не толстым — именно большим, какими иногда бывают боксеры-тяжеловесы. Трудно поверить, что такое крупное существо может двигаться так легко. Он спрыгнул с крыши плавным, длинным движением, заставляющим подумать о мотыльке или, возможно, о летучей мыши. Следующая моя пуля вошла ему между глаз, и он свалился Лизе под ноги.

Куча вонючего плесневелого белья, расползающегося по швам от сырости.

— Было бы неплохо, если бы ты ронял их подальше, — заметила она и тут же резко развернулась, чтобы вырубить тварь, обошедшую нас сзади.

— Учту на будущее, — хмыкнул я. Прицелился и довольно аккуратно снял следующего.

Он пытался протиснуться между парой контейнеров, стоявших слишком близко друг к другу. Видимо, счел, что обходить — это слишком долго. Легкая мишень.

Еще одного Марька зацепила выстрелом в плечо, и он пробежал несколько шагов, прежде чем почувствовал это.

Некоторые уверены, что нежить не способна испытывать боль. Это не совсем верно. Сделать больно можно кому угодно. Просто некоторые не считают боль вещью, на которую стоит обращать внимание. Если повреждение не мешает двигаться, они вообще не заметят его.

Раздробленное плечо четха не остановило, но замедлило. Так, словно он на бегу пытался понять, как же вышло, что правая рука больше его не слушается.

Лиза воткнула одну из своих как следует наточенных железок ему в горло. Он упал на снег, но все еще скреб ледяную корку своими непомерно длинными когтями, когда Макс развернулся и прострелил ему голову. На всякий случай.

Нет ничего хуже, чем внезапно обнаружить за спиной кого-то, кто больше всего на свете хочет тебя убить.

Босс зажал рот обеими руками, выронив нож. Это звучит плохо, как будто этот парень — трус и офисная крыса, не нюхавшая настоящей опасности. Но на его месте я бы выглядел куда менее крутым. Я доподлинно это знал.

Видите ли, для того чтобы стать опытным охотником на нежить, обязательно нужно однажды убить ее впервые. И, как правило, это выглядит куда более жалко, чем первый секс.

Во всяком случае, его завтрак остался при нем.

Вот только на расползающегося грязной лужей на снегу четха он пялился так, словно это был дьявол. Кто-то, кто пришел за его душой.

— Я уволил его, — бормотал он. — Черт побери, я его уволил! Я уволил его неделю назад!

В человеческой жизни случаются и более неприятные встречи. Но таких немного.

Мне пришлось наклониться, чтобы подобрать нож.

Марьке бы не понравилось, если бы мы его потеряли. Обычно девушки относятся так к драгоценностям или шмоткам, но серьги не смогут защитить вас, когда какой-нибудь монстр решит вами пообедать. И джинсы от Chloe тоже. А вот хороший нож — вполне.

— Кир, сверху, — крикнул Макс.

Я рванулся вперед, поскользнулся и упал на бок. Кажется, руку ободрал, но это было уже не важно. Длинные обсидиановые когти просвистели над моей головой. Четха снес бы мне башку, если бы я не навернулся. В следующее мгновение у меня над ухом бабахнуло, и его череп взорвался. Безголовый труп зашатался, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие — и рухнул в снег, чтобы через пару секунд растечься коричневой жижей.

— Теряешь форму, — ухмыльнулся Макс, опуская помповуху.

— Невозможно потерять то, чего нет, — машинально отозвался я.

Еще один четха выскользнул из тени за грудой ящиков — и оказался прямо передо мной. Его набухший подбородок был одним сплошным синюшным трупным пятном. На правой скуле чернел большой кровоподтек, еще прижизненный. Нос был сломан, а верхняя губа разбита. Того, кто создал эту тварь, перед смертью долго и тщательно били.

У меня за спиной трясся Босс. Он дрожал так, что я слышал стук его зубов, но хотя бы стоял на месте. На то, чтобы понять, где сейчас самое безопасное место, его хватило.

Монстру достаточно было сделать один шаг, чтобы дотянуться до меня. Я успел раньше. Пуля — очень надежная штука, если речь идет о стайной нежити, но я никогда не был действительно быстрым стрелком. У ребят вроде меня в заначке всегда есть оружие, способное опередить и нож, и пистолет.

Я сам был той штукой, которая может убивать.

Четха потянулся ко мне. Я зажмурился — и открылся ему.

Почти у каждого взрослого человека хранится в памяти хотя бы одна стыдная тайна. Эпизод из жизни, который ему мучительно хочется стереть. Неблаговидный поступок. Мерзкое слово. Подлая мысль. Что-то, что не позволяет ему теперь чувствовать себя по-настоящему хорошим. Какая-нибудь очень личная мелочь, вроде кражи денег из кармана бабушкиного пальто или того случая, когда ты пнул соседского котенка так, что сломал ему лапу. Мы редко позволяем себе вспоминать о них, но это не значит, что мы можем от них избавиться.

Они навсегда остаются внутри нас. И всплывают в самые черные дни, когда мы теряем уверенность в том, что имеем право жить.

Я позволил своему воспоминанию захватить меня полностью, и, когда это случилось, оно хлынуло наружу, как вода. Это единственный известный мне надежный способ уничтожать стайную нежить, не пользуясь оружием. Тот, кого обидели, кругом прав. Четха живет, чтобы мстить; у него нет ни стыда, ни сомнений в собственной годности.

Но я мог поделиться с ним.

Четха отшатнулся, как будто я его ударил. Я дал ему то, что было гораздо хуже сжигающей его зависти, — внезапное осознание того, что ты и есть та самая мерзость, которой желаешь отомстить. Убийца и монстр, он не мог быть никем иным. Как появляется на свет бомба, чтобы убивать, так и выморочная нежить выходит из умирающего человека, чтобы восстановить справедливость.

И нет вины чудовища в том, что справедливость эта тоже выморочная.

Хотя бы потому, что не существует такого зла, которое можно было бы исп равить, причинив зло еще большее.

Он осел посреди грязной лужи; звук вышел долгий и чавкающий, как если бы кто-то прочищал засор в трубе огромным вантузом. Мне не нужно было смотреть на него, чтобы убедиться в том, что он действительно умер. Я знал это.

Для живого человека приступ стыда — вещь болезненная, но отнюдь не смертельная. У каждого из нас есть тайная дверь, особая лазейка, которой мы можем воспользоваться в таких случаях. Мы умеем раскаиваться. Мы говорим себе: «Теперь, когда я знаю, как это гадко, я больше не сделаю этого».

У нежити такой возможности нет.

Они знают, что никогда не изменятся.

Ребята стреляли так, словно мы были на тренировке и картонные противники не могли причинить нам никакого вреда. Это самый лучший настрой для любого дела. Никакой паники — Босс не в счет. На него все равно, если по-честному, никто не рассчитывал. Он был напуган, но не тупил — и это было уже хорошо.

Лиза встречала особенно шустрых гостей, желающих сесть за стол раньше остальных. Макс, кажется, не промахнулся ни разу.

Но этого было недостаточно. Четха перли и перли, появляясь из-за углов, соскальзывая с крыш или выныривая из темных провалов под складскими халупами. Они знали здесь все короткие пути, все проходы и дыры. А мы — нет.

Но в жизни так часто бывает.

Честная драка — это что-то из рыцарских романов.

Ты делаешь восемь выстрелов и переводишь дух, надеясь, что все кончилось. Но все же перезаряжаешься, потому что хрен его знает, какие еще сюрпризы могут всплыть. И когда очередной сугроб взрывается фонтаном снега, выпуская новых монстров, ты готов убить их.

Если бы я не знал, что это невозможно, я сказал бы, что там, в глубине территории, кто-то открыл портал прямо в ад. Такой, через который можно протащить целое войско.

— Черт! — сказала Марька. — У меня патроны кончаются.

— Вот почему всегда нужно брать тройной запас, — нравоучительно заметил Макс. — И я его взял. Для тебя.

— Я тебя люблю, — отозвалась Марька.

Неужели я не заслуживал, чтобы у меня тоже кто-нибудь был? Кто-то, кто прикрывал бы мне спину? Кто-то, на кого я мог бы рассчитывать? Я никогда не настаивал на том, чтобы меня любили. Я не самый лучший парень в мире, у меня куча недостатков.

Но верности, чертовой верности я же заслуживал? Или нет?

— Кир? — позвала Лиза. — Кир, с тобой все в порядке?

Чем-чем, а порядком это никак нельзя было назвать.

Это было как входить в воду при красном флажке, когда море выглядит так, словно его взбивают в гигантском невидимом шейкере.

Высокие волны начинают заворачиваться, обрастая белыми гребнями, метрах в пяти от берега и заканчивают у самых твоих ног. В этой зоне нет еще никакой глубины, зато всегда есть шанс налететь на камень, притащенный сюда приливом. Каждая новая волна пытается сбить тебя с ног, приложить башкой о слежавшийся песок, протащить по нему спиной — и уволочь на глубину. Растерянного. Захлебнувшегося. С гудящей головой и рассеченным плечом.

Уволочь, чтобы утопить.

Если на пляже есть спасатели, они просто не позволят никому лезть в море в такую погоду. Никому не хочется быть ответственным за твою смерть. Но что, если ты и есть спасатель? Что, если существует причина, по которой тебе придется войти в воду?

Единственное твое оружие в такой драке — опыт.

Я не пытался бороться с волнами, набрасывающимися на меня. Глупо сражаться с океаном. Гораздо проще воспользоваться его силой в собственных целях, позволив разъяренной воде вынести тебя на глубину. Там, где волны перестают заворачиваться, они уже не опасны. Если пронырнуть ту зону, где самая болтанка, ты доберешься до нужного места в хорошей форме, твердом уме и здравой памяти.

Но если бы я мог остановиться, я бы это сделал.

Честное слово, сделал бы.

Куда чище, проще и честнее убивать монстров пулями и заточенными железками, чем вскрывая их изнутри эмоциями, на переваривание которых они не рассчитаны.

У силы, вытекающей из меня, как вода, было свое мнение на этот счет. У нее всегда есть свое мнение. В тот момент, когда ощущение жгучей несправедливости, когда острое понимание — мне недодали того, что обязаны были дать, — сделалось наконец невыносимым, сила прорвала тонкую пленочку моего рассудка.

Неужели я не заслуживал нормальной жизни, спокойной работы и женщины, которая была бы мне верна? Женщины, которая была бы за меня в любом конфликте? Кого-то, кто не шлялся бы по клубам в надежде подцепить годный член при толстом бумажнике только потому, что я оказался недостаточно хорош?

Нет.

Ответ крылся в вопросе. Я получил бы все это, если бы оказался достоин. Вот только грязным уродам, не способным вписать себя в чистенький менеджерский костюмчик и заработать на приличную жизнь для любимой, никогда не достается принцесса. И тот, кто родился монстром, ничего хорошего не заслуживает.

Я уже получил всю ту справедливость, которая мне причиталась. То, что она мне не нравилась, еще не делало ее чем-то другим. Я сам был виноват во всем, что происходило в моей жизни. Только я — и никто больше.

В принципе так можно сказать о ком угодно. И это будет правдой. Только вот вряд ли кто угодно мог похвастаться таким набором поступков, которых следовало стыдиться, какой был у меня.

Мне было десять, когда я впервые поднял зомби. И почти одиннадцать, когда я сделал это снова, уже прекрасно понимая, чем чревато для человека затаскивание обратно в его мертвое тело. У меня не было особых причин поступать так. Я имею в виду, что эти люди не были плохими при жизни. Им просто не повезло подвернуться под руку неумному и обозленному на весь мир пацану, которому приспичило поэкспериментировать.

Я знаю, что этому нет оправдания.

Но теперь я мог поделиться ощущением собственной мерзости с другими монстрами. Может быть, даже более опасными, чем я.

Может быть.

Во всяком случае, меня здорово грело это предположение. Мне очень хотелось думать, что и от меня бывает серьезная польза.

Они просто остановились. Полтора десятка четха, старых и молодых, в рванине и относительно приличных, только очень грязных, шмотках — все они замерли там, где застала их волна, рожденная внутри меня. Как будто кто-то поднял небольшое кладбище и не стал отдавать мертвецам никакого приказа. Их глаза были наполнены густой сладкой тьмой. Ни зрачков, ни белков — антрацитовые озера такой глубины, что можно было годами погружаться в них и все же не достичь дна.

Они просто стояли и смотрели на меня, не зная, что им теперь делать.

— Умрите, — шепнул я.

И они умерли.

Кажется, я тоже, но это уже не имело никакого значения.

— Кир, очнись! — Лиза трясла меня, как погремушку.

Это было больно. Так больно, как бывает только живым: в костях и связках, в мышцах и коже, а не где-то там, в душе. Следовательно, я был жив.

Передать не могу, как меня это обрадовало.

У меня вся морда была в крови, и нижнюю губу саднило. Босс протянул мне квадратный кусок белой тряпки. Мне понадобилась целая минута, чтобы распознать в тряпке носовой платок. Кивать я не рискнул. Просто взял платок и прижал к лицу. Кровь паршиво отстирывается, особенно с хлопка, но платок — не та вещь, которую сложно заменить новой.

Голова гудела и кружилась. В проходе между складами и дальше, почти до самого забора снег превратился в вонючее болото. Можно было вызывать команду по откачке дерьма или мусорщиков, чтобы привести территорию в человеческий вид, но нас это больше не касалось.

— Все чисто, — сказала Лиза. — Я их больше не чувствую.

Макс покачал головой:

— Я буду в этом уверен только тогда, когда мы обойдем здесь все. Не хотелось бы мне сюда возвращаться еще через неделю, если окажется, что мы упустили кого-то.

— Хорошо, разделимся и прочешем территорию, — кивнула Лиза. — Если учуете тварь — орите сразу. Нам не за геройство платят, а за результат.

Босс даже не поморщился. У него вообще на лице написано было такое спокойствие, словно он только что вернулся с трехмесячных курсов бодхисатв какого-нибудь тибетского монастыря. Только бодхисатвы обычно улыбаются, и вообще при взгляде на них сразу понятно — эти чуваки любят весь мир.

А Босс просто был не здесь. Не знаю, куда его занесло там, внутри его головы, но он точно не слишком хорошо понимал, что вокруг него происходит.

Мы двинулись обследовать территорию, а Лиза осталась с ним. Потому что грех это — оставлять без присмотра человека, который не умеет себя защитить.

Я медленно пошел по самому южному из складских проходов, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Пусто.

Пусто.

Пусто, и очень давно, даже собаки тыщу лет сюда не заглядывали.

Снег, цемент и тонкий листовой металл. Холодный, как старая могила.

Смерть обычно стоит совсем рядом с нами. Некоторые даже чувствуют время от времени ее дыхание, но стараются не придавать этому значения. Иногда достаточно повернуться в правильную сторону, чтобы наткнуться на нее. Я повернул налево, нырнув в узкую улочку, заставленную однотипными металлическими контейнерами.

Это не было похоже на лежку. Из-за приоткрытой двери этого жилого вагончика вообще ничем опасным не тянуло. Если бы здесь было зло, я знал бы. Я сейчас вообще все чувствовал, как будто в последней драке злые монстры содрали с меня кожу.

Чертовски неприятное ощущение.

Понятно, почему Рашид так много пьет.

Я бы спятил, если бы мне приходилось быть в таком состоянии всегда.

Там, внутри, было что-то особенное. Не знаю, как объяснить, что именно я ощутил. Не зло. Не смерть. И не что-то, что желало бы моей смерти. Это было как зуд, какой бывает, если надеть на голое тело шерстяной свитер.

Пахло мокрым бетоном и пылью.

Я знал, что кто-то использовал здесь силу. Темную силу, наполненную тихими жалобами и одиночеством. Бывают чудовища, которые выскакивают из-за угла и набрасываются на тебя, чтобы загрызть, но тут побывало не одно из них. Сейчас вагончик был пустым, как взломанная изнутри яичная скорлупа. Маленький крокодильчик, кем бы он ни был на самом деле, удрал. Но любой монстр оставляет следы. Нужно только уметь читать их.

Сила, которая прошлась здесь, была необычной. Как правило, у людей, забредающих в такие места, довольно быстро возникает желание убраться прочь. Некоторые чувствуют чужой недобрый взгляд, другие — страх, природу которого не могут объяснить, третьи начинают мерзнуть. Это не что-то настоящее. Следы волка не способны перекусить вам шею. Но инстинкт говорит, что там, где вы нашли волчий след, вас вполне может найти волк. Поэтому лучше убраться отсюда, пока не случилось ничего плохого.

Эта сила была другой. Она обволакивала, укачивала, успокаивала — и при этом вовсе не пыталась выглядеть хорошей. Она была сродни смерти, которая отбирает у тебя все, что ты знал, не гарантируя, что ты получишь что-либо взамен. Но вместе с тем она дразнила, заманивая тебя в темноту, где ты впервые можешь быть собой, со всеми своими недостатками, не боясь насмешек и осуждения.

Все, что ты можешь, — это просто быть в этой темноте.

И не бояться.

Это не так сложно, как кажется. Достаточно всего лишь помнить о том, что ты очень храбрый. Ни на секунду не забывать.

Тень этой силы ласкала ощеренный черный провал между дверным косяком и фанерным щитом, висевшим на одной петле. Ветра не было. Но он покачивался, словно его недавно задели.

Изнутри не доносилось ни звука, и я позволил себе войти. У меня был пистолет в руке и еще покрытый серебром нож в ножнах на запястье, так что я не так уж и рисковал.

Хотя, конечно, за любой дверью может внезапно обнаружиться чудовище, к встрече с которым ты не готов.

В вагончике было почти пусто. Железный шкаф у стены и старая автомобильная покрышка, валяющаяся в углу. Может быть, кто-то и жил здесь, но точно не в этом году.

На полу углем была нарисована пентаграмма. Самая настоящая, как в книжке Алистера Кроули. Вот уж не думал, что кто-то до сих пор пользуется этой допотопной методикой.

И еще тут воняло паленой шерстью.

Согласно двести сорок пятой статье УК РФ, жестокое обращение с животными, повлекшее за собой их гибель или увечье, если это деяние совершено с применением садистских методов и/или из корыстных побуждений, карается наложением штрафа или шестью месяцами тюрьмы.

Тут можно было уверенно ставить «и».

Я осмотрелся и почти сразу обнаружил то, что искал. Существует не так много способов выманить в наш мир сверхъестественную тварь. Каждый из них так или иначе включает в себя живую кровь. Я не знаю никого, кто мог бы без этого обойтись. Обычные профессионалы работают за деньги. Те, кто живет с той стороны границы, предпочитают иную валюту, но платить все равно надо.

Человек, который вызывал себе помощника с помощью пентаграммы, просто не мог принести другую жертву. Внутри покрышки, как в гробу, лежал обгорелый кошачий труп. Тот, кто убил кошку, не пытался скрывать следы. Он просто освобождал место на полу. В ране на ее груди запеклась кровь. Я надеялся, что животное прикончили до того, как бросили в огонь.

Не то чтобы я так уж обожал кошек, но для меня это было немножко слишком.

Некоторые думают, что цель может оправдать средства, использованные для ее достижения. Правда состоит в том, что, делая зло, никак нельзя получить добро. Если ты складываешь в бочку навоз, ты вряд ли можешь ожидать, что в итоге у тебя будет целая бочка меда.

Я не думаю, что жертвоприношение — это плохо, только мне кажется, что аккуратно убить животное и замучить его до смерти — это две разные вещи. Первое вполне допустимо. Сотни тысяч животных каждый день умирают, чтобы мы смогли съесть их. И было бы натуральным ханжеством утверждать, что дурно убивать животное, чтобы накормить им существо, предпочитающее кровь мясу. Но я бы не стал просить помощи у того, кто и мясу, и крови предпочитает ужас и боль умирающего.

С чокнутым садистом легко договориться, это верно.

Он готов на все, если платой за работу будет его любимое развлечение.

Но им всегда нужно больше, чем они могут получить прямо сейчас. Для сверхъестественных существ садизм сродни наркомании: всегда наступает момент, когда испуга жертвы и легкой боли становится недостаточно. И самое острое желание каждого такого помощника — поймать того, кто позвал его сюда. Рано или поздно они все находят способ сделать это.

Возможно, это к лучшему.

Находка была пакостная, но теперь, по крайней мере, стало понятно, почему взбесились четха. Для них тут и без несчастных гастарбайтеров жратвы было навалом. Я мог пойти и сказать Боссу, что он ни в чем не виноват и это не его решение выгнать нелегалов спровоцировало четха устроить бойню.

Я развернулся и едва успел отшатнуться.

Четха вывалился из темноты шкафа, едва не повиснув у меня на шее, — очень худой, зубастый, воняющий ацетоном тип с полупровалившимся носом и слезящимися глазами. Только чуть-чуть промахнулся. Его обсидиановые когти были выдраны с мясом, он двигался, как глубокий старик, а его ноги были покрыты кровоточащими язвами. Если бы это был человек или животное, я бы сказал, что он должен быть уже мертв.

Проблема в том, что у стайной нежити нет механизма умирания.

Он упал на пол передо мной, выставив вперед руки, чтобы не хряснуться мордой о бетон. Сам по себе он почти не представлял опасности. Вот только четха никогда не бывают сами по себе. Если на вас неожиданно вываливается одна тварь, можно быть совершенно уверенным — ей в затылок дышат еще трое-четверо.

Слово «ножницы» не имеет единственного числа.

Четха не шляются поодиночке.

Он сделал несколько попыток встать, прежде чем ему это удалось. В процессе он умудрился стереть кусок пентаграммы. Если бы там, внутри, все еще был демон, мне пришлось бы тяжко. Но сейчас это было непринципиально. Пентаграмма все равно уже не работала.

Кого вызывали с ее помощью?

Кто нарисовал ее?

Когда и куда этот художник свалил?

У меня была целая куча вопросов и ни одного ответа. Терпеть не могу попадать в такие ситуации. Когда нас нанимают, чтобы избавиться от проблемы, предполагается, что мы знаем все о том, с чем нам приходится драться. Но это не так. Это никогда не бывает так. Пока я помню об этом, у меня хорошие шансы оставаться в живых.

Четха пялился на меня, стоя на четвереньках и неестественно вывернув голову. У человека шея так не работает, но эта тварь не была человеком, хотя и пыталась быть на него похожим. Он не собирался набрасываться на меня. Он вообще не рыпался. Вылезти из шкафа — это было последним подвигом, на совершение которого ушли все его силы. Теперь он просто покачивался, уперев окровавленные ладони в грязный бетон, и рассматривал меня, как будто я был Моной Лизой.

Когда он пытался дышать, у него внутри что-то хрипело и булькало.

— Хозяин мертвецов! — проскрипел он. — Я ждал тебя.

Вот тут я, натурально, обалдел.

Не то чтобы четха не умели разговаривать. Физически они вполне на это способны. Просто только сумасшедший будет разговаривать со своей едой.

Я медленно повел дулом пистолета, обшаривая пространство вокруг. Убивать — это такой же навык, как и любой другой. То, что ты умеешь это делать, никак не поможет тебе, если ты не будешь готов к нападению.

— Я один, человек, — сказал четха, глядя на меня снизу вверх, как собака. — Мне надо говорить с тобой.

— Ладно, — согласился я. — Надо, значит надо.

Его поведение было странным, а я терпеть не могу странности. Как правило, это знак того, что еще немного — и кто-нибудь непременно настучит тебе по башке. Не совсем то, чего бы я хотел.

— Сюда приходил человек. — Четха произносил слова очень медленно и старательно, как будто язык, на котором он говорил, не был для него родным. Может, так оно и было. В Москве полно людей, которые не слишком хорошо говорят по-русски. И не сказать чтобы их жизнь была такой уж легкой и приятной. Нет ничего удивительного в том, что после смерти некоторых из них появляются четха.

— Он приходил, чтобы убивать нас, — продолжил он. — Он был такой же, как ты, хозяин мертвецов. Он мог говорить с нами изнутри и причинять боль, которую нельзя вынести.

А вот это действительно было любопытно. Значит, этот четха слышал мой приказ. Но почему-то проигнорировал его. Интересное кино.

— Когда все захотели напасть на вас, я укрылся и не дал себе выйти, — добавил он. — Они умерли, и я позвал тебя. Я знал, что ты будешь говорить со мной.

Знал он, видите ли. Молодец какой.

— Почему ты решил, что я буду с тобой разговаривать? — спросил я.

— Потому что он — зло, — просипел четха.

Угу. А я, значит, добро. Кондовое такое добро с ножом в одной руке и пистолетом в другой. Именно так оно и должно выглядеть, кто бы сомневался.

— Ты должен знать о звере, — настойчиво добавил он. — Он позволил своему зверю кормиться здесь, и тот убивал мертвых и живых. Так, что между ними не стало разницы.

Этот парень знал, чем меня зацепить. Я не видел ничего ужасного в том, что кто-то делал за нас нашу работу. Но есть вещи, которые я не мог пропустить мимо ушей.

Мир был бы куда более неприятным местом, если бы любая вытащенная сюда сверхъестественная тварь могла пойти и убить, кого ей заблагорассудится. И куда более безлюдным. Но ни один известный мне призванный монстр не способен убить человека без чьей-нибудь помощи. Кто-то должен показать ему, что здесь можно убивать. Кто-то должен смотреть, как он убивает.

— Что за зверь? — спросил я.

— Ты узнаешь его, когда увидишь, — сказал он. — Он сильнее всех, кто несет смерть.

«Сильнее всех, кто несет смерть». Хорошая характеристика для врага, я считаю. Очень вдохновляет.

Я знал только об одном чуваке, которому она подходила. Вернее, могла бы подойти, если бы я верил в его существование. Некоторые уверены, что нельзя верить в Бога и отрицать существование дьявола. Но в моих религиозных убеждениях есть место только для тех, кому я сам его предоставлю.

В конце концов, это мои религиозные убеждения.

Я стоял над монстром, и дуло моего пистолета смотрело ему между глаз.

Есть неписаное правило, согласно которому, если уж ты достал пистолет, должен быть готов убивать. В моем случае это должно было быть просто. Четха покачивался, стоя на четвереньках и подняв вверх лицо — так, чтобы меня видеть. Ему трудно было держать так голову, но он это делал.

Не пытался удрать или напасть, хотя именно этого должны были требовать его инстинкты.

Я такое первый раз в жизни видел.

Четха, у которого была цель, настолько важная, что ради нее он не позволял себе вести себя так, как ему мучительно хотелось. У него в глазах было больше ненависти, чем я вообще когда-либо видел. Он был ранен и голоден и знал, что исцелится, получив немного живой человеческой плоти.

Но вместо того чтобы попытаться взять ее, он со мной разговаривал.

Если бы кому-то требовалось мое мнение, я сказал бы, что это очень круто. У стайной нежити не очень хорошо с моралью и силой воли. Если они что-то хотят, они это берут, потому что не могут иначе. Они просты. Поведение человека может быть обусловлено его эмоциями, воспитанием, рассудком — кучей разных вещей. Выморочь слушает только голос инстинкта, который говорит: «Убивай их, потому что ты заслужил свою пищу и свою месть».

Можно сказать еще проще.

«Убивай их».

Это тоже будет правдой. Им не требуется мотив, чтобы убивать. И не существует никакой причины, способной остановить их, если они хотят убить. Небо наверху, трава зеленая, а вода мокрая. Я стоял над монстром и не хотел в него стрелять.

«Когда все захотели напасть на вас, я не дал себе выйти», — сказал он. Так не бывает. И все же так было.

— Я хочу, чтобы ты увидел то, что видел я. — Четха с трудом пробулькивал слова сквозь гниющую жижу, копившуюся у него в горле. Наверно, он мог бы выплюнуть ее, но тогда ему пришлось бы отвернуться. А он не желал отпускать меня взглядом. — Чтобы ты узнал хозяина зверя, когда встретишь его. Ты должен… Ты должен убить его.

— Что ты хочешь за свою помощь? — спросил я.

— Только то, что ты сам дал бы мне. — Он издал странный хриплый звук. На пол брызнула черная вязкая жидкость. Я не сразу понял, что он смеется. — Ты пришел убить меня, чтобы я больше не был чудовищем. Просто пообещай мне, что сделаешь это. Что убьешь меня. Я помогу тебе.

Стайная нежить умирает совсем не так, как умирают люди. Они не умеют сдаваться. Даже в том случае, когда стайный хочет умереть, он не может позволить себе отказаться от последнего боя. Убивать четха — все равно что давить инстинкт внутри себя самого.

У каждого из нас, пока мы живы, есть чертова прорва разнообразных желаний, потребностей и увлечений. Но, когда речь идет о стайной нежити, лучше представить себе струну.

Одно желание.

Один порыв.

Одна-единственная нужда, такая острая, что противиться ее зову невозможно. Четха — наказание, неотвратимое, как смерть. Четха — тот, кто не может проиграть, поскольку слишком часто проигрывал тот, кто создал его. Все, чем он является, подчинено одной цели — причинить боль и подарить чувство беспомощности тем, кто считает себя защищенным от зла.

Но от зла не бывает достаточной защиты.

Даже если ты — рыцарь Ланселот в сверкающих доспехах, всегда может найтись достаточно могущественный дракон или злой волшебник, для которого все твои смешные железки не будут значить ничего. Что-то вроде жестяной банки, из которой нужно достать вкусную тушенку.

— Я убью тебя. Обещаю, — сказал я.

Секунду или две четха смотрел на меня, а потом как-то сразу расслабился. Как будто мое обещание действительно что-то значило для него. Они никогда никому не доверяют. Может быть, только тем, кто был рожден вместе с ними. Они знают, что мир ненавидит их, и ненавидят его в ответ.

— Смотри в меня, — сказал монстр.

— Это будет… неприятно, — предупредил я.

— Не думаю, — ответил он, укладываясь на полу, как щенок. — Ты не можешь сделать мне хуже, чем я сам хотел бы сделать себе. Возьми это из меня.

И я взял. Я все равно больше ничего не мог сделать. Ни для него, ни вообще. Я не знал, что делать. Никогда не знаешь, как реагировать, когда кто-то решает принести себя в жертву — и ты должен в этом участвовать.

Вот дерьмо.

Наверное, я мог бы выпотрошить его, как потрошат кошелек. Ценные бумажки — в карман, бессмысленные визитки и чеки — в мусор. Копаясь в памяти монстра, вы имеете неплохие шансы увидеть что-нибудь такое, чего вам не хотелось бы. Чудовища делают много таких вещей, о которых вы предпочли бы не знать.

Может быть, кто-то и будет согласен смотреть кошмары каждый день за пару сотен тысяч в месяц, но не я. Не то чтобы я не любил деньги, но на них далеко не все можно купить. И если по ночам ты просыпаешься от собственного крика, это нельзя вылечить, приложив ко лбу стодолларовую бумажку.

Очень жаль, но это так.

Я знал, кто он. Чудовища должны убивать, даже если какая-то их часть протестует против этого. Можно убежать от врага, который заставляет тебя делать то, что тебе не по вкусу. От себя не убежишь, как бы тебе этого ни хотелось. Если бы он все еще был человеком, он убил бы себя, чтобы не убивать других. Вот только монстрам никто не предоставляет такого выбора.

— Смотри, — снова услышал я.

И провалился в услужливо подсунутое воспоминание, как в дыру.

Зверь мчался сквозь тьму, взрезая когтями холодную плоть четха. Раньше они считали себя хищниками, мстителями, хозяевами этой территории, а теперь бестолково метались, подвывая от страха, рядом со своей пищей. Зверь бил сверху, длинными балетными движениями — от самой верхней точки наискосок, к земле. Ему нравилась беспомощность мертвых, но также ему нравился и ужас живых. Он танцевал в крови, выхватывая из воздуха куски, не давая им упасть.

Снег на крышах сиял и переливался в лунном свете. Это была одна из тех ночей, которыми хорошо любоваться, сидя в теплой квартире. На небе — ни облачка, и взгляды звезд проникают до самых костей земли. Очень красиво и зверски холодно.

Его шкура была вымазана в чем-то темном. Так густо, что время от времени ему приходилось встряхиваться, и тогда снег вокруг усеивали брызги. Воробьи летом купаются в пыли, чтобы избавиться от паразитов. Не знаю, от чего хотел избавиться зверь, купаясь в человеческой крови и телесных жидкостях четха, но не сомневаюсь, что ему это удалось.

Крови до черта было. Когда все закончилось, он принялся слизывать ее с земли. Мясистый язык елозил по снегу и стенам, подбирая потеки. Мне хотелось бы посмотреть, как он намертво примерзает к металлу, но я знал, что этого не случится.

Значительная часть законов любого мира распространяется только на тех, кто в нем родился.

Я знал человека, который наблюдал за зверем, сидя на ступеньках жилого вагончика. Он ел хот-дог, и его пальцы были вымазаны кетчупом. Всегда терпеть не мог это сочетание. К сосиске должна прилагаться горчица.

Такой же, как ты, хозяин мертвецов. Кажется, так его назвал четха. Мне стоило сказать ему, что это неправда. Того, кто платит чудовищу чужими жизнями, нельзя назвать таким же человеком, как ты. Даже если у него две руки, две ноги и все остальное, как у человека. Но у меня не было времени на оправдания.

Я не должен был чувствовать себя задетым из-за того, что даже монстр считал меня монстром.

Но чувствовал.

Хреново не иметь чешуи на сердце.

У некромага были карие глаза, прямой нос и светло-каштановые волосы, выбивающиеся из-под черной спортивной шапки.

Пидорка, вот как это называется.

Он не улыбался, хотя по всем законам логики просто обязан был. На его лице было то скучающее выражение, которое бывает у собачников, терпеливо ждущих, когда их питомец наконец покакает и можно будет идти домой. Пряжка на ремне его черных джинсов сейчас была укрыта полами толстой рыжей дубленки. Я уже видел эту пряжку с логотипом D&G.

Теперь, когда его лицо не пряталось под медицинской маской, этот неприятный худощавый мужик показался мне знакомым. Я не мог вспомнить, где, но я точно видел его раньше.

До селиверстовского квартирного шоу.

Некромаг вздрогнул, точно почувствовал, что я смотрю на него. Поднял голову. Пробормотал что-то себе под нос, подзывая зверя. Снял перчатки, растопырил пальцы. Ощупал холодным взглядом пространство. Я втянул голову в плечи.

Смешно.

Как будто он действительно мог меня увидеть.

Талый снег пополам с черной кровью чавкал под ногами зверя. Некромаг протянул руку, чтобы взять то, что он принес ему, — и тут же уронил предмет себе под ноги. Его трудно было заподозрить в брезгливости. Он пользовался такими методами, при которых сложно было не запачкать рук, но это, похоже, даже для него было немножко слишком. Оторванная человеческая голова с куском позвоночника, растущего из нее, как стебель.

Человек склонился над ней.

Я не сразу понял, что он делает.

— De mundo, omnes creaturas mortis vocatis vocant, — проговорил он. — Veni!

Я уже говорил, что латынь у него была паршивая? Обидно только, что это не мешало ему добиваться своего. Некромаг и его ручная зверушка побывали здесь неделю назад. Они уничтожили всех, кого смогли найти — и живых, и мертвых. Популяция тварей не смогла бы восстановиться так быстро. Лиза сразу заметила, что стая, обосновавшаяся здесь, пришлая. И теперь я знал, кто призвал их.

Я мог быть уверен, что он вернется, когда время платить помощнику придет снова.

— Придите! — повторил он по-русски. Это у него здорово получалось. Я сам чуть не рванул вперед, хотя прекрасно понимал, что это только воспоминание.

А потом все погасло, точно я ослеп.

— Ты обещал, — сказал четха.

Та единственная струна, что была внутри него, дрожала. Звук был тихий и дребезжащий. Серьезно, я почти слышал его.

Это было верхом идиотизма, но я не смог заставить себя выстрелить.

Вместо этого я тянул и тянул эту чертову струну. Так, словно надеялся, как дурак, добиться нормального звучания. Я знал, что так никогда не случается. Самая счастливая развязка, которую можно прицепить к истории о выморочной нежити, — это смерть чудовища.

Волк повержен, все ликуют. Вот только бабушка осталась внутри. На самом деле того, кого сожрал монстр, нельзя извлечь из его желудка живым. Нужно быть очень могущественным волшебником, чтобы это провернуть. Но, если ты всего лишь охотник, ничего не выйдет.

Этот четха был чертовски силен. Он просто лежал на полу и ждал, когда я убью его.

Если ты весь, сколько бы тебя ни осталось, — сплошной комок ненависти, и боли, и ощущения жуткой несправедливости, совершенной миром по отношению к тебе, — неимоверно трудно удержать себя в руках даже мгновение. Он справлялся с собой почти четыре минуты. Вечность — ничто в сравнении с этим сроком.

Он сорвался только тогда, когда у меня уже почти получилось. Правда, я почти поверил в то, что смогу справиться с этой дурацкой струной. Она дрожала у меня под пальцами, скользила, но было еще кое-что, что я чувствовал. Инстинкт убийства, ощущение беспомощности и ненависть, сплетенные в одно целое, обвивались вокруг чего-то теплого, что пряталось глубоко внутри четха.

Вокруг чего-то живого.

Это было даже не как пытаться вынуть змею из клубка. У всякой змеи есть хвост, и голова, и собственная система пищеварения. Она не умрет, если ты насильно разлучишь ее с другими змеями. Здесь ощущение было другим. Оперируя пациента с пороком сердца, при котором в перегородке между желудочками из-за суженной легочной артерии остается отверстие, кардиохирурги нередко ставят ему заплатку. Это сложная операция, на время которой сердце выключается. И когда оно запускается вновь, внутри него прячется кусок губчатой пластмассы.

Сейчас я чувствовал это оперированное сердце. Оно медленно и глухо билось под моей ладонью. И оно было чертовски живым — для сердца выморочного монстра.

Только в нашем случае перикардиальная заплатка была сделана из инстинкта убийства. Я мог попробовать снять ее и заменить чем-нибудь другим.

Фокус чуть более простой, чем достать луну.

Он просил, чтобы я убил его. С вероятностью девять из десяти так и случится. Невозможно провести нормальную операцию на сердце без соответствующих инструментов и целой команды ассистентов. И даже если у тебя под рукой есть все ресурсы продвинутой клиники, никто не гарантирует успеха. Всегда есть шанс, что пациент умрет.

Но я был бы не я, если бы не попытался. Не каждый день мне попадаются монстры, не желающие быть монстрами.

Когда я поддел заплатку, четха коротко взрыкнул — и кинулся на меня. Не знаю, откуда у него взялись силы на этот рывок. Может быть, не только у людей есть скрытые резервы. Слепой, глухой, утонувший в собственных ощущениях и обессилевший от напряжения, я даже не успевал уклониться. Не говоря уже о том, чтобы дать отпор.

Все, что я мог, — это рухнуть на пол, чтобы уйти от первого удара.

Спасибо, я в курсе, что глупость наказуема.

Даже в лучшие свои дни Рашид не был похож на небесного ангела. Но когда он, как по волшебству, возник передо мной, я готов был молиться на него. Четха врезался башкой ему в подбородок и упал, чтобы через мгновение вскочить снова. Рашид покачнулся, но удержался на ногах. Он всегда был необязательным. Он дымил как паровоз и пил как сапожник. Не было ни одной встречи, на которую он не опоздал бы. Он был чокнутый медиум, и по большому счету ему было наплевать на всех, кроме себя.

Но сейчас, в эту минуту, я точно знал, что он мне друг.

Если кто-то, не задумываясь, встает на пути монстра, чтобы защитить вас, это что-то значит.

У него не было ни пистолета, ни самого завалящего ножа. Некоторым не требуется меч, чтобы сражаться с чудовищами. В любом четха всегда слишком много от мертвеца. А мертвец не может ослушаться того, чья основная работа — укладывать зомби. Рашид не был некромагом, но у него были свои методы. И мне до него всегда было как до Китая раком.

Четха просто рассыпался в полушаге от меня, успев полоснуть когтями по плечу и харкнуть вонючей жижей прямо мне в лицо. Кранты куртке. Спасибо, хоть глаз не выбил. А ведь мог. Запросто.

В воздухе плавала мелкая черная пыль. Плечо саднило, и там, куда попала слюна, здорово жгло. Я поднял голову. Рашид вытер кровь с подбородка и протянул мне руку, чтобы помочь встать.

— Привет, — сказал он. — Извини, что опоздал. К зубному ходил.

— Ну это вполне годная причина для опоздания, — согласился я.

— Как ты?

— Твоими молитвами. — Я хмыкнул, ухватился за его руку и встал. В спине что-то хрустнуло, но без боли.

— Что за тварь? — спросил Рашид, кивнув на пентаграмму.

— Четха, — отозвался я.

— Лапшу мне на уши не вешай, да? — Он усмехнулся и подтолкнул меня вперед. — По-твоему, это похоже на четха?

На полу жилого вагончика, прямо на дурацкой полустертой пентаграмме лежал человек. Бритый налысо, одетый в какое-то странное серое тряпье и очень худой, он был похож на узника концлагеря. На вид ему можно было дать лет двадцать пять, но только пока вы не догадывались взглянуть ему в лицо. Такое выражение бывает только у маленьких детей и, может быть, еще у тех, кто умер в своей постели в глубокой старости.

Оно заставляло его выглядеть моложе.

Парень спал и улыбался во сне. Как младенец, у которого все наконец-то хорошо. Я был почти уверен — он считал, что уже умер. Легко перепутать сон со смертью, если вы не знаете, что такое смерть.

— Как ты меня отыскал? — спросил я.

— Ты воняешь на весь район, — ответил Рашид. — Это твой эксперимент? Хреново вышло. Парень чуть не сдох. Если бы не я, вас бы тут обоих порвало в говно.

— Спасибо, — сказал я.

А что еще я мог сказать, если он был прав? Разве что…

— Вообще-то я не ставлю опытов на людях, — добавил я, чувствуя себя ужасно глупо. — Я не знал, что там, внутри, человек. Это был четха.

— Внутри монстра есть только монстр, да? — Рашид рассмеялся. — Ты должен был убить его и не морочиться. Так было бы лучше для всех.

— Знаю, — сказал я. — Но тогда почему ты не убил его?

— Я думал, ты знаешь, что делаешь. — Он пожал плечами и отвернулся. — Я просто закончил то, что ты начал. Это очевидно.

Есть вещь, которую я больше всего не люблю в Рашиде. Это его любовь к очевидным вещам, абсолютно неочевидным для всех, кроме него самого.

Сюрприз — мое второе имя.

Лиза ахнула.

Марька молча достала и аккуратно запаковала в старый ватный спальник спящего парня. Он так и не проснулся. Сопел носом и улыбался, подпихнув под щеку кулак. Просто умничка и заичка, иначе не скажешь. И не подумаешь, что еще пару дней назад этот парнишка охотился на людей.

Макс только посмотрел на нашу сегодняшнюю добычу и ушел подгонять машину. Не бросать же, в самом деле, почти голого непонятно кого в промзоне на Выхино. Босс сам предложил это сделать — пнуть охранника, открыть тяжелые ворота и заехать на территорию под его ответственность.

Не то чтобы он так уж заботился о нашем удобстве, но если бы нам пришлось тащить через проходную спящего человека в спальнике, это было бы слишком похоже на то, что мы выносим отсюда труп.

Незачем лишний раз нервировать посторонних людей.

Было бы хорошо, если бы парень поспал подольше. И я не хотел бы быть тем человеком, которому пришлось бы сообщить ему, что он еще не умер. Когда он проснется, его прошлое все еще будет рядом с ним, как болезнь, которую нельзя вылечить. И ему придется как-то жить с этим.

Не спрашивайте меня, откуда я это знал. Просто знал, и все.

Если бы он потерял память, это было бы милосердно. Проблема в том, что милосердия не существует. Когда ты делаешь что-то ужасное, пусть даже и не по своей воле, это останется с тобой до смерти и, может быть, даже немного дольше. Не думаю, что это наказание или что-нибудь подобное. Просто так все устроено.

Наверное, у меня все-таки было что-то странное с лицом, когда я смотрел на него. Наверняка дело было именно в этом, потому что ни в чем другом оно просто не могло быть. Когда мы сгрузили спальник на заднее сиденье, Лиза оттерла меня в сторонку и внимательно оглядела.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Паршиво я себя чувствовал. Так паршиво, что словами не передать. Некоторые уверены, что обмануть монстра — это не нарушение обещания, а военная хитрость. Нам всем еще в школе выдают примеры того, как можно врать, — и при этом быть героем, а не подонком.

Одиссей, царь Итаки.

Иван Сусанин.

Одноглазый Один из Асгарда.

Все они лучше знали, как надо и в какой стороне от них лежит правда, добро и народное счастье. Я бы дорого заплатил за такую уверенность. Я очень хотел, чтобы парень выжил, пока думал, что это невозможно. Но теперь, когда это произошло, мне уже не казалось, что это лучший вариант.

— Эй, не отключайся, я все еще здесь! — Лиза помахала рукой у меня перед глазами. — Так как ты?

— Бывало и хуже, — сказал я. Почти честно. — Пожрать, помыться, выспаться — и оклемаюсь. Немножко перенапрягся. Но в целом все в порядке.

— Точно? — недоверчиво переспросила Лиза.

— Ну, может, еще в телек потупить, — добавил я. — Рашид очень вовремя появился.

— Рашид никогда не появляется не вовремя, — хмыкнула она.

Но продолжать не стала. И так было понятно, что он спас мне жизнь, а за это можно простить наличие чертовой прорвы мелких недостатков.

Я шел домой.

Было близко к полудню, все вокруг сверкало, и у метро наверняка уже собрались орды торговцев шаурмой и дешевым шмотьем. Я чувствовал себя дохлым, как выпотрошенная рыба. Я даже жрать не хотел, настолько вымотался. Но я был жив.

Я собирался добраться домой, влезть под горячий душ и долго там торчать. Так долго, как только смогу. Парень, которого мы подобрали, беззаботно дрых на заднем сиденье Марькиной машины. Рашид был уверен, что он проспит до завтрашнего утра. И только тогда его надо будет кормить и утешать.

Утешать — это его словечко.

Я просто не знал, как это можно назвать иначе. Мне нечасто приходится говорить людям: «Извини, брат, это очень плохая новость, но ты не умер и тебе придется как-то с этим смириться». Может быть, где-то и есть курсы психотерапевтов для самоубийц, но я на них не ходил.

Я вообще не тот парень, которого зовут, когда у кого-то разбивается сердце.

Но я был здорово виноват перед ним и не знал, что с этим делать. Поэтому просто уточнил у Марьки, куда она денет парня, и, услышав, что за ним присмотрит Рашид, пошел к выходу.

Я надеялся, что он все еще там есть.

В этот момент что-то коснулось моего плеча, и я едва не заорал, одновременно отпрыгивая. Да уж, нервы ни к черту. Сзади стоял Босс. Он виновато улыбался, протягивая мне конверт.

Не знаю, как я удержался и не вмазал ему с разворота. Не потому, что я на него злился, или не из-за какой-нибудь еще эмоциональной фигни. Просто у людей не бывает глаз на жопе. Даже у тех, кто больше похож на чудовище, чем на живого человека. Понимаете, мало ли кто мог оказаться у меня за спиной.

Я только обернулся. Честно, я больше ничего не сделал. Но Босс резво отступил на пару шагов назад. Вероятно, в тот момент я не очень похож был на Мистера Улыбку.

— Вы бы меня лучше сейчас не трогали, — мрачно сказал я. — Что еще?

— Вы забыли деньги, — ответил он.

У него лицо отливало желтизной, как у покойника. Я взял конверт и пошел на стоянку, а он остался стоять и смотреть мне вслед. Сам не знаю почему, но мне показалось — он не хотел, чтобы я сваливал. Еще полчаса назад он был эффективным менеджером в привычном мире. Сейчас у меня за спиной был парень, которому уволенный им мертвый таджик едва не отгрыз башку.

У Босса дрожали руки. На его месте я бы пошел и нажрался, потому что больше с этим все равно ничего нельзя было сделать. Я проверял.

В конверте лежало ровно шестьдесят тысяч рублей — симпатичными красненькими купюрами. Моя доля. Во всяком случае, он оказался порядочным человеком. И то хлеб.

Мне надо было сделать еще пару вещей. Зайти в магазин, потом — в банк, чтобы заплатить за электричество. И начать наконец разыскивать курортного обожателя Марины. Еще неплохо было бы доехать до Селиверстова с его набором свежих фотографий, но, может быть, не сегодня. Серьезная культурная программа, ничего не скажешь. А у меня тупо сил уже не оставалось, чтобы выполнить хотя бы один ее пункт.

Не как следует выполнить.

Хоть как-нибудь.

Макс сидел на бордюре и методично оттирал снегом кровь с куртки. Не самый мощный пятновыводитель, кто бы спорил, но всяко лучше, чем вообще ничего. Кроме того, свежая кровь отчищается лучше уже засохшей.

— Забросишь меня домой? — спросил я.

Все, чего я сейчас хотел, — это побыть в одиночестве. За дверью, запертой изнутри. Никаких людей. Никакой нежити. Ничего. Весь мир мог идти к черту. И оставаться там хотя бы до завтра.

Нет ничего плохого в том, чтобы быть социопатом. Главное, чтобы ты сам понимал, откуда растут уши у твоего нежелания видеть других людей. Когда знаешь причину, гораздо легче справиться с последствиями. Сейчас меня можно было запихать в кладовку и запереть дверь — я бы слова дурного не сказал.

Макс молча кивнул и пошел заводить машину. Он как-то чувствовал моменты, когда не стоит задавать вопросов. Не потому, что ответы на них — это такая уж тайна. А потому, что иногда тупо нет сил бессмысленно сотрясать воздух. И так понятно, что, если он спросит: «Ты как?» — я отвечу: «Сдох». Он сам такой же был, просто привык самостоятельно доносить себя до своей норы, что бы ни случилось. И уже там дохнуть. Предварительно закончив все, что непременно требуется закончить.

Так многие делают, между прочим.

Натурально, герои, я считаю.

Я валялся на диване, как гнилое бревно, и пялился в ослепительный полдень католического Рождества, сияющий за балконной дверью. Там, снаружи, выпал снег. Солнце расплавленным золотом стекало по нежной коже сугробов, стучалось в оконные стекла. За стеклами можно было разглядеть мигающие гирлянды, зеленые пушистые лапы, вырезанные из бумаги снежинки и наклеенные прямо на окно корявенькие детские рисунки.

Мама, папа, я и кошка Фрося.

На заборе вокруг катка синей краской было написано «С Новым годом!». За забором катались на коньках люди в дурацких дедморозовских шапках, в другом конце двора компания запускала фейерверки.

Красный.

Зеленый с золотым.

Пестренький какой-то.

Мне через стекло балкона отлично видно было всю эту световую феерию. Новый год на носу, понятное дело. Каникулы. Целый подарочный набор официальных выходных с распродажами, «Иронией судьбы» по телику и спектаклями для детей в каждом старом кинотеатре со сценой. А у меня до сих пор даже елки не было.

Было бы здорово, если бы кто-нибудь сейчас размял мне спину. Или спросил у меня, как прошел день. Или хотя бы просто положил мне руку на плечо и сказал, что завтра будет лучше. И хрен бы с тем, что я отлично знал — не будет.

Черт, да я был бы рад даже обычному живому человеку, сидящему на моей кухне и пьющему мой чай.

Вот только роскошь это — живых людей ко мне приставлять. Они от этого портятся.

У меня дико болела спина — от самых лопаток и до поясницы. Так, словно там, внутри, что-то сломалось. Но все, что я мог сделать, — это сожрать таблетку кетанова, запить ее холодным чаем и вытянуться на диване, надеясь, что скоро отпустит.

Спасибо, я знаю, что обезболивающее не лечит, а только приглушает ощущения и портит желудок. И что утром, когда его действие пройдет, боль вернется. Но прямо сейчас мне надо было поспать хотя бы пару часов. Так те, кого бросили, накачиваются алкоголем, чтобы хоть ненадолго перестать чувствовать себя в аду и просто отрубиться. Это всего лишь передышка, краткое прекращение огня, во время которого ты можешь похоронить своих мертвых и пересчитать оставшихся в живых. Разумеется, это не совсем то, что действительно требуется.

Но гораздо лучше, чем вообще ничего.

Ей не следовало заниматься этим в его присутствии.

Стихи — бессмысленная трата времени. Оно не принадлежало ей. Она не имела права тратить его на то, что ничего не приносило мужу, но удовольствие от кражи оказалось таким острым!

— Тебе что, делать нечего? — буркнул Папернов. — Неужели до сих пор ты не научилась видеть, чем тебе немедленно стоит заняться? Все время мне приходится за тебя думать! А ты даже не способна записать, что я тебе говорю, чтобы из головы не вылетало! От тебя никакой пользы!

— Секундочку, я вот только сейчас… — попросила Рита, лихорадочно вбивая в строчку буквы. И сама испугалась собственной смелости.

Папернов встал и брезгливо уставился в монитор.

— Чем ты тут занимаешься? — спросил он. — Опять ерундой своей? Неужели до сих пор не поняла, что никому не интересны твои писульки? Господи, какая же ты тупая! Тебя даже бить бесполезно, все равно ничего не усваиваешь.

«Посуда», — подумала Рита.

Надо было помыть посуду.

И, может быть, еще раз вычистить унитаз.

— Сколько раз я тебе говорил, что надо выключать компьютер, когда заканчиваешь работу? — спросил муж. — Твоя безответственность просто поражает! Что ж, ты сама на это напросилась. К компьютеру больше не сядешь, раз не умеешь с ним обращаться.

Когда моешь посуду, надо очень внимательно следить за тем, чтобы руки не дрожали. Рита всегда была криворукой дурой, но, когда расстраивалась, ее криворукость принимала чудовищные размеры.

Осколком разбитой тарелки можно порезаться так сильно, что умрешь от кровопотери раньше, чем приедет «скорая».

Удивительно, но я умудрился проснуться ровно через два часа после того, как отрубился.

Таблетка уже перестала действовать, поэтому я принял еще одну и отправился платить по счетам. Банк еще работал. Католическое Рождество — не тот праздник, который отмечают в Москве повсеместно, и это не официальный выходной. Всего лишь репетиция ночи с тридцать первого на первое, с ее шампанским, мандаринами и оливье. Есть только одна вещь, которая говорит о том, что новогодний марафон уже начался.

Толпы.

Большая часть тех, кто заполняет в эти дни московские улицы, приезжает в столицу, чтобы накупить подарков или сходить с детьми на елку. Кое-кто навещает родственников и знакомых, как будто есть какая-то особенная причина сделать это именно в канун Нового года. Но есть и такие, кто выбирается сюда работать. Это хорошее время для того, чтобы сделать деньги из воздуха. В предпраздничные дни люди много тратят и покупают даже то, что им на самом деле совершенно не нужно.

Дешевых китайских кукол.

Парики из сверкающего «дождика».

Пластиковые маски, подсвечники и ароматические свечи, дурацкие шляпы и плохо сшитые карнавальные костюмы.

Люди радуются. Люди выглядят безумно занятыми, потому что это бесконечно важно — правильно подготовить и провести самый главный праздник в году. И даже если кто-то заметит, что с продавцом или охранником, грузчиком или сборщиком тележек в супермаркете что-то не так, можно будет сказать себе — «он уже начал отмечать». Перед Новым годом у всех полно дел. Никто не будет обращать внимание на незнакомых людей, занимающихся грязной рутинной работой.

Разве что фрики вроде меня.

Я заметил их еще по дороге в банк.

На парковке возле стройплощадки стоял грузовик-холодильник и черный джип сопровождения. Необычное сочетание. Даже в Москве нет особой надобности приставлять вооруженную охрану к куриным ногам или замороженным обедам. И нет никакого смысла привозить их на стройку в таком количестве.

Ворота были приоткрыты. Не так чтобы можно было разглядеть, что внутри, но достаточно, чтобы пройти. Водитель грузовика ругался с кем-то по телефону. Не орал на всю площадь, но понятно было, что он чем-то здорово недоволен.

— Послушайте, — терпеливо повторял он в трубку, — мы так не договаривались.

Тому, кто был на другом конце этого разговора, похоже, слушать его было не слишком интересно.

Возле ворот стояли люди в форменных комбезах — человек, наверное, пятнадцать. Не курили, не разговаривали — просто ждали. Молча, время от времени переступая с ноги на ногу или переглядываясь между собой. Конечно, это могли быть обычные строители, которые не хотели уезжать, пока наниматель не отдаст им их дневной заработок. Но я так не думал.

Дело даже не в запахе, который я вряд ли учуял бы с такого расстояния. Вонь бомжа отлично маскирует запах начавшегося разложения, но есть и другие способы его скрыть.

Мертвецы не бывают слишком общительными.

Их вполне можно отправить разгребать строительный мусор, чистить канализацию или охранять территорию, куда не должен проникнуть ни один посторонний — и они сделают это куда лучше всякого живого человека. Им не нужны перерывы на еду, сон, сигарету и туалет. Их не получится подкупить или запугать, потому что все самое страшное с ними уже случилось и ничто в мире для них не имеет ценности. Идеальные работники, и к тому же им не нужно платить. Просто берешь оптом целую партию и не заботишься ни о медицинских страховках, ни об условиях труда, ни даже о том, где их разместить.

Но это не те ребята, с которыми можно потрепаться о погоде или ценах на бензин. Не то чтобы они физически не могли этого. Дело в другом. Для того чтобы труп говорил, его мало накачать формалином и запихать внутрь безвольного и перепуганного человека, который оставил его, умерев.

После всего этого хозяин должен сказать ему, что делать и говорить.

Большинство мертвых ограничиваются очень небольшим набором фраз. «Подай на хлебушек». «Сами мы не местные, извините, что к вам обращаемся». «Ребеночка пожалей, кушать нечего». «Помоги копеечкой на поправку здоровья». Ни один из них не способен внятно отвечать на вопросы, если эти вопросы не заданы его хозяином. И если кто-нибудь чрезмерно любопытный начнет расспрашивать попрошайку, как же так вышло, что он оказался на улице, рядом мгновенно появится пара крепких парней.

Им будет интересно, почему тебе больше всех надо.

Есть причина, по которой тело, которое должно лежать в могиле, ходит по земле. И обычно эта причина — деньги. Некоторые уверены, что рабский труд неэффективен. Возможно, это действительно так, но не тогда, когда у раба нет физической возможности ослушаться хозяина. Он даже сдохнуть без прямого приказа не может.

Но есть кое-что, чего никакая гребаная магия отобрать у человека не способна.

Дурацкое, бессмысленное чувство, хорошо знакомое умирающим, безнадежно больным и студентам. Иногда я могу ощутить это, если нахожусь достаточно близко к мертвецам. Там, внутри себя, они все еще надеются, что кто-нибудь придет и спасет их.

У любой монеты есть две стороны, у любой палки — два конца. Наверное, это какой-то основополагающий принцип, согласно которому устроена Вселенная. Иначе никак нельзя объяснить, почему в тот момент, когда я начинал чувствовать мертвых, они тоже начинали чувствовать меня.

Водитель тягача нажал кнопку отбоя, забрался в кабину и завел машину. Зимой в Москве приходится прогревать двигатель, прежде чем сдвинуться с места. Погодка аховая, но другой к нам обычно не завозят. Парень, сидевший на переднем пассажирском месте в джипе, поколебавшись, вылез наружу. Открытое веснушчатое лицо, слишком полное, чтобы выглядеть опасным. Эдакий хороший парень, сосед по лестничной площадке, у которого всегда можно попросить плоскогубцы, если ты забыл, куда сунул свои. Такие ребята часто улыбаются, но сейчас он не улыбался.

У него на лице было написано: «Я вообще-то не обязан этим заниматься, но если вы настаиваете…» Как будто ему предложили убрать за чужой кошкой, и он не может отказать.

Как только он вылез, мертвые уставились на него так, словно ничего важнее в мире не существовало. Он не был некромагом, иначе я почувствовал бы это, но для них он был кое-чем большим. Он был их владельцем.

— Марш в кузов! — негромко скомандовал парень, остановившись возле машины. Ему не хотелось приближаться к ним. Почти все люди испытывают к мертвым инстинктивное отвращение. Необязательно даже говорить им о том, что перед ними — мертвец. Подсознательно они чувствуют это всегда.

Строители полезли в холодильник без звука, как муравьи, привлеченные запахом меда.

Я стоял, смотрел на это и пытался найти хотя бы одну причину, по которой мне не следовало вмешиваться. Дайте подумать — я был один, я спал два часа, а за поднятыми из мертвых людьми присматривали вполне себе живые и крепкие громилы.

Вот только трудно продолжать считать себя хорошим парнем после того, как ты видел, как пытают людей, и ничего не сделал. Пытки не становятся хорошей вещью только потому, что их часто используют. Однажды кто-то выдергивает тебя из жизни и засовывает в медленно разлагающееся тело. То, что когда-то оно принадлежало тебе, ничего не меняет. Теперь это труп, внутри которого тебе придется жить в холоде, слизи и страхе. Все, что ты можешь, — это терпеть и мучиться, не понимая, почему это случилось с тобой.

У тебя больше нет воли и нет ощущения времени. Все, что с тобой происходит, настолько плохо, что это кажется бесконечным. Ты просто забываешь о том, что когда-то был живым. Что имеешь право быть живым.

Никакая вина не может быть достаточной для такого наказания. Впрочем, люди, использующие труд зомби, не ищут тех, кто при жизни был плохим. Они берут тех, за кого некому заступиться.

Вы удивитесь, узнав, сколько таких покойников каждый день появляется в Москве.

Наверное, я слишком демонстративно пялился на них. Нужно было свалить в ближайшее кафе и уже оттуда, из-за стекла, внимательно рассмотреть все и записать номера машин. Селиверстов мог бы проверить их по базе и найти годный способ втихую устроить им неприятности.

Когда ты наблюдаешь за кем-то, кто делает что-то не вполне законное, лучше, чтобы они тебя не видели.

— Вас что-то очень заинтересовало в нашей работе? — Наверное, это должно было прозвучать вежливо, но не прозвучало. — Могу я узнать что?

— Извините? — Я обернулся.

Судя по всему, сегодня я мог проглядеть что угодно. Бывают дни, когда моя фирменная рассеянность просто зашкаливает. Девушку, неслышно подошедшую ко мне, можно было бы назвать красивой, если бы не выражение ее лица. Двое парней, оставшихся в джипе, выглядели так, словно по утрам, вместо пробежки, выбивали долги. Глядя на эту девушку, я мог бы рассказать, кто приказывал им это делать.

— Вам не кажется невежливым стоять и пялиться на то, на что вас смотреть вовсе не приглашали? — спросила она.

— У нас свободная страна. — Я пожал плечами.

— Вы так думаете?

— Нет закона, который бы ограничивал мое право торчать возле метро и разглядывать людей.

— О да, такого закона нет. — Она улыбнулась. — Но некоторым может не понравиться ваше внимание. Ваше… особое внимание. Мои люди нервничают, когда рядом почему-то оказывается кто-нибудь, похожий на вас.

— Похожий на меня? — Честно говоря, я действительно не совсем понимал, что она имеет в виду.

— Не стройте из себя дурачка. Вы прекрасно понимаете, о чем я. — Девушка поморщилась. — Я варюсь во всем этом достаточно долго, чтобы научиться вычислять таких, как вы. Мы здесь занимаемся серьезным бизнесом, в котором крутятся большие деньги. Я не верю в совпадения, и поэтому не пытайтесь мне врать, что оказались тут случайно.

Даже если бы я попробовал, она не стала бы меня слушать.

— От одного вашего присутствия останавливается вся работа. Люди… — пауза в ее монологе была едва заметной, как будто она не была вполне уверена в том, как нужно называть зомби, — беспокоятся. Убирайтесь, или ребята вам все кости переломают так, что никто не заметит, как это произошло. Вы все равно больше не получите ни копейки!

Женщины-начальники почти всегда агрессивнее мужчин. Об этом редко говорят, но у нас женщина должна на голову превосходить своих коллег-мужчин, чтобы ей отдали перед ними предпочтение. И обычно это значит, что она не только умнее, но и беспощаднее их.

Но тут дело было не в этом.

Черт, она меня действительно ненавидела.

— Успокойтесь, — сухо сказал я. — Мне ваши деньги без надобности. Я не работаю на таких, как вы.

— Таких, как я? — Она вылила на меня ушат гнева и презрения одним взглядом. — И вы еще имеете наглость говорить со мной в таком тоне? Вы… некрофил!

Это было интересное замечание. На кого бы она ни работала, у нее был явно очень необычный опыт общения с деловыми партнерами ее компании. Хотел бы я посмотреть на некромага, который поднимал для них зомби. Судя по всему, по этому человеку плачет не только тюрьма, но и психушка.

Впрочем, девице тоже не помешал бы разговор с психологом.

— А вам не кажется невежливым бросаться диагнозами? — спросил я. — Какого черта вы вообще ко мне прицепились?

— Я прицепилась? — Девушка прищурилась. — Кажется, вам полезно было бы узнать, как это бывает на самом деле — когда я к кому-нибудь цепляюсь. Таких, как вы, нужно учить хорошим манерам.

Я смотрел в ее холеное, стервозное лицо — и потихоньку начинал закипать. Большая девочка, занимающаяся серьезным бизнесом, вздумала читать мне мораль? Ей не понравились мои манеры? Любопытно, как вписывались в ее картину мира издевательства над людьми, уже прошедшими через смерть. Или тем, кто рулит потоками больших денег, все можно?

— Тим, Сергей, — отрывисто бросила она в воздух.

Почему она не добавила «к ноге»? У нее бы хорошо это получилось.

То ли у ее охранников был сверхъестественный слух, то ли они все это время были на связи, но двое парней тут же выскочили из джипа и направились к нам. Мне следовало испугаться. Серьезно — следовало. Вместо этого я стоял и думал о том, что скажет мне Рашид, если я позову его прогуляться как-нибудь по этой стройке.

«Снова хочешь попытаться бороться с системой?»

Я не хотел. Я должен был. Это разные вещи.

В Москве есть куча мест, где используется труд умерших. Если даже у нас получится уложить зомби в одном из них так, чтобы никакие деловитые ребята нас не покалечили, это ничего не даст. На следующий день туда подгонят новую партию рабов. Мертвые беззащитны, и в таком большом городе всегда бывает достаточно тех, кто продаст их тебе.

Может, кто-то и проверяет у них документы, устраивает санитарные рейды с целью выловить обладателей купленных медицинских книжек и всерьез изучает условия работы линейного персонала вместо содержимого конвертов с гонораром от их работодателей. Но, я думаю, не в этой стране.

Половина новых московских домов построена руками мертвецов. Это значительно дешевле, чем нанимать живых. От глаз любопытных стройплощадку закрывает сплошной забор из профнастила, а у ворот, ведущих внутрь, обычно сидит на цепи пара собак и дежурит неразговорчивый охранник, которому «приказано никого постороннего сюда не пускать, разговаривайте с руководством».

Впрочем, любопытных на самом деле никогда не бывает слишком много.

Понимаете?

Иногда мертвецам даже вешают на грудь таблички с именами, но на самом деле никого не интересует, как зовут продавца или грузчика. Откуда он приехал. Как он себя чувствует. Есть ли у него семья. У каждого из нас слишком много собственных важных дел, чтобы обращать внимание на кого-то еще. Больше шансов, что мы заметим крутой коммуникатор или тачку, чем самого человека.

Я знаю каждого, с кем мне приходится сталкиваться достаточно регулярно. Всякий раз, заходя в магазин, я обязательно перебрасываюсь с продавцами несколькими словами. Я стараюсь помнить о каждом из них достаточно, чтобы поддержать разговор. Это не гарантия, но лучше, чем ничего.

Они уверены, что я очень приятный и общительный человек.

На самом деле я просто боюсь, что однажды вместо живого Рахима мне подсунут качественно сделанный труп.

Мы ходим по канату, натянутому над пропастью.

Стоит чему-то пойти не так, как все рухнет. Не знаю, о чем думает мэр и все те люди, которым по должности положено заботиться о безопасности города. Вероятно, о деньгах, хотя я не поручился бы за это собственной головой. Как совершенно верно сказал мертвый урод, покусавший меня возле супермаркета, деньги — самый приятный способ убеждения, но отнюдь не единственный. Я могу себе представить массу ситуаций, в которых нормальный, адекватный и даже вполне себе порядочный человек пойдет на нарушение не только законов, но и собственных принципов.

Есть вещи, которые важнее любых правил.

Девушка улыбалась, глядя на меня. Ей шла эта самоуверенная улыбка, говорившая «здесь все решаю я». Прядь каштановых волос выбилась из-под меховой шапки. Пожалуй, теперь я мог бы назвать ее симпатичной. Мог бы. Если бы не знал, с чем связана ее работа.

— Не стоит мне угрожать, — сказал я. — Если меня испугать, я могу неадекватно отреагировать.

Я ощущал, как во мне растет тьма. Она поднималась от солнечного сплетения, медленно, но неотвратимо. Тьма, от прикосновения которой холодеют кончики пальцев и внутри возникает чувство, словно вы падаете и не видите дна. Та тьма, в которой вы всегда будете в одиночестве.

— Да что вы говорите! — усмехнулась она. — Вам следовало хорошенько подумать, прежде чем приходить сюда.

— Да, — согласился я. — Мне следовало подумать. Всегда следует думать прежде, чем что-то сделать.

Ее брови взлетели вверх. Она не ожидала, что я так легко с ней соглашусь. Это заставило ее заколебаться. И тогда я просто отодвинул ее и пошел вперед, к машинам. В семнадцати шагах от меня стоял холодильный контейнер, набитый мертвецами. В той, другой жизни, которую каждый из них получил после смерти, некоторые были хорошими людьми, некоторые — не очень. Но ни один не заслуживал того, чтобы его запихнули в разлагающееся мертвое тело, отобрав волю и не дав взамен ничего, кроме постоянного ужаса. Этого никто не заслуживает.

— Стойте! — крикнула девушка.

Ага, щас. Только шнурки поглажу.

— Не беспокойтесь, я уже ухожу, — громко отозвался я. — Мне просто нужно в ту сторону. В аптеку.

Это заставило ее растеряться. Я проскользнул мимо парней из джипа. Они не были уверены, что со мной следует сделать, и, хотя один из них качнулся ко мне, никто не схватил меня за руку.

Я постарался не думать о том, что со мной сделают чуть позже. Никто не радуется, когда ему портят бизнес, а именно этим я и собирался заняться.

Уложить мертвеца в землю на порядок легче, чем поднять его. Я имею в виду, это ведь даже не требует ритуала. Нужно просто достучаться до чужого сознания, до памяти об иной жизни, спрятанной под коркой смертельной, страшной безнадежности.

Я умею это делать.

Черт побери, это единственное, что я умею делать действительно хорошо.

У меня получится.

Никогда раньше я не пытался провернуть это с двумя десятками мертвых. У меня была, наверное, пара минут до того, как девица опомнится и сообразит, что я делаю. Не самый удачный расклад. Если совсем честно, то очень паршивый. Скольких я успею отпустить, прежде чем меня уложат мордой в снег и начнут пинать ногами? Одного? Двух?

Я шел к грузовику, прикрыв глаза и стараясь не спотыкаться. Я собирал имена, шелестящие, как осенние листья. Пытался выловить из ороговевшего, неповоротливого сознания лица, которые привязывали этих мертвых людей к их нынешним жизням. Старался найти хоть что-то, чтобы справиться со страхом и тупой покорностью, которые лучше всяких цепей и клеток держали их здесь. Когда до рефрижератора осталась всего пара шагов, у меня все еще было чертовски мало инструментов для такой операции.

И я приступил к ней.

Поступок сумасшедшего. Я бы не обиделся, если бы кто-нибудь действительно так сказал. Никто не должен лезть на рожон, не чувствуя уверенности в результате и точно зная, что после этого ему переломают ребра. Но я все равно не мог поступить иначе.

Бывает, что мне приходится выбирать между большим и меньшим злом. Но в этот раз все выходы были плохими. Я просто не знал, у какого из них будут более неприятные последствия.

Вы прошли бы мимо, точно зная, что прямо сейчас рядом с вами маньяк насилует и пытает маленького ребенка? Мальчика лет четырех или, может быть, девочку с бантиками в тоненьких косичках. Представьте, что у вас нет никакого оружия, вы не умеете драться и маньяк, скорее всего, пришибет вас одним ударом. Представьте, что никто не придет к вам на помощь — ни милиция, ни друзья, ни случайные прохожие. Понятия не имею почему — просто представьте. У вас есть один шанс из ста спасти этого ребенка.

Вы пройдете мимо?

Вот и я не мог.

Я знаю, трудно посочувствовать зомби. Они никогда не бывают такими же хорошенькими, как маленькие дети. Только они еще более беспомощны. И что бы человек ни сделал в своей жизни, никто не имеет права мучить его после того, как он прошел через свою смерть. Во всяком случае, это одна из немногих вещей, в которых я уверен.

— Что это еще за фокусы? — крикнула девушка. — Ты! Сейчас же отойди от фургона!

Фокусы? Да, что-то вроде этого. Во всяком случае, я надеялся, что у меня получится показать фокус с людьми, волшебным образом исчезающими из закрытого рефрижератора. У Копперфильда это выходит куда эффектнее, но у меня тоже могло неплохо получиться. Что мне не помешало бы, так это хорошая идея насчет того, как сделать это побыстрее.

У меня в голове мелькали обрывки чужих воспоминаний. Мужчина сидит на крыльце и курит трубку, глядя на старую собаку. Женщина моет посуду. Мальчик лет пяти, задрав голову, смотрит на отца, который чинит крышу. Девушка в кафе говорит подруге: «Он пожалеет, что бросил тебя»; у подруги дрожат губы и десертная ложечка в ее руке позвякивает, целуясь с краем вазочки для мороженого.

Тьма внутри меня тыкалась в эти обрывки, как слепой щенок. И никак не могла ухватиться зубами за один из них.

— Одну минутку! — прокричал я. — Черт, кажется, я подвернул ногу!

— Тим, оттащи его! — приказала девушка. — Сейчас же.

Один из парней тут же кинулся ко мне. На нем была короткая кожанка и черные брюки, совершенно не подходящие для того, чтобы шляться в них по стройплощадке за компанию с мертвецами. Зуб даю, не на такую работу он рассчитывал, когда нанимался в эту контору.

Но это вовсе не значило, что у него было недостаточно опыта, чтобы ее выполнять. Правую руку он завернул мне за спину и добавил коленом по копчику. Не сильно, но ощутимо. Так, чтобы сразу стало понятно, что мне светит, если я рискну рыпнуться.

Было очень похоже на то, что сегодня мне все-таки что-нибудь сломают.

Террорист хренов.

Не знаю, что бы я делал, если бы не поп.

Он вышел из чистенькой черной «БМВ», припаркованной возле цветочного ларька, — такой же черной, как его ряса. Огляделся, вытащил из машины картонную коробку и двинулся к входу в метро. Толстый, не очень-то привыкший к физическим нагрузкам, он тащил эту коробку так, как будто она была набита кирпичами.

Честно сказать, я не очень люблю церковников. Для хороших парней они делают слишком много плохих вещей. И я вовсе не думал, что этого бородатого мужика мне послал бог. Но если бы не поп, я бы вряд ли сообразил, что мне следует сделать.

Есть одна вещь, без которой невозможно уложить зомби обратно. Некоторые думают, что это кровь, соль или холодное железо, но они ошибаются. Эта вещь — доверие.

Мертвые ребята в грузовике не доверяли мне. Если ты живешь в аду, это вполне объяснимо. Я был тем, кто пытался говорить с ними о невозможных вещах — о любви, о доме, о солнечных зайчиках, которые проскальзывают по утрам в комнату.

О жизни, которая была совсем рядом — с другой стороны бездны. Для мертвеца эта бездна непреодолима в принципе. А если ты не можешь прыгнуть, остается только вдолбить себе, что на той стороне ничего хорошего нет. Что вообще — нет ничего хорошего.

Я не мог просто взять и сказать: «Прыгайте». Фиг бы они меня послушались.

Но был один парень, которому они могли довериться.

— Топай давай! — рявкнул охранник.

— Не орите на меня, — сказал я. — Уже иду.

И упал, сделав вид, что поскользнулся. Мне нельзя было отходить. Чем дальше я стою от мертвого человека, тем хуже его чувствую. Не знаю, почему так, но учитывать это приходится.

Завернутую руку дернуло вверх, предплечье прострелило болью. Я чуть не взвыл. Вывих плеча — это не смертельно опасно, но зверски неприятно. К тому же его нельзя вправить без посторонней помощи. Одна надежда — я все-таки не медик. Мог и ошибиться.

Я валялся мордой в грязном снегу, а злой громила в кожаной куртке собирался пересчитать мне кости. В таком состоянии довольно трудно изображать из себя ангела-вестника, но у меня получилось. Я представил себе сияющий свет, льющийся сверху, как молоко. В нем было тепло, и любовь, и столько принятия, сколько я сумел вообразить. Это был тот свет, который тьма не смогла бы объять, даже если бы заполнила все.

«Когда пойду я долиною смертной тени, то не убоюсь зла, потому что Ты со мной», — так говорят священники из голливудских фильмов. Тот, кто придумал эту формулировку, был гений. Я почти уверен, что она спасла от паники сотни тысяч людей, умерших, но совершенно не готовых к смерти.

Теперь она должна была помочь мне.

Мне просто нужно было, чтобы они поверили — кто-то будет с ними там, во тьме.

Я лгал. Есть куча вещей, которые люди обязаны делать в одиночестве. Смерть — как раз такой случай.

Я не знаю, как выглядит бог. Я никогда его не видел. Я в общем-то даже не очень верю в него, если принять за эталон веры тех, кто учит наизусть нужные молитвы, регулярно ходит в соответствующие его религии заведения, исполняет все ритуальные действия и клеймит последователей иных учений.

Но мне бы хотелось, чтобы он существовал.

Во всяком случае, тогда было бы кому подстраховать меня, когда я где-нибудь облажаюсь.

— Вставай давай, урод! — Парень дернул меня за руку. Подумал и добавил ногой по ребрам. Дурак бы я был, если бы его не послушался. У него было что-то металлическое в мысках ботинок. Некоторые крутые парни носят с собой кастеты, чтобы удары были более результативными, но это те, кто предпочитает драку на кулаках. А моему новому другу явно больше нравилось пинать уже упавших противников.

У каждого свои маленькие удовольствия.

Похоже, его не слишком обрадовало мое послушание. Он предпочел бы еще разок мне навернуть.

— Не бейте меня, — захныкал я как можно громче, свободной рукой размазывая по лицу грязь, чтобы было жалостнее. Не то чтобы я рассчитывал на то, что парень пожалеет меня. Мне просто надо было, чтобы он дал мне закончить, не обращая внимания на то, что именно я бормочу. — Не надо. Я боюсь боли!

Машина едва заметно покачнулась. Я знал, что происходит там, внутри. Тесно прижавшись друг к другу, напирая и наступая на ноги, мертвые сгрудились возле стенки фургона. Пустые, равнодушные лица были обращены ко мне, как будто они могли меня видеть сквозь толстые изотермические панели. Обычно по лицу зомби нельзя сказать ничего определенного. Все, что происходит в душе мертвого человека, навсегда остается внутри. Но сейчас я мог бы чем угодно поклясться — они ждали, когда я позову их.

Мне нужно было только произнести правильные слова.

Не в том смысле, что требовалось какое-то заклинание или еще какая-нибудь эзотерическая лабуда. Просто фраза, которая оказалась бы достаточно правильной, чтобы зацепить их. Как в том фильме, где парень говорит девушке: «Оставайся насовсем», — а она улыбается и отвечает, что забыла джем. В нашем случае все было, конечно, не так романтично, но принцип тот же.

— Бог послал меня, чтобы я отвел вас домой, — сказал я. — Путем, лежащим через долину смерти, чтобы зло больше не имело силы коснуться ни одного из вас.

— Не позволяй ему говорить! — крикнула девушка. — Заткни ему рот!

Его кулак тут же впечатался мне в лицо. Ладно, хоть нос не сломал. Со сломанным носом я бы точно потерял концентрацию и все пришлось бы начинать сначала. Вряд ли мне бы это позволили.

— Идите, — прошептал я.

Разбитые губы плохо меня слушались, поэтому вышло немного невнятно. Но мертвые услышали. Даже отделенные от меня стенкой фургона, они смогли услышать то, что я бормотал себе под нос. У мертвецов не самый чуткий слух. Ничего сверхъестественного на самом деле. Может быть, дело было в том, что они слишком давно этого ждали.

Я видел, как девушка что-то почувствовала. Остановилась, словно споткнувшись. Прикусила губу. И устремила на меня взгляд, полный ненависти. У меня всегда возникает особое ощущение, когда мертвец наконец-то уходит туда, где ему положено быть, а его тело, в котором больше нет никакой силы, распадается. Может быть, у нее тоже.

— Тим, выруби эту сволочь! — крикнула она. — Тварь, некрофил поганый! Ты пожалеешь об этом!

Я был уверен, что она права.

В этот момент человек, до того спокойно сидевший на скамейке возле искусственной каркасной елки, вскочил. На то, чтобы пересечь площадь и встать рядом со мной, у него ушло меньше полминуты. Кто угодно поскользнулся бы, попытавшись бежать по льду, намерзшему поверх асфальта, так быстро.

Кто угодно, кроме вампира.

И уж конечно, никто, кроме немертвого, не успел бы перехватить руку Тима в сантиметре от моего виска. Хрустнула кость. Он мог бы просто остановить охранника, но не стал. Вампиры никогда не упускают возможности причинить кому-нибудь боль. Для них это что-то вроде возможности перекусить на скорую руку.

— Замрите, — негромко приказал он. Голос у него был как шелк. Как шелк, в который завернуто что-то очень острое и чертовски опасное.

И все замерли. Девица даже не успела закрыть рот. Зуб даю, завтра у нее разболится горло. Так всегда бывает, если надышаться холодным воздухом.

Многие считают, что днем все вампиры крепко спят в своих уютных гробиках.

Это не совсем так.

Я имею в виду, что гроб необязателен. Как правило, с рассветом вампиры просто отрубаются, как будто кто-то переключает секретный рубильник у них внутри. В этот момент они должны оказаться в безопасном месте. Солнце делает их беспомощными и неподвижными, практически неотличимыми от мертвецов. И вообще они не очень с ним ладят.

Но в шесть вечера зимой в Москве в принципе нет никакого солнца.

Это еще одна причина, по которой я предпочитаю лето.

Мужчина улыбался, глядя на меня. Волосы у него цветом напоминали старую ржавчину — не рыжие, не каштановые, а что-то среднее, а на плечи было небрежно наброшено кашемировое пальто цвета темного мха. Так, как будто сейчас было около нуля, а не минус семнадцать. На вид ему можно было дать лет тридцать или около того, но только пока не посмотришь в глаза. Некоторые уверены, что этого нельзя делать. Поймав твой взгляд, вампир получит власть над тобой, но, пока ты избегаешь смотреть ему в глаза, — ты защищен от ментального воздействия. На самом деле это работает только с новичком, еще не успевшим разобраться с новым собой.

С мертвым собой.

Ты не будешь в безопасности рядом со старым вампиром, даже если нажрешься чеснока, обольешься святой водой и обвешаешься крестами. Есть только одна вещь, которая может защитить тебя, — та храбрость, которая почти неотличима от глупости. Поигрывание несуществующими мускулами, дурацкий мачизм. Ни при каких обстоятельствах ты не должен дать ему понять, что ты слабее. Пока он подозревает, что у тебя есть туз в рукаве и базука в правом кармане, у тебя есть шансы.

Странные глаза. Белки голубоватые, холодные, а радужка рыжая. Не знаю, сколько он уже был немертвым. Долго. Лет четыреста или, может быть, даже больше.

Если бы я отвернулся, он бы понял, что я его боюсь.

Это как с бродячей собакой. Она может рычать и огрызаться, демонстрируя, что это ее территория и что она сильнее вас, но не рискнет приблизиться. До тех пор, пока вы не покажете ей, что испугались. И вот тогда она обязательно кинется.

— Не двигайтесь, Кирилл Алексеевич, — сказал он. — У вас травма. Позвольте, я помогу это исправить.

— Как-нибудь обойдусь, — буркнул я.

— Никогда не понимал человеческой любви к страданиям. — Он усмехнулся так, что стали видны клыки. Не такие крупные и острые, как у других немертвых, но довольно заметные. — Впрочем, это ваше право.

— Да уж. — Я осторожно высвободил руку из захвата. Болело здорово, но вывиха, кажется, не было. — Что вам нужно?

— Почему бы не предположить, что я просто решил прийти вам на помощь? — спросил он. — Хороший парень совершает подвиг, страшно рискуя, поскольку плохих парней вокруг слишком много… Возможно, я нашел это достаточно красивым, чтобы сыграть на вашей стороне.

— Типа, я должен в это поверить? — уточнил я.

— Не нравится? — удивился он. — Что ж, могу предложить вам другую версию. Вы угодили в неприятности, из которых вам никак не выбраться самостоятельно. Я помог вам, потому что мне выгодно получить такого должника.

— Я не просил вас о помощи, — буркнул я.

— Почему вы решили, что я говорю об этих смешных людях и дурацкой попытке вас искалечить? — Он покачал головой. — Подумайте хорошенько. У нас с вами есть масса общих интересов.

Я подумал.

Потом подумал еще раз.

Если к тебе приходит один вампир с деловым предложением, которое вы не хотите принимать, а следом за ним — второй, логично предположить, что и третий постарается вручить тебе тот же самый контракт. Это вряд ли можно назвать общими интересами.

— Я не поднимаю мертвых, — сказал я. — Мне кажется, я это достаточно внятно объяснил в прошлый раз.

— А мне кажется, вы кое-что упустили.

У него было такое лицо, словно он знал какую-то очень забавную тайну и теперь собрался поделиться ею со мной. Вот только мне на хрен не была нужна эта его тайна. Конечно, знание — сила, но с вампирскими секретами всегда связаны проблемы.

Меня здорово смущал цвет его волос. У старых немертвых глаза и волосы постепенно выцветают из-за дефицита меланина. Я сильно подозревал, что та легкость, с которой они впадают в бешенство, тоже связана именно с этим. Меланин подавляет аффективные реакции.

Он был чертовски старым. И он не выглядел как вампир. Кроме того, он даже не пытался давить меня, как давил веселую компанию зомбивладельцев.

— Может быть, я что-то и упустил, — сказал я. — Может быть, я не самый умный парень на свете. Но я не собираюсь менять свое решение.

Он положил руку мне на плечо. Теплая, нормальная рука живого человека. Не знаю почему, но это меня совершенно не успокоило.

— Подождите минутку, — сказал он. — Я только закончу здесь прибираться. Есть кое-что, чего не следует слышать посторонним.

А я для него, значит, посторонним не был? Отличная новость. Лучшая за всю последнюю неделю. Всегда мечтал быть своим в доску для древнего вампира, который выглядел даже более живым, чем я сам.

— Это наш человек, — сказал он. — Вы можете уехать и больше не беспокоиться о нем. Уходите.

Девушка послушно развернулась и пошла к машине. Она двигалась немножко неуверенно, как пьяный или очень сильно невыспавшийся человек. Казалось, она не очень хорошо осознает, что делает. Оба охранника последовали за ней как привязанные. Один из них баюкал сломанное запястье.

Не у одного меня бывают плохие дни.

Мужчина рядом со мной проводил их задумчивым взглядом.

— Вы не понимаете мертвых людей, — сказал он. — Я могу это понять. Некоторые думают, что вампиры — это такие же люди, только у них другая диета. Некоторые — но не вы. Что вы скажете, если я попрошу вас поднять вампира?

Честное слово, я бы меньше удивился, если бы он предложил мне пост президента.

— В каком смысле?

— Поднять, — повторил он. — Как вы поднимали бы мертвых, если бы делали это.

— Не думаю, что это возможно, — помедлив, отозвался я. — Нельзя поднять труп, если он уже кем-то занят.

С биологической точки зрения вампиры мертвы. У них не бьется сердце, если они специально не заставляют его это делать. Им не нужно дышать. Если их ранить, кровь потечет только в том случае, если они недавно плотно поужинали, — и это не их кровь. У них не растут волосы и ногти. Есть только одна вещь, которая отличает их от трупа.

Немертвым разложение не грозит, поскольку они не умирали.

В момент обращения человек просто залипает в текущей жизни, как муха в янтаре.

— Позвольте, я кое-что объясню, — сказал он. — Один из детей мадонны Сангре был убит. Мы хотим знать, кто это сделал. Он не оставил следов, по которым мы могли бы найти его, но кое-что о нем нам известно. Он некромаг, к тому же очень неразборчивый в средствах. Он пользуется помощью призванного духа, достаточно могущественного, чтобы успешно скрывать его от поиска. И он не убийца вампиров, если вы понимаете, о чем я.

— Думаю, что понимаю, — медленно сказал я.

У меня внутри все свернулось в тугой змеиный клубок. Я даже дышать толком не мог. Так бывает, когда падаешь. Или когда твой мир кто-нибудь ставит с ног на голову.

— Он предпочитает убивать людей и убил их уже достаточно, — добавил мой кашемировый собеседник. — Я полагаю, это должно вас заинтересовать.

Если у тебя действительно обнаруживаются общие интересы с монстром, это плохой признак. Но знаете что? Я бы не стал расстраиваться, если бы это было самой ужасной вещью в списке моих проблем.

— Ладно, вы меня убедили, — признал я. — И что теперь?

Мне чертовски не хотелось с ним соглашаться, но что я еще мог сделать? Информация не бывает лишней, и если человек, за которым охотился Селиверстов, успел насолить и вампирам тоже, может, это и к лучшему. Во всяком случае, я крепко на это надеялся.

— Мадонна Сангре желает поговорить с вами прежде, чем вы увидите тело, — ответил он. — Вот адрес. Обещаю, что вы вернетесь живым.

— Похоже, вы вообще не умеете отступать, — пробормотал я, пряча в карман картонный прямоугольничек. Сомневаюсь, что он засветил мне место их дневной лежки, чтобы я мог прийти и убить их, когда они будут беспомощны.

— Дело вовсе не в этом. — Он улыбнулся, как будто решил, что я пошутил. — Просто мы можем позволить себе ждать подходящего момента так долго, как будет нужно. У вас такой возможности нет. Так вы придете?

Встреча с вампиром — не самый лучший способ провести воскресный вечер. Это не лучший способ провести вообще любой из вечеров вашей жизни. Но если это поможет мне разобраться со слетевшим с катушек некромагом, который в десятки раз сильнее меня, я согласен немного потерпеть.

— Да, — сказал я. — Я приду.

Может быть, некоторые из вампиров действительно умеют левитировать или превращаться в облачка тумана, но этот сел в машину и уехал. Вот так просто. Допускаю, что он не любил выделяться из толпы. Если ты — хищник в окружении ходячей еды, это вполне оправданная тактика.

Только тогда я заметил, что рука у меня больше не болит. Совсем. И с разбитыми губами все в порядке. Наверное, мне следовало бы сказать кровососу спасибо, но я только разозлился. Конечно, трудно работать, если у тебя порваны связки на правой руке и морда расквашена так, что смотреть страшно. Но мне очень, очень не нравится, когда клыкастый немертвяк лезет чинить мой персональный организм после того, как признал мое право быть побитым.

Кажется, я уже говорил — им нельзя верить. Ни в чем.

Он обещал, что я вернусь со встречи живым? Что ж, я собирался позаботиться о том, чтобы это оказалось правдой. Никто же не говорил, что я должен прийти один и без оружия, правда?

Спускаясь в метро, я снова увидел попа. Он неторопливо поднимался по лестнице мне навстречу. В руках у него была латунная коробка для пожертвований из церковной лавки в переходе. С прорезью и маленьким замочком. Все верно. На бога надейся, но ишака привязывай. Так надежней будет.

Летом под железнодорожным мостом, перекинутым через Москва-реку, собираются роллеры и скейтеры. Тут хороший асфальт, а машины появляются нечасто. Но когда повсюду лежит снег, им тут нечего делать.

И вообще кому угодно — нечего. Кроме меня.

Я осторожно спустился вниз по обледенелой лестнице, выбрал место почище и уселся прямо на снег. Если на тебе кожаные штаны, еще и не такое можно себе позволить. Совсем рядом со мной плескалась свинцовая речная вода. Этот звук с недавних пор вызывал у меня нехорошие мысли.

В Москве есть несколько мест, где мне лучше всего удаются поисковые ритуалы. Это не какие-нибудь особые геомагнитные точки. В них нет никакой силы, кроме той, что можно принести с собой. Дело в другом. Бывают «намоленные» иконы и храмы. И бывают места, где люди что-нибудь прячут, чтобы потом найти. Раз, другой — и через некоторое время тем, кто проходит мимо, начинает казаться, что это место — особенное. Необычное. С историей. Что где-то здесь спрятан клад и, если хорошенько постараться, можно отыскать его и стать богатым человеком. Я ощущал эту «напрятанность», как щекотку в центре ладони. Самые лучшие из таких точек расположены на территории московского Кремля, внутри кольца красных стен. Но мне фиг бы кто позволил расположиться там со всем моим барахлом.

Хотя там, конечно, удобнее. И света больше.

Вдоль набережной горели фонари, но толку от них было немного. Я разложил свой нехитрый инструментарий, щелкнул кнопкой дешевого карманного фонаря и пристроил его на железный штырь, торчавший из бетона. Так, чтобы свет падал вниз. При себе у меня была фотография, справочник телефонных кодов стран, пять греющих свечей в подсвечниках-стаканах и пачка туристических карт. Не очень подробных, зато включающих в себя все, что мне теоретически могло понадобиться. Я знаю тех, кто работает иначе, — с хрустальным шаром или с Таро, получая очень точные результаты, но мне мой способ нравился больше.

Это как с готовкой. Есть люди, которые способны приготовить отличное фуа-гра, но лично у меня лучше получалась яичница.

Все расходники, необходимые для поиска, я купил в ближайшем супермаркете. Соль, спички, свечи, бутылку минеральной воды и маленькое зеркало, которое потом нужно будет разбить. И выбросить в проточную воду. Не потому, что я так уж люблю мусорить, просто не годится оставлять путь, по которому можно найти меня самого. Большая часть моих заказов такого плана — это пропавшие собаки, сбежавшие дети или неверные возлюбленные, свалившие и не оставившие покинутому партнеру нового адреса. Но не всегда. Иногда бывает, что мне приходится отыскивать не слишком хороших людей, совершенно не желающих быть найденными.

Воров.

Убийц.

Насильников.

Тех самых, чьи фотороботы висят на стенде в каждом отделении милиции. Как правило, они ничего не понимают в ритуальной магии и редко могут сопоставить странное ощущение в области седьмого шейного позвонка с тем фактом, что они находятся в розыске. Но там, где есть правило, всегда можно напороться на исключение. Я предпочитал перестраховаться.

Я мог бы сказать, что в этот раз у меня было плохое предчувствие, но это неправда. Я всегда так делаю.

Края карты я прижал подсвечниками. Ветер пытался мне помешать, но я оказался хорошим противником.

Было бы здорово, если бы дома у меня это получалось так же эффективно. На самом деле в поиске пропавших нет ничего особенно сложного. Все, что тебе нужно, — настроиться на объект поиска, как на радиоволну. Для этого не нужно быть Шерлоком Холмсом. Достаточно уметь крутить соответствующие ручки.

Фотографию я положил сверху. Свечки потрескивали. Ветер гонял по набережной пустой пакет. Где-то вдалеке завывала автомобильная сигнализация. Рай, да и только. Я расслабился и постарался ни о чем не думать. Почти все люди постоянно мысленно разговаривают с собой, и за этим шумом невозможно услышать ничего по-настоящему важного.

Я — не исключение.

Просто мне удается вовремя сказать себе: «Заткнись, дружок».

Это ощущение всегда накатывает на меня внезапно, без предупреждения. В первый момент даже не всегда понятно, что это именно оно. Я скользнул рукой по первой странице справочника, и указательный палец тут же кольнуло теплом.

Россия, Москва. Так я и думал. Не знаю, как это объяснить. Просто на всех, кто прожил здесь достаточно долго, словно стоит невидимая метка. Ее ощущаю не только я. Многие скажут, что москвича легко отличить от жителя любого другого населенного пункта планеты. Этот город что-то делает с теми, кто живет в нем. И не сказать, чтобы мне так уж нравились эти изменения. Я люблю город, в котором родился. Я прожил здесь большую часть своей жизни. Но в нем нечего делать человеку, который хочет таковым оставаться.

Я переключился на карту и тут же почувствовал, как руки у меня задрожали.

Юг?

Нет, холодно.

Восток?

Уже теплее. Сместиться вверх, наудачу коснуться кончиками пальцев пары станций метро, показавшихся подходящими. Он был где-то рядом, совсем рядом с теми точками, которые я ощупывал.

Я никогда не был азартным. Я равнодушен к рулетке, игровым автоматам и покеру. Но мне трудно оставаться спокойным, когда тот, кого мне нужно найти, пробует спрятаться — и делает это так хорошо, что у меня есть неплохие шансы проиграть.

Может быть, это меня и подвело.

Для качественного и безопасного поиска требуется кристально чистое сознание. Ты забрасываешь в прозрачную воду спиннинг и ждешь, когда круги на воде разойдутся. Озеро, потревоженное вторжением, должно успокоиться, прежде чем первая рыба обратит внимание на приманку. Но, если поднять со дна слишком много ила, ты можешь не заметить вовремя какую-нибудь гибкую, темную тень, метнувшуюся к берегу.

Леска натянулась — и одним рывком вдернула меня в чужое сознание.

И только в этот момент я понял, на кого охочусь.

Некоторые думают, что человек не может быть абсолютно плохим.

Если кто-то поступает плохо, это значит, что у него есть причины так поступать. У серийных убийц не хватает в голове винтиков. Политик, отправляющий на смерть множество людей, делает это из высших соображений безопасности страны. Мужчина, избивающий свою жену и детей, никогда не видел иных семейных отношений; так делал его отец, и дед, и отец его деда, утверждая, что этим выражает свою любовь. Злую старуху, целенаправленно доводящую невестку до больницы, когда-то с ребенком на руках бросил муж, и она просто не может понять, почему теперь ей нужно отдать другой женщине любовь и заботу мужчины, которого она выращивала для себя.

Мой сегодняшний клиент не был сумасшедшим.

В детстве его не били и не насиловали. Для него не составляло проблемы учиться в школе. Нельзя сказать, что одноклассники любили его, но врагов у него не было. Тот единственный раз, когда один из парней постарше отнял у пятиклассника бутерброд с колбасой и, понюхав, брезгливо скривился, чтобы в следующий момент метнуться в туалет и выбросить еду в унитаз, не в счет. Это происходило с тысячами школьников в тысячах школ. Но только одного из хулиганов следующей ночью задушил его мертвый дед, весь в земле и со сломанными ногтями.

Была еще одна наука, кроме математики и биологии, которая легко давалась обиженному пятикласснику.

Когда я впервые увидел его на фото, меня затошнило.

Это могло произойти потому, что он умер или находился глубоко под водой, занимался медитацией или лежал под наркозом, пока хирург резал и шил его внутренности. Или потому, что я только что положил мертвеца, едва не утянувшего меня за собой.

Но теперь я знал, что причина в другом. Человек с Марининой фотографии был похож на меня больше, чем мне хотелось бы.

Всякий некромаг балансирует на тонкой грани между приемлемым и недопустимым. Трудность в том, что местоположение этой грани каждый определяет для себя сам. Нет такого учебника для начинающих некромагов, где было бы написано: «Делая это, ты переходишь на темную сторону силы». У некромагов вообще нет учебников. Есть вещи, которые у тебя получаются. Иногда ты можешь почуять, куда двигаться, чтобы у тебя получалось еще больше. И очень трудно сказать себе: я могу это, и это принесет мне власть, деньги и боязливое уважение окружающих, но я не буду этого делать, потому что это аморально.

Мораль — всего лишь слово. Нет ничего легче, чем переступить через него ради собственной выгоды, безопасности или удовлетворения желаний. Никто не может запретить тебе этого. Никто не накажет тебя, если ты это сделаешь.

Я неудачник. Бывают времена, когда мне нечем заплатить за телефон. Никто не ждет меня дома, когда я возвращаюсь с очередной вылазки. У меня нет костюмов от Версаче, и моя мать уверена, что я подвел ее, не получив сладкого и денежного места под солнцем. Такого, которое позволило бы мне построить ей дом в элитном поселке и нанять веселую работящую хохлушку, чтобы больше не приходилось возиться на кухне. Некоторые из тех, с кем я учился, добились куда более впечатляющих результатов. Если, конечно, вы считаете впечатляющими такие вещи, как внушительный счет, аккуратная семья с воспитанными детьми и возможность менять брендовые машины каждые два года.

Я вполне мог бы получить все это, расплатившись своими дурацкими принципами, которые ничего не стоят в глазах большинства людей.

Я неудачник. И знаете что? Меня это устраивает. Может быть, не полностью. Но гораздо больше, чем если бы я позволил себе превратиться в парня с Марининой фотографии.

Видно мне было не так уж много. Хороший двадцатичетырехдюймовый монитор с наполовину заполненной экселевской таблицей. Довольно толстые пальцы с очень коротко обрезанными ногтями — на клавиатуре. Почти пустой стол — безо всяких разводов от кофейных кружек, фантиков и крошек печенья.

Не такой, в общем, как у меня.

И здесь очень сильно пахло вербеной. Так сильно, что запашок старой крови под этим бьющим в нос ароматом был едва заметен.

— Думал, что я не замечу? — медленно спросил Ник, разворачивая кресло так, чтобы увидеть себя в большом зеркале, висевшем справа от двери кабинета.

У меня желудок узлом завязался. Это странно звучит, если вспомнить, что на самом деле мое тело находилось в нескольких десятках километров южнее, но ощущение было именно такое. Теперь не я искал некромага с помощью телефонного справочника, набора свечек и пачки дешевых карт. Неприятно чувствовать, что ты превратился из рыбака в наживку. В проглоченную наживку. Вот только за моей спиной не было никого, кто мог бы дернуть удочку.

— Смелый маленький ублюдок, — пробормотал он. — Кажется, ты забрался туда, куда тебя не звали. Боишься?

Очень мне не понравился его голос.

— Я чую твой страх, — продолжил он, поднимаясь с вертящегося рабочего кресла. — Ты пришел, чтобы попытаться поймать меня, но попался сам. Крошечная глупая рыбка, я знаю, что ты здесь. Я держу тебя за жабры.

И он ударил меня той тьмой, которая есть внутри каждого человека. У кого-то — меньше, у кого-то — больше. У него ее было чертовски много. Боль оказалась такой, что я едва не потерял сознание. Она прошла сквозь меня, как высокая волна, — и схлынула, оставив меня подергиваться от страха на краю чужого сознания.

— Любишь боль? — ласково спросил некромаг. — Я могу тебе это устроить. Целый океан боли. Ты будешь визжать от нее, как свинья, глупый медиум. На кого ты работаешь? О, я узнаю это. Ты не убежишь, пока не расскажешь мне все, о чем я захочу тебя спросить. Ты допустил ошибку, связавшись со мной. А я не из тех, кто прощает чужие ошибки.

Мне повезло, что ему нравилось поговорить. Пока он пугал меня, я хотя бы мог думать. Мне нужно было понять, как он подцепил меня. Если знаешь, куда тебе воткнулся крючок, появляется шанс избавиться от него.

Его рабочий кабинет был обставлен дорого и со вкусом. Квартирка представительского класса, если пользоваться терминологией риэлтеров. Ореховый стол, фальшпотолок с кучей встроенных лампочек, на стенах — панели из какого-то темного дерева. Симпатичный наборный паркет в коричневых и красных тонах. Наверное, на нем даже не очень заметна кровь. Очень удобно, когда работаешь дома.

Окно во всю стену, сейчас почти полностью закрытое шторой. Сквозь щель было видно кусочек темного неба, освещенную крышу с мансардой на другой стороне улицы и кусок рекламного щита. Кока-кола. Эта реклама под Новый год всегда заполняет улицы: Санта, бутылка и, может быть, пара плюшевых белых медведей. Это лучше, чем водка, балалайка и тамбовские волки, воющие на заднем плане. Во всяком случае, так мне кажется.

Стоп.

Высокий этаж. Пентхаус? Таких домов в Москве до сих пор не сказать чтобы много.

— У нас много времени, мальчик, — усмехнулся некромаг. — Маленькое ссыкло. Страх пропитал твою кровь, как дым.

Я не возражал. Нет смысла отрицать очевидные вещи. Я действительно боялся его. Вот только для меня в страхе нет ничего необычного. Ничего такого, что могло бы заставить меня вести себя иначе, чем всегда. При моей работе быстро привыкаешь к перепадам настроения и взрывам эмоций, не все из которых являются твоими собственными, хотя ощущаются таковыми. Страх ничем не отличается от гнева и ненависти, захлестывающих тебя во время охоты на стайную нежить. Страх ничем не отличается от боли и бессилия, прорастающих внутри, когда ты отпускаешь зомби обратно из его мертвого тела. Ты просто принимаешь его и позволяешь жить в тебе, пока ощущения не иссякнут.

Это неприятно, но от этого не умирают.

Он выдвинул ящик и вынул из него толстую тетрадь в кожаной обложке. По черной коже золотым тиснением вились буквы — «Книга духов».

Позер.

В общем-то у меня тоже такая была, только я в нее тысячу лет не заглядывал. Ну и выглядела она попроще, чего скрывать. У моей обложка была обычная — дешевая синяя клеенка. Надо куда-то записывать рецепты, которые не помнишь наизусть, и результаты экспериментов. Обыкновенная общая тетрадь в клетку годится ничуть не меньше понтового ежедневника, сделанного на заказ.

— Когда я закончу, ты будешь умолять, чтобы я убил тебя, — сказал Ник, улыбаясь. — Но я не сделаю этого. Ты мне еще пригодишься.

Ага. Бегу и падаю. Не ешь меня, Иван-царевич, я тебе еще пригожусь.

— Итак, посмотрим, что у нас есть в сегодняшнем меню… — пробормотал он. — Что-нибудь особенное.

Иногда воображаемый капкан способен держать тебя ничуть не хуже настоящего. Мне впору было пытаться отгрызть себе лапу, как это делает лиса. Не знаю, как Ник его сделал, но технология была интересная. Пожалуй, запомню и попробую разобраться с ней, мне такая тоже пригодится. Маленький нюанс — для этого нужно было сначала свалить отсюда. Для подготовки этого фокуса мне требовалось время. И хорошо бы, если бы в процессе из меня никто жилы не тянул. Мне всегда было трудно сосредоточиться, когда что-нибудь болело.

— Может, поговорим? — спросил я.

Он замер. Серьезно, даже в книгу пялиться перестал, как будто на него откровение снизошло, а он ну никак этого не ожидал.

— Я тебя знаю? — поинтересовался он.

— Вряд ли, — отозвался я как можно легкомысленнее. Не забывая очень аккуратно прощупывать капкан, поймавший меня. — Зато я, так уж получилось, знаю тебя.

Мне чертовски не хотелось унести на себе часть чужой личности. Не то чтобы я боялся нанести психике Ника непоправимый вред. Просто так вышло, что часть именно этой личности, вцепившаяся в меня, как клещ, мне совсем не была нужна.

— Я ощущаю в тебе что-то знакомое, — сказал Ник. — Не пытайся меня обмануть. Я намного сильнее тебя.

У самых страшных монстров есть одно слабое место. Они думают, что им ничего не грозит. Что это они тут — страх, и ужас, и власть. Иногда они ошибаются. Сильный еще не значит умный.

— Ты ведь не считаешь, что ты — единственный в этом городе, кто способен поднимать мертвых? — спросил я.

— Ты некромаг, — сказал он.

Молодец, быстро соображает.

— Тем лучше, — добавил он. — Может быть, этот вечер не будет проведен совсем без пользы. У тех, кто на что-то способен, можно забрать намного больше, чем у тех, кто ничего не умеет, кроме как жрать, срать и спать. И я давно хотел проверить одну интересную теорию…

Я его не дослушал. Невежливо, конечно, но, когда речь идет о твоей собственной незаменимой шкуре, вполне допустимо обойтись без расшаркиваний.

Он совсем чуть-чуть опоздал шарахнуть меня очередным болевым приступом. Чуть-чуть. Но мне хватило.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Красный. Оранжевый. Желтый. Зеленый. Голубой. Синий. Фиолетовый.

Я медленно посчитал от семи до единицы, выдерживая нужные паузы. Мне хотелось сделать это как можно быстрее, но без четкости и размеренности у меня бы ничего не вышло. Это как собирать автомат на скорость — нельзя, чтобы у тебя руки тряслись.

— Зову и взываю, — сказал я.

Это распространенная формулировка. Ее многие используют.

Правда, обычно это делается в соответствующем месте, где предварительно начерчен защитный круг и расставлены в правильном порядке нужные аксессуары. Некоторые подбирают их на свое усмотрение, но стандартный набор — это свечи и предметы, олицетворяющие четыре стихии. И подарки.

Я уже говорил, что у меня есть знакомые, к которым я не рискну соваться без взятки? Забудьте. В некоторых случаях приходится удирать так быстро, что не успеваешь прихватить кошелек. Но то, что тебе нечем расплатиться, отнюдь не отменяет необходимости спрятаться.

Есть причина, по которой всякий, кто собирается провертеть дыру в границе человеческого мира, рисует круг. Или пентаграмму. Дело не в форме. Сгодится любая замкнутая фигура, хоть тетраэдр.

Пока ты веришь в ее надежность, ни один поганый мелкий дух из тех, что вечно шныряют неподалеку от границы в поисках добычи, не сможет до тебя добраться. Хотя бы однажды с ними сталкиваются все, кто практикует осознанные сновидения, ритуальную магию или еще что-нибудь подобное. Это ощущение ни с чем не спутаешь. Когда тебе внезапно становится страшно так, как не было никогда раньше, — это они. Когда холодный пот стекает по твоей спине и кажется, что ты больше не сумеешь вдохнуть, — это они. Когда ты вдруг понимаешь, что слишком далеко забрался в кроличью нору и теперь не сможешь из нее выбраться, — это они.

Падальщики границы.

Нельзя сказать, что это очень опасные твари. Все, что они действительно умеют, — это хорошенько напугать человека, чтобы потом кормиться на его страхе. Нужно быть идиотом, чтобы позволить одному из них пробраться внутрь тебя и свить гнездо.

Мне с ними поладить проще, чем другим. Я с девяти лет знаю, что они такое. Это не защищает от страха. Он накатывает, как тошнота, парализует, лишает возможности нормально соображать. И все, чем я мог отмахиваться от него, — это понимание, что он не настоящий.

Маловато, чтобы чувствовать себя комфортно, но вполне достаточно, чтобы выжить.

— Зову и взываю, — упрямо повторил я.

У меня не было никакого круга. Даже в голове. Я открылся нараспашку — давайте, приходите и берите меня. Никаких подвохов. Никаких скрытых условий. Мягкое, как улиточье брюшко, беззащитное человеческое сознание.

Неудивительно, что это произошло почти мгновенно. Я даже не успел как следует перепугаться, когда боль пронзила меня раскаленной иглой. Это был не самый крупный из падальщиков границы, но, видимо, самый голодный.

Я увидел белые острые зубы и нож, который сверкнул у меня перед лицом, как падающая звезда. Я увидел губы, которые я так часто целовал, искаженные хищным оскалом, и мою собственную кровь, положенную на них, как печать.

Не знаю, что увидел Ник, но он заорал.

Падальщик нетерпеливо рванул меня, вцепился резко и больно, дернул. Под его напором я вылетел из хватки некромага, как пробка из бутылки шампанского. И ускользнул туда, откуда он пришел, оставив Нику вместо визитки оригинальный запоминающийся подарок. Параноидальный невроз с доставкой прямо в вашу голову практически бесплатно. Не думаю, что это надолго его отвлечет, но повозиться придется.

Вот это и называется — насрал в душу.

Фиг бы я что успел сделать, если бы полагался на записи. «Книга духов» — отличная штука, если ты все ритуалы проводишь как положено — в безопасном, специально подготовленном для этого месте. Но у меня почти никогда не бывает идеальных условий для работы.

Прежде чем все заполнилось белой мглой, я скороговоркой отбарабанил формулу призыва Господина перекрестков. Я чертовски надеялся на то, что он откликнется.

Вообще-то Гемаланг Танах, землю духов, трудно назвать надежным укрытием для человека.

Отсюда сновидцы вытаскивают за хвосты вещие сны. Или кошмары — это уж как повезет. Сюда иногда забредают заплутавшие мертвецы, но ни один не остается надолго. Гостям здесь всегда рады. Основное правило, согласно которому тут строится жизнь, — убей, чтобы не быть убитым. Или хотя бы покажи, что способен убить. Некоторые начинающие мистики называют его астралом и очень мечтают сюда попасть, полагая, что здесь им дадут могущества и великих тайных знаний.

На самом деле чаще всего здесь дают люлей. Я знаю. Проверял.

Это плохое место.

Получше пыточной у злобного некромага, который собирается тебя выпотрошить и убить, но все равно плохое. Даже в Москве есть дворы, в которые не следует забредать одинокому туристу. Так вот тут таким двором было все вокруг.

Я знаком кое с кем из местных.

Не близко, но вполне достаточно, чтобы позвать на помощь, когда меня начнут убивать. «Наших бьют» — вполне годный девиз для любой потасовки.

Драться мне сейчас ну совершенно не с руки было. Большинство людей чувствуют себя уязвимыми без одежды, даже если погода позволяет разгуливать голышом. Человек, выброшенный из машины на безлюдную улицу голым, в первую очередь постарается чем-нибудь прикрыться, а вовсе не бежать в полицию или травмпункт.

Я знаю еще более эффективный способ опозориться.

— Ты очень необычный человек. Тебе это уже кто-нибудь говорил?

Эшу стоял позади меня с таким видом, точно занимался этим последние лет сто и уже здорово задолбался.

Не думаю, что это было комплиментом.

— Издеваешься? — мрачно спросил я.

Обычно тут никого не было. Спокойное пустое место, одно из немногих, где можно было не опасаться встретить какого-нибудь голодного типа, вышедшего поохотиться на соседей. Эта круглая поляна посреди леса считалась чем-то вроде храма под открытым небом, но такого, куда тысячу лет никто не заглядывал.

Незачем.

Сейчас здесь было больше народу, чем на пикнике «Афиши». И очень немногие из них были хотя бы внешне похожи на людей.

А в десяти шагах от этой толпы стоял я.

При нормально проведенном ритуале я попал бы сюда после часовой медитации — в приличном виде и под защитой какого-нибудь подходящего местного громилы. В общем, совсем не так, как сейчас — голый, с обрывком стальной цепи, крепко обмотанным вокруг правой лодыжки, и без гарантий безопасного возвращения.

Хреновый расклад.

У меня под ногами хрустела сухая трава. Солнце висело в зените, и свет был таким ярким, что приходилось щуриться. Грудь, разодранная падальщиком, еще кровоточила, но ежу было понятно, что эта рана неопасна. От воображаемых травм довольно трудно умереть. Во всяком случае, сложнее, чем от реальных. Чем меньше я буду обращать на нее внимания, тем быстрее она заживет.

— В последний раз у нас кто-то так эффектно появлялся очень, очень давно. — Эшу улыбнулся. — Ты умеешь выбрать время и место.

— И что с этим кем-то случилось? — спросил я.

— Он умер. — Эшу усмехнулся. — Обычное дело, если человек приходит сюда, не оговорив предварительно все условия.

— Спасибо, что встретил, — сказал я, пытаясь как-то пережить тот факт, что на меня все пялятся. — У меня возникли незапланированные трудности с одним клиентом.

— Трудности редко бывают запланированными, если они не чужие. — Он ухмыльнулся. — Так и будешь стоять голым? О, я забыл! Сегодня тебе пришлось бежать сюда слишком быстро и ты не смог подготовиться. И значит, тебе нечем платить. Не откланяться ли мне, пока ты не потратил слишком много моего времени?

— Дашь мне кредит? — быстро спросил я.

— Полагаешь, я — банк? Или, может быть, магазин электроники?

Его правая бровь поехала вверх. Он развернулся, чтобы уйти. Вцепиться в полу плаща могущественного духа, собирающегося свалить, — довольно плохая идея, но другой у меня все равно не было. Как только он оставит меня одного, я — труп.

— Послушай, я всегда тебе аккуратно платил, — напомнил я. — Неужели ты не можешь сделать поблажку давнему клиенту?

Мне хотелось бы сказать, что при этом я выглядел вполне достойно, но я не люблю врать.

— А с чего ты взял, что ты мой клиент? — Эшу остановился, покачал головой, как-то по-новому глядя на меня. И облизнулся. — Ты мой корм. Пойми меня правильно, ты очень везучий парень, и мне было забавно наблюдать за тобой. Но все люди рано или поздно умирают. В этом ваш конструктивный недостаток. Вы просто не способны стать по-настоящему давними клиентами. Я мог бы еще долго помогать тебе, это было весело. Но ты сам решил подставиться. Это твой выбор.

— Ага, — буркнул я. — Между смертью и другой смертью. С тобой, по крайней мере, был шанс договориться.

— Нет платы — нет и работы. — Он широко улыбнулся. — Разве не так говоришь ты сам?

Тут он меня, конечно, подловил. Я мысленно пообещал себе, что возьму еще пару часов волонтерской работы, как только отсюда выберусь. И никаких «если». Кто-то должен верить в меня, чтобы я справился. Хотя бы я сам, раз уж больше некому.

Эшу уже начал таять, и в толпе возникло нездоровое оживление, когда это случилось.

— Я заплачу за него, Барон. Сделай, что он хочет, — услышал я.

Я знал этот голос. Этот глубокий, бархатный голос, наполненный влажностью, невыносимым жаром и обещаниями, которым никогда не суждено быть выполненными.

Она скользила сквозь толпу, как лист по воде. Я не заметил, чтобы перед ней расступались, но она даже на ногу никому не наступила. Просто в тот момент, когда она проходила мимо, волшебным образом никого не оказывалось рядом с ней.

Черт, лучше бы я сдох сразу.

У каждого, кто в принципе способен взаимодействовать с миром, разделяющим человеческие рождения, есть напарник с той стороны. Как правило, чем сильнее человек, тем опаснее его сумеречный приятель. Но бывают исключения.

Анна-Люсия носит алые и зеленые платья в облипку, едва прикрывающие задницу, и понятия не имеет о том, что на свете существует обувь. У нее длинные ноги и черные волосы, блестящим водопадом спускающиеся до самых пяток.

И очень, очень острые зубы.

Впервые я увидел ее, когда мне было девять: она пришла и загрызла тварь, решившую полакомиться моим ужасом и свившую гнездо под кроватью. Не знаю, каким образом мелкие хищные твари, вечно пасущиеся возле границы миров, умудряются находить тех, кто способен их увидеть, но каждый медиум может похвастаться солидной коллекцией детских кошмаров. Они редко бывают по-настоящему опасными, но вполне могут довести человека до нервного истощения. Родители обычно уверены, что причина их возникновения — излишняя впечатлительность ребенка. «Разумеется, в твоем шкафу нет никакого чудовища, ты просто слишком много смотришь телевизор», — говорят они.

Проблема в том, что чудовище есть. И то, что оно пока не может до тебя добраться, не делает его менее страшным, когда тебе всего девять. Очень неприятно в таком возрасте узнать, что мама и папа вообще не способны увидеть его. Никто не может защитить близкого от опасности, в существование которой не в силах поверить. Однажды ты понимаешь это и остаешься один на один со своими страхами. И это меняет тебя, превращая из маминой детки в того, кто со всем должен справляться самостоятельно.

Но когда тебе только девять, ты мало что можешь.

Может быть, именно поэтому я решил, что дружба с Анной-Люсией будет хорошим решением моей проблемы. Многим это может показаться не самой лучшей идеей. Но у меня не было больше никого, кого бы я мог позвать на помощь ночью, когда меня снова будило прикосновение холодной скользкой лапы.

— Привет, малыш, — сказала она, оторвавшись от растерзанного трупа твари, которую ей пришлось выволакивать из-под моей кровати. — Какие вкусные штуки можно найти рядом с тобой! Пожалуй, мы сможем подружиться, если ты кое-что сделаешь для меня.

Впервые за целый месяц я не чувствовал страха. Как только тварь умерла, мир вокруг меня снова сделался нормальным и мне больше не хотелось забиться в угол, чтобы дрожать там всю ночь.

— Конечно, — сказал я. — Что ты хочешь? Спасибо, что спасла меня.

— Не за что, малыш, — отозвалась она. — Не за что. Ты должен смешать свою кровь с моей — и тогда я всегда смогу прийти к тебе на помощь. Я буду присматривать за тобой.

«Ты должен — и тогда я смогу».

Эту формулировку я долго потом помнил. Имейте в виду, когда незнакомец говорит вам «открой дверь, и тогда я смогу войти», не стоит бросаться впускать его. Обязательно спросите, что он будет делать, когда войдет. Не факт, что вам ответят честно, но спросить все же не мешает. И если он скажет, что будет спасать вас, хорошенько подумайте, не может ли случиться так, что спасение окажется хуже той опасности, от которой он обещает вас защитить.

Спасибо, я в курсе, что задним умом сильны все.

Капля крови. Ничтожная малость для того, кто взамен получает так много, — во всяком случае, как казалось мне, девятилетнему пацану, напуганному так сильно, что я не мог спать. Но в некоторых случаях смешать кровь — это все равно что поставить свою подпись под договором, который никто не обязан давать тебе прочесть заранее. Маленький росчерк, чуть-чуть чернил — и ты уже обязан жить по новым правилам, терпеть одно, позволять другое и платить по определенным тарифам, порой даже за то, что тебе совершенно не нужно. Это даже нельзя считать мошенничеством, поскольку незнание законов никого и никогда не освобождает от ответственности.

Анна-Люсия предложила мне смешать кровь — и я согласился.

Не думаю, что за всю историю нашей странной дружбы она хоть раз всерьез собиралась меня убить. Может быть, хотела, но не собиралась. Но если ты играешь с крокодилом, он рано или поздно, скорее всего, откусит тебе ногу. И это не потому, что он злобный монстр, созданный дьяволом специально, чтобы вредить добрым христианам.

Просто он крокодил.

Кровь у Анны-Люсии оказалась черной, горячей и густой, как битум. Два месяца после этого я провел в больнице, пытаясь справиться с тем, что врачи сочли воспалением легких.

Я избегал ее с тех пор, как встретил Веронику. Бывают девушки, которых лучше не знакомить с вашей будущей женой. Не то чтобы Анна-Люсия не смогла бы с ней поладить. Она умела быть милой, когда ей это требовалось. Но почти наверняка она захотела бы ее убить. У всех существ, обитающих по ту сторону границы, специфический взгляд на то, что допустимо в отношениях двух друзей.

Кобра вполне может стать вашим любимым домашним животным и даже другом, если вы правильно поведете себя с ней. Она будет охотиться на других змей, заползающих к вам в дом, и пить молоко, которое вы ей принесете. Но это вовсе не гарантия вашей безопасности. Кобры не охотятся на людей специально — мы для них слишком крупная добыча.

Но это не спасет вас, если вы случайно наступите ей на хвост.

Холодный, едва слышный шепот скользил между деревьев. Жаловался. Уговаривал.

Листья.

Это просто чертовы листья и ветер.

Лес был полон тумана, стелющегося по траве полосами бледно-голубого шелка, но на поляне ничего такого не было. Может быть, только воздух слегка дрожал, как бывает по жаре. И земляникой пахло. Многие считают, что волшебный народ живет в стране вечного лета. Они не так уж и неправы. Здесь всегда около плюс тридцати, ясно, но довольно влажно, как будто где-то рядом — море.

И, кроме того, это страна вечного дня.

Я не знаю, что местные сделали с солнцем, но оно у них никогда не заходит.

Оно играло с волосами Анны-Люсии, забираясь лучами в бриллианты воды, рассыпанные по ним — от кончиков до макушки. У любой другой женщины мокрые волосы были бы просто мокрыми. У нее они были покрыты водой. Она щелкнула пальцами. Трава у нее за спиной тут же рванула вверх, сплетаясь по пути в подобие кресла с высокой спинкой.

— Сделай, что он просит, — повторила она, поудобнее устраиваясь в травяных объятиях. Ее «поудобнее» — это улечься, закинув голые ноги на один из подлокотников. Я мог не глядя сказать, что половина народу на поляне уже истекает слюной от одного ее вида. — Я буду тебе должна.

В том, что ты местный, есть свои преимущества. В отличие от меня Анна-Люсия могла тут получить любой кредит, какой ей только понадобился бы.

— С чего такая щедрость? — Эшу удивленно дернул правой бровью.

— Это мой человек. — В ее голосе прорезалась надменность. Холодная сталь, едва выглянувшая из вороха атласных лент. — Я могу платить по его долгам, и ты не посмеешь мне отказать. Ты знаешь правила.

Я навострил уши. Правила? Какие-то другие правила, отличающиеся от «кто сильнее, того и тапки»? Это что-то новенькое. Надо не забыть расспросить об этом Эшу.

Как-нибудь в другой раз.

После того как я отсюда выберусь. Я не стал добавлять «если выберусь». И так понятно было, что это не от меня зависит.

— Люс? — неуверенно позвал я.

— Здравствуй, Кир. — Анна-Люсия развернулась так, чтобы смотреть прямо на меня.

Ее ноги на травяном подлокотнике выглядели чертовски сексуально. Впрочем, такие ноги где угодно будут смотреться сексуально. Конечно, из Анны-Люсии не вышло бы суккуба, даже если бы она записалась на соответствующие курсы. Трудно соблазнить кого-нибудь, когда ты только что поужинал и поэтому у тебя весь подбородок в крови, а плечо располосовано чем-то вроде перчатки Фредди Крюгера.

Но это я так считаю.

Те, кто отсюда родом, полжизни бы отдали за право слизать эту кровь с ее кожи. У них свои представления о том, что украшает хорошую девушку. И это не скромность. Местные маркеры статуса немного отличаются от человеческих.

Если им верить, Анна-Люсия была круче, чем Синди Кроуфорд в ее лучшие годы. От нее всегда просто разило опасностью. Есть только одна причина, по которой она выбрала своим партнером меня вместо кого-нибудь более могущественного.

Я не рассказывал, как мы с ней ловили тварей «на живца», когда мне было шестнадцать? Отличное развлечение на выходные и очень эффективный способ добыть немного жратвы, если не считать одной маленькой детали. Живцом был я.

— Привет, — сказал я, пялясь на нее как последний дурак. А что мне оставалось делать? Красная Шапочка дернула за веревочку, дверь открылась, и большой злой Волк уже вряд ли позволил бы ей убежать. Кроме того, в этот раз, если бы я не отнес бабушке ее чертовы пирожки, мне лучше было бы совсем домой не возвращаться. Кое-куда приходится соваться, даже если тебе жутко не хочется это делать, просто потому, что других вариантов нет.

Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие острые когти?

Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие длинные зубы?

Я думаю, вы знаете правильный ответ. Вот только ноги у Анны-Люсии при этом все равно были лучше, чем у любой мисс Вселенная.

— Я скучала по тебе, малыш, — сказала она. — Так скучала, что ты даже представить себе не можешь.

Я должен был сказать, что тоже скучал по ней. Но промолчал. Мне всегда довольно плохо удавалось вранье, к тому же Анна-Люсия знала меня лучше, чем я сам. Возможно, потому, что она была здорово старше меня. Такие, как она, не очень меняются с возрастом. Если хорошо кушают.

— Должно быть, случилось что-то в самом деле ужасное, раз ты решил зайти. — Глаза Анны-Люсии недобро сверкнули. — За последние несколько лет ты, как мне кажется, научился справляться со всем сам, и я оказалась вдруг не нужна тебе. Не хочешь поговорить об этом?

— Вообще-то нет, — отозвался я. — Но уверен, что ты будешь настаивать. Тебе всегда было интересно, что у меня внутри.

— Я потом все положу обратно, — пообещала она. Кое-кто мог бы решить, что это шутка, но я бы за это не поручился.

— Ты серьезно думаешь, что мне от этого будет легче? — уточнил я.

— Нет, — ответила она. — Но мне будет. Мир не крутится вокруг тебя, Кир, как бы тебе этого ни хотелось.

— Ты даже не представляешь, как меня это радует, — сказал я. — Я бы вообще предпочел, чтобы он вертелся как можно дальше от меня.

— Могу тебе это устроить, — предложила она, как будто случайно демонстрируя острые зубы. Между передними резцами у нее темнел небольшой клочок чего-то. Я предпочел не присматриваться.

— Не можешь, — сказал я. — И, кстати, у тебя в зубах что-то застряло.

— Ты ничуть не изменился, кровник, — заметила Анна-Люсия, беззастенчиво меня разглядывая.

Некоторые умеют смотреть так, как другие прикасаются. Ее взгляд скользнул по моим плечам, пробежался по животу. Спустился ниже.

Я бы сейчас полжизни отдал за обыкновенную простыню. О штанах вообще не говорю. Немыслимая роскошь. У меня вполне спортивное тело, худое и жилистое. Но я не из тех парней, которых принято снимать для журнальных обложек. Никаких рельефных мускулов и кубиков на прессе. Я обыкновенный. Разве что бегать и драться мне приходится немножко чаще, чем большинству людей.

Она меня в последний раз семь лет назад видела.

— Ничуть, — повторила Анна-Люсия. — Все такой же.

— Ты ошибаешься, Люс, — хмыкнул я. — Многое изменилось, и я тоже.

— Тебе придется рассказать, как так вышло, что ты пропал на несколько лет, — задумчиво добавила она, совершенно меня не слушая. — И будет хорошо, если ты надумаешь хотя бы извиниться.

Да запросто!

— Извини, — сказал я.

— Неубедительно. — Анна-Люсия покачала головой. — Мне хотелось бы увидеть больше раскаяния.

— Знаешь, мне тоже много чего хотелось бы увидеть, — парировал я. — Оригинал «Моны Лизы». Ритуалы ацтеков. И того из ваших, кто заключил договор с некромагом, который у меня в городе сейчас беспредельничает.

— О нет, Кир. — Она улыбнулась. — Я просто уверена, что ты не хотел бы его увидеть. Никто этого не хочет. Среди моих родственников есть очень, очень плохие существа. Гораздо хуже, чем я. В старые времена, когда ты хотел меня видеть, ты приносил мне дым, коньяк и свои страхи. Не всем этого достаточно. И сегодня, если ты не заметил, расплачиваюсь я. И, значит, это ты должен отвечать на мои вопросы, малыш. Чем ты был так занят все это время?

Довольно трудно найти хороший ответ, если женщина спрашивает вас, почему вы не звонили ей столько лет, а теперь объявились в таком виде, что можно только обнять и плакать. Я хотя бы постарался.

— Пробовал жить без тебя, — сказал я. — Не вышло.

Она знала, что я не лгу, и ей это было приятно. Ее голос слегка потеплел, на полградуса, не больше, но это было уже что-то.

— Это было гадко с твоей стороны — вот так бросить меня, без предупреждения, беспомощную, — сказала она.

— Я знал, что ты не пропадешь, — отозвался я. — Признай, ты не так уж во мне и нуждаешься. Из меня неважный охотник.

— Ты думаешь, я говорю об охоте? — Анна-Люсия потянулась, как кошка, встряхнулась и уставилась на меня. — Никто не смеет безнаказанно разбивать мне сердце. Все дело было в другой женщине, верно?

Это был опасный момент, и я чуть было не прохлопал его, успокоенный мурлыкающими нотками в ее голосе. Но тут Анна-Люсия допустила ошибку. Она улыбнулась. Ей хотелось выглядеть теплой, безобидной, дружелюбной. Девчонкой-сокурсницей, с которой можно немного пооткровенничать. Такой, с которой можно быть предельно честным, — и она не оторвет вам голову, если ей что-нибудь не понравится. Но, слава богу, довольно трудно выглядеть безобидной, если у тебя ногти длиннее пальцев и, когда ты улыбаешься, становишься похож на крокодила.

В этот момент я понял сразу две важные вещи. Она действительно скучала по мне. И она очень давно не встречалась с людьми. Может быть, все то время, пока я избегал ее. Она забыла, как притворяться человеком.

— Я думал, мы друзья, — осторожно заметил я.

— Не вижу причин сомневаться в этом, — отозвалась Анна-Люсия. — Пока.

— Друзья не говорят «другая женщина», — сказал я. — Я мог бы подумать, что ты ревнуешь.

— Еще чего! — фыркнула она. — Я злюсь, потому что терпеть не могу узнавать обо всем последней! Друзья должны доверять друг другу, разве не так?

— Ты права, — сказал я. — Я встретил хорошенькую девушку и женился на ней, хотя мне вряд ли следовало это делать. И сейчас мне ужасно жаль, что я не рассказал тебе об этом сразу. Это избавило бы меня от кучи проблем.

Я умудрился не солгать ей ни единым словом, и при этом она все еще никого не попыталась убить. Вполне приличный повод для гордости.

— Ты расстался с ней? — спросила Анна-Люсия.

— Да, — ответил я. — И я не хотел бы говорить об этом.

— Как интересно. — Как обычно, она сделала вид, что не услышала меня. — Она чем-то тебя обидела?

— «Обидела»? — переспросил я. — Не думаю, что это можно так назвать. Просто мне не нравится быть чьей-то жратвой. Я почему-то представлял себе наши отношения немножко иначе.

— Что ж, не все девочки похожи на меня, — усмехнулась Анна-Люсия.

— Не обидишься, если я скажу, что это к лучшему? — осторожно поинтересовался я.

— Если ты скажешь мне, как ее зовут, — сказала она.

Бывают предложения, от которых невозможно отказаться, но это было не одно из них.

— Зачем тебе это? — спросил я. У меня были определенные догадки насчет того, что она ответит, но в некоторых случаях лучше знать точно.

— Так мне будет проще найти ее, — сказала Анна-Люсия. Я промолчал. Она улыбнулась и добавила: — И убить. Не люблю, когда кто-нибудь берет без спросу то, что принадлежит мне.

— Друзья не принадлежат друг другу, — возразил я, не надеясь, впрочем, на самом деле переубедить ее.

— Разве? — Кажется, она и впрямь удивилась. — Тогда кому же они принадлежат? Любые отношения, в которых двое доверяют друг другу хоть немного, это связь. А связь — это зависимость.

Черт.

Это оказалось труднее, чем я думал, поскольку в глубине души я был согласен с ней. К тому же, если бы Анна-Люсия убила Веронику, моя жизнь стала бы намного проще и безопаснее. Во всяком случае, тогда я бы мог перестать вскидываться на каждый шорох в темноте и класть оружие так, чтобы успеть схватить его, если бывшая жена, проголодавшись, решит внезапно нагрянуть ко мне в гости.

Вот только я до сих пор не желал Веронике смерти, даже зная, что фактически она уже ходячий мертвец. Мне почему-то кажется неправильным убивать женщину, с которой ты когда-то обнимался в теплой постели. Даже если теперь все изменилось и она не прочь прикончить тебя.

Спасибо, я знаю, что я дурак.

— Не могу, — сказал я.

— Ты любишь ее? — спросила Анна-Люсия очень ровным и спокойным голосом.

— Нет. — Я покачал головой. — Я не такой сложный человек, чтобы любить то, чего боюсь.

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы я ее убила?

Это был хороший вопрос. Просто отличный. Я бы сам себе его задал, если бы у меня был к нему такой же хороший ответ.

Акула чует запах добычи с расстояния в несколько километров. Если она голодна, ничто не сможет отвлечь ее от преследования или сбить с пути. От акулы невозможно удрать без моторной лодки, и ей не объяснишь, что убивать неэтично. Акула проста. В драке с нравственным чувством ее инстинкты всегда выигрывают. Если она видит нечто, что можно принять за еду, она попробует это на зуб.

Есть только одна причина, по которой акулы не охотятся на людей постоянно. Им не нравится человеческое мясо, жесткое и не такое питательное, как тюленье. И оно почти всегда упаковано в несъедобную резину. Тюлени не покупают костюмов для дайвинга, и это позволяет им занимать более высокую строчку в кулинарном рейтинге акул.

Я никогда не умел объяснить Анне-Люсии разницу между этичными и неэтичными поступками. «Нельзя убивать просто потому, что тебе так хочется» и «нельзя наступать на трещины в асфальте» для нее были абсолютно одинаковыми по ценности правилами. Ее «хорошо» — когда ты жив и сыт, а твой противник — мертв. Я не самый высокоморальный парень на свете, но рядом с ней я выглядел настоящим святошей.

— Почему? — повторила она.

Бессмысленно говорить с акулой о гуманности и цивилизованном поведении, зато она вполне способна понять, что такое несварение желудка. Резиновые ласты — не очень здоровая пища.

— Она не то, что ты думаешь, — сказал я. — Тебе не понравится то, что ты увидишь, если доберешься до нее.

— Но тебе это понравилось, — заметила Анна-Люсия, улыбнувшись медленно и хищно. — Так сильно, что ты забыл обо мне ради нее.

— Когда мы познакомились, она была совсем другой. — Согласен, это глупо прозвучало, но более умного ответа у меня для нее не было.

— Все мужчины так говорят, когда перестают нуждаться в тебе, — отмахнулась Анна-Люсия. — Пока тебя любят, ты будешь достаточно хорош, но, как только любовь уходит, они сразу начинают утверждать, что заказывали вовсе не это. Время ничего не меняет у нас внутри, только снимает обертку. А внутри каждой ясноглазой девочки прячется злая старуха, и надо только дождаться, пока она выйдет к тебе.

— Ты права, — кивнул я, дождался ее довольной улыбки и добавил: — Вот только обычно внутри этой ясноглазой девочки не прячется злой вампир, мечтающий вырвать тебе горло.

Анна-Люсия поморщилась и в одно движение выскользнула из кресла. Сухая трава с шорохом осыпалась за ее спиной. Больше не нужна. Можешь сдохнуть.

— Есть одна вещь, которую ты должен знать, малыш, если все еще хочешь оставаться живым, — сказала она. — Злой вампир может прятаться где угодно.

Мне показалось или в ее голосе действительно промелькнуло сочувствие? Хотелось бы думать, что это так.

— Спасибо, — ответил я. — Я уже знаю.

Анна-Люсия стояла напротив меня, чертовски опасная и совершенно чокнутая, если судить по человеческим меркам. У нее по подбородку была размазана чья-то кровь, и она здорово на меня злилась.

Мне стоило бы испугаться. Серьезно, стоило. В нескольких шагах от нас, как голодные тени, толпились ее родственнички. Каждый из них был сильнее меня, старше и могущественнее. Каждый из них с удовольствием оторвал бы мне башку и схрумкал ее на десерт. И они не делали этого только потому, что боялись ее.

А у меня не получалось.

Небо на горизонте полыхнуло, и спустя мгновение поляну накрыл гром. Надвигалась сухая гроза. Обычное дело, но Анна-Люсия вдруг забеспокоилась.

— Поторопись, Барон, — сказала она. — Не так много времени осталось.

— Не учи меня делать мою работу, — огрызнулся Эшу.

Его пальцы танцевали в воздухе. Лучи скользили по его коже, как шелковые нити, и стекали на землю. Молния распорола небо над лесом, километрах в пяти от нас. В этот раз грохот был еще громче.

Я насторожился. Никогда не боялся грозы, но в этой чувствовалось что-то, чего следовало бояться. И уж если не бежать от нее со всех ног, то хотя бы проверить, сколько у тебя с собой патронов.

Другой вопрос, что у меня даже дубинки не было.

«Родственнички» завыли, словно отвечая грому. Зашевелились. И толпа потекла к нам, неторопливо, но очень уверенно разделяясь на два рукава. Так делает вода, на пути которой оказался обломок скалы или холм, из которого может получиться неплохой остров.

Было очень похоже на то, что кому-то сегодня крепко достанется.

— Быстрее, — бросила Анна-Люсия, поворачиваясь так, чтобы следить за толпой.

— Что происходит? — спросил я.

— Ты вообще считать умеешь? — поинтересовалась она. — Сегодня последнее новолуние года.

Кто-то упал, взвизгнув так жалобно, что я вздрогнул. Но никто не остановился. Они продолжали идти, не спуская с меня глаз. Как будто выбирали, с какого куска начать. Это здорово меня нервировало.

— Ночь большой охоты, когда из тьмы за небом выходит Ворон, чтобы вести нас, — продолжила Анна-Люсия.

Хоть убейте, я все еще ничего не понимал! Охота? Ворон? Она говорила об этом так, как будто это было всем известно. Как если бы я сказал: «Сегодня у нас Новый год и поэтому столько народу собралось на Красной площади ждать боя курантов, хотя обычно в полночь тут не так людно».

— Он уже здесь. Мы все слышим его зов. — Голос у нее сделался мечтательным. — Ты тоже сможешь услышать, если откроешь свое сердце.

— И что? — настороженно спросил я.

— Нужна жертва, чтобы он спустился к нам, — сказала она.

С Новым годом я, похоже, погорячился. Тут подарками и не пахло.

— Самый слабый из нас умирает этой ночью, чтобы впустить в себя Ворона. — Она неуверенно улыбнулась. Словно извинялась за то, что дело обстоит именно так. — Это великая честь.

Круг замкнулся. Наступила тишина, нарушаемая только шелестом листьев и голосом Анны-Люсии.

— Люс, если ты забыла, я не один из вас, — возразил я. — Так что как-нибудь мне придется без этой чести обойтись.

— Ты здесь, — сказала она. — Этого достаточно. Тебе следовало бы подумать, прежде чем заявиться сюда.

— Я позвал проводника, — возразил я. — Он откликнулся, и это значит, что я под его защитой.

Анна-Люсия шагнула вперед. Ее руки обвились вокруг меня, скользнули по голой спине. Кончики пальцев вполне профессионально пробежались по мышцам и, помедлив на пояснице, спустились ниже. Касания были почти невинными, но я вдруг ощутил изменение царившего на поляне настроя.

Минуту назад воздух был пропитан предвкушением убийства.

Теперь круг, поймавший нас, завороженно следил за танцем пальцев Анны-Люсии. Это еще не было вожделением, но тяжелое влажное тепло уже примешивалось к холоду близкой смерти.

— Ты дурак, — прошептала она, почти касаясь губами моего уха. — Это вообще ничего не значит. Он оставил бы тебя здесь и наблюдал бы за тем, как ты умираешь. Если бы я не успела вовремя, ты бы уже валялся в луже крови и умолял, чтобы тебя убили. Некоторые из нас умеют вскрывать человека, не убивая его до конца, долгие и долгие дни. Если бы я опоздала, никто не помог бы тебе. Ты хоть иногда думаешь прежде, чем делать?

Кровь, сочившаяся у нее из пореза на плече, смешалась с той, что выступила у меня на груди. Царапины жгло, но было как-то глупо обращать на это внимание сейчас. Если я вернусь домой, мне наверняка это отольется гриппом.

Я сказал «если»?

Черт, дело плохо.

— Иногда думаю, — вздохнул я. — Но нечасто.

— Ты феноменальный тип, — сказала Анна-Люсия. — Барон, я держу круг, но это долго не продлится. Поторопись. Отправь домой моего человека, я расплачусь с тобой.

— Открой свое сердце, Люс, — отозвался Эшу. — Открой свое сердце, и ты услышишь, что никто не сможет удрать отсюда, пока не придет Ворон. Это плохая ночь для вызова духов. Никто не придет, потому что дороги закрыты и только у него есть право открыть их снова.

Кажется, его все это здорово забавляло. У местных вообще довольно странное чувство юмора.

— Кто-то может помешать тебе ходить сквозь границы? — насмешливо спросил я.

Я надеялся, что он врет. Я не его клиент. Ладно, черт бы с ним. Все равно он вряд ли стал мне лгать. Это ниже его достоинства. Вот умолчать — это в его духе.

— Мне — нет. — Владыка всего, что лежит между, усмехнулся. — Но тебе — да. Извини, но я ничего не могу поделать с этим. Если ты будешь еще жив, когда придет Ворон, я не возьму ни с тебя, ни с нее никакой платы за то, чтобы отправить тебя обратно.

Неожиданно.

— По-твоему, у меня есть шанс? — спросил я, мрачно уставившись на толпу вокруг нас.

— О, шанс есть всегда, — сказал Эшу. — Только иногда он так мал, что его трудно разглядеть. Большая цель хороша тем, что в нее легко попасть, но маленькая часто бывает важнее.

— Поверь мне, моя цель просто грандиозна, — отозвался я. — Сохранить себе жизнь.

— В масштабах Вселенной это почти ничто. — Он пожал плечами и двинулся прочь.

Кажется, он тоже в меня не верил. Словами не передать, как это было обидно, но вполне предсказуемо.

— Бесплатный совет, — не оборачиваясь, бросил он. — Не хочешь быть слабым — дерись. Есть только один способ доказать, что ты сильнее.

— Барон! — рявкнула Анна-Люсия, в одно мгновение оказавшись перед ним.

— Я не сказал ему ничего такого, до чего он не мог бы додуматься самостоятельно. — Он даже не остановился. Просто отодвинул ее со своего пути, как будто она была легче пластиковой табуретки. — Может быть, ты уверена, что здесь найдется кто-то слабее человека. Но все остальные так не считают.

Небо полыхнуло так, что я на мгновение ослеп. И тут же предусмотрительно заткнул уши.

Вовремя.

Звук был такой, что меня швырнуло на землю.

— Убедилась? — прокричал Эшу. — Подожди еще, и сможешь полюбоваться на то, как его превратят в кровавый фарш.

Я встал на четвереньки и только потом смог подняться во весь рост. И проморгаться. Голова у меня гудела. Чертовски трудно было соображать в таком состоянии, но я все-таки попробовал.

Эшу стоял в кольце вплотную к остальным «родственничкам», и волосы его развевались, словно раздуваемые невидимым ветром. Статическое электричество, не иначе.

— Он мой, — выдохнула Анна-Люсия. — Никто больше не отберет то, что мое.

— Остынь, — сказал тот, кто сплетает дороги и приносит сумерки. — Ты не сможешь драться за него со всеми.

— Ты ошибаешься. — Анна-Люсия покачала головой. — Может, я и не смогу победить, но драться мне никто не запретит.

Меня шатало.

У меня двоилось в глазах.

Может быть, поэтому мне показалось, что по ее щеке скользнула слеза. Анна-Люсия не из тех, кто плачет. Она вполне способна убить того, кто ее обидел, но вот слезы — это не ее стиль.

Вот чего я не хотел бы, так это вдруг понять, что она боится за меня.

Сколько я ее знал, она всегда была как кошка. Сама по себе.

У меня на спине есть длинный шрам — от правой лопатки до двенадцатого грудного позвонка. Три сломанных ребра, еще два треснутых. Кровищи — полная куртка, между прочим, новая. Мне в тот раз здорово повезло, что не задело позвоночник. И это были мои проблемы, как я доберусь домой с Хованского кладбища в десятом часу вечера в таком виде. Тогда ей почему-то в голову не пришло поинтересоваться, как я себя чувствую после нашей с ней очередной охотничьей вылазки.

Не представляю, что с ней надо было сделать, чтобы она вот так себя повела. И представлять не хочу. Не было у меня сейчас времени думать, что ее так переломало.

— Ты знаешь, что я буду драться за него, — повторила она. — Кто из вас готов заплатить жизнью за эту добычу?

— Иди на фиг, Люс, — буркнул я. — Я сам могу за себя подраться.

— Не можешь, — возразила она, не оборачиваясь. — Ты умрешь.

— А это мы еще посмотрим, — усмехнулся я. — Человек — это кладезь скрытых резервов.

Вы верите, что я и правда так думал?

Я надеялся, что она тоже. Если по-честному, мне очень страшно было. Как верно заметил Киплинг, у человека слабые когти и зубы. Вот только за свои ошибки я привык отвечать сам. Может, это и дурацкий подход, но уж какой есть.

— Молодец какой! — одобрительно заметил Эшу. — Вот прямо так и полезешь махаться, один великий герой против всех?

— Нет уж, — хмыкнул я. — В очередь, сукины дети, в очередь!

Кто ж знал, что они поймут меня так буквально? В кругу наметилось шевеление, и я шагнул вперед. Не потому, что я такой уж смелый парень и всегда готов к хорошей драке. Просто прятаться тут было все равно некуда. Все, что я мог, — это попытаться не проиграть еще до начала боя.

Когда лев охотится, он ломает своей жертве позвоночник. Это отличный удар, очень мощный и результативный. Но в драках за статус он никогда не используется. Когда львы собираются выяснить между собой, кто круче, они на самом деле не хотят убивать друг друга. Им просто нужно прояснить ситуацию. Потом уши бывают на тесемки изодраны и отметин на шкуре прибавляется, но это все равно лучше, чем сдохнуть.

И у меня был план, как доказать, что я лев. Если не присматриваться, я даже похож. Только кисточки на хвосте не хватает.

— Я могу вызвать, кого захочу, или есть какие-то правила? — спросил я. — Типа того, что вот этого чувака нельзя убивать, не то старший рассердится.

Анна-Люсия выругалась у меня за спиной, но оборачиваться я не стал.

— Правил нет. — Эшу усмехнулся. — Тот, кто собирается драться за статус, должен вызвать более сильного противника. Но для тебя…

— Понял, — оборвал я его. — Дурацкие игры в доминантность. Как в школе, ей-богу. Не думал, что придется опять этим заниматься.

Круг ожил. То есть никто никуда не побежал, конечно. Это было бы слишком прекрасно, а с прекрасными вещами в моей жизни обычно напряженка наблюдается. Но если маленькая зверюшка ведет себя слишком нагло, может оказаться, что она — скунс.

Или ядовитая лягушка.

Я здорово на это рассчитывал, во всяком случае.

У всех долгоживущих есть одна уязвимость. Они не очень склонны обращать внимание на мелкие изменения. Для них триумф монотеизма произошел вчера, и это все еще было очень болезненной темой. Некоторых из них раньше называли богами, других — народом холмов, духами и демонами. Новые религии объявили, что бог един, всевластен и бессмертен — и таким образом лишили их постоянной кормушки.

Не думаю, что кто-то из них действительно нуждался в людях, чтобы выжить, но это был чертовски неприятный щелчок по носу.

В большинстве своем это очень могущественные ребята, из тех, кто вполне может разрушить город или построить дворец, если им это зачем-нибудь понадобится. Они хорошо знают, чего можно добиться с помощью силы. Но есть причина, по которой они так дешево продают информацию.

Им до сих пор невдомек, что именно она теперь правит миром.

Я попал сюда голым. У меня не было ни клыков, ни когтей. Гром заставил меня упасть на землю. Но для них это не было гарантией, что я не сумел протащить сюда ядерную бомбу.

Без причины никто не станет нарываться.

Во всяком случае, они так думали.

— «Игры в доминантность»? — переспросил Эшу. — Ты не выглядишь парнем, которому часто приходится драться.

— Я пять раз школу менял, — хмыкнул я. — Новичку всегда приходится доказывать, что он не тряпка и что им не получится пол вытирать. И если ты мелкий, как я, нужно иметь в запасе хорошую невидимую дубинку, чтобы не прогибаться. Качественную такую, чтобы с первого раза все аргументы доходили.

Это надо было видеть, как у них лица сразу поменялись. Я в жизни, наверное, ничего более приятного не видел. Только что перед ними был чужак, которого — это ж совершенно очевидно! — кто угодно по траве размазать может. Глупый человеческий колдун, из тех, кто платит местным за помощь, не умея сам справиться со своими смешными проблемами.

Я должен был испугаться.

Я должен был умолять о быстрой и по возможности безболезненной смерти.

Вместо этого я повел себя так, словно у меня тут с собой было что-нибудь запрещенное Гаагской конвенцией. И танк Т-9 °C в придачу. Который с форсированным двигателем и комбинированным многоканальным прицелом.

Парень с лицом цвета сырого мяса, стоявший прямо передо мной, попытался аккуратненько, бочком, протиснуться в задние ряды. Ему не дали. У них не очень хорошо с взаимовыручкой. Навалиться на кого-нибудь всей толпой, подарить мешок волшебных люлей — это они любят. Но ведь это не то же самое, что прикрыть приятеля.

И круг как-то сразу стал шире.

Удивительно. Прямо магия какая-то.

Некоторые уверены, что драка с собственными монстрами — это самая неприятная вещь, которая может произойти с человеком.

Они сильно ошибаются.

Драться с чужим монстром куда хуже. Обычно ты хотя бы примерно знаешь, чего ожидать от твоего внутреннего чудовища. У одних оно размером с наперсток, у других — больше, чем они могут себе вообразить, но при правильном подходе с ними можно справиться. Просто потому, что тебе всегда известно их слабое место, даже если прямо сейчас ты его не видишь. Внутренние демоны чертовски опасны, кто бы спорил. Но ни один из них не оторвет вам голову, если вы зазеваетесь.

Он выдвинулся из толпы, как яхта океанского класса. Не то чтобы он выглядел очень дорогим или был белым. Ничего такого. Но как-то ощущалось, что он тут покруче большинства будет. Анна-Люсия метнулась между нами. Он даже обходить ее не стал. Просто посмотрел на меня поверх ее головы и сказал:

— Я Джек. И я убью тебя.

В сумерках его, пожалуй, можно было бы принять за человека. Неприятное узкое лицо, украшенное козлиной бородкой. Дурацкий плащ поверх темного трико. Заостренные уши, плотно прижатые к голове. Истинный Бэтмен, если не обращать внимание на отсутствие логотипа и длинные когти с металлическим отблеском. И еще на то, что этому парню вообще не могло прийти в голову кого-то спасать.

— Обломаешься, — ответил я, глядя на него снизу вверх.

Он, кажется, не такого ответа ожидал. Ну а что я должен был ему сказать? «Очень приятно познакомиться»? Нет, я вообще-то довольно вежливый парень, но сейчас настроение совсем не то было.

— Он не тебе вызов бросил, — прошипела Анна-Люсия. — Ты не будешь драться с ним.

Интонация у нее была как у копа, когда он велит плохим парням положить руки на капот. Проблема в том, что тут это не работало. Если ты коп, у тебя есть не только пистолет и значок. У тебя за спиной маячит призрак государственной системы, а это пострашнее любого пистолета будет. Власть — это когда у одних есть право быть плохими во имя всеобщего блага, а у других — нет. А тут у всех было это право.

— Люс, — позвал я.

— Как ты сказал? — едко спросила она. — Иди на фиг? Не вмешивайся, когда я пытаюсь спасти твою шкуру.

— Я не об этом, — сказал я. — Я могу попросить тебя сообразить мне что-нибудь из одежды? Я знаю, что плохому танцору что угодно помешать может, но как-то неловко лезть в драку голым.

— Ты не слышал, что я сказала? — поинтересовалась она. В ее голос прорвалось рычание, низкое, угрожающее. — Ты не будешь с ним драться! Я знаю запах твоей крови, малыш. Она течет во мне. Я не присвоила тебя тогда, когда это нужно было сделать, как это делают все, когда им кто-то нравится. И не стану. Ты слишком хорош такой, какой ты есть. Я могла бы сломать тебя, как сухую ветку, и ты хотел бы только того, чего хочу я. Но — видишь? — я не делаю этого. Для человека, заключившего договор с одним из нас, ты чудовищно свободен. Существует только одна вещь, которую я тебе не позволю. Я не позволю тебе умереть.

Наверное, мне надо было сказать ей что-то умное. Что-то соответствующее этой тираде, наполненной такой болью, какой я раньше никогда в ней не замечал. Но я не знал что. В таких случаях хорошо иметь заготовку, но у меня хорошо нечасто бывает.

— Круто, — отозвался я. — Но трусы мне все равно нужны.

Она обернулась и посмотрела на меня так, как будто я был невероятной сволочью, а она только сейчас это поняла. И я, в общем, не обиделся. Честно говоря, у нее было право злиться. А потом резким движением оторвала полосу ткани от подола своего платья, и без того не слишком длинного, и швырнула ее мне. Зеленая тряпочка молнией прорезала воздух. Я даже сделать ничего не успел. Она обвилась вокруг меня, скользнула по ногам, обожгла кожу — и я вдруг обнаружил, что на мне надеты довольно приличные джинсы. Если не считать того, что они были зелеными, в тон платью Люс, ровно то, что я обычно ношу. И трусы, как заказывал. Будем надеяться, что не в цветочек.

— Джек, — сказала она, — ты не можешь его вызвать. Он — не то же самое, что я.

— Он твой человек. — Рогатый парень ухмыльнулся. — Присвоила ты его или нет, но твоя кровь — в нем. Я имею право попробовать ее.

— Это наши с тобой разборки, Джек! — рявкнула Анна-Люсия. — Я никогда не охотилась на твоих людей. Не трогай и ты моих!

— А то что? — спросил он.

— Я найду и убью тебя. — Она медленно провела ногтем от ключицы до середины выреза своего платья. Выступила кровь, черная и густая, как битум. — Ты пожалеешь о том, что полез в это. Я так тебя убивать буду, что ты голос сорвешь.

Это здорово было похоже на клятву.

— Но он должен драться. — Улыбка держалась на его лице как приклеенная. — Ты не можешь защищать его от всех. Есть ли разница, кто его убьет?

— Для тебя — есть, — ответила Анна-Люсия.

Вообще-то и для меня была вполне существенной. Именно поэтому я положил руку на плечо Люс, вздохнул и сказал:

— Джек, я вызываю тебя.

Это не потому, что я идиот, хотя кому угодно так могло показаться. Просто я знал, кто он такой. А вот он, кажется, не в курсе был, что я это знаю. В том, что тебя держат за дурака, есть свои преимущества.

У меня дома на книжной полке стоят книги Вебстера и Ледбитера, Блаватской и Бейли и еще куча всякой условно-пригодной мистической литературы. Вы не поверите, но когда-то я все их прочитал. Кое-какие сведения из них не раз спасали мне если не жизнь, то рассудок. Это очень здорово, когда кто-то, кроме тебя, имеет какое-то представление о том, с чем тебе иногда приходится сталкиваться. Правда, ни в одной из них не написано, что делать, если тебя хочет убить прототип Джека-потрошителя.

Но в моем случае любое знание — это сила. Я знал, из чего сделан этот рогатый парень. И собирался воспользоваться этим знанием.

Он резко, с места, прыгнул на меня. Люди так не прыгают, у них суставы под это не заточены. До Джека даже кенийским чемпионам мира по прыжкам в длину было как до Луны.

Я упал и тут же перекатился, чтобы не попасть под удар. Когти блеснули в воздухе и вонзились в землю рядом со мной. Воспользовавшись его замешательством, я вскочил и кинулся в сторону. Он нагнал меня с такой легкостью, что это казалось нечестным, и ударил, метя в горло. Я едва успел поднырнуть ему под руку. Когти распороли воздух.

Джек зарычал. Ужас, плотный и тяжелый, исходил от него волнами, накатывая на меня и пытаясь подмять. Ощущение не из приятных. У меня в горле пересохло, я даже сглотнуть не мог по-человечески.

— Что, не везет? — прокаркал я, заставив себя растянуть губы в улыбке.

Он замер, уставившись на меня. Ощерился, как собака, защищающая свою территорию. В его глазах плескалась ненависть, такая жгучая, что ею, пожалуй, можно было отравить население небольшой страны.

Отлично.

Оставалось совсем немного дожать. Я знал, что делаю.

— Думал, это так просто будет? — спросил я, внимательно наблюдая за ним. Не хотелось мне пропустить момент, когда он решится броситься на меня снова.

— Я убью тебя. — Он харкнул мне под ноги. — И буду играть твоими костями.

— Да что ты говоришь? — восхитился я. — А мне можно будет поиграть твоими, чтобы все было справедливо?

Он рванул вперед и все-таки успел задеть меня когтями. Несильно. Царапина. Черт, надеюсь, он иногда моет руки. Мое тело валялось в отключке возле железнодорожного моста на набережной Москвы-реки, но сейчас это не имело никакого значения. Сдохнуть от заражения крови мне это не помешает.

— Испугался? — улыбнулся Джек. Теперь он обходил меня по кругу, крадучись, скользящим шагом.

— Пошел в жопу!

Я оскалился. Мой противник споткнулся. Замер. И уставился на меня так, словно я в него плюнул.

Он узнал бы, если бы я солгал. Они всегда это чувствуют, как будто у них есть для этого соответствующий орган. Может, и правда есть, не знаю.

У меня от страха кишки прятались друг за друга и почки звенели, но признаться ему в этом я не мог. Дело не в моей дурацкой гордости. Глупо не бояться того, кто легко может тебя убить — а Джек это мог. Анна-Люсия зря психовать не станет. Вот только ему не смерть моя нужна была. Он хотел, чтобы я показал ему, как мне страшно. И чем больше я упирался, тем больше он злился.

Есть один секрет, о котором важно помнить, если вы общаетесь с духами. Они плохо контролируют свое эмоциональное состояние. Для них «выйти из себя» — не дурацкий фразеологизм, а вполне себе обычная бытовая неприятность.

Я сам обалдел, когда впервые это увидел.

Люди в этом плане куда совершеннее. Наша природа, помимо тела, души и эмоций, включает в себя четвертый компонент — то, что называется ньява, закон. Именно он удерживает наши эмоции в границах тела и рассудка. Пара расколоченных тарелок, вагон несуразных воплей и, может быть, набитая морда — вот и все наши чудовищные последствия. Не очень здорово, конечно, но гораздо лучше, чем новая просека в лесу, шесть искореженных машин и обочина дороги, выглядящая так, словно тут свинью резали.

И они никогда не помнят потом, что сделали.

Люс так и не смогла мне сказать, кого она тогда убила. «Это была не я, — отмахнулась она. — Это наи-сенг».

Наи-сенг.

Эмоции вообще. Не обязательно — гнев.

Просто его легче всего вызвать.

— Классные ботинки, — заметил я. — Не возражаешь, если я сниму их с твоего трупа? У тебя ноги не воняют?

Джек зарычал, оттолкнулся пятками от земли и спустя мгновение приземлился передо мной. Резко, наискосок, резанул — когти прошли в сантиметре от моего лица. Не иначе решил провести мастер-класс по экстренным пластическим операциям. Только меня моя морда пока вполне устраивала. Я припустил от него со всех ног, петляя, как заяц. Жалко, что за пределы круга мне хода не было. И почему мне сегодня весь день приходится от кого-нибудь бегать?

Джек скользнул вдоль толпы и оказался прямо передо мной. Быстрый. Очень быстрый.

Влево или вправо? Времени на размышления у меня было немного. Он качнулся ко мне всем телом, вытянув вперед худые длинные руки.

Я нырнул вправо, уходя от удара. И подвернул ногу. Елки зеленые, вот же не вовремя!

— Отличный выпад, щенок, — выдавил я, не забывая улыбаться. — Но ты забыл одну вещь. Я не девчонка. Со мной не так легко справиться. Валил бы ты, пока я тебе рыло не начистил, мясник хренов. Руки бы кривые таким поотрывать.

Это всегда срабатывает.

Даже с людьми.

Главное — не приводить никаких аргументов. Любой аргумент плох тем, что его можно опровергнуть. А вот с обычным хамством такой номер не пройдет. «Дрянь все твои достижения, и ты тоже дрянь» — с этим невозможно спорить. Ярлык можно навесить на любого. Ума для этого не требуется.

Британского медиума, рехнувшегося на почве общения с Джеком, в прессе называли Потрошителем и Кожаным Фартуком. Прозвища, придуманные теми, кто ничего не понимал в высоком искусстве расчленения добычи! Разумеется, Джек-Прыгун не относил их на свой счет. Он был солнце живой хирургии, дух кровавых жертвоприношений. Давным-давно ему приходилось опекать жрецов одного небольшого племени, но эти времена прошли.

А безработное божество — легкая мишень для насмешек.

Из горла Джека вырвался нечленораздельный вопль. Глаза у него сделались красными — верный признак накатившего гнева, с которым он уже не мог справиться. Это не только я заметил.

Круг заволновался.

Какой-то крылатый парень взмыл повыше и метнулся к лесу под защиту деревьев. Не думаю, что это могло ему чем-то помочь. От вышедшего из себя духа вообще трудно придумать надежную защиту.

Может быть, бункер. Не уверен, что это сгодится, но попробовать стоит.

Джек рванул, как живая бомба.

Его плоть вспучилась. Кожа лопнула, не сумев выдержать внутреннего давления. Когти наполовину втянулись в подушечки мощных лап. Обрывки его костюма разлетелись и осели на траве.

Джека переполняла злоба. Она выворачивала его наизнанку, вытягивая жилы. Я был почти уверен, что это чертовски больно. Наверняка я бы на его месте упал на землю и вопил, пока все не закончится, но мой противник оказался крепким орешком. Его новая шкура сочилась зеленоватой слизью, из пасти капала кровь вперемешку со слюной, а он все накручивал и накручивал круги по поляне. Рычал. Ненавидел все и вся. Вот только в этом состоянии у него не очень получалось соображать. Он не помнил, зачем он здесь и с кем дерется. Все, что ему оставалось, — это выпустить гнев и убить столько живых существ, сколько понадобится, чтобы накормить его.

А тут полно народу было.

Я попытался встать, навернулся снова и выругался. Нога пульсировала болью. Глупо сдохнуть в последний момент только потому, что не умеешь давить болевые рефлексы, но у меня всегда так. Я на самом деле плохо переношу боль, просто иногда без этого не обойтись.

Небо загрохотало так, словно собиралось прямо сейчас развалиться и упасть мне на голову. Может, и хорошо, что я все еще валялся. У меня в глазах темно стало и кровь из носа хлынула. Я запрокинул голову, молясь, чтобы Джек подольше не обращал на меня внимание.

Ненавижу, когда это происходит.

— Идиот!

Анна-Люсия рывком подняла меня на ноги, прижалась лицом к плечу и тут же, без паузы, двинула мне по морде. Некоторые уверены, что пощечина — это не так уж больно, но они просто с Люс не знакомы. На одно мгновение я даже забыл, как дышать.

А когда вспомнил, она уже стояла между мной и Джеком. Но хотя бы кровь больше не текла, и то хлеб. У нее свои методы лечения, как правило скорее эффективные, чем гуманные.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Задницу твою спасаю, — бросила она.

— Иди к черту! — Я попытался отстранить ее, как это делал Эшу, но фиг что у меня получилось. — Я сам ее спасу.

С тем же успехом я мог бы говорить с кирпичной стеной.

Круг заметно поредел. Где-то в задних рядах началась драка, и кто-то визжал, стараясь выбраться из толпы. Так у нас в метро было, когда на «Парке Культуры» рвануло. Шум, крики, народ ломится наружу, у некоторых шмотки порваны, у других кровь идет. Местные поспокойнее к опасности относятся, но умирать никому не хочется. А я им тут натуральный теракт устроил.

— Ты вывел Джека из себя! — прокричал Эшу. Он спокойно стоял в десяти шагах от меня и улыбался.

Ну да, виноват. А что мне оставалось делать? Послушно упасть ему в ноги и позволить меня убить? Не дождетесь!

— Он был джентльмен, — продолжил он, не понижая тона и не двигаясь с места. То ли чертовски храбрый, то ли у него была в запасе серьезная невидимая дубина для взбесившегося монстра. Я бы поставил на второе. — Никто не умел так держать себя в руках.

Серьезно? Ну значит, спасибо моему опыту общения с другими людьми. Хоть где-то пригодился. А то я уже, признаться, думал, что от него никакого толку.

— Уходи, — сквозь зубы процедила Анна-Люсия. — Аккуратно, не привлекая к себе внимания.

— Вот уж дудки! — возмутился я. — Это моя драка, а я не люблю делиться.

Я уже говорил, что я не герой? За последние пятнадцать минут ничего не изменилось. Только народ отсюда не просто так сваливать начал. Джек сейчас был — воплощение ярости. Тайфун. Он бы смел ее, как пушинку, и дальше помчался. Не скажу, чтобы я потом себе этого не простил…

Хотя, если честно, и правда не простил бы.

— Придурок! — сказала Анна-Люсия. Очень спокойно. Повернулась так, чтобы видеть одновременно меня и беснующегося монстра. — Какой же ты упрямый придурок! Нет уже никакой твоей драки. Ты вызвал Джека, но не смерть, которая живет внутри него. Никому из нас в голову бы не пришло будить ее здесь. Никто так не поступает, потому что она не уберется обратно, пока не возьмет свое. А это гораздо больше, чем один мертвец. Даже если это ты, Кир. Даже если это ты.

Ладно. И так понятно, что не я самый ценный парень в мире.

— И тем не менее ты все еще хочешь, чтобы я незаметно смылся отсюда? — спросил я.

— Придурок, — повторила она.

Она всегда начинала ругаться, если не знала, как возразить.

И в этот момент Джек решил, кого он хочет убить первым. Наверное, не стоило удивляться тому, что он выбрал меня. Может быть, что-то шевельнулось в его памяти, когда я ему опять на глаза попался. Он понесся вперед львиными длинными прыжками, лупцуя себя хвостом по бокам.

— Кретин человеческий! — буркнула Анна-Люсия. А потом крепко врезала мне по коленям — так, что я навернулся снова, и бросилась в сторону.

— Джек! — крикнула она, удирая в сторону леса. — Свинячий хвост! Так и знала, что ты побоишься задирать меня.

Не знаю, что уж у них там, в чаще, спрятано было, но туда многие предпочли перебраться.

На бегу монстр попытался затормозить и развернуться, чтобы погнаться за ней, но не вполне в этом преуспел. Он приложил меня задней лапой. Вскользь. Но мне хватило. От его пинка я отлетел, ободрав руки о землю, и впечатался лбом в камень. Спасибо, хоть нос не сломал, и то радость.

Анна-Люсия бежала. Не тратя время на хитрости и попытки кидаться из стороны в сторону. Просто бежала, как антилопа, спасающая свою жизнь. Короткое зеленое платье. Босые ноги. Длиннющие волосы, с которыми не то что бегать, ходить нормальному человеку было бы трудно. А за ней гнался Джек, здоровенный, мохнатый и красноглазый парень, одержимый манией убийства. Просто Красавица и Чудовище, особенно если со спины смотреть.

И уже сейчас можно было сказать, что она не успевала.

— Эй, Джек! — позвал я. — Ты пациента не перепутал сослепу?

Бесполезно.

Он даже не замедлил движений, как будто вообще меня не слышал. Гоняться за монстром — дурацкое занятие, но, будь у меня хотя бы скутер, я бы попробовал. А так только камень подобрал и швырнул как можно сильнее, целясь в голову Джеку. И даже почти попал. Но почти — не считается. Камень скользнул по спине, а это ему было как слону — дробина.

В этот момент за моей спиной раздался стук копыт.

Я обернулся.

Галлюцинация. Точно галлюцинация.

В паре шагов от меня остановилась лошадь, рыжая с черным хвостом. Верхом на лошади сидел Клинт Иствуд. В ковбойской шляпе, потрепанном коричневом пончо и черных джинсах. Этого парня трудно не узнать, даже если не очень-то любишь вестерны.

— Эй, парень, — сказал он. — А ты горазд неприятности находить, как я погляжу.

И бросил мне что-то, коротко блеснувшее на солнце. Я даже не старался это поймать. Просто руку выставил.

Кольт «Миротворец» — не лучшее оружие против монстра. Но гораздо лучше, чем ничего. Он лег мне в ладонь как влитой, хотя должен был пальцы отбить, упасть и выстрелить, ударившись о землю.

С ума сойти.

Мистер Иствуд усмехнулся и тронул двумя пальцами край шляпы.

— Есть два типа людей: у одних на шее веревка, а другие… — начал он. Дернулся, как дергается картинка в телевизоре. И пропал.

— Ее обрезают, — закончил я за него. Не то чтобы я был фанатом вестернов, но этот фильм смотрел. Его все смотрели.

А вот кольт все еще был у меня в руках.

Тяжелый.

Теплый.

Чертовски настоящий.

У Эшу лицо сделалось такое, словно он Будду увидел.

— Кто это был? — спросил он.

Я подумал, что он издевается. Никто не может знать о тех, кто пересекает границы миров, больше, чем Эшу. Мне с ним не тягаться.

— Мужик на лошади, — предельно честно ответил я.

А потом прицелился и выстрелил.

Бог создал людей разными, а полковник Кольт уравнял их шансы. Вряд ли, правда, он думал, что с монстрами это работает точно так же.

Джека подбросило вверх метров на пять.

Спасибо, я сам знаю, что этого быть не могло. Даже очень большие пули с мягким свинцовым наконечником не производят такого эффекта. Большая дырка, как правило, не сквозная. Кровотечение, болевой шок, рваные мышцы и ломаные кости — это обычный результат хорошего попадания из «Миротворца». Это мощный старый револьвер, требующий крепкой руки и крепких нервов.

Но на базуку он все равно не похож.

Когда Джек упал, небо полыхнуло от края до края. Анна-Люсия бросилась на землю, а вот я не успел. Грохот, еще более сильный, чем все предыдущие раскаты, швырнул меня мордой в траву.

Когда я пришел в себя, передо мной, покачиваясь, стоял джентльмен в черном трико и плаще, который бился за его плечами, как обрывок живой тьмы. Неприятное узкое лицо с козлиной бородкой было прежним, вот только глаза заливала густая битумная чернота. Башка у него была разбита капитально, но это его почему-то совершенно не беспокоило. Может быть, он вообще боли не ощущал. Не знаю.

Анна-Люсия обнимала его ноги, прижавшись лицом к правому колену.

Я огляделся. «Родственнички» столпились неподалеку. То и дело кто-нибудь неприязненно и удивленно на меня косился, но даже рычать не пытался. И круга больше никакого не было.

— Ты пришел, — сказал Эшу, улыбаясь. — Это была хорошая драка.

«Ворон», — подумал я. И ничего не почувствовал по этому поводу: ни страха, ни ликования из-за того, что он не моим телом решил воспользоваться для воплощения. У меня все в крови было — лицо, руки и даже на штаны немного накапало. В груди покалывало, и пальцы на ногах сводило.

Ну да, это потому, что я не выспался.

— Ты убил его, — недоверчиво сказал Ворон. — Ты, человек, убил мое дитя.

— Как будто вы сами регулярно этого не делаете, — огрызнулся я.

— Ты слаб, — проговорил он. — Как ты смог убить его?

— Из пистолета, — вежливо ответил я. — С порохом. Свинцовой пулей.

Нельзя мне было ржать.

Никак нельзя.

Это очень, очень плохая идея — ржать в лицо самому крутому парню на раёне. Я прикусил губу. Серьезно, он бы точно понял меня неправильно, а потом не осталось бы времени объяснить, что у меня это нервное.

Я пришел в гости, но время оказалось неудачным: местные, каждый из которых был сильнее меня, готовились к большой охоте. Я не смог удрать домой, потому что все пути перекрыли. И мне пришлось драться, чтобы доказать, что я тут не самый слабый и не гожусь на роль жертвы. Но проблема-то заключалась в том, что я реально был самым слабым в этой компании. И поэтому я учинил локальный армагеддон, спровоцировав своего противника выйти из себя.

Он бы точно устроил здесь кровавое месиво, начав с Анны-Люсии.

Но тут — па-бам! — киношный чувак на лошади привез мне киношный пистолет, чтобы я застрелил монстра. И я сделал это.

Черт, да не бывает такого!

— Отдай мне свое оружие! — приказал Ворон.

Он давил меня взглядом. На самом деле было довольно трудно смотреть в его черные, без зрачков, глаза и делать вид, что это для тебя в порядке вещей. Но когда имеешь дело с теми, кто живет в Гемаланг Танах, никогда нельзя показывать, что тебе страшно. Лучше всего и правда не бояться, но у меня этот фокус вообще редко получался.

Ворон легко мог меня убить. Я знал это. Он тоже. Все, что мне оставалось, — делать вид, что это не так.

— С чего бы мне его отдавать? — спросил я.

— С того, что я так хочу? — предположил он.

Да уж, небогато у парня с фантазией.

— Видишь ли, дело в том, что я не местный, — сообщил я ему. — И слушаться тебя в общем-то не обязан.

Это его смутило, но ненадолго.

— Я могу тебя заставить, — сказал он.

— Уверен? — спросил я.

Мы почти минуту еще в гляделки играли. Ворон сверлил меня взглядом. Я спокойно стоял и ждал, когда ему надоест. И все молчали, словно происходило что-то очень необычное. Даже Анна-Люсия.

Он отвернулся первым. Не потому, что сдрейфил. Я думаю, что он вообще бояться не умел. Просто у таких, как он, всегда в запасе больше времени, чем у человека. Он знал, что однажды у него будет возможность меня прижать. И я тоже это знал. Другой вопрос, сколько я смогу от него бегать.

— В следующий раз, когда ты соберешься появиться здесь, я хочу знать об этом, — мрачно произнес Ворон. — Не желаю, чтобы ты разгуливал по моей земле без моего ведома.

Что сказать? Умею я понравиться.

— Обязательно позвоню предупредить, — пообещал я. — Ну я пошел?

На самом деле я не всегда такой наглый. Просто сейчас мне было чертовски страшно. Даже странно, что никто этого не заметил.

— Еще одно, на прощанье. — Ворон усмехнулся.

И коротко, без замаха, ударил меня в лицо. Довольно аккуратно, надо признать, но все равно больно, хотя только кожу на скуле содрал. Как будто метку поставил.

— А теперь убирайся, — бросил он.

И я убрался. Вылетел как пробка из бутылки. И «до свидания» не успел сказать. Впрочем, им моя вежливость все равно до одного места была.

Сыпал снег, и было совсем темно, даже фонари не горели.

Я лежал на бетоне. Мне было дико холодно, и я ничего не видел, открыв глаза в темноту после яркого света. Свечи были перевернуты и давно потухли, воск пятнами расплылся по карте, надорванной со стороны Мытищ. Справочник, фотография, подсвечники дурацкие — все валялось вперемешку. Небольшая мистическая груда мусора.

И морда была целой. Странно.

В паре «бытие — сознание» на самом деле доминирует последнее, что бы там ни говорили материалисты. После драки у меня должна была остаться уйма синяков, но там, где меня приложил Ворон, крови не было. Саднило. А следов не осталось.

Только голова трещала.

И еще одно — в правой руке я сжимал игрушечный пистолет. Красный, пластиковый, из самых дешевых. Смертельное оружие, ничего не скажешь. В нем не было ничего необычного. Стандартное китайское барахло.

Но убейте меня, если я понимал, откуда он здесь взялся.

Вообще-то я сам умею протаскивать образы вещей в Гемаланг Танах. Это одна из базовых вещей, которым учится любой сновидец. Не такая сложная штука, гораздо проще, чем впервые осознать, что спишь. Но вот чтобы обратно что-нибудь вытащить — об этом я не слышал.

Среди экстрасенсов нет Дональдов Трампов.

Я собрал все и свалил в воду, не разбираясь. Только пистолет в карман сунул. На груди — там, где меня располосовал падальщик, красовались алые полосы. Словно кто-то вытянул меня плеткой о семи хвостах. Завтра точно синяк вылезет. О чем я действительно жалел, так это о том, что не догадался прихватить с собой обезболивающее.

Троллейбусы еще ходили.

Я забился на одинарное сиденье, поднял воротник и сделал вид, что сплю. Мне зверски хотелось жрать, но как это провернуть, не взаимодействуя с другими людьми, я не представлял. Дома в холодильнике оставался кусок сыра, и еще где-то полбутылки коньяка было припрятано. Не совсем то, что требуется человеку, только что удравшему от злобного некромага и орды недружелюбных духов с духовым королем во главе.

У всех бывают неудачные дни. Но как-то раньше не случалось, что за одну неделю мне пришлось вывернуться наизнанку на обычной зачистке, побывать в шкуре покойника, сцепиться с могущественным колдуном и твердо пообещать зайти в гости к древней вампирше. О, чуть не забыл — еще подраться с мелким, но очень кровожадным божеством. К тому же теперь я и близко не представлял, что сказать Марине.

Отличное Рождество.

Просто отличное.

В «Макдоналдсе» у метро свет не горел, но окошко продажи еды на вынос работало. Я иногда захожу сюда, даже если перед этим меня никто не пытался убить. А сейчас в принципе других вариантов не было. Это единственное место, где можно набрать горячих бутербродных котлет, которые не пахнут мясом. Стерильная стандартная еда. Главное — заказывать без кетчупа.

Единственное, что меня серьезно раздражает в Маке, — это дизайн. Зубастая коробка, которую они всегда изображают на своих рекламных плакатах, меня пугает. Мне не нравится думать, что упаковка моей дешевой высококалорийной жратвы способна вцепиться мне в руку.

Самое приятное во всем этом было то, что мне не нужно было ни перед кем изображать крутого парня. Меня трясло так, что зубы стучали, но дежурный кассир из ночной смены меня все равно в упор не видел. И шмотки мои, кое-как отчищенные, его не интересовали. Я для него был ходячим заказом, по которому нужно было закрыть чек, принять деньги и собрать жратву по списку.

Пирожок вишневый желаете?

Попить колу желаете?

Спасибо, что без сдачи.

Ага. И вам спасибо, что не пялитесь на меня, пытаясь понять, что я такое. Я сегодня и сам в этом не слишком уверен был.

Мне никак не удавалось перестать думать про Люс. Про то, как она удирает от чудовища, пытаясь спасти мою гребаную жизнь. Не то чтобы я был против. Всегда приятно узнать, что кто-то очень не хочет, чтобы ты умер. Вот только я понять не мог, зачем ей-то все это нужно.

И меня это, если честно, здорово напрягало.

Я забрал свои бумажные пакеты. Из них пахло горячим сыром и картошкой. Спокойный, уютный, домашний запах. На самом деле это плохой признак, если еда из дешевой забегаловки наводит вас на мысли о доме. Но с этим я как-нибудь потом разберусь.

Вот поем — и сразу начну. Если не засну, конечно.

Я ввалился в квартиру, уселся на кухне возле окна и принялся жрать чизбургеры, запивая холодным, очень сладким чаем. Заварка была из пакетиков и довольно старая, но еще годилась. Все равно я вкуса сейчас почти не чувствовал.

Оно и к лучшему.

С первого взгляда смерть многим кажется страшной.

Однажды человек, отвечавший за благополучие своей семьи, водивший машину и делавший карьеру, осознает, что он ничего не решает. Что его дети, его жена, его машина, дача с недостроенной баней и работа ничего не значат. Его мигрень и утренняя чашка кофе, его неспешный воскресный секс и прогулки с собакой по усыпанному листьями осеннему скверу — все это в прошлом и больше никогда не повторится.

Fin. The End. История кончилась, и все события, все места действий и все герои остались внутри нее. Не прочитана только страничка с оглавлением и выходными данными на обороте, но — согласитесь — это не самое увлекательное в мире чтение.

В отличие от историй, человек никогда не заканчивается. Это противоречило бы всему, что мне известно о мироустройстве. Но есть вещи, которые он никогда не берет с собой, отбывая из жизни. Собственно, те самые вещи, которые составляли эту самую жизнь. Безусловно, он может возиться с ними дальше, хотя это и сопряжено с определенными трудностями, но — зачем? В этом нет ни смысла, ни пользы, ни удовольствия. Не говорите мне, что вы никогда не встречались с этим чувством.

Только вот почти всякий человек свято уверен — если ему будет неинтересно, что там с его тачкой, как живут его дети и кого поставили вместо него проверять балансы, то это, наверное, будет уже не он, а черт знает что.

Когда-то давно у меня была квартира возле станции метро «Киевская», старая «ауди», страховка на нее, синяя куртка из болоньи и жена. Теперь у меня нет ничего из вышеперечисленного и я сам мало похож на того парня, которым был тогда. Если бы у меня была возможность вернуть все, как было, я бы ею не воспользовался.

Фактически это и есть смерть.

Поверьте мне, в мире существуют куда более страшные вещи.

Я стоял у автомата, принимающего пустые жестяные банки и выдающего взамен десятикопеечные монетки. Он не работал. То есть банку в него засунуть, конечно, можно было, но деньги внутри давно закончились. Я жевал буррито, запивая его кока-колой. Почему-то в последнее время мне постоянно хотелось жрать, но сейчас дело было не только в этом. Пока буррито не закончился, у меня была причина никуда не идти. В пяти минутах ходьбы от метро, в маленьком тихом переулке стоял дом, где сегодня меня ждали. Деловая встреча, в которой не было ничего особенного. Кроме клиентов. Вампиры умеют настоять на своем.

На мне была мотоциклетная куртка за шестьсот баксов. Из кордуры, которую даже ножом не очень-то пробьешь, не говоря уж о когтях или зубах. Прострелить можно, но монстры редко носят с собой пистолеты. Я не люблю брендовое барахло. Мне в общем-то плевать, что там написано на подкладке и в каком сезоне вот эту конкретную шмотку впервые показали публике.

Но это действительно была отличная куртка.

У нее только один недостаток был — кобура внутрь никак не влезала. Я два часа на это потратил, а потом плюнул и запихал пистолет в карман. Нормальные люди так оружие не носят, но у меня вариантов особо не было. Будем надеяться, что вытаскивать его на скорость мне не придется. Нагрудный карман оттопыривала пара «святых гранат» — тонкостенные пузырьки со святой водой, на крайний случай. Это действует только на недавно обращенных вампиров, но иногда даже такая ерунда вполне может выиграть тебе пару секунд.

Пригодится, если придется удирать.

Люди всегда стараются одеться получше, когда собираются в гости. Правда, обычно они не делают это с расчетом на то, что в гостях их могут попытаться убить. Посланец Рамоны Сангре пообещал мне безопасность, но что он будет делать, если она внезапно передумает?

Я знаю кое-кого, кто с утра утверждал, что будет питаться одними салатиками, чтобы сбросить пару кило, а ночью обнаруживал себя возле холодильника с котлетой в зубах. С немертвыми такое частенько происходит. Только последствия другие.

Настроение у меня было — хуже некуда. Самое подходящее состояние, чтобы разговаривать с древним вампиром, но совсем не то, в котором я вышел из дома, впервые за несколько дней выспавшись.

Какой-то добрый человек решил мне помочь.

В метро у меня сперли мобильник.

Снаружи этот дом не выглядел чем-то особенным.

Обычный старый особняк. Штукатурка на нем слегка облупилась, и водосточная труба треснула на уровне моего колена, но в целом все смотрелось вполне прилично. С ремонтом, во всяком случае, вполне можно было еще подождать. На улице уже почти стемнело; по голым веткам деревьев растекалось сияющее серебро новогодних гирлянд. Ни снега, ни ветра. Одно высокое черное небо над головой. И мелкие звезды россыпью.

Если бы я был поумнее, постарался бы держаться подальше от этого места. Вместо этого я вздохнул, пожал плечами и открыл дверь, за которой пряталось чудовище.

И не надо говорить мне, что я дурак.

Во-первых, сам знаю, а во-вторых, вы бы то же самое сделали на моем месте. Рано или поздно кому угодно надоест жить с топором, подвешенным над головой. Может быть, я смогу убить этого дракона раньше, чем он убьет меня.

Был такой шанс, во всяком случае.

Мартынов поднялся с дивана мне навстречу — тем гибким, хищным движением, которые так любят новообращенные вампиры.

— Пришел все-таки, — сказал он, ухмыльнувшись. — Послушный мальчик.

— А ты тут швейцаром подрабатываешь? — поинтересовался я. — Хорошо хоть платят?

Я не собирался его злить. Просто когда общаешься с начинающим кровососом, иногда нужно напоминать ему, кто тут самый страшный монстр, если это действительно ты. Мне всегда неуютно становится в присутствии вампиров, но Мартынов был исключением. Слишком глупый. Слишком медленный. И слишком трусливый.

Выдержки у него не было никакой. Он оскалился, зашипел и кинулся на меня.

Я уклонился, и он впечатался в дверь. Скорости ему хватало, а вот реакции — не очень. Неудача разозлила его еще больше.

Вот тут мне пистолет и пригодился. Я вполне мог засветить ему в лоб пузырьком со святой водой, но мне не хотелось его убивать. С этого плохо начинать деловую встречу, если рассчитываешь обойтись без драки. Считается, что оружие нужно вытаскивать только тогда, когда без этого не обойтись. Показал пистолет — стреляй. Но так уж вышло, что я нередко попадаю в ситуации, когда добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом.

— Тронешь меня — и я выстрелю, — сказал я. — Руки за голову, и к стене. Медленно.

Ладно, это были не очень добрые слова, согласен.

— Думаешь, что убьешь меня этим? — усмехнулся он.

— Что ты, нет, конечно, — ответил я. — Но проделаю в тебе вот такую дырку. Это довольно больно. А пока ты будешь приходить в себя, добавлю еще штук пять, для гарантии.

— Ты не сделаешь этого здесь… — неуверенно сказал он, делая шаг назад. — Рамона убьет тебя.

— Полагаешь? — спросил я. — А мне так не кажется. Я ей пока нужнее, чем ты. Так что гораздо вероятнее, что она убьет тебя. Дурость наказуема.

— Без своей пукалки ты бы не был таким крутым, — сказал Мартынов, очень медленно, как я и просил, отступая к стене. И руки на затылок положил, молодец какой.

— Может быть, — признал я. — Но у меня есть эта пукалка.

— Однажды у тебя ее не будет, — пообещал он. — И вот тогда…

— Иди вперед, — оборвал его я. — Будешь дорогу показывать.

Будет мне тут еще всякая шпана грозить.

Он оскалился, но послушно двинулся вперед.

Спустившись по мраморной лестнице, скользкой, как рыбья чешуя, мы прошли по длинному коридору. Он — впереди, я — за ним, не убирая пистолета. Мартынов ни разу не обернулся, но я знал, что он направленный на него ствол затылком чувствует. И ему очень от этого неприятно. Конечно, одной пулей его не убить, даже если в голову попадешь. Просто он уже знал, что я умею делать больно. А боли он боялся.

Спустя пару минут Мартынов остановился возле дубовой двери.

— Тебе сюда, — сказал он.

— Отлично, — отозвался я. — Заходи, я за тобой.

На самом деле все это было далеко не отлично. Но так часто говорят, когда больше нечего сказать.

Здесь везде была кровь.

Это выглядело так, как будто кто-то ее руками по стенам размазывал. Совсем недавно. Старая кровь больше напоминает ржавчину. Если ты не знаешь, что это на самом деле, ты не испугаешься, а вампирам нравится пугать. Они думают, что это весело. Наверное, у меня просто чувства юмора нет.

Она стояла посреди всего этого на коленях. И длинными, медленными движениями гладила по голове хрупкого белокурого парня, лежащего ничком на полу. У нее волосы были цвета соли с перцем, и руки как у доброй бабушки — чуть полноватые и в родинках. При жизни кожа Рамоны Сангре была темной, но после смерти выцвела и приобрела желтоватый оттенок. На вид ей было лет шестьдесят или чуть больше.

Вампиры не стареют.

И это значило, что Рамону обратили уже после того, как ее волосы начали седеть. Любопытно.

Мартынов подался вперед, и она тут же вскинула руку, останавливая его.

— Это и есть тот самый некромаг? — спросила Рамона. Ее голос ложился мне на плечи кашемировым кружевом.

— Да, мама, — прошептал Мартынов. Он смотрел на нее как на икону. Рамона Сангре поднялась в одно плавное движение. Оно начиналось от ступней и заканчивалось подбородком. Так цветы растут, если снять это на видео и ускорить. Люди так не двигаются.

— Анечка, позаботься о Мише, — сказала она. — Мне не хотелось бы, чтобы он умер. Он хороший мальчик.

Миниатюрная женщина тут же скользнула к лежащему на полу парню и перевернула его. О нем действительно следовало позаботиться. Шея у парня была разорвана. От такой раны ждешь, что кровь из нее будет бить фонтаном, но тут этого не было. Аккуратно обсосанные края. На пол упала всего пара капель. Анечка подобрала их пальцем, слизнула и склонилась над Мишей, приложив запястье к его губам.

Его кадык судорожно дернулся.

Женщина вздрогнула и закрыла глаза, позволив ему пить.

Я отвернулся. Может быть, я и узколобый придурок, но мне не нравилось на это смотреть. Нимфа не человек. Светловолосый давно им не был. Рамона только что разорвала ему горло — поздний завтрак или, может быть, бизнес-ланч. Он бы умер прямо тут, если бы какой-нибудь вампир не позволил ему питаться от себя. А теперь он встанет уже следующей ночью, будет ходить и говорить, как это делают живые.

Хреновое оправдание.

Он и так умер, просто по вампирам это не всегда заметно.

Краем глаза я заметил парня с ржавыми волосами. На нем была темно-зеленая рубашка и джинсы, так сильно вылинявшие, что казались белыми. Он подпирал стену, с интересом рассматривая меня. Может быть, мне следовало кивнуть ему, но я не стал.

Если ему надо, пусть сам и здоровается.

— Я так рада, что ты нашел время навестить меня. — Рамона улыбнулась, и это было как кремовое пирожное. Она выглядела потрясающе безобидной. Только вязания в руках не хватало. Какого-нибудь носка полосатого или шарфа.

— У вас промоутеры очень настырные, — отозвался я.

— Считаешь себя остроумным? — Она усмехнулась. — Мне не говорили, что ты клоун.

— Ну это не основная моя работа, — сказал я.

На ее щеках играл румянец, такой естественный, что на мгновение я усомнился в том, кто передо мной. Рамона Сангре протянула ко мне руку. Я отступил назад и уперся спиной в дверь. Не хотелось мне, чтобы она меня касалась. Вот просто не хотелось — и все.

— Что-то не так? — огорченно спросила она. — Я была невежлива с тобой? Ты боишься меня?

Передо мной стоял вампир настолько древний, что дух захватывало. Ощущение было такое, как если бы я в пропасть заглянул. И ни черта там не увидел, кроме тьмы. Сила Рамоны растекалась по комнате, как вода. Она качала, и шептала, и скользила, как солнечный луч по стеклу, рождая тысячи солнечных зайчиков.

— Ты ведь понял — я забочусь о своих детях. — Рамона очень медленно подняла правую руку, как будто хотела погладить меня по голове, но вдруг передумала. — Это плохие дети, не нужные никому, кроме меня. Даже самим себе, Кир. Дети, не знающие безопасности, у которых есть только я. Я отнимаю жизнь, но я и возвращаю ее. Мне хотелось, чтобы ты увидел это, прежде чем мы начнем говорить о делах.

Милосердие.

Вот что это было. Вот что она пыталась мне показать. А я-то, дурак, не понял. Значит, именно так оно должно выглядеть.

— Я тебе не нравлюсь, — продолжила Рамона. — Могу тебя понять. Мужчинам нравятся слабые женщины, рядом с которыми так легко быть сильными. С которыми так легко жить, требуя, но не договариваясь. От которых так легко получать, что хочешь. Но так не всегда бывает. И ты достаточно взрослый, чтобы знать, что в этом нет трагедии.

У нее вокруг глаз морщинки разбегались. Гусиные лапки, вот как это называется. Они у всех появляются, кто много улыбается.

На меня нахлынул запах воды. Медленной, теплой воды, прячущейся под ковром из ряски и широких листьев кувшинки. И я входил в эту воду, закрыв глаза, касаясь ладонями поверхности.

— Доверие, — мягко сказала Рамона. — Вот чего тебе не хватает. У каждого должен быть кто-то, кому он мог бы доверять. Но ты хорошо понимаешь, как опасно доверять слабым. Они никогда не бывают надежными партнерами. Не в их власти сохранить лояльность, когда надвигается страх.

Она была права.

Я просто кожей это чувствовал — насколько она была права. Я действительно не умел доверять. Меня слишком качественно отучили делать это. Этот шрам внутри меня все еще болел.

— Вот зачем нужна сила. — Она все-таки коснулась моего лица, и это не было неприятно. Теплая, мягкая рука. — Она рождает доверие между теми, у кого могут быть общие цели. Очень серьезные цели, достичь которых можно только вместе.

Ее голос обволакивал и усыплял. Рамона говорила искренне. Так искренне, что у меня внутри вздрогнуло. И слезы на глаза навернулись. Я в последний раз плакал в ту ночь, когда Вероника пыталась меня убить.

Она приблизила свое лицо к моему, точно желала коснуться меня губами.

У нее изо рта пахло кровью. Мой желудок подскочил к горлу, мышцы скрутило и голова сделалась тяжелой, как чугунное ядро.

— Иди на фиг, — выдавил я. — И мудацкие вампирские фокусы в жопу себе засунь!

И тут же ощутил, как Рамона отпрянула от меня. Не физически. Как будто что-то невидимое, обнимавшее мое сердце, скользнуло наружу. Я и сейчас знал, что она права. Я не умею доверять. Но теперь меня это вполне устраивало.

Ее пальцы, перебиравшие мои волосы, замерли. Рука бессильно упала. Губы сложились в удивленное «о».

Она больше ничего не сделала, что я мог бы заметить. Но все изменилось. Атмосфера раскалилась за долю секунды. Достаточно было плюнуть, чтобы пошел пар. Мартынов скользнул мне за спину, и я схватился за пистолет.

Точнее, за тот карман, где раньше был пистолет.

— Ты посмел оскорбить маму. — Вампир прошипел это прямо мне в ухо, заломив за спину обе руки. Больно, между прочим. — В ее собственном доме. Ты об этом пожалеешь.

Неубедительно. Очень неприятно, но все равно неубедительно. Вряд ли я когда-нибудь пожалею о том, что не дал вампиру вывернуть меня наизнанку. Даже если этот вампир меня однажды убьет из-за того, что не смог подчинить.

— Это так честно, — я усмехнулся, — говорить о доверии, обрабатывая меня с помощью вампирских заманух. Как того дохлого парня на полу. Решила сменить диету?

— Доверять человеку, который пришел, чтобы убить меня, — не в моих правилах. — Рамона улыбнулась. — Доверие должно быть чем-то обеспечено, а ты не захотел дать мне основания тебе верить.

Знаете, я всегда считал, что, если ты можешь верить только тому, кого загипнотизировал, это значит, что у тебя проблемы в социальной сфере.

Она пробежалась пальцами у меня по груди, коснулась кармана — и, зашипев, отдернула руку, точно святая вода обожгла ее сквозь кожу и стекло. Конечно, этого не могло быть. Для старых вампиров святая вода не опаснее мышиного чиха. Но Рамона почувствовала ее и разозлилась.

— Ты думал, что мне можно повредить вот этим? — усмехнулась она. — Наивный. Может быть, ты и крестами обвешался — там, под курткой? Может быть, мне следует раздеть тебя, чтобы узнать это?

— Нет у меня крестов, — хмуро сказал я.

Мне меньше всего хотелось тут раздеваться. Рамона удовлетворенно кивнула. Не знаю, как они отличают, когда им пытаются врать, но ошибок у них не бывает.

Я почти поверил в то, что теперь она оставит меня в покое. Что бы она сейчас ни говорила, мы оба знали, что я не убивать ее сюда пришел. Ей просто хотелось поиграть со мной, как сытая кошка играет с мышью.

Показать, кто здесь самый страшный.

Она улыбнулась, показав клыки. И без предупреждения ударила меня горькой ледяной тьмой, едкой и вязкой, как олеум. Это была волна холода, концентрированное отчаяние и одиночество, и вожделение, в котором нет ни капли тепла — одна голая жажда. Если бы я мог, я бы потерял сознание прямо здесь, в окружении пары десятков вампиров. Что угодно было лучше, чем чувствовать это. На мгновение я оказался внутри нее, в ее ледяном, мертвом сердце — и это было как попасть в ад.

Наверное, я закричал. Во всяком случае, кто-то это точно сделал, а кроме меня, некому было. В кармане хрустнуло, и святая вода впиталась в подкладку куртки. Гранаты на крайний случай? Ну да, конечно. Хрен мне, а не запас оружия.

Мартынов взвизгнул по-бабьи, шарахнулся назад. Но меня не отпустил. Он был немертвым два, может быть, три месяца, и святая вода на него все еще замечательно действовала. Он боялся ее. Вот только ослушаться маменьки он боялся еще больше.

Я не хотел знать, как она этого добилась. Совсем не хотел.

Она развернулась, и это тоже не было человеческим движением. Люди не скользят вот так — всем телом, касаясь паркета только кончиками пальцев, если не танцуют.

— Нам всем нужна уверенность в том, что наши близкие не подведут нас, — проговорила она, устраиваясь в кресле у дальней стены. Взгляд ее был направлен на вампира с волосами цвета ржавчины. Очень красноречивый взгляд. — Мы хотим знать, что они будут играть на нашей стороне, какими плохими бы мы ни были. Что они примут нас и одобрят то, что мы делаем. Но не у всех есть сила, чтобы этого добиться. Это очевидно.

Я промолчал. Мне не нравилось, когда Рашид пытался втюхать мне свои очевидные вещи, но он хотя бы был человеком.

— Тебя плохо учили быть вежливым со старшими, мальчик, — добавила Рамона. — Придется мне этим заняться, раз уж я нашла ключик к твоему сердцу. Никто не покупается на иллюзии, если ему не нужно то, что они изображают. Подумай об этом, глупый наглый мальчик. Подумай об этом.

Спасибо, в другой раз.

Дома, на кухне.

Непременно.

— Мы вот так и будем разговаривать о делах? — спросил я.

Не то чтобы я всерьез думал, что она отзовет Мартынова и предложит мне стул, но молчать дальше как-то невежливо получалось. К тому же у меня спину начало сводить.

— Я не позволяла тебе говорить, мальчик, — сказала Рамона, сохраняя на лице благожелательную улыбку.

Мартынов дернул вверх мою завернутую за спину руку. Легонько, без особого садизма и с тем же скучающим выражением на лице. Я взвыл.

Сделать человеку больно не так сложно. И это было бы не так плохо, если бы не существовало людей, готовых пойти дальше. Гораздо дальше. Некоторые считают, что сломанная рука оппонента — отличный аргумент в любом споре. Даже тот, для кого просто боль недостаточно убедительна, станет гораздо сговорчивее, увидев, к чему может привести излишняя принципиальность.

Проблема заключалась в том, что мое упрямство, кажется, было сильнее моего инстинкта самосохранения. Если бы рядом со мной сейчас оказался психоаналитик, я непременно поговорил бы с ним об этом, потому что меня это беспокоило.

— Если бы ты проявил больше уважения к маме, тебе не пришлось бы сейчас испытывать боль, — промурлыкал Мартынов, почти коснувшись губами моего уха.

— Почисти зубы, гомик вонючий, — процедил я.

И приготовился к новой вспышке боли. Сейчас я был практически уверен, что Мартынов не рискнет сломать мне что-нибудь без приказа, но пропустить мимо ушей оскорбление он бы не смог. То, что вампиры мертвы, еще не делает их хладнокровными существами.

— Я научу тебя быть вежливым, — прошипел Мартынов сквозь зубы и ткнул пальцем мне под лопатку. Мышцу мгновенно свело. Это было так больно, что я с трудом мог дышать, но, по крайней мере, он ничего мне не сломал. Уже неплохо. — Ты все понял, сукин сын? — спросил он.

Я попытался кивнуть. От этого у меня свело еще и шею. Честно, я совершенно не хотел злить его, но иначе у меня почему-то не выходило. Так уж ложились фишки.

— У меня есть сюрприз для тебя, чачо, — сказала Рамона.

— Терпеть не могу сюрпризы, — отозвался я.

— Ничего, милый. — Она усмехнулась. — Этому сюрпризу тебе придется обрадоваться. Ты даже не представляешь, с какой любовью я готовила его для тебя.

С любовью?

Очень мне не понравилось, как она это сказала. У нее в одно безобидное слово получилось поместить больше крови и боли, чем у некоторых — в книгу о средневековых пытках.

И в этот момент я почувствовал еще кое-что.

Кто-то стоял за дверью и ждал, что ему позволят войти. Ощущение было, как будто я паутину лицом поймал — так иногда бывает, когда бежишь по лесу. Я дернулся и заставил нас с Мартыновым развернуться. Это стоило мне еще одного синяка на спине. Плевать. От синяков не умирают.

Одна из вошедших была изящной, тонкой в кости брюнеткой, немного похожей на Лив Тайлор. Во всяком случае, губы у нее были такие же красивые.

— Мы опоздали, мама, прости, — сказала она. — Ника очень медленно просыпалась.

— Я не сержусь на тебя, дорогая, — мягко ответила Рамона. — Вы вовремя.

Улыбка у нее была как прочерк ястребиного крыла над головой кролика. Чертовски удачный сюрприз, ничего не скажешь.

Второй была Вероника.

У меня куртка промокла изнутри. Мне только что прокомпостировала мозги древняя нежить. Недавно обращенный вампир заломил мне руки за спину. И даже пистолета под рукой не было. Самый подходящий видок, чтобы столкнуться с бывшей женой.

Я выглядел как дерьмо, но это было еще не самое худшее. Гораздо неприятнее, что теперь я и чувствовал себя как дерьмо.

Бывает так, что ваш близкий человек умирает. Это горько и несправедливо, но даже после этого вы можете попытаться жить дальше так, как будто все в порядке. Некоторым это удается. Бывает и так, что ваш близкий человек становится вампиром. Это почти то же самое, за исключением того, что мертвец ходит и говорит.

И хочет вас убить.

Почти всегда хочет.

Пять лет назад я выкинул Веронику из своей жизни и с тех пор надеялся больше никогда не видеть. Я переехал. Навесил на дверь целый набор разнообразных замков. Провел несколько последовательных защитных ритуалов. И приучился перед сном класть оружие так, чтобы до него легко было дотянуться. Дома мне было чем ее встретить.

Я должен был подумать об этом прежде, чем приходить сюда. Знаете, вероятность встретить вампира в гнезде вампиров очень высока. Была только одна причина, по которой я это прощелкал. У всех нас есть вещи, о которых мы стараемся не вспоминать, пока это возможно. Они просто выпадают у нас из головы, как ключи из кармана. Иногда это бывает ерунда, вроде необходимости позвонить человеку, который вам очень не нравится.

Но чаще дела обстоят намного хуже. Примерно как у меня. Чем гаже, больнее и постыднее то, что прячется в вашей памяти, тем упорнее вы стараетесь не обращать на это внимания. Просто потому, что у вас плохо получается с этим жить.

Вероника смотрела на меня, насмешливо скривив рот. Это ее не портило. Такое лицо в принципе довольно сложно испортить дурацкой гримаской. В правой руке моя бывшая жена держала мой мобильник. Это выглядело так, словно она сама его украла, но я знал, что этого быть не могло. Если бы она залезла ко мне в карман, я бы это и во сне почуял.

— Поговори со своим мужем, дитя, — сказала Рамона. — Может быть, так он поймет, что послушание — это выгодно.

Сейчас ее голос шелестел мертвыми листьями, медленно опускающимися на холодную землю. Вероника скользнула ко мне, расстегнула молнию на моей куртке и прижалась всем телом. Так, что я ощутил ее соски. Ее окутывал душный запах пудры, от которого у меня зачесалось в носу. Тонкий аромат начинающегося разложения под ним едва угадывался.

Любопытно. Похоже, ей давно не приходилось питаться.

— Как я рада, что ты пришел, дорогой, — прошептала она. — Чего бы тебе хотелось сегодня?

Лучшее, что она могла сделать для меня, — это оставить в покое. Интересно, что получится, если я чихну прямо ей в волосы?

— Как обычно, — ответил я. — Чтобы тебя не было. Это возможно?

— Ты боишься меня, любимый. Именно поэтому ты говоришь мне такие злые и несправедливые вещи. А ведь это я сделала тебя таким, какой ты есть. — Ника улыбнулась, показывая, что не сердится на меня. — Я подарила тебе этот прекрасный новый мир, о котором ты даже не узнал бы без моей помощи.

Прекрасный новый мир? Это тот, в котором вампиры живут рядом с людьми? С одной стороны, конечно, лучше знать о таких вещах, чем не знать. Вот только с другой стороны, я был гораздо счастливее в своем неведении.

— Знаешь что? — сказал я. — Лучше бы ты оставила свой подарок себе. Моя жизнь нравилась мне гораздо больше, пока в ней не появилась ты.

— Я в твоей крови, Кир. — Ника одним пальцем погладила мою вспотевшую шею. — И это значит, что тебя всегда будет тянуть ко мне.

Черт.

У меня и правда внутри что-то дрогнуло. Сердце? Нет, скорее — печень.

Пять лет назад я чуть не сдох, вытравливая из себя ее слюну. Выл, промывая укус святой водой пополам с медицинским спиртом, бился башкой о стену ванной и почти ничего не ел. Перепробовал все антигистаминные препараты, которые смог найти. Лучше всего был кларитин, но и он не со всем справлялся.

Я почти не сомневался, что умру, но и это казалось мне неплохим выходом. В первый раз всегда бывает трудно. Потом то ли привыкаешь, то ли взаправду легче становится.

— Это ничего не значит, — сказал я. — Ты мертвая. А я не страдаю некрофилией. Если ты не заметила, от тебя воняет.

Глаза у нее опасно сузились. Она выгнулась, как кошка. Только что не зашипела.

— Я могла бы убить тебя прямо сейчас, — очень тихо сказала Ника.

— Не могла бы. Кишка тонка, — мстительно сказал я. — Хозяйка не позволит.

Этот козырь крыть ей было нечем, однако я здорово рисковал, целенаправленно выбешивая ее. Молодые вампиры нередко теряют над собой контроль, а Ника была слишком близко от меня, чтобы Рамона или кто-нибудь из ее приближенных успел среагировать. Веронику, конечно, наказали бы, но позже, когда мне от этого не стало бы ни тепло ни холодно.

Сам не знаю, что на меня нашло.

Может быть, дело было в том, что я действительно ее ненавидел. Так часто бывает, если люди расстаются по-плохому.

В мире существует не так много вещей, с помощью которых мне можно сделать больно. Я не имею в виду — ногу сломать или по почкам врезать. Обычная физическая боль — не самая страшная штука. Тем более что заживает на мне все как на собаке, лишь бы сумел до больницы доползти.

Я уже говорил, что вампиры — это зло? Наверняка.

Им нравится пугать, но еще больше им нравится, когда удается найти уязвимую точку внутри человека и давить на нее, питаясь волнами боли. Унизить того, кто не переносит унижения. Втереться в доверие и обмануть, если для тебя обман близкого — хуже смерти. Вывернуть наизнанку все твои слова и поступки, убедить в том, что ты не заслуживаешь права жить — и оставить рядом, не позволив покончить с собой. Любоваться и напоминать, что ты все еще никуда не годишься. Это как клубника со сливками.

Говорят, что люди всегда помнят свою первую любовь, даже если она не перерастает ни во что серьезное.

Поверьте мне, своего первого вампира человек помнит куда лучше. Это как неудачно сросшийся перелом, который у вас всегда будет ныть к перемене погоды.

Не смертельно, но навсегда.

Неудивительно, что Рамоне понравилось наше маленькое представление. Она негромко рассмеялась и — я не заметил, как это произошло, — вдруг оказалась совсем рядом со мной. Так близко, что это было почти невыносимо.

Я не видел, как она двигается, когда она этого не хотела.

Плохой признак. Очень плохой. Если ей вздумается убить меня, она это сделает.

— Как это прекрасно! — воскликнула она. — Нет ничего лучше новой встречи старых любовников. Я так рада, что смогла развлечь тебя!

— Отличное шоу, — сказал я. Голос у меня не дрожал. Просто молодец, ничего не скажешь. — Я все понял. Теперь мы можем перейти к тому делу, ради которого вы меня сюда позвали?

— И что ты понял, чачо? — Она буквально лучилась дружелюбием. — Я хочу, чтобы ты сказал это вслух. Пашенька, теперь ты можешь отпустить мальчика.

Это оказалось дико приятно — наконец-то опустить руки и выпрямить спину. Так приятно, что я чуть не застонал. Рамона едва взглянула на Веронику — и та резво метнулась к дальней стене. Это оказалось еще приятнее.

— У вас есть отличный способ отравить мне жизнь, если я не соглашусь, — признал я. — Спасибо, что хоть предупредили.

— Мне не нужно мучить тебя, чачо, — улыбнулась Рамона. — Только заставить сделать то, о чем я прошу. Я очень практична, но отнюдь не жестока. Во всяком случае, не всегда жестока.

Ага. Кому-нибудь другому расскажи эту сказку. Если бы не дело, для выполнения которого я требовался ей живым и по возможности здоровым, она бы с удовольствием запытала меня насмерть прямо здесь. Эдакое приятное дополнение к интересной беседе.

— И чего вы хотите? — спросил я.

— Я хочу, чтобы ты поднял кое-кого для меня. Мне говорили, что ты не делаешь зомби, но я знаю много способов убеждения. Признайся, ты ведь уже поднял одного муэрто? — Она улыбнулась, слегка приподняв верхнюю губу — так, чтобы были видны зубы.

Начинай бояться, мальчик, потому что собачка уже теряет терпение.

Это было лишним, потому что я и так боялся. Другое дело, что я не обязан делать то, что мне диктует мой страх.

— Я не поднимал его, — отозвался я.

— Если муэрто ходит и говорит, значит, кто-то поднял его. — Рамона покачала головой. — Не глупи, чачо. Неужели ты думаешь, что в этом городе недостаточно глаз, которые открываются для меня, стоит мне захотеть посмотреть на что-нибудь?

— Я не поднимал его, — повторил я. — Мне оказалось проще надеть мертвое тело, которое ты так любезно подкинула мне, на себя.

— Это Ника придумала, — сказала Рамона. — Надеюсь, ты оценил изящество нашей шутки.

Кажется, она мне не поверила.

Ну и черт с ней.

— Я дам тебе тело одного из нас, — продолжила она. — Ты должен будешь поднять муэрто, чтобы он сказал, где тот, кто убил его. И я дам тебе имя, на которое откликнется мое дитя, где бы теперь оно ни скиталось.

— Здесь я ничего делать не буду, — вежливо, но твердо сказал я. — Это не мой каприз. Мне нужны мои вещи и нормальные условия для работы. Может быть, это ужасно прозвучит, но мне трудно сосредоточиться в логове вампиров.

— Жаль. — Она опустила глаза на мгновение. — Но я понимаю это. Страх — хороший погонщик, но не для всех и не всегда. Я позабочусь о том, чтобы ее нашли и отвезли туда, где ты привык работать.

— Ее?

— Это важно?

— Нет. — Я покачал головой. — Для дела — неважно.

Фактически нет никакой разницы, кого поднимать — женщину или мужчину. Вампир всегда остается вампиром. По сравнению с этим половые признаки вообще ничего не значат. Главное — почаще себе об этом напоминать. Может быть, тогда моя совесть заткнется.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Катарина, — сказала Рамона.

«Непорочная». Самое подходящее имя для кровососки.

Я не думал, что Рамона соизволит ответить мне, но все-таки спросил:

— Почему я?

— Потому что только ты способен это сделать. — Рамона улыбнулась. — Я очень старая, чачо, это правда. Но я все еще достаточно хорошо вижу. Мертвая кровь входит в живое тело, чтобы владеть им. Тело — ее пища, дом и прислуга. И не имеет значения, насколько силен был тот живой, которого выбрала мертвая кровь. Носитель мертвой крови служит ей с того дня, когда она изменила его. Но у тебя вышло иначе. Ты заставил ее работать, как бесправную невестку, не давая ничего взамен. Мне нравятся особенные люди.

Она так выделила интонацией слово «нравятся», что я вздрогнул. Мне не слишком-то хотелось нравиться тысячелетнему вампиру.

— И поэтому я хочу предложить тебе временный союз, — закончила она.

— Нет, — быстро сказал я.

Еще чего не хватало!

— От тебя требуется не так много, чачо. — Она покачала головой. — Дай мне попробовать твою кровь. Только попробовать. У нас есть общий враг, и он так силен, что я не могу добраться до него. Ты можешь найти его, но он убьет тебя, не прилагая к этому особых усилий. Это удивительное совпадение интересов и, может быть, начало большой дружбы.

— Вот этого — не надо, — буркнул я. — Вы знаете, как я отношусь к вампирам.

— Вопрос в том, кто из нас — большее зло. Кто опаснее прямо сейчас. Ты все равно охотишься за ним, — сказала она. Нежность в ее голосе была, как первые весенние цветы, уже распустившиеся, но еще не сорванные. — Я могла бы помочь тебе. Не отказывайся сразу. Подумай, чачо.

Я подумал.

Потом подумал еще раз, получше.

У каждого человека есть такие знакомые, которых он никогда не попросит о помощи, поскольку цена этой помощи наверняка окажется слишком высокой. Заметьте, я сейчас не имею в виду людей, которые будут всю оставшуюся жизнь напоминать вам о том, как сильно вас выручили. Быть благодарным не так сложно, если больше от вас ничего не требуется.

Мне не хотелось быть обязанным вампиру. Никакому вампиру, если уж на то пошло, но Рамоне Сангре — особенно. Ненавижу, когда меня вынуждают что-то делать. Ненавижу, когда у кого-то есть способ вынудить меня пойти против моих принципов.

На правой чаше весов лежало мое нежелание принять ее помощь и тот факт, что вампиры — зло. А на левой…

Я подумал о том, что почувствую, когда Селиверстов опять мне позвонит, чтобы рассказать о новых трупах.

Не если. Когда.

— Нож у кого-нибудь есть? — хмуро спросил я.

Не дам я ей себя укусить. Еще не хватало, чтобы меня здесь приступом аллергии скрутило.

У них нашелся и нож, и роскошный фужер из богемского стекла. Надо будет домой прикупить что-нибудь в этом роде. Я смотрел, как капли моей крови стекают по его стенке, одна за другой. Сложно оставаться спокойным, когда два десятка вампиров сверлят тебя голодными взглядами, но я очень старался.

Хуже всего, что у меня не было гарантии, что ни один из них не сорвется. Запах крови заставлял их сладко дрожать от предвкушения. Они видели ее, они обоняли ее — и знали, что она им не достанется. Рискованное предприятие.

Но у меня выбора не было. Я не мог позволить Рамоне запустить в меня зубы.

— Скажи мне, Герман, этот парень всегда такой упрямый? — Она улыбалась, как могла бы улыбаться змея, позаботься кто-нибудь о том, чтобы у нее была мимика.

— Это у него называется «пойти на компромисс», мама. — Вампир, уговоривший меня нанести этот визит, благоговейно поддерживал ее под локоть. Он вел себя как почтительный сын. Вот только в глазах у него не было ни капли той гремучей смеси страха и любви, которая заполняла всех остальных кровососов, как горшки.

— Компромисс? — протянула она. — Не думаю. Он делает то, что считает нужным, и не больше. Плохая привычка.

Не знаю. Меня вполне устраивает.

Она то и дело касалась нижней губы кончиком языка, словно пробовала воздух на вкус. Может, и правда пробовала, кто ее разберет.

Чую, я эту ее улыбочку поганую еще не раз во сне увижу.

Кап-кап. Кап-кап. Густой красной жидкости набралось на целый глоток. Я протянул ей бокал. Она жадно схватила его, выпила кровь и торопливо слизала языком остатки.

— У тебя хорошая кровь, — выдохнула она. — Однажды я получу ее всю.

Ага, конечно. Надейся.

— Но не теперь, — продолжила она уже спокойнее. — Ты отдал мне кровь добровольно. И так же добровольно я помогу тебе убить твоего врага. Я узнаю, когда ты найдешь его, и приду, чтобы выпить его кровь.

Значит, теперь он — мой враг. Красиво она это повернула.

В этот момент мой мобильник в руках у Вероники разразился душераздирающей трелью. Она едва не выронила его. Правильно, нефиг брать без разрешения чужие вещи.

— Ответь, — сказала Рамона. — Ну же, не бойся, мой маленький храбрый чачо. Теперь тебе нечего от меня скрывать. Мы ведь партнеры.

Жутко мне не понравилось, как она это сказала. Здесь все было ее, и она привыкла к этому. Настоящий герой, гроза нежити, конечно, не стал бы терпеть такое обращение. Но у меня паршиво получалось чувствовать себя героем в доме, битком набитом вампирами. И я сделал единственное, что мог.

Я протянул руку, взял трубку и ответил на звонок.

Звонил Селиверстов. Кто бы сомневался, ага.

— Привет, — сказал он. — Извини, что беспокою, но мне очень нужна твоя помощь.

— Что случилось? — спросил я.

— Я прошу тебя приехать к нам в морг, — туманно ответил он. — Это очень важно.

— Сейчас? — уточнил я.

— Да, как можно быстрее. — Голос Олега сделался слегка неуверенным. — Послушай, это действительно очень важно. Я понимаю, что тебе не очень хочется тащиться ночью на другой конец города, чтобы помогать мне, но без твоей помощи мне не обойтись.

— Да, но… — пробормотал я.

— Помнишь, ты просил меня подумать о том, чтобы сделать тебе нормальное разрешение на все твое оружие? — сказал Селиверстов. — Так вот, я подумал, поговорил с начальством, и, если ты поможешь нам разобраться с этим делом, мы оформим тебя штатным сотрудником. Особым сотрудником. Идет?

— Э-э-э… — проблеял я.

— Поезжай, чачо. У тебя много дел, — обронила Рамона и обернулась к Веронике. — Позаботься о том, чтобы твой муж хорошо себя вел. Если он не сделает того, что обещал, ты знаешь, что произойдет.

Ника отшатнулась, словно Рамона ударила ее, опустилась на четвереньки и поползла к ней. Лицо у нее стало как у маленькой девочки, которую заперли в темной комнате, чтобы она подумала о своем поведении.

— И что произойдет? — поинтересовался я.

Я не герой. Я не обязан был вмешиваться. Это вообще было не мое дело. Все, чего я хотел, — это больше никогда не видеть женщину, на которой когда-то женился. Я смотрел, как она ползет к своей хозяйке — скользящим, змеиным движением, какого никогда не увидишь, глядя на человека. Ника до смерти ее боялась.

— Это не твоя забота, чачо. — Рамона усмехнулась. — У меня есть хорошие способы мотивировать своих детей быть успешными. Поезжай. Я больше тебя не задерживаю.

Вообще-то это очень хорошо, когда вампир говорит вам, что вы можете уйти. Но я не мог удержаться от того, чтобы оставить за собой последнее слово. Можно было сказать «до свиданья» или еще какую-нибудь вежливую чушь, но я выбрал другое.

— Если вы накажете ее, я убью вас, — сказал я. Повернулся к ней спиной и в полном одиночестве отправился искать выход. Прямо, потом налево, через нижний холл и вверх по лестнице.

Спасибо, мне уже говорили, что я болван.

Я поймал машину и через полтора часа уже протягивал дежурному свой паспорт, чтобы он мог записать меня в журнал. Можно было бы и быстрее, но мне срочно требовалось влить в себя хотя бы чашку приличного крепкого кофе пополам с коньяком.

Меня действительно ждали. Не то чтобы я не предполагал, что так будет, но как-то не по себе стало, когда чувак в форме, протирающий штаны в дежурке, обратился ко мне по имени-отчеству, даже не посмотрев в свои бумаги.

Криминальный морг — не то место, куда можно просто зарулить с улицы. Обычно Олег за неделю подавал запрос, если требовалось провести сюда меня, формально никакого отношения к их структуре не имеющего.

Похоже, кого-то жареный петух в задницу клюнул.

Сменки у меня с собой не было, так что поверх сапог пришлось нацепить синие бахилы. Я оставил куртку дежурному, с его же помощью влез в застегивающийся на спине халат и спустился в подвал.

— Что скажешь? — спросил Селиверстов, испытующе уставившись на меня.

Передо мной лежал совершенно обычный женский труп, закрытый простыней до самого подбородка. За одним небольшим исключением. Это был труп вампира.

— Давно ее привезли? — отозвался я.

— Я сразу тебе позвонил. — Олег хмыкнул. — Как считаешь, хороший подарочек к Рождеству? Только что ленточки не хватает.

Какой-то частью сознания я отстраненно отметил, что сегодня он что-то ненормально многословен. Нервы? Недосып? Непонятно.

Трупное окоченение уже прошло, и тело обмякло. Нос заострился и губы подсохли. Может быть, поэтому клыки так бросались в глаза.

Многие уверены — когда вампир умирает, его тело распадается в прах и никаких следов не остается. Вы наверняка видели, как это происходит в куче фильмов — в грудь вампира втыкается острый освященный предмет и чудовище сгорает дотла, жутко корчась и завывая. На самом деле это невозможно. После смерти вампир превращается в труп. В отличие от зомби, немертвые живут не в кредит. Им есть чем расплатиться с мирозданием. И то, что валюта эта — краденая, не имеет никакого значения. На ворованные деньги можно жить точно так же, как и на честно заработанные. А порой и пошикарнее.

Труп был аккуратно разрезан вдоль — от паха до подбородка. И он очень плохо выглядел. Довольно трудно выглядеть прилично, если у тебя не хватает кучи внутренних органов. У меня неважно выходит сочувствовать вампирам.

Обычно.

Но когда я смотрел на это заживо выпотрошенное существо, у меня внутри возникало странное чувство. Не жалость, нет. Ни один вампир не нуждается в моей жалости. Но все равно это было неправильно. Убийца вынул из нее сердце, легкие, обе почки и матку. Я знал, что это сделал Ник, но откуда это было знать Селиверстову?

Интересный вопрос.

— С чего ты взял, что это наш маньяк? — спросил я.

— Труп привезли с места последней бойни, — сказал он. — Он лежал там, как вишенка на торте.

Я сглотнул. Наверное, мне не стоило есть тот буррито. Или не стоило спрашивать.

— С самого начала? — уточнил я. — Почему тогда ты мне сразу этого не сказал?

— Это странно, но ее не сразу нашли. — Олег пожал плечами. — Там все довольно паршиво выглядело, как в той квартире. И первая бригада как-то проглядела почти целый труп в углу, под газетами. Сам не знаю, как это вышло.

Зато я знаю.

Значит, «я позабочусь о том, чтобы ее нашли и отвезли туда, где ты привык работать»? Чертовски оперативно Рамона это провернула. Я даже не заметил, чтобы она отдавала кому-то приказы. И тем не менее — вот он, труп. На столе, оформлен согласно всем действующим правилам.

— Может, тебе кофе принести? — озабоченно поинтересовался Селиверстов.

Я покачал головой. Не настолько у меня нервы крепкие, чтобы ужинать в морге. Кроме того, у них тут феноменально дерьмовый кофе, если я правильно помню. К тому же я почти не сомневался, что пролью его.

Есть одна вещь, о которой вам стоит знать.

Я не считаю, что смерть ужасна. Никакие стороны жизни не бывают ужасны сами по себе. Секс не ужасен. Путешествия не ужасны. И свадьба не ужасна тоже — если это ваша свадьба, которую вы сами запланировали и к которой были готовы. Работа фермера, встающего еще до рассвета и выкладывающегося по полной в попытках превратить свое небольшое дело в прибыльный бизнес, почти ничем не отличается от рабского труда на плантациях. Если забыть об одной маленькой детали.

Я говорю о принуждении.

Ничто не может быть слишком плохим, если вы сами решили, что будете делать это и можете прекратить, когда сочтете нужным. Это принуждение превращает секс в изнасилование, путешественника — в беженца, а невесту — в живой товар. Самая прекрасная вещь может стать ужасной, если у вас нет права сказать: «Я не хочу этого делать».

Когда человек умирает штатным образом, у него есть время, чтобы подготовиться к тому изменению, которое его ожидает. Внутри каждого из нас есть механизм, помогающий справиться с переходом в другое состояние. Это хорошая надежная система, которая выдает вполне годный результат, хотя в процессе человек испытывает массу неприятных ощущений. Он не верит в то, что это должно случиться с ним, он злится, он пытается торговаться со смертью и плачет, когда у него ничего не выходит, — иногда достаточно долго, чтобы почувствовать себя очень несчастным. Но механизм продолжает работать, и однажды вечером тот, кто должен умереть, улыбается и говорит себе: «Сегодня неплохой день, чтобы закончить эту историю». Это самое лучшее настроение, в котором следует расставаться со всем, к чему ты успел привыкнуть.

Вот только у того, кто был убит, этот механизм не успевает запуститься.

Вампиры не умирают от естественных причин. Помимо всего прочего, это значит, что они никогда не бывают готовы к собственной смерти.

— У тебя ведь есть какие-то средства, которые позволяют… ну, разговаривать с мертвым? — требовательно поинтересовался Селиверстов.

Врать мне не хотелось, и я просто кивнул.

— Что для этого нужно? — спросил он.

— Ничего, что ты мог бы мне обеспечить, — хмыкнул я.

— Зря ты так думаешь, — обиделся Олег. — У меня, между прочим, большие полномочия.

— Если твои полномочия позволяют найти другого специалиста, валяй, — предложил я. — Будет клево, если кто-то, кроме меня, сможет это расковырять.

Он насупился. Помолчал. Но любопытство все-таки оказалось сильнее.

— Ты сможешь это сделать прямо сейчас? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — При хорошем раскладе — завтра. Мне нужно время на подготовку.

— Если нужно что-то купить, ты только скажи, я мигом все организую, — предложил Селиверстов. Ему чертовски хотелось быть полезным.

— Не волнуйся, — сказал я. — Я выставлю тебе счет.

— Ты поднимешь ее, как зомби? — неуверенно поинтересовался Олег.

Голос у него почему-то подрагивал, хотя, казалось бы, это был не первый покойник, которого ему довелось увидеть. Может быть, это потому, что он никогда не видел, как поднимают мертвых.

Может быть.

Во всяком случае, я бы хотел так думать.

Но тревожный звоночек внутри меня все-таки тренькнул. Слабенько, но я насторожился. При моей работе довольно сложно не быть параноиком.

— Попробуем обойтись малой кровью, — сказал я. — Но труп мне все равно понадобится, так что оформляй доступ на завтра. И постарайся, чтобы здесь никого лишнего не оказалось.

Допрашивать живого мертвеца очень легко. Вы задаете ему вопрос или ставите перед ним цель, а он уже изо всех сил старается вам помочь. Дело даже не в том, что у него нет выбора. Просто исполнение приказов хозяина для мертвого — единственный доступный способ жить. Он припомнит даже то, что невозможно вспомнить.

Это простой способ добыть сведения. И очень поганый.

К счастью, я знал другой.

Вот что происходит, когда человек умирает.

Тело остается там, где ему следует быть. Оно больше не работает и не может удерживать в себе все остальные части человека. Это труп. Все, что можно для него сделать, — убрать подальше от живых. Больше им нельзя пользоваться.

Тень, или душа, остается наедине с наи-сенг, эмоциями такой силы, что это может показаться невыносимым, и ньява — законом. У нее больше нет посредника, который примирил бы их между собой. Тело, бывшее связующим звеном и буфером между ними, мертво. И прежде чем отправиться в другую историю, душе придется самостоятельно разобраться со всем тем дерьмом, которое человек успел натворить, пока был жив.

Боитесь вы или нет, верите во что-то или давно смирились с идеей небытия, — смерть однажды случается с каждым.

Хотите знать, как это будет с вами? Просто спросите себя: «Все ли я сделал правильно в этой жизни?»

А теперь спросите еще раз.

Катарина была убита совсем недавно. И это значило, что я мог попробовать войти в контакт с той частью ее эфирной сущности, которая еще не успела рассеяться. Наи-сенг и ньява — не очень стойкие образования. В отсутствие тела и тени они распадаются в течение примерно полутора месяцев. Бывают исключения, но обычно все происходит именно так. Именно эти слепки, эфирные следы, оставленные умершим человеком, принято называть призраками. Кое-кто считает, что призраки мучаются.

Это правда.

Но из этого не стоит делать вывод, что им можно помочь, устранив то, что их тревожит. Можно ли помочь фотографии, на которой человек запечатлен несчастным?

Допрос свежего призрака — очень нервная работа. Но это лучше, чем поднимать зомби.

Если подумать, что угодно будет лучше.

— Мне нужно заранее знать, что ты будешь делать, — сказал Олег.

— Зачем? — спросил я.

Очевидный и очень легкий вопрос. Удивительно, но он поставил его в тупик.

— Ну чтобы понимать, сколько времени тебе понадобится, — наконец ответил Олег.

— Я попробую поговорить с ее призраком, — сказал я. — Как ты считаешь, это надолго?

— Не язви, — буркнул Олег. — Меня и так всего сожрали уже. Без тебя тошно. Сказал бы лучше, как это будет проходить и чем я могу помочь.

Я почувствовал укол совести. У Селиверстова положение было куда хуже, чем у меня. От меня требовалось сделать только то, что я не хочу. От него — то, что он не может. И, в отличие от меня, его за нулевые результаты вполне могут взгреть.

— Есть одна штука, которая здорово нам поможет, — подумав, сказал я. — Если ты сможешь забрать труп из морга…

— Я сделаю все, что нужно, — перебил он меня. — Понимаешь? Все. Любую вещь.

— Так вот, — продолжил я, — если ты сможешь вынести ее на открытое место поблизости, какое-нибудь такое, куда никто не заглядывает, это облегчит мне работу.

Любой, кто хоть раз пытался во сне пройти сквозь стену, сразу бы понял, о чем я говорю. Это чертовски трудно даже в том случае, если ты понимаешь, что спишь и, значит, законы физической реальности не имеют над тобой силы. У призрака Катарины могла возникнуть та же проблема, когда я позову ее, пользуясь трупом как приманкой. К тому, что у тебя нет тела, нужно привыкнуть.

— У нас тут неподалеку есть старый склад без крыши, — предложил Олег. — Подойдет?

— Вполне. — Я кивнул. — Только позаботься о том, чтобы там не оказалось посторонних. Это может выглядеть… неприятно.

Мне показалось или по его лицу действительно скользнуло какое-то странное выражение? Может быть, он подумал о комнате, набитой ползущими к нему зомби, и некромаге, который управлял ими, как куклами, которых надевают на руку. Может быть, он испугался того, что мы собирались завтра устроить.

Но за нас этого все равно никто делать бы не стал.

Уже развалившись на заднем сиденье служебной машины, в которую Селиверстов меня запихнул, я кое-что вспомнил. Я не сказал ему про то, что видел нашего маньяка. И теперь точно знал, что он живет в Москве. Не уверен, что это могло бы ему помочь, но мало ли что.

— Пробок нет, через полчаса дома будете, — весело сказал старшина, которому поручили отвезти меня домой. Крутить баранку ему явно нравилось больше, чем торчать ночью в морге.

Я пробормотал в ответ «спасибо» и набрал Селиверстова. Потом набрал еще раз. Занято было наглухо.

В два часа ночи.

Не иначе выкрутасы сотового оператора. Я плюнул и тупо набил эсэмэску. Эти всегда доходят, рано или поздно.

Мы добрались еще быстрее, чем обещал дежурный. Нам даже останавливаться ни разу не пришлось — попали в зеленую волну. В переулках светофоры перемигивались желтым, а на стоянке возле метро осталась только одна машина.

Битая «Лада-Калина».

Можно было спокойно проехать через парковку и высадить меня прямо у подъезда.

Я поднялся на лифте, разделся по дороге к постели, оставляя за собой след из шмоток. А потом опустил голову на подушку, закрыл глаза и выключился. Так, словно из меня вытащили батарейку. Резко, упав лицом в прохладную густую темноту абсолютного небытия. Никаких снов. Не знаю, кому мне за это следовало сказать спасибо, но я и впрямь был очень благодарен за эту передышку.

Честно.

По-хорошему перед тем, как отправляться совершать подвиг, герой должен поцеловать любимую женщину, отдать распоряжения на тот случай, если не вернется, и взгромоздиться на белого коня.

Но я не был героем. А то, что я собирался сделать, не было подвигом.

Наверняка это и к лучшему, потому что ездить верхом я тоже не умел.

Таксист высадил меня неподалеку от входа в морг, с трудом отыскав свободное местечко. Днем в центре столицы все-таки очень трудно найти место для парковки. Несмотря на то, что на метро добраться до практически любой точки города можно намного быстрее, москвичи всегда предпочитают париться в пробках. Я не исключение, но я хотя бы не работаю в офисе, а потому не делаю этого каждый день.

У меня в сумке лежал тяжелый охотничий нож в ножнах, сертифицированный как сувенир, баллончик с краской и довольно грязный коричневый балахон. В пакете с позитивной надписью «Ты заслуживаешь большего!» стояла банка с теплой водой, в которой бултыхались три живые лягушки. Не уверен, что их устраивало соседство с бутылкой водки, но больше положить ее мне было некуда. На мне была старая ветровка, слегка вытянувшийся серый свитер, очень толстый и теплый, и неизменные кожаные штаны. На любую полевую вылазку лучше надевать то, что потом можно легко отмыть. Или не жалко выбросить.

Если бы меня сейчас остановил какой-нибудь патрульный, я бы долго ему доказывал, что не сбежал из соседней психушки.

Именно поэтому я и не поехал на метро.

Селиверстов ждал меня, нарезая круги вокруг свежеокрашенной скамейки. Под ногами моего бывшего одноклассника валялось штук шесть или семь свежих окурков. Я поморщился, но ничего по этому поводу не сказал.

— Что это? — спросил Селиверстов, уставившись на пакет.

— Лягушки, — коротко сказал я.

— Зачем? — подозрительно спросил он.

— Резать будем, — устало сказал я. — И будет здорово, если ты все свои вопросы отложишь на потом. Сначала — работа. Показывай свой склад.

Мы обошли вокруг здания морга. Сзади с его крыши свисали сосульки, толстые и непрозрачные. С фасада их регулярно сбивали, а здесь они только сами падали. Парочка уже торчала из сугробов. Дорожки, ведущие в глубину маленького и неухоженного парка, были засыпаны снегом.

— Она там? — спросил я.

— Все как ты заказывал, — сказал Селиверстов. — Я даже тащил ее сам. Больше ничего не нужно? Я на всякий случай принес все, что у нас на нее есть. Немного, конечно…

Он достал из-за пазухи тоненькую картонную папку и протянул мне. Я бегло просмотрел листочки. Ни имени, ни фамилии, только приблизительное время смерти и результаты обследования. Негусто.

Черт, придется что-нибудь выдумать, чтобы объяснить, откуда мне известно ее имя.

Старый склад выглядел так, словно там уже год жили бомжи. Когда Олег сказал «без крыши», он немножко погрешил против истины. Задней стены у здания тоже не было, а внутри валялись старые газеты, пара драных телогреек, сломанная лестница и еще какой-то хлам. Ну хоть не воняло, как это обычно бывает.

Труп лежал на каталке, аккуратно упакованный в черный мешок.

— Молнию расстегнуть? — спросил Селиверстов.

— Не надо, — отказался я. — Может быть, в этот раз у меня все нормально получится.

Мне не хотелось смотреть на нее еще раз. Я бы, если честно, с удовольствием обошелся совсем без трупа, но не знал как. Призрак не придет к тебе только потому, что ты его позовешь. Даже живые люди не всегда это делают.

Я достал из сумки балахон и с трудом напялил на себя. Такие вещи поверх куртки обычно не носят, но сейчас нужно было соблюсти все дурацкие детали ритуала. Точность в мелочах очень важна, когда ты пытаешься делать то, что не слишком хорошо умеешь.

— Может быть? — нервно уточнил Олег, почему-то оглядываясь. — То есть ты не уверен?

— Вряд ли можно в чем-то быть уверенным, когда имеешь дело с тем, кто уже умер, — сказал я. — Это может казаться простым. Что-то вроде того, что ты совершаешь набор ритуальных действий — и получаешь результат. Но так не бывает. Я попробую отыскать и затащить в круг призрак этой девушки. Не душу даже, потому что душа уже ушла. Это, как ты понимаешь, совсем не то же самое, что позвонить по телефону.

Я не знал, как объяснить ему это, не закапываясь в метафизику. Некоторые вещи не получается объяснить в двух словах.

— А почему нельзя притащить сюда ее… — Олег усмехнулся, — душу?

Я видел, что это ему поперек горла встало.

У тех, кто питается человеческой кровью и за счет этого живет практически вечно, не старея, не должно быть бессмертной души. Иначе совсем как-то несправедливо получается. Но я вряд ли смог бы ему сейчас доказать, что справедливость к продолжительности жизни вообще не имеет никакого отношения.

— Потому что для нее уже началась другая история, — ответил я. — Может, наша мертвая подружка вообще сейчас где-нибудь на островах Кука, ловит рыбу и смотрит на океан, чтобы узнать, не приближается ли шторм.

— Ты хочешь сказать, что вампиры точно так же, как люди, после смерти уходят в новую счастливую жизнь? — недоверчиво спросил он. — Мы говорим об одних и тех же тварях? Клыкастые монстры? Да? Нет?

— Да, — сказал я. — Не то чтобы я действительно хотел бы об этом с тобой поговорить, но в реальности дела обстоят именно так.

Секунду или две он смотрел на меня, но так и не решился спросить, почему и кто это устроил таким образом.

И хорошо.

Потому что я все равно не знал, что ему ответить. Мне это тоже казалось не совсем справедливым, но меня никто не спрашивал о том, как должен быть правильно устроен мир. Вместо этого я краской из баллончика начертил вокруг каталки почти безупречный круг, достал нож и первую лягушку.

Прости, милая, но без этого никак не получится.

Олег принялся выбивать сигарету из пачки. У него тряслись руки.

— Перекур будет потом, — сказал я. — Если ты тут дымить будешь, я не смогу сосредоточиться и почти наверняка где-нибудь облажаюсь. Так что положи пачку и встань рядом с кругом.

Лягушка дергалась у меня в руках, пытаясь удрать. Я ее понимал. Олег молча сделал то, что я велел. С ним удобно работать. По крайней мере, он всегда способен понять, что уже перестал быть начальником.

— Я призываю тебя, Катарина, — сказал я. — Холодной землей и живой кровью я зову тебя — вернись.

Многие считают, что все заклинания необходимо произносить на латыни. Вот только сегодня редкий мертвый ее понимает. Эта практика отлично работала, когда на этом языке была написана куча книг и всякий образованный человек мог их прочитать, но сейчас с ее помощью можно обратиться разве что к тому, кто в прошлой жизни был итальянцем.

Или медиком.

— Здесь, где твоя жизнь была отнята, я возвращаю ее тебе, — закончил я.

Медлить дальше было нельзя. Я вздохнул и разрубил лягушку напополам. Нормальные практикующие маги обычно пользуются для этой цели цыплятами, кошками или, в крайнем случае, белыми мышами из зоомагазина. Разумеется, я понимаю, что всякая жизнь — это ценность, вне зависимости от того, как выглядит ее носитель, но не жалеть лягушек мне всегда было проще, чем цыплят. Подошел бы и голубь, но тратить утро на то, чтобы поймать противную блохастую птицу, я сегодня позволить себе не мог. Рыба в этот раз не годилась. Нужно было что-то покрупнее гуппи, а карпа я бы просто не довез сюда живым.

Кровь капнула на снег. Я швырнул обе половинки мертвой лягушки на мешок. Одна из них соскользнула и упала под каталку. Ничего, не страшно.

Это та часть моего дара, которая мне никогда не нравилась. Чтобы вернуть чью-то жизнь, пусть даже на время, нужно отнять чью-нибудь еще. Утешало меня только то, что с чем угодно так бывает: художнику приходится продавать картины, рекламщику — составлять отчеты, программисту — перелопачивать тонны чужого дерьмового кода, чтобы найти ошибку. Ты не можешь отрезать себе тот кусочек работы, который тебя устраивает — и выбросить все остальное. Почти никогда.

— Теперь дай мне руку, — велел я. — И, ради всего святого, не спрашивай зачем.

— Я вообще могу молчать, — обиженно отозвался Селиверстов, но руку протянул.

— Это хорошо, — заметил я. — Молчи.

Был день, а днем такие вещи редко делают, хотя никаких серьезных причин этому нет. Ну кроме того, как они выглядят. В темноте все можно списать на обман зрения, на игру теней в лунном свете. На что-нибудь нормальное.

Круг, очерченный мной, медленно заполнялся полупрозрачными силуэтами. Сквозь них было видно каталку и черный мешок на ней, но картинка дрожала и дергалась. Так бывает, когда смотришь на что-то через завесу перегретого воздуха. Только это не воздух был.

У воздуха не бывает раскрытых ртов и тонких длинных рук.

Я услышал щелчок. Олег что, стрелять собрался? Вот дерьмо!

— Убери пистолет, — сказал я. — Он тут не поможет.

— Все эти штуки, которые там возятся… — У него голос дрожал, как у девчонки, вдруг разглядевшей пиявок в озере, но винить его в этом я не мог. — Эти привидения… Их видим только мы?

— Надеюсь, — отозвался я. — Я сказал тебе, чтобы ты позаботился о том, чтобы тут никого не было. Не смотри на них. Смотри под ноги.

— Что? Почему?

Ей-богу, я готов был ему уже по башке дать, чтобы он заткнулся. Такое ощущение было, что мы на экскурсии. Вот только мне никак нельзя было на него злиться. Зло притягивает зло. А я бы как-нибудь без этого обошелся.

Тени чуяли нас. Столпившись у края круга, они перетекали друг в друга, слепо шарили бесплотными руками по воздуху и постанывали.

В любой полосе прибоя всегда полно мусора. На границе между жизнью и не-жизнью все то же самое, только мусор там собирается довольно опасный. Семечко пальмы или гнилой кокос обычно не пытаются вас убить и сожрать.

— Не дай им понять, что ты их видишь, — как можно спокойнее уточнил я. — Иначе они еще долго от тебя не отвяжутся. Это мары.

— Что? — не понял Олег.

— Неприкаянные души, — ответил я. Это была не совсем правда, но для него она вполне годилась. У меня не было времени читать ему лекцию о специфических различиях между человеком, еще не успевшим покинуть место своей смерти, и банальным посмертным отпечатком.

— Они хотят напасть на нас? — спросил он.

— Хотят, — согласился я. — Но не нападут. В этот раз, по крайней мере.

Хорошо, что Олег мне доверял. Не то чтобы он успокоился и перестал дергаться, но сразу стало получше. Танец теней внутри круга все замедлялся и замедлялся, пока призрачные силуэты не замерли совсем.

— Брысь отсюда, — сказал я.

Нельзя бояться, когда тебе приходится встать на пороге мира мертвых. И в общем-то неважно, умираешь ты или просто в гости зашел.

Воздух дрогнул. В лицо сыпануло не пойми чем — то ли снегом мелким, то ли пылью. А когда я проморгался, никого лишнего на нашей спиритической площадке уже не было. Вот и отлично. Пока мары тут вертелись, у меня ни черта бы не получилось.

У современной цивилизации есть много плюсов.

Интернет.

Электричество.

Возможность посидеть в теплом сортире.

Но есть кое-какие довольно гадкие побочные эффекты, связанные с привычкой знать, как устроен мир. Мы слишком привыкли к наличию неопровержимых доказательств. Но на свете есть множество вещей, к которым очень трудно присобачить фиксирующую технику. Одна из них — смерть.

Детям нередко кажется, что, умирая, близкий человек бросает их. Он уходит, потому что отчего-то перестал любить своих детей и внуков. Не то чтобы они были совсем уж неправы, но они путают причину со следствием.

Все наоборот.

Когда человек умирает, он утрачивает свои привязанности.

Это не плохо и не хорошо — это факт. Почему-то никого не удивляет, что дети, бывшие в ясельной группе детского сада лучшими друзьями, порой даже не могут узнать друг друга, став взрослыми. Просто с течением времени многое становится совершенно не важным: и кубик, которым трехлетний Стасик рассадил тебе бровь, и та игрушка, которую ты подарил Леночке, чтобы она не плакала.

Смерть ничем принципиально не отличается от процесса превращения детки во взрослого человека. Только времени это занимает обычно куда меньше.

Это я к тому говорю, что она не является чем-то неправильным или неестественным.

Но это не отменяет того факта, что большинство современных людей умирает в страхе. У них нет доказательств, что после смерти с ними все будет хорошо. Вот из этого страха и рождаются мары.

Ладонь Олега в моей руке была мокрой. Он пялился себе под ноги так внимательно, точно от этого зависела его жизнь. Солнышко вышло из-за туч, и снег вокруг нас искрился. Благодать, да и только. Я вытащил еще одну лягушку, уже начавшую терять подвижность. Вода в банке была уже совсем холодной.

Нам следовало поторопиться.

— Именем твоим, Катарина, я приказываю тебе явиться, — сказал я. — Я призываю тебя и указываю тебе путь.

Формулы часто звучат глупо и пафосно, но они работают. А больше от них в общем-то ничего не требуется.

Вторая лягушка последовала за первой. Шмякнулась на труп, оставив на снегу дорожку из красных капель. Олег ахнул, а у меня в ушах застучало и перед глазами на мгновение опустилась дымчатая пелена. Как будто давление резко поднялось. Я покачнулся, но на ногах удержался.

Десять минут. Хороший результат. В последний раз я полчаса корячился, пока не получил первый отклик. И это при том, что мар и близко не было. Можно было бы порадоваться тому, что я профессионально расту, но отвлекаться пока не стоило.

Вдоль стены скользнула тень и жадно припала к лягушке, которая была посвежее. Призраки могут издавать разные звуки, если почему-то считают нужным так делать.

Эта чавкала.

Селиверстов не поднимал на нее глаз. У него подрагивали плечи, но он отлично держался. Особенно если учесть, что раньше он с призраками не сталкивался. Чую, быть ему полковником.

— Можешь спрашивать, — сказал я, когда она наконец наелась. Это легко было определить. Чужая плоть на время вернула Катарине иллюзию тела. Теперь она казалась вполне материальной. Желтые волосы слегка вились, словно были влажными, а серая шелковая юбка липла к ногам. Ее губы были испачканы красным. Как помада, только неаккуратно наложенная.

От обеих лягушек только шкурки остались. И, кажется, одна задняя лапка.

— Она меня слышит? — неуверенно уточнил Селиверстов.

— О да, я тебя слышу, стражник.

Призрак Катарины плавно развернулся и уставился на Олега голодными глазами. Она не могла переступить через границу круга, но я знал — ей этого ужасно хотелось. Пара лягушек — отличная вещь, если больше ничего нет. Но целый человек, наполненный теплой живой кровью, — это же намного лучше. Во всяком случае для того, кто раньше был вампиром.

— Боишься меня или все-таки подойдешь поближе? — Ее низкий грудной голос даже меня заставил дрожать. Селиверстов как завороженный подался вперед.

— Не двигайся, — рявкнул я. — Я же сказал стоять на месте и глаза вниз. Это последний раз, когда я для тебя что-то подобное делаю!

— Извини. — Олег смутился. — Я не думал, что это будет выглядеть настолько реальным.

— А думать тебя никто и не заставлял, — сказал я. — Иногда надо просто слушаться. Это техника безопасности, а не моя прихоть. Если я говорю — «падай», надо падать, а не размышлять, почему это я приказами разбрасываюсь. Понял?

— Извини, — повторил Олег. — Понял, конечно.

Катарина заскользила вдоль границы круга, выискивая разрыв. Я был уверен, что не допустил ошибки, но на мгновение мне стало не по себе.

— Я могу быть уверен, что она скажет правду? — деловито спросил Селиверстов, доставая ручку и папку.

— Ну в дело ты ее показания все равно подшить не сможешь. — Я пожал плечами. — Теоретически она вполне может солгать. Но мне кажется, что она хотела бы наказать того, кто ее убил. Они все этого хотят.

Катарина вздрогнула, как будто я ее ударил.

Остановилась и уставилась на меня.

— О чем ты говоришь? — спросила она. Ее голос накрыл меня, как снежная лавина.

Холодно. Темно. Я не сразу вспомнил, как надо дышать.

— Что ты такое сказал? — повторила она, прижимаясь всем телом к границе круга, точно хотела продавить невидимый барьер.

— Вы можете описать человека, который вас убил? — спросил Селиверстов.

Катарина смотрела только на меня и молчала, скользя ладонями по прозрачной стене. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

— Прикажи ей ответить. — Олег занервничал. — Ты же можешь? Сделай что-нибудь из своих магических штучек.

— «Магические штучки»? — Я усмехнулся. — Не в этот раз. Она просто не понимает, о чем ты говоришь.

Я следил, как двигаются ее кисти, потому что не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Катарине очень хотелось, чтобы я посмотрел, но я не мог. Может быть, Рэмбо или Терминатор справились бы с паникой, поднимающейся сейчас у нее внутри, как раскаленная лава.

Я не Рэмбо.

— Не понимает?

— Олег, извини, но это бесполезно. Она забыла, что умерла.

Иногда это случается. Бывает, что человек просто блокирует в памяти вещи, которые его травмировали. И намертво забывает о том случае, когда две бродячие собаки загнали его за гаражи, и это было так страшно, что он описался. Или о том, как однажды мама избила его табуреткой за то, что он не хотел есть кашу — и голова потом болела очень часто. Или о том, как его, уже взрослого пятнадцатилетнего парня, уверенного, что он может себя защитить, изнасиловали двое мужиков из машины, идущей по трассе Москва-Волгоград.

Иногда даже с помощью психолога они тратят кучу времени и сил, пытаясь добраться до таких воспоминаний. Люди не специально закапывают их так глубоко. Просто с ними очень трудно жить дальше.

Это такой специальный механизм, позволяющий защититься от зла. Ты говоришь себе «ничего этого не было». Но даже он не в силах отменить то, что случилось.

— Что значит — «забыла»? — спросил Селиверстов. — Как об этом можно забыть?

— Вот так, — ответил я. Другого ответа у меня для него не было.

Я выпустил руку Олега и наклонился, чтобы достать бутылку водки. Открутил пробку, прихватив полой балахона. Катарину бесполезно было держать здесь дальше. У нее началась истерика.

— Я не мертва! — кричала она, стуча маленькими кулачками в невидимый барьер. — Я не умерла! Я не могу умереть!

По щекам у нее текли слезы. Некоторые думают, что призраки не могут плакать, поскольку на самом деле они нематериальны, но это не так. Кто угодно расплачется, если другого способа справиться с тем, что с ним произошло, просто нет.

И я ничем не мог ей помочь. Стиснул зубы, шагнул вперед и принялся поливать круг и мечущуюся в нем Катарину дешевой водкой. Живые люди используют ее, чтобы забыть о тех вещах, которые их мучают. У мертвых нет тела, которое следует накачивать до бессознательного состояния, чтобы разорвать связь с миром.

Поэтому они просто исчезают.

Для изгнания призрака подходит любой крепкий алкоголь, но водка действует наиболее эффективно. Не знаю почему.

Когда все закончилось, я опустился на корточки и вылил на руки остатки водки. Вонять будет, конечно, но это ничего. Будем надеяться, что домой меня отвезут. Я сидел и пялился на мешок, в который был упакован наш единственный свидетель преступления. Только эта мертвая вампирша могла рассказать нам, где прячется чудовище, которое убило ее. Мне придется поднять ее.

Впрочем, от того, что у меня не осталось других вариантов, этот не стал нравиться мне больше.

В этот момент из-за угла вышел невысокий плотный мужчина в пальто. В левой руке у него был черный кожаный портфель. Тыщу лет таких не видел.

— Отлично! — бросил он. — Селиверстов, можете быть свободны.

— Это что такое? — строго спросил я. — Это кто?

— Извини. — Олег отвернулся. — У меня служба такая.

Мужчина протянул мне руку, ожидая, что я пожму ее, как вежливый человек.

Это был толстый и бледный человек из тех рыжих, кому нельзя загорать. У него был тот тип кожи, который называют кельтским: тонкая, молочно-белая, с целой стаей веснушек, рассыпанных по лицу. Зеленые глаза, слегка вьющиеся волосы морковного цвета — лет двадцать назад он наверняка здорово напоминал проказливого ирландского эльфа. Но не сейчас. Эльфы никогда не выглядят так, словно им хорошо за пятьдесят и все это время они питались исключительно фастфудом, вылезая из кресла только для того, чтобы сесть в машину.

Даже если они действительно так живут.

— Полковник Цыбулин, — представился он.

— Судя по всему, мне нет нужды называть свое имя, — сказал я. — Я не ожидаю, что вы объясните мне, что происходит, но это было бы очень приятно.

Руку я ему так и не пожал, и, поколебавшись, он убрал ее в карман.

— Кир… — начал Олег.

— Я у тебя что-нибудь спрашивал? — рявкнул я. — Нет? Вот и помолчи. Все, что мог, ты уже сделал.

— Кирилл Алексеевич, не нужно устраивать трагедию, — примирительно сказал полковник Цыбулин. — Вы же сами все понимаете, да? У людей есть обязанности.

— Кроме обязанностей у некоторых людей есть еще и совесть, — сказал я.

Олег шагнул вперед, загораживая Цыбулина, точно боялся, как бы я чего не сделал. Я криво усмехнулся. Не думаю, что у меня это на лице было написано, но я был в бешенстве. Знаете, это не очень красиво — врать мне, чтобы устроить шоу для своего начальства. Конечно, у Олега могли быть на это серьезные причины.

Некоторые госорганизации просто специализируются на создании хороших причин, по которым вы будете делать то, что им выгодно. Но Олег мог хотя бы намекнуть на то, что действует не совсем по собственному желанию.

— Здесь неподалеку есть хорошее кафе. Нам предстоит серьезный разговор, Кирилл Алексеевич. Будет лучше, если мы на некоторое время переберемся туда, — сказал Цыбулин.

— Будет лучше, если вы пойдете к черту, — огрызнулся я.

Может показаться, что я невежливый человек. И к тому же еще довольно глупый. Грубить представителю власти — не самый умный поступок. Но, во-первых, я очень не люблю сюрпризы. А во-вторых, было очень похоже на то, что я ему нужен. Позарез просто. Не знаю, как я это понял. Наверное, выражение его лица подсказало.

— Я попросил подполковника, — он особо выделил это слово голосом, — Селиверстова показать мне, как вы работаете, по той причине, что нам требуется специалист вашего профиля. Иными словами, я должен был проверить вас прежде, чем пригласить с нами сотрудничать.

Офигенно.

Просто офигенно, иначе не скажешь.

Всю жизнь мечтал работать в органах, да только никак не складывалось. Видимо, во мне было маловато патриотизма и желания послужить отечеству, потому что я как-то не слишком сильно обрадовался. Прямо сказать, вообще не обрадовался. Все мои эмоции были написаны у меня на лице.

— Не надо так переживать. — Полковник Цыбулин отечески положил мне руку на плечо. — Все к лучшему.

Ну да. Конечно. Он только забыл уточнить, для кого именно это все к лучшему.

Олег повернулся, чтобы уйти и оставить меня наедине с начальством.

— Погоди, — остановил его я.

Вытащил из пакета банку с оставшейся лягушкой и сунул ему в руки.

— Отнеси в тепло, потом террариум купишь, — сказал я. — Постарайся не дать ей подохнуть.

— Я не люблю лягушек, — буркнул Олег.

— Знаешь, подполковник, — я уставился на него таким мрачным взглядом, что он вздрогнул, — я тоже много чего не люблю. Но делать это все равно приходится.

Он продал меня за две звездочки и прибавку к зарплате. Может, я и злопамятная сволочь, но вот так просто спустить ему это я не мог. И не надо мне объяснять, что у него выбора не было. Всегда есть выбор, пока человек жив.

Селиверстов спрятал банку за пазуху, сразу сделавшись похожим на мелкого магазинного несуна. Кивнул с серьезным лицом. И потопал по направлению к моргу. Я знал, что ему стыдно. И надеялся, что он этот стыд хорошо запомнит.

— С чего вы решили, что я захочу с вами сотрудничать? — спросил я, не двигаясь с места. — У меня уже есть работа, и она меня вполне устраивает.

Кафе? А не пойти бы ему на фиг со всеми своими политесами? Мне и здесь было неплохо.

— А если я скажу вам, что, работая на нас, вы действительно сможете многое изменить? — спросил Цыбулин.

В его голосе проскользнули вкрадчивые интонации. Никогда раньше не думал, что такой массивный солидный человек, на котором обычное пальто сидело так, словно на нем были погоны, может напоминать маленькую зеленую змейку. Из тех, что вполне способны заползти тебе под одежду так, что ты этого не заметишь.

И мне это чертовски не нравилось, честно говоря.

— Я вам не поверю, — ответил я. — Извините, но пустыми обещаниями нас пичкают уже достаточно долго, чтобы появился иммунитет. Твой голос — решающий! Поддержи своего любимца — пришли эсэмэс на короткий номер! Пойди служить в армию! Покупай отечественное!

Последнюю фразу я произнес более громко, чем этого требовала элементарная вежливость. Ну и фиг с ним. Я не обязан быть с ним вежливым. В конце концов, это не я его сюда приглашал. Полковник Цыбулин выслушал все это молча, не прерывая меня, но мрачнея на глазах.

Вероятно, он не привык к тому, что ему возражают.

— Вы не оставляете мне выбора. — Он вздохнул.

— Что, если я не соглашусь на вас работать, вы меня пристрелите? — спросил я, постаравшись подпустить в голос побольше наглости. Чтобы не было заметно, насколько мне не по себе.

— Не нужно делать вид, что я монстр, — сказал он. — Вы же сами в эту ерунду не верите, Кирилл Алексеевич.

Я не ответил. Мне совершенно неинтересно было обсуждать с ним вопросы моей веры или неверия. Не его это собачье дело было.

— Поймите меня правильно, я не должен вам ничего говорить, пока не будут подписаны все нужные бумаги и я смогу быть уверен в вашей лояльности. — Полковник вздохнул, вытащил сигареты и закурил. Сигареты были отечественные. Патриот до мозга костей. Ни одна деталь не пропущена. — Но я кое-что все-таки скажу, потому что дела наши скорбные обстоят так, что вы мне действительно очень нужны. Мне лично. И не потому, что проваленное задание по вашей вербовке плохо скажется на моей карьере. Просто есть вещи, которые важнее и бабок, и карьеры, и политического устройства любой страны. Важнее и меня, и вас, и подполковника Селиверстова. И мне нужен человек, который будет драться на моей стороне не потому, что я его нанял и плачу ему за это.

Я смотрел на него и видел, что над его образом поработал хороший имиджмейкер. Что он месяц или даже два брал уроки сценречи. Что какой-то грамотный человек, разбирающийся в психологии, научил его правильно расставлять акценты, разговаривая с людьми. И самое поганое в этом было то, что я знал — он не врет. Пользуется всякими психологическими штуками, чтобы убедить меня сотрудничать, но не врет.

— Мы наблюдали за вами, — сказал он. — Вы делаете хорошее дело, потому что считаете нужным его делать. И вы делаете это безо всякой выгоды для себя.

— Селиверстов мне платит за консультации, если вы не в курсе, — буркнул я.

— Я не об этом. — Цыбулин покачал головой. — У меня есть график вашей работы. Кирилл Алексеевич, не валяйте ваньку. Сейчас вы в одиночку делаете для города больше, чем весь мой отдел. Но этого мало. Только объединив усилия, мы сможем действительно все изменить.

— А чем занимается ваш отдел? — спросил я.

— Вообще-то это секретная информация. — Цыбулин замолчал.

Но я молчал тоже, уставившись на него. Интересно, получится у меня забраться к нему в голову, если я сосредоточусь? Вполне возможно.

Он прикурил новую сигарету. Усмехнулся, видимо придя к похожему выводу.

— Мой отдел занимается преступлениями в сфере сверхъестественного, — сказал он. — Колдуны. Нежить. Поверьте мне, мы кое-что об этом знаем. Вы не единственный, кому уже давно стало ясно, что с этим нужно что-то делать. Слишком многие считают, что вполне можно срать там, где живешь, раз уж тебе это ничем не грозит. И в результате у нас покойники разгуливают по улицам и попрошайничают в метро, сумасшедшие монстры по ночам охотятся на людей, а кровососы устраивают притоны в центре города — и при этом все уверены, что все в порядке. Так не должно быть.

— Это хорошо звучит. — Я усмехнулся. — Но дело в том, что мне не нужен начальник.

— Конечно, вам не нужен начальник, — согласился он. — Вы уникальный специалист. Людей со способностями, подобными вашим, не так много. Поймите, мы вполне готовы обеспечить вам любые условия для работы, которые вам могут потребоваться.

— Мне для работы требуется, чтобы никто не лез в мою жизнь, — сказал я. — И я не люблю, когда мне врут. Я никогда не отказывался помочь Олегу, когда всплывало что-то по моему профилю. Но я терпеть не могу, когда из меня дурака делают. Цирковую зверушку.

— Поставьте себя на мое место, — предложил полковник Цыбулин. — У меня на руках есть проект, за который я отвечаю целиком и полностью. Не головой. Но, возможно, честью. И есть человек, о котором мне сказали, что он идеально подходит для работы в этом проекте. Как вы думаете, существует прибор, с помощью которого можно проверить способности вроде ваших?

— Насколько мне известно, нет, — осторожно ответил я.

— Вот в этом и трудность. — Он пожал плечами, стряхнул пепел на землю и обезоруживающе улыбнулся мне. — Согласен, это не совсем этично. Но я обязан был устроить проверку. Вы ее прошли.

— Горжусь невероятно, — буркнул я. — И что теперь?

— Вы готовы подписать контракт? — спросил Цыбулин.

— Кровью? — Я усмехнулся.

— Да нет, — ответил он. — Чернила вполне годятся.

Я кивнул. Он вынул бумаги из портфеля и протянул мне. Я просмотрел контракт, внимательно изучив все, что было напечатано мелким шрифтом. Ничего про обязательное присутствие на рабочем месте. Ничего про штрафы. Зато полстраницы про неразглашение государственной тайны.

— Мне теперь молчать придется о том, чем я занимаюсь? — спросил я. — Не пойдет. Есть люди, с которыми я работаю, и я буду продолжать с ними работать. А это предполагает обсуждение некоторых профессиональных вопросов.

— Да, неловко… — покивал Цыбулин. — Ладно, попробуем иначе. Мы наймем вас внештатным консультантом с правом ношения оружия и обязуем при необходимости сопровождать наши группы быстрого реагирования. Вы же сможете нас… оперативно консультировать?

Я хмыкнул.

— И в чем будут заключаться консультации?

— У меня в отделе работает много людей, которые могут убить чудовище, — сказал он, проникновенно глядя мне в глаза. — Но для этого они должны знать, куда стрелять. И, к сожалению, среди них нет ни одного, кто умел бы… налаживать контакт с мертвыми. Меня очень впечатлило то, что вы сделали вчера на стройке. Мы проверили грузовик, который оттуда уехал. Там не было ни одного… зомби. Только грязь и тряпки.

— У меня есть время подумать? — спросил я, подавив мгновенно вспыхнувшее желание зарядить ему в морду. Впечатлило его, видите ли. А меня впечатлило, что за мной фиг знает сколько кто-то следил, а я этого не почувствовал. Лох и раззява.

— Разумеется, — кивнул Цыбулин. — Я мог бы поторопить вас, Кирилл Алексеевич, потому что время не терпит. Вот только если я на вас нажимать стану, вы же плюнете на все то, что я вам тут рассказал, и сбежите. В итоге хорошо не будет никому. Вы рано или поздно поймете, что вести эту войну в одиночку бессмысленно, и сопьетесь. А я останусь без ценного специалиста в команде. Я не прав?

Он это ловко сформулировал. Никому не нравится выглядеть трусом.

И еще я подумал о Рашиде. О парне с «Курской», которого уложил позавчера. О хомяках в клетке с их чертовым беговым колесом.

— Вы знаете, что я соглашусь, — сказал я.

Сквозь дырку в крыше склада были видны антенны на соседней многоэтажке. Они торчали там, как рыбьи скелеты. По небу ползли тучи, и солнце моргало. Поднимался ветер.

— Знаю, — кивнул Цыбулин. — Я вообще неплохо разбираюсь в людях. И поэтому я знаю, что, когда у меня кончится сигарета, вы возьмете свою сумку и займетесь трупом. Не потому, что вам этого хочется. Просто вы не хуже меня понимаете, что убийца не будет ждать, пока мы раскачаемся.

— Попросите кого-нибудь забрать тело в морг, — сказал я. — Где это делать — без разницы, а тут холодно.

Цыбулин тут же достал из кармана небольшую рацию, нажал кнопку и бросил в микрофон пару коротких команд.

— Я не совсем понимаю, почему вы сразу не оживили ее, — проговорил он, пока мы медленно шли обратно к моргу. — Никто не собирается пытать вашу зомби.

— Это называется «поднять труп», — поправил я.

— Как вам будет угодно. — Цыбулин кивнул. — Олег Андреевич утверждал, что это вполне возможно.

— Вот пусть Олег Андреевич этим и занимается, — ответил я.

— Перестаньте, — он нахмурился, — это мелочно. Я знаю, что вы принципиально против поднятия мертвых людей. Но давайте не будем играть в игры. Мне точно так же, как и вам, известно, что эта жертва — не человек. Это вампир. Мертвец. Человекообразный паразит. И я так же, как и вы, хорошо понимаю их опасность для людей. А моя работа, извините, людей защищать. Вы не считаете, что пожертвовать удобством врага — назовем вещи своими именами — ради достижения этой цели вполне допустимо?

Вообще-то я никогда не считал, что цель способна оправдывать средства. Делая зло, можно получить в итоге только зло. Но в этом случае я не мог с ним спорить. В самом деле, вампир — это монстр. И действительно мы могли получить таким образом ценные сведения. Многие мертвые с радостью ухватятся за возможность отомстить своему убийце. Конечно, если он оставил им такую возможность.

Но идея поднимать труп мне все равно не нравилась. Я не мог это никак мотивировать. Не нравилась, и все тут.

Допустимо ли пытать монстра, чтобы поймать другого монстра? Я этого не знал.

— Есть одна штука, по которой плохих парней можно отличить от хороших, — сказал я. — Хорошие не делают зла, если без этого можно обойтись. Вот я и попытался. Это могло сработать.

— Это я уже понял, — усмехнулся он. — Мне было просто интересно. В любом случае вы можете действовать, как считаете нужным. Если бы я лучше вас знал, как это распутать, я бы сам это сделал. Идемте.

Голые деревья в сквере были как мертвецы. Я шел мимо их черных остовов, и снег скрипел у меня под ногами. «Как считаете нужным» — это хорошо. Отлично просто. Но кто сказал, что господин полковник предлагает мне свободу действий не потому, что у него пока нет способа заставить меня поступать так, как он считает нужным?

То ли Цыбулина здесь все хорошо знали, то ли вообще никому не было дела до посетителей, но пропусков у нас так и не спросили. Селиверстов ждал нас внутри, уставившись на пластиковый стаканчик с вонючим растворимым кофе таким взглядом, словно это был его личный кровный враг.

Спустя пару минут двое сотрудников протащили мимо нас каталку с мертвой Катариной. Правое переднее колесико у каталки теперь заедало. Но на меня никто даже не посмотрел, хотя связать присутствие чужого человека и порчу казенного имущества было легче легкого.

— Там перчатки новые привезли, — сказал Селиверстов, не глядя на меня. — Нитриловые. Тебе надо?

В принципе меня устроили бы и латексные, но так будет надежнее.

— Смотря чего мне это будет стоить, — бросил я.

Нехорошо, конечно, говорить со старым приятелем так, как будто ты все время ожидаешь от него подлости. Но что поделать, если я действительно не мог ему теперь доверять? Дело не в том, что Цыбулин был таким уж плохим человеком. Может быть, мы даже сработаемся. Но Олег должен был мне сказать.

Он не ответил, да ответа в общем-то и не требовалось. Замер в дверях. Спина как стиральная доска, кисти рук прячутся в карманах. Рявкнул на дежурного, отправляя его за перчатками. Приятно, когда есть на ком сорвать зло. Вообще-то это была хорошая попытка извиниться, но сейчас мне любые его извинения были нужны как собаке — пятая нога.

Посланный за перчатками старшина вернулся так быстро, точно от этого зависела его жизнь.

— Я останусь здесь? — спросил Цыбулин.

Не приказал, не проинформировал — именно спросил. Молодец. Я мог бы отказать ему, но не стал. Тому, что я не поднимаю мертвых, есть причина. Я слишком много знаю об этом процессе. И у полковника Цыбулина, раз уж ему приспичило со мной работать, она тоже должна появиться. Он утверждал, что у нас есть общие интересы. Мне следовало позаботиться о том, чтобы это соответствовало истине.

— Хотите, чтобы я вам это показал? — Я усмехнулся.

— Да, пожалуйста, если можно, — кивнул он.

— Можно… Вполне.

Я это очень спокойно сказал. Мягко даже. Но Олег Селиверстов почему-то вздрогнул и сделал шаг назад. Как будто это могло его защитить. Мне не стоило злиться. Есть правило, по которому зло притягивает зло как магнит. Я прекрасно знал об этом.

— Кир… — начал он.

— Хочешь мне что-то сказать? — оборвал его я. — Может быть, это потерпит до окончания шоу?

— Кирилл Алексеевич, не нужно это так называть, — попросил полковник Цыбулин. — Если вам это настолько неприятно, я могу уйти.

— Нет, — сказал я. — К сожалению, не можете. Вы хотели понять, почему мне не нравится идея поднимать мертвых. Некоторые вещи гораздо лучше объяснять наглядно.

— Интересно вы это повернули, — пробормотал он. — Хорошо. Начнем. В любом случае я вам очень признателен.

— Придержите свою благодарность до того момента, когда мы закончим, — сказал я. Поколебался и добавил: — Олег, спасибо за перчатки, а теперь сгоняй за кофе и коньяком. Не торопись.

Я не смотрел на него. Но мог поклясться, что у него на лице нарисовалось облегчение. В отличие от полковника Цыбулина, он немножко представлял, что за волшебное приключение нам предстоит. И промолчал. Может быть, он тоже решил, что так будет лучше. Машинки для чтения мыслей у меня не было, но я очень надеялся, что это так. Я злился на него. Действительно злился. Но мне все равно не хотелось, чтобы он считал меня монстром.

Мне всегда было интересно, что происходит с вампиром после того, как он умрет.

Когда умирает человек, ему приходится встретиться лицом к лицу со всеми поступками, мыслями и словами, которые составляли его жизнь. И нет таких, которым нечего было бы стыдиться. Смерть — это всего лишь дверь в иную жизнь. В ней нет ничего сверхъестественного или пугающего, кроме того, что человек сам для себя выдумывает. Но процесс перехода из истории в историю включает в себя один довольно неприятный момент.

Я называю его «моментом совершенства».

На очень короткое время человек становится чем-то вроде ангела. Идеальным существом, отлично знающим, что хорошо, а что плохо. И при этом абсолютно беспощадным к самому себе.

— Встаньте позади меня, — сказал я. — Постарайтесь не привлекать к себе внимание и молчите, что бы ни произошло. С того момента, когда мы начнем, любая моя команда должна выполняться сразу. И заприте дверь.

— Это может быть опасно? — деловито спросил Цыбулин.

Некоторые люди, задавая такой вопрос, на самом деле хотят, чтобы их успокоили. Но не этот. Полковник смотрел на меня так, как будто у него заранее были разработаны подробные планы на любой случай и он просто хотел знать, какой из них применить.

— Мне еще не приходилось поднимать того, кто раньше был вампиром, — сказал я. — Так что я не знаю.

Насколько мне было известно, этого вообще никто не знал.

Я вдел правую руку в перчатку и проверил, хорошо ли заправлен в нее рукав халата. Дверной замок сухо щелкнул. Цыбулин встал у меня за спиной, спокойный как танк. А у меня руки дрожали.

Что случается с тем, кто при жизни был монстром? Никаких преувеличений, никаких переносных смыслов. Действительно монстром, клыкастым и злобным, регулярно охотившимся на людей.

Страдает ли его душа от того, какой сволочью был ее владелец, пока кто-то не вырвал у него сердце? Как ему удается пролезть в иную жизнь после тысяч лет, проведенных в этой? Отличается ли эта жизнь от той, что достанется после смерти твоему соседу по подъезду, учителю истории и отличному дядьке? Я не знал ответов ни на один из этих вопросов.

Но теперь у меня был шанс отыскать их.

Я расстегнул молнию на мешке так, чтобы видеть лицо Катарины, помедлил и коснулся ее лба. Холод, пропитавший мертвую плоть, скользнул по моей руке, обвился, как плющ, вокруг запястья. Я почти ощущал, как он проникает в мою кровь и медленно, необратимо растекается по моему телу. Это иллюзия, но иллюзия более реальная, чем сама реальность. Потом чертовски сложно согреться. Никакая баня не поможет.

В этом холоде была влажная тяжесть глиняных комьев, пронизанных белыми нитями корней, и взвизг лопаты, зацепившей камень, и еще тревожный, плотный запах карболки, от которого меня мгновенно начало трясти.

Поднять мертвеца на самом деле не так сложно, как принято считать.

Гораздо проще, чем провести успешную глазную операцию, связанную с отслойкой сетчатки. Есть хирурги, которые за это берутся, но ни один из них не даст пациенту стопроцентной гарантии, что все получится. Иногда можно говорить только о вероятности улучшения. Или ухудшения — это уж как повезет. Нет, я мог облажаться, поднимая Катарину. Призвать — и не суметь удержать достаточно долго, чтобы добиться от нее внятных ответов на нужные вопросы. И тогда мы бы просто потеряли труп.

Но я не поэтому отказывался.

Когда поднимаешь мертвого, даже ненадолго, всегда есть шанс испортить человеку всю последующую жизнь. Хорошо, если обойдется несколькими сеансами у психоаналитика и покупкой успокоительного в аптеке.

Надеюсь, у мертвых вампиров есть психоаналитик.

Я сделал долгий, медленный выдох и нашел нужную точку у Катарины на лбу — чуть выше переносицы. Многие из тех, чья работа связана с покойниками, избегают имен. Они говорят — «тело», «труп», иногда — «препарат». Между ними и мной есть кое-какая разница. Я не работаю с трупами, хотя с первого взгляда может так показаться. Я работаю с людьми, жившими или живущими в этих трупах. И мне не стоит об этом забывать.

Кожа была неприятно дряблой. Казалось, надави я чуть сильнее — и она начнет расползаться прямо у меня под пальцем. Руки у меня дрожали. Надо было заранее коньяку накатить. Почему хорошие идеи приходят мне в голову с таким запозданием?

— С вами все в порядке? — настороженно спросил Цыбулин.

— Да, — сказал я. — Помолчите.

И закрыл глаза. Не то чтобы это было обязательно, но мне так проще видеть, с чем придется работать.

Вообразите себе белую нить, которая выходит из вашего тела в районе копчика. Такую, из которой вяжут толстые свитера.

Она сияет.

Если вы постараетесь, вы сможете почувствовать тепло подушечкой указательного пальца, дотронувшись до самого нижнего позвонка. Некоторые медиумы считают, что это часть эфирного тела, в котором сохранилась память об отвалившемся хвосте. Эта нить, как пуповина, связывает человека с телом его предыдущего рождения. Так в новый паспорт принято ставить штамп с вписанным от руки номером старого. У большинства людей она совсем короткая. Уже в полуметре от человека ее невозможно нащупать.

Но она не исчезает на самом деле.

Сейчас я прижимал пальцем другой ее конец. Мне оставалось только дернуть за него, втащив того, кто уже не должен был быть Катариной, в лежащий передо мной труп.

Белая нить выходила из середины лба мертвой вампирши, тянулась вверх, сквозь потолок. Она подрагивала, как будто оставалась живой. Как будто что-то поддерживало ее существование. Обычно нити, связывающие душу с ее предыдущим телом, вялые и хрупкие, как мертвые водоросли. Эта была плотная и упругая, как резинка. Рабочая, если вы понимаете, о чем я.

Странно.

Как будто человек, находящийся на том конце, не раз пытался самостоятельно скользнуть обратно. Вспомнить что-то. Как правило, людей мало интересует, кем они были в прежнем рождении. Не трудитесь подсовывать мне тематические тесты, раскиданные по интернету. Может быть, они имеют отношение к почесыванию чувства собственной важности, но не к чему-то большему.

О-о, я был Наполеоном!

О-о, я была Петром Первым!

О-о, я была знатной римской гетерой — кстати, а что это значит?

Но здесь это было по-настоящему. Может быть, гипноз — иногда это помогает разбудить память. Может быть, повторяющиеся кошмары, в которых всплывают эпизоды из прежней жизни. Нормальные люди не принимают их всерьез, но похоже, что она принимала.

— Катарина, услышь меня, — сказал я, и нить мгновенно сделалась почти горячей. — Здесь, где спит твое тело, я открываю тебе дорогу назад.

«Спит». Хорошее слово. Некоторые говорят «ждет», но мне так нравилось больше. С тем, кого ты хочешь протащить через смерть, нельзя о ней говорить.

Мне следовало пообещать ей что-нибудь.

Любовь.

Безопасность.

Открытие истинной картины мира.

Но я не успел даже придумать, что именно нужно положить в эту мышеловку, чтобы мышка соблазнилась. Я был готов к сопротивлению, но не к тому, что получил. Катарина рванулась мне навстречу с отчаянной храбростью человека, которому нечего больше терять. Горячая, влажная нить дергалась у меня под пальцем. Как пульс.

Цыбулин молчал. Сверлил взглядом мою спину и молчал, как я ему велел.

— Дайте мне руку, полковник, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно.

Должно сработать. С Олегом это дважды прокатило. Понятное дело, призрака бы он и без меня рано или поздно разглядел, но так быстрее вышло.

Я знал, что сейчас происходит на другом конце этой нити. И я хотел, чтобы он тоже узнал. Цыбулин коснулся моей левой руки своей спокойной холодной ладонью. В отличие от меня, он все еще ничего не чувствовал. Хороший, качественный такой «глухарь». Чертовски хорошо защищенный от всякой сверхъестественной дряни.

Зависть — плохая приправа к чему угодно, но к ритуальной магии — особенно.

Может быть, поэтому блюдо оказалось таким острым.

Многие люди хотя бы однажды бывали во сне не собой. Кем-то другим — птичкой, рыбкой. Королем Средиземья. Это не очень страшно, если в процессе ложная сновиденная память не начинает расползаться, как плесневелая тряпка, позволяя настоящей памяти выглянуть наружу. Когда ты поднимаешь мертвого, это больше похоже на шизофрению. Ты знаешь, кто ты, что с тобой происходило до этого момента и где ты находишься. Но другая часть твоей памяти, принадлежащая мертвецу, точно так же реальна.

Я был Мари Дюпон.

Материно наказание.

Слюнявая кукла.

Мерзость.

У меня шрам на подбородке — от удара о край стола в шесть лет, когда я уронила (уронил?) на пол тарелку. Папа хотел, чтобы я узнала, каково тарелке, думая, что это поможет мне стать аккуратной. Но он был мне не настоящий папа и не знал, что таких, как я, не исправишь.

Мой настоящий папа сдох под забором после того, как узнал, что я родилась.

В таких, как я, живет дьявол — так говорит мама. Я никогда не буду такой же красивой, как она. Когда я улыбаюсь, у меня изо рта капают слюни. У меня толстая голова, нет мозгов, и я ломаю все, что мне дают.

От меня не будет толку.

Меня даже нельзя продать на органы, потому что никому не нужны такие плохие органы. С ними живут только такие уроды, как я. А уродов не лечат, когда они болеют. Их выбрасывают на улицу, чтобы они сдохли под забором. Так говорит бабушка, а она не будет врать, потому что она меня любит.

Мне двадцать восемь лет. Это много. Обычно девочек отдают замуж, но меня никто не взял, потому что я не девочка. Я урод, и вонючка. Но меня не выбросили, и я не сдохла, как папа. От этого я узнала, что меня любят.

Когда любят, тогда не выбрасывают.

Я стоял над трупом вампирши в городском криминальном морге на первом подвальном этаже. Одна рука — у нее на лбу, вторая мертвым хватом держит выдирающуюся руку полковника Цыбулина. Кажется, ему все это теперь не слишком нравилось.

Ничего, не смертельно.

И точно так же я стоял позади дома Мари Дюпон, бездумно поглаживая свою правую грудь в ожидании очередного извращенца, готового заплатить за возможность потискать живой кусок мяса, не понимающий, что с ним происходит.

Темное и густое текло сквозь меня, билось в грудную клетку, не находя выхода.

Не зная, что есть выход.

— Открой глаза, Катарина, — сказал я. — Живи.

Мари хватанула губами воздух. Еще раз. И упала на землю — там, где стояла, разбив голову о помойное ведро.

— Я иду, — прошептала она.

В ней не было страха.

Мари точно знала, что однажды это произойдет. Что кто-то придет за ней и разобьет ее жизнь на бесполезные маленькие кусочки. Так всегда бывает с подарками, которых ты не заслуживаешь.

Это было неправильно. Это все было жутко неправильно. Умершие никогда не хотят возвращаться, инстинктивно не доверяя тому, кто тянет их назад. Правильно делают в общем-то, хотя на самом деле ни у кого из них нет шансов против некромага.

Ресницы Катарины дрогнули. Она послушно открыла глаза. Не с первой попытки, как будто у нее внутри что-то слиплось или заедало, но открыла. Губы беззвучно шевельнулись. Ну да, я же не приказывал ей говорить.

Боль в разрезанном животе оказалась чудовищной.

Я согнулся, уткнувшись лицом в мешок, выругался, едва сумев выдавить из себя пару слов. Цыбулин закашлялся, скрипнул губами, но продолжал дисциплинированно молчать. Настоящий военный. Я бы так не смог.

Мне было скользко и холодно. Я думаю, что те, кто наполняет московские вокзалы и улицы живыми мертвецами, в этот момент прерывают контакт, чтобы избавить себя от неприятных ощущений. Я хорошо представлял себе, как это будет, но так и не убрал руку.

Я не мазохист. Просто мне хотелось, чтобы Цыбулин понимал, что именно мы делаем с другим человеком.

— Как тебя зовут? — спросил я. — Отвечай.

— Катарина, — сказала она, уставившись в потолок.

Мешок шевелился и шуршал, но лицо оставалось спокойным и неподвижным. Ноги и руки у нее конвульсивно дергались — тело еще не понимало, что с ним произошло. Так бывает, когда поднимаешь кого-то с обширными повреждениями.

— Ты помнишь, что с тобой произошло?

— Я умерла, — ответила она равнодушно.

— Почему ты умерла?

— Меня разрезали и вынули органы, без которых трудно жить дальше. — Она на мгновение задумалась и добавила: — И украли кровь.

«Украли»? Не думаю, что кто-то кроме вампира мог бы описать это так. Боль стала почти переносимой — или, может быть, я просто перестал воспринимать ее слишком остро. Быть живым человеком удобнее, чем мертвым. У живых — гибкая психика, позволяющая не чувствовать вещей, несовместимых с жизнью.

Цыбулин прекратил выдирать у меня свою руку. Собрался. И, кажется, успокоился. Нужно будет сказать ему потом, что он хорошо держался.

Катарина сейчас была — сплошной комок боли и страха.

Я вполне мог избавить его от необходимости проживать эту боль вместе с ней. Без этого можно было обойтись. Но я этого не сделал. Значило ли это, что я злой колдун вроде Ника?

Я не знал.

— Посмотри на меня, — сказал я. — Как это произошло?

Катарина уставилась на меня. Взгляд у нее был как заброшенный тоннель, пустой и гулкий. И тьма, заполнявшая ее, вошла в меня.

У меня случалось такое с живыми людьми, но раньше я не задумывался о том, что у мертвых тоже бывают свои шрамы. Есть вещи, которые не оставляют тебя даже после того, как ты умрешь.

А еще с живыми людьми это никогда не было так, как будто ты плывешь среди темных волн, которые вздергивает вокруг тебя ветер. Захлебываешься, суматошно молотя руками, ловишь ртом воздух пополам с соленой жидкостью, не зная, что у тебя на губах — морская вода или кровь.

И тонешь во тьме, забывая о том, кто ты есть.

У него была машина «жигули», длинные белесые волосы и фотоаппарат со съемной вспышкой.

Он сказал, что это необходимо для искусства. Она же такая талантливая, такая раскованная девочка. Эта роль — главная роль в фильме! — просто создана для нее. Нужно только доказать это.

«Думай об этом, как о конфете», — сказал он, расстегивая ширинку и вываливая из нее что-то красное и пахнущее рыбой.

«Тебе понравилось? Тебе ведь понравилось, маленькая сладкая шлюшка?» — спросил он, когда все закончилось. Она точно знала, что останется здесь, в лесу за МКАДом, если ответит неправильно. Есть причина, по которой некоторые девочки, с которыми это происходит, никогда не возвращаются домой. Они говорят: «Я всем расскажу, я пойду в милицию, и ты пожалеешь об этом, сволочь». Если у тебя не вышло отбиться чуть раньше, ты не в том положении, чтобы угрожать. Это ты была легкомысленной и глупой. Это ты дала ему повод думать, что он может так обойтись с тобой. И это ты так хотела попасть в кино, что села к нему в машину одна и позволила отвезти тебя на пленэр. И кто виноват, что теперь ты — шлюха?

Вспомни, он ударил тебя только потом, когда ты не захотела раздвинуть ноги. А до этого ты сама… Ты же сама…

Для искусства.

Она наверняка бы пережила кровь, текущую по ногам, но у него в багажнике была лопата. И теперь ей казалось совершенно естественным, что он прихватил ее на тестовые съемки. Мало ли, пригодится.

«Да, — сказала она. — Мне понравилось».

Ей было тринадцать, и назавтра ей нужно было в школу.

Она носила это в себе потом, как носят в ноге кусочек стекла, который так и не смогли обнаружить в травмпункте. Не больно. Ни хрена не больно обычно, только иногда простреливает от подъема ступни до бедра. И еще очень редко ты просыпаешься ночью, чувствуя, как он медленно поднимается вверх. Он ползет по кровеносным сосудам к сердцу, чтобы убить тебя.

Когда клыкастый монстр предложил ей возможность стать сильной и отомстить, ей уже было все равно, чем за это придется заплатить.

Она выследила его и пришла к нему ночью. Он был слаб. Найти его оказалось нетрудно, а войти к нему в дом — и того легче. Он открыл дверь, уверенный, что сам дал ей адрес.

Стариковская кровь была вялой и вонючей. Ее чуть не стошнило ею прямо на дырявый ковер. Она могла зачаровать его, чтобы он не боялся. Вместо этого она просто лишила его возможности двигаться и вцепилась в открытое горло. На дне его глаз дрожал страх — тонкая, блестящая пленочка.

Ей казалось, что, когда он умрет, она снова почувствует себя в безопасности, но этого не случилось.

Я пришел в себя под каталкой. У меня ломило виски и горло драло так, словно я умудрился где-то подцепить ангину, сам того не заметив.

Воздух выходил из меня с хрипами, пробулькивал через горло, но меня так и не вывернуло. В отличие от полковника, успевшего выдернуть у меня свою руку и отойти к дальней стене. Он торопливо вытирал лицо бумажными салфетками.

Ничего, бывает и хуже. Во всяком случае, мы оба смогли увидеть, кто убил Катарину. Потом, когда продрались через шрам, с которым ей так и не удалось справиться, хотя она очень старалась. После обращения Катарина обрела власть и теперь могла не церемониться с теми, в ком можно было разглядеть тень того парня из «жигулей».

Именно это привело ее к смерти.

Впрочем, «увидеть» — это слишком мягкое слово. Правая ладонь полковника Цыбулина никак не могла отлипнуть от солнечного сплетения.

От той точки, куда Ник воткнул черный ритуальный кинжал. Это оказалось совсем не так больно, как думала Катарина.

Но когда она умерла — вот это оказалось по-настоящему плохо.

Катарина была немертвой лет восемь или около того. Совсем недолго, по вампирским меркам. Никто не предупреждал ее, что смерть может здорово отличаться от небытия. Некоторые уверены, что вампиры должны разбираться в смерти гораздо лучше нормальных людей, но это не так. Они знают способы оттянуть момент встречи с ней, но это не значит, что они хорошо с ней знакомы.

Она прошла по его следам до самых дверей квартиры и долго скользила вдоль защитного периметра, выискивая щель. Не думаю, что ей удалось бы что-нибудь сделать, даже если бы она проникла внутрь, но ненависть и желание отомстить заставляли ее действовать. Мы теперь, наверное, даже карту могли бы нарисовать.

Похоже, мне сегодня было чем гордиться.

Чего я до сих пор не понимал, так это того, зачем Нику кровосос понадобился. И это здорово меня беспокоило. Нет таких ритуалов, для проведения которых был бы нужен немертвый. Во всяком случае, я о таких ничего не слышал.

Терпеть не могу сюрпризы.

— Возьмите салфетку, — бесцветным голосом сказал Цыбулин.

— Зачем?

— У вас кровь идет.

Я содрал перчатку и провел рукой по лицу. Так и знал. Всегда этот момент упускаю. Кровь капнула на казенный халат.

Интересно, чем они их тут стирают, что желтоватых разводов не остается? У меня дома ни одной белой шмотки нет. И не потому, что мне цвет не нравится.

Пришлось запрокинуть голову, прижать салфетку к носу и так вставать. Неудобно, конечно, но прямо сейчас не я тут был главным страдальцем.

Вампирша лежала передо мной, запеленатая в черный мешок для трупов. Ее лицо было безучастным, глаза — сухими, грудь оставалась неподвижной. Зомби не способны выражать эмоции.

Но внутри себя она плакала так, как будто ее горе никогда не пройдет.

— Уходи, — сказал я. — У меня больше нет власти над тобой.

И она ушла.

Мешок сдулся. Я на мгновение задумался, как полковник Цыбулин будет объяснять пропажу тела из запертого помещения, но почти сразу оборвал себя. Не мое это дело. Своих проблем хватает.

Я знаю кое-кого, кто считает, что распределением новых жизней после смерти занимается специальное мудрое существо, оценивающее все наши поступки. Это было бы вполне логично, но на самом деле все обстоит немного иначе.

В тот момент, когда человек умирает, у него внутри словно щелкает потайной рычажок. Он встает в положение «по умолчанию». И тогда человек становится таким, каким его изначально задумал бог. Я не очень в него верю, но ничем другим этот эффект объяснить не могу.

Это длится не так долго — минут десять или около того, пока душа не нырнет в свою следующую историю, которая вылепит из него нечто совершенно иное. Некоторым эти десять минут кажутся вечностью.

Вечностью, проведенной в аду.

Я не сомневаюсь, что вы — именно вы, тот, кто читает эти строчки, — хороший человек.

Вы не пинаете маленьких собачек, не насилуете детей, не воруете еду у пенсионеров и не берете взятки. Вы никогда не напиваетесь так, чтобы потом не помнить, что делали, и не распахиваете полы своего пальто в троллейбусе, чтобы кто-нибудь увидел ваш член. Вы молодец и вообще никогда не совершаете действительно плохих поступков.

А теперь вообразите, что вы делали все это раньше, но только сейчас об этом вспомнили. Сейчас, когда вы — хороший человек.

Что-то вроде этого вы и почувствуете, когда вам придется оценить прожитую вами жизнь с позиций совершенного существа. Никаких оправданий. Никаких уважительных причин. Никаких способов искупить свою вину.

Все уже сделано, и ничего нельзя исправить.

Каждый из нас рано или поздно умрет. И каждый из нас, сколь угодно циничный и равнодушный, однажды получит в свое распоряжение идеальную совесть, общаясь с которой проведет время до следующего рождения. Я не уверен, что это срабатывает. У меня нет ни одного доказательства того, что в каждой следующей жизни человек изо всех сил старается быть лучше, чем в предыдущей.

Но эту следующую жизнь он выбирает себе сам.

Обычно — неосознанно, потому что никаких сил нет сохранять сколько-нибудь приличное осознание, когда тебе так больно и так стыдно. Иногда этот выбор выглядит чертовски глупо и жестоко. Примерно в той же степени, что и — знаете, наверное? — «если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя».

А потом истеки кровью, занеси инфекцию и умри от заражения. Это все равно будет лучше, чем еще раз почувствовать себя чудовищем.

Мне остается только верить в то, что разработчик этой системы знал, что делал. Во всяком случае, все остальное у него вышло намного лучше, чем если бы этим занимался я.

Я знаю, что из себя представляет смерть, и могу доказать, что она вовсе не является концом чего бы то ни было принципиально важного. Но есть причина, по которой я изо всех сил стараюсь выжить и протянуть подольше.

Я не очень хороший парень на самом деле. И я боюсь смерти.

У Мари Дюпон была паршивая жизнь и до того, как я в нее влез.

Только теперь она знала, как так вышло, что она ею живет. И я не был уверен, что на ее месте смог бы поступить с собой так же.

— Я должен извиниться перед вами, — сказал полковник Цыбулин. — Я не знал, как это… как все это работает. Наверное, мне не стоит этого говорить, но вы — страшный человек.

У него в глазах был ужас, старательно скрываемый, но все же вполне различимый. Он протянул мне руку.

Секунду или две я тупо смотрел на нее, пытаясь понять, что этот мужик от меня хочет. А потом протянул свою. У меня пальцы были перемазаны кровью, но это уже было не очень важно.

Репутация — жуткая вещь, особенно если она вам не по размеру.

Конечно же он рассказывал ей, чем занимается!

Разумеется.

Иначе и не могло быть, они же очень давно вместе. У нее просто это вылетело из головы. Наверное, это было что-то сложное. Что-то такое, чего она не смогла понять, когда он объяснял.

— Ты никогда ничего не помнишь, — раздраженно бросил Папернов. — Ты никогда ничего не слышишь. Почему мне все приходится повторять тебе по сорок раз?

Она не знала, почему она такая тупая. В последнее время она чувствовала себя больной. Но ей все равно было стыдно.

Нож смотрел на нее со стола, подмигивая блестящим гвоздиком в рукоятке. Не было ничего проще, чем взять его и воткнуть себе в солнечное сплетение.

Домой меня довезли, и это было хорошо, потому что видок у меня был тот еще.

И еще пол-литра виски во внутреннем кармане куртки. Когда мы поднялись наверх, Цыбулин вытащил из стола дежурного бутылку с квадратным донышком и протянул мне. Молча. Кое-кто мог бы назвать это взяткой, но не я. Во всяком случае, не сейчас.

Полковник рассчитывал на мою лояльность в будущем, но это не подарок был.

Лекарство.

Я поднялся к себе в квартиру, сгреб всю наличку, какую нашел, и рванул к ближайшему банкомату, чтобы запихать ее на карточку. Можно было, конечно, и в банк нагрянуть — по понедельникам они работают до восьми. Но я меньше всего сейчас хотел топтаться в очереди и разговаривать с живым человеком по ту сторону стойки.

Не знаю, кто придумал интернет и банкоматы, но он сделал это для таких, как я.

На счете у меня оставалось восемнадцать рублей и тридцать восемь копеек. Не совсем та сумма, которая мне прямо сейчас нужна была в электронном виде.

Есть кое-что, что можно оплатить только таким образом. Мне надо было свалить отсюда подальше, потому что сил моих не было уже пялиться на снег, людей и фотографии с места преступления.

Я чувствовал себя так, как будто у меня внутри была вечная мерзлота. И вообще ни черта больше — ни оленей, ни ягеля, ни чукчей.

Есть вещи, которые можно вылечить, хорошенько отоспавшись или нажравшись в сопли, но это была не одна из них. Я не мог уже с этой поганой погодой в одном городе находиться. Я промерз насквозь, как лягушка зимой в мелком пруду, а еще даже январь не наступил.

Погода? Ладно, вы меня поймали. Понятное дело, что проблема была не в температуре на улице. И не в метели даже, хотя когда вам в морду лопатами швыряют снег, пока вы идете от метро домой, — это не очень приятно. Проблема была во мне.

Некоторые уверены, что это трусость — удирать от трудностей, но иногда другого выхода не остается. Бывает, что нужно взять тайм-аут, иначе дальше работать хоть сколько-нибудь эффективно не получится. Мне не так много было надо.

Чтобы меня все оставили в покое.

И чтобы на деревьях были листья.

И согреться.

Большинство людей приходит за такими вещами в турагентство, а потом удивляется, почему вокруг шастают толпы туристов. Я делаю это иначе. Есть много мест, куда нормальные отдыхающие заглядывают неохотно. Туда не бывает групповых туров с прямыми перелетами. И с пятизвездочными отелями тоже напряженка, зато одиночества и солнца — хоть в мешки складывай и запасай на зиму.

Как правило, чтобы добраться туда, не нужно много денег. Мне для этого достаточно просто дойти до ручки. Осознать, что уже все равно куда драпать, лишь бы подальше отсюда. И — ап! — кто-нибудь из монстров авиаперевозок моментально объявляет безумную суточную распродажу билетов с неудобной ночной стыковкой где-нибудь в Дохе, Абу-Даби или Коломбо. В таком состоянии мне все равно, куда лететь, лишь бы в пункте прибытия тепло было. И побыстрее.

Я стоял перед банкоматом, в пятый раз выплевывающим слегка потертую купюру, и старался думать о горячем белом песке. Ни о чем больше.

У меня перед глазами маячило тупое, несчастное лицо Мари Дюпон. Человека, который больше никогда не хотел иметь возможность причинить кому-нибудь вред.

Я сказал — человека? Плохой признак.

Виски обжег мне губы и горло, но согреть так и не сумел. Так бывает.

Подходящие билеты я нашел почти мгновенно, хотя под Новый год цены обычно взлетают до небес. Не иначе кто-то решил организовать ночную распродажу специально для меня. Немного найдется фриков, готовых провести новогоднюю ночь в старом аэропорту Дохи, где вообще ничего нет, кроме пары кофеен и магазина дьюти-фри, но для того, чтобы улететь в Бангкок за сто двадцать баксов, я еще и не на такое способен.

В конце концов, бутылку шампанского в одно рыло я и там вполне мог приговорить. Разве что от оливье придется отказаться — в ручной клади его не провезешь, а там достать негде.

Великая жертва, кто бы спорил.

Поездом, автобусом или паромом из Бангкока можно уехать в тысячу разных мест, и все они годились для того, чтобы что-то сделать с зимой, засевшей у меня внутри как заноза. Нормальные туристы так не ездят, но я сейчас как-то не слишком напоминал нормального. Настолько «не слишком», что даже прикинул, не взять ли мне в городе мотоцикл напрокат, чтобы доехать на нем до Сураттани, а оттуда паромом перебраться на Самуи.

Хороший вариант на самом деле. Дешево, сердито и в полном одиночестве.

Но прежде, чем приступать к упаковке трусов и документов в рюкзак, мне следовало закрыть кое-какие хвосты. Это всегда приходится делать, даже если не хочется. Если ты сам не вспомнишь о них, они не постесняются о себе напомнить.

От изучения карты побережья и отчетов на форуме Винского меня оторвал телефонный звонок. Марина. Вообще-то до четверга еще было очень далеко, но не брать трубку, когда тебе клиент звонит, — плохая политика.

Вот только разговора с ней мне сейчас не хватало для полного счастья.

— Кирилл Алексеевич? — спросила она. Голос у нее был как стекло — нервный, прозрачный и холодный. Знаете, как будто она заранее решила, что я ей врать буду.

— Да, — помедлив, подтвердил я.

За последние несколько дней мне пришлось побывать хреновой прорвой разных людей. Это сбивает с толку, даже если ты прекрасно понимаешь, что все это — не по-настоящему. Что оно не имеет отношения к твоей собственной жизни.

— Вы что-нибудь уже нашли?

— Кое-что.

Хороший ответ. Просто отличный, если речь идет о разговоре с клиентом насчет заказа, по которому даже еще все сроки не вышли.

— Что именно? — Я почти видел, как она щурится, прижимая к уху телефонную трубку и одновременно прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Там играла музыка.

Мне следовало солгать ей.

Некромагия — не та вещь, которую можно передать по наследству, как цвет глаз или склонность к шизофрении. И лучше бы Марине не знать о том, что за парень сделал ей ребенка. Так всем спокойнее будет.

Я был готов к тому, что она потребует назад свой задаток. Что презрительно подожмет губы и скажет: «Я так и знала, что вы мошенник-гипнотизер». От оскорблений не умирают. От испорченной репутации — тоже.

— След, — сказал я. — Извините, я сейчас не могу говорить. На выезде.

— Позвоните мне, когда сможете, — попросила она. Ровненько так, без эмоций. Совсем. — В любое время.

Я кивнул, не подумав о том, что она не может меня увидеть.

— Я буду очень ждать, — настойчиво добавила она.

— Я позвоню, — сказал я и нажал кнопку отбоя.

Тишина. Чертовски хорошая вещь, если подумать.

Было бы здорово, если бы все мои проблемы решались так же просто. Щелк! И нет никакого злого колдуна, который один раз уже поймал тебя за задницу. И можно спокойно сказать Марине, что мужчина, которого она ищет, недавно умер.

Хотите приехать в морг?

Думаю, она бы захотела. Некоторые люди все стараются делать правильно; Марина как раз из них была. Зуб даю, она бы даже за могилой потом ухаживала. И всем было бы лучше. Любить память о человеке — занятие легкое и вполне безопасное, даже если человек этот при жизни был сволочью.

А вот куда в нашем раскладе приткнуть живого Ника, я не понимал.

Говорят, что все ответы можно найти на дне бутылки. Не знаю, в чем было дело, но у меня не получилось. Может, врут все или бутылка была неправильная, но к тому моменту, когда виски кончился, у меня вообще никаких мыслей не осталось.

Ну разве что «сырые сосиски — это хреновая закуска». Не совсем тот ответ, который был мне нужен.

Наверное, я не самый умный в мире парень. У меня плохо с математикой, и я вряд ли отличу предел от функции второго порядка, даже если они вцепятся мне в горло. Я не слишком хороший психолог. Зато я легко смиряюсь с тем, что для решения некоторых проблем требуется кто-то, у кого мозги получше варят.

Было около десяти часов вечера, когда я набрал Рашида и спросил, могу ли я приехать к нему прямо сейчас. Вообще-то шляться пьяным по гостям не очень вежливо, но у меня выбора особого не было. Можно было еще об стенку головой побиться, но сомневаюсь, что это помогло бы.

Он ответил «валяй» таким голосом, как будто не спал последние двое суток, но я сделал вид, что не заметил этого. Я умею быть тактичным. Правда. Сегодня просто неподходящий для этого день.

У Шредингера никогда не было кошки.

Это важно.

Я знаю кое-кого, кто думает, что эксперимент, включающий в себя кошку, закрытый ящик, радиоактивную частицу и ядовитый газ, с вероятностью 0,5 попадающий в этот ящик, чтобы убить кошку, действительно был проведен. Во имя науки. Потому что в то время нельзя было иным образом получить доказательства того, что элементарные частицы могут существовать как в виде корпускул, так и в виде волны.

Тот самый знаменитый эксперимент, в котором кошка жива и мертва одновременно.

Я вылез из машины на проспекте под фонарем. Во дворы, к дому Рашида вела узкая асфальтированная дорожка. Темная. Не то чтобы мне нужно было пройтись. Без прогулки по метели я бы как-нибудь обошелся. Я должен был чувствовать себя пьяным, но не чувствовал.

Просто мне казалось, что за мной кто-то следит.

Такое дурацкое, щекотное ощущение между лопаток. Кто-то хотел знать, куда это я собрался на ночь глядя. Кто-то смотрел на меня, оставаясь невидимым. И меня это чертовски нервировало.

Перед тем как свернуть во двор, я огляделся. Никого. В одиннадцать вечера на московских улицах обычно полно народу, но это в центре. В спальных районах люди в это время суток мирно смотрят телевизор или гоняют монстров в компьютерном мониторе. В крайнем случае — сидят в кабаке возле метро. Словом, там, где тепло, светло и снега нет.

А здесь, на улице, только машины по проспекту просвистывали. Из чьей-то открытой форточки вытекал густой запах домашних котлет. И картофельного пюре, приготовленного, как надо, с куском сливочного масла и топленым молоком.

Если ты чувствуешь, что за тобой наблюдают, всегда есть шанс, что это паранойя. Но шанс — не гарантия. Я вполне мог позволить себе рисковать собственной шкурой, но идея навести какого-нибудь злого монстра на квартиру Рашида меня не очень привлекала. Он наверняка справился бы с любой тварью, с которой мог бы справиться я. Вот только сейчас он отвечал за безопасность еще одного существа.

Сам не знаю почему, но называть того, кто был четха, человеком у меня язык не поворачивался.

Существо — не такое плохое слово. Во всяком случае, не оскорбительное.

Рашид приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы я мог с трудом протиснуться. В левой руке у него был здоровенный серебряный крест с заточенным основанием, а в правой — АПБ с наверченным на него глушителем. Стрелять у себя в подъезде — плохой способ сохранить нормальные отношения с соседями. Особенно после одиннадцати. Но иногда других способов остаться живым не остается. Нечасто, конечно, но так тоже бывает. К тому же это не такой уж громкий звук. Лампочка громче взрывается.

Вообще-то он не в ладах с оружием. Рашид — слишком хороший медиум, чтобы таскать при себе пистолет. Помимо прочего, это означает, что большую часть времени он ведет себя не совсем адекватно.

— От тебя снова несет вампиром, — вместо приветствия выдал он. — Может быть, объяснишь почему?

Без паузы, не задумываясь, словно вонь ему в нос била. Нормальные люди так утечку газа унюхивают, как он — нежить.

— Легко. — Я усмехнулся. — Это потому, что я по уши в вампирах.

— Звучит хреново, — заметил он. — Но все равно заходи, раз пришел.

Пока я вылезал из ботинок и пытался пристроить на вешалку мокрую от снега куртку, Рашид высунулся на лестничную клетку. Надеюсь, никто из его соседей в это время не прилип к дверному глазку. Не думаю, что кому-то может понравиться жить рядом с парнем, который по ночам выскакивает из квартиры с пистолетом и крестом. И лицо у него при этом такое, как будто он уверен, что за мусоркой притаился монстр.

Мне бы это точно не понравилось, если бы я сам таким не был.

Бывают ночи, когда может показаться, что силы зла на Земле властвуют безраздельно. Сквозь плотный слой облаков не видно ни луны, ни звезд, а тишина на улицах такая густая, что ни один звук не может сквозь нее пробиться. Во дворах — ни души и только иногда краем глаза можно заметить черные проблески теней на снегу. Они скользят, как шелк, сплетаясь между собой.

И холод такой, как будто зима никогда не кончится.

Это иллюзия. Я не знаю никого, чья власть была бы абсолютной. У любого, даже самого могущественного существа есть слабое место. И даже самая суровая зима однажды кончается.

Во всяком случае, раньше так всегда было.

— Тебе нужно украсть у него приманку.

Рашид сидел на подоконнике, поставив ноги на сиденье кухонного уголка. Из-под светлой, в мелкую клетку рубашки у него выглядывала черная майка. Нормальные люди так не одеваются, но в этой квартире нормальных не было.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Приманку, — повторил он. — То, на что он зверюгу свою выманивает. Потому что иначе у тебя и твоего полковника будет в итоге куча трупов. А он уйдет. И пальцем для этого не пошевелит. Просто спустит на вас эту тварь и уйдет. И никто его не остановит.

Это я и без него понимал. Большинство обитателей Гемаланг Танах — опасные существа, но напарник Ника был особенным. «Я уверена, что ты не хотел бы его увидеть», — так о нем Анна-Люсия сказала. А она в собственных родственниках получше меня разбирается.

Я вспомнил, как зверь несся над землей, широкими быстрыми движениями слизывая кровь со снега. Вот так оно и будет. Наверняка у полковника Цыбулина найдется запас людей, которые стреляют значительно лучше, чем я. Но иногда не так уж важно, насколько хорошо ты стреляешь. Гораздо важнее то, какая у тебя пушка. В нашем случае самым годным оружием была бы тяжелая система залпового огня типа «Буратино», но использовать ее на территории Москвы — не очень хорошая идея.

В Гемаланг Танах я застрелил Джека-Прыгуна из волшебного кольта. По эту сторону границы мне разве что базука помогла бы. Или, может быть, хороший огнемет. А у Ника на поводке даже не Джек ходил.

— Не представляю, как это сделать, — сказал я. — Разве что подождать, пока он еще кого-нибудь убьет для призыва, и попробовать угнать у него мертвых во время проведения ритуала. Вот только он меня по стенке размажет.

— Самокритично. — Рашид усмехнулся и в одно движение скрутил пробку с коньячной бутылки. — Но тут этот метод не годится. Потому что твой некромаг не покойниками его к себе привязал. У него есть кое-что получше. Я бы не понял, в чем дело, если бы ты не сказал о том, что он выкачал кровь из убитой вампирши. Спрашивается — зачем ему понадобилась мертвая кровь?

У меня мгновенно пересохло в горле. «Мертвая кровь, — подумал я. — Мертвая кровь входит в живое тело, чтобы владеть им». И едва удержался от того, чтобы дать самому себе подзатыльник.

Как только Рашид обратил мое внимание на эту деталь, все встало на свои места. Все стало очевидным.

Есть два способа получить помощь обитателя Гемаланг Танах. Один из них доступен всем, кто сумел худо-бедно выучить несколько ритуалов и запомнить пару правил, соблюдение которых гарантирует человеку безопасность. Ты просто излагаешь свою просьбу и озвучиваешь размер платы. Если она кого-то устроит, работа будет выполнена. А второй способ возможен только в том случае, если кто-то с той стороны предложит тебе свою дружбу.

Как Люс — мне.

Я понятия не имею, каким нужно быть, чтобы это случилось с тобой. Знаю только, что с одними людьми это происходит, а с другими — нет, как бы они ни старались.

Зверь вел себя как напарник Ника, но не был им. Некоторые из Гемаланг Танах любят страх, и боль, и смерть. Только для того, чтобы призвать друга, не требуется устраивать гекатомбу. Ни из живых, ни из мертвых. Я мог бы до этого сразу додуматься, еще в тот раз, когда впервые наткнулся на следы Ника.

— У него есть связной, — сказал я.

У меня руки тряслись так, что я пролил чай на стол. Не сказать, чтобы пятно испортило старую клеенку, но все равно неприятно было.

Я думал о медиуме, притянувшем к себе одного из самых страшных родственничков Анны-Люсии. Возможно, о старухе или ребенке, попавших в зависимость от некромага. О человеке, которого Ник сейчас накачивал вампирской кровью. О том, кто сейчас был одновременно живым и мертвым, как кошка Шредингера.

Только у Шредингера была воображаемая кошка. Абстракция. И это с абстракцией можно обращаться как угодно жестоко.

— Быстро соображаешь, — одобрительно заметил Рашид. Побулькал коньяком, отставил бутылку и добавил совершенно спокойно: — Его тебе и надо украсть. Не скажу, что после этого наш чокнутый маньяк окажется беспомощным, но, по крайней мере, у тебя с твоим дурацким начальством появятся шансы с ним справиться.

— Цыбулин мне не начальство, — машинально огрызнулся я.

— Как скажешь. — Рашид ухмыльнулся. — Пусть будет «заказчик», если тебе так больше нравится. Смысл в общем-то не меняется.

Чай в моей чашке остыл, ну да и черт с ним. Я все равно допивать его не собирался.

— Как думаешь, что это такое? — спросил я, выкладывая на стол красный пластиковый пистолетик. Не сказать, чтобы мне так уж хотелось поделиться с Рашидом историей своих недавних подвигов, просто у него могла возникнуть хоть сколько-нибудь годная версия произошедшего. А у меня с этим большие проблемы наблюдались.

Когда с тобой случается что-то, что случиться никак не могло, всегда впадаешь в ступор. У каждого есть какие-то базовые вещи, в которых он уверен. Как правило, они закладываются в детстве — нечто вроде «мама меня любит», «привидений не существует» и «небо не может упасть на землю».

А уже сверху все остальное понастроено.

У меня немножко иначе вышло, особенно с привидениями, но мозги устроены точно так же. Именно поэтому я никак не мог вписать в свою картину мира реальный игрушечный пистолет, вытащенный из Гемаланг Танах.

Анну-Люсию — мог.

Бутылку водки, которую высосал Эшу, — тоже.

А вот это ни в какие ворота не лезло. Пора было новые прорубать, и я надеялся, что у Рашида это как-нибудь получится.

Пауза была плотная и скользкая, как пенка на кипяченом молоке. Некоторые считают, что она полезная, но я не знаю никого, кто бы ее любил.

— Где ты его взял? — спросил Рашид.

У него лицо было такое, словно я ограбил Алмазный фонд, а его не позвал.

Мы стояли в дверях, а он сидел на полу, на одеяле, скрестив ноги, и пялился в телевизор. Худая спина, лопатки из-под майки выпирают, как пара куриных крыльев. Джинсы Рашида были ему здорово велики. Может быть, из-за этого сейчас он выглядел моложе, чем раньше.

Маленьким.

Свет не горел, и комнату освещало только мерцание экрана. Окна здесь были закрыты и заклеены. В неподвижном воздухе стоял запах ванилина и орехов, такой густой, что я его почти видел. Перед бывшим четха валялась открытая коробка шоколадных конфет, килограммовый мешок развесного печенья и пара двухлитровых бутылок пепси.

Двести двадцать четыре грамма сахара на бутылку.

А прямо на паркете мелом был начерчен круг, вроде того, который я использовал для вызова духов. Мертвеца это не остановит. Я имею в виду — никакого мертвеца, ни вампира, ни просто поднятого некромагом покойника. Это не вопрос силы или магического воздействия, которому нужно сопротивляться. Они вообще бы его не заметили, как живой человек не замечает инфракрасного луча, протянувшегося от его пульта дистанционного управления к телевизору. О круге нельзя забывать, только если ты имеешь дело с гостем из Гемаланг Танах, или с духами границы, или с призраками. С кем-то, у кого на самом деле в этом мире тела нет, даже если они притворяются, что это не так.

О чем угодно, кроме круга, можно забыть, и это тебя не убьет. Скорее всего.

Без круга ты можешь полагаться только на добрую волю своего собеседника, а это очень ненадежная штука. Не потому, что все, кого можно призвать, такие жуткие монстры, просто у них настроение очень легко меняется.

Они злятся, когда с вызвавшим их человеком почему-то не удается договориться.

Но ведь тут дело не в этом было, правда?

Я мог бы поклясться, что парень слышал, как мы вошли, но он не обернулся. Пошуршал пакетом, не отрывая завороженного взгляда от экрана. Захрустел печеньем, одновременно разворачивая конфету.

Мне случалось сталкиваться с разными духами, но ни один из них так себя не вел.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

Рашид проследил за моим взглядом. Усмехнулся.

— А ты хотел бы, чтобы он меня убил? Нет уж, так спокойнее.

— Считаешь, он мог бы? — Я вздрогнул. Сосредоточился. В духоте это сложнее, но, если постараться, получится.

— Знаю, — отозвался Рашид. — Это же очевидно. Я вообще сомневаюсь, что его можно называть человеком. Он был четха. Думаешь, к такому парню можно спиной поворачиваться?

Я не должен был думать, что он имеет в виду именно то, что я услышал.

Не должен был.

Я знал, что Рашид — хороший человек. Немного чокнутый, это верно, но хороший. Проблема в том, что именно в том месте, куда он умудрился ткнуть, у меня располагалась болевая точка.

А когда больно, нормально соображать не получается.

Некоторые любят говорить, что, если с кем-то случилась беда, он сам в этом виноват. Он не был достаточно «качественным».

Изнасиловали? А не надо было заходить в подъезд с незнакомым мужиком, приходить в клуб или так одеваться. Очевидно, что эта девушка просто напрашивалась. Шлюха.

Жена изменила? Понятное дело, если бы женщине хватало внимания, она бы на сторону не пошла. Импотент несчастный.

Зарезали в подворотне из-за сотни баксов и дешевого мобильника? А надо было по-хорошему отдать. Наверняка этот убитый в бычку попер. Сам нарвался. И был не лучше тех, кто на него напал. Такая же шпана.

Запомнили?

Причина того, что с тобой происходит что-то плохое, — в тебе. Не в маньяке, который на тебя напал, не в той женщине, которая тебе врала, и не в том парне, который сунул тебе нож под ребро. Это ты их спровоцировал.

Согласно этому раскладу, я тоже сам был виноват в том, что Вероника пять лет назад едва меня не загрызла. Если бы я спросил этих некоторых людей, наверняка оказалось бы, что все дело было во мне. У порядочных мужиков жены не становятся кровососками.

Конечно.

Разумеется.

С хорошими людьми вообще никогда не происходят ужасные вещи.

Не знаю, думают ли так эти люди на самом деле. Надеюсь, что нет. Надеюсь, это просто способ уверить себя в том, что с ними самими никогда ничего плохого не произойдет, потому что они следуют правилам.

Я вдохнул.

Выдохнул.

И очень спокойно, тщательно следя за интонацией, спросил:

— Ты не допускаешь мысли, что зло могло просто проникнуть в него? Как в кошку?

— Ты знаешь, чем человек отличается от кошки? — вместо ответа поинтересовался Рашид.

Сдерживаться оказалось чертовски трудно. Я предпочел бы еще раз подраться с Джеком, чем вести этот разговор. Рашид обычно знает, что говорит. Он в стайной нежити всегда лучше меня разбирался. Вот это мне и не нравилось.

— Чем?

Рашид вытащил из кармана плоскую бутылку. Отвинтил пробку, усмехнулся.

— Чудовище никогда не проникает в него снаружи, — сказал он. — Оно прячется там, внутри него, и бывает, что очень хорошо прячется. Но когда однажды оно вырывается на свободу, это просто значит, что дверь открылась.

— Вот так просто? — спросил я.

— На самом деле все просто. — Он кивнул. — Вообще. Так жизнь устроена. Только это не всегда сразу заметно.

У него всегда как-то получалось пить коньяк, как воду, — длинными, медленными глотками.

— По-твоему, в этом парне с самого начала было зло?

— Я не сказал «зло». Я сказал «чудовище». — Он протянул мне бутылку. — Можешь считать меня сентиментальным идиотом, но именно это всегда вырастает из нелюбви. То, что произошло с этим парнем, только позволило чудовищу выйти наружу. Заметь, я даже не считаю, что это плохой результат. Ты бы на его месте просто загнулся.

Он стоял передо мной в полутьме, наполненной призрачными движениями. В бутылочном стекле отражался экран телевизора. Может быть, мне следовало выпить. Когда люди пьют вместе, это работает подтверждением того, что они друг другу доверяют.

Но я не стал.

Иногда социальные инстинкты у меня просто отваливаются. Как правило, это случается, когда я злюсь, но сейчас мне было страшно. Сам не знаю почему. Не должно было мне быть страшно в компании медиума, который мне спину черт знает сколько раз прикрывал. Вот только было, и я ничего с этим не мог поделать.

В этот момент бывший четха повернулся к нам. И только тогда я понял, почему Рашид был так уверен в том, что это не человек.

Вдоль границы круга скользнула темная тень, узкая, как лезвие. Ощущение от нее было, как будто мне в морду кипятком плеснули. Я чуть не зашипел, а Рашид вывалился в коридор. И уже там принялся ругаться.

Принято считать, что знание — это сила, но на самом деле все зависит от обстоятельств. Один мудрый парень сказал, что во многих знаниях — многие печали. Может быть, он тоже был медиум.

Зря я отказался от выпивки. Она вряд ли добавила бы мне храбрости, но так я мог бы поменьше лишнего чувствовать.

Бывший четха протянул руку, и тьма скользнула в его ладонь, как будто там ей было самое место. А потом он посмотрел на меня. И вот тут я сильно пожалел, что вообще сегодня сюда заявился. На меня по-всякому раньше смотрели, но так — никогда. У него глаза были — черный шелк, влажная тьма разрытой могилы, ледяные зимние сумерки, в которых дерево легко принять за притаившегося монстра. Или наоборот, как повезет. Тьма часто скрывает в себе зло, но в этой не чувствовалось ни ненависти, ни страха. И там, за этой чернотой, скользило что-то живое.

Как тень.

Как рыба.

Я едва успел заметить это, как оно замерло и в одно движение ушло на глубину.

— Пришел вернуть пистолет? — спросил он, тут же отвернувшись, как будто испугался, что я это увидел. Приклеился взглядом к экрану, где сейчас хороший парень верхом на лошади удирал от десятка плохих парней, собирающихся убить его.

Говорят, добро сильнее зла. Может быть. Непонятно только, почему добру так часто приходится драпать?

— Старший брат оставил тебе метку, — проговорил он. — Я так и знал, что ты его заинтересуешь.

— Метку? — насторожился я.

Бывший четха, не глядя на меня, мазнул костяшками пальцев по правой скуле.

Черт, не зря мне что-то такое почудилось, когда Ворон меня приложил. Знать бы еще, чем это мне грозит. В то, что от подобных вещей польза бывает, я ни капли не верил. Бонусы кулаком по морде не заколачивают.

— Тебе стоит быть осторожным. Я думаю, он хочет узнать, если ты умрешь, — сказал он. — Он хочет узнать об этом первым.

Мне это здорово не понравилось. Мне вообще не очень нравится, когда кто-то хочет знать обо мне больше, чем я готов рассказать. Может, это и паранойя, но она не раз мне жизнь спасала.

Я сунул руку в карман, сделал шаг вперед и положил перед бывшим четха красный игрушечный пистолетик. И думал при этом только о том, как бы круг не повредить. Тот, кого я вытащил из шкуры монстра, не собирался меня убивать. Почти наверняка не собирался. Но я не знал, что он такое. И Рашид не знал.

— Внутри этот чувак значительно больше, чем снаружи, — задумчиво сказал медиум. — Не представляю, как так могло выйти, но большая часть этого парня каким-то образом проросла в Гемаланг Танах. Феномен. Удивительная человекообразная морковка — девица в темнице, а коса на улице. И, похоже, он вообще не способен находиться где-то целиком.

Он сидел на корточках на пороге комнаты и разминал в пальцах сигарету, глядя на меня.

— И это причина, чтобы держать его в круге? — спросил я.

— Он так думает, — отозвался Рашид.

И вот тут меня здорово прижало. У меня это тоже в привычку вошло — понимать, что все остальные не такие, как я. Знать, что ты способен делать ужасные вещи и что тебе действительно нравится их делать, потому что это единственное, что ты хорошо умеешь. Видеть страх в глазах тех, кто находится рядом в тот момент, когда я проявляю себя-настоящего. Притворяться изо всех сил, что ты очень похож на других людей, просто у тебя работа необычная.

Только меня кругом не удержать, вот и вся разница.

Анна-Люсия всегда была очень чуткой к переменам моего настроения, но бывший четха дал бы ей сто очков вперед. Его глаза следили за Клинтом Иствудом на экране, но я увидел, как он улыбнулся.

Неумело.

Некрасиво.

Но вполне заметно, не перепутаешь.

— Собираешься выйти против зверя? — спросил он.

— Типа того. — Я кивнул. Может быть, слишком легкомысленно. И ладно.

— Забудь.

— Не понял. — Я нахмурился. — Ты сам просил меня это сделать. И я обещал.

— Я не думал, что ты захочешь вернуть мне жизнь. Ты не был моим другом.

У меня внутри что-то перевернулось. Не буду утверждать, что это было сердце, но мне давно не было настолько не по себе. У него это «друг» прозвучало так, как будто ничего ценнее на свете просто не существовало. А я не заслуживал этого. Кто угодно, но не я.

Мне просто удалось заставить его жить.

И даже не потому, что я — такой хороший парень. Я решил, что у меня может получиться, и попробовал. Ничего больше. Я даже возиться с ним дальше не собирался. У меня не такая жизнь, в которую можно приткнуть того, кто нуждается во внимании и заботе.

Я не из тех, к кому стоит привязываться. И зависеть от меня тоже не стоит. Я даже кота не могу себе завести, потому что нет никаких гарантий, что у меня получится о нем позаботиться.

— Не играй в героя, Кирилл. Это плохая игра. — Бывший четха покачал головой, и тени в комнате дрогнули, потревоженные его движением.

Он знал, что я предам его. Что у меня еще куча дел есть и все они более интересны и важны, чем сесть рядом с ним и смотреть дурацкий телевизор. Он принимал это как должное, как будто иначе быть не могло. Он — незначим. Все остальное — значимо.

— Я не могу, — проговорил я, чувствуя, как на плечи мне опускается невидимая плита размером с Манхэттен. — Больше некому.

Как только я скажу Олегу, где искать нашего некромага, он пойдет его брать. И сдохнет. Без меня — точно сдохнет, даже если полковника Цыбулина с его летучими отрядами на помощь позовет.

— Его хозяин убьет тебя.

Он сказал это спокойно и безнадежно. Как будто всех прежних его друзей уже убили — и в этом уже нет трагедии, одна статистика. У него голос был как песок, в который рано или поздно превращаются все камни, даже самые твердые. И в этом песке змеей вилась привычка терпеть то, что нельзя вытерпеть, оставаясь человеком.

Он просто констатировал факт.

Можно было подумать, что ему это вообще по фигу. Понимаете? Но это если не прислушиваться. Довольно трудно отличить равнодушие от смирения, но это очень разные вещи.

Принципиально разные.

— Перетопчется, — отозвался я. — Я из тех, кто обрезает веревку.

Мне чертовски хотелось, чтобы это была правда. Так хотелось, что он поверил. Дернул уголком рта, хмыкнул. Кивнул.

Кажется, Рашид решил, что я уже придумал, как выиграть, но это уже не очень важно было.

Ему пришлось ударить ее, чтобы она слушала его внимательно, потому что она опять отвлеклась.

— Подумай, что ты не сделала? — еще раз спросил он.

Он всегда был с ней терпеливым. Рита не знала, как ее такую вообще можно выносить. Другой бы выгнал ее пинками — за немытую посуду в раковине, за нестираные носки и нежелание думать. Папернов очень сильно ее любил. Она теперь быстро уставала, ничего не хотела и большую часть времени сидела в углу, уставившись в окно. С ней происходило что-то странное, но, когда она начинала жаловаться, это его злило.

Понятно почему.

Причиной всех ее жалоб была избалованность, глупость и лень. И тупое нежелание следовать простым правилам.

— Я не покормила Гостя, — призналась она. — Я сейчас.

Она всегда забывала об этом, как будто забывчивость могла избавить ее от этой обязанности.

— Все нужно делать вовремя, — раздраженно сказал Папернов. — Мне все приходится за тобой переделывать! Прими лекарство и иди спать.

— Да, — ответила она, уставившись на большой палец правой ноги. С ним было что-то не так, но она не могла понять, что именно. Палец был темный и болел. Кажется, не должно болеть, если все в порядке. Или, наоборот, должно? Она не помнила. Можно было спросить у Папернова, он знал, но она побоялась.

Лекарство пахло кровью. Старой, гнилой кровью, вроде той, что впитывается в землю в хлеву, где зарезали свинью. Потом долго еще воняет. И овцы пугаются.

С точки зрения квантовой теории поля, любая частица находится в постоянном взаимодействии с полями других частиц. Она — элемент системы, в которой нет никакого «сам по себе», никакого вакуума. А потому и постоянства никакого нет тоже. Всякий наблюдатель изменяет характеристики наблюдаемого объекта.

Шредингер придумал кота в черном ящике — и тем продемонстрировал, что законы микромира на макромир распространяться не могут. В каждый момент времени кот либо жив, либо мертв.

Не одновременно.

Вот только он ошибался. Никто не живет в вакууме. Может быть, с людьми это не настолько очевидно, как с частицами, но, когда мы говорим, что со временем люди меняются, мы ведь не возрастные изменения имеем в виду. Во всяком случае, не только их.

В любой из моментов своей жизни человек — часть истории, которая с ним происходит. Люди, которые сталкиваются с ним, события, обстоятельства — все это заставляет его меняться.

Умирание — только одна из ступенек этой лестницы.

Бывает, что не самая важная.

— Здесь нет более короткой дороги? — спросила Марька.

На меня она не смотрела. Нервничала. Скользила взглядом по шелку зимних сумерек, как будто ждала, что из любой подворотни, из-за любого угла может выскочить чудовище. Не думаю, что она действительно этого опасалась. Никто не гадит там, где живет. Даже монстры.

— Наверняка есть, — отозвался я. — Но я ее не знаю.

Мы шли дворами. Было тепло, здорово теплее, чем вчера, и снег чавкал у нас под ногами. Новый год в грязи и мелком дожде — не самая приятная вещь, но с людьми часто происходят и более неприятные вещи. Я все равно не собирался его отмечать.

Иногда нам приходилось протискиваться между запаркованными машинами, иногда — лезть через дыру в заборе за неимением калитки. Катарина не выбирала дорогу, когда следовала за Ником, а я руководствовался ее воспоминаниями. У меня больше ничего не было.

Ветер наполнял пустые дворы шорохом и скрипом. Было раннее утро. Настолько раннее, что я до сих пор понять не мог, почему я тут не один топаю. Было бы логично оставить меня разгребать мои проблемы, но Рашид позвонил Лизе, Максу и Марьке, а через полтора часа они все были на проспекте Мира. Он просто сказал: «Кир собирается обокрасть одного нехорошего парня, и я намерен ему помочь, потому что в одиночку он там убьется. Мы сейчас перекусим и двинемся. Где встречаемся?»

Лизу он вообще разбудил. Она спустила на него собак, а потом растолкала мужа, отправила его греть машину, оделась и поехала на другой конец Москвы.

Только затем, чтобы выручить одного идиота.

— Здесь, — сказал я.

И поднял голову, чтобы найти окно, из которого я совсем недавно смотрел глазами Ника.

Пентхаус.

Чего мне не хотелось, так это подниматься туда. Серьезно, и на улице ощущений вполне хватало. Рашид тоже это чувствовал, по лицу было видно, но держался молодцом. Морщился, но даже к бутылке ни разу не приложился.

Некоторые операции не стоит проводить под наркозом.

Вот только я никогда не умел контролировать себя так хорошо, как он. Я знал, что ждет меня там, внутри, притаившись под деревянными панелями и за дверями лифтов. Оно сочилось сквозь щели, оно выступало на коже этого дома, как кровь.

— Его тут нет. — Рашид принюхался, передернулся — так кошка стряхивает воду с шерсти. — Уйма слабых следов, какая-то старая кровь… Может быть, страх. Нет. Не знаю, что это. Но никакого чудовища.

— Мы на это и рассчитывали, разве не так? — нервно уточнила Лиза. — Страшного парня не будет, а мы просто на всякий случай компанию составим. Последим, чтобы ничего не случилось.

Я стоял перед подъездом и не мог заставить себя двигаться.

Может быть, Ник и не делал здесь ничего особенного. Может быть, все дело было в том, что меня покусал вампир. Когда травишься, потом некоторое время остро реагируешь на запахи. У вампирской заразы последствия сходные. Но ощущение у меня было — как будто мордой в дерьмо макнули.

Есть одна вещь, которую вы должны знать про меня. Я не консерватор. И я не против поиска новых, более эффективных решений старых задач. Не мое дело — осуждать того, кто пытается разобраться со своими способностями и развить их.

Но если все твои эксперименты заканчиваются тем, что кто-то умирает или теряет свою свободу, может, ты не тем занимаешься?

Я хотел бы сказать это Нику. Только он вряд ли стал бы меня слушать. Некоторым, чтобы зарваться, достаточно того, что у них все получается и никто не может наказать их. Они думают, что так будет всегда.

Помните, что я говорил про кота Шредингера и постоянство? Никакого «всегда» не бывает. Это фикция. Иллюзия. Утешительная погремушка для тех, кому не хватает смелости заглянуть немножко дальше, чем нужно, чтобы хапнуть прямо сейчас.

Проблема в том, что у нас не было времени ждать, пока все изменится.

— Ладно, — сказал я. — Погнали.

Над дверью подъезда висела камера, из дешевых, но вполне приличная. Я бы такую же себе поставил, если бы не был уверен, что ее сопрут через пятнадцать минут после вывешивания. Но я не в таком доме живу. Спасибо, хоть пропускного пункта на входе во двор не наблюдалось.

— У тебя есть план, как попасть внутрь? — спросил Макс. — Костюм Деда Мороза или что-нибудь посмешнее?

— Да. — Я кивнул. — Я как раз хотел…

В этот момент домофон запищал. Дверь открылась — пасть мертвой рыбы, из которой несет гнилью и стоячей водой.

— Скажи мне, что твой план не на этом строился, — очень ровным голосом произнесла Лиза. — Кир?

В темном проеме стояла Анна-Люсия. И улыбалась. Не как-нибудь хищно, как она всегда это делает, когда ей что-то не нравится. Ей просто было весело.

— Ты всегда знал, куда можно пригласить девушку, чтобы ей не стало скучно, малыш, — сказала она. — Что встали? Заходите. Большому страшному монстру неожиданно приспичило рвануть на охоту. Удивительно вовремя, правда?

Есть причина, по которой все нормальные люди, практикующие ритуальную магию, ставят круг перед тем, как связаться с кем-то из Гемаланг Танах. Никто не хочет, чтобы капризный и вздорный дух сжег твой дом, промыл мозги твоей маме, а потом изнасиловал твоих соседей — просто для того, чтобы сбросить накопившееся раздражение.

Я не говорю, что он это непременно сделает.

Может быть, и нет.

Только вокруг Люс никакого круга, понятное дело, не было. Внутри его границ она не смогла бы заморочить Нику голову так, чтобы он убрался из квартиры — и ничего не заподозрил.

Парень-консьерж, невзрачный лохматый таджик в сером свитере и затасканных джинсах, крепко спал, обнявшись с маленьким телевизором. Я проверил — он дышал и пульс был ровным.

Не то чтобы я не доверял Люс…

Хотя — да, не доверял. У нее всегда было своеобразное чувство юмора. А тормозов не было. Не у всех девушек они есть.

От цветов в кадках, расставленных по всем углам подъезда, пахло землей. Надежный, спокойный запах. И Рашид сказал, что все тихо. Он бы ведь почувствовал, если бы тут было что-то опасное, правда? Он всегда такие вещи чувствует.

Не было никакой причины для того, чтобы меня трясло. Может быть, я просто слишком хорошо помнил, как меня тут поймали.

Так часто бывает.

Лиза вон тоже старалась держаться подальше от Анны-Люсии. У нее были основания не доверять таким, как она.

— Я тут останусь, — буркнула она. — Отсигналю, если кто пойдет.

Мне стоило предупредить ее, с кем придется работать в одной команде.

— Спасибо, — сказал я. — Только…

— Мы с тобой потом это обсудим, — оборвала она меня.

«Потом» — хорошее слово. Почти такое же хорошее, как «в другой раз». Я предпочел бы вообще обойтись без этого разговора, но можно было не надеяться, что Лиза об этом забудет. Однажды ей пришлось сидеть у постели одного способного, но не очень умного парня, сунувшегося в Гемаланг Танах без страховки.

Кого-то вроде меня, но не такого везучего.

На подростках все заживает лучше, чем на взрослых, но ему пришлось месяц отваляться в ожоговом отделении. Среди родственников Анны-Люсии есть много тех, кто считает, что боль — это забавно. Трудно нормально относиться к крокодилам, если один из них отгрыз ногу твоему хорошему приятелю.

Но бывают ситуации, когда без крокодила не обойтись.

— Не нужно тебе меня бояться, — мягко сказала Люс, делая шаг в ее сторону. Маленький, почти микроскопический.

— Я не боюсь, — бросила Лиза. Но руку на рукоять своей заточенной железки все же положила. Ей так спокойнее было.

— Боишься. Но совершенно напрасно. Я связана обещанием, и к тому же ты не тот человек, которого мне могло бы захотеться убить.

— Думаешь, я за себя волнуюсь? — Лиза улыбнулась — в кино так улыбаются перед тем, как воткнуть кол в грудь спящего вампира. — У людей принято, знаешь ли, беспокоиться о своих близких, которые вляпались.

Мне здорово не понравилось, как она это сказала. У нас не та ситуация была, чтобы стоять на лестнице и выяснять отношения. Это если не считать, что я всегда этого терпеть не мог.

— Так, — я сунулся между ними, — потом — это значит «не сейчас».

— Извини, малыш. Один момент — и я вся твоя, — без тени раскаяния сказала Анна-Люсия, продолжая сверлить Лизу взглядом. — У нас тоже это принято, детка. Только вот незадача — близких у нас значительно меньше, чем у вас.

В подъезде стало так тихо, что я услышал, как шумит кондиционер этажом выше.

Я знаю кое-кого, кто считает меня толстокожей скотиной, не способной разглядеть чужие чувства, даже подсунутые прямо мне под нос. Жаль, что на самом деле это не так. В этом случае мне было бы гораздо проще жить.

— Ладно. — Лиза неловко пожала плечами. — Там посмотрим.

И тут наверху что-то грохнуло. Свет от лампочки в потолке дрогнул и сделался тусклым. Потянуло гарью и железной окалиной. Люс вцепилась в мою руку, как будто это придавало ей уверенности. Ладонь у нее была ледяная, а глаза наливались чернотой — неостановимо, медленно. Я знал, что это значит, хотя раньше не видел.

Страх.

Он рос, как горькая паутина под тонкими ловкими лапами, касался лица, стекал под ноги. У меня пальцы заледенели. И под кожей, очень близко к поверхности, зашевелилось что-то, чему не следовало шевелиться. Вовсе не потому, что я терпеть не мог позволять страху управлять мной.

Просто у человека нет мышц, подходящих для этого.

— Двигаем наверх, — бросил я.

— По лестнице, — уточнил Рашид, недоверчиво покосившись в сторону лифта.

Не знаю, чем он ему не понравился, но спорить я не стал. Пробежка в десять этажей нас не убьет, а вот если мы застрянем в железной коробке, это может плохо обернуться.

— Чокнутые, — сказала Анна-Люсия, и голос у нее был как наждачка. — Вы все тут чокнутые.

Обалдеть. Кажется, я это совсем недавно уже слышал. Только в прошлый раз мне это сказал человек, нормальный офисный работник. И самое ужасное, что с ним случалось до этого в жизни, — задержка зарплаты.

У меня на душе отчетливо заскреблись кошки. А им обычно виднее, что именно следует зацарапывать.

Если тот, кто способен откусить голову большинству чудовищ, с которыми только может столкнуться человек, говорит, что ты сильно рискуешь, — это же паршивый прогноз?

Дверь была открыта.

Не распахнута. Приоткрыта, как бывает, когда кто-то забывает ее запереть. Из щели тянуло сквозняком, и я остановился. В Москве двери не принято так оставлять. Это знак беды, даже если других признаков, вроде крови на лестничной площадке, не видно.

Мне стало бы не по себе, даже будь я «глухарем».

— А вот и наши неприятности, — процедил Рашид.

Да уж, спасибо, капитан Очевидность.

Макс молча перехватил ружье поудобнее. Вообще-то стрельбы нам следовало избежать, но всегда лучше разбираться с представителями правоохранительных органов потом, чем дать себя убить какой-нибудь твари. Я здорово сомневался, что здесь есть что-то, что можно просто застрелить, но остановить — это Макс умел. Z-15 PROFF — не самая любимая его пушка, но на нее встает глушитель. И она более чем годится для того, чтобы превратить кого-нибудь в фарш, не слишком беспокоя соседей. В этот раз он прихватил свой особенный боезапас, пули типа hollow point, раскрывающиеся при попадании в цель, как цветок. И выдержанные в святой воде пополам с солью.

Церковное благословение — для усиления эффекта.

Соль — для изгнания.

Было бы просто отлично, если бы я придумал, как включить в эту формулу воздух границы между мирами, но там не льют пули. А даже если бы лили — как бы я их вытащил?

Я снова подумал о маленьком красном пистолетике и парне, которому он принадлежал.

— Это ловушка, — сказала Марька.

— Значит, нам придется разнести ее к чертовой матери. — Макс пожал плечами. — Всего делов-то. Можно подумать, что мы в первый раз это делаем.

Храбриться — это хорошо. Намного лучше, чем разворачиваться и давать деру. Особенно тогда, когда за спиной Москва и отступать некуда. У нас, правда, и впереди тоже была Москва.

И слева.

И справа тоже.

Сплошная Москва повсюду, никакого просвета. Но это то же самое, если не хуже.

— Ладно, — сказал я. — Пошли, что ли. Если что, я позвоню Олегу и он нас вытащит.

Никто не сказал, что внутри нас обязательно должен ждать труп, о котором уже кто-нибудь куда-нибудь отсигналил. Или монстр, такой, с которым у нас не получится справиться. Слов нет, как я за это был ребятам признателен.

Внутри было так холодно, как будто кто-то открыл все окна, но даже сквозняк не смог ничего сделать с густым ароматом вербены, пропитавшим всю квартиру. Вербены и ландыша. Некоторые считают, что в цветах нет зла, а потому с их помощью нельзя никому навредить. Конечно, если у вас нет аллергии.

Вербена и ландыш — это для любви. Вот только «любовь» — это не синоним «безопасности». Совсем не синоним. Может быть, во мне действительно слишком мало доверия и это мешает мне видеть хорошие стороны многих вещей, с которыми я сталкиваюсь. Зато я вовремя вижу плохие.

Этот запах означал, что Ник выбрал самый простой способ держать при себе медиума, который был ему нужен. Самый простой — и самый мерзкий.

В эксперименте Скинера крысы умирали от истощения, чувствуя себя счастливыми. Это я к тому, что счастье не спасает от смерти. Ни крысу, ни человека — никого. Иногда любовь может защитить от зла. Но что, если тот, кого ты любишь, и есть зло?

И что, если любовь для него — ресурс, такой же, как деньги, время… Не знаю, что еще. Любая вещь, которую можно вложить в достижение своих целей.

Анна-Люсия вихрем промчалась по коридору, очень светлому и просторному. Никаких вешалок, никаких обувных полочек. Только зеркало на стене, здоровенное, как озеро. Разве что кувшинок не хватало. И уточек. Четыре двери, пятая — в кухню. Дубовая, с овальным глазом матового стекла посередине.

Вот туда-то я и двинулся, сразу за Люс. Она всегда знала, в какой части мышеловки лежит сыр. И главное, как его вытащить оттуда, не потревожив спусковой механизм. Во всяком случае, я очень надеялся, что она и сейчас это знала.

За моей спиной Рашид открывал двери, чтобы Макс и Марька могли проверить, не прячется ли за ними что-нибудь такое, что могло бы откусить нам головы, когда мы расслабимся. Но там было пусто.

Ни мертвецов, ни чудовищ, охраняющих сокровища некромага.

Марька была права. Это чертовски напоминало ловушку.

Я вошел в кухню, оставляя на бежевой плитке грязные следы. А в следующую минуту забыл, как дышать, потому что прямо на полу возле огромного серого холодильника лежал человек, которого я не надеялся кого-нибудь снова увидеть.

Коленями — к подбородку, сложенные ладошки подсунуты под правую щеку. И нос красный, распухший, как будто она недавно плакала. Волосы у Марго до сих пор были такие же рыжие, как я помнил.

Если это действительно была ловушка на меня, то против того, кто ее устроил, у меня никаких шансов не было. Дурацкая идея — играть против того, кто способен все твои ходы просчитать заранее.

Он знал, что я от него не отстану.

И приманку приготовил соответствующую.

— Кир? Что ты здесь делаешь? — спросила Марго.

Тут еще куча народу была, кроме меня, а она это так сказала, как будто я один. Или как будто к ней в квартиру каждый день какие-нибудь незнакомые люди заваливались, только я ни разу не приходил почему-то.

Дурак какой, в самом деле.

— Не поверишь, по делу зашел, — сказал я. — Даже подумать не мог, что ты тут живешь.

Это прозвучало так, как и должно было прозвучать. Жутко глупо. Но я и раньше в ее присутствии глупости говорил. Марго осторожно села, стараясь не беспокоить спину. И что-то странное было в том, как дернулась ткань на ее плечах, когда она поднималась. Я, наверное, не понял бы, в чем дело, если бы не запах.

У нее футболка к спине присохла.

Так бывает, когда надеваешь ее прямо на рассеченную кожу и носишь так долго, что ранки перестают кровоточить.

— Что с тобой? — спросил я, опускаясь рядом с ней на корточки. Ловушка? Почти наверняка. Но я сюда не один пришел. И если я не ожидал, что найдется, кому прикрывать мою спину, мой враг тоже вряд ли мог этого ожидать.

Ее правая ладонь, покрытая белыми ниточками шрамов, метнулась прикрыть ступню с неестественно вывернутым и распухшим большим пальцем. Не дать мне увидеть это. Но я увидел.

Есть вещи, которые нельзя делать ни с какими людьми. Но когда их делают с теми, кого ты знаешь, это в сто раз хуже выглядит.

— Я ужасно рада тебя видеть. — Марго улыбнулась. Так, как будто давно отвыкла это делать. — Ты даже не представляешь, как ужасно.

Я не верю в чудеса.

Иногда с нами происходят вещи, выходящие за пределы привычной логики. Во всяком случае, нам кажется, что они за них выходят. Но это только потому, что мы не знаем причин, по которым они происходят. Я знаю людей, которые считают чудом возможность поговорить с тем, кто уже умер. Но это не большее чудо, чем способность в одиночку сыграть «Полет шмеля» на бас-гитаре.

Я видел чувака, который это делает. Он из Нью-Йорка, его зовут Джоуи Ди Майо, и вы, разумеется, знаете, о ком я говорю. Его все знают, и его существование не зависит от того, верите вы в него или нет.

Если человек умеет делать то, чего не умеют другие, это не чудо. Как правило, это производное таланта и тренинга.

Но то, что я отправился на дракона, а нашел принцессу, было чудом. Или ловушкой.

Не то чтобы мне хотелось так думать, но я как-то уже привык к тому, что, если со мной случается что-то хорошее, потом меня непременно пытаются убить. Наверное, у меня плохая карма.

Я стоял посреди белой кухни некромага-маньяка, уставившись на девушку, которую тыщу лет назад так и не осмелился пригласить в кино, и улыбался.

Она помнила, кто я такой. Охренеть можно.

— Чисто. — Макс вошел в кухню боком, привычно придерживая карабин левой рукой.

За окном светлело, и было слышно, как шкрябают лопатами по асфальту дворники, убирая снег. С того места, где я стоял, даже верхушки тополей нельзя было увидеть, а звук — поди ж ты! — замечательно доносился.

— Так не бывает, Кир, — негромко сказала Марька. — Никакое чудовище не оставляет открытыми ворота своей крепости.

Кто бы спорил.

— Там… открыто? — переспросила Марго, как будто только теперь заметив, что мы тут не одни.

— Нараспашку, — подтвердила Марька, уставившись на нее с пугающей внимательностью. Так энтомолог смотрит на ядовитое насекомое, которого нет в его коллекции.

Никогда не думал, что с живыми людьми такое может случиться. Только что Марго безмятежно глядела на меня снизу вверх. Улыбалась даже.

И будто кто-то занавеску задернул. Выражение лица, взгляд — все было совсем таким же, как раньше. Вот только Марго там уже не было.

— Я забыла закрыть дверь, — сказала она. Голос ровный, спокойный, доброжелательный. Я раньше такое только у мертвых видел — внутри такой страх, что пробки перегорают, а снаружи как будто и нет ничего. — Папернов меня убьет.

И в этой последней фразе было столько безнадежности, что я вздрогнул. Рашид едва успел перехватить ее, когда она метнулась к двери. Марго забилась в его руках, пытаясь вырваться, но это и для меня оказалось бы нетривиальной задачкой. Рашид худой, жилистый, и выглядит совсем не опасно, но выкрутиться из его хвата даже Максу обычно не удается.

Анна-Люсия скользнула к ним — шелковая тень, безмолвная и темная, как смерть. Обняла обоих, прижалась всем телом, зарылась пальцами в волосы Марго. Рашид скрипнул зубами, но отстраниться не попытался. У него на лице написано было, что он предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не на своем месте, но он даже не дернулся. Можно было решить, что это признак его веры в мое умение составлять договоры, но, скорее, у него был какой-нибудь кукиш в кармане.

Он не из тех, кто верит.

Того, у кого нет ничего, кроме веры, слишком легко убить. Может, после этого он и отправится в какой-нибудь особый рай, созданный для тех, кто не привык подстраховываться.

Не знаю. Возможно.

Но у нас тут еще полно работы было, которую никто за нас делать не станет.

Некоторые думают, что выходцы из Гемаланг Танах не причинят им вреда, если связать их договором. В принципе это правильно. Проблема в том, что в любом договоре можно найти слабое место. А вред — понятие субъективное.

— Все хорошо, детка, — шептала Анна-Люсия медленно обвисающей на руках у Рашида Марго. — Все хорошо, мама с тобой, больше никто тебя не обидит. Не нужно тебе никуда бежать, мама спасет тебя.

Мне наверняка это просто почудилось.

Наверняка.

Но на мгновение я услышал в ее голосе те же нотки, что у Рамоны Сангре. Доверие. Безопасность. Возьми, детка, этот большой сладкий кусок и сделай за это так, как мне нужно, чтобы ты сделал. Не скажу, что мне стало нестерпимо стыдно. Я не самый правильный человек из всех, кого вы встречали. Правда.

Но тряхнуло меня вполне ощутимо.

Хорошие парни не используют нечестные приемы. Во всяком случае, очень стараются не использовать.

— Прекрати, — сказал я.

— Почему? Это же помогло, — возразила Анна-Люсия. Но руки убрала и отступила к окну.

Рашид расслабился, как только она перестала к нему прикасаться. Он чертовски храбрый парень. Гораздо более храбрый, чем я сам. Но это вовсе не значит, что он ничего не боится. Люс одним движением могла бы ему шею свернуть, если бы захотела. И у него не было уверенности в том, что она не захочет.

По большому счету у меня ее тоже не было. Я Люс слишком хорошо знал. Давить свои инстинкты, поступать, как нужно, а не как хочется, — это все не про нее было. Она могла решить, что будет хорошей. Но вот придерживаться этого решения долго она никогда не умела.

Не потому, что в ней было зло.

Во всех нас оно есть. Просто никто не может вытащить из себя кусок собственного внутреннего закона и запихнуть в другое существо, не имеющее его. Зато хранящее внутри себя огненную бездну эмоций, с которой не всегда получается справиться.

— Я слышу в ней мертвую кровь. — Люс поморщилась. — Она опасна. Ее кровник чует страх, который льется из нее. И она не контролирует себя, малыш. Это хуже, чем бомба. Знаешь, если ты хочешь побыть Ланселотом, это можно устроить, и не позволяя ей тебя убить.

Я бы возразил, потому что она чушь какую-то пронесла, думая, что поняла что-то такое особенное про мои мотивы. Вот честно — возразил бы, хотя спорить с Люс обычно себе дороже. Она злится, когда оказывается не права. Комплекс Ланселота — это для меня слишком роскошно. Тут ведь совсем в другом дело было. Я не мог оставить Марго здесь по куче разных причин. Хотя бы потому, что она была нужна Нику. И позволить Люс заворожить ее тоже не мог, потому что некоторые средства никакая цель оправдать не в состоянии.

Понимаете? Существует очень мало вещей, которые были бы хуже, чем заставлять кого-то силой поверить в то, что ты несешь им добро и безопасность. Некоторые думают, что это ужасно, когда у тебя крадут деньги или документы. Можно украсть свободу или жизнь, но когда у тебя крадут волю — вот это по-настоящему плохо.

По большому счету это единственное, что действительно принадлежит человеку. Утратив все остальное, ты все равно остаешься собой.

Но я не успел.

За стеной хрустнуло — с таким звуком кость ломают.

А Марго подняла голову. Глаза у нее были абсолютно черными. У людей не бывает таких глаз, это биологически невозможно. Значило ли это, что она — не человек?

— Пожалуйста, — сказала она. — Пожалуйста, сделай, как он говорит. Он ведь простит меня, правда?

Он?

Сдается мне, Марго не кого-то из нас имела в виду. Стоп! Она же называла фамилию…

Я даже почти успел вспомнить, какую именно, когда это случилось.

Как правило, во время вызова сила нарастает медленно. Сначала ты чувствуешь что-то неуловимое, как будто ветер переменился и теперь касается тебя не там, где раньше. И, может быть, пахнет иначе. Потом давление усиливается, плавно, почти незаметно. Иногда ты успеваешь поймать привкус железа на губах прежде, чем граница прорвется и в дыру хлынет то, чему на самом деле не следует здесь находиться.

Но тут по-другому вышло. Граница просто исчезла под натиском того, кто хотел ворваться сюда и наконец получил разрешение. Это было как тропический дождь, как лавина, как темный провал в земле, такой глубокий, что твое падение в него почти бесконечно. Там, внизу, меня ждали гнилые листья и острые колья с мертвыми животными, нанизанными на них, как бабочки.

Я падал. А сквозь меня текла темная река, чьи воды пахли дымом и кровью.

Круг мог бы сдержать этот поток, но Марго не поставила круга. Не знаю, умела ли она вообще это делать. Я о ней сегодняшней, если подумать, ничего не знал. Ну кроме того, что она была медиумом, в напарниках у нее ходило кровожадное чудовище, а сама она принадлежала парню, с которым я на одном поле бы не сел. Паршивый расклад.

Рашид отшвырнул ее, как куклу, и бросился к выходу.

— Уходим, — рявкнул он.

Ха! Может быть, он и мог это сделать, но у меня ничего не вышло. Чужая сила ползла по моей коже, как живое покрывало из личинок и гусениц. Я не мог пошевелиться, завороженно глядя на то, как в огромной белой кухне проявляется Зверь. Это дико странно выглядело. Рассвет. Пара белых чашек на столе. Хромированная кофемашина с засыпанными в нее зернами — на подоконнике. И клыкастая, мохнатая тварь, с каждым мгновением обретающая реальность.

Зверь лепил себя из воздуха, из блеклого утреннего света, из прозрачных теней, лежавших на стенах. Неповоротливая призрачная туша билась в припадке, сметая на пол все вокруг. Чашки жалобно зазвенели, сахар из сахарницы оказался на полу вперемешку с осколками, контейнер для кофе треснул.

Вот почему я всегда прибираюсь на кухне прежде, чем приглашать к себе незнакомого монстра, хотя я не великий охотник наводить порядок. Не все такие аккуратные, как Эшу.

— Надо было прикончить ее до того, как она позвала его.

Анна-Люсия забилась в угол, уставившись на Зверя. Для того чтобы выбраться из кухни, ей пришлось бы пройти сквозь него.

— Даже думать забудь, — сказал я, безуспешно пытаясь вернуть контроль над собственными конечностями. Я влип в бурлящую здесь силу, как муравей в мед. Хреновая ситуация. Но хотя бы говорить я мог, и то хлеб. — Я не убиваю людей.

— Конечно, гораздо этичнее позволить им убить тебя! — съязвила Люс.

— Никто меня не убьет, не говори ерунды, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. — Ты должна пообещать мне кое-что.

— Вся к твоим услугам, малыш. — Люс сверкнула глазами. — Как только мы оба выберемся из той задницы, в которую нас засунула твоя гребаная этичность.

Похоже, ее это словечко здорово бесило. Запомню на будущее. Будем надеяться, что это будущее у меня все еще есть.

— Ты вытащишь ее отсюда, — сказал я. — Буду тебе должен.

— Пустые слова. — Люс хмыкнула. — Я столько раз тебе жизнь спасала, что ты и так до самой смерти будешь мне обязан.

— Все, что ты хочешь, — продолжил я, сделав вид, что не обратил внимания на ее слова. — Я сделаю для тебя взамен любую вещь, которую ты попросишь. Одну вещь. Любую.

— Ты так уверен, что у тебя есть что-то нужное мне, малыш? — спросила она.

Черт, как это прозвучало!

На одно мгновение мир вокруг меня перестал существовать. Люс, я и окно, в которое лился холодный зимний свет, — вот что осталось. Она смотрела на меня так, что понятно было — сделает. Теперь — сделает. Иногда я ошибаюсь насчет того, как ко мне собеседник относится, но не в этот раз.

— Я ни в чем не уверен, Люс, — сказал я. — Но мне очень надо, чтобы ты ее вытащила из всего этого. Ник пользуется ею, как вещью, и — ты же сама видишь — связь с таким сильным духом убивает ее. Ктомуже… никто не должен такое терпеть. И только у тебя достаточно сил, чтобы это провернуть.

Спасибо, я знаю, что это было низко — пользоваться ее привязанностью ко мне, чтобы заставить сделать то, что мне нужно. Проблема в том, что у Анны-Люсии, кроме эмоций, вообще больше ничего не было, за что ее можно было зацепить. У тех, кто живет в Гемаланг Танах, нет привычки поступать правильно, в соответствии с моральными нормами. Марго ей не нравилась — и это была достаточная причина, чтобы позволить ей умереть.

— Она так тебе дорога? — спросила Люс.

— Нет. Мне так дороги мои принципы.

— Хорошо. — Люс кивнула, перевела взгляд на скорчившуюся возле холодильника Марго. — Но ты очень будешь мне обязан, малыш. Это слишком дорого мне обойдется, чтобы я забыла об оплате.

— Ты там застрял, что ли, Кир? — Макс влетел обратно в кухню, как камень. Интересно. На него эта дрянь не действовала. И на Рашида. И на Марьку. Впору было гордиться тем, что на меня тут персональный капкан расставили.

Вот выберусь — и сразу начну. Гордиться в смысле.

— Застрял, — признался я.

Не церемонясь, Макс вытолкнул меня в коридор, и я почувствовал, что снова могу двигаться. Сила никуда не делась, она искрила вокруг меня, как будто воздух был наэлектризован. У меня даже в ушах звенело, так ее было много. Но шевелиться — это было просто отлично.

Зверь взревел, долбанулся в стену, смахнув одну из полок. Зазвенели болты, выдранные с мясом. Краем глаза я заметил, как Анна-Люсия скользнула к выходу, воспользовавшись удачным моментом. Замерла. Развернулась. И, схватив Марго за футболку, выволокла ее наружу. Та не вскрикнула, не дернулась, хотя мало приятного в том, что кто-то отдирает от твоей спины намертво присохшую окровавленную ткань.

— Не дай себя убить, малыш, — сказала Анна-Люсия. — Я сделаю для этой все, что нужно, чтобы она была в порядке. И я не причиню ей вреда — в твоем понимании. Только не дай себя убить.

И метнулась прочь по коридору, к лестнице. Не знаю, как она собиралась тащить Марго по городу, но об этом пока можно было не думать. Люс сама сформулировала свое обещание так, что я мог быть спокоен за Марго. Я точно не справился бы лучше.

У тех, кто родился в Гемаланг Танах, много недостатков, но они не нарушают договоров. Ни разу такого не было. Люди в этом плане куда менее надежны.

Дверные петли лопнули с таким хрустом, словно что-то раздавило их. Дверь вылетела и впечаталась верхним углом в стену, оставив след, но стекло уцелело. Макс дважды выстрелил в темную лохматую тварь, замершую на пороге кухни, прикрывая нас. Не сказать чтобы это сильно ей повредило, но подарило нам лишние полминуты. Звук был, как будто шина автомобильная лопнула. Вообще-то использование глушителя снижает начальную скорость пули, а значит, и энергию выстрела, но, если приходится работать в жилом доме, где люди спят, без него не обойтись.

Некоторые ученые считают, что теоретически человек может бежать со скоростью шестьдесят пять километров в час. Кажется, мы сумели подтвердить это практикой.

— Эту тварь вообще можно убить? — деловито спросила Марька, когда мы оказались на лестнице. Лифт ни мне, ни Рашиду все еще не казался годным средством передвижения.

— Можно, — на бегу подтвердил я. — Но не нашими средствами. Я мог бы попробовать изгнать ее, но…

И в этот момент Зверь меня учуял. Я услышал его радость — она разлилась, как масло по поверхности воды. Что это значило? Все довольно очевидно. Кто-то натравливал его на меня, как собаку. И я даже знал, кто это был.

Видимо, я Нику здорово не понравился.

Даже отсюда, с пятого этажа, были слышно, как Зверь бьется во входную дверь квартиры изнутри. Кто из нас умудрился ее захлопнуть, когда мы удирали? Не помню.

Ник заговорил ее, но надолго бы этого не хватило. Он ритуалы чистенько проводил, аккуратнее, чем я, но Зверя мог бы остановить разве что грамотный круг, поставленный до вызова. Не дурацкий охранный заговор. Металл скулил и визжал, выгибаясь под ударами. Или, может быть, это Зверь плакал, раз за разом ударяясь тяжелым телом в стену из слов и линий.

Я остановился. И обернулся.

— Что ты задумал? — спросила Марька, останавливаясь тоже. И перезаряжая на всякий случай свою помповуху. Лишних предосторожностей не бывает. Даже самые дурацкие из них порой помогают тебе выиграть пару минут. Десяток попаданий из SPAS-12 Зверя не убьют, но почти гарантированно задержат.

Чую, нашумим мы здесь все-таки.

— Вернусь, пожалуй, — сказал я. — Посмотрю, может, можно его прогнать.

— Я тебя прикрою, — сообщила Марька.

Она не обязана была это делать. Я — тоже. Только вот больше не на кого было это свалить. Когда эта тварь справится с дверью и не найдет за ней нас, она взбесится.

Я имею в виду, еще больше взбесится.

Марька остановилась справа, у самой стены, чтобы не задеть меня локтем, если придется стрелять. Я встал прямо перед дверью, шагах в пяти, и закрыл глаза, чтобы мысленно нарисовать вокруг себя круг, такой большой, какой только смогу. Сосредоточился. Представил себе зеркало, висящее у Ника в коридоре. Удачно все-таки, что он его повесил. А потом пририсовал к этой картинке второе — маленькое, прямо напротив. Так, чтобы получился зеркальный коридор.

По-хорошему следовало бы и в реальности его туда повесить, но внутрь квартиры я бы сейчас ни за какие коврижки не сунулся. Ритуальная магия — отличная вещь, но только тогда, когда тебя никто не пытается убить прямо сейчас и есть время расставить все нужные ингредиенты по местам. Мысленный фотошоп — плохая замена, но лучше чем ничего.

Во всяком случае, я надеялся, что лучше.

— Изгоняю тебя, — произнес я.

Может быть, в этом доме не очень хорошие люди жили. Может, они воровали из бюджета и проводили закрытые тендеры. И почти наверняка изменяли друг другу, врали, пили и ругались. У всех есть свои недостатки.

Но эти люди пока еще были живыми. Если бы я просто ушел, Зверь почти наверняка убил бы их.

У меня нет белого пальто и белой шляпы. У меня нет бритвенного тазика на голове, коня и дурацкой бороды клинышком. И зовут меня не Дон Кихот. Просто мне чертовски не хотелось взваливать на себя еще и чувство вины за то, что я не вмешался.

— Изгоняю тебя, — повторил я, ощущая кровь на губах и глухую пульсацию того, что заменяло Зверю сердце.

Разумеется, это не сработало. Не могло сработать, хотя бы потому, что я не знал его имени. Но я привлек его внимание. Он замер на мгновение по ту сторону двери, а потом принялся долбиться в нее с удвоенной силой.

Металл затрещал и лопнул. Трещина прорезала дверь от выгнутой середины до самого верха.

— Я изгоняю тебя не по праву призвавшего, — сказал я. Отчетливо. Медленно. Он должен был почувствовать, что я не боюсь. Что я не из тех, кому следует его бояться. — Но волей и властью отмеченного Вороном.

Если верить источникам, христианские священники использовали для изгнания формулу «волей пославшего меня», и довольно успешно, но я предпочел эту. Обычно я стараюсь быть честным, насколько это возможно. Бог не поручал мне вышвыривать вон эту тварь. Ворон — тоже. Но он отметил меня так, что это даже бывший четха разглядел. И Зверь наверняка эту метку видел.

Ворон хотел знать, когда я умру, чтобы поймать меня. Думаю, я имел право воспользоваться этим в собственных целях.

От последнего удара дверь развалилась на две половинки. Правая упала мне под ноги, левая повисла на петлях, наполовину выдранных из косяка. Я был почти уверен, что Зверь кинется на меня, но он замер на пороге. Так и не переступив границы моего воображаемого круга.

То ли я такой молодец, то ли он испугался.

И меньше всего я ожидал, что лохматая темная туша, только что в ярости проломившая зачарованную дверь, заговорит со мной.

— Человек! — Голос у Зверя оказался, пожалуй, даже приятным. Певучий такой баритон с бархатными нотками, как у профессионального ловеласа. — Не хочешь ли ты сказать, что Ворон послал тебя за мной?

— Хочу, — признался я. — Но врать не буду. Это будет для него сюрпризом.

Есть одна вещь, которую стоит запомнить всякому, кто намерен общаться с обитателями Гемаланг Танах. Они считают ложь доказательством того, что ты слаб. А слабость у них наказуема. Если ты не можешь выиграть с помощью правды, то ты не можешь выиграть. Любой из них способен почувствовать ложь раньше, чем ты скажешь ее. Нюанс в том, что это касается только прямой лжи. Именно поэтому им нет равных в искусстве умолчания.

Любой сколько-нибудь опытный ритуальщик с этим хоть раз, да сталкивался. Просить духа помочь тебе с деньгами, не оговаривая деталей, обычно чревато неприятностями. Разумеется, ты получишь свои деньги. Например, по страховке в результате несчастного случая, лишившись руки или ноги. Или — попроще случай — получив работу с хорошей зарплатой, но жуткими условиями, кошмарным начальником и невозможностью разорвать контракт. И в придачу — дыру, куда будут уходить все заработанные деньги.

Не всегда так бывает, но они это любят.

— Есть другая причина, по которой я не могу тебя убить и попробовать, какова на вкус твоя душа? — поинтересовался Зверь.

Сложный вопрос.

Только он так его сформулировал, что сам загнал себя в угол. Он мог меня убить, но вот пробовать ему меня не стоило. Никогда не думал, что однажды меня обрадует тот факт, что большой босс из Гемаланг Танах планирует поймать меня, когда я умру, но это случилось.

— Ты даже не представляешь себе, насколько это не понравится Ворону, — сказал я, широко улыбаясь.

Зверь вздрогнул — волна прошла от холки по всей спине.

— У меня с ним договор, — добавил я, надеясь, что у твари не хватит ума уточнить, о чем именно мы договорились. Не думаю, что его можно впечатлить тем, что я обещал предупреждать Ворона о своем появлении в Гемаланг Танах.

Он секунды две смотрел на меня, не в силах поверить, что я не лгу. А потом закричал так, что мне даже жалко его стало, честное слово. Он не мог меня убить. Он должен был меня убить. Его корежило так, словно внутри разыгралась ядерная катастрофа, — куда там дурацкой разрывной пуле.

Когнитивный диссонанс — опасная штука.

А потом он кинулся на меня, миновав границу воображаемого круга так легко, словно его там не было. И загорелся. Выходит, что я не такой уж плохой ритуальщик. Не всякому такие штучки удаются. Мне плеснуло в лицо вонью паленой шерсти. Этот запах забил даже стойкий аромат вербены и ландыша из квартиры Ника.

Киллдозер. Вот на что это было похоже.

Марька стреляла не переставая.

Он прошел сквозь меня, и это было как дождь из стекла. Очень мелкого, очень острого стекла. Чертовски больно. Даже в глазах потемнело на мгновение.

— Изгоняю тебя, — прохрипел я, падая.

Лицо, руки, ноги — все было в мелких порезах. Шмотки превратились в лохмотья, и чувство было такое, словно я песка наглотался.

— Кир, — сказала Марька. — Он ушел. Это обалденно было — его просто затянуло в зеркало. То, на стене в коридоре.

— Хорошо, — отозвался я, потому что это действительно хорошо было.

От царапин не умирают, а у Зверя были все шансы меня прикончить. Он просто коснулся меня, чтобы я понял, насколько он на меня зол — и я чувствовал себя выпотрошенным, как рыба на льду. Если Ник сейчас вернется, он вполне сможет взять меня тепленьким.

Я попытался встать. Пол под моими ногами опасно накренился, а стены качнулись.

Западло.

Марька взвалила меня на себя, дотащила до лифта и нажала кнопку. Железная электрическая дура наверняка и сейчас могла бы нас подвести, но спуститься по лестнице я все равно не смог бы. У некоторых особо верующих, бывает, на теле открываются кровоточащие раны. От стигматов не умирают, но это довольно больно и выглядит страшновато.

А я сейчас был весь — один сплошной стигмат.

Это надо было видеть, как я из лифта на первом этаже вывалился. Вся одежда драная, в крови, линолеум на полу закапан, и морда такая, что краше в гроб кладут. И улыбаюсь. Ребята, впрочем, и не таким меня видели, а дежурный таджик все равно еще спал.

— Кир выгнал эту тварь, — лаконично пояснила Марька, сдавая меня с рук на руки Рашиду и Максу.

Правильно, нечего хрупкой девушке меня таскать. Может, я и сам ходить могу. Вот немножко отдохну — и все получится. Чуть-чуть совсем. Только глаза прикрою.

Запах вербены и ландыша пополам с паленой шерстью въелся в мою одежду так, что не отстирать. Тошнотворная, навязчивая вонь. Все, что я хотел, — содрать с себя остатки порезанных шмоток, залезть в ванну с горячей водой и заснуть там. Нет, сначала пожрать, а потом — в ванну и заснуть.

Я заслужил это.

Я изгнал чертову тварь, не дав ей убить никого из нас. Если подумать, я сегодня кучу людей спас и вообще молодец был. Но поваляться в ванне мне все равно не светило. Горячая вода усиливает кровообращение. Не настолько, чтобы истечь кровью, но по-любому придется ограничиться душем.

И много-много перекиси.

— Ты как, нормально? — спросил Рашид.

— Жить буду, — ухмыльнулся я.

Понятно, что он имел в виду, но называть это «нормально» я не мог. Не хотелось мне, чтобы вот такое у нас нормой стало.

— Я тебя домой отвезу, — сказала Лиза.

Дорожки во дворах уже были выскоблены до самого асфальта. И хорошо, потому что скакать по сугробам я точно не потянул бы. Натянутое над Москвой прозрачное холодное небо сияло, хотя солнце все еще висело низко над горизонтом. Маленькое и красное.

Это к похолоданию.

В машине я пару раз потерял сознание, но в целом все было не так уж плохо. Почти ничего не болело. Так, слабо саднило и временами дергало, как неудачно просверленный зуб. Вполне терпимо для того, у кого есть с чем сравнивать. Лиза порывалась подняться в квартиру вместе со мной — помочь с царапинами, заварить чай и уложить в постель. Пришлось сказать, что там наверняка уже Люс ошивается.

Вранье, конечно.

Но как еще можно отказаться от помощи, которая тебе объективно требуется, не обидев человека, предлагающего ее?

Я бы вполне доверил Лизе прикрывать мне спину. Но некоторые вещи у меня в подсознание настолько глубоко забиты, что разумными доводами их не выковырять. Когда мне хреново, лучшее, что можно для меня сделать, — это оставить в покое. Чтобы я мог заползти в какой-нибудь темный угол, накрыться одеялом и представить, что меня нет.

Это трудно провернуть, если тебя постоянно спрашивают, не больно ли тебе, не нужно ли чего и сожрал ли ты уже весь набор необходимых таблеток. Некоторые вещи следует делать в одиночестве. Срать, например, или сочинять плохие стихи. Болеть — как раз из этой оперы.

Около десяти, перед тем как я окончательно отрубился, позвонил Цыбулин.

— Будьте завтра на Котляковском кладбище к семи, — бросил он. — Не опаздывайте.

— Утра или вечера?

— Мне казалось, вы так рано не просыпаетесь. — Он явно удивился. — Вечера.

Казалось ему, видите ли! Иногда в семь утра я даже еще не ложусь. Сегодня, например.

— Подробности? — спросил я.

— Наш информатор сообщил, что там будет проводиться ритуал поднятия мертвых, — ответил полковник. — Так что завтра мы можем взять банду, занимающуюся работорговлей.

Любопытно.

Раньше я от него этого слова в таком контексте не слышал. Похоже, Цыбулина серьезно проняло шоу, на которое я взял его с собой, — и это была чертовски хорошая новость. Может быть, самая хорошая за всю эту неделю.

Прежде чем отключиться, я прикончил пачку чипсов и собрал лохмотья, оставшиеся от моей одежды, в пластиковый пакет. И выставил на балкон, потому что воняло это все даже сквозь полиэтилен.

Накануне меня сильно избили за попытку удрать. Я лежал ничком, лицом на грязном голом бетоне, и во рту у меня был привкус крови. В темноте кто-то ходил, приволакивая ногу, время от времени наступал на меня и ругался.

Жрать хотелось неимоверно.

Умыться? Согреться? Да, это тоже, но в первую очередь — жрать.

Я заставил себя встать на четвереньки и подползти к окну, сияющему под самым потолком. На улице был вечер, и слабый свет стекал на неровный подвальный пол. Снизу я видел только ноги: женские в изящных сапожках, мужские в толсто-подметочных ботинках, детские в резиновых ботиках и старушечьи в убогих растоптанных мокасинах. Цокали по асфальту каблуки, хрустела тонкая корочка льда, проламываясь под нажимом, изредка взвизгивали мелкие камешки. Там, наверху, шумел мир обутых людей, куда мне, босому, путь был заказан.

Тем, кого украли бомжи, ботинки не положены.

Ну и черт с ними.

Ухватившись за железный штырь, вбитый снаружи перед окном, я подтянулся и лег на асфальт. Живот тут же заледенел — на мне была тонкая сырая майка и драные треники. Куда делся вонючий пуховик до колен, в котором я спал последние три или четыре ночи? Не помню.

От меня пахло дерьмом пополам со спиртом.

Осколок бутылки впился мне в кожу. Ерунда, просто царапина. От этого не умирают. Дайте только вылезти — и я все поправлю. У меня все будет хорошо. Я вернусь домой и… У меня ведь есть дом? Такое место, где я мог бы запереться и никого не пускать внутрь? Я был уверен, что есть. Мне только нужно вспомнить, как его найти.

Я почти вылез, когда одновременно случились две вещи. Увидев меня, выползающего из подвала, женщина в коротком белом полушубке, с лысой собакой на руках, истошно завизжала. И кто-то крепко схватил меня за правую ногу, равнодушно поинтересовавшись: «Эй, борзый, далеко собрался?»

Мне следовало испугаться. Отпустить штырь, соскользнуть обратно и постараться свернуться так, чтобы мне ничего не сломали, когда будут бить. Только этот парень неправильное слово выбрал.

Это я — борзый? Как интересно! Наверное, это я украл другого человека и держал его в подвале. Наверное, это я бил его ногами, пока он не потерял сознание. И, наверное, это я сейчас вцепился в его лодыжку, стаскивая обратно во влажную, вонючую тьму.

Злость была острой и горячей, как будто мне нож в горло вогнали. Я ударил свободной ногой, надеясь попасть мучителю в лицо, ударил несколько раз. Елозил животом по стеклу, вцепившись в штырь, как в распятие. Я кричал и бил, пока ноге не стало тепло, а женщина с лысой собакой не замолчала, захлебнувшись своими воплями.

Парень внизу захрипел, выпустил мою ногу, и я выскользнул на улицу. Ступни обожгло снегом, но это ничего было, не страшно. В подвале забурлило. Еще одно мгновение — и вся эта рыхлая, пропахшая дерьмом и спиртом толпа выплеснется наружу вслед за мной.

И я рванул вверх по улице, не думая, не выбирая путь. Я бежал так, словно за мной гнались черти с вилами и паяльниками.

В некотором смысле так оно и было.

Мои отросшие ногти процарапывали следы на льду, покрывавшем асфальт. Люди отшатывались от меня, подхватывали на руки детей, собаки заливались лаем. Я мог бы остановиться, чтобы объяснить им — я жертва, я сбежал из ада и мне страшно. Если бы погоня не была так близко, я остановился и сказал бы… И кто-нибудь обязательно пришел бы мне на помощь.

Ну да, конечно. Кого я обманываю?

Улицы. Повороты. Закрытые на кодовый замок двери. Слепые окна домов. И нарастающий, гулкий шум за спиной, переплетающийся с воем милицейской сирены. Все правильно. Босиком, в пропитанной запахами помойки одежде, кому я мог показаться человеком, имеющим право на защиту?

У людей есть признаки, по которым они узнают себе подобных. Обувь. Одежда. Часы. А еще бумаги, в которых написано, кто они и сколько зарабатывают. Без этого никак нельзя.

Я споткнулся обо что-то, рыбкой пролетел несколько метров, содрав руки до крови.

Поднялся.

Обернулся.

На дороге валялся чемодан, распахнувшийся от удара. Не представляю, кто его мог тут оставить, но это точно было для меня. Добротный кожаный плащ, кредитки, пачки денег, перехваченные разноцветными канцелярскими резинками… Документы — на фотках не я, конечно, но спутать можно.

Добро.

Часов не было. Ну и хрен бы с ними.

Я вломился в первый попавшийся бутик — брендовый, с золотой вывеской и напыщенными манекенами. Я крикнул, что меня избили и ограбили. И что мне нужен новый костюм. Хороший белый костюм от Армани или что у вас там есть. И кожаные ботинки. Плевать, сколько это стоит. Прямо сейчас, немедленно.

Они не смогут меня узнать, если на мне будет белый костюм.

Пачка денег легла на прилавок, как печать на сердце, как перстень — на руку. Тонкая улыбчивая девочка метнулась за вещами, втолкнула меня в примерочную. Я содрал с себя вонючие тряпки, переоделся. Не торопясь, со вкусом поправил штанину. И вышел, чувствуя, что спасен.

Он стоял возле двери — худой, похожий на подростка парень в джинсах, которые были велики ему на пару размеров. Бывший четха держал в руках пакет с шоколадными конфетами и ел их, методично доставая и забрасывая в рот. Он смотрел на меня, как смотрят на чужого ребенка, убежавшего от родителей и заблудившегося в незнакомом районе — с жалостью и осуждением.

— Что? — шепнул я, чувствуя, как немеют губы.

Его голос был — желтизна резной кости, тонкость высохшего листа, скользящее движение в темноте.

— Они там, Кир, — сказал он. — Снаружи. Ты должен выйти к ним.

— Но я же удрал, — сказал я. — Я же удрал!

— Ты должен, — повторил он.

— Почему?

— Есть вещи, от которых нельзя удрать. — Он коснулся моего плеча узкой ледяной ладонью. Подтолкнул. — Ты — это то, что ты есть, и ты создан для того, чтобы быть с ними. Ты должен вернуться.

— Я не хочу, — сказал я.

— Знаю. — Бывший четха улыбнулся. Может быть, он думал, что этим вдохнет в меня хоть немного храбрости, но ни хрена не вышло. — Но, если ты можешь делать то, чего не могут другие, это не дар и не право. Это обязанность.

Глаза у девочки-продавщицы были совершенно круглыми. Она мяла в руках галстук-бабочку за двести баксов. Розовые ноготки впивались в атлас.

— Приглядите за чемоданом, — попросил я.

Повернулся, толкнул дверь — она была чертовски тяжелой.

И вышел.

Они все стояли там. Молча. Мертвые женщины с тусклыми волосами. Мертвые мужчины с кожей как пергамент. Мертвые дети, цепляющиеся за полы одежды чужих взрослых или безнадежно спящие на незнакомых холодных руках.

Они ждали, что я сделаю все правильно. Понимаете? Не накажу злодеев. Не спасу тех, кто нуждается в спасении. А так, как будто нажму на кнопку — и все наконец сделается хорошо. Из невыносимо плохо, ага.

Вот только ни у кого нет кнопки, чтобы из говна конфетки делать. Это важно.

Я проснулся оттого, что кто-то смотрел на меня. Так просыпаются от удара — резко, с шипением сквозь стиснутые зубы. Пистолет лежал в кармане куртки. Достать — вопрос пары секунд. Я схватил его не задумываясь, на автомате.

Знаю, это не слишком хорошая привычка — чуть что, за оружие хвататься. Но она пару раз мне жизнь спасала, так что пускай будет.

Только стрелять оказалось не в кого.

В кресле напротив сидела Марго. Она подобрала ноги под себя, как будто ей было холодно, хотя батареи жарили на полную. Перед Новым годом их всегда почему-то раскочегаривают так, что с закрытыми окнами спать становится невозможно. Ну как будто ребята в ЖЭКе думают, что на праздники обязательно похолодает.

На ней была моя старая клетчатая рубашка из байки. Я был уверен, что выбросил ее пару лет назад, потому что все пуговицы отлетели. Но вот, поди ж ты, на месте. Из-под рубашки трогательно торчали голые коленки. Ноги Марго покрывали синяки, но не свежие. Желтовато-бурые, может быть, недельной давности.

— Привет, — сказала она. — Я тебя разбудила?

— Да ерунда, — отмахнулся я. — Все равно вставать пора.

За окном совсем светло было. Не знаю, сколько я проспал.

Может, сутки или даже больше. Я всегда долго сплю после того, как попадаю в переделку, как будто нервная система в перезагрузку уходит. Подушка была перемазана кровью, но хотя бы не залита ею. Одеяло превратилось во влажную, воняющую потом шерстяную тряпку. Интересно, какого черта я вчера не добрался до кровати? Там хотя бы постелено было.

Не то чтобы я так уж нуждался в комфорте, но ведь теперь придется диван чистить. А пятна крови довольно плохо выводятся.

Почти ничего не болело, но жрать хотелось неимоверно. И еще больше — отлить. Вот об этом я и думал. И еще о том, во что бы мне такое завернуться, чтобы голой задницей перед девушкой не светить. В общем, не совсем о том, о чем следовало бы подумать. Кажется, я уже говорил, что в присутствии Марго начинаю тупить? Не знаю, с чем это связано, но так всегда было. Я даже пару раз сессию из-за этого заваливал.

— Слушай, я… — Она замялась, огляделась.

Я тоже — и очень зря, потому что мне тут же захотелось свалить отсюда. Когда у тебя дома вдруг оказывается девушка, о которой ты в принципе только мечтать мог, следует быть внимательным к мелочам.

В том смысле, что помойку в квартире ей лучше не показывать.

А у меня возле дивана стояла пара пустых бутылок и носки по всей комнате расползлись. Не то чтобы сильно грязные. К полу, во всяком случае, не прилипали. На стуле валялась куртка, на столе — пара оберток от гамбургеров. Кружка с недопитым кофе, распатроненный блистер кетанова, штук пять разноцветных пластиковых карт, пузырек борной кислоты, грязная чайная ложка… Нет, две чайные ложки, одна — в кофейных разводах, вторая — с налипшим луком из растворимого супа. Две отвертки, нож, жидкость для протирки монитора и пустые «трубочки» из-под порционного сахара.

Блин.

— Не хотела тебя беспокоить, но можно мне в ванну? — спросила Марго.

И лицо у нее при этом такое было, словно она ждала, что я скажу «нет, обойдешься». Или даже «еще чего!» Если честно, это жутко неприятно, когда девушка вот так на тебя смотрит.

То есть, понятное дело, у нее были причины. Выученное поведение — не сахар и в воде не растворяется. Но я не был тем парнем, который вбил в нее эту манеру. Понимаете, она как будто извинялась за то, что ей нужно в ванну.

Может, я и монстр. Но точно не такой, как Ник.

— Эй, ты меня ни с кем не путаешь? — Я поднялся и сел, судорожно натянув на себя сползающее одеяло. — Конечно, можно. Только с чистыми полотенцами у меня, кажется, голяк. Посмотри в шкафу на верхней полке. Футболку дать?

— Не, не надо, — торопливо отказалась Марго. — Твоя подруга сказала, что тебе нельзя вставать. Я все сама сделаю.

Подруга? Звучит обнадеживающе. Намного лучше, чем «жена» или «твоя девушка». С Анны-Люсии сталось бы что-нибудь такое ляпнуть.

— Давно тебя Люс сюда притащила? — спросил я.

— Не знаю. — Марго жалко улыбнулась. — Было темно. Ты спал. Мне так кажется. Но на самом деле мне нельзя доверять. Я не очень хорошо отличаю реальность от собственных фантазий.

Это прозвучало так, как будто ей эту ерунду кто-то вбил в голову. И я догадывался, кто именно. Может, я и не самый сильный некромаг в городе. Может, я вообще не очень крутой парень и стреляю хуже, чем Макс. Но, ей-богу, поймаю Ника — морду разобью. Не потому, что я весь из себя такой Ланселот.

Просто он это заслужил.

— Она сказала, я могу пока у тебя остаться, — продолжила она, уставившись в пол. — Правда, можно? Пока все не успокоится. Я бы тебя не напрягала, но мне больше некуда идти. Папернов не разрешал мне заводить подруг.

— Это тот парень, с которым ты жила? — уточнил я.

— Мой муж, — поправила она. — Он очень хорошо ко мне относится, но… Ты понимаешь, он очень вспыльчивый.

Он? Хорошо относится? Это она вот про эти синяки говорит и спину располосованную? Ну да, забыл. Вербена и ландыш, черт бы их побрал. И мертвая кровь.

— Ты не должна к нему возвращаться, — сказал я. — Он тебя убьет.

— Знаю. — Марго кивнула. — Я никогда не была хорошей женой, и Папернов все равно любил меня. Но того, что я сбежала, он мне не простит. Он предупреждал, что убьет меня, если я попробую. Он не может без меня.

— Да уж, — пробормотал я.

— Твоя подруга сказала, что сможет меня защитить, но она не знает его.

— Когда она так говорит, ей стоит поверить.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал. — Она встала, открыла шкаф. Моя рубашка скользила по ее спине так, что было понятно — царапины у Марго зажили.

Люс — не большая мастерица лечить. У нее гораздо лучше получается разнести что-нибудь. Был только один способ так быстро привести Марго в порядок. И я знал, что это за способ. Кажется, у нас с Люс наклевывается тема для серьезного разговора.

— Не думаю, что мне стоит бояться твоего мужа.

В самом деле, особенно сейчас, когда он — не сомневаюсь в этом — жутко на меня зол. Но только теперь я на него охотиться буду.

— Он все равно найдет меня. — Марго вытащила синее махровое полотенце. Надо же, еще остались чистые. Приятно. — Всегда находит. Любовь помогает ему меня выследить.

— Знаешь, ты мне можешь не верить, но это не любовь, — сказал я, чувствуя себя идиотом. Ей бессмысленно было сейчас это объяснять. — Он тебя не любит. Он тобой пользуется.

Банальщина жуткая. Ей это, наверное, тыщу раз говорили — мама, соседки какие-нибудь или тетка, которая работает в ближайшей аптеке. Те люди, которые были предназначены для таких разговоров лучше, чем я. Понимаете, в Москве очень легко почувствовать себя невидимкой: ведь на самом деле никому не интересно, как у тебя дела. Вот только невидимости не существует. Это миф.

Здесь даже совершенно посторонний человек в любой момент готов вывалить на тебя кучу штампов, чтобы ощутить — он умнее, успешнее и хорошо устроился. Просто потому, что его жена послушна и умеет готовить, а ты свою выдрессировать не смог. Или потому, что он хорошо зарабатывает, а для тебя двести рублей за чашку кофе — слишком дорого. Или потому, что ее муж боится пикнуть, а твой тебе синяк под глазом поставил.

В этом городе тебе не раз ткнут пальцем в то, что ты облажался. Иногда это не так плохо, как кажется. Может, в других местах точно так же, просто я там не жил.

Но когда Марго обернулась, глаза у нее были — как шторм.

Она не плакала, и это было хорошо, потому что я не умею успокаивать плачущих девушек. Просто что-то поднималось в ней — густое, темное, влажное. Копившееся так долго, что я и представить себе не мог. Я смотрел на нее, и у меня сердце ухало вниз — так чувствуют ступнями глубину, спрыгнув с борта лодки где-нибудь в Малаккском проливе. Там, где не видно берега, зато полно мелких оранжевых медуз, которые чертовски больно жалятся.

— А что у меня такого есть, за что меня стоит любить? — спросила она. — Жопа. Сиськи. И уже не первой свежести. У половины человечества это есть.

— У тебя есть ты, — сказал я.

Марго усмехнулась, глядя на меня, как на ребенка, который опять сморозил глупость.

— За это нельзя любить. Это недостаток.

— Если ему не нужна ты — вот такая, какая есть, зачем он на тебе женился? — спросил я.

На самом деле понятно зачем. Просто мне хотелось, чтобы она попробовала над этим задуматься. Может, не прямо сейчас, но попробовала бы. Вот только один предусмотрительный парень заранее позаботился о том, чтобы у нее был ответ на этот вопрос.

А если у тебя есть ответ, ты его используешь, потому что думать — это трудно. Никто не будет добывать огонь трением, если у него есть спички.

— Брак — это когда ты должен чем-то жертвовать, потому что в отношениях у тебя есть обязанности, — сказала она. — Раз уж ты влез в это и другой человек теперь в тебе нуждается и зависит от тебя, надо иметь совесть за это расплачиваться. А не бежать при первых же неудобствах. Надо понимать, что брак — это не награда за то, что ты был хорошим. В нем всегда неудобно, потому что до этого у каждого из двух людей была какая-то своя жизнь. А после ее уже не бывает, потому что всегда приходится выбирать, что важнее — ты или твой партнер, ты или брак. И, конечно, в настоящем браке выбор всегда должен делаться не в твою пользу. Эгоизм всегда все разрушает.

Меня дико подмывало сказать ей, что отношения бывают всякие. И нормальные в том числе. Но я промолчал. У меня просто не нашлось нужных слов, годных для того, чтобы сказать их той Марго, которую я сейчас видел. Ник сломал ее, и я не знал, как это исправить.

Вместо этого я замотался в одеяло по самую шею и нырнул в санузел, пока она его не заняла. У маленьких московских квартир есть свои особенности. Пока я жил один, меня не особо парило, что унитаз находится там же, где и ванна. Удобно даже.

— Твоя подруга на кухне, — сказала Марго из комнаты, не повышая голоса.

У моей квартиры есть еще один недостаток — тонкие стены. Я имею в виду, что вообще все слышно. Когда воду спускаешь, все соседи в курсе.

К тому моменту, когда я нашел чистые джинсы, в ванной уже шумел душ.

Переодеваться оказалось чертовски неудобно. Трудно застегивать пуговицы, когда от каждого второго движения царапины на руках открываются и начинают кровить. Не сказать, чтобы больно, но перекиси в процессе одевания я изрядно извел.

Люс сидела на кухне. Все это время.

Я был уверен, что она злилась. Не думаю, что ей приятно было слышать, как мы с Марго о любви разговариваем. То есть, кажется, я не сказал ничего крамольного, но Люс этим не обманешь.

Она мои эмоции чуяла раньше, чем я их испытывать начинал. Обычно я запросто мог по ее настроению понять, что у меня внутри происходит, если сам в этом не был уверен.

Подруга, значит? Ну да, безусловно, меня можно было назвать другом Люс. Это классический вид сотрудничества человека с тем, кто живет в Гемаланг Танах. Договор, скрепленный кровью и делающий сильнее вас обоих. Понимаете, о чем я?

Рабочие отношения.

Вот только ей никогда не нравились девушки, которые нравились мне. Даже в школе, когда ничего серьезного не предполагалось.

Но, когда я вошел на кухню, там все еще ничего не было разбито. Люс аккуратными мелкими глоточками пила чай из моей единственной пивной кружки.

И улыбалась.

— Может, объяснишь мне, что ты сделала с Марго? — спросил я. — У нее царапины исчезли.

— Разглядел уже? Молодец, быстрый. — Анна-Люсия прищурилась. Улыбка соскользнула с ее губ.

— Она теперь двигается иначе. Как будто ей больше не больно.

Какого черта я, интересно, оправдываюсь?

Впрочем, оправдание помогло. Люс расслабилась, сделала еще один глоток. Отодвинула чашку. И уставилась на меня с таким видом, словно собиралась поделиться со мной отличным свежим анекдотом, а пока прикидывала, каковы шансы, что я уже его слышал.

Что-то мне от этого ее взгляда не по себе стало. У Люс чувство юмора довольно специфическое. Нельзя сказать, что мне всегда нравились ее шутки.

— Ну был только один способ спасти ее. Я поделилась с ней своей кровью, — сказала она. — У тебя коньяк есть? Я не нашла.

— Ты заключила с ней договор?

Люс покачала головой.

— Я обещала тебе, что не причиню девушке никакого вреда. Никакого — в твоем понимании. А ты знаешь, чем оборачивается для человека договор с кем-то вроде меня. Она могла этого не выдержать, потому что прежний напарник был слишком силен для нее. Он выжрал ее изнутри, как пламя выжирает свечу. И мертвая кровь не могла спасти ее от этого. Она только не позволяла ей убежать в смерть. Поэтому я лишь дала ей силу, ничего не взяв взамен. Так не делают, но я обещала.

Мгновение, наверное, я пытался понять, что это такое она говорит. А потом меня как будто граблями по башке ударили.

Лучше бы она злилась.

Я встал, пошарил в полках, потом под раковиной. Коньяка не было. И виски тоже. Зато в холодильнике, в ящике для фруктов, нашлись два лежалых лайма и почти полная бутылка текилы. Не помню, зачем я ее туда засунул, но находка меня обрадовала. О некоторых вещах сложно говорить на трезвую голову.

— Будешь? — спросил я.

— А что делать? — вздохнула Люс. — У тебя же все равно больше нет ничего.

За окном сыпал снег — белые искры по шелковой тьме. Рыба-солнце плыла в небе; ее плавников касались пыльные облака. Из открытой форточки тянуло холодом. Та еще погодка. Промозгло, ветер между домами свистит — не то чтобы метель, но на улицу все равно выходить не хочется.

— Дрянь какая. — Люс откусила кусок лайма вместе с кожурой, проглотила, не жуя. Поморщилась. — Кислятина.

— Вообще-то этим по-другому закусывают, — сказал я.

— Мог бы и предупредить, — хмыкнула она, делая мне знак налить еще.

Есть причина, по которой тот, кто дает свою кровь в знак заключения договора с духом, должен получить взамен чужую, как в ритуале братания.

Наверное, вы слышали о сделках с дьяволом. Об этом много одно время писали. Классический сюжет: неудачливый парень связывается со злобным и жадным духом, просит у него денег, славы и женщин, а потом подмахивает бумагу о продаже души собственной кровью — и еще триста страниц посвящены тому, как он пытается расторгнуть его. Почти все уверены, что герой попадет в ад, если у него не получится это провернуть.

Бред, конечно, но многие на это ведутся.

Для попадания в ад человеку не нужен никакой дьявол. Свой ад всякий строит для себя сам — от фундамента до флюгера на крыше. Подстава не в том, что парень продает душу. Я вообще не уверен, что ее можно продать, если говорить откровенно. Но он делает одну вещь, которая дает духу власть над ним. Кровь — это дверь, ведущая внутрь него, и он снимает ее с петель.

Заходи, кто хочет.

Я уверен, вы задумывались над тем, почему с тем парнем, который заключает сделку с дьяволом, начинает происходить всякая дрянь, из-за которой он больше не может чувствовать себя счастливым, хотя получает кучу классных вещей. Он хотел их раньше, но ни одна из них не приносит ему ничего хорошего — ни деньги, ни власть, ни популярность.

Ответ прост, как все правильные ответы. Этот парень больше не чувствует себя в безопасности. А это базовая вещь, без которой ничто не будет казаться вам таким уж привлекательным.

Вы можете мне не верить.

Серьезно, я обрадуюсь, если вы решите, что я чушь несу. Это будет значить, что у вас все хорошо. Ну относительно хорошо — вас никто не насилует дома или на работе, не принуждает делать ужасные вещи и не угрожает убить.

Так вот, это работает в обе стороны.

Если кто-то с той стороны границы отдает человеку свою кровь, не получая его крови взамен, он остается без защиты. Как если бы снял свою дверь, а другую не поставил — за неимением.

— Как ты это пьешь, не понимаю. — Анна-Люсия смотрела на бутылку взглядом трезвенницы. — Неужели так трудно было коньяку купить, зная, что я приду?

— Я схожу сейчас, — покаянно сказал я. — Внизу в магазине, кажется, был приличный «Хеннесси».

Ее теперь кто угодно мог убить. Для этого даже напрягаться не требовалось, пусть даже она и выглядела все так же опасно, как и всегда.

Больше всего это было похоже на ВИЧ-инфекцию. СПИД. Сам по себе этот ретровирус не смертелен. Он просто делает так, что система клеточного иммунитета перестает работать. И тогда любая дрянь, которую ты подцепишь — грибок или сезонный грипп, — приведет тебя прямиком в гроб.

Только у нас это не лечится, а у них со временем проходит. Правда, для этого до хрена времени надо. И бункер, куда никто из «родственничков» не сможет пробраться. В Гемаланг Танах свои представления о теплых семейных отношениях. Подставился — сдохни.

— Если ты попробуешь вернуться домой, тебя сожрут, — сказал я. — Прямо на границе.

У меня комплекс Ланселота? Черт, похоже, что Люс была права.

— Ой, а то я не знаю! — Она блеснула клыками, пробежалась пальцами по горлышку бутылки. — Придется тебе потерпеть меня тут некоторое время.

— Я переживу.

Иногда я говорю прежде, чем хорошо подумаю, но это не такой случай был.

Есть много причин, по которым я стараюсь никого не пускать к себе домой. Мне приятно знать, что тут меня никто не достанет. Ладно, это я приврал. Всегда остается шанс, что какой-нибудь монстр проберется внутрь. Но это единственное место, где я могу вести себя как хочу. Разбрасывать носки. Жрать вредную еду. Смотреть телевизор, если приспичит. И не чувствовать при этом, что я кому-то мешаю.

Ни одна из этих причин не была достаточно весомой, чтобы позволить Люс умереть. Хотя бы потому, что на мне это тоже скажется.

— Конечно, переживешь. Ты в долгу у меня. — Ее это, похоже, здорово веселило. Может быть, это нервное, но выражение лица у нее было как у подростка, которому наконец-то разрешили завести собаку. — Я исполнила то, что обещала. Твоя очередь.

Душ все еще шумел. Отлично. Мне не хотелось бы, чтобы Марго все это услышала. Никому бы не понравилось узнать, что ради твоего спасения кто-то влез в такие долги, из которых не так просто выбраться. Люс нашла отличное лекарство. Единственное, которое могло помочь.

А я не знал, что у меня есть такого, чем можно было бы за него заплатить.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил я. — Кровь, может быть? Или поработать приманкой? Могу еще станцевать голым на столе, но вряд ли у меня хорошо получится. Давно не практиковался.

— Нет, малыш. — Анна-Люсия усмехнулась. Острые белые зубы блеснули в провале рта. — Не так дешево. Есть вещи поценнее всего этого. Хочешь знать, как Ворон стал Вороном?

— Вообще-то не очень, но мне, наверное, следует это знать.

— Есть человек, который любит его, — сказала она, глядя на меня с тем напряженным вниманием, которого раньше удостаивалась разве что особенно опасная добыча. — Так любит, что готов рискнуть своей жизнью, чтобы его выручить. Пообещать кому угодно и что угодно, чтобы помочь ему. Многие хотели бы убить этого человека, но Ворон так тщательно бережет свое сокровище, что никто из нас не знает даже, какого оно пола. Это правда, душа моя, что любовь защищает и делает тебя сильным. Во всяком случае, для таких, как я, это работает.

— И?

— И я хочу, чтобы ты дал мне такую любовь.

Может, я и дурак. Но впечатление было такое, как будто она пытается оправдаться. Знаете, так ищут приличную, годную причину для того, чтобы получить то, чего неудобно хотеть. Дай мне выпить, чтобы я набрался храбрости. Обними меня, я замерзла. Дай мне любовь, чтобы я стала сильнее всех своих врагов.

Давай сделаем вид, что я хочу не водки, а храбрости.

— И как я это сделаю?

— Твои проблемы. — Она усмехнулась, глядя на меня. — Ты обещал мне любую вещь, малыш, если я спасу девушку. Я хочу эту.

Я открыл рот… и закрыл его обратно. Какие-нибудь другие люди, оказавшись на моем месте, наверняка нашли бы, что сказать. Они сумели бы объяснить Люс, что любовь — это не такая штука, которую можно вынуть из кармана и отдать кому-то, чтобы она у него была. Они бы, может, просто трахнули ее — и потом попытались выдать это за единственную форму любви, на которую они способны. С вполне предсказуемыми последствиями, но это мелочи.

Одна беда — они не были на моем месте.

И очень жаль, потому что я с удовольствием поменялся бы с кем-нибудь.

Полковник Цыбулин задерживался уже почти на полчаса.

Не сказать чтобы мне это так уж принципиально было, но обидно. Я не самый пунктуальный человек в мире, но мне почему-то всегда казалось, что военные не должны опаздывать. Как будто пунктуальность им вкладывают вместе с умением форму носить.

Под ногами чавкало.

Как правило, в Москве под Новый год морозно, но за последние два дня все успело растаять. На кладбище было больше грязищи, чем снега.

Карим Ниязов, студент медицинского института на Пироговке, подрабатывавший здесь могильщиком, курил дешевую сигарету с фильтром, изредка поглядывая на меня. Про такой взгляд обычно говорят, что в нем проскальзывала настороженность, но в его случае это было не совсем так. Она из него фонтаном била. И не потому даже, что у меня морда и руки только начали подживать, хотя это паршиво выглядело.

Просто он знал, кто я такой.

Быть некромагом само по себе не преступление. Ты просто таким рождаешься — маленькое могущественное чудовище, умеющее делать то, что другим кажется невозможным. Но большинству нормальных людей рядом со мной неуютно.

Я могу их понять.

Знаете, это довольно сложно — разговаривать с человеком, делать вид, что все в порядке, и при этом все время помнить о том, что он может заставить труп вашего дедушки ходить и говорить, как если бы тот был жив.

«Заставить» — это ключевое слово.

Не знаю, был ли этот парень у Цыбулина на зарплате, но именно он отсигналил ему о мероприятии, запланированном здесь на сегодня. Это значило, что у нас была одна и та же цель и как минимум похожие взгляды. Мы оба играли на одной стороне. И мне чертовски не нравилось, как он на меня смотрит.

Так по-настоящему хорошие парни в фильмах смотрят на двойных агентов. Или на того бандита, который из каких-то своих соображений решил сдать своих подельников. Меня не очень парило, что Карим меня чудовищем считает. Не в первый раз такое случается, и я от этого хуже спать не стану. Но у нас тут небольшой конфликт интересов намечался, а в таких случаях не стоит находиться слишком близко к парню, который уверен, что ты — монстр.

Я не думал, что он ударит мне в спину, когда буду слишком занят, чтобы следить за ней. Правда не думал.

Во всяком случае, всерьез.

Мне просто не по себе было от этого. Я не большой поклонник драк, но, если уж приходится ввязаться в одну из них, мне хочется точно знать, кто меня будет прикрывать, а на кого не стоит рассчитывать.

Да, это вы верно подметили — я не сомневался, что нас ждет драка. Люди обычно сражаются за то, что любят. За близких. За родину. За политические идеалы. Те, кто поднимает мертвых, в этом смысле ничем от других людей не отличаются. Только любят они власть и бабло. Не буду говорить, что точно знаю, сколько приносит хозяевам московских нищих этот бизнес, но вы вряд ли где-нибудь видели такую кучу денег.

— Сколько натикало? — спросил я.

— Торопитесь? — Карим выстрелил слюной сквозь зубы. Струйка черканула по снегу у него под ногами. — Не терпится поковыряться в покойничках?

— Работа такая. — Я пожал плечами. — Если есть те, кто поднимает мертвых, должны быть и те, кто их укладывает. Вы же не можете этого сделать.

Вот этим я его зацепил, и сильно. Ткнул наудачу — и угодил пальцем в глаз. У него, похоже, на некромагов был свой собственный зуб. Нет ничего хуже, чем носить в себе семена мести, мечтать навалять тому, кто обидел или напугал тебя, — и знать, что это не из твоей весовой категории противник. И ты никогда не сможешь разобраться с ним, даже если поселишься в качалке.

— Я не позволю вам все испортить, — сказал он. — Может быть, полковник вам доверяет, но я — нет. Я буду следить за вами.

На кладбище было тихо. Едва слышно поскрипывали ветки, над нашими головами переговаривалась пара ворон, где-то вдалеке негромко пыхтел трактор — и все. Мирные такие деревенские звуки, не нарушающие тишину, а вплетающиеся в нее, как ленточка в волосы. Все лишнее закрыто, большая часть персонала уже свалила. Горячий сезон у работников лопаты и сварочного аппарата начинается с Пасхой, а зима — мертвое время.

Пока снег лежит, не всегда даже увидеть можно, насколько провалилась могила, а уж пытаться делать с этим что-нибудь — вообще бесполезно. Весной все равно переделывать придется.

Вдоль забора неторопливо трусили две собаки. Крупная рыже-черная сука со свалявшейся на боках шерстью и мелкий белый кобель, правое ухо которого было разодрано в клочья. Через каждые полтора-два метра они останавливались обнюхать кирпичи кладбищенской стены. Только не совсем так, как это делают домашние псы на прогулке — подбежал, обнюхал и задрал лапу, чтобы отметиться. Они словно выслеживали кого-то.

Крысу или, может быть, кошку.

Время от времени сука начинала глухо ворчать. Такой низкий, нутряной звук. У меня от него волосы на затылке шевелиться начинали.

— Я знаю, что вы такое, — сказал Карим. — Таким, как вы, нельзя доверять.

Я механически покивал ему, продолжая следить за сукой. Не нравилось мне, как она себя ведет. Многие собаки так реагируют на следы стайной нежити. Но если бы она здесь обитала, я бы почувствовал.

Интересно, как плохие парни сюда проберутся? Как-то я с трудом представлял себе некромага, тайком перелезающего через кладбищенский забор. А потом крадущегося в морг под покровом ночи.

Стоп.

А вот это важно. Тот, кто умеет поднимать мертвых, совсем не обязательно ловко пользуется отмычками. И я не знаю ни одного заклинания, которое бы заменяло обычный английский ключ. Значит, должен быть кто-то, кто встретит гостей и откроет им дверь. Кто-то, кто имеет право открывать двери.

— Я вам тоже не доверяю, так что по рукам, — кивнул я. — Я вам не нравлюсь, хотя вы меня не знаете…

— Ошибаетесь, — перебил меня Карим, резким движением швыряя бычок в сторону урны. До нее было метра полтора, наверное, но он попал, не целясь. — Я слышал о вас. Вы — тот парень, который привык копаться в чужих мозгах и вытаскивать наружу все самые поганые вещи, которые там спрятаны. И вы никогда не задумываетесь о том, каково вашим клиентам потом с ними жить. Главное, чтобы они поняли, что вы тут самый великий экстрасенс, и побоялись вам не заплатить. Я хочу, чтобы вы знали — мне не нравятся люди, которые любят деньги так, что забывают обо всем остальном. О морали. О сострадании. О порядочности.

У него праведный гнев только что из ушей не свистел, как пар из кипящего чайника. Глаза прищурены, голова чуть наклонена к правому плечу, словно он уже прикидывал, как бы половчее мне в морду дать. Белый рыцарь на страже своих идеалов. Дон Кихот, выехавший против мельниц. Парень в сверкающих доспехах, грозящий стальной зубочисткой мохнатому когтистому злу.

Можно было бы попробовать объяснить ему, что я такой же, просто у меня методы другие, но вряд ли бы он мне поверил.

Я бы не поверил, будь я на его месте.

Понимаете, очень трудно доверять тому, о ком ты заранее знаешь, что он — монстр. Я это по себе знаю.

— Ну да, — сказал я. — Наверное, у меня хреновая репутация. Но у тех ребят, из-за которых я сегодня сюда приперся, не только репутация хуже моей. У них вообще все хуже.

Такие вещи нужно говорить проникновенным голосом, глядя собеседнику прямо в глаза. Я знаю теорию, просто она у меня плохо с практикой стыкуется. У меня получилось бы, если бы мы сейчас в моем офисе сидели или в хорошо освещенном кафе, где вокруг полно живых людей. Но есть места, где я должен видеть не только лицо своего собеседника.

— Считаете себя меньшим злом? — Карим усмехнулся.

— Вроде того.

Краем глаза я заметил тень, скользнувшую от угла здания куда-то в россыпь памятников. Дернулся было ей вслед — и тут же остановился. Сука оставалась спокойной. В сумерках все еще можно было разглядеть ее рыжий хвост, мелькающий меж сугробов у забора.

Никто же не говорил, что мы на кладбище одни будем, а специально обученные люди аккуратно эвакуируют весь лишний персонал. Для того чтобы поймать чудовище, сначала нужно выманить его из норы. А оно не выйдет, если заподозрит, что вокруг полно охотников.

В этот момент к воротам подъехала темно-зеленая «Лада-Калина» — из тех, на которых заводские инженеры на дачу добираются, только почище. Аккуратно затормозила возле самой калитки. Так плавно, что я готов был душу прозакладывать — внутри эта машинка гораздо дороже, чем снаружи.

Она не то, чем кажется.

— Не думайте, что меня так просто убедить. — На меня Карим не смотрел, но я его недоверие кожей чувствовал — сыпучее, едкое, как морская соль. — Слова — это только слова. Они ничего не значат. Может быть, вы действительно лучше тех, за кем мы пришли, но это не отменяет того, что вы — чудовище.

Дверь машины хлопнула; полковник Цыбулин направился к нам, на ходу выщелкивая из пачки сигарету. И на лице у него было то самое выражение, какое пытаются изобразить актеры в рекламе пакетированного сока. Только у них это куда хуже выходит. Он сиял так, как будто в мире больше не существовало зла, и это было его личной заслугой.

— Знаю. — Я кивнул. — И если я окажусь достаточно страшным чудовищем, есть шанс, что мы все сегодня останемся живы.

Не знаю, зачем я это ему объяснял.

Что бы я ни сказал, он бы все равно продолжал считать меня кем-то вроде пособника дьявола.

— Я вижу, вы уже нашли общий язык, — жизнерадостно сказал Цыбулин.

Карим посмотрел на меня — и промолчал. Я неопределенно пожал плечами. Полковник был настроен на маленькую победоносную войну, а это самый правильный настрой для того, чтобы с кем-нибудь сцепиться.

Во всяком случае, у меня всегда так.

Спустя пару минут у ворот остановился крытый грузовик. Из кабины выпрыгнул рослый светловолосый военный лет сорока, со шрамом поперек правой щеки. Он был одет так, как одеваются чиновники средней руки, берущие скромные взятки и ничего особенно не решающие, — серые брюки со стрелками, приличное шерстяное пальто и черные ботинки, начищенные до блеска. Но за чиновника его даже слепой не смог бы принять.

Бывают люди, на которых даже банный халат будет выглядеть разновидностью военной формы. Вот этот как раз из них был.

— Это и есть ваш эксперт? — презрительно спросил он, смерив меня взглядом. — Вуду-шмуду, да?

И рукой такое движение сделал, как будто у него в ней была невидимая погремушка.

Отличная команда подобралась, я считаю. Лучше не бывает. Один думает, что я чудовище, а второй — что мошенник.

Конечно, я мог бы гавкнуть на него, потому что это было не очень-то вежливо. Запросто. Или, например, развернуться и двинуться к ближайшей остановке. Но кладбищенские автобусы все равно уже не ходили. И еще — у них не было больше никого, способного вовремя понять, если что-нибудь пойдет не так.

Это очень здорово, когда у тебя в запасе есть полный грузовик бравых парней с автоматами, готовых стрелять в любого негодяя, не требуя доказательств того, что это негодяй.

Очень здорово.

Но далеко не всегда достаточно.

— Я не специалист по вуду, — сказал я. — И вообще не религиовед.

— Наверное, я должен был предупредить, но у меня не было такой возможности. Кое-что поменялось в последнюю минуту. — Извиняющихся ноток в голосе полковника Цыбулина не было от слова «совсем». Любопытно. — У нас сегодня совместная операция с группой майора…

— Караев, — буркнул блондин, не дав ему договорить. — Силовая поддержка.

Интонация была такая, словно он выругаться хотел, но в последний момент сдержался.

А вот это было еще интереснее. Впервые вижу майора, который позволял бы себе так вот запросто перебить целого полковника. Селиверстов в присутствии Цыбулина почему-то совершенно иначе себя вел.

— Штейн, — помедлив, отозвался я. — Консультант по сверхъестественным вопросам.

Расплывчато, зато верно.

Не представляю, кем я записан в расчетной ведомости у Цыбулина, но с точными формулировками пусть он сам разбирается. У меня своих проблем полно.

— Вы привлекли к операции гражданское лицо? — Правая бровь майора Караева неудержимо поползла вверх, как пенка на кипящем молоке.

— По нашим сведениям, это лучший в России специалист по практической некромагии, — негромко отозвался полковник Цыбулин.

Прозвучало это очень впечатляюще. Жаль, что я вряд ли смогу включить эту фразу в резюме, когда у меня опять кончатся деньги. Честно сказать, у меня и резюме-то никакого нет.

— Хотите сказать, он оживляет трупы и отдает им приказы? — деловито уточнил майор Караев.

И что-то мне не понравилось, как он это сказал. Слишком ровно, слишком безразлично. Я знал эту интонацию. Я сам так говорю, когда предмет разговора меня интересует так сильно, что показывать этого никак нельзя.

Например, когда на рынке торгуюсь.

Цыбулин открыл рот, чтобы ответить — упрямый, как черт, насупленный. Но я не дал ему этого сделать. Терпеть не могу, когда кто-нибудь вместо меня про мою работу рассказывает. Не потому, что я такой гордый, просто обычно ерунда выходит.

— Или я сильно ошибаюсь, — сказал я очень, очень медленно, — или вы меня спутали с теми, за кем мы все сюда пришли. Я не оживляю. Я укладываю назад тех, кого заставили подняться. Разница невелика, но она есть. Я не делаю из людей рабов, мотивируя это тем, что они все равно уже умерли. Принципиально. Знакомое слово?

После того как я поднял Катарину, мне бы не стоило заговаривать о принципах. Но у меня больше ничего не было такого, на что я мог бы опереться.

Между нами словно прошла волна холодного воздуха. Цыбулин вздрогнул. Поежился. Сделал шаг назад — не так, как будто ему страшно стало, но слишком резко для того, чтобы счесть это случайным совпадением.

Наверное, я параноик, но у меня есть для этого причины. Слишком многие в последнее время убеждали меня заняться тем, чего я не хочу делать. А я на такие вещи нервно реагирую.

— Знакомое, — помолчав, отозвался майор Караев.

Помялся с полминуты, но все-таки протянул мне ладонь, здоровенную, как лопата. Это ему дорогого стоило, по лицу было видно, так что пришлось ответить на рукопожатие.

Многие военные жмут руку так, как будто проверяют, смогут ли они сломать вам пальцы, если это окажется необходимым. На самом деле они не имеют этого в виду, но с инстинктами не поспоришь.

Он стиснул мою ладонь — я чуть не взвыл. Он заметил мою реакцию. Усмехнулся, довольный. Некоторым нужно не так много, чтобы почувствовать себя самой большой собакой в стае и успокоиться.

Вот и отлично.

Теперь есть шансы, что он делом займется вместо того, чтобы пытаться на меня давить.

Когда Караев отвернулся, чтобы отдать своим людям приказ выгружаться из машины, я случайно поймал взгляд Карима Ниязова. Он смотрел на меня так, как будто не мог поверить в то, что у меня есть принципы.

Тьма ползла со стороны могил.

Тьма и холод.

Даже понимая, что это просто ветер, я не мог отделаться от этого ощущения. Что-то злое текло между могильными камнями, просачивалось сквозь прутья решеток, тревожило снег. Оно — ледяная вода с клочьями пены, драными пакетами и огрызками яблок — скользило по дорожкам, неостановимое и исполненное силы.

И в нос мне бил пронзительный запах мертвого болота, какого тут просто быть не могло.

— Это ведь не впервые тут происходит? — спросил я, прибавляя шагу, чтобы не отстать от Карима.

— Нет, — односложно ответил парень.

Справа от него топал майор Караев с рацией в руке. Рация трещала, и это был чертовски противный звук.

Не знаю, как он себе всю эту операцию представлял, но примерно половина нашей силовой поддержки довольно аккуратно и почти бесшумно перебазировалась внутрь одноэтажного здания администрации. Человек шесть отправились в крематорий, остальные обосновались в морге. Действовали они молча и очень слаженно, но на местный персонал все равно похоже не было.

Какова вероятность, что за нами никто не следил?

— Одна и та же группа? — не отставал я.

— Не знаю. — Карим зыркал по сторонам так, словно не на работе был, а каким-то сверхъестественным образом вдруг попал в горячую точку. И теперь под каждым кустом ему мерещился смертник, обвязанный взрывчаткой.

Тьма и холод.

Похоже, он тоже это чувствовал, только никак не мог найти годного логического объяснения своим ощущениям. А просто так бояться стыдно, особенно если ты серьезный взрослый парень и учишься на хирурга. Скрип веток, шорох ветра и тени облаков, бегущие по снегу, не должны тебя пугать. В них нет ничего опасного, ничего неправильного.

Это просто гребаная московская зима.

И я никак не мог придумать, как сказать Кариму, что у его страха есть причина. Некоторые уверены, что всякий, кто способен залезть в чужую голову, должен быть хорошим психологом, но на самом деле это не так. То, что ты видишь проблему, еще не значит, что ты можешь с ней справиться.

— Вы видели, как это происходит? Вы лично видели ритуал?

Мне надо было это знать.

— Да. Это было с месяц назад, я говорил об этом полковнику, — процедил Ниязов, прибавил шагу, словно хотел убежать от меня, и вдруг взорвался: — Что вы меня допрашиваете? Я уже рассказал все, что знал!

Даже не глядя на него, я мог поклясться, что его трясет. Нервы. Нервы и странные ощущения, причину возникновения которых он не смог бы объяснить даже себе самому. А вот я, пожалуй, смог бы — не потому, что слышал его мысли, и вообще не благодаря какой-нибудь особой способности. Просто мне через это тоже когда-то пришлось пройти.

Я знаю кое-кого, кому на кладбище даже днем неуютно.

Даже тогда, когда они приезжают положить на могилы крашеное пасхальное яйцо и кусок кулича, выполоть траву и прилепить свечку из церкви на бордюр. Они проводят эти ритуалы, делая вид, что таким образом продолжают заботиться о своих близких.

Выполняют свои обязанности.

Но слинять с кладбища стараются как можно раньше. Или вообще перепоручают это дело кому-нибудь другому. Они не приходят сюда, если можно не приходить. Лень? Конечно, можно было бы списать это на нее, но обычно все гораздо проще. Смерть притягивает мар, а некоторые люди острее ощущают их присутствие. Карим как раз из таких был. Страх поднимался в нем с каждым шагом, отдалявшим нас от ворот — и фонарей.

Интересно, какого хрена тогда он выбрал себе эту работу.

Мог бы дисками пойти торговать.

— До меня эта информация не доехала. — Я пожал плечами, довольно неловко, как всегда получается на ходу. — А это важно.

— И что, вы не могли меня об этом спросить, пока мы у ворот торчали? — рявкнул Карим. — Смена не моя была, я выбрался доделать кое-что на своем участке. В тот раз их было четверо плюс один парень, который предложил мне немножко подработать. Я согласился и позвонил полковнику. Все!

— Орать хватит, — примирительно сказал Цыбулин, нагоняя его.

Он двигался, как хищник, безо всякого видимого усилия, хотя с его весом немудрено было запыхаться, поддерживая такой темп.

Мы шли вслед за Каримом по самому краю кладбищенского участка. А тени от облаков, то и дело закрывающих низко висящую над горизонтом луну, ползли следом за нами.

Тени?

Карим вздрогнул, словно что-то не то заметил, и замедлил шаг. Полковник тут же насторожился, откинул полу пальто, расстегнул кобуру.

— Что еще? — недовольно спросил Караев.

Наверное, я в жизни так никому не завидовал, как ему в этот момент. Я ждал, что это случится, но все равно оказался не готов. Ледяная тьма, кравшаяся вдоль могильных оград, тьма, полная отчаяния, гнева и безнадежного ужаса, вдруг хлынула вперед. Сквозь белые тела березок, сквозь мертвые туши камней с именами и датами, по гнилым от тепла сугробам.

Страх был как едкий дым.

Многие говорят о кладбищах, как о месте покоя, и о смерти, как о вечном сне. Здесь не было никого, кто бы мог спокойно спать. Не знаю, почему я этого от ворот не учуял. Сейчас, когда тьма захлестывала меня с головой, стекая внутрь холодными ручейками, это было очевидно.

— Не останавливайтесь! — Я думал, что смогу сказать это громко и решительно, но вышел шепот.

— Что это вы тут изображаете? — насмешливо спросил Караев. — Злой колдун наложил на вас заклятие?

Если бы я коснулся его руки, с его лица сползло бы это высокомерное выражение человека, который все знает, но ничего не боится. Почти наверняка сползло бы. Но я не стал.

Если придется стрелять, он должен быть в состоянии это сделать.

Полковник Цыбулин оказался умнее.

— Началось? — спросил он. — Кирилл Алексеевич, мы еще успеваем?

Я зажмурился на секунду и тут же ощутил холодное, как дохлая рыба, прикосновение. Черт! Слишком быстро.

— Надо идти, — сказал я. — Все, что нам нужно, — не останавливаться. И не смотреть по сторонам.

Конечно, полковник тут же это сделал. Я должен был это предвидеть.

Он оказался классным стрелком — пистолет рявкнул тут же. Дважды. Жаль, что в таких случаях не помогает даже очень точное попадание.

— И не стрелять, — добавил я.

— Что это за хрень? — выплюнул Караев, разворачиваясь к деревьям по правую сторону от дороги.

Дело плохо.

Если уж такой стопроцентный «глухарь» углядел нечто странное в скользящем по кладбищу тумане, значит, все уже обернулось достаточно скверно.

Мар здесь было столько, сколько я раньше ни разу не видел. Бледные, прозрачные тела стремительно выныривали из-за камней, сгущались в сумерках, вылепляя себя из текучего лунного света. Они были голодны.

Тот, кто тревожил кладбище, нарушил границу и привлек сюда падальщиков, но не накормил их своим страхом. Он был профессионал.

— Это призраки, — выдавил я, изо всех сил стараясь сглотнуть ком, вставший в горле. — Они не опасны.

Тут я здорово покривил душой. Одна или две мары действительно не способны причинить вред уравновешенному живому человеку. Но что, если их соберется десяток? Сотня? Пять сотен? И все они постараются сделать так, чтобы страх заставил тебя забыть о здравом смысле.

Как насчет того, чтобы выцарапать себе глаза, чтобы не видеть того, чего не хочешь видеть? Как насчет сердечного приступа или попытки разбить себе голову о столбик могильной ограды, чтобы больше не чувствовать ужаса, растущего в тебе, как рак?

У меня не было гарантии, что этого не случится.

— Я не могу… дальше, — с усилием проговорил Карим.

— Можешь. И пойдешь.

Это жестоко было — заставлять его справляться с ужасом, который даже просто вытерпеть было не так-то просто. Но я не знаю, что случилось бы, если бы мы оставили его тут одного. Мары толпились вокруг нас, перетекая друг в друга; их глаза в свете луны сияли серебром, как рыбья чешуя.

Карим Ниязов боялся всего, что связано с умиранием. Боялся так, что это ему действительно мешало жить — так бывает иногда, что просто не видишь смысла что-то делать, потому что все равно однажды умрешь, и значит, весь твой опыт, все твои переживания ничего не стоят. Вот только вместо того, чтобы дать своему страху волю, он пошел учиться в Пироговку, ходил в анатомичку и устроился на полставки могильщиком.

Есть люди, которые храбро сражаются «за», надеясь получить нечто ценное, если одержат победу.

Он сражался «против», изо всех сил стараясь не проиграть противнику, в сотни раз превосходящему его. Если вы спросите меня, что я об этом думаю, я скажу, что для этого требуется куда большая сила воли.

— Полковник, — позвал я, и Цыбулин обернулся. — Валерьянка — в правом кармане. Достаньте.

Он сунул руку мне в карман, не спрашивая зачем, и вложил пузырек прямо мне в ладонь. Молодец. Не думаю, что мне бы понравилось сейчас вымучивать из себя объяснение. Пальцы плохо сгибались, но я сумел не выронить лекарство.

Вообще-то это не очень полезно — пить такие вещи залпом, длинным горьким глотком, только у меня выбора не было. И у Карима — тоже. Я выпил примерно четверть, закашлялся и протянул ему пузырек. Дрянь страшная, но помогает, когда нужно успокоиться как можно быстрее.

Двадцать капель на полстакана воды — вот нормальная доза. Но в нашем случае этого мало было. Карим даже уточнить не подумал, зачем это и как это сработает. Похоже, ему и впрямь тяжко пришлось. Настолько тяжко, что даже сомнительная помощь чудовища оказалась приемлемым способом выбраться из этого дерьма.

Отпустило меня почти мгновенно, валерьянка даже всосаться в стенки желудка не успела. Чисто психологический эффект. Обычно нужно ждать минут пятнадцать, чтобы борнеол и алкалоиды, содержащиеся в ней, начали действовать.

Вот только мары этого запаха не выносят. Пространство вокруг нас тут же расчистилось, стало легче. Мертвая, тянущая тоска все так же грызла сердце, но без той выматывающей нервы остроты, которая была прежде.

Без ужаса. И то хлеб.

— Мне оставьте, — негромко и почти спокойно попросил Караев.

Я с удивлением уставился на него. Лицо у него было совершенно каменным, только щека подергивалась. И белое, переливающееся нежным серебристым сиянием, обмоталось вокруг его шеи, как дурацкий газовый шарф. Не знаю, что в этот момент происходило у него внутри, но интенсивность воздействия была адская. Мара обняла его, впилась в него, как в любовника, встречи с которым ждала всю свою выморочную жизнь.

Хотел бы я иметь такой самоконтроль.

— Здесь немного, — сказал Карим, протягивая ему пузырек.

И голос у него сейчас был как мертвый котенок на руках у первоклашки.

У меня даже зубы заныли. Цыбулин забрал у майора остатки валерьянки, опрокинул их себе в рот, а потом швырнул пузырек в снег с непонятной злостью и буркнул:

— Идемте.

И мы пошли, надеясь, что выстрелы не спугнули наших гостей. Иногда у тебя не остается ничего, кроме надежды.

Стараясь не обращать внимания на тяжкую, глухую тоску, текущую через нас, мы шли по дороге между аккуратных нумерованных участков. Место два. Место четыре-пятнадцать. Сдвоенные места за кованой оградкой — двадцать два «а» и двадцать два «б». Там, придавленные памятниками и бетоном аккуратных могильных площадок, под слоем земли лежали те, кто прежде был сыном, лучшим другом, мамой и той девочкой, в которую ты был ужасно влюблен в седьмом классе.

Мертвые.

И даже точно зная, что со смертью человека ничего важного лично для него не заканчивается, я всей шкурой ощущал бессмысленность всего, что мы делали, перед лицом этого простого факта.

Мертвые — мертвы. Они никогда больше не будут теми, кого мы знали. Они никогда больше не будут любить нас, как прежде. Они никогда больше не вернутся к нам из своей другой, новой жизни. Это здорово, что она у них есть.

Правда, здорово.

Но тем, кого они оставили здесь, от этого не легче.

Мне чертовски хотелось завыть, но вместо этого я прикусил кулак и уставился на цыбулинскую спину. Полковник пер вперед, как атомный ледокол «Ямал».

Она сидела на чужой кухне и не очень понимала, что здесь делает.

Стрелки часов ползли по циферблату — тараканьи усы. На столе перед ней лежала толстая книга, открытая на середине. Она не понимала ни слова из того, что было в ней написано, хотя читала уже несколько часов. Ей хотелось писать, но не хотелось проходить мимо двери в комнату.

«Хеппи нью еа, хеппи нью еа!» — тихонько лилось из колонок старенького, еще кассетного магнитофона на холодильнике. Песня крутилась уже шестой или седьмой раз — она нажимала на кнопку и перематывала кассету обратно, всякий раз попадая точно на начало. Помаргивал зеленый огонек на дверце. До новогодней ночи оставалось двое суток, а она все еще не знала, что будет делать, когда эта ночь наступит.

Как встретишь, так и проведешь. Вот так-то. Мир существует, потому что существуют правила. У причин есть следствия. Всякий поступок несет в себе зерна будущего, и будущее это может вам здорово не понравиться. Этого нельзя изменить, даже когда очень хочется.

Могло ли как-нибудь в прошлом сложиться так, что она бы вышла замуж за Кира, а не за своего мужа?

«Щелк-щелк», — говорили настенные часы. И она знала, что это значит. Каждому достается только то, что может достаться. То, чего этот каждый заслуживает. И сложись все по-другому, как знать, не получилось бы хуже. Намного хуже.

Где-то там, на другом краю города, Папернов искал ее и не находил. Кир говорил — это не любовь, но что, черт побери, может знать о любви человек, ни от кого эмоционально не зависящий, никого не зовущий на помощь, когда становится невтерпеж, никого не пытающийся удержать? Не представляющий себе, как можно так нуждаться в другом человеке, что средства сохранения этой связи становятся уже не важными.

Мысли были четкими и легкими, как голубиный пух, как солнечный свет. Ей ужасно нравилось снова думать, как раньше, вот только…

Она слышала, как женщина — ее подруга? сестра? сиделка? — насвистывает себе под нос, уютно устроившись на диване. У этой женщины, наверное, было такое право. Наверное, это был ее дом. Не Риты.

Внутри было пусто, как если бы она уже убила себя. Ей всегда этого хотелось.

Затылок и шея у меня были мокрыми, а руки дрожали так, что я вряд ли удержал бы в них даже зажигалку. Карим чувствовал себя не лучше, но все же нашел в себе силы включить фонарь, чтобы светить нам под ноги.

Хреновый из меня герой.

Я просто переставлял ноги. Шаг. Еще шаг. Если у тебя получается сосредоточиться на чем-то, всегда становится легче. Есть дело, которое ты должен закончить. И плевать, что результат твоей работы, каким бы он ни был, ничего глобально не изменит. Такие, как Ник или тот парень, который поднял Давлата с Курской, будут всегда.

Понимаете, о чем я?

У меня как-то получаются штуки, которых не могут делать другие люди. Я чую мертвых, а они слышат меня. Я знаю, как отправить их домой тогда, когда они сами не могут уйти. Я способен отыскать потерявшуюся собаку, просто настроившись на нее, как радиоприемник на волну. Иногда я даже убиваю монстров.

Но я и близко не представляю, как сделать так, чтобы люди по собственной воле перестали в них превращаться. Может, бог знает, только не вмешивается. Наверное, у него есть на это причины.

Мары не приближались, но держались неподалеку. Они будто следили за нами, надеясь, что запах быстро выветрится и тогда им удастся пожрать. Только я рассчитывал свалить отсюда раньше, чем это произойдет.

— Я лопаты тут оставил, — внезапно сказал Карим. — Возьмите, вон они к оградке прислонены.

— Зачем? — Караев сбился с шага, обернулся на него удивленно.

— Ну чтоб больше похоже было, что вы тут работаете. — Парень пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что не настаивает. — Так никто не забеспокоится раньше времени.

Цыбулин решительно взвалил лопату себе на плечо, я взялся за отполированную десятками рук деревяшку — и в этот момент почувствовал присутствие наших гостей.

Морфо Гекуба, одна из самых крупных бабочек подсемейства морфид, способна определить точное местоположение своего сородича с расстояния около пяти километров. Может быть, если бы у меня были усики, я бы тоже так умел. Потому что сам механизм, позволяющий это делать, у меня точно работал.

Я ни черта не видел впереди, за кругом света от фонаря. Это не мешало мне знать, где находится другой некромаг и что он делает.

— Они начали ритуал, — сказал я и сам поразился тому, как испуганно прозвучал мой голос.

— Мы можем прервать его? — деловито спросил Караев.

— Можем попробовать, — отозвался я. — Но за последствия я не поручусь. Есть ритуалы, которые прерываются, только если убить того, кто их проводит.

— Принято. — Майор кивнул. — Это как раз такой ритуал?

— Я не знаю.

Они были там, где тьма казалась плотнее всего, на участке, заросшем кустами сирени и боярышника. Летом здесь наверняка очень красиво, но сейчас растопыренные тонкие ветки были как рыбьи кости.

Четверо.

Никаких свечей, никаких ритуальных танцев и заунывных напевов. Один сидел на лавочке — из тех, которые ставят возле могил своих близких пожилые люди, чтобы побыть тут подольше и поясницу не перегрузить. Второй прислонился к вычурному надгробию с овалом фотографии. Отсюда ее не разглядеть было, только рамочка сверкала в лунном свете, но я слышал того, кого закопали под этим памятником.

А трупы я чувствовать не умею.

Он погиб около года назад, получив нож под ребро от друга детства; его старое тело было в таком состоянии, что даже слепой не спутал бы его с живым человеком. И там, где шла его новая история, он вздрагивал в кошмаре, из которого имел все шансы не выйти.

Если я не вмешаюсь.

«Ну нет, дружок, блевать ты потом будешь», — строго приказал я себе. Парень, похороненный здесь, еще не перешел ту грань, после которой никакой собственной воли у него бы уже не осталось. Но он уже знал, что она близко.

Что мне до сих пор оставалось непонятным, так это за каким хреном нашим сегодняшним гостям понадобились лежалые трупы. Таких на улицу попрошайничать не отправишь.

Пальцы слегка покалывало, и дышать было трудно. Валерьянка — отличная вещь, но даже она не снимает все симптомы симпатоадреналового криза. И очень жаль.

Вы знаете, о чем я, даже если впервые слышите это дурацкое название. Паническая атака. Тот момент, когда ты захлебываешься необъяснимым беспричинным ужасом, руки дрожат, накатывает слабость и головокружение, а внутри начинает подниматься вязкое, тошнотное ощущение. Страх смерти, страх сойти с ума, ощущение того, что тебя вообще не существует — мотивы, на которые играется эта песня, могут быть очень разными, но симптомы почти всегда одинаковы. Обычно это последствие затяжного эмоционального стресса, но иногда бывает иначе.

Например, как в нашем случае.

Некромаг, такой же, как я, взывал к бездне посреди Котляковского кладбища, в снегу и грязи, и бездна отвечала ему. Она всегда отвечает, если орать достаточно громко. Ей это выгодно. Мары, привлеченные ее темным сиянием, слетались сюда, как ночные насекомые к лампе. Не то чтобы они могли убиться об этого парня, но кормить он их тоже не собирался.

Не для того он сюда приперся.

Еще двое, вытянувшись, как мертвецы, лежали на двух спаренных могилах. Два лохматых парня в расписанных косухах с заклепками и с длинными, крашенными в черный цвет волосами, с кучей цепочек на руках и шеях. У одного в ухе блестел египетский анкх, у второго на груди лежала стальная летучая мышь с растопыренными крыльями — такая плоская, как будто по ней проехалось что-то тяжелое. Спасибо, я сам знаю, что не мог этого видеть. Глазами, во всяком случае.

Я и не видел.

Просто знал, как знают, что земля внизу, небо наверху и что по воздуху не пройдешь, даже если изо всех сил в себя веришь. Что бы там ни утверждал Бутусов.

Ребятам, лежащим на земле, было лет по шестнадцать или семнадцать, не больше. Готы или, может быть, эмо — я не слишком хорошо разбираюсь в молодежных субкультурах. Свежие земляные холмики казались голыми; искусственные венки, закрывавшие их до этого, валялись неподалеку. И тела в этих могилах, тела, спрятанные под слоем мерзлой земли, уже не были такими же мертвыми, как в тот день, когда их закопали.

Кажется, я уже говорил об этом — для того, чтобы вернуть чью-то жизнь, даже на время, нужно отдать другую взамен. Только обычно в качестве жертвы используют курицу или белую мышку.

Не человека. Это все равно, что наполнять стакан из пожарного водомета.

Мы остановились от них метрах в сорока, не больше, но они были так заняты, что не обратили на нас внимания. Или может быть, просто были уверены в том, что у них все проплачено и бояться нечего.

Сквозь тонкий снег, сквозь глинистую, пронизанную белыми червями корней землю я ощущал беспокойство, растекающееся по кладбищу. Оно было как дым от торфяников. Медленное, неостановимое тление, которое совсем не выглядит опасным.

Как цыбулинская машина, оно не было тем, чем казалось.

Я знал, что случится, стоит мне хотя бы на мгновение ослабить концентрацию. Есть одна штука, о которой следует помнить всякому, кто привык шляться сквозь смерть так, как будто это «Макдоналдс» на Охотном Ряду. Ну тот, знаете? — проходной, куда можно зайти прямо с улицы или из торгового центра. Поднимая мертвого, некромаг открывает врата, которые в нормальном состоянии должны оставаться закрытыми. И никогда нет гарантии, что этими воротами экспериментатора не приложит в лобешник так, что он потом не сможет их закрыть. Это не очень страшно, когда речь идет о маленькой калитке. Об одном недавно умершем человеке, насильно выдернутом из новой жизни.

Но наши гости, похоже, на мелочи размениваться не собирались.

Судя по тому, что я чувствовал, они готовились пробить тут такую дырку, через которую можно прогнать десяток «боингов». Сразу.

Больше всего на свете мне хотелось заорать дурниной и ломануться обратно к воротам. Но я только лопату на плече поудобнее пристроил, чтобы мышцу не потянуть. Не то чтобы мне нравилось изображать из себя героя, но у меня был план. И я собирался ему следовать.

— Ну вот они, — сказал Карим, как будто мы сами этого не видели.

— И кто из них некромаг? — уточнил Караев.

Интонация — как у того киношного снайпера, который спрашивает о приоритетной цели. Я молча ткнул пальцем в парня, который стоял возле надгробия. И в этот момент человек, сидевший на скамейке, заговорил:

— Довольно. — Голос был тихим, но не узнать его я не мог. На самом деле у меня не очень хорошая память на голоса. Просто бывают люди, которых нельзя не запомнить. — Этого хватит.

— Ник, — сказал я.

Цыбулин сделал лицом такое выразительное «не понимаю», что пришлось добавить: — Тот парень, который убил Катарину. Вы его видели.

Паршивый расклад у нас тут получался. Он никогда не бывает хорошим, если речь идет о ритуале, для которого парню, способному смести меня одним плевком, требуются человеческие жертвы. Это все равно что дать чемпиону мира по вольной борьбе еще и пулемет, а потом выйти против него с голыми руками и в драной майке-алкоголичке.

В этом случае у тебя все еще есть шансы уйти с ринга живым, просто они мизерные.

Только приятель Ника тоже не трамвая тут ждал. А два злых некромага — это немножко слишком даже для меня. Некоторые верят, что Темный Властелин всегда проигрывает, потому что проигрыш заложен в самой природе зла. Я бы тоже очень хотел в это верить, но хреново получалось.

У меня нет органа для веры. Для дыхания есть, для кровообращения — целая система, а вот для веры нет. Недоработка.

— Первый, третий — в сектор М, — негромко бросил в рацию майор Караев. — Второй, четвертый — держать позиции.

Из динамика донеслось короткое согласное кряканье. Слов из-за треска было не разобрать, но этого и не требовалось. Существуют структуры, где предполагается только одна реакция на отданный приказ — беспрекословное, немедленное повиновение. Никаких вопросов, никакого промедления.

Поймите меня правильно, мне это на руку было. У меня часто бывает так, что на объяснения нет времени. Но майор мне все равно не нравился. У меня такое чувство было, что он нас подставит. Может, даже не нарочно. Просто он все еще думал, что контролирует ситуацию — даже после того, как допил мою валерьянку. Он думал, что мы в безопасности, поскольку он мог приказать своим ребятам отправиться туда, где засело чудовище, и застрелить его, если оно начнет огрызаться.

На нем было пальто, приличные ботинки и брюки со стрелками, а руках он держал трещащую рацию. Я не был уверен, что в таком виде он похож на бригадира могильщиков, но оба некромага вели себя так, словно все в порядке.

Могло ли это быть ловушкой?

Черт, могло. Но я надеялся, что у их спокойствия есть другое объяснение.

Есть причина, по которой большинство людей просто не замечает значительную часть того, с чем я работаю. Нормальный человек точно знает, как устроен мир. Он видит то, что ожидает увидеть, а для всего остального есть хорошее объяснение, нахлобученное на сознание, как шоры на лошадиную морду.

Мне просто показалось.

Шоры не дают лошади отвлекаться на посторонние предметы, чтобы она могла заниматься своим делом, не шарахаясь от толпы на ипподроме или машин на дороге. Это очень полезное приспособление для того, у кого слишком мало внутреннего ресурса. Так мало, что он весь должен быть брошен на достижение определенных целей. Например, денег прилично заработать. Или ремонт в квартире закончить. Или детей воспитать порядочными людьми, на которых можно будет рассчитывать в старости.

Человек, способный говорить с мертвыми, ничем принципиально не отличается от своих соседей по лестничной клетке. Оба некромага оставались совершенно спокойными. Я чуял их, а они меня — нет, но это вовсе не потому, что я такой особенный чувак и круче их в тыщу раз. Просто я предполагал встретить здесь кого-то вроде них, а они ждали могильщиков с лопатами.

Лопаты у нас были.

Мы подошли так близко, что я мог бы метнуть эту лопату Нику в морду, если бы захотел. И попал бы, хотя я не самый лучший метатель лопат в мире. А он все еще не понимал, что за ним пришли. Не всегда все идет так, как ты задумал, но иногда это становится заметно только тогда, когда уже ничего исправить нельзя. Такое с каждым может произойти.

И с чудовищем, которое хорошо заплатило за свой входной билет на Котляковку, — тоже.

Я должен был почувствовать себя лучше от этой мысли, но не почувствовал. Цыбулин и Караев подозрительно медлили, хотя ритуал уже начался. Я ощущал терпкую, отдающую гнилью темную силу, кругами расходившуюся от Ника. Еще слабенько — так первые дождевые капли тревожат поверхность озера.

Но это было только начало грозы.

— Мы будем их арестовывать или что? — шепотом уточнил я.

— Еще минутку, — майор Караев покачал головой, — мне надо знать, что они собираются делать.

— Это я вам и так могу объяснить, — хмыкнул я.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Знакомо? — Он усмехнулся, думая, что отлично меня поддел. Может, в другой раз я бы и повелся на это, но не сейчас. Не та ситуация у нас была, чтобы на дурацкие подначки реагировать.

— Не в этом случае.

— Что не так? — Он нахмурился, обернулся на Цыбулина. — Мы же можем просто застрелить их, если что-то пойдет не так, верно? В любой момент.

— Их — может быть. — Я усмехнулся. — Но это не на всех работает.

Две могилы зашевелились, и я ступнями почувствовал дрожь, прошедшую по земле. Так встряхивается мокрая собака, вернувшаяся с улицы, перед тем как влезть к вам на кровать и уляпать простыню следами. Только тут последствия другого класса были. Простыню можно отстирать или, на крайняк, выбросить. С тем, что готовилось произойти тут, так просто разобраться не получилось бы.

Я шагнул вперед, отодвинув Цыбулина плечом. Не знаю, как у меня это вышло, — при том, что полковник килограммов на двадцать тяжелее меня был, — но именно так все и было.

— Прямо сейчас! — шепотом сказал я. — Мы должны вмешаться, иначе…

— Они не понимают, — перебил меня Карим таким голосом, как будто не на работе торчал, а умирал в хосписе, один и даже без обезболивающего. — Кирилл, они не понимают.

Мы не настолько близкими друзьями были, чтобы он мог меня по имени называть, но у меня это как-то мимо сознания прошло.

— Эй! — Вот тут подручный Ника нас и отсек. — Что вы там застряли? Быстро сюда!

— Значит, подработка? — негромко спросил я.

У Карима на лбу пот выступил, и лицо было такое, словно его сейчас стошнит, но он нашел в себе силы выдать мне кривую ухмылку. Отличный парень. Серьезно — отличный. Мне даже жаль стало, что он не считает таким же отличным парнем меня самого.

— Нужно вскрыть эти могилы, — бросил коллега Ника. — Приступайте. У вас есть десять минут.

— Начальник, не успеем, — громко сказал я. — Земля-то вон какая мерзлая.

— Не успеете — денег не получите, — отрезал он, зыркнув на меня тем особым, полицейским взглядом, от которого паспорт с московской пропиской сам прыгает в руки.

Я сунул руки в перчатки и вонзил лопату в холодную землю. Тянуть время — паршивая методика, если ты собираешься влезть в чужой ритуал. Чем дальше, тем большую он набирает силу. Чем дальше, тем меньше у нас шансов остановить это без последствий. Но вот засада — когда ты работаешь на чужого дядю, у тебя не всегда есть возможность принимать решения.

Собственно, это одна из причин, по которым я стараюсь этого не делать.

Только одна вещь меня утешала: еще несколько минут, и сюда подтянутся ребята майора Караева. И ситуация изменится. Даже очень могущественный некромаг не захочет получить в грудь десяток пуль, потому что магия не спасает от смерти.

Во всяком случае, я о такой магии ничего не знаю.

— Imperio et vocatio[1]. — Голос Ника тек, как течет кровь из разрезанной вены, окрашивая теплую воду в ванне.

Объект, на котором он фокусировался, лежал прямо на земле, неловко скатившись с могилы. Скорчившись. И дрожал всем телом. Очень хорошее слово — «объект». Вполне годится для того, чтобы называть им того, кому ты все равно помочь не можешь. Этого не было видно, если просто глазами смотреть, но некромаг выпотрошил его, как рыбу. Жизнь утекала из человека и впитывалась в землю. Самотеком. И я не знал, как это остановить. Через несколько часов про него скажут — «замерз».

Согласно официальной статистике, в Москве зимой ежедневно умирает от переохлаждения три человека. Двое из них валялись в полуметре от меня, а я ничего не мог сделать, чтобы спасти их.

Тот, кто был заперт в гробу у меня под ногами, рвался наружу.

Не сказать, чтобы я так уж налегал на лопату, но этот тихий, скребущий звук меня с ума сводил. Гроб еще не успел прогнить, и мертвый человек, разбуженный Ником, драл его изнутри слабыми, подсохшими пальцами. Это подло было — начать поднимать его еще тогда, когда он даже пошевелиться толком не мог.

Поднимать мертвых — вообще довольно подлое занятие, но к тому, что мы влезем в некромагский ритуал, я был заранее готов. А вот эта неожиданная мелочь меня здорово царапнула. Испуганный человек, только что ворочавшийся в своей постели, не просто оказался в разлагающемся теле. Он обнаружил себя глубоко под землей. В гробу, как Гоголь, внезапно очнувшийся от летаргического сна.

Не совсем то ощущение, без которого жизнь кажется пресной штукой.

Я чувствовал, как он пытается осознать то, что с ним происходит. Кошмар? Болезнь? Психоз? Они всегда пытаются, как будто осознание может спасти их. Приказ Ника тащил мертвеца наружу, навстречу мне — и парень не понимал, как так вышло, что он больше не может решать, что ему делать. В своей новой жизни он был бизнесвумен, и ничто в его мире не начиналось прежде, чем он даст на это свое согласие. А теперь он не мог даже остановиться, чтобы проанализировать ситуацию.

Просто лежал на спине, пытаясь проломить крышку гроба.

Его окончательно накрыло, когда с большого пальца правой руки отвалился ноготь. Это было больно — и совершенно неважно. Он не мог понять, как так может быть. И вот это оказалось самым страшным. Паника, плеснувшая из-под земли вонючей, пряной волной, оказалась такой, что я на мгновение оцепенел. Черенок лопаты выскользнул у меня из рук.

Черт, где шляются все парни с автоматами, когда они так нужны?

Карим, сжав зубы, откидывал и откидывал лопатой комья земли. Дело у него продвигалось куда лучше, чем у меня, — в его могиле уже был виден мертвый человек, выламывающийся из гроба, как бука из шкафа.

— Поторапливайтесь! — буркнул приятель Ника. Посмотрел на Цыбулина, изображающего работу. Обернулся на Караева, нервно дернул плечом. — А ты сюда поглядеть пришел, бригадир?

В ушах у меня шумело. Я наклонился, чтобы подобрать лопату. А потом обернулся к майору и едва не поперхнулся. Глаза у Караева горели фанатичным огнем. Черт, мне определенно стоило больше доверять своим предчувствиям.

Похоже, он вообще захват не планировал. Полковник проверял меня, прежде чем нанять. Сегодня он собирался поймать тех, кто поднимает мертвых. Возможно, только потому, что я был достаточно убедителен накануне. Но кто сказал, что у таинственного майора, который имел право рявкать на него, не могло быть собственных планов?

— У меня к вам есть деловое предложение, — сказал майор.

— Серьезно? — казалось, Ник ничуть не удивился. — Я слушаю.

— Нам нужны… — Майор замялся, но все-таки поправился. — Стране нужны такие люди, как вы. Специалисты, способные работать с особыми ресурсами. У нас очень широкие возможности, уверяю вас, они куда шире, чем вы можете себе представить. Думаю, мы можем обеспечить вам любые условия для работы.

Вот сволочь!

Интересно, а полковника Цыбулина поставили в известность, что целью нашей сегодняшней вылазки является не арест, а вербовка?

Я бросил короткий косой взгляд через плечо. У полковника лицо было такое, как будто его ударили.

— Майор! — прошипел он. — Вы с ума сошли?

— Не вмешивайтесь, — отбрил его Караев. — Это уже не ваша компетенция. Вы отстранены от руководства операцией.

Рация у него в руках подтверждающе крякнула. Ник уставился на нее так, точно крыса внезапно заговорила, но промолчал.

Знаете, это совсем не здорово, когда посреди партии кто-то решает, что он самый большой умник за столом и поэтому может вести свою игру. Но одно дело, когда ты можешь проиграть все деньги и вернуться домой с голой задницей. И совсем другое, если в итоге ты рискуешь вообще не вернуться.

— Я уполномочен сделать вам практически любое предложение, которое вы сочтете выгодным, — добавил Караев. — Но имейте в виду, нам требуется серьезный, лояльный сотрудник, готовый трудиться с полной отдачей. Наши партнеры — ведущие предприятия, работающие в таких сложных областях, как добыча тяжелых металлов, а также исправительные учреждения.

Таким языком пишут текст на официальные сайты. Я был уверен, что живые люди так не разговаривают, но он именно так и шпарил. «Лояльный сотрудник», «ведущие предприятия»… Стоп!

Как он сказал?

Что-то щелкнуло у меня в голове.

Дурак.

Я дурацкий, кретинский идиот, который только теперь понял, почему майор с таким деланым безразличием интересовался, не тот ли я парень, который умеет оживлять трупы и отдавать им приказы. Есть кое-что, что объединяет тюрьмы и компании, добывающие тяжелые металлы.

Это люди.

Я уже говорил, что использовать труд мертвых на самом деле выгодно? Наверняка говорил. Так вот, в случае работы на урановых рудниках вы можете помножить эту выгоду на десять. Уран, все его соединения и большая часть сопутствующих ему руд токсичны, но в случае с мертвецами это не имеет особого значения. Особенно если не очень важно, как они будут выглядеть, пока способны делать свою работу. И, кроме того, уран радиоактивен.

Гамма-лучи часто используются, когда требуется просте-рилизовать большой объем чего-нибудь хрупкого и плохо переносящего нагревание. Чашки Петри. Пипетки. Системы для переливания крови. Для трупов этот метод тоже работает, хотя и значительно хуже. Сколько времени обычный зомби будет способен проработать в шахте одного из Забайкальских рудников в режиме двадцать четыре на семь?

Правильный ответ — понятия не имею.

Но точно дольше, чем живой человек.

Поднимать мертвых, чтобы запихнуть на рудники, — это выглядит как-то нехорошо. Я имею в виду, даже для тех, кто не знает, что именно заставляет мертвые тела двигаться. Но что, если мертвец при жизни был убийцей? Серийным маньяком? Насильником, предпочитавшим охотиться на маленьких детей? Представьте себе какое-нибудь ужасное преступление, за которое и расстрел не может стать адекватным наказанием. Тем более что смертной казни у нас все равно нет — одна сплошная тюрьма, где плохой парень получает еду, крышу над головой и одежду. Все это оплачиваете вы. Ах да, еще он может сбежать, чтобы продолжать делать ужасные вещи.

Представили? Согласитесь, это чертовски обидно и несправедливо.

А теперь получите идеальное наказание для маньяка — прямо на блюдечке с голубой каемкой.

Вот преступник. Когда он умрет, это не избавит его от необходимости искупать свою вину. Он будет отрабатывать, пока не развалится на куски — в прямом смысле. И что вы думаете об этом теперь?

Может, я бы сам обеими руками ухватился за такую идею, если бы не знал совершенно точно, что происходит с человеком после смерти. Мари Дюпон, несчастная слюнявая идиотка, которую обожаемые бабушка с мамой подкладывали под всякого, способного заплатить, уже не была той Катариной, которая убивала так же легко, как чесала нос.

Смерть меняет человека, проводя его сквозь совершенство. И стыд за себя самого, паршиво прожившего вот эту конкретную жизнь, — чертовски болезненная штука. Настолько болезненная, что ее легко перепутать с вечными муками. Для мертвых время вообще течет иначе, чем для живых.

— Мы можем предложить вам также план развития, включающий в себя полную легализацию вашей деятельности, — сказал Караев, сочтя улыбку Ника знаком того, что он готов согласиться.

Он не был мерзавцем. Он был самоуверенным идиотом, лезущим в ту область, о которой ничего не знает. Вот только в нашем случае это куда хуже. Я бы сравнил его со слоном в посудной лавке, не будь я абсолютно уверен в том, что он — Моська.

— Моя машина стоит у ворот, — добавил майор. — Может быть, мы продолжим обсуждение в более удобном месте?

Ощущение было такое, точно их с Цыбулиным в одной школе учили людей вербовать. Только один из них понимал, что на самом деле происходит, а второй — нет. Я с самого начала видел, что майор Караев переоценивает свои силы. Вуду-шмуду, так он сказал.

Почему я ничего не сделал?

Ник поднимал мертвых. И мне следовало не ждать, пока придут парни с автоматами и все это прекратят, а встроиться в ритуал. Я мог попробовать показать майору изнанку этого бизнеса, устроив ему сразу и многие знания, и многие печали.

Кретин!

— У меня есть встречное предложение. — Некромаг усмехнулся. — Я убью вас всех. А сотрудничать мы будем уже после этого. Это будет очень, очень выгодное сотрудничество, уверяю вас.

А потом он посмотрел на меня, как змея. Только Ник улыбался, а змеи так не умеют. Я дернулся под его взглядом — и понял, что могу разве что моргнуть. Мертвец, разломавший свой гроб и выползавший из могилы у меня под ногами, привязывал меня к земле, как корни привязывают дерево. Это было чертовски похоже на капкан, которым Ник меня дважды уже ловил, но держало оно куда сильнее.

Как будто вцепилось во всего меня.

Говорят, что знание — это сила, вот только применить ее не всегда возможно. Я знал, за какую веревочку дернуть, чтобы дверь открылась, но добраться до нее никак не мог. У меня хреново получается Гудини изображать, поэтому я просто сделал единственное, что мне еще оставалось.

Я зажмурился.

Синдром дефицита внимания — паршивая штука, но именно она делает меня таким, какой я есть. От того, что я делаю в любой из моментов моей жизни, меня может отвлечь куча вещей. Любой резкий запах. Звук за окном. Прикосновение, которого я не ожидаю. Случайная, но крайне интересная мысль. Но эта дурацкая неспособность к длительной концентрации на чем-то конкретном позволяет мне замечать то, что большинство заметить не способно.

В темноте под веками, в компании двух очень нехороших парней, толпы просыпающихся мертвецов и одного вполне живого самоуверенного придурка я принялся рассматривать холод и тьму, затянувшие Котляковское кладбище. Так же спокойно, как если бы я в офисе сидел. Ну или в кафе с очередным психованным клиентом.

Я умею.

Я справлюсь.

Жаль только, что никто, кроме меня, не мог мне об этом сказать. «Ты действительно клевый парень и отличный специалист» звучит гораздо убедительнее, если это говорит кто-то другой.

Не ты сам. Так уж вышло, что я никогда не был силен в аутотренинге.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Может, это и выглядит как заклинание, но на самом деле все гораздо проще. Я держал эту фразу в голове, чтобы не сбиваться, потому что в моей работе нельзя ошибаться. Не то чтобы ошибка взорвала меня изнутри — не так зрелищно. Больше похоже на настройку гитары. Не сделаешь все правильно — и шиш тебе будет, а не аккорд, даже самый простой, один из трех блатных.

Цифры скользили у меня в голове — от кровавой семерки до лиловой, цвета густых сумерек, единицы. Вокруг меня танцевала тьма. Я чувствовал ее, как чувствуют дым — не запах дыма, а вот это едва ощутимое прикосновение к коже, в котором есть искры, и пепел, и близость пламени.

Все, что мне было нужно, — это верить в то, что я смогу разобраться в рисунке этого танца. Верить, что я — царь мира или что-то вроде. Довольно простое упражнение, если смотреть со стороны. Попробуйте выполнить его как-нибудь на досуге.

Я увидел ее спустя одно долгое, очень долгое мгновение. Сеть была легкой, как дыхание, и прочной, как вечность. Тонкие нити струились по земле, цеплялись за кожу и камни, связывая мертвое с живым. Узор был четким и завершенным. Нику оставалось только наполнить его силой, чтобы тут началось то, хуже чего мало что придумать можно.

Колыбель для кошки.

Уверен, вы знаете эту игру, даже если не помните названия. В детстве с ней все сталкивались. Веревочка, связанная в кольцо, набор особых движений пальцами, сумма хитрых крестов и петель, образующих кучу разных фигур. Роскошное развлечение для дождливых дней, замечательная тренировка для пальцев.

Почти никто не задумывается, откуда она взялась и что означают все эти странные веревочные переплетения. Просто одна из многочисленных детских игр, вроде вышибалы, казаков-разбойников и резиночки. Но в мире существует чертова прорва вещей, которые не то, чем кажутся.

Ну или таких, которые можно использовать разным образом.

В колыбели для кошки есть много простых фигур. Я сам легко покажу вам четыре ромба или рыбу. Может быть, если я постараюсь, у меня выйдет бабочка или пара скатов, выпрыгивающих из воды, но с их помощью мало что удастся провернуть. У индейских и эскимосских шаманов обычно есть набор секретных фигур, передающихся из поколения в поколение, — они пользуются ими, чтобы упорядочивать мир.

Ник сплел лестницу Иакова.

Не такая уж сложная фигура, примечательная тем, что в конце работы из бессмысленной путаницы в одно движение получается аккуратное переплетение. Веревочная история о том, как сделать порядок из хаоса.

Правда, никто не гарантирует, что вам этот порядок понравится.

Нет, я знаю историю о том, как библейский патриарх и родоначальник народа израилева увидел сон, в котором «вот, лестница стоит на земле, и верх ее касается неба». Порядок от бога, обещания, заповеди и все такое, чтобы человек мог чувствовать себя в безопасности, пока следует правилам. Но фокус в том, что лестницу можно куда угодно приставить.

Это просто такая штука, с помощью которой некто может попасть туда, куда просто так не доберешься. И ангел может. И кое-кто из тех, кого вы точно не хотели бы увидеть у себя дома в субботу вечером. Лестница, сплетенная Ником, вторым своим концом вовсе не в небеса упиралась. Во всяком случае, не в те небеса, которые вам бы понравились.

Мне они точно ни к чему были.

Когда я открыл глаза, лестница все еще висела передо мной, едва видимая — паутинка, натянутая среди деревьев. Это как с объемными картинками. Главное — суметь ее увидеть, потом уже не потеряешь. Я чувствовал ее подушечками пальцев. Тонкая шероховатая веревочка, связанная в кольцо. Все, что мне было нужно, — это найти одно-единственное утолщение на ней, крошечный аккуратный узелок. А потом суметь его развязать.

В общем-то несложно, только отвлекаться нельзя.

— Ну здравствуй, маленький ублюдок, — сказал Ник, разглядывая меня с тем интересом, с которым энтомолог разглядывает насаженную на булавку бабочку. Надо сказать, чувствовал я себя похоже, но хоть не сдох сразу. И то хорошо.

Я забрал у него Марго. Ладно, пусть не я. Пусть Люс, это дела не меняет. Медиум, через которого он призывал своего чокнутого монстра, теперь был ему недоступен. Это должно было лишить его силы. Теоретически. Так, кажется, сказал Рашид.

Вообще-то это здорово — знать, что не только ты можешь ошибаться. Но не в этом случае.

Цыбулин молча стоял в двух шагах от меня. Я мог бы решить, что он просто растерялся. Мало кто не растеряется, если у него внезапно отнимут все полномочия и пообещают убить. Только полковник был крепким орешком. Грецким или, может быть, даже бразильским. Бледный, с плотно сжатыми губами, он неотрывно следил за мертвым парнем, выбирающимся из могилы. А правой рукой очень медленно подбирался к пистолету, спрятанному в подмышечной кобуре. Вид у него был такой, как будто он за сердце схватился.

Ник на него не смотрел даже — я его гораздо больше интересовал.

Он протянул ко мне правую руку, не убирая левой с надгробия, — и чужая сила потекла по моей коже. Влажное, скользкое ощущение, как будто угодил в болотное «окно» и теперь не очень понимаешь, как выбираться. Сила была как вода, поднимающаяся от ступней до самой макушки, плавно и неостановимо. Я услышал вскрик Карима — короткий, как будто кто-то неожиданно врезал ему и тут же зажал рот. Отличаться от нормальных людей всегда не слишком приятно, но в нашем случае — особенно. Ник оживил свою лестницу одним движением — так включают гирлянды на Новый год. И мы оба почувствовали это.

Под ногтями у меня ныло, как будто я содрал их и сам не заметил, как это вышло. И царапины снова начали кровить. Плохой знак. Я так говорю не потому, что крови не переношу или что-нибудь еще в этом роде. Так всегда бывает, если сила, с которой ты столкнулся, тебе не подходит. Это случается гораздо чаще, чем вы думаете. Не то чтобы хорошие парни не могли использовать злую магию, или наоборот. В силе нет ни зла, ни добра. Все намного проще. Наверное, вы слышали о том, что европейцы не пьют квас, а у азиатов нет фермента для переваривания молочного белка. Магия принципиально ничем не отличается от продуктов, которые вы едите каждый день, просто ее нельзя купить в магазине.

От некоторых ее видов меня выворачивает.

От других наверняка вывернуло бы вас.

— Я рад, что ты рискнул навестить меня, брат, — сказал Ник. — Может быть, ты думал, что бог направляет тебя, чтобы ты счастливо избегнул всех ловушек, но это был я. И ты оказался достаточно глупым, чтобы дойти до конца. Признаться, я страшно этому рад. Потому что ты, пожалуй, единственный из всех этих… — он усмехнулся, — гуманистов, кто способен хотя бы понять, что я делаю.

Он совершал ту же ошибку, что и раньше. Злой Темный Властелин был слишком честолюбив, чтобы убить нас всех просто так. Он хотел, чтобы я оценил красоту его замысла и признал, что он круче меня и вообще круче всех, кого я знаю.

Осталось понять, смогу ли я воспользоваться этой его ошибкой.

— Что ж, очень жаль, — холодно сказал Караев, сделав вид, что ему все понятно. — Убить его.

Обалдеть можно. Большой парень командовал. Вокруг нас черт знает что творилось, меня скрутило в пирожное «Улитка», у Карима глаза были совершенно стеклянные, Цыбулина била мелкая дрожь, плохие парни приперли нас к стенке, а он — командовал.

У некоторых чувство собственной важности так велико, что за ним больше ничего разглядеть не получается.

Мары клубились вокруг нас, как густой туман, и ветер перемешивал его. А за спиной у Ника, плечом к плечу, как юные ленинцы, вставали мертвые. Они чуяли меня так же, как я ощущал их. Один, второй… Третий. Еще пара, очень старые, похожие друг на друга, как две мумии из Пушкинского музея. Черт! Откуда их взялось столько? Черенок лопаты жег мне руки, но разжать пальцы и выпустить его я не мог.

Вонзить лопаты в кладбищенскую землю в нашем случае было все равно что тюкнуть по яичной скорлупе. Теперь то, что скрывалось внутри, знало, что пора выбираться наружу. Земля просто выпускала то, что ей принадлежало. Хотя нет, не совсем так. Она выхаркивала мертвецов, как туберкулезник выхаркивает кровь и слизь, бывшую когда-то его легкими. Честно сказать, я не был уверен в том, во что превратится это кладбище после того, как мы отсюда уйдем.

Если мы отсюда уйдем.

Ну да, сегодня я был пессимистом. Вы бы тоже им стали на моем месте.

Из-за деревьев начали стрелять, вот только не совсем туда, куда предполагал Караев. Я не знаю никого, кто был бы способен отклонить пулю. Нет такой магии, которой можно было бы ставить щиты, как в анимэ или компьютерных играх. Но есть кое-что, способное сбить прицел даже самому хорошему стрелку. Очень трудно целиться, если у тебя руки трясутся и перед глазами дрожит кровавая пелена. Или тогда, когда кто-то выскакивает из темноты и вцепляется зубами тебе в рожу.

В темноте кричали.

Ник улыбался, наблюдая за тем, как подстреленный майор оседает на землю. Кровь мгновенно пропитала серые брюки со стрелками. Две или три мары, отпихивая друг друга, принялись жадно лакать горячую красную жидкость. Это была хорошая жертва, но не такая хорошая, как если бы снайпер убил майора.

Как все низшие духи, мары любят кровь, но смерть они любят больше. Раненый человек напуган и уязвим, даже если его не в первый раз подстрелили. Честно, это гадкое ощущение, и к нему нельзя привыкнуть. Вот только когда нормальный человек умирает, он обычно куда больше пугается. Большинство людей не помнит, как это происходило с ними в прошлый раз. Они думают, что с ними случилось что-то особенное.

Что-то непоправимое.

И не надо мне сейчас говорить о далай-ламе и прочих продвинутых чуваках.

Я — не далай-лама. И вы тоже.

— Ну что ж. — Ник улыбнулся. — Время закончить то…

В этот момент у меня в кармане заорал мобильник. Некромаг поперхнулся на середине фразы, его напарник выронил из рук свечу, которую как раз пытался зажечь. Спичками. На ветру. Молодец какой, честное слово.

— Неожиданно. — Голос у Ника сделался бесцветным, как амеба. — Наверное, это очень важный звонок. Не хочешь ответить?

Чего я меньше всего хотел, так это при нем разговаривать по телефону. Но рука моя нырнула в карман, ухватила трубку и поднесла ее к уху. Я даже не успел посмотреть, кто звонит.

— Кирилл Алексеевич?

Марина. Черт. Более неудобного времени она выбрать не могла.

— Да.

— Я звоню, чтобы узнать, как все продвигается.

Офигенно быстро, я бы сказал. Быстрее, чем мне хотелось бы.

— Марина, может быть, я перезвоню вам… через час? Я немножко занят.

Согласен, тут я слегка покривил душой. Когда вокруг тебя полно мертвецов, в воздухе пули свистят, а плохой парень издевательски называет тебя «брат» — это трудно назвать «немножко занят». Но вряд ли кому-нибудь стало бы легче, если бы Марина испугалась.

— Снова, — раздраженно сказала Марина. — Вы снова заняты. Я понимаю, у вас работа, но я все-таки уже оплатила ваши услуги. И я хочу видеть результат. Вы хороший гипнотизер, Кирилл Алексеевич, но, на мой взгляд, этого мало. Вам следовало бы более внимательно относиться к нуждам ваших клиентов.

В каком-то смысле она была права, но у меня оставались еще примерно сутки на решение проблемы. Сутки на то, чтобы разобраться с Ником и выдать ей приемлемый результат. Куча времени.

— Я на выезде, извините, — сказал я. — При моей работе это часто случается.

— Ну вы же смогли ответить на звонок. — Марина хмыкнула. — Значит, пять минут для меня найдете.

Ничего это не значит. Я нажал «ответить» лишь потому, что так хотелось Нику. Терпеть не могу людей, считающих, что могут распоряжаться чужим временем только потому, что они заплатили авансом. Дергать фрилансера до наступления дед-лайна — признак плохих манер, но в другое время я спустил бы это на тормозах.

В трубке послышался детский голос, потом резкий автомобильный гудок, и я вздрогнул. Может быть, конечно, Марина просто забрала ребенка с занятий в музыкальной школе или секции ушу и теперь везла домой. Вот только у меня было дурное предчувствие.

— Я подъеду к вам минут через десять, — добавила она.

— Меня нет в офисе, — напомнил я.

— Я знаю, где вы, — совершенно спокойно сказала Марина.

— Любопытно… — пробормотал Ник, склонив голову набок, как прислушивающаяся к чему-то курица. — Кажется, ты оказался даже полезнее, чем я думал. Дай мне трубку.

Он протянул руку ко мне. Меня рвануло вперед, чуть не уронив на землю, словно он хотел из меня кишки через нос вытянуть. Болевые приступы ему хорошо удавались, ничего не скажешь. Перед глазами у меня заплясал красный туман, колени подломились, и я рухнул в ледяную кашу — могильная земля, снег и мокрый пепел. Такие пятна потом трудно отстирать, ну и черт с ним. Пока невидимый каратист выворачивал мне руку, я нажал большим пальцем на корпус телефона в секретном месте — и задняя крышка отскочила. Некоторые меняют мобильники каждый год, но не я. У меня старый телефон, очень надежный и дешевый, с длинной трещиной в корпусе. Я разбивал его несколько раз.

Именно это меня сейчас и выручило.

Симка, державшаяся внутри на честном слове, выскользнула и приземлилась мне под правое колено, чтобы жалобно хрустнуть мгновение спустя. Потом новую куплю, она стоит копейки. Если, конечно, для меня наступит это самое «потом».

— Твое упрямство будет стоить тебе жизни, брат, — сказал Ник, медленно, как асфальтовый каток, надвигаясь на меня. Как будто раньше он вовсе не собирался меня убивать, а теперь я сам, дурак такой, спровоцировал его.

Так я и поверил.

Он двигался, как большой парень, хотя вовсе не был крупным. Так бывает, когда человек точно знает, что он тут самый крутой. Вокруг шевелилось кладбище — от самых ближних к нам могил до забора, который в темноте нельзя было разглядеть. Сотня? Две сотни? Я боялся считать. Тут было больше мертвецов, чем я вообще когда-либо видел.

Глотку саднило так, словно она была набита полынью и крапивой, язык едва ворочался, а под кожей поселилась орда маленьких, но очень злобных чертей. Я стоял на коленях перед гребаным Темным Властелином, он был очень зол, и мне не стоило злить его еще больше. Наоборот, я должен был сдаться — и как можно правдоподобнее. Понимаете, когда твой противник считает, что уже раздавил тебя, твои шансы на победу здорово возрастают.

Призрачная веревка скользила у меня меж пальцев. Еще чуть-чуть — и я найду нужное место.

Мне просто надо было подождать. Вместо этого я откашлялся, сплюнул — слюна оказалась вязкой и зеленоватой, как при гнойной ангине, — и буркнул:

— Твои братья в овраге лошадь доедают.

Знаю, это не оправдание для дурацких поступков, но я не смог удержаться. Этот чокнутый некромаг мне здорово не нравился, а когда тебе кто-то настолько не нравится, ты не захочешь, чтобы он называл тебя братом. Даже если в некотором смысле это правда.

И в этот момент Цыбулин выстрелил Нику в голову.

Наверняка вы видели кучу фильмов, из которых следует, что зомби двигаются так же медленно, как и соображают. Мертвую плоть довольно легко повредить, и она не восстанавливается. Я имею в виду, что, если мертвый человек порвет мышцу или сломает ногу, у него нет шансов поправиться. Собственно, именно поэтому большинство из них в обычной ситуации старается не двигаться. Или, во всяком случае, не двигаться быстро.

Никаких рывков.

Вот только это не значит, что они вообще на них не способны.

Пуля полковника застряла в черепе парня, умершего от ножевого удара. Ника забрызгало сероватой вонючей жижей, несколько капель упало на снег. Живой человек от такого попадания наверняка бы упал, но мертвец устоял. Покачиваясь, он стоял перед своим брезгливо отряхивающимся господином, и руки у него дрожали. Кажется, я говорил, что приказ некромага, поднявшего мертвого, довольно успешно заменяет ему божью волю.

Я не думаю, что многие из вас полезли бы на печально известный римский крест для преступников, чтобы защитить Иисуса. Я бы не полез. Я боюсь боли и наверняка нашел бы кучу годных причин, которые не позволили бы мне это сделать. Вроде того, что Иисус сам так решил и кто я такой, чтобы вмешиваться в божий план.

А у мертвецов выбора нет. Ни одна причина для них не является достаточно весомой, чтобы увильнуть от выполнения приказа хозяина.

— Взять его. — Ник сказал это спокойно и презрительно, с той интонацией, которую используют богатые белые туристы на Пхукете, чтобы отдать распоряжение тайскому персоналу низшего звена — уборщику или дешевой проститутке, навязывающей свои услуги.

Цыбулин успел выпустить еще пару пуль, пока три мертвых человека его не скрутили. Толстяк в приличном костюме, перемазанном в земле, похороненный три или четыре дня назад, не больше, навалился сверху, придавив полковника. Старуха и старик, очень опрятные, похожие друг на друга, как родственники, зафиксировали его ноги и руки. Сил у них было не очень много, и, дергаясь, Цыбулин наверняка им что-нибудь повредил.

Это было неважно.

Отголоски того, что происходило с ними под коркой мертвой плоти, там, где они все еще могли быть собой, скользили по мне, как птичьи тени в солнечный день. Ужас. Непонимание. Тревога.

А я перебирал веревочное плетение, пытаясь отыскать слабое место, потому что все равно больше ничего не мог сделать.

Я все починю.

Я все исправлю.

Дайте мне только его найти.

Считается, что на открытом воздухе запахи быстро выветриваются, но у нас не так вышло. Ветер утих. Я лежал мордой в снег, любуясь ботинками Ника. От вони у меня начали слезиться глаза, а во рту стоял мерзкий привкус. И еще ребра ныли, потому что чувства юмора у Ника не оказалось, зато удар правой ногой был поставлен знатный.

— Атам. — Некромаг протянул руку назад, не глядя.

Его помощник замешкался.

— Господин?

— Черный нож, придурок! — Ник прошипел это сквозь зубы, очень тихо, но я услышал.

Черный. Паршивый цвет.

Похоже, он собирался нас тут просто прирезать, как баранов на Курбан-Байрам, вот только жертва предназначалась вовсе не обладателю всех превосходных имен и качеств, Единому и Единственному. Ник поднял мертвых Котляковского кладбища — маленькая победоносная армия, которой требовался хороший военачальник. И мне не очень-то хотелось встретиться с кандидатом на эту работу.

Метр дурацкой веревки.

Еще полметра.

Пальцы уже жгло — ощущение, как будто руки в уксусе отмачиваешь. Я должен был закончить раньше, чем майор Караев потеряет сознание. Некоторые думают, что при проведении черных ритуалов не очень важно, будет ли жертва осознавать, что с ней происходит. Главное, чтобы она была живой, потому что ее жизнь — это плата. На самом деле это не так.

Пища должна пахнуть, чтобы ее нашли.

Цыпленок или лягушка тоже пугаются перед тем, как умереть, но ни одно существо не способно бояться так же сильно, как человек.

Собственно, именно поэтому Ник и его подручный привели на кладбище пару «белых козлят». Не знаю, где он их взял и что пообещал, но сейчас они точно действовали не по собственной воле. Ни один московский подросток, даже совсем чокнутый, не будет так себя вести, когда вокруг стреляют. У этих двоих глаза были совершенно пустыми, как у плюшевых игрушек, вроде тех, которые вьетнамцы на рынке по пятнадцать рублей за штуку продают. Пацаны стояли на четвереньках, опустив головы к земле так, что волосы закрывали лица. И подвывали. Ритмично так, спокойно — как будто слышали знакомую песню, а слов не помнили.

И тут я поймал веревочный узелок.

Ник дернулся, нелепо взмахнул рукой, словно пытался схватить воздух. Взгляд — змеиный бросок. Выстрелы утихли, как по команде. Должно быть, так оно и было, только команду эту уже не Караев отдавал. Паршиво это, когда в процессе проведения боевой операции у вас меняется начальство.

— Гаденыш! — прошипел некромаг. — Что ж, значит, будешь первым.

Нож у него оказался потрясающий — с витой рукоятью и травлением по лезвию. Я бы тоже от такого не отказался. Он отлично смотрелся бы у меня в офисе. Не знаю почему, но такие штуки хорошо действуют на клиентов, хотя для проведения любого ритуала годится самый простой столовый ножик, который больше ни для чего не используется.

Ник наклонился, аккуратно завернул мне рукав на правой руке и полоснул ножом. Длинное, хорошо отработанное движение. И не сказать даже, чтобы больно было — так, ожгло, но крови получилось много.

— Dominus venatione, dominus mortem[2]. — Он читал заклинание хорошо поставленным голосом, ни разу не запнувшись.

Я тоже так могу, но конкретно для этого призыва предпочел бы иметь под рукой склерозник. Может, для Ника призвать господина смерти и владыку мар, охотника из охотников, пьющего ужас и приходящего во тьме, было все равно что побриться утром, но для меня — нет.

Кроме того, вряд ли он бы откликнулся на мой призыв.

Я не такой крутой парень, чтобы заставить его. И подарка, который ему понравился бы, у меня тоже не было. Я не использую человеческие жертвы.

— Dominus omnius visibilium et invisibilium, veni![3] — выводил Ник.

Нас окутывала тишина, наматывающаяся на его голос, как вата — густая, плотная. И в этой тишине я услышал новый звук. К воротам кладбища подъехала машина. Черканула светом фар по деревьям. Замолкла. Ослепла. Хлопнула дверь, и женщина — похоже, Марина — велела кому-то сидеть тут и не высовываться. Ночью звуки хорошо разносятся. Даже в Москве.

Я лежал на земле и, стараясь не торопиться, распутывал узелок. Ник его крепко затянул, впору зубами вцепляться, но я знал, чем его можно поддеть.

С руки капало.

Кровь впитывалась в развороченную землю. По этой земле топали тела, поднятые из могил — мужские, женские, даже пара детских. Только трое или четверо из всей этой толпы помнили, что у них уже есть какая-то другая жизнь, в которой они — совсем другие люди, у которых на сегодня точно были другие планы.

Нехороший признак. Хуже не бывает просто.

Даже если у меня получится выцарапать их у Ника и вернуть домой, у ребят будут серьезные проблемы с памятью. Это все равно лучше, чем застрять здесь, но не намного. По большому счету память о собственной неповторимой жизни — это то, что ты есть.

А он просто взял — и стер ее только потому, что не считал нужным быть аккуратным.

По асфальту простучали каблучки.

Если вы спросите меня, то это дурацкая идея — заявляться на кладбище в норковой шубе «в пол». Потом глинищу хрен отчистишь. Но, видимо, у Марины это не единственная шуба была.

— Не знала, что вы еще и шоумен, — прищурившись, процедила она. — Это и есть ваш хваленый выезд? Кино снимаете? Проморолик ваших услуг? Что ж, грим у ваших статистов не очень качественный. Отваливается.

Она неопределенно махнула рукой и нервно рассмеялась, продолжая себя накручивать. Некоторые женщины это хорошо умеют делать. Настолько хорошо, что те выводы, к которым они пришли, заслоняют от них все остальное. Иногда это на пользу, но чаще — нет.

— Здравствуй, Марина, — сказал Ник. — Не ожидал тебя здесь увидеть, но это приятный сюрприз. Ты украсишь нашу маленькую вечеринку.

— Ник? — Марина шагнула к нему, споткнулась и упала бы, если бы второй некромаг не поддержал ее за локоть. — Я так зла на тебя, так зла! Ты ни разу не позвонил!

— Работа. — Ник пожал плечами. — Ты уже большая девочка и должна понимать, что у настоящих мужчин всегда слишком много работы. Она отнимает все наше время.

— Работа?! — Марина дернула локтем, подобрала полы шубы и встала так, как обычно встают женщины, намеренные хорошенько поскандалить. — И могу я узнать, чем таким важным ты занимался все это время, что не нашел и минуты, чтобы мне позвонить? Поинтересоваться, как я живу?

— Конечно, можешь. — Некромаг ухмыльнулся, сделал шаг вперед и, копируя его движение, два мертвеца в добротных черных костюмах шагнули к Марине. — Я с удовольствием покажу тебе все это. Я всегда считал, что женщины восприимчивее мужчин и поэтому пользы от них значительно больше. Подожди немного — и ты поймешь, насколько важна моя работа.

Шуба, сдернутая с Марины, полетела на снег; под нею оказалось вечернее платье, темно-синее, с кружевом по горловине и тонкой вышивкой по подолу. Из тех, которые надевают, отправляясь в оперу. Есть ли в Москве опера? Если честно, понятия не имею. Должна быть.

Один из мертвецов ловко скрутил Марине локти за спиной, а второй, ухватив за подбородок, задрал ей голову так, чтобы как следует открыть горло. Под тонкой тканью платья резко обозначился лифчик.

— Сейчас же… Немедленно… — Женщина задергалась в руках мертвецов. На то, чтобы еще и орать при этом, ей не хватало дыхания. Неважная физподготовка. — Я не желаю… участвовать в вашем шоу! Я… пришла за объяснениями. И ты мне их дашь!

Маленькая храбрая женщина.

Не думаю, что она не почувствовала запаха. Ей просто до ужаса не хотелось осознавать, что это за запах. Не вижу зла — это хороший концепт для того, чтобы жить нормальной жизнью в условиях, которые никак не назовешь нормальными. Но эта стратегия не предполагает выхода из этих условий. Если все и так в порядке, не нужно тратить последние силы на то, чтобы все изменить. Слишком велик шанс, что не получится.

— Позволь, я объясню тебе кое-что, — сказал Ник. — Я рад, что ты пришла сюда именно сейчас, потому что с женщинами работать намного проще, чем с мужчинами. Этот парень, которому ты звонила — это ведь была ты? — увел мою жену, и я знал, что теперь он обязательно найдет меня, чего бы ему это ни стоило. Это хорошо, когда у человека, которого ты собираешься использовать как приманку, есть причины ненавидеть тебя. Он будет гнаться за тобой и не оставит погони, даже если обессилеет. Но среди моих коллег есть кое-кто, кто хочет есть. А я не могу отдать им его.

— Бред. — Марина замерла, обмякла и наверняка осела бы на снег, если бы мертвецы не держали ее так крепко. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты не был таким, когда мы встретились.

— Люди меняются. — Некромаг пожал плечами. — Тебе пора открыть глаза и понять, что происходит.

Ему нужен был ее страх, и он знал, как его получить.

— Глупая шлюха, — добавил он. А потом размахнулся и ударил женщину ножом в плечо, распоров кружевной рукав. Не в горло, услужливо подставленное мертвецом. Он не хотел ее убить. Несколько мар кинулись к Марине, облепили ее, как раки — дохлую лягушку.

И тогда она закричала. Я ощутил ужас, наполнивший ее рывком — ледяной, закручивающейся волной, соленой водой, забивающей легкие. Ванная. Кровь. Хруст. Волосы, прилипшие к раковине. Ее маленький шрамик неудержимо расползался, захватывая все новые и новые территории — до тех пор, пока вся жизнь Марины не стала одним сгустком боли, страха и беспомощности перед лицом чужой болезненной ревности.

Ничего больше.

Только край ванны, о который любимый и единственный ударил ее головой, чтобы потом, когда она отключилась, пару раз навернуть с ноги. И сломать ей руку, чтобы даже не думала лезть в штаны к другим мужикам. Она ведь наверняка это делала, иначе какой смысл целыми днями в офисе торчать, пока он, одинокий и несчастный, скучает дома на диване.

Марина кричала, не умея выбраться из белой ванной комнаты. Почти у всех есть такая; большинство рано или поздно находят способ выйти и запереть дверь, ведущую в нее. Но она не исчезает от того, что ее заперли.

Если ты однажды побывал в ней, она навсегда остается с тобой.

По толпе мертвецов пробежала дрожь. Кто-то двинулся вперед. Кто-то упал на землю. Двое или трое принялись расшатывать оградки могил. Внутри каждого из них горело отчаяние, не способное выплеснуться наружу. Но теперь страх и безнадежность, как шторм, бушевали вокруг них.

— Стоять! — рявкнул Ник.

Они послушались, но только на мгновение.

Кто-то зарычал, как собака. Мертвая старуха в ситцевом платье, босая, стоявшая в двух шагах от меня, заскулила сквозь зубы. Ник перехватил нож и рукоятью его ударил Марину в лоб. Женщина пустым мешком обвисла на руках держащих ее зомби. Это должно было успокоить людей, которых некромаг выволок из могил и заставил делать то, на что они никогда не пошли бы, пока были живы. Я имею в виду, вряд ли кто-нибудь из них раньше считал нормальным удерживать женщину, пока плохой парень бьет ее ножом. Или, например, выскочить из-за дерева и откусить восемнадцатилетнему «срочнику» кусок лица — какой получится.

Но не успокоило.

Иногда отчаяние толкает людей на ужасные поступки. Это случается и тогда, когда речь идет о мертвых людях.

Они надвигались на нас, как прилив.

— Сделайте же что-нибудь! Прикажите им убраться обратно в могилы! — просипел майор Караев. — Маг, твою мать!

«Прикажите им»?

Такие вещи очень легко говорить, но вот с выполнением все гораздо сложнее. Прикажите компьютеру работать — при том, что у вас нет админских прав. Сделайте что-нибудь с ценами на бензин — и плевать, что вы не имеете никакого отношения к нефтяной отрасли, вы же знаете, как примерно она устроена. Во всяком случае, машину заправляете с правильной стороны.

Этого недостаточно? Да вы просто не хотите помочь!

— Сейчас, — сказал я.

Мертвые чувствовали мое присутствие, как если бы я был частью их, неотъемлемой и обязательной. Они знали меня. Они пришли потому, что Ник позвал их — встань и иди. И я стоял среди них, зная, что они пришли за мной. Я должен был спасти их. Если я ошибусь, они порвут меня на клочки. Хорошенькая перспектива.

— Dominus venatione, dominus mortem, — шептал Ник, все ускоряясь и ускоряясь.

Волновался, что ли? Я бы на его месте здорово нервничал.

Он использовал мою кровь, чтобы активировать лестницу, но это не значило, что ее не мог использовать я. Открытые раны — это как кредит. Пока лимит не превышен, можно развлекаться. Другой вопрос, что потом мне все равно по нему расплачиваться придется, и с процентами, но до этого «потом» еще надо дожить. И тогда я нажал свою личную красную кнопку внутри ядерного чемоданчика.

Многие думают, что после атомной войны на Земле вообще мало что останется; США, Россия и все остальные страны, у которых есть ядерное оружие, будут стерты с лица планеты, экология окажется в заднице, а в глухой тайге и амазонских джунглях укроются тихо подыхающие мутанты. Но что делать, если в тебя уже летят ракеты, нашпигованные смертью?

У вас есть на этот случай другой, хороший план?

У меня — нет.

Ник уже открыл врата и подал к трапу лестницу для того, кто собирался спуститься на Котляковское кладбище из самой темной области Гемаланг Танах. Во всей силе и славе, сколько их у него было — а было дофига.

Небо раскололось с таким звуком, с каким мог бы лопнуть чертовски большой воздушный шарик. Зимой в Москве гроз не бывает, но молния, пропахавшая тьму от края до края, выглядела вполне настоящей.

— Мадонна Сангре! — прошептал я. — Нижайше взываю к тебе и молю о помощи.

Я не работаю на кровососов.

Я работаю вместе с ними.

Да, это гораздо хуже. И я очень надеялся этого избежать. Вот только, когда ты тонешь, у тебя не всегда есть возможность выбирать, за чью руку уцепиться.

В лицо плюнуло холодом, и непроглядная, цвета старой крови тьма окутала меня. Мертвецы замерли — им как будто подачу энергии отрубило.

— Ты звал, раб. — Рамона мягко шагнула в снег, и наст удержал ее, как будто она ничего не весила. — И вот я здесь.

«Раб»? Интересные у нее формулировки.

— Я нашел его, — проскрипел я.

Это была не лучшая моя идея за последнюю неделю — отдать живого человека вампиру, который был старше города, где я родился. Просто меньшее зло. Иначе вышло бы куда хуже. Согласитесь, неплохая отмазка для того, кто не сумел найти действительно хорошего способа все разрулить.

— Я вижу. — Она улыбнулась, обернулась к Нику — добрая бабушка, воплощение заботы, олицетворение всего, чему можно безоговорочно доверять. — Здравствуй, чачо. Я ждала этой встречи. Почему ты так долго не приходил? Я начала думать, что тебя и вовсе не существует, что я придумала тебя, чтобы спастись от одиночества.

Сила текла из нее, сияющая и густая. В ней было все хорошее, что может случиться с тобой в жизни: и первые белые грибы, и босыми пятками по деревенской дороге, и кипенно-белое молоко с земляникой, и еще когда ты не знаешь, как заговорить с девочкой из дома напротив, а она сама подходит и говорит «у меня есть котенок и почти целая шоколадка, давай дружить».

Обещание, что так будет всегда.

Бессмертие, наполненное безопасностью и любовью.

Некромаг качнулся к Рамоне, выронил нож. Обхватил ее плечи, прижался лбом к виску, открыв шею.

Я застонал. Приподнялся, чтобы подползти к мадонне Сангре и обнять ее худые колени — и краем глаза заметил движение. Караев судорожно дергался, пытаясь встать. Пробитое пулей бедро, вывихнутая рука — все это были мелочи перед тем, что за ним наконец-то пришла его бабушка. Существо, исполненное любви и намеренное забрать его туда, где он будет принят безусловно. Любым — негодяем, подлецом, трусом, совершившим множество ошибок. Туда, где не будет для него никакой смерти, никакого стыда и никакой расплаты.

Забрать домой.

Домой.

И в этот момент иллюзия дала трещину — во всяком случае, для меня.

Дома — у меня дома, я имею в виду, в моей настоящей московской квартире с крошечной кухней и совмещенным санузлом — этим вечером сидела девушка, которая надеялась, что я вернусь. Она ждала меня изо всех сил — зная, что я отправился драться. Она сидела на моей кухне, закусив губу и слушая АББА, не осознавая, но догадываясь о том, с кем я умудрился сцепиться. Ей не все равно было, выберусь я из этой заварушки живым или нет. И пока она делала это, я не мог проиграть. Не мог — и все. Не спрашивайте, как у меня вышло это понять.

Я не знаю.

Это было как прикосновение, которого не ждешь и на которое не надеешься.

Анна-Люсия сказала: «Я хочу, чтобы ты дал мне такую любовь». Теперь я шкурой чувствовал, что она имела в виду, только понятия не имел, где взять то, что ей нужно. В меня такое при рождении положить забыли. Понимаете, в некоторых кладут дофига способности любить, а у других под это не очень много места отведено. Зато мы другие штуки хорошо умеем делать.

— Дитя мое, — прошептала Рамона Сангре, и в шепоте ее было столько карамельной, приторной сладости, что у меня зубы заболели.

А в следующий момент произошли сразу три важные вещи.

Кровососка рванула Нику горло.

Узелок под моими пальцами поддался.

И сквозь низкие облака, затянувшие небо над Котляковским кладбищем, на землю рухнул Ворон, охотник из охотников, господин смерти и владыка мар, пьющий ужас и приходящий во тьме. Он был чертовски раздражен, и я прекрасно его понимал. Даже если ты очень могущественный парень, бессмертный и все такое, довольно неприятно плюхнуться в грязищу с высоты птичьего полета.

Я встал во весь рост, поднял лопату и навернул ею Нику по башке. В конце концов, мне давно хотелось это сделать. Я обещал набить этому некромагу морду, когда встречу его в следующий раз. Пацан сказал — пацан сделал. Не то чтобы я хвастался, но я правда стараюсь держать свои обещания. Даже те, которые дал самому себе.

— Ты отдал его! — прошипела Рамона Сангре.

Окровавленные клыки не добавляли ей привлекательности.

— Я передумал, — сказал я.

— Нельзя так просто взять — и отобрать подарок! — Она надвинулась на меня, как волна.

За ее спиной медленно поднимался Ворон, огромный, как победитель чемпионата по бодибилдингу, но она была так зла, что не обратила на него внимания.

Сколько шансов было, что она успела Ника заразить? С какой вероятностью вместо некромага-маньяка у нас на руках завтра будет свеженький вампирчик, обладающий способностями, на порядок превосходящими мои собственные?

У меня не было при себе мобильного лабораторного комплекса, но я видел, чего хочет Рамона. Никогда не убивай врага, если ты можешь его использовать. Вампиры не разбрасываются ценными ресурсами. Но позволить ей заполучить Ника к себе в гнездо я просто не мог. Не из донкихотских причин. Все проще — в этом случае кровососы стали бы слишком страшным противником. А тот, кто может просто взять, что хочет, не скрывается и не пытается договориться.

Он просто берет.

— Вон тот парень, — сказал я, — тоже на него претендует.

Рамона обернулась. Ахнула. И в одно движение взлетела на земляной холм, образовавшийся рядом с развороченными могилами. Мертвецы вокруг нее были как манекены в ночном торговом центре.

Есть одна вещь, которую ни в коем случае нельзя терять тому, кто намерен нанять духа, принеся ему жертву. Это контроль над ситуацией. Наемник не скажет вам — «партнер, вот тут ты допустил ошибку, которая позволит мне убить тебя; мне этого хочется, но не очень-то выгодно». Он просто заберет свою плату, если вы окажетесь достаточно глупы, чтобы не подстраховаться.

Найм — это разовые отношения.

Как случайный секс с проституткой на курорте, откуда вы завтра улетаете и куда никогда не вернетесь, потому что есть еще уйма мест, где вы хотели бы побывать. В нем нет никаких цветов и конфет, прогулок под луной и компромиссов, нет особенной бережности и попыток узнать друг друга. Этого не требуется. Вы платите — вы получаете оплаченный товар. Вы подставились, умудрившись заснуть рядом с чужим человеком, — рискуете наутро обнаружить выпотрошенный кошелек.

Гемаланг Танах — невероятное место, наполненное богатствами, и тайными знаниями, и удивительными существами, это правда. Но большая часть этих удивительных существ с удовольствием оторвет вам голову, если вы зазеваетесь.

Ник призвал Ворона, чтобы тот принял жертву и отслужил ему за это. Дух пришел, но теперь некому было заключить с ним договор, в котором были бы оговорены рамки этой службы. Вот тебе, дружок, аванс, и все дороги в этом мире открыты для тебя. Развлекайся. Воруй, убивай, делай разные нехорошие вещи с гусями.

— Опять ты? — рявкнул Ворон.

Я в общем-то и не рассчитывал на то, что он мне обрадуется, но вряд ли у него отвалился бы язык, если бы он поздоровался.

— Ну да, — ответил я. — Судьба такая.

— Дерзость, — он прищурился, — наказуема. Как ты посмел воззвать ко мне?

— Это не я.

— Лгать бесполезно. Я почуял твою кровь.

— Э-э… Вообще-то этот парень, — я ткнул пальцем в Ника, валяющегося на земле, — звонил с моего мобильника. Фигурально выражаясь.

Кажется, метафора оказалась для Ворона слишком сложной.

— Ты умрешь сегодня, — сказал он. — И твоя кровь напитает эту землю, которой я владею теперь.

Черт, похоже, наши планы никак не стыковались.

— Ник призвал тебя, — повторил я. — Он взял вон тех ребят, которые уже почти отрубились, выкачал из них жизнь, чтобы поднять кладбище, а потом разрезал мне руку ножом, чтобы открыть тебе дорогу. Так понятно?

— Тогда отчего же он не дождался меня, чтобы заключить договор, как этого требует обычай? — Ворон усмехнулся. — Люди стали дерзкими в последнее время. Их следует научить уважению к старшим.

Не то чтобы я был с ним совсем не согласен, но методы обучения, принятые в Гемаланг Танах, довольно кровавы. Вряд ли бы от Москвы что-нибудь осталось после того, как Ворон бы применил их. Убивать людей много проще, чем тех существ, к которым он привык.

— Не думаю, что это была дерзость. — Я покачал головой. — Просто я настучал ему лопатой по башке. Люди от этого портятся, знаешь ли.

— Выходит, ты украл моего призывающего, человек.

— Выходит. — Я пожал плечами. — Но это была вынужденная мера. Если бы не я, его украла бы вон та милая леди. А так еще можно все исправить. Я так думаю.

— Кровососка. — Слово было тяжелым, как кирпич, падающий вам на голову с крыши семнадцатиэтажного дома. Стандартный одинарный полнотелый кирпич весит около трех килограммов — не бог весть сколько на самом деле. Но если он успевает как следует разогнаться, вас вряд ли что-нибудь защитит. Крышу машины он, во всяком случае, на раз проламывает.

— Охотник, — отозвалась Рамона. Даже не пошатнулась.

Майор Караев с повисшими на нем мертвецами наконец дополз до нее и припал лицом к ее стопам. Она брезгливо пнула его; он заплакал от того, что его не любят больше.

— У меня нет войны с твоим народом. Уходи — и я не стану преследовать тебя, — предложил Ворон.

— Роскошное предложение. — Рамона изобразила улыбку. — Но это мой человек. Кирилл Алексеевич нашел его для меня, и я вправе забрать его.

Может быть, в другое время они и могли бы сойти за людей, но сейчас это были две собаки, рычащие друг на друга над костью.

— Я сильнее, — мягко, почти ласково сказал Ворон. — Призванный, не связанный договором, я возьму это место со всеми, кто его населяет. И тебе не стоит ссориться со мной.

Небо над нами полыхнуло алым — так, как будто где-то поблизости рванула цистерна с бензином, только почему-то беззвучно. Деревья, облака, прозрачные тела снующих вокруг нас мар — все словно наполнилось кровью. А я стоял посреди всего этого и надеялся изо всех сил, что два очень страшных монстра просто уничтожат друг друга. И если мне повезет, то не разнесут тут все к чертям в процессе.

Минус на минус в результате дает плюс.

Во всяком случае, в математике так.

— Ты ошибаешься, охотник. — Голос мадонны Сангре вился, как шелковый шарф, и нежность его была — яд на лезвии ножа. — Тебе придется договариваться со мной, чтобы вообще уйти отсюда. Целиком уйти. Ты неверно оценил ситуацию. Встань, детка.

Ник медленно поднялся — тем неловким, мешковатым движением, которое режиссеры в кино обычно приберегают для дряхлых стариков. У него кровь затекала под воротник, и кусок кожи на горле болтался на одной ниточке, но он послушался. Многие думают, что, когда тебя кусает вампир, на шее остается только пара едва заметных дырочек. Но давайте будем честны друг с другом — даже люди не всегда едят аккуратно. Особенно, если очень торопятся.

Он покачивался, как пьяный.

Хотя — почему «как»?

После того как Вероника укусила меня, я еще пару дней очень паршиво соображал. Рассвет заставил ее отключиться — только это меня тогда и спасло. Если бы она велела мне остаться, я бы даже не подумал сбежать. И сдох бы прямо там от анафилактического шока. Моей жене до Рамоны Сангре было как до Китая раком. Сколько шансов, что она сделала из Ника нимфу, запустив в него зубы не от голода, а точно зная, что хочет получить в результате?

Ответ: сто из ста.

— Пока жив тот, на чей зов ты явился, соблазненный великими дарами, о владыка мар и господин смерти, тот, кто приходит во тьме, ты беспомощен. Ты обязан заключить договор.

Ворон бросил на Ника короткий взгляд и скрежетнул зубами так, что у меня в ухе зазвенело.

— Мы оба знаем, с кем на самом деле этот договор будет заключен, — мрачно сказал он.

— И тем не менее ты обязан это сделать, — торжествующе улыбнулась Рамона. — Он не выпустит тебя, пока я не позволю. И теперь у него достаточно сил, чтобы удержать тебя даже против твоей воли.

— Никто, — глаза Ворона метали молнии — в переносном смысле, но все равно находиться рядом с ним мне было здорово неуютно, — ни один человек не в силах удерживать меня тогда, когда я не хочу этого.

— Ты забыл, охотник. Я не человек. Расскажи своему другу, что он должен сделать для меня, дитя.

Не стоило ей так его выбешивать.

Совсем не стоило, чего бы она ни добивалась. Но даже в том случае, если ты — тысячелетний вампир, владеющий кучей обращенных прихлебателей, которые ловят каждое твое слово, ты не можешь разбираться абсолютно во всем. Я знал одного парня, который был гениальным математиком и собрал все премии, которые выдаются в этой области науки. У него были трудности с заполнением заявлений в собес — просто потому, что, на его взгляд, они были составлены нелогично. Вампиры любят силу, и жестокость, и кровь. Они отлично знают, как страх и чувство беспомощности туманят рассудок и делают жертву слабой. Может быть, поэтому им трудно понять, как страх может превратить разумное существо в смертельно опасную тварь. Рамона была умна и расчетлива, но она мало общалась с обитателями Гемаланг Танах.

За это я сейчас мог бы головой поручиться.

В сумерках трудно было разглядеть детали, поэтому не буду врать, что я это увидел. Почувствовал. Ужас взламывал Ворона изнутри, перекатывался под его кожей, ломая и перестраивая кости, перешивая мышцы и связки. Как маленькая смерть, наи-сенг заставлял охотника из охотников забыть о том, кто он такой и что здесь делает.

А эмоции — это не такая штука, которую можно попросить уйти, если тебе с ними неуютно.

Наи-сенг не уходит, пока не возьмет, что хочет.

— Accepistis dona, ducere exercitum meum.

Армия.

Ник говорил про армию. Во рту у него была каша, но не настолько, чтобы понять было невозможно. Он собирался вывести отсюда всю эту разлагающуюся орду, возглавленную озверевшим духом убийства, и бросить ее на улицы. Эдакая мертвая Дикая Охота, несущаяся по улице Бехтерева, по Варшавке — и дальше, к Бульварному кольцу. Не такая армия, чтобы захватить город, но вполне годная на то, чтобы устроить панику с воплями, драками и швырянием камней в витрины.

Мне хотелось бы думать, что я живу в спокойном и стабильном городе, но это не так. Москве немного надо, чтобы на улицах бардак начался. А это лучшая атмосфера для организации большой вампирской вечеринки со шведским столом.

Одержимый дух, толпа мертвецов и стая пирующих вампиров?

Ну нет, я так не играю.

Я представил линию, бегущую по снегу. Она заключала Ворона в кольцо. Не бог весть что, но лучше, чем ничего. Минуту, может быть две, я выгадаю. Больше мне его не удержать, когда он выйдет из себя.

— Не делайте этого, — сказал я. — Это плохо кончится.

— Это уже плохо кончилось. — Рамона повернулась ко мне. — Но таковы правила — если для кого-то все кончается плохо, для другого это может обернуться к большой выгоде. К весьма большой выгоде, я бы сказала.

— Еще чуть-чуть — и его никто не удержит.

— Отучайся говорить за всех, чачо. — Она покачала головой. — Это вредная привычка.

И в этот самый момент Марина очнулась. Приподнялась на локтях, пошарила вокруг руками, отыскивая шубу. Села и принялась запихивать руки в рукава. Норка теперь выглядела мокрой крысой и пованивала. Мех вообще отлично вбирает запахи, иногда от этого даже химчистка не спасает.

— Что происходит? — спросила она. — Кирилл Алексеевич, я требую отчета.

Голос у нее был такой… Совсем без интонаций.

— Кто эта женщина? Какое отношение она имеет к отцу моего ребенка? Что вы тут делаете? Что… — Тут она запнулась и вдруг заорала: — Что я тут делаю?!

Отсроченная истерика встречается чаще, чем вы думаете. Когда с человеком случается что-то по-настоящему плохое, он не всегда может осознать это сразу. Как будто, если не замечать ужасных вещей, они как-нибудь самоликвидируются.

Рассосутся.

Но так редко бывает.

Я окликнул ее, но она не отреагировала. Попробовала встать. Упала на руки и поползла вперед, продолжая плакать и не видя ничего перед собой. Прямо туда, где в круге, который я все еще контролировал, бесновался монстр, еще минуту назад бывший Вороном. Я едва удерживал выгибающиеся стены, чувствуя, как сила утекает из меня и растворяется в них. Она латала дыры, но на их месте тут же прорывались новые.

Я уже было решил, что сдохну тут, когда почувствовал, что кто-то крепко стиснул мою правую руку.

У Карима все лицо было в крови — лоб разбит, прядь волос на виске выдрана с мясом и нижняя губа порвана. И еще парня трясло, как при температуре за сорок бывает, даже зубы клацали. Вот только мары от него шарахались, как от креста в руках истинно верующего. Я видел однажды, как это бывает, но сам не умею. Веры маловато.

— Я… — клац-клац… — помогу, — выдал он. — Д-делай, что надо.

Он знал, что мы оба тут рискуем закончиться через пару минут. Он сильно подозревал, что я тоже не очень хороший парень: хорошие не умеют поднимать мертвецов и не шантажируют людей тем, что обнаружили у них в головах, чтобы получить гонорар. Я умудрился ткнуть в больное место кому-то из его знакомых. Он мне не доверял, и ему было чертовски страшно. И ни одна из этих причин не помешала ему встать рядом со мной и предложить все, на что он был способен.

Если кто из нас и был белым рыцарем, так это он.

— Дитя! — сказала Рамона. — Ты позвал чудище, так заставь его слушаться!

— Но, мама… — проскулил Ник. — Я не могу.

Марина коснулась круга — и упала лицом в снег. Ворон взревел, кинулся к ней, как чайка кидается к плывущему по каналу мусорному пакету.

И промчался мимо, не задев даже волоска на ее шубе.

Он не мог убить того, кто призвал его, но даже той крохотной частью рассудка, которая еще у него оставалась, он знал, кто стоит за ним. В следующее мгновение он обрушился на Рамону Сангре. Воплощенный страх, олицетворение всего, что может быть загнано в угол, чтобы злобно огрызаться оттуда. Ник не успел ничего сделать. Два монстра сплелись в огромный пульсирующий клубок. Я не представлял, как можно его распутать, но некромаг попробовал.

— Prohibere!

Так собаку одергивают — «Нельзя, Шарик, фу!»

Мир был бы куда более безопасным местом, если бы собаки всегда слушались своих хозяев. И уж точно было бы куда лучше, если бы никто не заводил собак, с которыми не может справиться.

Красное. Черное. Серовато-розовое. Визжащий и воющий клубок метался по кладбищу, слизывая ограды и ломая деревья. Кому-то завтра придется здорово поработать, чтобы привести все это в порядок.

— Prohibere! Castigo!

Куски плоти, живой, кровоточащей, оставались на снегу — там, где Ворона доставал приказ хозяина. Только это не могло его остановить. Ему внутри сейчас было гораздо больнее, чем снаружи. Так всегда бывает, если у тебя истерика.

— Гребаная тварь, — прошипел Караев.

Приподнялся и выстрелил. Девятимиллиметровая пуля из пистолета Макарова вошла в грудь Ника, пробив куртку и все, что было под ней. Пистолет Макарова — не самое убойное оружие в мире, но он хорош на коротких дистанциях. Проходя сквозь несколько слоев одежды, пуля, выпушенная из него, теряет всего около четверти своей энергии. И застревает на глубине четырех или пяти сантиметров. Паршивая, грязная рана, нашпигованная кусочками ткани.

Кроме того, из «Макарова» трудно промахнуться, стреляя с расстояния менее десяти метров.

Ник упал, широко раскрыв рот. Лицо как пергамент, цвета сухой земли. Некоторые уверены, что, если человеку попасть прямо в сердце, он мгновенно умрет, но это не так. Проникающее ранение сердца — это даже не всегда больно, хотя в большинстве случаев при неоказании мгновенной и правильной помощи заканчивается смертью.

Нику не хватало воздуха.

Я знал, что он чувствует. Страх смерти наползал на него, перед глазами все кружилось, и дышать никак не получалось. В этом не было никакой магии — одна биология. Он смотрел в небо, и небо смотрело в него.

Ворон взревел, осознав, что еще немного — и он будет свободен. Это придало ему сил. Клубок развалился; на снегу осталась лежать маленькая мертвая старушка с руками, покрытыми мелкими пигментными пятнами. Совсем не страшная.

У тех, кто уже умер, могущества не бывает.

Охотник из охотников был — тьма, пропитанная болью, и криками, и волей к разрушению. Он ждал, что выйдет на улицы и сможет устроить самое красивое шоу в своей жизни. Тысячи зрителей. Тысячи участников. Море кровавого вдохновения. Как только некромаг свалит в свою новую жизнь, ничто уже не будет удерживать призванного им духа.

И тогда я сделал ужасную вещь.

Я не дал Нику уйти. Он лежал под лысым кустом сирени, беспомощный и испуганный.

Это было здорово похоже на нашу прошлую встречу, только роли поменялись. Теперь я держал его на крючке, а он не знал, как выбраться. Кажется, я уже говорил, что мертвые беззащитны.

Ты можешь быть очень крутым прижизни, но, когда ты умрешь, это тебе не поможет.

Ник рванулся прочь — майский жук на суровой нитке. И тут же обмяк. Его глаза наполнились шелестящей, шелковой пустотой. Мертвые пальцы не двигались, окровавленная грудь не поднималась. Он ждал, что я отдам ему приказ. Скажу, что теперь делать.

А я молчал.

Там, внутри своего мертвого тела, Ник переживал «момент совершенства». Есть популярный миф о том, что, когда мы умираем, вся жизнь проносится у нас перед глазами. Как все мифы, этот содержит в себе часть правды и часть лжи. Было бы очень легко умирать, если бы в момент смерти нам просто показывали кино, смонтированное из наших мыслей, слов и поступков. Проблема в том, что на самом деле нормально умереть — это чертовски сложная задача. Даже для того, кто знает, что такое смерть и как на нее нужно реагировать.

Все, чем был некромаг Ник до того, как его сердце пробила полуоболочечная пуля со стальным сердечником, проходило сквозь него, как игла проходит сквозь ткань, оставляя крошечные дырочки. Минуту, потом две… Пока он не понял, что так будет всегда.

Вечность — одна из самых страшных иллюзий, которые мне известны.

Я услышал странный звук — там, левее, где два замерзших гота лежали возле могил. Обернулся. И увидел, что второй некромаг сполз спиной по надгробию, вцепившись зубами в свою ладонь, а по щекам у него текли слезы. На брюках темнело влажное пятно.

Золотая паутина дрожала между ними во тьме.

— Что это? — спросил Караев, не убирая пистолета.

Рация у него на поясе хрюкала, сквозь помехи выкашливая простуженно «южный вход — чисто», «третий сектор — взят» и еще что-то в этом роде.

Я не прислушивался. У меня горло пересохло и с подбородка капала кровь.

Моя. Блин, губу прокусил.

— Этот парень, — сказал я. Закашлялся. Сплюнул. Слюна оказалась розовой.

— Да, я хочу знать, что с ним! — нетерпеливо рявкнул он. — Вы сделали из злого колдуна ходячего мертвеца. Это так поразило его приятеля?

— Ник не умер. — Я покачал головой. — Во всяком случае, технически. И тот парень ощущает сейчас то же, что и Ник. Они связаны ритуалом. Сила — к силе, боль — к боли.

Спасибо, я знаю, что это был плохой и злой поступок. Но, может быть, если я буду достаточно плохим и злым на этот раз, такого больше не повторится.

Мне должно было быть стыдно, что я так поступил с Ником и его коллегой. Порядочные люди не используют такие методы. Но не было.

Я вообще ничего не чувствовал.

Когда Ворон обрушился на меня, я был к этому готов.

Ну, насколько вообще можно быть готовым к встрече с ураганом вроде «Катрины» или «Большого Билла».

Его ярость окутала меня — рыжая пылающая завеса, за которой никакого реального мира больше не осталось. Теоретически я знал о его существовании. Практически я оказался в аду, и длинные языки огня облизывали мое лицо. Это было чертовски больно, даже несмотря на то что я знал — это иллюзия. Ну да, такая же, как вечность. Обитатели Гемаланг Танах в этом очень хороши.

— Выпусти меня. — Голос Ворона почти сбил меня с ног.

Почти.

Я устоял. Когда мы отсюда выберемся, куплю себе пива.

— Нет.

— Я могу убить тебя.

— Можешь. — Я пожал плечами.

Мне следовало бояться. Мне следовало сожалеть о том, что я сделал. Мне следовало надеяться на то, что все обойдется. Простые человеческие чувства, которые кто угодно испытывал бы на моем месте. Только внутри у меня была пустыня Мохаве. Считается, что там полно всяких редких растений и кое-какие животные встречаются, но это одно из тех мест, где человек без подготовки не выживает.

Вот и во мне, похоже, не такие условия сейчас были, чтобы человек выживал.

— Ты один стоишь между мной и моей охотой. — Интонация была такая, словно он улыбался, только у меня фантазии не хватало, чтобы это себе представить.

Ворон был — сила, и страсть, и ветер. Не что-то, умеющее улыбаться и демонстрировать чувство юмора.

Можно было решить, что, раз он способен говорить со мной словами, значит, он контролирует себя. Трудно ожидать, что твой собеседник убьет тебя в порыве ярости, но в нашем случае слова были только маскировкой.

Кроличий сыч, или кукумявка, способен изобразить треск погремушки гремучей змеи, но это не делает его змеей. Малайский богомол умеет притвориться орхидеей, но это не превращает его в цветок. Когда он поймает бабочку, он сожрет ее, потому что это было его единственной целью с самого начала. Ворон отвлекал мое внимание, выискивал щель в моей защите, через которую он мог бы проникнуть. И превратить меня в кровавый фарш из мозгов и внутренних органов, чтобы потом устроить тут славную резню.

— Похоже на то, — согласился я, не двигаясь.

— Думаю, у меня есть способ заставить тебя уступить мне.

Чертов хищник.

Когда он придет в себя, то даже не вспомнит, что делал.

Ворон почувствовал мое раздражение и расхохотался. А потом позволил мне увидеть кое-что.

Над деревьями не было птиц — только облака. Черные тени, белые мары, белый снег. И огонь. Еще немного — и я начну неадекватно на него реагировать. Марина стояла на четвереньках, слепо шарила руками перед собой, а вокруг нее танцевало пламя с острыми как бритва языками.

— У тебя нет власти над ней, — сказал я с уверенностью, которой не ощущал.

— Считаешь? — Огонь скользнул по ее волосам, погладил по щеке. Женщина вскрикнула, упала снова, прижалась лицом к грязному снегу.

— На ней нет вины, и она ничего не должна тебе.

Спокойно. Очень спокойно, как с капризным ребенком, потому что наи-сенг и есть ребенок, способный желать и страдать, но не знающий о существовании границ и различии между плохим и хорошим. Я сказал это с полным осознанием своей силы и правоты. Ты пойдешь спать, когда я решу, что тебе пора спать, — иного исхода быть не может. Только очень трудно оставаться взрослым, когда у ребенка, которого ты стараешься заставить вести себя прилично, больше могущества, чем у Пентагона. А мозгов нет. От слова «совсем».

Ворон взревел, взлохматил Марине волосы и поджег их. Она завизжала — и тогда я ударил его, как умел. Последним оружием, которое у меня еще осталось. На четха в последний раз это здорово подействовало, но сейчас больше похоже было на то, что я пытаюсь воткнуть нож в кисель. Толку не очень много.

— Ты умрешь, и я выйду…

Деревья вокруг нас вспыхнули как спички. Марина, почти охрипнув, каталась по снегу. Майор истекал кровью, Карим в полубессознательном состоянии сжимал мою ладонь, а полковник Цыбулин, погребенный под трупами, не шевелился. Надеюсь, с ним все было хорошо и он просто отключился, потому что помочь ему я все равно прямо сейчас никак не мог.

— …познать твой мир!

В этот момент тонкий мальчишеский голос за моей спиной неуверенно произнес:

— Папа?

Когда мне было шесть, я думал, что мой отец — это центр мира.

Я хотел быть таким, как он. Возиться с машинами. Носить светлые рубашки в мелкую клетку, и чтобы воротник у них всегда был черным от пота, пыли и масла. Смотреть футбол. Есть жареную картошку и чавкать при этом, показывая, что мне вкусно. Я хотел знать, куда ведут все на свете дороги и в каком месте на каждой из них разрешен левый поворот. Я хотел, чтобы волосы у меня были черными и чтобы от меня пахло кисловатым табаком. Я хотел уметь ловить рыбу на червя, на пшено и позавчерашнюю булку.

Я был маленьким, а он — большим, как Бог.

Он защищал меня тогда, когда я не мог этого сделать, — и делал это так, как не были способны тысячи других отцов, может быть, более правильных, чем он. Когда меня избили во дворе, он вышел, поймал самого старшего из моих обидчиков и пообещал, что вырвет ему ноги, если это повторится. Потом я вырос и узнал, что это был непедагогичный поступок, — но это случилось потом, а тогда я знал, что есть кто-то, любящий меня так сильно, что готов убить за меня.

И это потом я выяснил, что на свете существует очень много вещей, от которых он не может меня защитить.

— Папа? — Шестилетний голубоглазый и светловолосый пацан, сын Марины и Ника, стоял на дорожке между участками пятнадцать и двадцать два. Его правая рука лежала на чугунной кованой оградке, а левая была засунута в карман куртки, как будто он прятал там сувенир. Волшебный камушек или открытку, сделанную в школе на уроке рисования, — «Лучшему папе на свете».

Все такие делали.

«Папа» — вот что он произнес. Я мог бы решить, что Марина ему все рассказала. Это было бы вполне логично и очень на нее похоже. Только мальчик смотрел при этом не на Ника, пойманного мной в мертвом теле. На огненный смерч, хохочущий и бушующий меж деревьев. На Ворона.

Мой отец — волшебник.

Я едва не хлопнул себя по лбу. Многие одинокие мальчики и девочки придумывают себе воображаемых друзей, чтобы им было с кем играть и кому жаловаться. Они рассказывают о волшебных драконах и говорящих собаках, о фее-крестной и папе, который работает капитаном настолько дальнего плавания, что никак не может вернуться домой, но пишет письма, звонит и приходит к ним во сне. Мы все хотим, чтобы нас любили, чтобы кто-то считал нас интересными и делил с нами нашу скучную обыденную жизнь — школу, уроки, ненавистную музыкалку и уборку по дому. Чтобы кто-то участвовал в наших проделках и выслушивал нас, когда нам хочется поговорить.

Большинство взрослых спокойно относится к тому, что у их детей есть невидимые волшебные друзья. Они уверены, что это возрастное.

Проблема в том, что некоторые из этих друзей — настоящие.

И если вы действительно увидите их, вы не захотите, чтобы ваши дети общались с ними.

Есть люди, которые думают, что попасть в дурную компанию — это связаться с хулиганами. Но это и вполовину не так страшно, как дружить с обитателем Гемаланг Танах. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Максим с Вороном тайком виделся. Умный парень. Может быть, слишком умный для того, чтобы жить нормальной жизнью и не закончиться в ранне-подростковом возрасте, ровно после того, как у тебя возникает уйма дурацких вопросов об устройстве мира. Вопросов, на которые тебе никто не хочет отвечать. Например, почему зло на самом деле сильнее добра? Или — почему люди умирают? Или — где хранится душа? А у кошек? И почему Надя любит не меня, а Петьку?

У этого мальчика был специальный парень, готовый быть с ним и давать ответы на эти вопросы — такие, какие сам считал верными. И мальчик звал этого парня папой.

Максим.

Вот как его зовут. Не знаю, как я это умудрился вспомнить.

Марину он все еще не видел — она лежала, скрытая от него свежим могильным холмиком. Когда обожженный человек затихает, это может значить, что дело уже обернулось очень плохо. Но я бы узнал, если бы она умерла. Я сейчас был как айсберг, у которого только десять процентов объема выступает над поверхностью воды. Всего десять процентов меня было мной — гребаным некромагом, специалистом по розыску пропавших мужей и собачек, бывшим мужем Вероники, внутри которого текла порченая мертвая кровь. Остальные девяносто были опустевшей могильной землей и мертвыми людьми, вызванными Ником из этой земли. И другими мертвыми, до которых он не смог достучаться.

Если бы вы спросили меня, чего мне больше всего хотелось в этот момент, я бы ответил — закончить то, что он начал. Поднять остальных, воспользовавшись той силой, которая текла из Ворона во все стороны. Это было как камень, который кто-то столкнул с вершины горы — а тут откуда ни возьмись возник я и давай пытаться его обратно закатить. Ну ладно, хотя бы удержать, чтобы он не расплющил к чертям деревню у ее подножия. Я держал его, точно зная, что создан для того, чтобы сталкивать камни вниз.

Так что, пожалуйста, не спрашивайте.

— Па-ап? Ты что тут делаешь? — Мальчик сделал коротенький шаг вперед. Его нога провалилась в снег по колено. Хруст ломающейся ледяной корочки показался мне слишком громким.

Черт. Он и был громким. Во всяком случае, достаточно, чтобы привлечь внимание сумасшедшей веселящейся твари, некоторое время назад бывшей Вороном.

— Человечек, — сказало пламя. — Ах-ха! Вот теперь, дружок, ты меня выпустишь.

— Опять бесишься? — с обидой сказал Максим. — Ты же обещал никогда этого больше не делать.

Он прислонился к ограде и стащил с ноги красный резиновый сапожок, чтобы вытрясти набившийся в него снег. Маленький беззаботный аккуратист. Расстроенный. Чуть испуганный. Потерявший маму. Но совершенно уверенный — раз тот, кого он называет папой, тут, все закончится хорошо. Не может не закончиться.

На что он рассчитывал?

А на что вообще рассчитывают дети, кидающиеся к пьяным до потери памяти родителям в надежде остановить их? К родителям, обдолбавшимся какой-нибудь дрянью? К родителям, впавшим в гнев или истерику, брызжущим слюнями и не соображающим, что они делают? Может быть, на то, что их достаточно любят, чтобы узнать в любом состоянии и перестать делать плохое.

— Максим, — позвал я. — Подойди сюда.

— А вы кто?

Сложный вопрос. Я был мужик с окровавленной мордой и руками, который не давал его волшебному другу выбраться с Котляковского кладбища и убить всех, до кого он сможет дотянуться. Не совсем тот образ, который сразу вызывает доверие у детей.

— Я Кирилл, — сказал я. — Твоя мама наняла меня, чтобы отыскать твоего отца.

Ник, до того спокойно лежавший под сиреневым кустом, поднял голову и уставился на меня прозрачным, равнодушным взглядом. Помедлил. Перевел взгляд на мальчика. Оперся на руки и неловко встал. Его пальто было пропитано кровью и весь он, сколько его вообще осталось в этом мире, был мой. Это я должен был говорить ему, что делать. Он не мог ничего решить сам.

И вот тут меня догнало. Впервые за весь этот поганый вечерок мне стало по-настоящему страшно. Я вдохнул, выдохнул и медленно, чтобы не напугать, пошел к дорожке, возле которой стоял шестилетний мальчик, все еще верящий, что мир — это хорошее место.

— Это мертвецы? — спросил Максим.

Я кивнул. Не было смысла ему врать, раз он во всем сам разобрался, но в истерику почему-то впадать не спешил.

— Вы некромаг?

Я кивнул еще раз.

— Папа сказал мне, чтобы я опасался некромагов.

Ну да, дорогая Красная Шапочка, никогда не разговаривай с Серым Волком в темном лесу, иначе капец твоей бабушке.

— Правильно сказал, — согласился я. Похоже, в нормальном состоянии Ворон был очень адекватным парнем. Запомню на будущее.

— Вы не злой колдун.

— Почему ты так решил?

— Я вижу. Злые не так себя ведут.

— А как? Говорят: «Муа-ха-ха»?

— Нет, конечно. Дураки они, что ли? Они вот так вот улыбаются. — Максим скорчил довольно противную рожу. — И говорят: «Мальчик, у меня для тебя что-то есть».

— С чего ты это взял? — Я почувствовал, как холодок проскользнул у меня по спине.

— Папа убил одного, когда он обижал меня. Мы так познакомились. Он раньше не знал, что он мой папа, просто услышал, как я испугался. Родители так могут.

Обижал? Хорошая формулировка.

Интересно, Марина знает об этом случае? Почему-то мне так не казалось.

— Он иногда с ума сходит, но вообще-то он хороший. Только не велел маме о нем говорить. Сказал, что она не разрешит нам видеться. У взрослых иногда так бывает, когда они расстаются.

Ворон не соврал ему ни единым словом, позволив думать то, что мальчику хотелось. Мастер, ничего не скажешь.

Я смотрел на Максима и видел перед собой совершенно нормального ребенка. Без заморочек. Без травм. Общительного. Ну да, конечно, такими и должны быть дети, у которых лучший друг и защитник — жуткая кровавая нелюдь из Гемаланг Танах. У меня почти так же было, только я почему-то вырос параноиком и социопатом.

И это значило, что это со мной что-то глобально не так. Не с обстоятельствами моей жизни.

Хотя… Стоп.

Максим не был некромагом. И падальщики границы еще не прятались у него под кроватью и в темных углах комнаты. Надеюсь, и не будут. Я бы не стал на их месте. Чревато обижать того, у кого есть такой старший товарищ. Он сам кого хочешь обидит.

И тут я краем глаза заметил Ворона. Огненный шторм, беззвучный и сияющий, надвигался на мальчика. А с другой стороны, тяжело передвигая ноги, как старик, шел Ник.

— Выпустишь? — прогрохотало пламя. — Сними с меня цепи — или я убью мальчишку.

— Не бойся, он не сделает этого. — Максим покачал головой. — Он меня любит и всегда старается уйти, когда на него находит.

Хм. Но сейчас-то он уйти не мог. У нас тут патовая ситуация образовалась: Ворон хотел вырваться в город, и его на этом так заклинило, что даже Ник не смог бы выпихнуть его обратно домой. Я не призывал охотника, но владел парнем, который это сделал, а это дает кое-какие бонусы.

Я же все еще владел им?

Сила, натянутая между нами, как нить, дрожала и колебалась. Только что не пела. Я хорошо слышал, как погано Нику сейчас внутри себя самого. Я мог позволить ему умереть. Все работало — и тем не менее он продолжал двигаться так, словно у него была какая-то собственная воля. Нечто такое, что было сильнее и меня, и моих приказов. Я сглотнул, помотал головой — и вдруг заметил, что Ворон ускорился. Он был как огромное пылающее перекати-поле, толкаемое ветром, которое горит — и не может сгореть.

И, кстати, я правда не думаю, что это могло иметь какое-то отношение к известным библейским событиям.

Да, я читал эту книгу.

Она здорово написана, и я с большим уважением отношусь ко всему, что в ней сказано.

Не моя вина, что у нас все происходило так, как происходило.

Ворон был, наверное, в полуметре от нас, когда нервы у меня не выдержали. Я следил за лицом Максима и только поэтому успел заметить, что он испугался. В смысле, испугался по-настоящему, как бывает, когда ты понимаешь, что сейчас что-то ужасное случится. Такое, что ты не сможешь принять и при этом остаться тем, кем был.

— Ложись! — крикнул я.

Он послушался, не задавая вопросов. Хороший парень. Я накрыл его собой, упав на руки. Еще один человек сверху — не слишком надежная защита от магического пламени, но лучше, чем ничего. И в следующее мгновение почувствовал вялую мертвую тяжесть, навалившуюся на меня.

Ник дошел туда, куда собирался.

И это значило, что он был умнее меня. Он раньше понял, что сейчас случится.

Гудящее пламя прошло над нами, почти не задев меня. Так, волосы загорелись, но я успел их потушить до того, как это стало опасно. Ник поднялся, позволив мне отползти от совершенно невредимого мальчишки.

Некромаг горел. Горел, как чучело Масленицы, пропитанное керосином. Черный дым поднимался от него в небо. Я не знаю, как горят люди. Никогда не видел. Но почти уверен — это не должно было быть вот так.

Он встал так, чтобы загораживать нас обоих от Ворона, растерянно озиравшегося по сторонам шагах в десяти от нас. Растратившего всю свою ярость и очень, очень бледного.

Ник горел и молчал.

Молчал, пока пламя не сожрало его совсем. Но за секунду, наверное, до того, как некромаг осел на землю кучей пепла, где-то внутри меня прошелестело: «Не говорите ему, какой я».

Ему — это Максиму. Ник застрял на границе между жизнью и следующим рождением. Он принадлежал мне, как принадлежит вещь — никакой собственной воли, никаких привязанностей, закончившихся вместе с прожитой им жизнью. И все же он рванулся, чтобы закрыть от огня сына, которого впервые увидел уже после того, как перестал жить. Он уничтожил себя, хотя я не приказывал ему этого. И он разговаривал со мной перед тем, как уйти.

Я что-то перепутал или так не бывает?

Может, я вообще все это себе придумал?

Бывают дни, когда я ни в чем не уверен — и этот как раз из них был. Терпеть этого не могу!

— Пап, ты же обещал мне! — Максим поднялся и теперь отряхивался, с укором глядя на Ворона.

А тот смотрел на меня и на пепел у моих ног.

— Я бы не убил его, — сказал Ворон. — Я бы никогда не сделал ему больно.

Верил ли он сам в то, что говорил?

Я в этом сомневаюсь.

— Кирилл, мама ведь сюда пошла? — спросил мальчик.

Я махнул рукой в ту сторону, где лежала Марина.

— Она видела папу? С ней ничего не случилось?

Он не спросил о том, не сделали ей Ворон ничего плохого, но это было в его глазах.

— Она очень испугалась и потеряла сознание, — дипломатично ответил я. — И сильно порезалась. Наверное, она не сможет вести машину, поэтому кто-нибудь из взрослых отвезет вас домой.

Ненавижу быть тем, кто говорит другим людям, что им делать. Не мое это дело. Я никому не начальник и никто не начальник мне.

Но майор Караев махнул мне рукой, на мгновение показавшись из-за надгробия — мол, услышал, — и тут же бросил в рацию короткий приказ. Черт, я надеюсь, они сами разберутся со «скорой», уборкой тут и прочим, что следует сделать. Я уже вообще ничего не мог.

Абсолютно.

— Ты скажи ей, что у нее был сердечный приступ или что-нибудь такое, — посоветовал я Максиму. — Что все это был просто плохой сон.

Он кивнул мне, как взрослый. Черт, настоящий мужик. Наверное, это не зависит от возраста.

— А с тобой, папа, мы потом поговорим, — бросил он. — С твоим поведением надо что-то делать.

Я увидел, как лицо Ворона засияло улыбкой, и не сразу сообразил, чему это он так радуется.

Потом поговорим.

Это ведь как бы обещание, что с тобой вообще будут разговаривать после всего того, что ты натворил.

— Я буду тебе должен, человек. — Эта фраза ему тяжело далась, но он сказал ее. — Но никому… Слышишь, я убью тебя, если ты кому-нибудь…

— Это твоя тайна. — Я пожал плечами и поморщился, потому что руку пробило болью. — Не мое дело, кто твой напарник. Но это будет моим делом, если ты посмеешь причинить ему вред. Уходи. Я отпускаю тебя.

И он ушел.

Только через пару минут я понял, что он в моем разрешении не нуждался. Ник призвал его, и это у Ника была власть над ним. А его больше не было. Некоторые думают, что, если убить злого колдуна, черные заклятия рассеются, демоны отправятся домой, принцесса проснется и все будут жить долго и счастливо. Но на самом деле никогда не бывает так просто. Ворон был свободен все то время, пока я с ним разговаривал. Это ему дорогого стоило — убить некромага, который выманил его сюда и связал своей волей, но после этого ничто не могло удержать его от того, чтобы рвануть развлекаться на московских улицах.

Ничто, кроме собственного решения.

У меня все шмотки были в крови, порез саднил и во рту стоял такой мерзкий привкус, как с похмелья бывает. Но оставалось еще одно дело, которое мне следовало закончить.

Мертвые.

Я сжал зубы и заставил себя подняться. Какого черта я кетановом перед выходом не запасся, интересно? Мне стоило бы помнить, что любая рядовая вылазка в моем случае может обернуться армагеддоном. Вероятность этого невелика, но она всегда есть.

На снегу не было ни одного мертвеца. Вонючие проталины, тряпки какие-то старые — словом, именно то, что остается от насильно поднятого человека, когда он уходит. Я все-таки хлопнул себя по лбу невредимой левой рукой, когда понял, что произошло. Ник сгорел — и связь лопнула, как перетянутая струна. Их просто вышибло обратно — перепуганных, слабо помнящих эту свою жизнь и совсем не помнящих текущую. Все еще задыхающихся от страха, беспомощности и отвращения к себе.

Отличная новость для армии платных психотерапевтов.

И поганая — для меня.

Это было все равно что написать огненными буквами на небе: «Ты не справился!»

Нет, я не перфекционист. Я знаю, что нельзя все сделать идеально. Я не бог и даже не его помощник. Но я единственный, кто мог что-то сделать для всех этих людей. И я не сделал.

На хрена я вообще тогда нужен, спрашивается?

Я сидел на ступеньках административного здания Котляковского кладбища и курил мерзкую, очень крепкую «Астру» без фильтра, позаимствованную у Карима. У меня был полный рот мелко нарезанного табака и тряслись руки. Но я так и не сорвался. Бравые убийцы нежити не плачут даже тогда, когда другого способа избавиться от ледяного комка внутри не находится.

Потому что толку от слез никакого.

— Эй! — Карим опустился на корточки рядом со мной. Я даже не заметил, как он подошел. — Ты как?

— Нормально, — солгал я. — Просто устал.

— Я вызвал тебе такси, — осторожно сказал он. — Машина подъедет минут через пятнадцать.

— Я мог бы положить их, если бы заранее поговорил с майором.

У меня слегка кружилась голова. От голода или от табака — черт его знает.

— Мы же все равно победили. — Кажется, он хотел хлопнуть меня по плечу, как это делают друзья, но в последний момент удержался. Опустил руку, пошарил зачем-то в кармане и добавил неуверенно: — Все в порядке.

Нихрена это не было «в порядке», просто другого порядка, кроме данного в ощущения прямо сейчас, нам не завезли.

Я не знал, как объяснить ему это.

Есть причина, по которой иногда люди засыпают и не просыпаются больше. С некоторыми из них случается удар, с другими — инфаркт миокарда, третьи получают ишемический инсульт, чтобы потом годами лежать на больничной койке, не узнавая близких и питаясь посредством капельницы. Бывает, что это последствия образа жизни или закономерный результат долгой тяжелой болезни, но в нашем случае все было намного проще. Люди, которых Ник выдернул из нормальной жизни в давно оставленные ими тела, теперь не знали, куда им предстоит проснуться.

И они чертовски боялись, что это место окажется еще хуже того, где им пришлось побывать.

Согласитесь, у них были основания думать, что это возможно. Обычно с людьми, прошедшими через ад, долго работают профессиональные психотерапевты. Вот только для того, чтобы воспользоваться их помощью, человек должен быть в сознании. Я ни разу не слышал, чтобы специалиста такого профиля приглашали к тому, кто лежит в коме.

— Мы их убили, — сказал я. — А это не то же самое, что спасти.

— Не мы. — Карим зло прищурился. — Их убил тот парень, который все это затеял.

— Ну да. — Я постарался выдавить из себя смешок, но у меня не очень получилось. — К тому же ты оказался прав — я действительно из плохих парней.

— Что за ерунда?

— Хорошие парни не делают из людей зомби. А я сделал. Вот так.

Я затушил о ступеньку докуренную и взял новую сигарету. Больше не буду, это последняя. Честно.

Карим аккуратно забрал у меня распотрошенную пачку и сунул в карман. У меня жутко першило в горле и хотелось пить.

— Ты был вынужден. Это не твоя вина, — сказал он.

«Да? — хотел было спросить я. — А чья?»

Но не спросил.

Вместо этого я встал и неторопливо побрел к автобусной остановке. Там, по крайней мере, можно было нормально сесть — на скамейку, не на камень. От меня воняло дымом, мертвечиной и кровью. Отличный будет подарок таксисту. Просто суперский.

Полковник Цыбулин догнал меня на полпути.

— Могу я позвонить вам завтра? — кротко поинтересовался он.

— Можете. — Я безразлично пожал плечами.

— Вот еще что… — Он помялся и протянул мне пистолет вместе с листом формата А4. — Возьмите с собой.

— Зачем?

— Мне будет спокойнее, если у вас при себе будет легальное оружие.

— Зачем? — повторил я.

— Думается, сегодня у вас появилось много врагов. И я хотел бы, чтобы у вас был законный способ защититься от них.

— Тут что, написано, что я могу кого-нибудь застрелить из этой штуки, и мне за это ничего не будет?

— Это особая разработка. — Полковник почти силком мне свой подарок впихивал. Не знаю, почему мне так не хотелось его принимать. — Для нашего отдела. Таких ни у кого больше нет. Возьмите. Я прошу вас.

— У меня и до этого особого дефицита врагов не наблюдалось, — хмыкнул я.

— Считайте, что это знак отличия. Как шерифская звезда, — просительно сказал Цыбулин. — Иногда бывают ситуации, когда нужно стрелять, не раздумывая о том, что тебе за это будет.

Никогда не мечтал быть шерифом. Чингачгуком или Индианой Джонсом — это еще куда ни шло, но не тем парнем, который должен носить форму и следить, чтобы жители его города друг друга не поубивали. Только — знаете? — меня редко спрашивают, чего я хочу или не хочу. Полковник был прав. Врагов у меня сегодня могло заметно прибавиться.

Поэтому я просто засунул пистолет в один карман куртки, а бумагу — в другой. Надеюсь, она там не сильно помнется. И уселся дожидаться машины.

В подъезде, как вода в колодце, стояла тьма.

Не какая-нибудь сверхъестественная, просто кто-то лампочки вывернул, но все равно неприятно было. Я знаю кое-кого, кто отлично видит в темноте. Кальмар Гумбольдта весь день проводит на глубине и только ночью поднимается к поверхности, чтобы начать свою охоту. Львы наиболее активны в темное время суток. Бушмейстер, самая крупная ядовитая змея Южной Америки, днем прячется от солнца в густых зарослях и отправляется на поиски пищи, когда на землю спускаются сумерки.

Но я — не они.

Не то чтобы я боюсь темноты, просто у меня нет ночного зрения. В мобильнике был фонарик, но мобильник разрядился еще на кладбище. Это никогда не происходит вовремя.

У самого лифта мне вдруг стало холодно. Я нажал кнопку вызова и спрятал руки в карманы. Его уже слышно было — мягкое гудение мотора, опускающего вниз ярко освещенную кабину, которая должна была увезти меня домой, когда за спиной у меня тихонько скрипнуло.

Короткий звук, как если бы на лестнице окно было открыто и дверь распахнулась от порыва ветра. Только вот ветра никакого не было.

Я мгновенно развернулся. Спина — к стене, пистолет лег в руку так, как будто специально для меня сделан был. Локоть пробило болью, но двигаться мне это не помешало. Я даже дергаться перестал — так, как будто внутренний рубильник перещелкнул в положение «выкл». На глупости у меня просто времени не осталось. Потом, все потом.

Она стояла в дверном проеме, и слабый свет с улицы играл на ее волосах. Красные губы, бледная кожа, слишком безупречная, чтобы быть живой. Ее лицо сияло в темноте, как злая луна. Веронике, похоже, чертовски нравилось быть вампиром.

Выглядеть как вампир.

Вести себя как вампир.

Судя по всему, она считала, что быть опасной — это все равно что быть красивой. Но тут у нас взгляды не совпадали.

— Я тебя напугала, — сказала она.

— Терпеть не могу, когда кто-то подкрадывается ко мне со спины, — буркнул я.

Лифт уже был совсем рядом, но я предпочел бы вообще сегодня домой не попасть, чем войти в него вместе с ней.

— Не моя вина, что ты всегда настолько рассеян и не замечаешь, что творится вокруг. — Она пожала плечами. — Я пыталась сделать тебя лучше, любимый, но твое упрямство сослужило тебе плохую службу.

Она шагнула ко мне — скользящим, шелковым движением. Легко зачерпнула из воздуха что-то невидимое, толкнула ко мне. Сила, холодная и липкая, как старая кровь, потекла по моей коже. Она касалась моих скул, пропитывала собой одежду, и это было чертовски противно. Невидимые пальцы перебирали мои волосы, шарили, пытаясь нащупать слабину, отыскать щелочку, чтобы проникнуть внутрь.

Ей хотелось поиграть на мне, подергать за веревочки, привязанные к рукам и ногам всякого человека. Нужды. Привязанности. Комплексы. Кровососы большие мастера обманывать инстинкты, только до Рамоны Сангре Веронике еще очень далеко было. Я даже не сразу понял, что она делает.

— Что тебе нужно? — сухо спросил я.

— Как равнодушно ты говоришь со мной, любовь моя. — Она прищурилась, разозлившись, что попытка не удалась. — Послушание. Я не требую от тебя ничего особенного. Ничего, что ты не был бы мне должен.

— Я ничего тебе не должен, — отозвался я.

— Думаешь? — Вероника пошевелила пальцами, будто разминала их, и меня приложило об стену волной холода. — А мне кажется иначе. Я знаю, с кем ты спишь теперь, дорогой. И мне хочется, чтобы ты очень хорошо это понял. У кого сила, у того и право.

И вот тут я понял, что выстрелю в нее, если придется.

— Ты была в моей квартире?

— А тебе бы этого хотелось?

— Я задал вопрос.

— Я тоже.

Я почувствовал, как жилка у меня на правом виске запульсировала. Так иногда бывает, если что-нибудь меня здорово взбесит. Давление поднимается, и кровь начинает стучать в ушах. Вероника втянула ноздрями воздух — шумно, вкусно. Кончик языка скользнул по губам.

— Как ты волнуешься за нее… — протянула она, уставившись в точку чуть пониже моего подбородка. — Это так возбуждает!

У нее плечи дрожали, словно она заплакать собиралась. Очень по-женски, если не считать того, что в лице у нее сейчас не было ничего человеческого. Нос заострился, как у покойницы, и кожа из просто бледной сделалась сероватой. «Я знаю, с кем ты спишь, я могу убить ее в любой момент, если мне не понравится, как ты себя ведешь», — это было все, что ей требовалось, чтобы кормиться на мне.

Она хотела, чтобы я понял, кто тут хозяин.

Лифт подъехал, двери раскрылись, и Вероника, скользнув к ним, сделала приглашающий жест. Заходи, дружок, пора наверх. Но я бы лучше вообще сегодня домой не вернулся, чем зашел в него вместе с ней.

— Так ты была у меня дома? — спросил я.

— За кого ты меня принимаешь? — Вероника усмехнулась. — Я ждала тебя, чтобы ты нас познакомил. Так у нас, девочек, принято.

Двери поехали навстречу друг другу, но она поставила ногу, чтобы не дать им закрыться.

— Убирайся отсюда, — сказал я.

— А если нет?

— Убирайся, — повторил я, стараясь не сорваться. Голос должен быть спокойным и уверенным, никаких эмоций. Как если бы я с собакой разговаривал. — Иначе тут нашуметь придется, а у меня соседи злые.

Пять лет назад я любил ее, и она засыпала в моей постели. Но люди меняются, иногда становясь в результате вовсе не теми, кого мы держали за руку в кино. И потому отношения тоже могут меняться. Теперь у нас они были такими: я достал пистолет и щелкнул предохранителем. Так, чтобы слышно было.

— Ты рискуешь. — Она повысила голос. — Я могу уничтожить тебя в любой момент, и дурацкие мальчуковые игрушки не защитят тебя.

— Может быть. — Я равнодушно пожал плечами. — А может быть, и нет. Хочешь проверить?

Моя храбрость, наверное, очень глупо выглядела со стороны. Только убей она меня сейчас — и больше ей никогда не попасть ко мне домой. И толку от этого попадания немного осталось бы. Она нашла хороший рычаг давления на меня, и я не думал, что теперь она так легко пожертвует открывшимися возможностями.

Вероника смотрела на меня так, как будто ее совсем не пугало то, что я держу пистолет наведенным на ее голову. Как будто она не верила, что я могу убить ее. Самое мерзкое, что это могло оказаться правдой. Вампира нелегко убить. Даже шестью пулями — или сколько там их было в этом особенном пистолете.

По-хорошему для уверенности ей нужно было отрезать голову, а к этому я не был готов и после того, как она позволила себе угрожать Марго.

Стоп.

А с чего я взял, что она имеет в виду Марго? С тем же успехом эту роль она могла бы вручить Анне-Люсии.

— Иди ко мне. — Вероника оскалилась, и клыки у нее во рту внезапно оказались больше моих указательных пальцев. Интересно, а где она их прячет обычно?

Возможно, я просто тормоз, но еще пару секунд я ничего не чувствовал. А потом сила обрушилась на меня, как экваториальный дождь, резко и сильно. Я не мог дышать, я не мог сопротивляться, и слезы текли у меня по щекам. Внутри невыносимо жгло, и я знал, что чертовски виноват перед ней, перед этой женщиной в лифте. Так ужасно, что непонятно было, как жить с этим дальше.

Шаг — и я оказался в лифте. Я смотрел на Веронику, не зная, что мне еще сделать для нее, чтобы искупить свою вину. Ее подвело невнимание к деталям. Прежде чем нажать на кнопку, она торжествующе улыбнулась, и я вдруг вспомнил, где видел эту улыбку раньше. «Ты заслужил немного отдыха, любовь моя».

Я поднял руку — она была тяжелее грузовика с колотым асфальтом. Перехватил рукоять поверх второй рукой — на всякий случай. И выстрелил.

Полковник выдал мне отличный пистолет, только очень громкий. Отдача чуть не сломала мне запястье, зато Веронику буквально вышвырнуло из лифта. Она впечаталась в стену и сползла по ней, истекая кровью. Левое плечо у нее было разворочено так, словно я стрелял в нее из африканского штуцера с пятьсот пятым патроном. В красном месиве виднелись белые костяные осколки.

— Сволочь. — Вероника подняла голову. Выглядело это жутковато, но не похоже, чтобы ей было больно. — Как ты мог так со мной поступить? Может быть, я просто хотела с ней подружиться.

Рука, от ладони до плеча, ныла. В ушах стоял звон.

— Не морочь мне голову, — сказал я. — Не выйдет.

Ее рана на глазах затягивалась — такое в кино о супергероях показывают. Только звук был неправильный. Хлюпающий такой, противный.

— Ты мне не доверяешь? — с упреком спросила Вероника.

Смешной вопрос.

Когда-то она пыталась меня убить. Ладно, это можно списать на обычное «безумие новоумершего». Она украла мой видеомагнитофон и все старые кассеты, пока я приходил в себя, отлеживался и жрал горстями антигистаминные таблетки. Не страшно. Многие женщины делают гадости своим бывшим.

Она подставила меня, чтобы выслужиться перед Рамоной. И подставит снова, как только ей это станет выгодно. Она угрожала мне. Фиг бы с ним, не она одна. Она угрожала тем, кого я пообещал защищать.

— Да, — сказал я. — Я тебе не доверяю.

Она встала — с трудом, покачиваясь, но вполне уверенно. Аккуратно спустилась по лестнице к выходу из подъезда. И бросила, не оборачиваясь:

— Так оно и было всегда, Кир. Ты хороший, я плохая. Но это ты позволил мне войти в эту дверь.

На улице метель начиналась. Ветер слизывал снег с газонов и асфальта, заворачивал вихрями. Из подъезда этого не разглядеть было, но я знал, что возле продуктовки напротив уже крутится смерч. Там узкое место между двумя домами, самая неудачная планировка в районе — выступающий угол справа, забитая парковка слева и вечная колдобина на дороге.

Меня все еще трясло, когда дверь подъезда лязгнула, закрываясь, и Вероника растворилась в сумерках.

Я нажал кнопку своего этажа и привалился спиной к стене, стараясь не дать себе сползти на пол. Почти удалось, во всяком случае, на ногах я удержался. И молодец. Вполне достаточно.

«Ты позволил».

Хорошая позиция, выигрышная. Только что мне этим Вероника сказать пыталась, я так и не понял. У меня плохо выходит соображать, когда все болит.

Алла Семеновна уже ждала меня. Ее голова в полотенце едва виднелась сквозь щель между дверью и косяком. Дверь была закрыта на цепочку.

— Я так и знала, что это вы! — прошипела она. — Сколько можно? Возвращаетесь по ночам, пьяный в стельку — вот, я чувствую, от вас же несет! Несет, как от свиньи! Опять устроили дебош!

У меня все болело. Я чертовски хотел домой. Просто попасть ключом в замочную скважину, вползти и рухнуть. И чтобы никто не орал над ухом. Это что, так много?

— Думаете, раз парткома нет, мне некуда пожаловаться? — Она говорила все громче и громче, под конец уже почти срываясь на крик. — Я больной пожилой человек! Не стыдно? Что пялишься, морда наглая? Глаза залил — и пялится! Подрался еще, алкаш хренов! Есть кому до тебя добраться! Каждую ночь дом разносит! Долбает дверьми! Сколько раз говорить?! Сколько раз сказать нужно, чтобы в башке тупой что промелькнуло? И девок еще таскает, как будто так и надо! Так и надо!

Вот тут меня и перемкнуло.

— Пасть закройте! — рявкнул я.

Наверное, громче, чем требовалось. Соседка присела — тем испуганным движением, которое свойственно маленьким собачкам, капитально нашкодившим и знающим, что сейчас им отвесят качественного леща.

Только не надо меня убеждать в том, что я псих, ладно? Когда я разбиваю чашку, я беру веник и собираю осколки, а не проклинаю мироздание. Когда меня кто-то обижает, я не бегу к компьютеру, чтобы пожаловаться на свою обиду паре сотен полузнакомых людей в сети. Я вежлив со Свидетелями Иеговы. Я вообще довольно вежлив и хладнокровен. Обычно. Почти всегда. Ну по крайней мере, достаточно часто.

Ладно.

Хорошо.

Согласен — я псих. И что теперь делать?

— Простите, пожалуйста, Алла Семеновна, — сказал я. — Мне ужасно стыдно, но у меня выдалась ДЕЙСТВИТЕЛЬНО тяжелая неделя.

Если вас пытаются убить три раза в течение семи дней, крадут мобильный телефон, подставляют на выезде, кусают вампиром, пытаются запудрить мозги, обзывают гипнотизером и, как апофеоз, поручают исправить то, что в принципе невозможно исправить, — это ведь правда можно назвать тяжелой неделей?

— Ненормальный… — пробормотала моя соседка. — Лечиться тебе надо!

Кстати, это хорошая мысль.

Еще бы сообразить, где лечат таких, как я.

Над моей квартирой есть еще два этажа, но сил, чтобы подниматься и проверять, не спряталось ли там еще какое-нибудь чудовище, у меня уже не осталось. Поэтому я просто открыл дверь, вошел и закрыл ее на оба замка. Большинство монстров это должно остановить, да и Веронику наверняка задержит. Может быть, я даже успею проснуться.

— Подрался? — Люс выскользнула из комнаты тем движением, которым другие из одежды выскальзывают. Покосилась в сторону кухни и уставилась на меня, ожидая ответа.

Я бросил грязную куртку на пол и теперь пытался вылезти из сапог без помощи рук. Тот еще фокус, но мне просто нагибаться больно было.

— Типа того. Но тому парню еще меньше повезло.

— Это хорошо. — Люс кивнула, критически хмыкнула и предложила, опускаясь передо мной на колени: — Я помогу.

Отказаться я не успел. Она коснулась меня плавным, струящимся движением — и это было, как будто язык черного пламени вылизал меня изнутри, от пяток до подбородка. Из-под запахов дешевого растворимого кофе и коньяка, облаком окутывавших Люс, пробивался густой горьковато-сладкий аромат. Безумно соблазнительный, если не знать, что это такое и когда она начинает пахнуть так, что у кого угодно крышу свернет.

Ладно, тут я подвираю. На самом деле, даже если знаешь — это не помогает.

— А тебе уже гораздо лучше, — хрипло сказал я.

— Ты прав, малыш. — Она промурлыкала это. Стянула с меня правый сапог, затем — левый. Запрокинула голову, двигаясь с текучей хищной грацией. — Мне определенно лучше.

В узком коридоре внезапно сделалось жарко. Люс просто смотрела на меня снизу вверх, ничего больше, а мне уже от этого неловко стало. И подбородок у нее подрагивал, как это всегда было, когда она охотилась. Я сглотнул и отступил к двери. Люс протянула руку и коснулась моего колена — как кошка трется о ваши ноги, надеясь, что вы погладите ее.

Выпрашивая ласку.

От этого прикосновения у меня мгновенно все мысли из башки вылетели. Мне и раньше приходилось видеть, как она добычу выманивает, но до сегодняшнего дня на меня это так не действовало. Может, потому, что раньше я никогда ее добычей не был.

— Прекрати, — выдавил я.

— Не могу. — Она повела плечами, даже не сделав попытки встать. — Я это не контролирую. Не настолько мне еще хорошо. Ты мог бы мне помочь.

— Слушай, я сейчас весь битый. — Слова давались мне с таким трудом, как будто я говорить разучился и теперь подбирал их по словарю. — И меня порезали.

— Я знаю хороший способ исцеления, — сказала она. — Очень хороший. Тебе понравится.

И в глазах у нее было столько обещания, что у меня голова закружилась. Это невероятно хорошо было, и я знал, что она может сделать еще лучше — стоит мне только захотеть. Что-то темное, влажное, наполненное протяжными приглушенными стонами поднималось в ней и тянулось ко мне. Ее язык пробежался по губам, заставив меня вздрогнуть. Сердце стучало так, как будто я только что по лестнице бегом бежал. И ладоням щекотно стало. Этому было трудно сопротивляться, но я попытался. Сцепил руки в замок. Вдохнул поглубже. И спросил, тщательно следя за интонацией:

— Послушай, что с тобой происходит?

— Я чувствую любовь, — прошептала Люс. — Она течет в меня. Это так восхитительно сладко.

Из меня хреновый паладин. Я не из тех, кто никогда не поддается соблазну и умеет вовремя напомнить себе о причинах, по которым ему следует держаться собственных принципов. Но они есть — эти причины. Одна из них стояла в дверях кухни и смотрела на меня так, как будто мир рухнул, а я это пропустил.

Черт.

Бывают ситуации, когда открываешь рот, не зная слов, которые могут пригодиться. Любовь? Да откуда Люс взяла эту чертову любовь, если я ее не испытывал? Я еще не представлял даже, как подступиться к выполнению обещания, а оно как-то само волшебным образом выполнилось. Терпеть не могу, когда не понимаю, что происходит. Но я бы точно сообразил, что мне Марго сказать, если бы не звонок в дверь.

Я бросил короткий взгляд на монитор — и мгновенно подобрался.

— Кто там? — спросила Люс так спокойно, как будто до этого ничего особенного не происходило.

— В комнату, — бросил я. — Обе. Сейчас же.

Анна-Люсия метнулась прочь, схватила за руку Марго — безвольную, как кукла, — и коридор опустел.

Перед дверью стоял худощавый вампир с волосами цвета старой ржавчины. Темно-зеленое кашемировое пальто выглядело так, как будто Герман приехал сюда на лимузине — ни одной снежинки, ни одного мокрого пятна, какие обязательно появляются, если тебе приходится через метель пробираться.

— Кирилл Алексеевич, я знаю, что вы дома, — сказал он. — Откройте. Мне нужно сказать вам несколько слов.

— А через дверь это никак нельзя сделать? — буркнул я.

Мне чертовски не хотелось ему открывать.

— Никак, — ответил он, изобразив лицом глубочайшее сожаление. — Не хотелось бы вас беспокоить, но я вам задолжал. А я очень не люблю быть кому-то должен. Это ограничивает.

— Задолжали вы, а дверь почему-то должен открывать я. Интересная логика, — пробормотал я. Но замками все же щелкнул.

— Обычная. — Герман пожал плечами. — Отдавать долги сквозь дверь — это даже для меня не так просто. Вы не предложите мне войти?

Ага. Не нальете ли вы мне водички попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Известная песня. Многие знают, что вампир не может войти в дом без приглашения. Как ни странно, это правда. Проблема в том, что отменить свое приглашение потом нельзя.

Попробовав раз — ем и сейчас. Вроде того.

— Нет, — ответил я.

— Ладно. — Он улыбнулся. — Согласитесь, было бы глупо не попытаться.

Я мог бы поклясться, что соседка прилипла к дверному глазку. Не знаю, почему ее так интересовало все, что со мной связано. Если подумать, в последнее время это вообще кучу постороннего народа интересовало.

Кажется, с некоторых пор я сделался суперпопулярным парнем. В узких кругах. Не могу сказать, чтобы мне это так уж нравилось.

— Чем обязан? — спросил я.

— Вы очень мне помогли сегодня. Я хотел сказать вам спасибо, — ответил он. — Достойный повод для визита?

— Дурацкий, — ответил я. — С некромагом я не ради вашей кодлы разбирался, и вы это знаете.

— Я не об этом. — Он покачал головой, улыбаясь.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Так и стоял небось целую минуту с глупым видом, пялясь на него. Он молчал — ждал, пока до меня дойдет. Ну да, конечно. Сегодня на Котляковском кладбище не только Ник отправился в новую жизнь. Еще кое-кто.

Кое-кто, имеющий для Германа значение гораздо большее, чем все московские некромаги, вместе взятые.

— Не знал, что у проклятых новая мода, — заметил я. — Убирать конкурентов чужими руками — это так по-человечески.

— О, это очень старая мода. — Он улыбнулся. — Настолько старая, что ее уже можно называть классикой. Но должен сказать, что я не планировал этого. Я недооценил вас. Приношу свои извинения.

Разговаривать, стоя в дверях, было неловко, но в квартиру пускать я его не собирался. Ни за какие коврижки. Даже один вампир, который может беспрепятственно зайти к вам в гости — это слишком много. Два — совсем перебор.

— Полагаю, вы не согласитесь взять у меня деньги, — сказал Герман. — Не в качестве платы за работу, разумеется, поскольку мы вас не нанимали. В качестве, скажем, извинения за причиненное беспокойство.

— Правильно полагаете.

Я хотел бы выразиться покрепче, но, если вампир может быть вежливым, я тоже могу.

— Так я и думал. — Он коротко, энергично улыбнулся. — В таком случае у меня есть для вас подарок. Извольте его принять.

В его исполнении это прозвучало, как приказ. Не переступая порога, он протянул мне кожаный шнурок.

— И что это? — спросил я.

— Поводок.

— У меня нет собаки.

— О да! — Герман усмехнулся. — У вас есть кое-что получше. Вампир.

— Вы серьезно? — спросил я.

— Более чем, Кирилл Алексеевич, более чем. — Шнурок танцевал в его пальцах, как веревочка для «кошачьей колыбели». — Возьмите, не отказывайтесь. Может быть, это именно та нить, на которой подвешена ваша жизнь. Теперь, когда вы убили Рамону Сангре, ее детям придется несладко. Между ними начнется война, в которой им потребуются любые ресурсы. Мне вряд ли удастся сразу привести их к покорности, на это нужно время.

— Я не очень интересуюсь политикой. Тем более — вампирской, — сухо сказал я.

— И весьма напрасно, — отозвался он. — Пока все не успокоится, вам будет грозить смертельная опасность. Дети Сангре будут убивать друг друга в надежде стать новым владыкой гнезда. Вашей жене… извините, вашей бывшей жене, Веронике, понадобятся силы, чтобы выиграть. Именно вы были первой ее жертвой, вы привязаны к ней. По нашим законам вы ей принадлежите.

— Я не вампир. И плевать я хотел на все вампирские законы с высокой башни, — сообщил ему я, собираясь захлопнуть дверь у него перед носом.

— Она будет охотиться на вас, — мягко сказал он. — Вы — ценный приз. У вас много силы и серьезная репутация. Если она сможет на самом деле присвоить вас, с ней будут считаться.

— «Присвоить»?

— Сделать вас своим живым слугой, — пояснил он. — Среди немертвых это считается доказательством силы.

— И она способна это сделать? — спросил я. Дурацкий вопрос. У меня не было никаких гарантий, что он ответит честно.

— Вероника — одна из наследниц Рамоны Сангре, — сказал он. — Теперь, после смерти матери, к ней перешла часть ее силы, и вы не справитесь с ней, когда она придет за вами. Или, возможно, за кем-нибудь еще, кто вам дорог.

Я вспомнил, как быстро затянулась дырка, которую я проделал в Веронике.

Она вернется. Я знал это так же четко, как то, что завтра — Новый год. Может быть, я выиграл пару дней или даже неделю, всадив в нее пулю из цыбулинского пистолета. Но этого и близко недостаточно, чтобы те, кто прячется у меня дома, могли чувствовать себя в безопасности. И не надо мне говорить, что об этом следовало думать раньше, до того, как устраивать убежище в собственной квартире.

Во-первых, сам знаю.

А во-вторых, в нее точно не смогли бы попасть ни родственнички Анны-Люсии, ни одуревший от вседозволенности некромаг, за которого Марго умудрилась выйти. Разбираться с проблемами по мере их поступления — не самый лучший метод, но иногда он — единственный. Нельзя заранее защититься от всех возможных врагов. Во всяком случае, у меня это никогда не получалось.

— И чем мне поможет ваш шнурок?

— Мой, как вы выразились, шнурок — это повод покорности, — ответил он. — Старые немертвые не доверяют никому, и меньше всего — своим наследникам. Именно поэтому они так долго живут. Тот, кто владеет поводом, всегда знает, что творится внутри вампира, из которого он вырезан.

Отлично. Вежливый интеллигентный кровосос принес мне в подарок кусок шкуры моей бывшей жены, чтобы я смог разобраться в ее нежной душе. Кажется, я уже говорил, что эта неделя у меня выдалась особенно богатой на предложения с подвохом. Подними труп — получи кучу денег. Подпиши бумажку — стань членом суперкоманды с суперправами. Возьми этот прекрасный волшебный шнурок — и будь уверен, что узнаешь, когда чудовище решит нанести тебе визит.

— Зачем вам это надо? — спросил я.

Ну не было у меня никаких идей насчет того, за каким хреном этот парень отдает мне вещь, которая пригодилась бы ему самому. Он собирался выиграть свою маленькую гражданскую войну и получить всю власть, которая раньше находилась в руках Рамоны Сангре, но почему-то решил подарить мне поводок для Вероники.

— Я и так знаю, что у нее внутри. — Он улыбнулся, на мгновение обнажив клыки. — А вы — нет. И, возможно, никогда не знали — и это ваша главная ошибка. У вас не получится опередить чудовище, если вы не понимаете его.

— Вы хотите, чтобы я ее убил?

— Я склонен полагать, что вам самому эта мысль уже не слишком противна, но — нет. — Уголки губ снова разъехались. Переговоры типа «выиграть-выиграть», вот как это в американском маркетинге называется. Только на самом деле эта схема никогда не работает. Для того чтобы кто-то получил прибыль, другой должен уступить. И уступает всегда не тот, кому больше всех надо, а тот, кто привык уступать. — Повод — не гарантия защиты, не инструмент управления, а я — не добрая фея, которая принесла вам хрустальные башмачки, чтобы вы могли отправиться на бал. Может быть, мне просто невыгодно, чтобы у Вероники появился слуга, с которым я рискую не справиться.

Это был хороший ход.

Слишком хороший для того, чтобы я на него купился.

Это было, как если бы он признался, что боится меня. И я был бы дураком, если бы в это поверил.

— Мы не так ужасны, как вы считаете, — добавил Герман. — Возьмите повод. Я не думаю, что вам понравится то, что вы увидите, воспользовавшись им, но мне бы хотелось, чтобы вы это сделали. Наверное, это единственный для вас способ узнать одного из нас достаточно близко, чтобы понять некоторые важные вещи.

В ФБР есть отдел, который занимается анализом поведения преступников. Его сотрудники не выписывают штрафов, не допрашивают свидетелей и не сидят в засадах, вооруженные большими черными пистолетами, но за последние десять лет этот отдел сделал для повышения раскрываемости преступлений больше, чем все нью-йоркские детективы, вместе взятые.

Их задача — влезать в шкуру плохих парней. Разговаривать с ними. Притворяться ими. Мыслить, как они. Не самая приятная работа, если вдуматься. Но если ты знаешь, почему тридцатилетний бывший бухгалтер покупает торговый фургон без окон и притворяется фотографом, чтобы заманивать в него девочек-подростков, ты можешь предсказать, что он будет делать дальше. И тогда, возможно, следующая жертва останется в живых и даже не узнает, что ей угрожала опасность.

Ради такого стоит покопаться в дерьме.

Я протянул руку и принял подарок. Мне уже все это не нравилось. Единственное, чего я хотел, — это иметь к вампирам и вампирской политике как можно меньше отношения. Но это недостаточно веская причина, чтобы дать бывшей жене превратить меня в слюнявого живого зомби.

В конце концов, выбросить эту штуку я смогу и после того, как Рашид ее проверит.

— Вы не доверяете мне, — огорченно заметил Герман.

— А по-вашему, должен?

— Нет. Но могли бы, — сказал он. — Во всяком случае, вы не видели от меня никакого зла. Я искренне старался помочь вам.

Он был прав. Неприятно было признавать это, но он действительно был прав.

— Даже не знаю, что сказать. — Я помолчал. — Может быть, потому, что вам это было выгодно?

— Не без этого. — Он кивнул. — Но у нас с вами в самом деле есть общие интересы и некоторое сходство во взглядах. Мне хотелось бы, чтобы вы понимали это, Кирилл Алексеевич. Я привык к этому городу, он мне нравится, и я намерен превратить его в место, где можно жить, а не только выживать, перерывая друг другу глотки. Подумайте об этом.

Может быть. Не сейчас.

Приятно было бы поверить ему. Вот этот парень получает свою власть, и все наши проблемы волшебным образом исчезают, потому что мы все вместе над этим работаем. Москва — безопасный город. Чистые скверы. Кладбища, на которых люди занимаются оплакиванием своих умерших близких, а не черной магией. Стройплощадки, на которых в нормальных условиях за деньги работают нормальные живые строители. Никаких зомби в метро, на вокзалах и в пригородных электричках.

Отличная тема для рекламного буклета кампании «За сотрудничество с вампирами».

Проблема в том, что я знал о немертвых одну вещь, которая ставила крест на всех прекрасных сказках Германа. Вампир, который не творит зла, умрет с голоду. И никакая кровь ему не поможет.

— Я уже подумал, — надеюсь, в моем голосе было достаточно язвительности и не слишком много пафоса, — и работать ни на вас, ни с вами впредь не собираюсь. Не в моих правилах связываться с теми, у кого нет принципов.

— У меня они есть, — сказал он.

Мне очень хотелось спросить: «Тогда где вы их прячете?», но я промолчал. Думаю, с него бы сталось показать. И я сильно сомневаюсь, что мне бы это понравилось.

Я был почти уверен в том, что он не соврал. У него действительно были принципы, просто очень мало. Такие, как, например, «не пытайся убить прародителя своего, пока не станешь сильнее, чем он». Или «не ешь после шести». В его случае это, вероятно, звучало как «после шести утра», но смысл тот же.

— Я вас не тороплю. — Герман мягко улыбнулся и, не дожидаясь, пока я закрою дверь, скользнул к лифтовой площадке. Звука вызываемого лифта я так и не услышал. То ли ему нравилось бегать по лестницам, то ли он превратился в летучую мышь и воспользовался окном.

Мне это сейчас не очень интересно было.

Я включил компьютер и, пока он загружался, сварил себе кофе. По-хорошему, это следовало сделать в турке на плите, добавив в кофейный порошок имбиря, кардамона, корицы и гвоздики, но мне сейчас не до того было, чтобы гурманство-вать. Достаточно было получить хорошую дозу кофеина, который не позволит мне свалиться раньше, чем я разберусь с проблемой. Современные капельные кофеварки с этой задачей вполне справляются, а большего и не надо. Во всяком случае, пока.

Мне повезло — вебдизайнер Никита, живущий неподалеку от города Натон на острове Самуи, был в скайпе, и я написал ему. Пару лет назад мне повезло отбить его у стаи гулей. Понятия не имею, чем он их так взбесил, но я застрелил троих прежде, чем до них дошло, что ужин отменяется. Он пробовал потом работать с нами, но после пары вылазок сломался, купил билет в Бангкок и, сдав квартиру в Жулебино, снял домик в спокойной тайской провинции.

Я видел этот домик на фотках. Он сделал из него крепость, хотя в условиях Самуи это совершенно не требовалось.

Чем меньше людей вокруг тебя, тем ниже шанс нарваться на стайную нежить. В этом смысле Москва — идеальный питомник.

— Что ты делаешь? — спросила Анна-Люсия, настороженно следя за моими манипуляциями.

— Исправляю свою ошибку, — буркнул я.

И услышал, как Марго порывисто вздохнула. Обернулся.

— Слушай, я хотел тебе сказать насчет того… — начал я.

— Ты не должен мне ничего объяснять, — прервала она меня. — Тебе лучше знать, как надо поступить.

Она сидела на моей кровати, уткнувшись взглядом в пол. Моя рубашка была ей великовата, но не так, чтобы очень. А старые джинсы, вылинявшие почти до белизны, вообще как будто на нее были шиты, только ремень затянуть пришлось. Я уже говорил — до Шварценеггера мне далеко. Иногда это плохо, но сейчас к лучшему, потому что женских шмоток у меня дома не водилось. Вещи Вероники я еще несколько лет назад на помойку отнес, а после этого ни у кого не было шанса забыть лифчик или юбку в моей квартире. Не тот у меня образ жизни, чтобы его с кем-то делить.

Мне стоило бы чаще об этом вспоминать. Нормальные люди не пытаются строить отношения в жерле вулкана, который в каждую минуту взорваться может. Есть правило, согласно которому собой рисковать — это еще куда ни шло, а вот подставлять под удар других людей я не имею права.

Может, у людей, работающих в офисе по восемь часов, а потом приходящих домой, чтобы посмотреть телевизор и выгулять собаку, скучная жизнь. Но каждый из них может выдать кусок этой жизни кому-то еще. Ходить с другим человеком в кино, ездить с ним на дачу, делать ремонт и кататься на велосипеде летом. Вдвоем. А если повезет, то и детей завести, водить их в зоопарк, детский сад, школу — не знаю, куда еще принято их таскать. И не бояться, что однажды ночью придет кто-то, кто убьет всех, кого ты любишь. Только затем, чтобы превратить твою жизнь в ад.

Человеком, который живет в аду, очень легко управлять. Я знаю. Пробовал.

— Нет уж. — Я вздохнул. — Должен.

Мне нравится, когда все просто и ясно. Честное слово — нравится. Но почему-то у меня так редко выходит.

— Ты уверен? — Анна-Люсия скользнула вдоль стены, уселась на стол передо мной и тряхнула головой — так, что волосы упали налицо черной волной, отгораживая ее от Марго. Но не от меня. — Не думаю, что ей стоит доверять. Она родилась жертвой. Она уязвима. Когда кто-нибудь…

— Тут есть штука одна, — я перебил ее, зная, что она от этого бесится, — я уже пробовал никому не доверять. Это не помогает.

По ее лицу скользнуло странное выражение — что-то среднее между гневом и болью — и пропало раньше, чем я смог его разглядеть.

— Ладно.

У Марго руки лежали на коленях, как у хорошей девочки. И пальцы подрагивали. Так бывает, когда человек готовится услышать то, чего не хотел бы знать. И я надеялся, что у меня хватит духу вывалить на нее хотя бы часть правды, которую она долго и вполне успешно пропускала мимо себя. Большинство людей никак не соприкасается с той стороной реальности, где я работаю. Это очень счастливое большинство. Оно твердо знает, что вампиров не существует, что смерть — это вечный покой, а люди, уверяющие вас в том, что занимаются магией и призывают духов, — шарлатаны. Никто не живет у них под кроватью и не щелкает зубами над ухом, когда они пытаются заснуть. Никто не крадется за ними в темноте, когда они добираются домой поздно ночью.

М ир турникетов, смартфонов и удобных шаблонов, заставляющих вас верить в то, что все в порядке, — это хороший мир.

Но Марго уже не была в нем.

— Ты помнишь, что произошло в квартире, где ты жила? — осторожно спросил я.

— Нет, — быстро ответила она.

— Врет, — выплюнула Люс. — Я говорила, ей нельзя доверять.

— Я не хотела, чтобы так вышло. — Марго съежилась, закусила губу. — Прости, я больше не буду.

Блин, ну не знал я, как с ней разговаривать. Попробовал аккуратненько, по схеме «твоя мама сидит на крыше» — психанула, закрылась. Испугалась, точно я ее наказывать собирался.

— Он хочет сказать — я не человек. — Люс соскользнула со стола и подошла к Марго. Очень медленно, покачивая бедрами, как будто ее больше интересовало, как она выглядит, чем предмет разговора. — Я — что-то вроде того парня, который приходил из ниоткуда, когда ты звала его. Только Кир — не такая размазня, как ты. У него есть свой способ заставить меня делать то, что ему нужно.

— Люс! — рявкнул я.

— Малыш, ты совсем не понимаешь девочек, так что помолчи. — Она отмахнулась и присела на корточки напротив Марго. Подняла руку, коснулась ее лица. — Он хочет сказать, что я не его любовница и не кто-то, на ком он мог бы жениться, чтобы наделать детей и умереть в один день. Я — такая же тварь из бездны, как твой бывший дружок, только с сиськами. Вот и вся разница.

От нее вдруг потянуло чем-то хищным. В привычном, уютном бардаке моей комнаты это было как движение в темных зарослях, ухваченное краем глаза, когда ты знаешь, что поблизости бродит тигр. Еще не такое движение, как если бы он бросился на тебя, но все равно чертовски страшно. У меня в голове тренькнул тревожный звоночек. Может быть, мне стоило оставить их наедине. Унести свою принципиальную задницу на кухню, потому что все это представление не столько для Марго разыгрывалось, сколько для меня.

Спектакль под названием «Я помню, кем ты меня считаешь, и мне обидно».

Вместо этого я нажал «ввод», закончив объяснять Никите, что от него требуется, и сказал:

— Прекрати ее пугать. Ни к чему это.

— Некоторые вещи трудно передать словами, — не оборачиваясь, отмахнулась Люс. — Я знаю это, потому что я тоже немножко девочка, пусть ты и совсем не помнишь об этом, малыш.

И тут я увидел, что Марго улыбается.

— А я-то думала, что и впрямь спятила, — сказала она.

— Во мне течет кровь Кира. — Голос Анны-Люсии наполнился бархатными нотками. Что-то перекатывалось внутри ее слов, как стеклянные шарики в мягкой игрушке. Пересыпалось, как песок в часах. — Я была с ним, когда никого не было. Вы говорите о других, которых любите, — любовник, брат, сын. А теперь закрой ушки, малыш, потому что я скажу то, что нужно сказать, но что я никогда говорить не собиралась.

Вы верите, что я послушался? Нет? И совершенно правильно делаете.

— То существо, оно брало мою кровь… — начала Марго, но Люс аккуратно закрыла ей рот ладонью.

— В нем — моя кровь, во мне — его, — сказала она. — И он мне — я. У меня ничего нет, что было дороже него.

Черт, зря я действительно уши не заткнул. По крайней мере, можно было бы и дальше делать вид, что я не понимаю намеков.

— Мне нравится убивать, — продолжила она. — Всем, кто хоть немного похож на твоего прожорливого напарника, это нравится. У каждого из нас есть свои потребности. Я могла убить тебя так же легко, как сейчас вытираю твои слезы. Вместо этого я спасла тебе жизнь. И сделаю это еще раз, если понадобится. По одной причине — малыш любит тебя. И пока это так, я никому не позволю тебя обидеть.

Скайп квакнул. «Встречу, поселю, присмотрю. Что-то еще?»

Да, что-то еще. Убейте меня уже кто-нибудь.

— Твой напарник пугал тебя, потому что страх вызвать легче всего. — Интонации Люс можно было в чай класть вместо сахара, только по чуть-чуть, чтобы приторно не стало. Но, по крайней мере, она не пыталась Марго заморочить. В этот раз ее слова были просто словами. — Но таким, как я, годятся любые чувства. Страх. Гнев. Радость. Похоть.

— Любовь, — сказала Марго.

— Любовь, — согласилась Анна-Люсия. И вздрогнула, как будто ей холодно стало. — Только ее трудно достать. Это сложная в изготовлении штука, вот в чем дело.

— Я рада, что ты — чудовище. — Марго протянула ей руку и заставила сесть рядом. На мою кровать. Правильно, я считаю. Самое место для выяснения отношений. — С людьми мне как-то не очень везет в последнее время. Спасибо, что спасла меня.

— Обращайся в любое время. — Люс хмыкнула и торжествующе уставилась на меня — мол, смотри, как у меня получилось. Значительно лучше, чем вышло бы у тебя, даже если бы ты очень постарался. Я молодец?

И что мне надо было ей ответить, спрашивается?

— Отлично, — сказал я, следя за тем, чтобы у меня на лице ничего лишнего не отобразилось. — Осталось решить вопрос с документами.

Я и близко не понимал, что мне со всем этим дальше делать, а в таких ситуациях лучше всего заняться тем, в чем ты разбираешься. Обеспечение безопасности вполне подходит.

В принципе я мог позвонить Цыбулину. Не сомневаюсь, что он бы придумал, как провернуть то, что я собирался, но это вряд ли получилось бы мгновенно. Никакие паспорта не делаются в половине первого ночи за пару часов. Даже откровенно фальшивые. А мне требовалось что-то, с чем можно было пройти мимо пограничников, пусть даже тайских, не слишком внимательных к документам прилично выглядящих русских туристок.

— В каком смысле? — Это Марго.

— Один злой вампир решил, что будет забавно убить кого-нибудь из вас, чтобы мне насолить. Мы поспорили на этот счет сегодня внизу, в подъезде. И так уж вышло, что этот вампир может прийти сюда в любой момент. В любое место, которое будет хоть каким-то боком со мной связано. Поэтому на некоторое время вам обеим придется уехать в надежное место, где за вами приглядит один хороший человек. Ненадолго, только пока я не разберусь с этим. У меня есть план. Я обещаю, что останусь жив и приеду за вами. Но есть загвоздка — документы. Без них я вряд ли смогу купить билеты на самолет. Есть идеи?

У Люс на лбу было ВОТ ТАКИМИ буквами написано, что она догадалась, о каком вампире идет речь. Но она промолчала. Это был поступок из тех, за которые ордена дают, но у меня при себе даже шоколадки не было. Ладно, в другой раз.

— Ты мог бы заплатить им побольше. — Люс пожала плечами. — Чтобы они забыли о том, что у нас нет документов.

Ну да, бытие определяет сознание.

С кем-то из Гемаланг Танах такой способ почти всегда работает, и это не считается неправильным. Хочешь особых условий? Нет проблем, просто заплати достаточно хорошо и получишь что угодно. Но с авиакомпаниями и пограничниками это обычно не прокатывает. Или, может быть, у меня просто никогда не было таких денег.

— Есть правило, по которому ты должен показать документы, если хочешь войти в самолет, — пояснила Марго. Голос у нее был тихим и бесцветным, как вода. — Мой паспорт… не знаю где. Я давно его не видела. Не помню, чтобы у меня вообще был загран. Ничего… Это ничего, может быть, все и обойдется.

Знаете, когда в кино кто-то так говорит, тут же случается какая-нибудь жуткая хрень. Видимо, я слишком много таких фильмов смотрел, потому что чуть со стула не свалился, когда этажом выше чем-то об пол бухнули. Звук такой, как будто шкаф рухнул. Ночью такие вещи особенно эффектно выходят.

— Как он выглядит, твой документ? — спросила Люс.

Паспорт обнаружился за монитором, хотя я его точно туда не клал.

Ладно, почти точно.

В моей квартире с вещами вечно что-то странное происходит — их почти невозможно обнаружить там же, куда клал. Во всяком случае, куда помнил, что клал. Мне давно было пора разработать четкую систему, при которой у каждой вещи было бы свое место, и приучиться класть их на это место, но как-то руки никогда не доходили. Если меня не убьют на неделе, обязательно этим займусь.

Обещаю.

— Только фотография другая и номер, — уточнил я. — Каким он должен быть, чтобы все правильно выглядело, я понятия не имею.

— Ты всегда слишком беспокоился о неважных вещах. — Анна-Люсия вздохнула. — Это съедает половину твоей жизни, и так не слишком длинной. Казалось бы, чего проще — позволить человеку решить, что у тебя правильный документ.

— Ты можешь это сделать?

У нее лицо сделалось такое, словно я что-то неприличное сказал.

— Я не совсем беспомощна, — хмыкнула она.

— И какой номер паспорта мне указывать?

— Один. Два. Три. Четыре. Какой угодно. Это не имеет значения. — Она пробежалась по клавиатуре, едва касаясь кнопок кончиками пальцев. — Если ты заплатишь, у нас будет право войти в самолет. Им придется признать это.

Ее глаза на мгновение полыхнули алым.

— Есть условие, — сказал я. — Никого не убивать.

— Ты лишаешь меня сладкого, — промурлыкала она. — Жаль. Впрочем, всегда можно убедить сомневающегося, если точно знаешь, что прав.

Конечно, как я мог об этом забыть?

«Ты должен смешать свою кровь с моей, чтобы я всегда могла прийти к тебе на помощь». Вы сильно ошибетесь, если решите, что парню вроде меня такая идея могла бы сразу и безусловно понравиться. Особенно если учесть, что прежде чем сказать это, Анна-Люсия выволокла у меня из-под кровати монстра и, чавкая, сожрала его на моих глазах. Не совсем тот поступок, который помогает установить доверительные отношения с перепуганным ребенком.

Она знала, что играет на моей стороне. И этого было достаточно, чтобы я ей тогда поверил.

Надеюсь, что с пограничниками и сотрудниками авиакомпаний это тоже сработает.

Я проверил счет, переоформил билет, поменяв имя и дату, и купил второй. Некоторые считают, что сверхъестественные существа запросто могут бесплатно проходить в метро и летать на самолетах, но это не так. Насчет метро я не совсем уверен, но с самолетами принцип простой — если ты не купишь билет, тебе придется лететь без места, а на девятичасовом перелете это не слишком удобно.

До рейса оставалось пять с половиной часов, и я вызвал такси. На Марго я смотреть избегал. Надо же было Люс такое ляпнуть — «малыш любит тебя»! Она спросила вообще, нужно ли ей это? Это у нее все просто: эмоции — это сила, которой не разбрасываются. Если кто-то любит тебя, ты неуязвим и все такое. У людей все немножко сложнее. Марго очень хотела, чтобы я сегодня остался в живых, но это отнюдь не значило, что она знала, что с моей любовью делать.

Если честно, я сам не знал.

Это не такая штука, от которой всегда польза бывает. Иногда она просто есть, и ты понятия не имеешь, куда ее девать. Муж Марго был маньяком. Пару часов назад он умер, и я был к этому причастен. Я держал его на границе между рождениями, не давая уйти, пока он не сгорел заживо, спасая жизнь мне и одному шестилетнему герою. Моя бывшая жена, с которой я официально так и не развелся, собиралась убить Марго, как только представится удобный случай. Согласитесь, это не самый лучший расклад, чтобы подкатывать с дурацкими признаниями к девушке, отношения с которой мне не светили и тогда, когда я был гораздо больше похож на нормального человека.

Налички, оставшейся у меня, хватило ровно на то, чтобы заплатить водителю. Ночью в Домодедово экспрессы не ходят, а на машине следует выезжать сильно заранее.

Пробки.

Было, наверное, часов шесть утра, когда я проснулся — внезапно, как будто кто-то ткнул меня под ребра.

В комнате пахло гнилью и стояла тьма, такая плотная, что было трудно дышать. Так, как будто вообще нигде нет никакого солнца. Зимой в Москве светает около восьми, и когда ты просыпаешься ночью, может показаться, что свет — это всего лишь выдумка для тех, кому слишком страшно жить в темноте. Паршиво, если в этот момент ты один. Если есть, кого взять за руку, становится легче, а так остается только заставить себя спустить ноги на пол и тащиться на кухню пить кофе.

Обычно так начинается паническая атака, а это не такой приступ, при котором можно выпить таблетку, перевернуться на другой бок и снова заснуть.

Мар здесь оказаться не могло. Не то чтобы я самый крутой в Москве специалист по ритуальной магии, но защитить свой дом от низших духов — элементарная задачка. Полынь и святая вода из ближайшей церкви отлично с ней справляются, даже заговор читать не обязательно. Многие читают, я знаю, но это работает, только если ты думаешь, что это поможет. На самом деле мары плохо понимают человеческую речь.

Они просты.

Запах полыни им неприятен, святая вода жжется, а общий настрой, с которым проводится ритуал, ясен безо всяких слов — их не хотят здесь видеть. Этого достаточно, чтобы они отправились искать добычу в какое-нибудь другое место. Тем более что этих других мест полно. Больницы, например, или тюрьмы. Любое скопление людей, которым по-настоящему плохо.

Кофеварка была в ударе. Настолько омерзительного кофе я давно не пил — это оказался такой шедевр, что я проснулся окончательно.

И когда это случилось, я услышал, как кто-то проводит пальцами по стеклу. Кр-раш. Кр-раш. Пауза. Кр-раш.

Я поднял голову.

Он висел в холодной, черной пустоте за моим окном. Фонари не горели — ни один чертов фонарь. И луны не было, хотя ей следовало сегодня работать.

У Ника было бледное, мертвое лицо и совершенно седые волосы. Он смотрел на меня не отрываясь, так внимательно, как будто от этого зависело что-то важное. Пижама с воздушными шариками, желтыми, красными и голубыми странно смотрелась на взрослом человеке.

Кр-раш. Кр-раш.

Скрюченные пальцы скользили по стеклу. Ник шевелил губами, но слов слышно не было. И вообще тишина стояла такая, что хоть запасай ее в батарейках, чтобы днем расходовать.

И я открыл форточку.

Знаю, это одна из самых больших ошибок, когда человек ночью открывает монстру окно, чтобы тот мог войти. Но у меня форточка сеткой затянута — от ночных бабочек. Если живешь на четвертом этаже рядом с парком, то летом это серьезная проблема. И я не приглашал его войти. Некоторые думают, что для призраков это не имеет значения, но так уж вышло, что некоторые правила распространяются на всех. И я умею этим пользоваться.

Потому что если бы не умел, давно бы закончился.

Он звал меня по имени, и голос был глухой, гулкий, лишенный интонаций.

— Кирилл. Кирилл. Кирилл.

Это звучало как заклинание.

— Я здесь, — сказал я. — Чего ты хочешь?

Из его горла вырвалось шипение, но на лице, безучастном и спокойном, как у всех мертвецов, это никак не отразилось. У него не двигались ноги, совсем — свисали, как две макаронины, как будто ни костей, ни мышц в них не было. Я почувствовал, как холод коснулся меня изнутри. Никак он не мог мне повредить. Никак. Призраки не настолько сильны, чтобы представлять реальную опасность для живого человека. Я отлично это знал, но знание — не очень хорошее оружие против страха.

Вдох. Выдох.

— Зачем ты пришел?

— Я хочу, чтобы ты понял, что сделал со мной, — прошелестел он.

Я вцепился пальцами в подоконник, заставляя себя дышать. Пульс разогнался, волосы пропитались потом, и сердце долбилось о ребра — так, что я это чувствовал. Чисто физиологические симптомы обычной панической атаки. Бывает. Перегрузился. Слишком много психовал в последнее время. Ник, наверное, так и нашел меня — по запаху страха, с которым я проснулся.

— Я понимаю.

— Вряд ли, Кирилл. Вряд ли. — Интонации были такими же ровными и безжизненными. Не знаю, почему в его словах мне почудилась ирония. — Мне пришлось постараться, чтобы принести тебе это понимание. На блюдечке. С каемкой.

Меня долбануло так, что я едва не скорчился возле батареи. На пике этого состояния иногда бывает так, что ты чувствуешь — всей шкурой, всем телом — сейчас умрешь. Это неправда, но ощущения незабываемые и очень правдоподобные.

— Я не уйду, пока ты не возьмешь его, — добавил Ник.

«Кр-раш. Кр-раш», — говорили его пальцы, как будто он до сих пор рассчитывал, что я не выдержу и впущу его. Просто чтобы это закончилось. Хороший расчет. Если бы я не привык испытывать страх, это могло бы сработать. Я боялся, стоя перед закрытым окном. Меня трясло, так страшно было. Но это не мешало мне соображать.

Призраки настырны и упорны. У них в запасе — все время мира. В отличие от меня.

— Ладно, — сказал я. — Давай свое понимание. Прямо оттуда, где ты есть. И после этого ты оставишь меня в покое.

— Надеюсь, — отозвался он. — Надеюсь, что я смогу это.

Не понял?

Это как расценивать надо? Призрак — не человек, у него нет органов для надежды. Его нельзя спасти от того, что он вынужден переживать. Это всего лишь слепок реального человека, который давно ушел дальше по дороге рождений. Мне было известно только одно допущение, с помощью которого… И вот тут меня накрыло по-настоящему, я даже мысль до конца не успел додумать.

Марта Ангелика Нойманде встала с постели, как вставала тысячу ночей до этого. Она делала это всякий раз, когда этот сон приходил за ней, но сейчас все было иначе. Сейчас она точно знала, что на самом деле является правдой, а что она выдумала для себя, желая убежать от нее.

Она посмотрела на крепко спящего мужа (у него волосы растрепались, и взъерошенная челка легла поверх левого глаза) и вышла из спальни. Она постояла возле двери в детскую, очень долго и очень тихо, но войти так и не посмела. Ее дети были чистыми, а она — грязной. И не стоило приносить грязь в их комнаты.

Я видел ее так же четко, как если бы стоял перед ней, и знал, что она сделает потом. Марта Ангелика Нойманде спустится вниз, возьмет кухонный нож и запрется в гараже. Она будет тыкать себя этим ножом, пока не потеряет сознание, надеясь, что у нее получится наказать себя достаточно. Достаточно жестоко, чтобы заслужить собственное прощение.

Я не был уверен, что она умрет от этого. Может быть, утром ее найдут дети или муж и она все еще будет жива.

И, может быть, она найдет способ справиться со своей памятью. Или выйдет так, что однажды ночью она обольет себя бензином и подожжет, вспоминая, как это уже помогло ей раньше. Тогда, когда она еще не была Мартой Ангеликой Нойманде. По большому счету она никогда полностью не была ею, потому что у нее ни разу не получилось надолго забыть о том, как Игорь Папернов стоял посреди Котляковского кладбища, и знал, что он проклят.

Это всегда возвращалось за ней.

Факт, что иногда с людьми случаются ужасные вещи. Такие, о существовании которых вы предпочли бы не знать — просто чтобы продолжать верить, что мир все-таки не такое плохое место и в нем можно жить. Их много. Дахау. Освенцим. Маленькие комнатки для особенных операций, которые делают девушку порядочной — так, что она потом месяц не может встать и плачет каждый раз, когда муж приходит к ней осуществить свое право. Машины возле торговых центров, скрывающие внутри себя парня с ножом, выглядывающего симпатичных мальчиков. Ямы под полом обычного загородного дома, где можно держать хоть десяток рабов — никто не услышит. Или еще когда тебя нанимают на работу, а потом отбирают паспорт и запирают в вонючей квартире, где ты будешь дыркой для тех, кто туда придет. Есть масса вещей, которые одни люди делают с другими — и это не получается забыть даже тогда, когда ты выберешься в безопасное место.

Если ты выберешься в безопасное место.

Нику, например, не повезло. Он не смог. Даже став Мартой Ангеликой Нойманде, он все еще оставался некромагом, умирающим на Котляковке.

Окно передо мной было подобно луне; его свет резал мне глаза, и я понял, что наступило утро. Отвернулся. На негнущихся ногах дошел до стола. Рухнул на стул. Кофе вонял, и это просто отлично было.

Бывают плохие вещи. Они помогают понимать, куда лучше не соваться. Столкновение с плохими вещами позволяет набраться опыта, и это — часть жизни, через которую мы проходим, чтобы стать лучше. Возможно — лучше. А я сделал с ним ужасную. Пока он был мертв, открыт и никак не мог ни защититься, ни пожаловаться, ни получить помощь, я вывалил на него все то, что он сделал, и держал его в этом, как котенка в ведре с водой, не давая всплыть. И мне не было его жалко.

Возможно, потому, что я тоже был монстром.

Правильно ли я поступил? Я не знаю. Бывает, что черные ящики не открываются даже после того, как мы делаем выбор.

Будет ли мой поступок иметь какие-нибудь последствия? Почти наверняка, как все, что мы делаем. Наверное, я не раз еще проснусь с воплем, увидев, каким ужасом постепенно наполняются глаза беспомощного человека, моей властью и моей волей втиснутого в уже мертвое тело. Я знаю, что однажды мне придется расплатиться за это.

Все, что я могу, — это быть к этому готовым.

Ник молчал, а я сидел над чашкой кофе и смотрел, как он растворяется за окном. А потом, когда солнце совсем взошло и я остался один, я прошлепал в ванную и пустил воду, такую горячую, какую только мог выдержать.

Считаете, что от себя не отмоешься, но у меня это получилось. Дегтярное мыло — отличная вещь.

Рекомендую.

Командование и призвание (лат.)

Господин охоты, господин самоубийства (лат.)

Господь всего видимого и невидимого, приди! (лат.)