В средней полосе России ноябрь лишь формально считается осенним месяцем, в действительности в это время года бывает самая настоящая зимняя стужа: с морозом, с завыванием сильного ветра. По закоулкам и на обочинах дорог лежит спрессованный колючий снег, деревья выглядят почерневшими и облысевшими, а их ветви напоминают большие сосульки и гнутся под ледяной тяжестью. Дороги повсюду промерзшие и невероятно скользкие. Если ненароком поскользнуться и удариться головой об асфальт, легко можно потерять сознание, в особенности при шквальном и холодном ветре…

Именно такой выдалась середина ноября 1948 года.

Когда ненастным вечером случайные прохожие наткнулись на обледеневший, скрюченный труп мужчины (на вид ему было не более тридцати лет), лежащий на земле, то никто из них поначалу и не подумал о худшем. Мало ли что, гражданин крепко выпил накануне, неудачно упал, стукнувшись при этом лбом о мерзлую землю, в результате получил закрытую черепно-мозговую травму и банальнейшим образом замерз во время усиливающего мороза. Положение тела покойного было такое, как если бы он, неосознанно ища тепла, свернулся калачиком, неестественными выглядели разве что его руки, поднесенные к лицу, будто он хотел укрыться от леденящего ветра…

На место происшествия прибыл молодой оперуполномоченный городского отделения милиции старший лейтенант Гараев, на чьей земле был обнаружен труп. Поначалу он полагал, что имеет дело с обычным несчастным случаем, какие нередко происходят в начале зимнего сезона. И только осветив окоченевший труп электрическим фонариком, старший лейтенант милиции понял, что он имеет явно криминальное происхождение. Позвонив начальству, оперуполномоченный Гараев доложил о случившемся происшествии. Было решено передать дело об убийстве в отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД.

Звонок из дежурной части застал майора Щелкунова в тот самый момент, когда он перешагнул порог дома. День выдался непростым: три ограбления, а еще четыре квартирные кражи. Хорошо, что хотя бы особо тяжких преступлений не произошло. Хотелось немного передохнуть, даже лечь пораньше, чтобы на следующий день лучше соображать. И вот на тебе! Дождался, что называется…

Выслушав доклад дежурного, Виталий Викторович ответил:

— Принято. Выезжаю на место преступления прямо сейчас. — И положил трубку.

Место преступления уже было огорожено, немногие зеваки держались поодаль, замерзая под пронизывающим ветром в своих видавших виды пальто. Однако любопытство брало свое: они стойко терпели неудобства, но не спешили уходить. В центре огороженной территории лежал заиндевелый труп мужчины. Оставив машину поодаль, Виталий Викторович шагнул за ленточку. Поздоровавшись со всеми присутствующими сотрудниками, подошел к мертвому скрюченному телу, успевшему уже покрыться тонким слоем инея, и, едва взглянув на застывшее лицо, понял: произошло жестокое убийство. На горле мужчины просматривалась длинная ровная рана, рассекающая сонную артерию. Нанесена она была явно умелой, твердой рукой.

На месте происшествия уже находился эксперт-криминалист капитан Герман Иванович Левин — худощавый сорокалетний человек с заостренным лицом. Наклонившись к тропе, он тщательно производил короткой линейкой какие-то замеры, выискивал улики (наполовину сгоревшие спички, окурки, клочки бумаг, смятую пачку папирос) и длинными металлическими щипчиками аккуратно складывал их в небольшие самодельные пакетики.

— Герман Иванович, есть что-то сообщить? — с надеждой спросил майор Щелкунов.

— Кое-что имеется… Посмотрите на характер раны убитого: злоумышленник нанес жертве повреждение невероятно острым орудием, о чем свидетельствует ровная кайма раны и аккуратный разрез. Скорее всего, это был даже не нож — лезвие у него слишком толстое для такого образцового пореза — и тем более не ножницы… Мне думается, что рана была нанесена, скорее всего, медицинским скальпелем.

Старший лейтенант Гараев, стоявший рядом с экспертом, многозначительно добавил:

— Гражданина сначала по голове крепко приложили, а уже потом и по горлу полоснули. Видать, крепко насолил кому-то.

— Полагаете, что это месть? — поинтересовался майор Щелкунов, продолжая осматривать труп. — А палец тогда зачем ему отрезали? — указал он на отсутствующий средний палец левой руки.

— А на пальце, я думаю, обручальное колечко золотое имелось, — прозвучал вполне резонный ответ.

— Что же, это месть такая, получается? — с некоторой долей сарказма произнес Виталий Викторович. — Человека убили, а затем и палец с кольцом отрезали, чтобы ему дальше неповадно было этим пальцем пакости какие-то учинять. Так, что ли?

Оперуполномоченный Гараев не растерялся и тут же заметил:

— Так одно другому не мешает, товарищ майор. Очевидно, кольцо не снималось, вот и отрезали палец вместе с ним.

— Обручальные кольца носятся на правой руке. Разве не так?

— На правой, — легко согласился оперуполномоченный. — А может, покойный золотой перстень носил, фамильный, или он разведенный был, в таких случаях кольцо на левой руке носят, — не сдавался опер и с прищуром глянул на майора.

Некоторая правда в словах Гараева все-таки присутствовала, поэтому Виталий Викторович коротко ответил:

— Может быть, и так. Посмотрим.

Фотографии жертвы, несмотря на скверное освещение, получились весьма качественными: убитый мужчина смотрелся на них как живой, с широко распахнутыми глазами. Вероятно, в жизни потерпевший выглядел менее привлекательно, чем на полученных снимках, и в этом была несомненная заслуга умелого фотографа. Одну фотографию Виталий Викторович оставил себе — наверняка пригодится, остальные для выяснения личности убитого раздал участковым и своим оперативникам. Получил снимок и старший оперуполномоченный капитан милиции Валентин Рожнов. За короткое время службы в отделе он успел сформироваться в настоящего профессионала сыскного дела, и майор Щелкунов еще ни разу не пожалел, что перетащил его из отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе в свой отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД.

Положив фотографию в полевую сумку, Рожнов тотчас отправился в районное отделение милиции, где отыскал участкового — старшего лейтенанта Ильяса Шакирова — и, представившись, объявил:

— Я к вам по делу.

Его встретил внимательный взгляд:

— Слушаю вас.

— На территории вашего участка найден труп неизвестного мужчины. Нам нужно срочно выяснить его личность. — Вытащив фотографию из сумки, Виталий Викторович протянул ее участковому и поинтересовался: — Вам не доводилось его видеть?

— Фотография посмертная? — с некоторым сомнением спросил Шакиров.

— Именно так.

— А ведь как живой выглядит… — покачал головой старший лейтенант, — никогда бы не подумал… Знаю я этого человека. Это гражданин Поляков. Константин Григорьевич Поляков… Возраст — двадцать девять лет. Заместитель директора и преподаватель химико-технологического техникума. Он проживает… точнее, проживал… в четырехэтажном доме рядом с Красными воротами.

— Адрес можете назвать?

— Улица Степана Халтурина, дом три, квартира четырнадцать.

— У него есть семья?

— Да, он женат, — ответил участковый, возвращая фотографию Виталию Викторовичу. — У него есть сын шести лет, зовут Ваней. Супруга у него… Как же ее зовут, запамятовал… Имя у нее еще такое иностранное… А, вспомнил! Инга Владимировна. В девичестве носила фамилию Фоменко. Насколько мне известно, нигде не работает, домохозяйка…

Вернувшись в отдел, капитан Рожнов доложил о своем разговоре с участковым начальнику отдела майору Щелкунову. Сведения Валентина Николаевича целиком и полностью совпадали с данными, полученными от старшего лейтенанта Шакирова.

— Это уже кое-что, — выслушав доклад подчиненного, сказал майор. — Вот что сделаем… Кто, как не жена, должна первой узнать о смерти мужа. Выслушивать подобное всегда очень тяжело. Зинаида, — перевел он взгляд на лейтенанта Кац, — ты сейчас пойдешь к вдове и сообщишь ей о смерти ее мужа, а потом деликатно ее допросишь. Как ты это умееешь…

— Хорошо, Виталий Викторович.

Зинаида прошла мимо Красной арки и вышла на улицу Степана Халтурина, в конце которой проживал ее дед, участник Гражданской войны. Любимым занятием старика со дня выхода его на пенсию оставалась история, а особый интерес вызывала именно российская хроника. Лет десять назад дед рассказал ей, тогда еще ученице средней школы, в честь кого была названа улица. Зинаида была очень удивлена, когда узнала подробности, о которых не сообщали в школе. Например, то, что во время взрыва в Зимнем дворце в 1880 году, осуществленного Степаном Халтуриным, в нижнем этаже дворца погибли одиннадцать военнослужащих нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, а еще пятьдесят шесть человек были серьезно ранены. Все погибшие являлись героями Русско-турецкой войны. Особенно удивительно прозвучал тот факт, что Александр II повелел «зачислить на вечный пансион» семьи убитых гвардейцев.

Закрываясь от сильного ветра, Зинаида подошла к подъезду, перед которым, исколотый острыми длинными ветками, белым поломанным ангелом лежал на земле грустный снеговик. Понемногу вечерело, на небе через серую мглу едва пробивалась россыпь звезд, следующий день обещал быть таким же холодным и ветреным. Кроны деревьев под сильными порывами ветра гнулись и пошатывались, словно от сильного перепоя.

Зинаида вошла в сумрачный, стылый подъезд. Отыскав нужную квартиру, постучала в дверь, обитую черным дерматином. Ей открыла молодая, высокая белокурая женщина около тридцати лет в синем атласном халате. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не слегка насупленный взгляд, с которым она встретила Зинаиду.

Показав удостоверение, лейтенант Кац произнесла:

— Я из милиции, разрешите войти.

Красивые губы едва шевельнулись, словно она собиралась возразить, но передумала, после чего уверенно произнесла:

— Проходите.

Зинаида вошла в квартиру. Обстановка в комнате обыкновенная, безо всяких излишеств. В ней имелось ровно то, что требовалось для проживания: шкаф для белья, стол для обеда, четыре стула, два табурета, панцирная кровать вдоль стены, на стене висел небольшой узорчатый ковер, какие висят в каждой второй квартире у граждан среднего достатка; на стене несколько довоенных и военных фотографий.

— Я вам хотела сообщить, что неподалеку от городской клинической больницы в лесопосадке был обнаружен труп мужчины. Его опознали как вашего мужа, Константина Григорьевича Полякова.

Известие о смерти близкого человека женщины встречают по-разному. Бывает, что, услышав подобное, некоторые просто падают в обморок. Хорошо, если кто-то находится рядом, тогда он может поддержать падающую (Зинаида Кац была готова к подобному исходу). Нередко случается, что при падении человек сильно травмируется, и к боли моральной, связанной с потерей близкого и родного человека, примешиваются и физические страдания от травм при падении.

Некоторые женщины вдруг впадают в глубокую прострацию. Тормошить их бесполезно, результат будет нулевой: стоит как истукан и даже глазами не моргает. Весьма опасное состояние. Газета «Городские ведомости» в пятнадцатом году написала про одну сорокалетнюю женщину по имени Феврония Малышева. Ее единственный сын погиб в марте 1915 года, в Первую мировую войну, во время Карпатской операции. Артиллерийским снарядом его разорвало пополам — нижняя часть тела отлетела на расстояние двадцать с лишним метров. Феврония, услышав трагическую весть, застыла от нахлынувшего горя и два с лишним дня так и простояла не шелохнувшись. На третьи сутки, отказавшись от еды и питья, она легла на кровать и, пролежав так с открытыми глазами еще три дня, тихо отошла в мир иной, не проронив ни слова…

Очень часто женщины встречают горькую весть истошным криком, в котором кроме неподдельного страдания слышны жалоба на немилосердную судьбу, мучения от потери любимого человека, тревога за малолетних детей, которых предстоит поднимать в одиночестве, без кормильца. От такого невыносимого зрелища даже у самого стойкого пробивается слеза и вспыхивает желание поддержать несчастную женщину хотя бы словом.

Но большинство вдов просто плачут от безысходности. Беззвучно или навзрыд.

Реакция Инги Владимировны отличалась от всех перечисленных. Известие о смерти мужа она восприняла внешне спокойно, только глаза ее заметно округлились…

— Я бы хотела с вами поговорить о вашем муже, — продолжала лейтенант Кац. — Может, ему кто-то угрожал в последнее время? Может, он был чем-то расстроен? Важно знать, с кем он встречался в последнее время, с кем разговаривал. Для нас имеет значение любая деталь. Возможно, именно она позволит нам раскрыть личность преступника.

Некоторое время Инга Владимировна молчала, а потом неожиданно приложила палец к губам и, посмотрев темно-бирюзовыми глазами на приоткрытую дверь второй комнаты, негромко произнесла:

— Тише, пожалуйста, вы можете ребенка разбудить, он очень чутко спит.

Лейтенант Кац лишь слегка пожала плечами. Странно, что хозяйка услышала в ее вопросах какие-то громкие интонации. Поведение вдовы выглядело довольно необычным. Не исключено, что женщина после ужасного сообщения находилась немного не в себе, такое тоже случается. Ей следует дать некоторое время, чтобы она успокоилась и смирилась с обрушившимся на нее горем.

— Как скажете, — тихо произнесла Зинаида. — Я зайду к вам в следующий раз.

Попрощавшись, она вышла из комнаты.

Вернувшись в управление, Кац рассказала о своей встрече с вдовой майору Щелкунову. Поведение Инги Владимировны тоже показалось ему своеобразным.

— Возможно, ты и права, — внимательно выслушав доклад лейтенанта, сказал майор. — Женщину, которая не в себе, не следует подвергать допросу, толку никакого не будет… Но опознание трупа завтра все равно придется произвести — таков порядок. Так что будь готова с утра вновь наведаться к вдове…

Виталий Викторович ободряюще посмотрел на Зинаиду Борисовну, в ответ она лишь слабо улыбнулась.

Прежде Зинаида никогда не верила в любовь с первого взгляда. Ей казалось, что это сильное чувство всегда развивается постепенно и крепнет только после того, как получше узнаешь человека.

Но все произошло прямо наоборот.

В сорок третьем, когда ее, помощника прокурора железной дороги, перевели в следственную группу в отделение милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе и приписали к отделу по борьбе с бандитизмом (соответственно, поменяли чин юриста первого класса на звание младшего лейтенанта), отделом руководил тогда еще капитан милиции Виталий Викторович Щелкунов. Едва она увидела капитана, как сразу поняла, что пропала! Будто окунулась с головой в омут, из которого нет возврата. Замерло девичье сердечко: что, если им не доведется быть вместе, тогда вся ее последующая жизнь станет не такой, о которой ей мечталось, — будет унылой и горькой, отравленной надеждой, которой не суждено будет сбыться.

С тех самых пор чувства ее к Виталию Щелкунову приобрели столь всеобъемлющий характер, что заполонили не только ее сердце, но и все ее существо. И совладать с этим не было ни сил, ни тем более желания…

Зинаида постаралась сделать все возможное, чтобы стать незаменимым работником в отделе капитана Щелкунова. Поручения Виталия Викторовича всегда исполнялись четко и в срок, да так, что не возникало никаких последующих вопросов и не существовало прочей неопределенной туманности.

Немногим позже Виталий Щелкунов получил звание майора и принял городское отделение милиции, а вскоре его перевели на должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством уже городского Управления МВД. И он, правда не сразу, перетащил к себе двух незаменимых сотрудников из своего бывшего отделения: оперуполномоченного Валентина Николаевича Рожнова и следователя Зинаиду Борисовну Кац.

В тот день Зинаида чувствовала себя по-настоящему счастливой. Любящей женщине нужно не так уж и много — главное, чтобы мужчина, которого любишь, находился рядом: видеть его ежедневно, общаться с ним, смотреть в его ясные глаза. Однако со временем ее чувство начало приобретать горчичный привкус. Видеть его каждый день и всякий раз убеждаться в том, что любимый человек холоден к ней и не желает видеть в ней женщину, становилось для Зины нестерпимой мукой, справляться с которой было с каждым днем все труднее. А когда у Щелкунова появилась женщина — бывшая свидетельница по делу о пропаже студента Авиационного института Полина Терехина, — жить стало и вовсе невмоготу…

То, что у Виталия Викторовича появилась женщина, Зинаида Борисовна узнала весной сорок восьмого года, когда вместе с майором Щелкуновым проводила оперативно-следственные мероприятия по поводу кражи продовольственных товаров из железнодорожных вагонов на станции «Восстания». Встречи его с Терехиной носили регулярный характер, а это означало, что она занимает в судьбе Виталия Викторовича какое-то значащее место. Сделанное открытие было еще одним серьезным ударом по чувствам и самолюбию Зинаиды Кац и напрочь разрушало призрачные надежды, которые еще теплились в ее душе. Возможно, что на ее месте другая опустила бы руки, призналась себе, что любимого мужчину она не сумеет заинтересовать как женщина, однако Зинаида Борисовна была слеплена из другого теста. Она решила выяснить, куда это майор Щелкунов отправляется за женской лаской, чтобы понять, как следует поступать дальше. В один из вечеров ей удалось выследить Виталия и установить, что он захаживает в один небольшой домик с маленьким приусадебным участком в Ягодной слободе.

Вскоре она узнала о сопернице почти все: Полина Андреевна Терехина была вдовой погибшего фронтовика; имела на иждивении мальчика восьми лет и девочку семи. Познакомился же майор Щелкунов с ней в то время, когда вел запутанное и сложное дело о давней пропаже студента Авиационного института, случившейся в 1938 году. Тогда группа студентов ушла в поход на реку Свиягу, а вернулась обратно в город, недосчитавшись одного из них. Куда подевался их товарищ, никто ответить не сумел или не захотел. Майору Щелкунову удалось раскрыть это дело быстро, затем довести его до суда. Именно во время расследования этой темной истории он и сошелся с одной из свидетельниц…

Зинаида Борисовна стала всерьез подумывать о переводе из отдела в любое другое место, пусть даже и с понижением в должности. Главное, чтобы подальше от Виталия и уж точно не в городском Управлении Министерства внутренних дел. Ее даже вполне устроило бы — так она думала поначалу — вернуться в следственную группу отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе, где она начинала свою службу как следователь милиции. Возможно, перевод в скором времени произошел бы, если бы с наступлением октября Зинаида не почувствовала, что Полина из жизни Виталия Викторовича исчезла. Подобные вещи женщины чувствуют практически безошибочно…

Что касается самого майора, он, конечно, не мог не заметить взгляды Зинаиды, которые не единожды ловил на себе. Они буквально взывали к ответной любви: «Почему же ты меня не замечаешь? Я хочу быть рядом с тобой и днем, и ночью! Всегда!» Виталий Викторович упрямо отводил глаза и быстро забывал об этом: не до женских немых вопросов, когда дел в отделе невпроворот. К тому же это весьма скверное дело — заводить любовные романы на службе. Как правило, ничем хорошим они не заканчиваются. Конечно, без женщины иногда бывало тяжеловато: хотелось душевного тепла, ласки, семейного уюта, но при нынешнем плотном графике работы обзаводиться какими-то отношениями не представлялось возможным, и какого-либо просвета в этом плотном графике у него не предвиделось.

Когда в его жизни появилась добрая и покладистая Полина, он, неожиданно для самого себя, стал прикипать к ней. Душевной теплоты и женской ласки в его жизни теперь присутствовало несравненно больше. Майор наведывался к Полине Терехиной в Ягодную слободу стабильно два раза в неделю. Они подолгу проводили время вместе, выходили с детьми на прогулки в лес, что-то обсуждали, порой весело спорили, их отношения где-то походили на образцовую семью, с которой всем остальным следует брать пример. Но — только походили. Полина не верила, что их общение может перерасти в нечто большее, хотя в нем присутствовало немало хорошего: долгие вечера, проведенные вместе; нежность, страсть и много чего другого. Виталий занимался хозяйскими делами: колол дрова, складывая их в аккуратную поленницу; привел в порядок покосившийся сарай; заменил в плетне прогнившие дощечки; нашел даже время, чтобы выложить камнями дорожку, ведущую от калитки к входной двери. Все у них было! Отсутствовали лишь общность интересов и желание как можно ближе понять друг друга. А без этого семья словно кирпичная кладка без связующего раствора — толкни такую стену, и она рассыпается.

Кроме того, Полину заботило только одно: накормить детей, одеть и обуть их, обстирать и сделать так, чтобы они как можно реже болели и чтобы в доме присутствовали чистота и порядок. Ее мало волновало, что Щелкунов последние два дня не мог сомкнуть глаз: сначала искал громщика[1] Емельяна Черпакова с погонялом Черпак и его помощника Василия Лыжина; затем вычислял, где могут затаиться преступники, устраивал засады в местах их возможного появления, караулил на блатхатах. И все без толку!

Виталию Викторовичу иногда хотелось поделиться с Полиной своими проблемами, рассказать кое-что о своей работе. Но как только он начинал говорить, сразу натыкался на ее отрешенный взгляд, и желание исповедоваться тотчас пропадало. Полина явно не слушала его и думала о чем-то другом. Это означало одно — отношения их непрочны, они уже дали ощутимую трещину и скоро придут к логическому завершению… Так оно в скором времени и произошло. Виталий Викторович стал приходить к Полине все реже, и однажды настал тот день, когда он вроде бы и отправился к ней, но вдруг остановился в задумчивости, постоял минуту-другую, повертел головой во все стороны и… повернул назад. Больше он в Ягодную слободу не приходил…

Как-то в один из осенних ненастных вечеров, уже в довольно позднее время, Виталий Викторович засиделся в своем кабинете за бумагами. Бумаги — это было тотальное бедствие в его работе: писать их он не любил. Обычно в самом начале рабочего дня целый час посвящал документам, чтобы как можно быстрее сбыть их с рук. Но последние три дня он находился в большой запарке, времени заниматься документами катастрофически не хватало, однако сроки сдачи отчетов и других сопутствующих документов поджимали. А ведь еще следовало составить анализ оперативной обстановки в городе; сделать прогнозы на ближайшие месяцы; завизировать заявления от граждан; расписать планы совместных мероприятий с прокуратурой… Важно глубоко вникнуть в возникшую проблему и правильно решить, кому следует поручить то или иное дело, чтобы успешнее выполнить поставленную задачу.

Особенно неприятны были жалобы, поступавшие порой на сотрудников отдела. Их следовало незамедлительно проверить, обжаловать и разъяснить вышестоящему начальству, что их деяния происходили в соответствии с установленным законодательством порядком. Если вовремя этого не сделать, то заявление будет направлено надзирающему прокурору. Чаще всего жалобщики в своем заявлении указывали, что к ним были применены жесткие меры во время задержания. Как же в противном случае следовало с ними поступить, если подозреваемые пытались оказать сопротивление сотрудникам милиции? Не по головке же их гладить!

Выслушав обстоятельный доклад Рожнова, Виталий Викторович решил лично наведаться к Инге Поляковой и поговорить с ней. То, что она не любила своего благоверного, майору Щелкунову стало ясно еще с того самого момента, когда он наблюдал за ней в прохладном помещении морга: на лице вдовы ни капли сожаления или участия, в глазах — лишь отвращение и неприязнь. По поводу смерти мужа, образно говоря, не было пролито ею ни единой слезинки.

Что касается слез, не все женщины плачут, это правда. Часто такое поведение связано с семейным воспитанием или религиозными постулатами. Например, в 1913 году в Казани пролетка насмерть сбила его сиятельство князя Сакая Черпакаевича Маматкозина-Секаева на улице Воскресенской. Его супруга, княгиня Бакира Чепкуновна, не пустила ни единой слезы, когда бездыханное тело мужа внесли в дом для прощания, не расплакалась и позже, когда мужа провожали в последний путь и предавали его бренное тело земле. Лицо княгини оставалось непроницаемым, будто бы бесчувственным. Разговоры по этому поводу в городе разные ходили: дескать, не любила княгиня мужа, и что у них, у магометан, плакать при кончине родственников якобы не положено.

А наша русская баба как? Любила она своего мужа при жизни или не любила, разницы-то особой нет, — обязательно заголосит, зальет застывшее лицо покойного супруга слезами и будет плакать безостановочно и вполне искренне. Да еще волосы на себе примется рвать, подвывая и колотясь лбом о крышку гроба. А что Бакира Маматкозина-Секаева? А вот что… Через неделю, выследив кучера той самой пролетки (как оказалось, в своей смерти был повинен сам князь Маматкозин-Секаев, поскольку был сильно выпивши и попал под колеса пролетки из-за того, что не сумел удержать равновесие на тротуаре и повалился на дорогу прямо под колеса), княгиня зарезала его кинжалом, нанеся тридцать восемь колото-резаных ран, шестнадцать из которых оказались смертельными. Выбросив нож, она спокойно удалилась в свой дом и стала дожидаться полиции. И опять ни единой слезинки не пролила!

Наличие у Поляковой любовников наводило на определенные невеселые размышления, первое из которых и, пожалуй, самое основное: уж не замешана ли сама Инга Владимировна в убийстве супруга? Подобное тоже, увы, нередко происходит. Скажем, в том же тринадцатом году недавняя выпускница казанской Мариинской женской гимназии Анна Николаевна Бахметева, дочь попечителя Средневолжского учебного округа, отравила мышиным ядом своего благоверного — статского советника и дважды орденоносца Георгия Константиновича Бахметева. В ходе следствия выяснилось, что убийство она совершила ради своего тайного возлюбленного, конюха Пантелея Скорохватко. Воспылала к нему страстью после того, как случайно увидела его выходящим из бани нагишом.

Женская душа — это вообще одни сплошные сумерки да потемки. Порой они и сами не могут разобраться, какие такие призраки будоражат их дамское естество и как с ними совладать. Именно поэтому Виталий Викторович решил лично поговорить с Поляковой, заглянуть в ее глаза и попытаться что-нибудь в них прочесть. Личное общение может сказать о человеке многое.

Когда майор Щелкунов позвонил в дверь квартиры Поляковых, ему открыла молодая женщина с безукоризненно выщипанными бровями, глазами цвета бирюзы, умело подкрашенными тонкими губами и с модной прической «холодная волна», весьма популярной в годы НЭПа да и поныне не утратившей своей актуальности. Особенность прически заключалась в том, что волосы укладывались локонами в форме волны, спускающимися в разных направлениях, что молодило лицо и придавало прическе и образу женщины в целом элегантность и некое кокетство.

Одета Инга Владимировна была не в домашний халат и отнюдь не в черную траурную одежду, как требовало того трагическое происшествие. На ней была темно-синяя слегка расклешенная юбка, легкая блузка малахитового цвета, поверх которой был надет атласный жакет с расширенными карманами и подплечниками. На шее в один узел был повязан белый шарф из тончайшего капрона. В руках Полякова держала небольшой берет и миниатюрную кожаную сумочку-конверт, куда кроме зеркальца, помады и небольшого флакончика духов мало что еще могло поместиться. На стройных ногах надеты чулки из тонкого фильдеперса, которые можно было купить исключительно на черном рынке за баснословные деньги, и босоножки на платформе.

— Здравствуйте, Инга Владимировна. Я — майор милиции Щелкунов, — показал Виталий Викторович свое удостоверение. — У вас найдется для меня немного времени?

Молодая женщина либо куда-то собиралась и визит милицейского майора нарушал ее планы, либо кого-то ждала и приоделась как раз к его приходу. Было заметно, что появление майора милиции никак не укладывалось в ее планы. Инга Владимировна слегка смешалась, но быстро взяла себя в руки и спросила:

— Вы, кажется, присутствовали на допросе, его ваша молодая сотрудница проводила.

— Присутствовал.

— У вас ко мне остались какие-то вопросы?

— Кое-что осталось, — ответил майор, продолжая разглядывать хозяйку квартиры.

— О чем вы хотели бы со мной поговорить?

— Я бы хотел поговорить с вами о вашем погибшем муже. Понимаю всю тяжесть вашей утраты, но что поделаешь, служба! Мы должны разыскать убийцу. И желательно сделать это как можно раньше.

— А можно вы зададите мне ваши вопросы немного попозже, — без всякой просительной интонации произнесла Инга Полякова. — Мне надо дослушать радиопостановку.

Только сейчас Виталий Викторович обратил внимание, что на кухне репродуктор передает радиоспектакль «Собака на сене» Лопе де Вега. Спектакль уже заканчивался, и слуга Тристан в исполнении лауреата Сталинской премии первой степени Бориса Толмазова уже выдал своего хозяина за исчезнувшего двадцать лет назад сына графа Людовико Теодоро, а далее… Диана, графиня де Бельфор, отказывается воспользоваться благородством Теодоро и тверда в своем намерении стать его женой. Счастью графа Лудовико нет предела: он не только отыскал сына, но обрел еще и дочь…

— Мы можем послушать вместе.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Майор Щелкунов послушно устроился на предложенном стуле и вынужден был дослушать радиоспектакль до конца. «Весьма необычно вдова Константина Полякова проводит дни траура. Есть такая оперетта Франца Легара “Веселая вдова”, — подумал он, продолжая разглядывать дорогостоящий парадный наряд хозяйки квартиры. — Уж очень она на нее похожа!» У него уже не оставалось никаких сомнений в том, что Инга Полякова не только не опечалена гибелью мужа, но явно удовлетворена трагической развязкой. «А может, смерть мужа прошла не без ее участия? — снова подумалось майору. — Не одеваются столь роскошно в дни траура. Как-то уж очень неприлично… Пусть даже если она совсем не любила своего благоверного».

— А вы ведь не любили своего мужа, верно? — спросил он после того, как завершился спектакль. Чего ходить вокруг да около — вдова заслужила такие вопросы.

— Не любила! — почти выкрикнула Полякова и с вызовом посмотрела на Виталия Викторовича. — Так бывает, знаете ли… Или это запрещено?

— Что же тогда жили с ним, если он был вам в тягость? — задал следующий вопрос Щелкунов, прекрасно понимая, какой его ожидает ответ.

И когда женщина заговорила, он понял, что не ошибся в своих предположениях. Как-то уж все они, эти «несчастные» женщины, обремененные нежелательным замужеством, предсказуемы.

— Глупость совершила по молодости. Не за того замуж вышла, а потом уже что-то менять было поздно, — мельком глянула на него Инга Полякова и стала говорить то, о чем Виталий Викторович уже и сам догадался: — Поначалу все было прекрасно, можно даже сказать, что я была счастлива. Затем война грянула, сынишка родился. А каково одной с ребенком мыкаться, тем более во время войны безо всякой поддержки… Вы знаете? — добавила она таким тоном, словно это именно майор Щелкунов был виновником всех ее переживаний и невзгод и теперь ему персонально надлежало отвечать за все лишения, выпавшие на ее незавидную бабью долю.

— Вы не одна такая, — сдержанно напомнил он. — К сожалению, война многим принесла несчастья. Пошли бы работать, к примеру, как это сделали многие, глядишь, все понемногу наладилось бы. Сейчас рабочие руки всюду нужны.

— Я ничего не умею делать… — поникшим голосом заговорила Полякова. — Специальности никакой у меня нет, я вышла замуж почти сразу после окончания школы, даже выучиться ни на кого не успела. Родился Ваня, пошли пеленки, распашонки…

— А посуду мыть вы умеете? — задал неожиданный вопрос майор.

— Разумеется… — не сразу ответила она.

— Ну, так пошли бы посудомойкой в какую-нибудь столовую или чайную.

— В столовую или чайную? Посудомойкой? — скривилась Инга Владимировна. — Чтобы я стала мыть посуду за кем-то? Вы что, меня обидеть хотите?

— А при чем тут это? — вполне искренне удивился Щелкунов. — Работу при желании всегда можно найти. У нас безработицы нет, мы ведь не какие-нибудь там Американские Штаты… А потом, в нашей стране любая работа в почете. Или вам в школе об этом не рассказывали?

Заметив, что эта тема Поляковой неприятна и она может замкнуться при дальнейшем разговоре и вообще перестать отвечать на вопросы, Виталий Викторович решил перевести беседу в иное русло. Вспомнив про ухажеров Поляковой, о которых ему рассказал капитан Рожнов, он без обиняков спросил:

— У вас есть какие-то мужчины, с которыми вы сейчас встречаетесь? Мне бы хотелось, чтобы вы ответили на мой вопрос откровенно.

— А разве это каким-то образом касается убийства моего мужа? — безо всякого смущения спросила Инга Владимировна.

— Это не личное любопытство. Если я задаю такой вопрос, значит, касается, — ответил Виталий Викторович, оставаясь невозмутимым. Слегка подумав, он добавил: — Причем касается напрямую.

— Что ж, если вы так желаете… — Полякова продолжала смотреть на майора, как люди смотрят на какие-нибудь неодушевленные предметы, не имеющие для них особого значения. Для себя она уже все решила. — Я встречаюсь с одним интересным мужчиной. Он мой любовник, причем уже очень давно.

— Мне важно знать, кто он и как его зовут, — продолжил допрос Щелкунов, явно заинтересовавшись любовником Поляковой.

Вытащив из кармана небольшой блокнот с хорошо заточенным карандашом, он приготовился записывать.

— Очень хороший человек. Врач. Хирург. Зовут его Степаном.

— Его полное имя?

— Степан Федорович Горюнов.

А вот это уже настораживало. При осмотре трупа судмедэксперт сказал, что рана на шее трупа была нанесена предположительно острым скальпелем, то бишь хирургическим инструментом. Да и сам труп был обнаружен недалеко от городской клинической больницы. Два совпадения — это уже не случайность, а некоторая закономерность. Неужели нашелся подозреваемый?

— У вас ведь ребенок… — в некоторой задумчивости произнес майор.

— И что с того? — с неким вызовом приподняла подбородок Инга Владимировна.

— Ребенок подрастает и начинает все понимать, как он отнесется к тому, что его мать изменяла отцу?

— Меня это не особенно интересует. Вырастет, у него будет своя жизнь, вот тогда поймет!

— Сын точно от вашего мужа? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Какое это имеет значение? — слегка возмутилась Полякова. — Тем более сейчас…

— Большое, — твердо произнес майор и посмотрел прямо в глаза женщине.

— Думаю, что да, — после недолгого молчания ответила Инга Владимировна и слегка прикусила губу.

— Думаете, но не уверены?

Последующее молчание подтверждало, что она и сама не уверена, от кого прижила сына: от Полякова или от Горюнова. Значит, отношения с неким Горюновым действительно очень давние и гораздо более глубокие, чем может показаться на первый взгляд. И долгие годы замужества не сумели развести любовников в разные стороны.

— А ваш муж догадывался о вашем возлюбленном?

— Думаю, что догадывался, — прозвучал ответ. Не сразу, правда.

— И он молчал?!

— Видно, его все устраивало… — передернула плечами вдова.

— А где Горюнов работает, вы знаете?

— Конечно, знаю. Он работает в городской клинической больнице…

«Вот и подтверждение! — У Щелкунова пробежал холодок по спине. — Вряд ли это простое совпадение. Значит, в деле имеется подозреваемый». Он хотел уже распрощаться с хозяйкой квартиры, но вспомнил, что всезнающая соседка упоминала еще второго ухажера Инги Владимировны, с холеными усиками, и задал еще один вопрос:

— А ваш второй… ухажер? Кто он?

— Какой еще второй? — удивленно подняла бровки Инга Полякова. — Нет у меня никакого второго ухажера!

— Вас видела с ним ваша соседка. Импозантный мужчина с тонкими усиками, — напомнил Виталий Викторович.

— Уж не тетя ли Маша это вам сказала? — скривила губы Полякова. — У нее недостаток такой… Она о нас все знает! Сидит на лавочке, выдумывает всякие сплетни! Нет у меня никакого второго…

При осмотре трупа Полякова были тщательно исследованы и следы на месте преступления, благо что на свежем снежке они просматривались весьма отчетливо. Одни следы принадлежали убитому Полякову, а вот вторые, и в этом не было никакого сомнения, были следами убийцы, потому что иных отпечатков ног возле трупа больше не обнаружилось. Следы соответствовали сорок первому размеру. В общем-то, не очень большому для мужчины, если, конечно же, убийцей действительно был мужчина.

Допросить хирурга Горюнова майор Щелкунов поручил Зинаиде, но она неожиданно свалилась с высокой температурой — имелось обоснованное подозрение на двухстороннее воспаление легких. Виталий Викторович купил на базаре небольшую баночку меда и велел ей никуда не выходить и дожидаться участкового врача. На что Зинаида Борисовна в шутливой форме ответила:

— Есть…

Можно было отправить в горбольницу Валентина Рожнова, но тот после признания Инги Поляковой опрашивал ее соседей по дому и бывших сослуживцев покойного. А это не один и не два человека. Опросы и записи отнимали очень много времени. А некоторых и вовсе предстояло допросить по второму разу.

Так что в больницу, чтобы опросить подозреваемого Горюнова и медперсонал, дежуривший в вечер убийства, Виталий Викторович отправился сам. Впрочем, не впервой!

Дело об убийстве Константина Полякова свалилось на майора буквально через неделю после завершения дела о так называемых «масочниках» — так оперативники и следователи называли дело о банде комсомольцев — передовиков производства (один из них был даже орденоносец, кавалер ордена Трудового Красного Знамени), грабивших в масках зверей: волка, лисицы, зайца, медведя и льва.

Поначалу они обворовывали по наводке знакомого участкового барыг и спекулянтов, нажившихся в годы войны на бедах и горестях простых людей. Среди ограбленных комсомольцами были бывшая заместитель начальника Управления нормированного снабжения Раиля Низамовна Низамутдинова, ведавшая до конца сорок седьмого года продовольственными карточками на хлеб, крупы, жиры, макаронные изделия, мясо, рыбу, не забывая при этом о себе, причем сильно не забывая… Весь неучтенный товар за большие деньги продавался в годы войны на черном рынке. Утрата продовольственных карточек грозила семье огромной бедой, нередко заканчивающейся голодными обмороками.

Был среди экспроприированных «ударниками труда» начальник отдела снабжения Республиканского треста хлебопекарной промышленности Яков Михайлович Шпейер, наживший на ворованной муке, яйцах и сливочном масле десятки тысяч рублей. Денежки хранились, естественно, у него дома. Также попал под «экспроприацию» комсомольцев-передовиков Рустам Мирзоевич Исаев, один из ответственных работников советской торговли, напрямую связанный с Центральным рынком города. Он ведал учетом и контролем, если иначе — воровал и себя же контролировал. А еще комсомольцы-налетчики весьма успешно ограбили заведующего сектором Госплана республики при Совете министров товарища Голохвастова Эдуарда Васильевича, также сильно пекущегося о своем личном достатке и благосостоянии. Никто из высокопоставленных чиновников в милицию по поводу ограбления заявлений не подавал. Потому как при перечислении похищенного имущества, а также наличности, составляющей десятки тысяч рублей, непременно возник бы вопрос: откуда, уважаемые товарищи, у вас такие деньги, когда вся страна живет по карточкам и едва ли не впроголодь?

Когда наводчика-участкового уволили из органов за пьянку, а деляги, торгаши и прохвосты, которых он вычислил, уже закончились, «передовики производства» после недолгого затишья принялись грабить магазины. Из «борцов за справедливость» (как они сами себя не без гордости называли) экспроприаторы превратились в обычных налетчиков, грабителей и убийц. Банда принялась грабить продуктовые и промтоварные магазины и даже совершила налет на сберегательную кассу, находящуюся на улице Пушкина. Не обходилось без жертв — гибли покупатели, продавцы, милиционеры. Без колебаний преступники избавлялись от свидетелей, увидевших их без масок. Поэтому отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД, в производстве которого было дело о «масочниках», довольно долгое время не имел никаких результатов по розыску и обезвреживанию банды — примет преступников попросту не имелось.

Два года банду не могли установить и обезвредить. Во время долгих и скрупулезных оперативно-разыскных и следственных действий все же удалось накопать информацию о личностях преступников и узнать приметы некоторых из них. Тогда никто не мог подумать, что костяк банды составляют молодые люди, активные заводские комсомольцы, передовики производства, работающие на оборонном авиационном заводе и ежедневно перевыполняющие производственный план, а не матерые уголовники, как это происходит в большинстве случаев.

Когда же членов банды удалось выявить и арестовать, сотрудники городского Управления милиции были крайне изумлены: безжалостными бандитами и убийцами оказались комсомольцы, получившие образование и воспитание уже при советской власти. Такого в Советской стране быть попросту не могло! А оно вон как обернулось…

Следствие по делу «масочников» еще продолжалось, требовалось уточнить некоторые детали, но было уже понятно, что за содеянное зло они получат по всей строгости закона…

Городская клиническая больница была построена недавно на месте развернутого в годы войны эвакогоспиталя. Это было новое здание в три этажа с новейшим медицинским оборудованием, включающим в себя рентгеновские аппараты с электронными трубками, что позволяло на раннем этапе диагностировать болезни, такие как рак и туберкулез, выявлять скрытые патологии, что значительно облегчало работу хирургов и весьма повышало качество лечения.

Хирургическое отделение располагалось на первом этаже.

Майор Щелкунов нацепил тряпичные бахилы с завязками и вошел в стеклянные двери. Усталая пожилая медсестра, сидевшая за столом, вопросительно глянула на него и громко спросила:

— Вы к кому, молодой человек?

— К Горюнову, — ответил Виталий Викторович, потоптавшись на месте.

— Степан Федорович сейчас на операции.

— И когда он освободится?

Медсестра, повернув голову, посмотрела на висевшие над головой большие круглые часы в черном корпусе и сказала:

— Не раньше чем через минут сорок. Операция серьезная, уже два часа идет.

— Можно я подожду его?

— Вон там у его кабинета посидите, — указала женщина на несколько стульев возле одной из дверей. — И наденьте, пожалуйста, халат.

— Слушаюсь, — дисциплинированно проговорил Щелкунов.

Он снял с вешалки у входа застиранный и не очень свежий белый халат, накинул его на плечи и прошел к кабинету Горюнова. Сев на стул, откинулся на широкую спинку, закрыл глаза и крепко задумался.

По какой-то неясной для него самого причине вспомнился комбат Еременко, его непосредственный командир, когда после четырехмесячных курсов Виталий Щелкунов получил звание младшего лейтенанта и был направлен на фронт. Капитан Василий Игнатьевич Еременко человеком был пожилым, степенным, и наверняка к его могучей фактуре подошел бы больше мундир генерала, на худой конец, полковника. Несмотря на то что Еременко был кадровый военный, он уже который год ходил в капитанах — с очередными званиями его почему-то обходили. Видно, на то была веская причина, о которой он умалчивал. На фронте, где нецензурная брань являлась нормой жизни, где ругались все, начиная от обозников и до самых высокопоставленных офицеров, Еременко среди всех отличался особой изощренностью в бранных словах. Оставалось только удивляться, где он отыскивает столь сочные и изысканные ругательства. Чужих мнений он совершенно не выносил, и когда на совещании у начштаба батальона кто-либо открывал рот, чтобы высказаться по поставленному вопросу, Василий Игнатьевич обрывал его и, глядя тяжелым взглядом ему в его глаза, крыл трехэтажным матом, а потом громким командным голосом строго проговаривал:

— Твой номер восемь. Когда надо — тогда спросим.

Когда же в сорок втором году лейтенант Щелкунов получил тяжелое ранение в грудь, именно капитан Еременко вместе с медсестричкой Феодосьей, которую солдаты звали Федей, вынесли его, обескровленного, из развороченной бомбой землянки и, оказав первую медицинскую помощь, доволокли до медсанбата. Вот так оно порой бывает…

Позже было долгое лечение в госпитале, а по выписке из него врачебная комиссия вынесла единогласное решение: лейтенанта Щелкунова комиссовать из армии вчистую, без возражений и проволочек. Через две недели по возвращении в Казань лейтенант Виталий Викторович Щелкунов уже служил в городском отделении милиции, в недавно учрежденном отделе по борьбе с бандитизмом…

В школьном классе обычно тридцать с лишним учеников. Приятелей среди них может быть с десяток. А вот друзей настоящих много не бывает — всего-то двое или трое. Но лучший друг всегда один. Таковым для Коськи Полякова был Степка Горюнов.

Они знакомы с первого класса. А со второго уже сидели за одной партой. Мальчишки были разными — и внешне, и по характеру. Константин — худощавый, высокий, а Степан среднего роста и плечист. Горюнов прослыл молчуном. Учился прилежно, особенно ему давались предметы, относящиеся к точным наукам: арифметика, затем алгебра и геометрия, немногим позже полюбилась физика. А Поляков, напротив, терпеть не мог математику, зато у него всегда было «отлично» по гуманитарным предметам.

В восьмом классе они влюбились в одноклассницу по имени Инга Фоменко. Она и прежде им обоим нравилась, как и многим мальчишкам из класса, но уж не настолько, чтобы об этом долго думать. А тут как будто бы оба прозрели! Ухаживания сводились к совместным походам в кино и прогулкам по центральному парку. А в выпускном классе оба парня признались ей в любви. Но Инга предпочтения никому не отдавала: ей нравились оба, и она никого из них не хотела потерять.

Константин и Степан поступили в вузы. Поляков стал студентом историко-филологического факультета государственного университета. Видел себя выдающимся ученым-историком, совершающим научные открытия и публикующим научные статьи в престижных журналах, а в крупных научных издательствах — толстые монографии, которые будут переводиться на многие языки Европы. На последнем курсе он сделал предложение Инге Фоменко, поделившись при этом своими замечательными планами на будущее. Предложение Константина Инга приняла. Быть женой ученого, труды которого станут широко известными, — это замечательно! И не менее престижно, чем быть супругой заслуженного артиста или народного писателя. К тому же ученые хорошо обеспечены и не влачат нищенское существование.

А Горюнов выбрал для себя лечебный факультет медицинского института. Незадолго до окончания вуза он тоже предложил Инге руку и сердце, но был отвергнут легким сожалеющим покачиванием головы и единственным, но таким объемным словом: «Поздно». Все последующие месяцы Степан избегал встречи с Ингой, стараясь забыть ее навсегда. Однако получалось скверно, сердечная рана оказалась глубокой, не желала затягиваться и постоянно кровоточила… Окончив институт и получив диплом, он поступил в ординатуру по хирургии. Его формирование как специалиста пришлось на годы войны, и после углубленного образования по специальности он начал работать в одном из городских эвакогоспиталей, куда раненые поступали непрерывным потоком. Бывало, что у операционного стола приходилось простаивать по десять часов кряду: резал, зашивал, отрезал, спасая жизни раненых. Уставая, выходил на кратковременный перерыв, чтобы выкурить папиросу, выпить стакан крепкого чая, а затем вновь подходил к операционному столу, чтобы вытаскивать из пробитых и резаных тел колючие осколки и расплющенные пули; зашивать кровоточащие раны; удалять конечности, чтобы спасти от гангрены.

После окончания войны и преобразования эвакогоспиталя в городскую клиническую больницу Степан Федорович Горюнов сделался ведущим хирургом хирургического отделения клиники.

А постоянным любовником Инги Горюнов стал, уже поступив в ординатуру.

Инга с первого года замужества готова была на измену мужу со Степаном. Просто тогда дело дальше объятий и поцелуев не заходило: все же Костя Поляков был его другом, а связь с женой друга — это табу для людей честных и порядочных. Чуть позже Степан перешагнул и эту преграду. Близость с Ингой состоялась у него дома в один из редких выходных дней. Там, где большая любовь, дружба порой отходит на второй план. Тут уж ничего не поделаешь…

Поначалу они встречались от случая к случаю. Однако в конце 1945 года их тайные встречи стали носить регулярный характер, и Степан сделался ее постоянным любовником. К этому времени никаких угрызений совести у него уже не наблюдалось. Более того, со временем такое положение вещей его перестало устраивать — он хотел, чтобы Инга принадлежала ему всецело. Понемногу закрадывалась мысль: «А не от меня ли у Инги родился сын?» Не удержавшись, Степан как-то напрямую спросил ее об этом, но Инга только отмолчалась. Мысль о том, что ее ребенок вполне может быть его, не отпускала Степана и без конца будоражила душу. А вскоре он возненавидел своего бывшего друга, уверовав, что Ваня — его сын. С некоторых пор они уже не поддерживали прежних дружеских отношений, находили причины, чтобы уйти от посиделок, словно оба осознавали, что даже случайная встреча может привести к серьезному конфликту между ними.

Константин так и не сумел стать ученым-историком. По окончании университетского курса он был направлен простым учителем в школу-семилетку, а после обязательного срока отработки его пригласили на преподавательское место в техникум, которое Поляков воспринимал после своих злоключений в семилетней школе как большую удачу. В техникуме он стал преподавать на первых двух курсах и отдавался своей работе всецело.

Полякова поняла, что ошиблась в своем выборе. Было бы куда лучше, если бы она тогда согласилась стать женой Степана. В клинике он находился на хорошем счету, и у него имелось все необходимое — характер, талант, умение ладить с людьми, — чтобы продвинуться в своей профессии дальше, а это принесло бы в их общий дом еще больший достаток и благополучие. Конечно, можно было развестись с мужем и уйти к Степану, который ее давно уговаривает оставить Константина, но вряд ли она выиграет от такого размена. У нее есть сын, а от кого он, не столь важно. А уж переходить из домохозяйки в посудомойщицы и вовсе не нужное занятие. Полякова убедила себя в том, что нынешняя ситуация ее вполне устраивает. Безотказный Константин всегда находился рядом, похоже, он даже ни о чем не догадывался и до сих пор был без ума от своей жены. А Степан не только хороший друг, но и отличный любовник, и каждая встреча с ним вырывает ее из нудной семейной рутины. Заставляет почувствовать себя по-настоящему любимой и желанной женщиной.

Десять месяцев назад случилось одно важное событие, позволившее смириться с наличием и бесперспективного мужа, и доктора-любовника, встречи с которым стали к этому времени тоже рутинными и приносили все меньше удовольствия. Главное же — начала реализовываться самая заветная ее мечта: сделаться самостоятельной и независимой от всех обстоятельств. Ведь когда сильно мечтаешь о чем-то, в конечном итоге эта мечта сбывается…

Допрос врачебного персонала, дежурившего в вечер убийства гражданина Полякова, майор милиции Щелкунов решил провести таким образом, чтобы об этом не узнал Горюнов.

Выбрав вечерние часы, Виталий Викторович отправился домой к медсестре перевязочного кабинета Марии Игнатьевой. Почему он выбрал первой ее? Потому что она проживала на улице Кирова, и недалеко от нее, на Лево-Булачной улице, обитал санитар клиники Владимир Иванович Ипатьев, пожилой кряжистый фронтовик. Так что, не объезжая полгорода, можно было опросить двоих. Остальные свидетели квартировались в разных районах Казани, и добраться до каждого из них означало потратить практически все вечерние часы.

Мария Евгеньевна Игнатьева, медицинская сестра тридцати пяти лет, до работы в хирургическом отделении клинической больницы работала в эвакогоспитале, так что опыта по части перевязок раненых и ухода за прооперированными у нее было не занимать. Помимо выполнения чистых и гнойных перевязок, назначаемых хирургом, Мария Евгеньевна принимала участие в операциях различной сложности, стерилизовала медицинские инструменты и хирургический стол, а также вела учет расхода материалов для перевязок, белья и инструментов.

Жила медсестра Игнатьева близ Центрального рынка в старом купеческом доме, с печным отоплением на втором этаже и туалетом во дворе. Свободные от работы часы она коротала с парализованной свекровью, у которой шестнадцатого апреля сорок четвертого года отказали ноги, когда почтальонша принесла похоронное извещение о гибели гвардии старшего сержанта Федора Ивановича Игнатьева, «погибшего геройски при выполнении боевого задания в городе Джанкой» (так было сообщено в «похоронке»). Это был не треугольник, в какой по обыкновению складывались письма с фронта, а казенный конверт с официальной бумагой и маркой. Набравшись мужества, Мария Евгеньевна прочитала написанное, и ее тоже едва не хватил удар, — в их доме она сделалась уже третьей по счету вдовой, а всего там восемь квартир. Но пришлось как можно быстрее приходить в себя: надо было работать и заниматься свекровью, полеживать на постельке и жалеть себя времени не было. С тех пор так они и жили вдвоем — уже немолодые женщины, потерявшие близкого человека: одна сына, другая мужа, совершенно чужие друг другу, поскольку человека, связывающего их родством, уже не было на этой земле…

Майор Щелкунов отыскал нужный дом. Заходить не торопился, осознавая, что разговор выйдет нелегким. Сев на лавку, он вытянул натруженные ноги и неспешно закурил, наслаждаясь покоем. Где-то в самом верху перешептывались далекие звезды. Угрюмая осень неохотно сдавала свои позиции, а за ней неумолимо надвигалась стылая зима, обещавшая в этом году быть суровой. Виталий Викторович невольно поежился, вспомнив о том, что сейчас в его комнате холодно. Запас дров иссяк, осталось только с пяток тонких поленьев, которые он сожжет этой же ночью. Нужно будет забрать дрова, выписанные на его имя, иначе следующий день придется провести в стылой квартире. А еще Зинаиду следует проведать, разузнать, как она там.

Задул мерзлый ветерок и остудил лицо, а на потрескавшемся тротуаре возникла вдруг круговерть из выпавшей накануне снежной крупы.

— Браток, папироской не угостишь? — басовито прозвучало откуда-то сбоку.

Повернувшись, Виталий Викторович увидел на сколоченной тележке безногого молодого мужчину лет тридцати в старой телогрейке, без шапки, с добродушным лицом и веселыми, бесхитростными глазами.

Вытащив пачку «Беломора», майор передал их безногому, слегка наклонился и сказал:

— Возьми всю, друг. Там еще пять папирос осталось.

Оттолкнувшись руками от земли, безногий подкатил на тележке к Щелкунову.

— Благодарствую, — охотно принял подарок инвалид. Прикурив от спички, спросил: — Ты, часом, не к Марии?

— А что? — невольно насторожился майор.

— Да так… Ничего особенного, просто поинтересовался. Вроде бы больше и не к кому приходить-то, остальные все женщины уже в возрасте, ну и старухи еще остались. Парочка мужиков-инвалидов есть моего возраста — один без руки, а другой без ноги. А ты молодой да ладный. К кому тебе идти, ежели не к Марии?

Виталий Викторович внимательно посмотрел на безногого. В показном равнодушии скрывался острый интерес.

— Я пришел к Марии Евгеньевне как к свидетельнице, — ответил он. — Она проходит по одному делу, и мне нужно ее допросить. Вот, решил немного передохнуть, а то набегался за целый день… Тихо тут у вас.

— Так ты из милиции? — Губы парня неожиданно широко и дружелюбно растянулись. Не часто можно было увидеть, когда милицию встречают такой простецкой улыбкой. — А я-то уж подумал… Понимаешь, нравится она мне очень… Давно уже по ней сохну… Ног у меня нет, в сорок четвертом в Белоруссии их оставил… Но во всем остальном я справен. Когда в эвакуационном госпитале лежал, говорят, долго без сознания находился. А когда глаза открыл, вижу, на меня Мария смотрит, соседка моя. «Потерпи, — говорит, — Лешенька, все в порядке будет». Глаза большущие, лицо иконописное, прямо богиня!.. Один хирург обещал мне с протезами помочь, тогда я уже на своих ногах пойду к ней и сразу свататься буду. Как ты думаешь, получится у нас с ней что-то?

— Обязательно получится, Алексей, — поддержал безногого Виталий Викторович. — Только надо этого очень хотеть. А чего ждать обещанных протезов? Можно и сейчас какие-то знаки внимания ей подавать, пусть знает о твоих чувствах.

— Может, ты и прав… Спасибо тебе.

— Да ладно… Пройду к Марии Евгеньевне, время уже, — поднялся Щелкунов, — а то засиделся я тут у вас на лавочке. Так и коротал бы здесь вечерок…

— Удачи! — махнул на прощание безногий и покатил на своей тележке неизвестно куда, дымя папиросой.

У входной двери Виталий Викторович неожиданно обернулся:

— А как этого хирурга зовут, что протезы тебе обещал?

— Степан Федорович Горюнов. Я ведь сначала у него во время войны лежал, а потом еще пару раз он меня положил, когда эвакогоспиталь в больницу передали. Колдовал что-то с моими ногами. Да вот, увы, так и не выросли… А тебе-то он для какой надобности?

— Помочь кое-кому хотел… Может, через него получится протезы сделать, — с ходу придумал Щелкунов.

— Ах, вот оно что… Обращайся к Степану Федоровичу, не откажет. Золотой мужик!

На короткий стук дверь майору открыла хозяйка с усталым, неулыбчивым лицом.

— Вам кого? — удивленно протянула она негромким голосом, бросив короткий взгляд на гостя.

— Я не ошибся, вы Мария Евгеньевна Игнатьева? — вопросом на вопрос ответил Виталий Викторович.

— Да, это я, — удивленно произнесла женщина, сделав полшага назад.

— Майор Щелкунов, городское Управление МВД, — представился Виталий Викторович. — Разрешите войти?

Мария Евгеньевна снова молча отступила, предоставляя возможность пройти, и майор неспешно вошел в небольшую прихожую.

— Извините, в комнату я вас пригласить не могу, там свекровь больная лежит, — не глядя ему в глаза, произнесла Игнатьева. — Не успела я еще там прибраться… Давайте пройдем на кухню.

Они прошли в тесную кухоньку с небольшим оконцем на противоположной стороне, жестяным умывальником, керосинкой для готовки пищи и кипячения воды и обеденным столом, покрытым старой клеенкой. Над столом висел шкафчик с дверцей, кривобоко держащейся на одной петле.

— Присаживайтесь, — гостеприимно показала Мария Евгеньевна на табурет и, наконец, подняла глаза на майора: — Так что вы хотели?

— Я, собственно, вот по какому поводу, — начал Виталий Викторович. — В лесопарковой зоне недалеко от вашей клиники вечером во время вашего прошлого дежурства был обнаружен труп мужчины. Моя задача — опросить всех, кто дежурил в тот злополучный вечер в больнице. Не видели ли вы чего необычного в вечерние часы, не выходил ли кто-нибудь из клиники… Ну, не знаю… Может, подышать свежим воздухом или покурить, скажем? Может, кто-то из персонала клиники встретился вам где-то в коридоре или на лестнице выходящим…

— Я не выходила, — решительно заявила Мария Евгеньевна, — у меня работы было много. Про других ничего сказать не могу. Насколько мне известно, все были на своих рабочих местах. А покурить… для этого имеются специально отведенные места.

— А чего-либо необычного не заметили в тот вечер?

— Нет, — последовал короткий ответ.

— Ну, может, кто-то из персонала клиники все же выходил ненадолго на улицу, санитары, скажем, или врачи… — ненавязчиво допытывался Виталий Викторович, продолжая внимательно следить за реакцией медсестры. — Знаете, всякое бывает. Может, какой-то гость пришел, вот и вышли — ключи, например, от дома передать или записку какую-нибудь. Всякое ведь бывает.

— Не знаю, ничего такого не видела, — чуть подумав, ответила Мария Евгеньевна и посмотрела на майора взором, в котором знающий человек вполне реально мог прочитать следующее: чтоб ты скорее отвязался, без тебя хлопот полон рот!

Щелкунов был человеком проницательным, поэтому, выждав непродолжительную паузу, произнес:

— Хорошо. О нашем с вами разговоре, — он снова внимательно посмотрел на Игнатьеву, — никому ни слова! Понимаете, Мария Евгеньевна?

— Да, — кивнула женщина.

Когда майор вышел из дома, Алексея уже не было. На том месте, где стояла тележка, остались два окурка от папирос, а на черном грунте узкие следы от отъехавшей в темень тележки.

До дома на Лево-Булачной улице, где проживал санитар клиники Владимир Иванович Ипатьев, Щелкунов дошел менее чем за три минуты. На небольшой лавочке под уличным фонарем, несмотря на легкий морозец, на широкой лавке дружным рядком сидели бессмертные старухи и дружески улыбались подошедшему Щелкунову, будто знали о нем нечто такое, о чем он сам о себе и не догадывался. Видно, вышли на полчасика, чтобы подышать свежим воздухом, полузгать семечки и обменяться последними дворовыми новостями.

Проходя мимо них, майор громко поздоровался и в ответ услышал слаженный старушечий фальцет:

— Здравствуй, милок!

Прошел в подъезд, поднялся по скрипучим деревянным ступенькам и негромко постучал металлическим обручем о шершавый крашеный косяк. Дверь ему приоткрыл белобрысый мальчуган лет восьми и вопросительно уставился на гостя в щелку.

— Ипатьев Владимир Иванович здесь проживает? — вежливо спросил Виталий Викторович (с детьми он всегда разговаривал подчеркнуто почтительно и как с ровней).

— Деда, тебя дядька какой-то кличет! — крикнул внутрь квартиры мальчик и стремительно скрылся.

На зов пацаненка неспешно вышел пожилой лысоватый мужчина в стоптанных тапках и больших очках; за толстыми стеклами его глаза выглядели просто огромными.

— Я Владимир Иванович, — глянул на гостя Ипатьев. — Вы из домоуправления? Так я за все квитанции, что вы мне прислали, рассчитался, наверное, еще не дошли до вас. Подождите немного, через день-другой прибудут.

— Нет, я из милиции, — выудил из кармана майор служебное удостоверение и раскрыл его перед хозяином квартиры.

— Вот как… Отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством… Неожиданно, однако, прямо скажу вам! Дезертиром я не был. Воевал, как и все! Грешков каких-то тоже за собой не припоминаю. Что же, по-вашему, я такого натворил? — удивленно спросил Владимир Иванович, и майору показалось, что в словах старого Ипатьева прозвучала скрытая ирония или даже сарказм.

Настоящих фронтовиков, сражавшихся на передовой, дневавших и ночевавших в окопах, а не служивших глубоко в тылу писарями и хлеборезами, нельзя чем-либо напугать в этой жизни. Каждый из них повидал такое, чего невозможно даже представить. А уж грядущими неприятностями от милиции — тем более…

Щелкунов как бывший фронтовик легко расшифровал тон Ипатьева, поэтому не стал плести замысловатые кружева, ходить вокруг да около и без особых предисловий произнес:

— Владимир Иванович, вечером во время вашего прошлого дежурства кто-нибудь из медперсонала выходил из клиники?

— Нет. Точнее, не могу сказать, не видел, — промолвил пожилой санитар и внимательно посмотрел на майора своими понимающими и выразительными из-за стекол очков глазами.

— Может, врач какой выходил? Хирург… как его… — притворно задумался Виталий Викторович.

— Горюнов, имеете в виду? Степан Федорович? — подсказал Владимир Иванович.

— Точно! — почти натурально обрадовался подсказке Щелкунов. — Горюнов!

— Не могу ничего вам сказать по этому поводу, сам не видел, — прозвучал не очень-то устраивающий майора ответ. — У других поспрашивайте. Народу-то в больнице много, авось кто-то что-нибудь и видел…

— А кто мог видеть, по-вашему? — задал следующий вопрос Виталий Викторович, хотя ответ на него предположительно уже предугадывал: сейчас санитар скажет, что не знает, и спрашивать дальше еще что-либо будет совершенно бессмысленно.

Так оно и произошло.

— Не могу знать… как вас по званию-то? — снова внимательно посмотрел на Виталия Викторовича санитар. — Уж больно быстро вы свое удостоверение спрятали, даже с очками не успел прочитать.

— Майор, — серьезным тоном произнес Щелкунов.

— Не могу знать, товарищ майор, — по-военному ответил Владимир Иванович, и его глаза насмешливо сузились. — К Заре сходите, может, она что знает.

— Это что еще за заря?

— А Настя Лубянко, это ее так у нас в коллективе прозвали, — пояснил Владимир Иванович.

Больше Виталий Викторович вопросов санитару не задавал. Предупредив, что этот разговор должен остаться в тайне, он попрощался и вышел во двор.

На лавочке оставалась только морозоустойчивая старушка, самая старшая из них. Остальных, судя по всему, распугала надвигающаяся стужа. Попрощавшись с ней как со старой знакомой, майор вышел на улицу.

Виталий Викторович дошел до трамвайной остановки, на которой уже стояло несколько человек. Ждать трамвая пришлось недолго — дребезжащим сигналом вагоновожатая распугала пешеходов, беспечно перешагивающих через трамвайные пути, и остановила сцепленные два вагона ровно на остановке.

Щелкунов вошел во второй вагон, оказавшийся почти пустым, и поехал до Академической слободы. Благополучно проехав три остановки, он вышел, прошел скорым шагом два квартала и свернул на улицу Достоевского. Здесь, в старом двухэтажном деревянном доме с ушедшим под землю первым этажом, проживал с семьей молодой хирург Анатолий Васильевич Щербатов, внук профессора Духовной академии протоиерея Вячеслава Николаевича Щербатова, арестованного вместе с ректором академии и остальными преподавателями десять лет назад и сосланного на Соловки, где он безвестно и сгинул.

Поздоровавшись и представившись хозяину дома, майор задал ему те же самые вопросы, что до этого озвучил санитару клиники Ипатьеву и перевязочной сестре Игнатьевой. И получил те же самые ответы: никто во время дежурства помещение клинической больницы не покидал, в том числе и хирург Горюнов.

— А потом, ведь дежурные и не должны отлучаться, — с некоторым нравоучением произнес Щербатов. — Это будет даже не нарушение трудовой дисциплины, а профессиональное преступление! Им вверили здоровье и жизни людей, они за них отвечают. Помощь медперсонала может понадобиться в любую минуту. А где их тогда будут искать? Такой поступок будет расцениваться примерно так, как если бы караульный покинул свой пост.

Разговор с ассистентом Горюнова крепко разочаровал Виталия Викторовича. С полным неверием, что ему все же удастся добыть сведения, которые могли бы поколебать алиби Горюнова, он отправился на трамвае в Заречье — в ту часть города, что расположена за рекой Казанкой.

Медицинская сестра Анастасия Ивановна Лубянко, дежурившая в клинике в вечер убийства Константина Полякова, жила близ Алафузовского театра в Кировском районе. Это приметное здание появилось в Заречье в 1900 году, и своим внешним видом оно очень сильно напоминало петербургский Александринский театр. Помимо буфета, зала и помещений, относящихся к народному театру, в доме размещалось училище для рабочих, имелась довольно богатая библиотека, а также столовая и детский сад, куда в 1904 году была отдана родителями — оба они работали на Алафузовской льнопрядильной фабрике — их трехлетняя дочь Настя Лубянко.

А то, что коллеги называли ее Заря, на то имелись веские причины, не лишенные забавности…

Через год после революции, в восемнадцатом году, когда из города прогнали белочехов и каппелевцев и был подавлен контрреволюционный мятеж, Настя, только что окончившая курсы медсестер, сыграла в городском Зареченском театре (так после революции стал называться Алафузовский театр) «Коммунистическую Зарю». Это была пьеса местного автора Анатолия Кочак-Заскорузлого. Суть пьесы сводилась к тому, что на смену затхлому и изжившему себя царизму (в образе престарелого бородатого мужика в картонной короне и мантии, пошитой из портьеры, которого сыграл местный сторож) и частнособственническим инстинктам (в виде пузатого капиталиста в бумажном цилиндре и с сигарой в зубах, эта роль досталась автору пьесы) идет новый, прогрессивный социалистический уклад. Его яркий образ представляли молодые парни в робах со стругаными досками на плечах. А вдалеке, рядом с поднимающимся картонным солнцем, покрашенным ярко-желтой краской, появлялась симпатичная Настя Лубянко в красной косынке и блузке, олицетворяющая юную Коммунистическую Зарю…

Более двадцати лет Анастасия Ивановна отработала медицинской сестрой в местной поликлинике, а с началом войны и закрытием поликлиники вместе с ее персоналом была переведена в военный госпиталь, созданный в здании Зареченского театра.

По окончании войны и закрытии военного госпиталя Анастасию Лубянко приняли на работу старшей медсестрой во вновь открывшуюся городскую клиническую больницу. Добираться до нее, правда, было далековато, но зато там платили аж на девяносто рублей больше, чем в госпитале, а тем более в поликлинике. Она продолжала работать в клинике, отнюдь не жалуясь на судьбу, но в один из ноябрьских вечеров к ней домой вдруг заявился майор милиции Щелкунов и стал задавать странные вопросы…

Они сидели в тесной кухоньке, и со стороны могло показаться, что двое давно знакомых людей мирно и непринужденно беседуют. Виталий Викторович не давил, слушал Анастасию Ивановну с подчеркнутым интересом, и та, поощряемая вниманием милиционера в большом чине, растягивала разъяснения на два полноценных абзаца, которые могли уместиться в отчетах в две строчки.

— …да, я в тот вечер дежурила. Обязанностей у медсестер знаете сколько? Ой-ёй, — протянула она, закатив глаза. — Ну, что сказать… В тот вечер я, как всегда, надзирала за больными и прооперированными, выполняла назначения врачей, то есть ставила им капельницы, делала уколы, раздавала лекарства, брала анализы, мерила температуру, проверяла давление и все это записывала в журнал, — охотно рассказывала вежливому милицейскому майору Анастасия Ивановна. — Так что следить за кем-либо мне за неимением свободного времени было просто некогда, да и незачем. У нас каждый свою службу знает и выполняет ее как положено. Лентяев и бездельников среди нас не наблюдается… Не держат их у нас! Если что, так сразу — с вещами и на выход! На их место дюжина других найдется!

Неспешный разговор струился легким обволакивающим туманом и пока касался каких-то необязательных вещей, совершенно не имеющих отношения к делу.

— А санитары, они находятся под вашим присмотром? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Под моим, под чьим же еще, — ответила Анастасия Ивановна. — Я же старшая медсестра! Про этих я точно могу сказать: во время тогдашнего дежурства они из клиники не выходили.

— А врачи Щербатов или Горюнов, они клинику тоже не покидали? — как бы мимоходом поинтересовался майор и замер в ожидании ответа.

— Нет, не покидали, — твердо ответила Анастасия Ивановна.

— Ну, может, отлучались куда? — теряя надежду, поинтересовался Виталий Викторович. — Знаете, как бывает порой… Кто-то зашел, например знакомый врач, решили поговорить.

— Во время дежурства отлучаться никому не положено, — последовал ответ. — На это имеются четкие инструкции, которые никто не имеет права нарушать. У нас все строго!

Майор кивнул и собрался было уходить, как Анастасия Ивановна тронула его за руку:

— Хирург Горюнов где-то в районе шести часов или в половине седьмого заперся у себя в кабинете и просил его не беспокоить. Потом он где-то через четверть часа присоединился к нам…

— А в эти пятнадцать минут Горюнов выходил из кабинета? — быстро спросил Щелкунов.

— Нет.

— Нет или вы просто не видели? — внимательно посмотрел на медицинскую сестру Виталий Викторович.

— Не видела, — немного подумав, ответила Анастасия Ивановна. И добавила: — У него операция была сложная. Вот он и решил, наверное, передохнуть. Ну а что? Имеет право. Операция — она аж два часа длилась, даже больше. Без осложнений обошлось… Степан Федорович так взмок, что хоть выжимай его… Может, он там переодевался, кто знает?

— Я понял, — кивнул майор, думая про себя, что алиби у хирурга Горюнова, оказывается, не такое уж и железное.

Пятнадцатиминутное отсутствие на людях если не зацепка, то, по крайней мере, повод для того, чтобы усомниться в сказанном и проверить, что можно успеть за четверть часа. Может, этого времени вполне достаточно, чтобы, никем не замеченным, покинуть клиническую больницу, сходить в прилегающую к ней лесопарковую зону, убить человека и так же незаметно вернуться?

— А я могу вас спросить? — оторвала от вороха сомнений майора Анастасия Ивановна.

— Да, можете, — кивнул Виталий Викторович.

— А правда, что в городе появилась банда, которая по вечерам нападает на прохожих, убивает их безо всякой жалости и снимает с них кольца, серьги и прочие украшения? А если не удается снять кольцо или серьги, то им отрезают пальцы и уши? — Спросив это, Анастасия Ивановна выжидающе уставилась на Виталия Викторовича: что же ответит на ее вопрос майор? И ответит ли вообще?

— Это кто же вам рассказал про такие ужасы? — недовольно произнес Щелкунов.

— Так в городе все об этом говорят.

— Кто говорит?

— Люди говорят, — последовал неопределенный ответ.

— Не слушайте этих людей, — отчеканил майор и поднялся с табуретки. — Ничего подобного я не знаю. Уж поверьте мне, я в курсе криминогенной обстановки в городе.

— Какой обстановки? — не поняла Анастасия Ивановна, видно, впервые услышавшая слово «криминогенная».

— Ну, как вам сказать… Это то, что касается разного рода преступлений в определенные сроки, — пояснил Виталий Викторович.

— А-а, — протянула медсестра, но было видно, что и после его слов она мало что уяснила.

На самом деле про подобные слухи, расходившиеся по городу как круги на воде, Виталий Викторович знал. В подобных пересудах, возможно, имелась какая-то частичка правды, но уж не настолько, чтобы пугать ими весь город!

Попрощавшись с Лубянко и строго предупредив ее, что об их разговоре никто не должен знать, Щелкунов отправился в Татарскую слободу, где проживал еще один санитар, дежуривший в вечер убийства Полякова. Звали его Ильдус Тагирович Ишмуратов. Это был молодой, физически развитый парень с очень крепкими руками, устроившийся в городскую клиническую больницу санитаром, поскольку завалил экзамен в медицинский институт. Скорее всего, он собирался поработать годик, чтобы потом снова поступать.

Однако переворачивать тяжелых больных в их пропахших постелях, спасая от пролежней, ставить и выносить судна с калом и мочой, убирать разные отходы и менять постельное белье, зачастую весьма изгаженное, Ильдусу Ишмуратову совсем не нравилось. Он украдкой поглядывал за хирургом Горюновым, смотрел, как он работает, как ведет себя с персоналом, и старался ему подражать хотя бы в малом. В будущем он видел себя знаменитым хирургом, которого больные будут обожать и рассчитывать попасть в его умелые руки, загодя записываясь в длинную очередь. А после удачной (в очередной раз) операции благодарить его, незаметно опуская в карман халата конверты с вознаграждением или, уже не стесняясь, совать в руки бутылки с коньяком…

Из вопросов к Ишмуратову и полученных от него ответов следовало, что он тоже не видел, чтобы хирург Горюнов или кто иной из персонала клиники выходил наружу.

Оставалось задать вопрос, который больше всего интересовал Щелкунова:

— Мне известно, что после операции, где-то около шести часов вечера или в половине седьмого, хирург Горюнов предупредил, чтобы его никто не беспокоил. Зашел в свой кабинет, заперся в нем и не выходил минут пятнадцать. Можете мне ответить, он действительно не выходил из своего кабинета, вы нигде его не встречали?

— Степан Федорович действительно устал, — сделал сочувственное лицо Ишмуратов, — прошел в свой кабинет и заперся. У него была запланирована еще одна операция, и надо было хоть немного отдохнуть… Я не видел, выходил он из кабинета или так и просидел в нем до следующей операции. Меня почти сразу медсестры позвали, нужно было перевезти тяжелобольного.

Майор также предупредил санитара, чтобы содержанием разговора он ни с кем не делился, и, попрощавшись, вышел из квартиры. То, что Горюнов в вечер убийства Полякова выпал из поля зрения персонала клиники на четверть часа — и это подтвердили санитар Ишмуратов и медсестра Лубянко, — наталкивало на мысль, что Горюнов вполне мог совершить убийство. Такая возможность ему представлялась именно в эти пятнадцать минут. Что, конечно же, надлежало проверить. И мотив у него имелся весомый: отобрать любимую женщину, незаслуженно принадлежащую другому.

Мотив для убийства бывшего друга усиливался еще тем, что у женщины подрастал сын, который, возможно, является его — Степана Федоровича Горюнова — ребенком. Это ли не предлог для жесткого разбирательства с Константином Поляковым? Надо только проверить: возможно ли на четверть часа незаметно покинуть клинику, чтобы за это время убить человека в лесополосе, располагавшейся рядом с больницей, отрезать у него палец и вернуться никем не замеченным. Проверить это следовало как можно скорее. Лучше всего завтра.

Вечер следующего дня Щелкунов решил посвятить проведению следственного эксперимента. Где-то в седьмом часу он пришел в клиническую больницу, пару минут поговорил с главврачом и секунд двадцать с заведующим хирургическим отделением. Дежурная смена в отделении была другая, нежели в вечер убийства Полякова, никто из медсестер и санитаров майора не знал, но, поскольку его видели беседующим с завотделением, выгонять его из хирургии никто не собирался. Виталий Викторович немного походил по коридору, затем прошел в кабинет заведующего хирургическим отделением и закрылся в нем. Выждав пару минут, тихонько открыл дверь и выглянул в коридор.

Его встретила тишина. В коридоре никого не оказалось.

Он быстро покинул кабинет, скорым шагом вышел из отделения и, подождав, пока санитар провезет мимо каталку и скроется в одной из палат, покинул клинику, выйдя через служебный вход. Прошагав до торца здания больницы и никого не повстречав, майор поспешно прошел до лесопарковой зоны, подошел к месту, где был обнаружен труп Полякова, и постоял там немного, прикидывая в уме потраченное время. Вот Горюнов ударяет жертву камнем по голове, потом режет Полякову сонную артерию скальпелем, причем аккуратно, стараясь, чтобы кровь не попала на руки и не испачкала рукава халата… Затем он отвел дополнительных пару минут на время, как Горюнов станет снимать с пальца перстень и у него это не будет получаться. После нескольких несостоятельных попыток он отрезает бывшему другу палец, на который было надето кольцо (Виталий Викторович накинул, на всякий случай, еще минуты полторы), и возвращается в больницу. Опять же скорым шагом доходит до служебного входа и здесь переводит дух…

Вернувшись в клинику, майор услышал разговор мужчины и женщины (скорее всего, врача с медсестрой). Мужчина чем-то настойчиво интересовался, чем именно, невозможно было разобрать, женщина поспешно отвечала, но еще тише. Пришлось выждать, чтобы не оказаться замеченным этими двоими. Ожидание продлилось чуть больше минуты. Когда разговор прекратился и врач с медсестрой поднялись по лестнице, Щелкунов вошел внутрь и скорой тенью проскользнул в хирургическое отделение. После чего незамеченным юркнул в кабинет, заперся в нем, выдохнул и посмотрел на часы: следственный эксперимент длился тринадцать с половиной минут. Вывод был однозначен: хирург Горюнов вполне мог успеть за пятнадцать минут покинуть клинику, убить Полякова и вернуться в свой кабинет. Мотив для убийства у него присутствовал, а главное — и это теперь доказано — имелась и возможность для этого.

Вывод напрашивался один: надлежало действовать, и чем скорее, тем лучше. Ведь преступник, почувствовав, что к нему подбираются, наверняка попытается скрыться. И тогда ищи его потом по всему Советскому Союзу…

Хирург городской клинической больницы Степан Федорович Горюнов проживал на одной из четырнадцати Союзных улиц, а именно на Девятой Союзной, которую собирались переименовать на следующий год, как и остальные Союзные улицы, дав им иное имя. Ведь из-за этих Союзных улиц путаница выходила несусветная! Особенно безнадежно было приезжим. Предполагалось, что Девятую Союзную назовут улицей Восстания, памятуя о забастовках рабочих казанского Заречья в 1905 году в ходе первой революции. В этой части города планировались существенные преобразования — должны были снести деревянные и ветхие дома, а также бараки. Городские власти намеревались сделать улицу магистральной, которая бы связала между собой Ленинский и Кировский районы.

Следовало отыскать нужный одноэтажный барак среди более чем десятка подобных строений и широко раскинувшегося частного сектора, с их огородами, пристройками и сараями, что было не так-то просто, но майор Щелкунов плутал недолго, нашел его практически сразу. Ему не однажды приходилось бывать в этом непростом микрорайоне, где постоянно происходило что-то нехорошее (то поножовщина случалась, то применение огнестрельного оружия, которое продолжало оставаться в ходу, то вдруг между жильцами бараков возникала массовая драка с применением всего, что попадало под руку). Оставалось лишь поднапрячь память и выйти к нужному месту.

Двери барака оказались открытыми, и Виталий Викторович вместе со старшим оперуполномоченным капитаном Валентином Рожновым и участковым лейтенантом Лавреневым (коренастым мужчиной лет сорока) прошли по заставленному всякой рухлядью неширокому коридору и постучались в седьмую по счету дверь с левой стороны.

— Открыто! — послышался из-за двери боевитый мужской голос.

— Давай я войду первым, — отодвинул плечом Виталия Викторовича старший оперуполномоченный Рожнов и вынул пистолет из кобуры. Он вошел в комнату и увидел мужчину, спокойно сидящего за столом. — Степан Федорович Горюнов? — официально поинтересовался старший оперуполномоченный, не сводя глаз с хозяина.

— Он самый, — ответил Горюнов и посмотрел сначала на оперативника, а затем на его пистолет, направленный ему точно в грудь. — А что, собственно, происходит, товарищи? Вы пришли меня арестовывать?

— Вы удивительно догадливы.

— У вас есть для этого какие-то основания?

— Имеются, вот постановление на ваш арест, — показал бумагу Рожнов.

— А вот ордер на обыск, — в тон ему сказал майор Щелкунов.

— Ну и дела! И за что мне такая честь? — удивленно спросил Степан Федорович.

— А может, вы сами нам все расскажете? — предложил Виталий Викторович, надеясь, что Горюнов соображает быстро и поймет, что запираться ему бессмысленно.

— Вот оно, значит, как оборачивается… Мне нечего рассказывать, — хмуро обронил хирург.

Майор повернулся к участковому:

— Лейтенант Лавренев, отыщите двух понятых для проведения обыска.

— Есть отыскать понятых, — охотно отозвался участковый и тотчас вышел из комнаты.

Вернулся он через несколько минут с понятыми — молодым мужчиной и пожилой женщиной (соседями Горюнова по бараку), и начался обыск комнаты хирурга. Она была небольшая, метров двенадцать. Из мебели — стол с парой стульев, продавленный диван, платяной шкаф с двумя не закрывающимися до конца дверцами, поцарапанный комод и старинное зеркало на ножках, скорее уместное для будуара какой-нибудь фрейлины, нежели для комнаты в обычном бараке.

Обыск продлился недолго. В верхнем выдвижном ящике комода, в дальнем уголке, капитан Рожнов обнаружил перстень с большим рубином. Он осторожно двумя пальцами взял за самые края возможную улику и подошел к майору.

— Вот, нашел, — показал Рожнов перстень своему непосредственному начальнику и громко, чтобы слышали все, продолжил: — Мне почему-то кажется, что этот перстенек раньше принадлежал покойному Константину Григорьевичу Полякову и пропал в день его гибели. Если это действительно так, то мы нашли неопровержимый вещдок…

Сидевший на диване Горюнов поднялся и глянул на перстень.

— Ну да, это перстень Кости, — сказал он и поднял брови, что, очевидно, должно было означать удивление.

— И как он оказался в ящике вашего комода? — спросил Щелкунов.

— Понятия не имею, я вообще в этот ящик редко заглядываю, — медленно произнес Горюнов, и на этот раз его удивление не показалось Виталию Викторовичу наигранным. Недоуменные мимика, изумленные интонации — все свидетельствовало о том, что отвечает он искренне и действительно не подозревает, откуда у него взялось кольцо покойного. Если же его реакция на находку наиграна, то по своему таланту ему впору соперничать с самим Станиславским. Или, на худой конец, с народным артистом Борисом Ливановым.

— Товарищи понятые, подойдите, пожалуйста, сюда, — подозвал майор молодого мужчину и пожилую женщину, а когда они приблизились, показал им найденный перстень с ярко-бордовым рубином. — Прошу обратить ваше внимание на этот перстень из желтого металла, предположительно золота… И с крупным красным камнем, предположительно рубином высокой прозрачности, а также засвидетельствовать факт его нахождения в комнате гражданина Горюнова. Перстень извлечен из его комода… Что же касается вас, гражданин Горюнов, — повернулся Щелкунов к Степану Федоровичу, — то ответьте мне на такой вопрос: к вам на днях кто-нибудь приходил?

— Что-то не припоминаю, — не очень уверенно ответил Горюнов. — Но попасть в мою комнату особого труда не составляет, — быстро добавил он, уже понимая, чем грозит ему такая находка. — Я частенько забываю ее закрыть, даже когда отправляюсь на работу…

— Откуда же такая неосмотрительность? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Да потому что у меня воровать-то особо нечего. Не нажил, знаете ли! Разве только еду… И то я не всегда ее покупаю, а чаще питаюсь в столовой. Просто целый день нахожусь на работе. Да и гости ко мне приходят не часто. Ухожу я рано, возвращаюсь очень поздно и, как правило, усталый как черт! Сразу же ложусь спать.

Если никто не заходил в комнату, то и подкинуть перстенек, стало быть, некому. Соседям же, что могли войти в комнату Горюнова в его отсутствие, подкидывать ему золотой перстень с рубином стоимостью немногим меньше автомобиля «Москвич» тоже нет никакого резона. Лучше его продать! Народ в бараке проживает небогатый: в основном рабочие близлежащих заводов. Вот что-нибудь спереть по-тихому, что плохо лежит, это пожалуйста! Но что у хирурга было такого, чего не имеется у других? Продавленный диван? Пара стульев? А вот старинное зеркало утащить вполне могли. Да только как его незаметно уволочешь, если оно тяжеленное и в человеческий рост, да еще на ножках? Обязательно кто-нибудь увидит воров и засвидетельствует кражу.

— А какой у вас размер обуви? — поинтересовался как бы между прочим Щелкунов.

— Сорок первый, — последовал ответ. — А что?

Капитан Рожнов и Виталий Викторович быстро переглянулись. Выходило, что Степан Федорович Горюнов, ведущий хирург городской клинической больницы, из подозреваемого все-таки превратился в обвиняемого. А как иначе: помимо мотива и возможности совершить преступление наличествует еще и улика. От таких фактов не отопрешься! А еще хирургический скальпель как инструмент убийства — экспертное заключение об этом однозначно заявило. Дежурство в клинике — а она рядом с будущим парком, где был найден труп Константина Полякова. Сорок первый размер обуви, что был на убийце в тот вечер.

Хотя все улики лишь косвенные, но все же улики…

Но самое главное — перстень Полякова, найденный дома у хирурга при понятых. Это уже улика прямая. И железная. Ее одной достаточно, чтобы предъявить Горюнову обвинение в убийстве!

Присутствовал у хирурга и крепкий мотив: ревность. Гнетущее и разъедающее душу чувство, способное довести до жестокого преступления. Степан Горюнов испытывал озлобленность по отношению к Константину Полякову, в особенности когда решил, что Ваня его сын, и отважился на убийство бывшего друга. А потом взял и золотой перстень с дорогим камнем. Не пропадать же добру! Сгодится на черный день, мало ли чего… Продать можно, к примеру, вещица-то дорогая! А может, забрал перстень в качестве «трофея», чтобы потешить собственное честолюбие. После убийства с людьми всякие метаморфозы случаются.

И еще одно веское доказательство того, что Горюнов является убийцей: экспериментальным путем установлено, что у него имелась возможность прикончить своего бывшего друга Полякова в течение пятнадцати минут, когда он находился не на виду у медперсонала. Не самая хитроумная комбинация: незаметно вышел из своего кабинета, покинул больничку, прошел до лесополосы, где предварительно назначил Полякову встречу, убил его без долгих разговоров, отрезал палец с перстнем и так же незаметно вернулся. Какие еще нужны подтверждения для предъявления обвинения и ареста?

— Собирайтесь, гражданин Горюнов. Вы обвиняетесь в преднамеренном убийстве гражданина Константина Полякова…

Произнеся эти слова, Виталий Викторович посмотрел в сторону, отчего-то не решившись встретиться взглядом с Горюновым. Все свидетельствовало против хирурга. Любой оперативник на его месте поступил бы именно таким образом. Другого поворота быть не может! Тогда почему же так пакостно на душе?..

Павел Клепиков родился в двадцать втором году. Родители его были из мещанского сословия, иными словами — из податных городских обывателей, не купцов и не дворян, а ремесленников, цеховых, торговцев мелкой и средней руки, служащих невысокого чина, домовладельцев. Таких зовут устаревающим словом «обыватели» или входящим в обиход понятием «горожане».

Павел рос в любви и относительном достатке. Учился прилежно, был «твердым хорошистом». Мог бы учиться и постарательнее, но, увы, такового желания не возникало — просто отбывал в школе некую повинность (понимая, что никуда от нее не деться) и топал домой, считая дни до окончания каждой четверти.

Сызмальства Пашу Клепикова привлекали изысканные вещи. Например, золотые наручные часы, перьевые автоматические ручки (лучше с золотым пером), опять же золотые кольца и перстни с драгоценными камнями. Когда он созерцал их в витринах магазинов, то видел себя их обладателем. Вот он идет неторопливо по улице в шикарном костюме, смотрит на свои золотые часы и покручивает на пальце золотой перстенек граммов на двадцать. А встречные девушки обращают на него внимание и восхищаются…

В старших классах пошли серьезные предметы, такие как геометрия, химия и физика. Павел Клепиков и ранее не питал любви к точным наукам, а здесь и вовсе скатился до троек и уже с трудом окончил семилетку. Неожиданно для родителей он поступил в школу парикмахеров треста парикмахерских городского коммунального хозяйства. Узнав про выбор сына, Феоктист Пантелеймонович, покачав головой, несказанно удивился:

— Павел, и что эта за работа такая для мужика? Тебе что, нравится копаться в чужих волосах, что ли?

— Я собираюсь делать красивые женские прически, — парировал Павел.

— А почему женские, а не мужские?

— Да какие там мужские прически! — махнул рукой Павел и добавил: — Только одно название.

В 1938 году выпускник школы парикмахеров Павел Феоктистович Клепиков был принят на работу в недавно открывшийся парикмахерский салон на бывшей дворянской улице Воздвиженской, ныне переименованной в Карла Маркса — основоположника научного коммунизма. Такой салон был одним из первых в городе и располагался наискосок от большого четырехэтажного дома со стенами едва ли не в метр толщиной, выстроенного задолго до революции в стиле позднего барокко. В этом доме имелись благоустроенные квартиры в пятьдесят, восемьдесят, а то и сто квадратных метров (единственное, чего не имелось, это газоснабжения). В них жили артисты, писатели, профессора городских вузов и ответственные работники городского и республиканского масштабов. Они-то, но чаще всего их жены являлись постоянными клиентами парикмахерского салона и чаще всего записывались к старому мастеру Ерофеичеву, которого все звали Корифеичем. Поначалу Павел убирал за клиентами Корифеича волосы, наблюдал за его работой, учился у него, как следует общаться с капризными клиентами, и слушал его древние прибаутки, которыми тот встречал всякий раз каждого, кто садился в его кресло:

Задуманное, вопреки ожиданию, произошло безо всяких трудностей. Поначалу, конечно, было боязно, по спине Инги то и дело пробегал холодок, кожа на руках покрывалась неприятными пупырышками. А вдруг Павел закончит прическу раньше времени и клиентка, одеваясь, не обнаружит своих ключей в сумочке? Учинит скандал, подозрение падет на персонал салона-парикмахерской, а это может вылиться в серьезные последствия. Однако все обошлось наилучшим образом, что и повлияло на дальнейшие события в ее жизни…

На предложение Павла, сделанное Инге во время их последней встречи в конце января, она откликнулась после короткого обдумывания. Оно было весьма неожиданным, но он выглядел настолько убедительным, что вдруг подумалось: почему бы его не осуществить, если оно поможет изменить жизнь в лучшую сторону и воплотить мечты в реальность?

Инга прекрасно осознавала возможные риски, понимала, что может с ней произойти, если вдруг что-то пойдет не по плану, но после некоторого раздумья сумела отыскать несколько моментов, которые в какой-то степени — как она полагала — оправдывали ее.

Во-первых, не она является организатором кражи, — она лишь исполнитель. Случись что (а она допускала возможный неблагоприятный исход преступного замысла), всегда можно заверить, что ее принудили совершить преступление под угрозой физической расправы, не оставив выбора. А значит, ее освободят от ответственности.

Во-вторых, заходить в выбранные для ограбления квартиры и принимать участие в противозаконных деяниях она не собиралась (да и не было в этом необходимости), значит, непосредственного участия в грабеже она не принимала, так что если и рисковала, то не особо.

Как и было уговорено с Павлом, она пришла в салон где-то в районе полудня и записалась к нему на перманентную завивку. Павел попросил ее немного подождать, что тоже входило в их намеченный план. Инга разместилась за столиком с журналами и фотографиями женских причесок, когда порог салона переступила важная дама (слово, конечно, не советское, но, глядя на нее, иначе и не скажешь).

Инга отстранилась от журналов и стала посматривать на вошедшую, одетую столь нарядно, будто она намеревалась посетить Большой драматический театр. Представительную женщину звали Маргаритой Иосифовной. Она была женой начальника главного управления Министерства пищевой промышленности товарища Орлеанского. Всякий раз, когда Маргарита Иосифовна посещала парикмахерский салон, неизменно хвалилась знакомым (в том числе и Павлу Клепикову) либо вновь приобретенными ювелирными украшениями, подаренными супругом, либо нарядами, стоящими ненамного дешевле подобных украшений. Все салонные мастера и постоянные клиенты хорошо были с ней знакомы. Большинство из них даже не представляли, насколько она была богатой, считали ее просто хорошо обеспеченной дамой. Маргарита Орлеанская должна была стать первой жертвой в планах Павла Клепикова.

Когда она уселась в кресло Павла и начала говорить ему, чего от него хочет, Инга встала из-за стола, подошла к столику у вешалки и незаметно вытащила связку с тремя ключами из кожаной сумочки Орлеанской. Потом неспешно оделась и вышла из салона, направившись в сторону улицы Батурина, находившейся под самыми стенами кремля. Добравшись до углового дома, она вошла в мастерскую по изготовлению ключей. Ее встретил небритый мужчина с кривым глубоким шрамом на правой щеке, полученным, вероятно, в результате фронтового ранения. Поздоровавшись, он вопросительно уставился на посетительницу. Инга достала из кармана связку ключей и, протянув их мастеру, произнесла:

— Мне нужно изготовить дубликат вот этих ключей.

— Сделаем, — спокойно отреагировал мужчина. — Оставьте их и зайдите ближе к вечеру.

— Мне нужно срочно, — просительно заглянула ему в глаза Инга и обворожительно улыбнулась.

— Так всем нужно срочно, — не поддавшись женскому обаянию, парировал мастер. — Вон, гляньте туда, — показал он на соседней стол, на котором россыпью лежали ключи. — Эти тоже очереди ждут.

— Мне очень срочно нужно, меня ребенок ждет, без присмотра остался. Я доплачу за скорость, — выпалила Инга.

— Ну, если так… Здесь три ключа, который из них сделать-то? — спросил мастер.

— Сделайте все три, — последовал ответ.

Менее чем за четверть часа работа была выполнена. Инга забрала связку ключей с дубликатами, расплатилась, накинув немного деньжат за скорость изготовления, и заторопилась в обратную дорогу. Неслышно вернувшись в парикмахерский салон, она незаметно опустила ключи в сумочку Орлеанской, которая что-то оживленно рассказывала соседке по креслу. Затем вновь присела за журнальный столик, взяв в руки «Журнал мод», и приняла безмятежный вид.

— Через несколько минут я приму вас, — произнес Павел, обратившись к ней, и многозначительно посмотрел на нее.

— Хорошо, я подожду, — слегка кивнув, ответила Инга на его вопрошающий взгляд.

Дожидаясь ее, Павел старательно сооружал мадам Орлеанской величественную прическу, временами бросая беспокойные взгляды на входную дверь. Миновало уже двадцать минут, однако Инга не появлялась. Что же ее могло задержать? А может, предстоящее дело показалось ей слишком рискованным и она решила в нем не участвовать? Взяла, да и пошла к себе домой! Жаль, ошибся в ней, а ведь она очень подходила для такой непритязательной работы. К волнению примешалось чувство беспокойства. Когда на тридцатой минуте дверь распахнулась и он увидел вошедшую Ингу, то почувствовал невероятное облегчение. В ее веселых глазах Павел прочитал, что все прошло благополучно.

Маргарита Иосифовна делилась с женщиной, сидевшей в соседнем кресле, своими ближайшими планами, из которых парикмахер узнал, что на завтрашний вечер она с мужем приглашена в гости к секретарю обкома, у которого будут еще министр финансов республики и заместитель председателя Совета министров республики. Разумеется, все со своими супругами. Поскольку взрослые дети Орлеанских — дочь и сын — давно уже жили от родителей отдельно, выходило, что завтра вечером квартира будет пуста. А это значит — самое время к ним наведаться.

На следующий день в семь вечера Паша Клепиков отправился с дубликатами ключей от квартиры Орлеанских к их дому. Семейство Орлеанских проживало в четырехэтажном доме, фасад которого был окрашен яркой желтой краской, совсем недалеко от Варваринской церкви. Той самой, где в восьмидесятых годах прошлого столетия пел в церковном хоре будущий выдающийся оперный бас Федор Иванович Шаляпин. В настоящее время церковь была переоборудована под нужды химико-технологического института имени товарища Кирова, где студенты проводили Химические опыты по изготовлению обесцвечивающихся чернил и получению пористого угля из растертого в порошок сахарного песка. Несмотря на то что дом был непростой и проживали в нем известные в городе и республике ответственные работники, освещался он весьма скверно — на весь дом только один уличный фонарь, что было только на руку Павлу Клепикову. Выждав некоторое время, он незамеченным вошел в подъезд. Уже поднимаясь по лестнице, услышал на площадке третьего этажа негромкий разговор. Пришлось застыть на ступенях и дождаться, когда жильцы разойдутся по своим квартирам. Дождавшись тишины, он стал неспешно подниматься.

Орлеанские проживали на самом верхнем, четвертом этаже. Клепиков надел перчатки и ступил на площадку, где были двери двух квартир, прислушался. Потом осмотрел дверь. Она закрывалась на два замка: цилиндрический английский и простой сувальдный. Павел сначала открыл сувальдный, закрытый на два запора, а затем английский. Заготовка оказалась слегка толстоватой, и ключ вошел в замочную скважину с некоторым усилием, видно мастер, изготовлявший этот ключ, либо торопился поскорее отделаться от заказчицы, либо проявил непростительную для специалиста небрежность.

Отворив наконец дверь, Павел вошел в большую прихожую и огляделся. Свет включать не стал, подсвечивал себе электрическим фонариком, который предусмотрительно захватил с собой.

Из широкой, просторной прихожей отходили три жилые комнаты. Две двери в комнаты были приоткрыты, а одна распахнута настежь, будто приглашая войти. В нее-то первую и вошел Павел, оказавшись в большой зале квадратов на тридцать с богатой обстановкой и четырехметровыми потолками с вензельками лепнины по потолочному периметру. Первым делом Клепиков открыл все ящики дубового комода и стал торопливо шарить в них. В одном из двух верхних он обнаружил фанерный ящичек с выдвижной крышкой — наподобие детского пенала, только крупнее, в котором лежали аккуратно собранные в две стопки сорок тысяч рублей сотенными и пятидесятирублевыми купюрами. «Неплохо для начала, — подумал Павел, — какому-нибудь работяге надо вкалывать за такие деньги лет восемь-девять, да и мне надо работать лет пять или около того». Потом он прошел в спальную комнату и в выдвижном ящичке большого лакированного трюмо обнаружил красивую шкатулку, похожую на маленький кованый сундучок с овальной крышкой. Когда он открыл ее, шкатулка оказалась доверху наполненной дорогими ювелирными украшениями. Здесь было все, начиная от золотых колец с массивными перстнями и заканчивая золотыми браслетами и подвесками с вкраплением в них изумрудов с бриллиантами. С полминуты Павел ошалело созерцал несказанную красоту, потом опомнился и сунул шкатулку вместе с содержимым в небольшой облезлый саквояжик, похожий на докторский. Обычно с таким мужики ходят в баню: веничек, конечно, не уместится, а вот трусы с майкой, полотенце, мыло с мочалкой и шкалик «Московской особой» — запросто!

В третьей комнате — кабинете хозяина — в запертом ящике письменного стола, который Павел открыл металлической скрепкой (не сразу, правда, пришлось несколько раз сгибать и разгибать скрепку, придавая ей нужную форму), обнаружились три сберегательные книжки на предъявителя. На одной сберкнижке лежали полторы тысячи рублей, на других двух — по десять тысяч ровно. Клепиков расплылся в улыбке — уже первый улов получился весьма прибыльным — и сунул сберкнижки во внутренний карман.

«Что ж, Павел Феоктистович, — сказал он мысленно самому себе, — с почином тебя!»

На кухню он заглядывать не стал. Наверняка там имелось столовое серебро, может, и позолоченное, но оно Клепикова не интересовало. Выйдя из квартиры, он опять прислушался, нет ли кого в подъезде. После чего, неслышно ступая, спустился и вышел никем не замеченным. Оно ведь как бывает: если везет, так везет во всем! Ну а если не подфартило, то утром лоб расшибешь, в обед руку порежешь, а вечером еще и в кипятке обваришься!

Инга ждала Павла у него на квартире. Нервничала, конечно, но почему-то была уверенность, что все пройдет благополучно. И когда в начале десятого вечера Павел вернулся домой с улыбкой до ушей, она уже полностью уверовала, что все получилось в лучшем виде. Инга не стала спрашивать: «Ну, как все прошло? Тебя кто-нибудь видел?» Просто бросилась его обнимать и даже пустила почти искреннюю слезу радости. Клепиков раскрыл саквояж и стал вынимать из него деньги и драгоценности. Инга, конечно же, поняла, что он вернулся с неплохой добычей, судя по его широкой улыбке, но что куш будет такой значительный, она и представить не могла. Шутка ли: полведра явно дорогущих драгоценностей, сорок тысяч сотенными и пятидесятирублевыми купюрами, а еще три сберегательные книжки на предъявителя на двадцать одну тысячу пятьсот рублей. Это же настоящее богатство, на которое можно жить беспечно десятки лет! Она так и сказала Павлу:

— Мы теперь богаты, да?

— Я так определенно не стал бы утверждать, — поразмыслив, произнес Клепиков. — Но то, что мы уже не бедны, это точно! А по-настоящему богатыми мы станем только тогда, когда у нас будет десять раз по столько же, — кивнул он на купюры и драгоценности.

— Надеюсь, ты со мной добычей поделишься? Половина ведь там моя, верно? — с еле заметной вопросительной интонацией поинтересовалась Инга.

— О чем речь, — вроде бы вполне искренне произнес Павел. — Только давай переждем хотя бы с пару недель, а потом уже и поделим.

— Ну, дай хотя бы вот те сережки, — указала Инга на золотые серьги с синими камушками. — Они должны очень подойти к моей голубой блузке.

— Нет, украшения может опознать их владелица, тем более такие роскошные, и тогда нам обоим крышка, — вполне резонно промолвил Клепиков. — С ними мы поступим иначе, — раздумчиво добавил он.

— Как? — поинтересовалась Инга.

— Продадим их в каком-нибудь другом городе. Так будет безопаснее для нас…

— И кто этим будет заниматься?

— Ты, — безапелляционно ответил Павел. — Тебе это легче будет сделать, ты же не работаешь.

— Хорошо, — подумав, кивнула Инга. — Но у меня имеется муж, как тебе известно. И ему что-то придется говорить, как-то объяснять свое отсутствие дома…

— Ну, так придумай что-нибудь. У подруги, мол, засиделась или погостить поехала на денек. Короче, это твои проблемы, тебе их и решать. Ну что, договорились?

— Договорились, — последовал ответ.

— Вот и славно, — улыбнулся Павел и, приобняв ее, повел к дивану.

— Меня муж ждет, — не очень убедительно произнесла она, теребя пуговичку блузки.

— Подождет, — сказал Павел и стал расстегивать ей лифчик.

Константин Григорьевич уже в который раз посмотрел на часы. Маленькая стрелка указывала на цифру двенадцать, а большая уже переползла за полночь. Однако жена еще не вернулась. Никогда прежде Инга так надолго не задерживалась.

Поляков подошел к окну. На улице угрюмая поздняя осень, в душе пустота и безысходность, на небе — ни единой звездочки. Темень на улице стояла такая густая, что едва что-то можно было разобрать даже на расстоянии вытянутой руки, в такую по улицам лучше не блуждать. Мало того, что можно напороться на хулиганье, которое не пропускает мимо ни одного припозднившегося прохожего, так еще и лоб расшибить. Вот из темноты вынырнули серые силуэты, заставив насторожиться, а потом снова исчезли во мраке.

Наконец Константин Григорьевич услышал звук открываемой двери, и холодок тревоги за жену сменился каким-то усталым облегчением. Он вышел в коридор и вопросительно уставился на Ингу. В его глазах застыл немой вопрос: «Где ты была?»

— Прости, у подружки засиделась, — обыденно произнесла Инга. Сняв пальто, она передала его мужу и прошла в комнату. — А ты чего не ложишься?

— Тебя ждал. А вдруг что случилось? — сдержанно заметил Константин Григорьевич.

— Да что такого со мной может случиться? — с беспечностью подростка, совсем не знающего жизни, спросила она.

— А ты не могла меня пожалеть и прийти пораньше? Я весь извелся! Не знал, что и думать. Вот ты пропала… Куда мне идти? Даже не знаю!

— Ну, не надо, я все понимаю. Раньше хотела уйти, так она меня едва ли не силой удерживала. С парнем рассталась, ее надо было как-то утешить. Вот я и пыталась.

Сказав это, Инга стала раздеваться. Поляков невольно засмотрелся на ладную фигуру жены, подошел к ней сзади, обнял и прикоснулся губами к плечам.

— Не надо, — не оборачиваясь, прошептала Инга. — Что-то голова побаливает. Устала я за целый день.

Не отпуская жену, Константин Григорьевич произнес:

— Ну, побаливает голова, так что с того? У меня тоже с утра затылок болит, но мне это как-то не мешает. Начнем этим самым заниматься, сразу все пройдет…

— Я же сказала тебе, не надо! Мне что, кричать, что ли, на тебя нужно?! — раздраженно произнесла Инга и рассерженно посмотрела на Полякова.

Константин неодобрительно покачал головой, отпустил жену и, не сказав ни слова, ушел в другую комнату.

В ту ночь Инга Владимировна спала какими-то урывками. Ей снились всякая чушь и нелепица. То она шла по какому-то нескончаемому туннелю. Никакого света в его конце не предвиделось, как и самого конца. Было ужасно холодно и страшно. Она пыталась бежать, но ноги были как ватные, не желали слушаться, она пыталась закричать, но голос вдруг пропал. Страх спеленал по рукам и ногам. Она остановилась, не в силах более ступить и шага, лишь безуспешно всматривалась в темноту. Неожиданно где-то далеко во мраке блеснули два слабеньких огонька и стали медленно приближаться. Когда расстояние до них сократилось до нескольких метров, она увидела, что это вовсе не огоньки, а два светящихся глаза, неотрывно наблюдавшие за ней, и принадлежали они…

От испуга она проснулась, по телу пробежала зябкая дрожь. Надо же такому присниться. Пытаясь забыться, она долго лежала с закрытыми глазами, а когда все же задремала, ей приснилось, что она сильно постарела, — не прежняя привлекательная молодая женщина с бирюзовыми глазами, а пожилая, малопривлекательная тетка с морщинистым, пожелтевшим лицом. Одета она была в какие-то бесформенные лохмотья; редкие волосы, ставшие совершенно седыми, собраны в жидкий пучок на затылке. Ей даже подумалось во сне, что она будет согласна медленно топать по темному страшному туннелю, у которого нет ни начала, ни конца, сопровождаемая жутким свечением чьих-то враждебных глаз, чем однажды увидеть себя дряхлой и отвратной старухой! И снова проснулась. Посмотрела на часы — полузабытье продолжалось каких-то пятнадцать минут, а показалось, что прошло несколько часов. Уснула Инга не сразу, пришлось изрядно поворочаться. Образ дряхлой старухи пропал, тоннель тоже куда-то подевался, и теперь снился какой-то небритый мужик с прилизанными сальными волосами и в широкой одежде, очень напоминающей арестантскую робу. Его немигающий взгляд буквально буравил ее, а из толстых растрескавшихся губ, покрытых коричневой коростой, стекали струйки тягучей слюны…

Она, вся дрожа, снова проснулась. Что за ночь сегодня такая? Что еще такого дикого может присниться?..

Утро она встретила разбитая и с больной головой.

Из соседней комнаты вышел Константин. Обида на жену прошла, лицо его выражало сочувствие.

— Как ты себя чувствуешь?

— Кажется, я заболела, — ответила Инга. — Принеси, пожалуйста, таблетку от головы.

Константин исполнил просьбу жены, после чего стал собираться на работу. Когда он ушел, Инга вдруг сразу уснула и проснулась через пару часов совершенно здоровой и без малейших признаков головной боли. Она выпорхнула из постели, хлебнула еще теплого чаю и в предвкушении грядущих удовольствий — Паша вчера все же выделил ей пятьсот рублей — быстро оделась и вышла из дома.

На улице на нее пахнуло весной, и ощущение праздника уже полностью завладело Ингой. Доехав в полупустом автобусе до центра города, она прошла до недавно открывшегося ювелирного магазина и купила себе золотой браслет в виде змейки, на который давно уже засматривалась. Потом еще долго блуждала по магазинам, присматривая себе покупки (когда можно будет), и вкусно пообедала в ресторане «Столица». Придя домой, она те несколько десятков рублей, что остались, положила под комодную накидку и задумчиво посмотрела в окно. На улице уже вовсю таял почернелый снег, и ручейки от тающих сугробов сливались в стремительные ручьи, текущие вдоль дорог и пешеходных тропинок.

Через две недели снег в городе почти полностью сошел, оставался лишь в лесопосадках и во дворах по углам. Так всегда бывает с первым снегом. Вроде бы навалило его так много, что даже снежных баб успели налепить, казалось, до самой весны не растает, а вот яркое солнышко пришло и растопило первую серьезную непогоду…

За это время Инга была у Павла на квартире несколько раз. Последний — позавчера. Этот день самый запоминающийся. Дело не только в искушенных ласках, от которых она едва ли не теряла сознание, а в словах, что сказал Павел при прощании.

— Неплохо было бы снять со сберегательных книжек деньги. Насколько мне известно, Орлеанская об ограблении никому из своих подруг ничего не рассказала. Это уже хорошо! Но, прежде чем забрать деньги, сначала нужно узнать, а не написала ли она заявление в милицию.

— А как мы это проверим? — спросила Инга.

Не мог он просто так сказать, наверняка все обдумал.

— Ну, я тут кое-что придумал, — криво усмехнулся Клепиков, и его глаза сверкнули каким-то бесовским блеском.

— И что же? — в нетерпении спросила Полякова.

— А мы сберкнижку, на которой вклад в полторы тысячи рублей, выбросим на улицу около сберкассы… — Выдержав значительную паузу, Павел продолжил: — Книжку найдут и наверняка попытаются эти полторы тысячи побыстрее снять. Деньги-то хорошие, не всякий день на улице валяются. Если привалило такое счастье, так чего от него отказываться? И если тот, кто найдет сберкнижку, благополучно выйдет из сберегательной кассы с деньгами, через день-другой пойдем и мы. А если после того как счастливчик зайдет в сберкассу, вдруг невесть откуда появится милиция и нашедшего сберкнижку примут под белы рученьки, стало быть, Орлеанские все же заявили в милицию про ограбление. И мы, конечно, в сберкассу соваться не будем. Может, через полгодика, но уж никак не раньше…

— Ты просто гений! — восхищенно воскликнула Инга.

— Ну, не без этого, конечно, — широко улыбаясь, согласился Павел Клепиков.

Похвала Инги была приятна. Вот досталась же какому-то олуху такая баба, а он ее ни хрена не ценит…

После этого разговора прошло три дня. На четвертый, когда у Павла был выходной, они с Ингой решили провести задуманную проверку со сберкнижкой. Подъехали к трудовой сберегательной кассе на улице Пушкина, где у Орлеанских был открыт счет. В сберкассе только что закончился обеденный перерыв, посетителей было немного, да и прохожих на улице насчитывались единицы — время было самое что ни на есть рабочее. Павел пару раз прошелся прогулочным шагом мимо сберегательной кассы, потом у него якобы развязался шнурок на ботинке, и он, присев, начал завязывать его. А когда не очень ловко поднялся, из его кармана на тротуар выпала сберегательная книжка. Сделав вид, что не заметил, он пошел дальше по улице. Наблюдавшая за происходящим Инга даже цокнула от удивления языком — так ловко у Павла все получилось.

Книжка лежала на самой середке пешеходного тротуара, так что не заметить ее было практически невозможно. Однако первый прохожий, усатый гражданин в пальто с барашковым воротником и в галошах поверх ботинок, стремительно прошел мимо, едва не наступив на сберкнижку. Скорее всего, он куда-то очень торопился и окружающее пространство его мало интересовало, он даже не обратил внимания на промчавшийся автомобиль, окативший его талой водой. А вот женщина в приталенном, сильно поношенном пальто, видавшей виды шляпке и полуботинках на шнуровке, каким-то чудом сохранявших форму, сберегательную книжку заметила и сразу же остановилась. Какое-то время она нерешительно топталась на месте, воровато оглядываясь, затем наклонилась, будто очищая от грязи полу своего пальто, и быстро подняла книжку. Сунув ее в карман пальто, она скорым шагом пошла вниз по улице и скоро завернула за угол дома. Продолжавшие наблюдать за ней Павел и Инга поскучнели, поскольку полагали, что женщина, нашедшая сберегательную книжку на предъявителя, тотчас направится в сберкассу, чтобы снять деньги. По крайней мере, они бы поступили именно так.

— Может, у нее паспорта с собой не оказалось, — предположила Инга, — и она пошла домой за паспортом?

— Будем надеяться, что так оно и есть! — одобрительно глянул на нее Клепиков. — Так что давай подождем.

Ждать пришлось недолго. Женщина, видимо, проживала где-то неподалеку и вскоре вновь показалась на улице. Быстрым шагом она подошла к сберегательной кассе, у входа слегка задержалась, видимо набираясь смелости, после чего решительно вошла внутрь. Через несколько минут она либо выйдет с полученными полутора тысячами, либо ее задержат стражи порядка.

Если Орлеанские все же сообщили в милицию об ограблении квартиры, то будет возбуждено уголовное дело с дальнейшим проведением необходимых оперативно-разыскных мероприятий. Оператор сберкассы будет предупреждена уголовным розыском о состоявшейся краже и проинструктирована, что ей следует делать, если кто-то подойдет со сберкнижкой на предъявителя. Она отыщет предлог, чтобы задержать подозрительную женщину на некоторое время. Например, может сослаться на то, что сумма значительная и следует немного подождать, чтобы собрать ее. Уйдет в служебное помещение, откуда позвонит по номеру, который ей дадут в милиции, и сообщит о подошедшей женщине с украденной сберкнижкой. Потом оператор вернется к окошечку и начнет неторопливо пересчитывать деньги, всячески затягивая время, чтобы оперативная группа успела подъехать к сберкассе. Минут через пять-семь приедут на милицейской «Победе» сотрудники органов: двое в форме и один серьезный человек в штатском. Они выскочат из автомобиля и торопливо войдут в помещение сберегательной кассы, а еще через несколько минут два милиционера выведут оттуда очумевшую, перепуганную женщину, а следом важно выйдет серьезный человек в штатском, у которого будет находиться сберегательная книжка на предъявителя. Женщину в стареньком пальто повезут не в районное отделение милиции, а сразу в городское Управление МВД. Ведь ограбление квартиры товарища Орлеанского — дело повышенной важности…

Но всем этим предположениям не суждено было сбыться. Никто к сберегательной кассе на милицейской «Победе» или на «Москвиче» с громкоговорителем на крыше не подъехал и никакого задержания не состоялось. Женщина в стареньком пальто благополучно получила полторы тысячи рублей, на которые могла купить себе много чего необходимого, в том числе самое лучшее пальто и шикарные ботинки. Ее счастью не было предела, хотя она и пыталась тщательно его скрыть. Едва ли не бегом она пошла по улице и вскоре скрылась за ближайшим поворотом, недалеко от которого, скорее всего, и находилось ее жилище…

— Ну вот, все обошлось. Через несколько дней мы тоже благополучно снимем деньги, — заключил Павел. — А теперь пойдем отсюда. На Баумана открылся новый ресторан, и там подают великолепный украинский борщ с пампушками, сметаной и шкварками. Что-то я чертовски проголодался!

Еще через неделю Павел снял по сберкнижке на предъявителя двадцать тысяч рублей. Передав половину Инге, предупредил:

— Только не шикуй, прошу тебя. Деньги трать аккуратно, не привлекая к себе внимания. И никаких дорогостоящих покупок! Ты поняла?

В эти минуты Инга была невероятно счастлива, наверное, так же, как женщина в стареньком пальто и разваливающихся ботинках на шнуровке, обогатившаяся по воле слепого случая на полторы тысячи рублей.

— Поняла.

Таких денег до знакомства с Павлом она не только никогда не держала в руках, она их никогда и не видела. А тут — у нее в руках десять тысяч рублей! И их можно потратить на все, что захочется! Невероятно, но это было именно так…

Шиковать Инга Владимировна не стала. Просто пошла в ювелирный магазин и купила себе золотое колье, золотые сережки с камушками и изящный, очень дорогой перстень с бриллиантами.

— У вас какой-то большой праздник? — спросила продавщица, за улыбкой которой скрывалась нескончаемая и мучительная досада, что не она, а какая-то смазливая вертихвостка (так она охарактеризовала Ингу) может себе позволить делать столь шикарные покупки. До чего же пристрастно складывается жизнь: одним — ничего, а другим — все, и даже больше…

— Да, отмечаем с мужем день нашей свадьбы, — объяснила Полякова и вышла из магазина, провожаемая завистливым взглядом продавщицы.

Конечно, новые и весьма дорогие украшения супруги заметил муж. Правда, случилось это не сразу. Последнее время Константин Григорьевич с головой был погружен в педагогическую деятельность, поскольку в скором времени собирался принять должность заместителя директора техникума.

— Это у тебя откуда? — с удивлением спросил он, указывая на золотые сережки и колье.

— Купила, — коротко ответила Инга, слегка поправив на груди колье. — Нравится? Правда, эти украшения очень мне подходят?

— На какие шиши? — продолжал недоумевать Поляков, пытаясь поймать взгляд супруги.

— Заработала.

— Каким таким образом? Этим покупкам должно же быть какое-то объяснение. Ты что, ограбила ювелирный магазин? Или получила наследство, о котором я не знаю? — снова попытался заглянуть в глаза супруге Константин Григорьевич, но это у него не получилось. Равно как и услышать какой-нибудь вразумительный ответ на свои вопросы.

В тот вечер Инга поздно легла спать. Все сидела у окна и о чем-то напряженно думала. Может, о том, что вот, наконец, стали сбываться ее сокровенные мечты? И теперь она уже совсем не тот человек, что была до января сорок восьмого, то есть до знакомства с Павлом?

А еще она думала о том, что в ее теперешнем положении замужество становится уже ненужным грузом, от которого неплохо бы поскорее избавиться. Как хорошо было бы, будь она сейчас свободна!

С наступлением апреля начались поездки по разным городам с целью продажи добытых Павлом украшений. Сначала это был Ижевск, где Инга весьма удачно продала часть драгоценностей Орлеанских, выручив целых восемь тысяч. Потом были Нижний Новгород и Муром. В Муроме она реализовала драгоценности всего-то на четыре тысячи, а вот в Нижнем Новгороде ей удалось сбыть дорогие безделушки аж на четырнадцать с половиной тысяч рубликов. Остатки драгоценностей Инга Владимировна реализовала в Йошкар-Оле, где человек, назвавшийся Ильей, приобретая у нее ювелирные изделия, горячо заверил Ингу:

— Если у вас возникнет потребность продать еще камешки такого качества, милости прошу! И убедительнейшая просьба, не обращайтесь больше ни к кому, я дам вам за них такую же хорошую цену. — Вырвав из блокнота листок, он написал свой телефон и сказал: — Звоните мне по этому номеру в любое время дня и ночи.

Словом, в плане реализации ювелирных украшений все складывалось наилучшим образом… А вот с мужем отношения становились все более натянутыми. В командировки жены, которые Инга выдавала за свидания с подругами и родственниками, в том числе и живущими в других городах, Константин Григорьевич не очень-то и верил. Он рассчитывал серьезно поговорить с ней, высказать накопившиеся подозрения, пусть расскажет о своих аферах начистоту! Но всякий раз такой разговор откладывался — терять Ингу он не хотел. Ведь она была не только его женой, но еще и матерью его сына.

Большую часть июля сорок восьмого года Инга, с позволения супруга, провела в Анапе. Мол, пригласили давние подруги, так отчего не съездить и не отдохнуть на море. Константин Григорьевич не стал интересоваться, от каких это таких трудов ей потребовался столь продолжительный отдых, да еще на море (хотя очень хотелось поинтересоваться), и молча выдал Инге сумму в двести рублей. Сам он выехать на море не мог, поскольку отпуск свой в этом году он уже отгулял. Принимая от мужа деньги, она с показной признательностью горячо поблагодарила его, а в душе ехидно рассмеялась столь незначительной сумме. Сама она предполагала потратить в той поездке тысяч пять-шесть, а может, и больше, — это уж как сложится. Причем не своих денег, а Павла Клепикова, который, конечно, и был этими самыми «подружками», с которыми Инга отправилась отдыхать в Анапу.

Время они провели очень даже славно. Анапа — главная здравница семейного и детского отдыха — Инге понравилась. Курорт из-за многочисленных одноэтажных построек в частном секторе напоминал большую симпатичную деревню, утопающую в пышной зелени городских и частных садов, и своей тишиной вносил в душу благостное умиротворение. Взгляд услаждали шпалеры виноградников на окраинах города, тянувшиеся до самого горизонта. Каждодневно вкушали легкое домашнее вино, оставлявшее дымное послевкусие. Сразу было понятно, что производилось вино настоящим мастером. А песчаные пляжи, близ которых располагались бывшие царские, а ныне советские санатории, пансионаты и лечебницы, и яркое солнце не просто радовали тело и душу, но и заставляли задуматься: а не поселиться ли здесь навсегда? Вот она где — настоящая счастливая жизнь! Это ли не рай на земле? Очевидно, Павел тоже пребывал в подобном настроении, иначе перед самым отъездом из Анапы он бы не произнес такую фразу:

— Вот деньжат поднакопим, чтобы на всю долгую жизнь хватило, купим домик и поселимся здесь навсегда. Ты как, не возражаешь?

— Я только «за», — последовал вполне ожидаемый ответ.

Вернулась Инга из Анапы загорелой и весьма похорошевшей, в новых, весьма недешевых нарядах и драгоценных украшениях, которые могли себе позволить разве что жены вороватых директоров продуктовых магазинов и популярных у публики ресторанов. Ну и еще, возможно, супруги ответственных работников самого высокого ранга. Подруги интересовались:

— Инга, вот ответь откровенно, откуда у тебя все это? Сама ты не работаешь, муженек твой получает не ахти сколько, а ты прям как княжна Мэри! Вся из себя такая разодетая да расфуфыренная, а еще на каждом пальце кольцо с драгоценным камушком. Как это у тебя только получается так жить? Открой нам секрет, не жмись, мы тоже так хотим жить!

Полякова же в ответ лишь загадочно улыбалась, это могло означать, что с некоторых пор у нее появился влиятельный и очень богатый покровитель. Даже улыбалась она теперь благосклонно, словно оказывала старинным подругам некоторую милость. Теперь уже не она, а ей завидовала та самая Светлана Васильева, что была замужем за администратором Центрального рынка Азатом Нуруллиным…

В начале сентября во время очередного посещения Ингой парикмахерского салона на улице Карла Маркса Клепиков попросил ее, чтобы она присмотрелась к сорокалетней женщине с властным лицом, словно высеченным резчиком по камню, которая в этот час пребывала в салоне. Люди, знавшие ее близко, поражались разительному перевоплощению, случившемуся с ней в последние годы. Прежде они знали ее совершенно иной: веселой хохотушкой с простодушно-симпатичным лицом. Одета она была в вечернее шифоновое платье с пышной юбкой; крепкие ноги одеты в чулки из фильдеперса столь тонкого, что было полное впечатление, что ноги у женщины обнажены. А вот без чулок появляться на улице или в общественных местах считалось крайне неприличным. На ней, помимо золотых браслетов на обеих руках, было золотое колье с александритами умопомрачительной стоимости и несколько колец на руках.

При следующей встрече в квартире Павла, не скрывая нетерпения, Инга произнесла:

— Я пригляделась к этой женщине. Уж очень сурово выглядит. Но бабенка шикарная! Одета по первому разряду. Мне даже самой стало интересно узнать, кто она такая.

Павел ответил не сразу. Торопиться было некуда. Приятно было лежать с красивой женщиной, едва прикрытой смятой простыней, подчеркивающей ее точеное тело, поглаживать ее атласную кожу и мечтать о следующем свидании. Наконец он негромко заговорил:

— Зовут эту женщину Мария Николаевна Першилова. Она была директором магазина одежды «Центральный» на улице Баумана, открытого два года назад ко дню годовщины Победы. В тот вечер, когда ты ее увидела, я делал ей прическу, поскольку она собиралась в гости к какому-то высокопоставленному чиновнику. Ей хотелось выглядеть на все сто! Уверен, что среди гостей она произвела фурор, и в этом есть и моя небольшая заслуга. Через пару дней она снова придет в салон. Сказала, что прическа слегка помялась. Поправлю, сделаю лучше прежнего. Судя по всему, у нее имеются не просто деньги, а огромное состояние, о котором она никогда не распространяется. Очень разумно с ее стороны… Так что пришла пора повторить нашу акцию. Ты готова?

— Конечно, — ответила Инга и весело посмотрела на Павла.

Ей вспомнился будоражащий холодок, зародившийся в середине грудной клетки, когда она вытаскивала ключи из сумки Оболенской. Все прошло блестяще! Не было никаких оснований полагать, что в этот раз будет хуже. Сбывая краденое, Инга познакомилась со многими дельцами, кого интересовали драгоценные камни высокого качества. Связи уже налажены, следует обратиться к тем людям, которые дали за ювелирные украшения хорошую цену.

Першилова, как и предупреждал Павел, пришла в салон ровно через два дня. На этот раз одета она была поскромнее, без парадного колье, украшавшего ее красивую шею и сверкающего при этом как огни ночного города, колец было поменьше, одета в повседневную одежду, которая, если разобраться и посчитать, стоила весьма приличных денег.

Когда Мария Николаевна устроилась в кресле Павла — а прически она делала исключительно у него, Инга тотчас подошла к столику близ вешалки, на котором лежала ее кожаная сумочка, достала ключи и скорым шагом вышла из салона. Путь ее лежал к той самой мастерской на улице Батурина, где она заказывала дубликаты ключей к квартире Орлеанских. Мастер со шрамом на лице, все такой же небритый, оказался на месте.

— Мне нужно сделать дубликаты вот этих ключей, — протянула Инга ключи мастеровому.

— Опять? — хмуро глянул на нее мужик.

— Что значит — опять? — подняла на него возмущенный взгляд Инга. — Я обращаюсь к вам впервые, — добавила она, глядя на мастера ясными глазами, исключающими всякое сомнение в правдивости и искренности ее слов.

— А-а… Значит, обознался, — растерянно протянул мастер и принял ключи. — Народу много приходит.

— Мне нужно побыстрее, — в приказном тоне сказала Инга.

— Понимаю, — кивнул мастер и минут через пятнадцать закончил работу.

Она приняла дубликаты ключей, щедро расплатилась и скорым шагом вышла из мастерской. Вернувшись в салон, положила оригиналы ключей на прежнее место и незаметно для других кивнула Клепикову: не переживай, все прошло благополучно. Павел вновь обратил взор на клиентку и принялся что-то с обворожительной улыбкой оживленно ей рассказывать. Мария Николаевна, позабыв про свое нынешнее положение, громко и заразительно смеялась, превратившись на короткое время в простодушную девушку из небольшого поселка, каковой и была до своего переезда в Казань.

Уметь грамотно общаться с клиентами в сфере услуг — одно из главных условий работы, будь ты продавец бакалеи, закройщик из Торжка, королева бензоколонки или севильский цирюльник… Об этом Павел никогда не забывал.

Мария Першилова в жизни добилась многого. Начинала она свой трудовой путь ткачихой в швейном цеху бывшей льнопрядильной фабрики купца Алафузова, а ныне государственного льнокомбината имени Ленина. Обслуживала несколько станков — конечно, не столько, как сестры Виноградовы, но все же не один и не два, числилась в передовиках производства, годами ее фотография висела на фабричной Доске почета, как намертво приклеенная. Работая на фабрике, Мария окончила вечернее отделение городского техникума легкой промышленности и одновременно стала членом Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Уже через два года ее назначили начальником ткацкого цеха льнокомбината и членом городского комитета партии, куда ее выбрали за высокие трудовые показатели и неутомимую общественную активность. В горкоме она познакомилась с Вениамином Львовичем Шацким, уже тогда занимающим должность второго секретаря городского комитета партии, и вскоре он сделал ее своей любовницей.

Вениамин Львович был давно и беспросветно женат, однако не лишал себя земных радостей на стороне, предпочитая в основном женщин замужних, которые не будут распространяться о своих связях. Познакомившись с Марией Першиловой, про остальных любовниц он сразу забыл: слишком она была не похожа на его прежних приятельниц. И дело не только в ее раскованности, которую она демонстрировала наедине, а в гибкости и умении подлаживаться к мужчине. Это качества, которыми, казалось, должна обладать каждая женщина и которые напрочь отсутствовали у его супруги. В обществе Марии Николаевны он чувствовал себя комфортно. Именно поэтому все свое свободное от семьи и службы время он старался проводить с ней. Разумеется, их отношения он старался сохранить в тайне, поскольку первый секретарь городского комитета партии был крайне строг к подобным вольностям и мог за это строго наказать. На памяти Вениамина Львовича было несколько случаев, когда за связь с женщинами первый секретарь снимал с занимаемых должностей заведующих отделами, один из которых даже лишился партийного билета. Правда, последний случай выделялся в категорию особых. Мужик просто голову потерял от своей возлюбленной, которая была известной в республике актрисой, к тому же еще замужней!

Отношения между ними, начавшиеся незадолго до начала войны, претерпели немало трудностей — Вениамин Львович не однажды уходил от своей любовницы, зарекался, что будет только с семьей, но всякий раз возвращался покаянным. Не закончились эти отношения и после войны.

В 1945 году Вениамин Львович был поставлен партией на руководящую должность заместителя министра легкой промышленности тогда еще Совета народных комиссаров республики. Через год Мария Першилова возглавила новый магазин одежды под названием «Центральный» на улице Баумана общей площадью более пятисот квадратных метров. После этих назначений, весьма выгодных для обоих, внепартийные отношения Шацкого и Першиловой проявились во всем объеме. Это были отношения сугубо делового, коммерческого (если не сказать криминального) характера. Не без помощи замминистра Шацкого Мария Николаевна добилась разрешения на открытие пошивочного и трикотажного цехов при своем магазине и закупила в Москве на бюджетные средства лучшее на то время швейное оборудование. Работы в цехах велись сначала в две, а потом и в три смены. Продукция, произведенная в первые две смены, вполне успешно продавалась в магазине и никаких нареканий у покупателей не вызывала, а лишь увеличивала законную выручку магазина. План по продажам выполнялся и перевыполнялся, что в конечном счете выливалось в получение сотрудниками магазина и персонально Марией Першиловой благодарностей, грамот и высоких премиальных. А продукция, сработанная в третью смену — детское и женское белье, чулки, мужские майки и трусы и прочие галантерейные товары, пользовавшиеся широким спросом, — поставлялась в другие магазины города и республики. Директорами этих магазинов назначались кадры, подконтрольные лично Першиловой. Львиная доля выручки от всех товаров неустанным потоком вливалась в карманы Марии Николаевны, а она делилась ею со своим благодетелем Вениамином Шацким, обеспечивающим безостановочное «левое» производство сырьем и материалами. Провернуть такую операцию было несложно — благо, что именно Шацкий ведал фондами сырья, необходимого для трикотажного производства. В случае надобности он перераспределял государственные заказы из других отраслей своего ведомства в пользу изготовления незаконной продукции.

Мария Першилова щедро платила мастерам по пошиву, работающим в обоих цехах в третью смену. Никто из работников даже не догадывался, что трудится на незаконном предприятии. Многие из них числились ударниками пятилетки, их портреты вывешивались на Досках почета, на станках за перевыполнение плана устанавливались флажки, вручались значки, выдавались щедрые премиальные. В цехах устраивались коммунистические собрания, на которых распекали разного рода халтурщиков, поощряли трудолюбивых, но главная цель оставалась прежней — повышение производительности труда. И каждый из работников верил, что своим посильным трудом продвигает страну к светлому коммунистическому будущему.

Время от времени магазин одежды «Центральный» и оба пошивочных цеха Марии Николаевны Першиловой подвергались строгим и регулярным ведомственным проверкам. В действительности же перед рабочими разыгрывался самый настоящий спектакль. Проверяющие из государственных органов никаких нарушений не выявляли.

Пошивочный цех выполнял еще функцию ателье. Для избранных, разумеется. В нем обшивались жены высокопоставленных чинуш, в том числе и супруга министра легкой промышленности республики Зулейха Гинеева. С ней у Марии Першиловой тоже сложились весьма дружеские отношения, что было совсем не лишним для директрисы магазина, третий год благополучно и весьма прибыльно обделывающей свои темные делишки.

Нередко Мария Николаевна с Зулейхой Кадыровной сиживали в кабинете директрисы магазина за рюмочкой марочного вина и обсуждали имеющиеся проблемы легкой промышленности республики. Зулейха Гинеева, будучи супругой министра, мнила себя также величиной значимой и хмурила брови, говоря о том, что развитие легкой промышленности в значительной мере отстает от роста промышленности тяжелой. И что настало время позаботиться о благосостоянии советского народа, перенесшего такую страшную войну. Мария Николаевна горячо соглашалась с подругой, кивала и подливала вино в хрустальные рюмки.

Вообще, пошивочный и трикотажный цеха при магазине одежды шили весьма добротные вещи. Они нередко выдавались за импортные — болгарские, чешские, румынские и даже произведенные в странах Западной Европы, если, конечно, находились соответствующие ярлыки. Такие одежда и белье шли на «ура», хотя и стоили весьма прилично (как же иначе, вещь качественная, произведенная за границей, значит, никак не может стоить дешево!). Так что будьте добры — раскошеливайтесь. И львиная доля прибыли, разумеется, шла в карман Марии Николаевне Першиловой. Так что деньги у директора магазина одежды «Центральный» водились немалые. На этот счет у Павла Клепикова не было никаких сомнений.

Этот сентябрьский день выдался для Марии Николаевны весьма суматошным, зато прибыльным. С самого начала работы магазина случился наплыв покупателей, так как этот день совпал с получкой. Существовала еще и вторая причина: отменили карточки, денежная масса в стране увеличилась, и при должной экономии можно было купить что-нибудь из одежды. А тут еще месяц сентябрь — надлежало запасаться теплой одеждой.

В обед приходила супруга министра легкой промышленности Зулейха Кадыровна. Женщина довольно полноватая, она заказала себе пальто из темной шерсти и слегка приталенное, чтобы казаться немного стройнее. Кроме того, она шила здесь себе строгий костюм, так сказать, «на выход», который визуально должен был скрыть излишнюю полноту.

Кроме нее у Марии Першиловой обшивались обе дочери Зулейхи Кадыровны, Алия и Гузель, и даже их собачка породы мопс, которой для прогулок зимой был необходим теплый комбинезон.

Перед самым закрытием магазина приехал «курьер» — так за глаза Мария Николаевна называла этого невзрачного мужчину, ходившего в помятом костюме. В действительности он числился начальником текстильного цеха. Курьер привез собранные с магазинов деньги за неучтенный товар, который они получили из цехов Першиловой в июле и августе и уже успели реализовать. Деньги вышли немалые, и Мария Николаевна, сев за стол, стала пересчитывать купюры, бережно скрепляя пачки резинками, и складывать их в сейф. Когда она закончила подсчет, оказалось, что в сейфе сейчас лежит сто восемьдесят девять тысяч рублей. После того как она поделится с Шацким и выдаст зарплату работницам цехов, у нее останется на собственные нужды более семидесяти тысяч рублей. Неплохая сумма, надо сказать… Но все это будет завтра. А сегодня — хочется пораньше уйти домой, а не как обычно, в девять или десять часов вечера, когда времени только и остается, чтобы поужинать да лечь спать…

Мария Николаевна поднялась, прикрыла дверь кабинета и отправилась закрывать магазин — стрелки часов показывали без семи восемь. Но тут в кабинете неожиданно зазвонил телефон. Некоторое время она боролась с собой — стоит ли подходить, ведь она уже фактически ушла. Несмотря на всю нелюбовь к несвоевременным звонкам, она все же решила вернуться в кабинет. Может, действительно что-то важное.

— Слушаю, — подняв трубку, произнесла Першилова.

— Мария Николаевна?

— Да, это я.

— Немедленно выезжайте домой! Вашу квартиру ограбили, — прозвучал в трубке незнакомый голос. — Нужно, чтобы вы внимательно осмотрели квартиру и сообщили нам, что у вас пропало.

— Что?! Как ограбили?! — ахнула Першилова. — Быть не может! С кем я разговариваю?

— Это говорит старший сержант милиции Фарманчук, Бауманское отделение. — Голос в трубке звучал официально. — Вы бы поторопились, Мария Николаевна.

— Выезжаю! — произнесла Першилова и, бросив трубку, метнулась к двери.

В квартиру директора магазина «Центральный», специализировавшегося по продаже одежды, Павел попал без всяких сложностей (ключи оказались идеально изготовлены, ничем не уступали подлинным) и сразу же направился в спальную комнату. Именно в них женщины с достатком чаще всего хранили свои сбережения: дорогие ювелирные украшения и деньги.

Клепиков не ошибся. Осмотревшись по сторонам, он подошел к громоздкому платяному шкафу, сделанному из орехового дерева. Легонько потянул за дверцу, открывшуюся беззвучно, и увидел платья, висевшие на деревянной перекладине. Отодвинув их в сторону, в нижнем левом углу шкафа заприметил белую картонную коробку из-под обуви. Когда он ее открыл, то оказалось, что она до самого верха забита пачками денежных купюр крупного достоинства, перетянутыми резинками. Вряд ли это единственные накопления Першиловой. Спешить не следует, нужно поискать еще.

Положив деньги в саквояж, Клепиков обратил внимание на старинное антикварное трюмо, стоявшее рядом со шкафом, ножки которого было сделаны в виде лап какого-то сказочного зверя. Выдвинув верхний ящик, он едва удержался от восторженного вскрика: на бархатных подкладках лежали различные ювелирные украшения, в том числе дорогущее золотое колье с крупными александритами, на которое Павел обратил внимание еще в парикмахерском салоне, когда Першилова села в его кресло.

В просторном зале минимум мебели: широкий стол из дубового массива со стульями, расставленными вдоль сторон; два больших кресла, стоявшие по углам, с журнальными столиками; напротив двери — старинный комод. Выдвинув ящик комода, Павел обнаружил в нем еще несколько золотых безделушек приличной стоимости. Аккуратно, стараясь не потерять ни одну из них, он уложил украшения на дно саквояжа. Можно было бы покопаться еще, наверняка отыщется нечто существенное, однако рискованно: Першилова может вернуться с работы. Стараясь не напороться на чей-то заинтересованный взгляд, он покинул квартиру. Ему повезло: никто не видел, как он проходил в квартиру и как ее покинул. Лишь в глубине двора, у небольшого сарая, где дворник обычно хранит метлы с лопатами и прочую утварь для уборки тротуаров и двора, молодая парочка самозабвенно целовалась, и ей было совершенно безразлично, кто в это время выходил из подъезда.

Когда Клепиков вернулся в свою квартиру, где его в тревожном нетерпении дожидалась Инга, он почувствовал, что чертовски устал. Сказывалось напряжение. Выдохнув, Павел щелкнул замком саквояжа и, перевернув его, высыпал на стол содержимое. Только сейчас, глядя на пачки денег, на гору ювелирных украшений и на рассыпавшиеся по столу золотые изделия, он осознал, насколько удачным оказалось ограбление. Инга и вовсе оцепенела, открыв рот, она созерцала богатство и боялась пошевелиться: а вдруг все эти сокровища ей приснились!

— Давай посчитаем, что там у нас получилось, — обыденным голосом произнес Павел, выводя ее из ступора.

Деньги считали медленно: долго держали в руках каждую пачку, наслаждаясь моментом, после чего откладывали ее в сторону. В происходящее с трудом верилось, но вместе с тем оно являлось реальностью и совершенно не спешило куда-то исчезать. Все худшее осталось позади. Денег в обувной коробке было ровно триста одиннадцать тысяч! А ведь кроме столь значительной суммы имелись еще украшения из золота и платины, изделия из ювелирных камней первого класса: алмазов, изумрудов, александритов…

— На такие деньги можно купить триста одиннадцать тонн картофеля либо мяса около четырнадцати тонн. Если есть мясо каждый божий день по одному кило, то кончится оно не раньше, чем через где-то тридцать девять лет, ешь — не хочу! — заметил Клепиков. — Можно купить водки более пяти тысяч бутылок… И впасть в беспробудный запой лет эдак на шесть-семь, если, конечно, здоровья хватит… А можно купить сливочного масла пять тонн.

Инга невольно улыбнулась:

— Это сколько же тогда из этого масла можно бутербродов сделать!

— Столько мы не съедим, — с серьезным видом посмотрел на нее Павел. — Вот с сентября месяца этого года разрешили автомобили «Победа» продавать местному населению, так их можно целых девятнадцать штук приобрести. Почитай что целая автоколонна будет!

— Может, один автомобиль и следует купить, — добавила Полякова.

— Вот это привалило нам! — Он весело посмотрел на нее и подмигнул. — Еще пару-тройку таких… акций провернуть, и нам с тобой в жизни уже никогда не придется работать. А иметь мы будем все, что захотим. Я с самого детства мечтал об этом.

— Я тоже, — охотно поддакнула Инга. — А с этим что будем делать? — посмотрела она в сторону драгоценных безделушек.

Взгляд ее остановился на золотом колье с камушками, которое — она много бы за это отдала — так красиво смотрелось бы на ней! Павел этот взгляд заметил и произнес:

— Я вижу, тебе сильно понравилось колье. И я, если бы мог, отдал бы его тебе. Но это невозможно! Многие видели его на Першиловой и, если что, запросто узнают его. Тогда нам крышка… Давай мы его продадим, а тебе купим такое же, но другое?

— Точно такое же? — с надеждой спросила Инга.

— Ну, почти такое же.

Она с благодарностью посмотрела на Павла и промолчала. Когда в жизни везет, не следует об этом много говорить, чтобы не спугнуть удачу.

Ювелирные украшения, что столь удачно Павел взял на квартире у Першиловой, решили реализовывать вместе. Не то чтобы Клепиков как-то засомневался в честности Инги и опасался, что часть вырученных денег она может присвоить себе, просто наклевывалась неплохая возможность продать все украшения разом скупщику из Йошкар-Олы. Ювелирочки было много, и она тянула на весьма серьезную сумму, а отпускать Ингу одну без сопровождения было бы глупой затеей. Шарахнут ее, бедную, где-нибудь в тамбуре поезда по затылку чем-нибудь тяжелым и выбросят на железнодорожные пути. И никто никогда не отыщет того, кто это совершил, и с драгоценностями придется распрощаться. Вместе как-то сподручнее. Можно будет понаблюдать за покупателями со стороны, присмотреться к ним лучше, чтобы свести риски к минимуму.

Поэтому в пятницу утром они сели в поезд и отбыли по направлению к столице Марийской автономной республики.

Приехали уже ближе к вечеру. Инга сразу позвонила мужчине, который назвался Ильей, и они условились встретиться в парке культуры и отдыха в бильярдном зале.

— Я буду ждать вас недалеко от входа, — сказал напоследок Илья, после чего положил трубку.

В парк они вошли, когда уже изрядно стемнело и включились редкие фонари: едва освещались тусклыми лампами небольшие пятачки на асфальте.

— Все, иди одна, — сказал Павел. — Я буду присматривать за тобой и, если что, сразу объявлюсь.

— А что может со мной случиться? — поинтересовалась Инга.

— Ну, мало ли, — отмахнулся он от ее вопроса. — Вдруг этот Илья обмануть тебя захочет.

Сделали как договорились, Инга в бильярдную пошла одна. В прокуренном зале она сразу увидела Илью, высокого, ладного мужчину лет сорока. Заметив ее, он едва кивнул и еле заметным жестом пригласил выйти из зала.

Они о чем-то перебросились двумя фразами и зашагали в наименее освещенную часть парка, заросшую деревьями и высокими кустами. Начало сделки настораживало, не так Павел представлял встречу. Днем-то не пойдешь в эти заросшие места, а тут поздний вечер! Он направился за ними, оставаясь при этом на достаточно большом расстоянии.

— Ну, показывай свои брюлики, — остановившись в безлюдном месте, произнес Илья и огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости посторонних.

Павел, спрятавшись за толстый ствол березы, наблюдал за происходящим.

— Вот. — Инга достала из сумочки украшения, завернутые во фланелевую ткань, и аккуратно развязала края.

Если бы освещение было достаточным, Инга непременно бы заприметила, как взгляд Ильи сделался строже, лицо разом посуровело. Даже его фигура теперь выглядела иначе — хищной, что ли…

— Сколько ты хочешь за все это? — натянутым голосом поинтересовался Илья.

Стоимость драгоценных камней и золотых украшений заранее была обговорена с Павлом, поэтому Инга ответила не колеблясь. Илья, подняв брови, собрался было возразить, но, увидев золотое колье с крупными александритами, полыхнувшими в глубоких сумерках красным светом, ошалело застыл.

— Это александриты? — спросил он, сверля Ингу колючим взглядом.

— Они самые.

— Цветовой реверс сильный. Я таких и не встречал даже. А в камнях я кое-что понимаю.

— Ну так что, сговорились? — заторопила его Инга. — Цена устраивает?

Павел нахмурился. Ей бы не вопросы задавать, а задуматься о том, почему ее привели в самое темное и безлюдное место в парке? Нет ли здесь какого-нибудь подвоха? И вообще, следует ли доверять мужчине, которого видишь второй раз в жизни? Надо пристальнее всмотреться в его лицо, понаблюдать за его поведением, вслушаться в голос, ставший отчего-то напряженным. Разве можно быть такой беспечной?

— Конечно, — последовал бодрый ответ. — Как же я могу упустить такие брюлики! В жизни не прощу себе такую оплошность! Где вы их только берете? Такие камушки я только в Эрмитаже и видел!

— На улице валяются, а я их поднимаю.

— Ладно, ладно, не спрашиваю, это я так… Не мое это дело! — торопливо заговорил Илья, опасаясь, что женщина может развернуться и уйти.

Достав из внутреннего кармана куртки толстую пачку купюр, он принялся их пересчитывать:

— Пять… Десять тысяч… А вы вместе со мной считайте, чтобы потом не пересчитывать, — добавил он, посмотрев на Ингу. — Восемнадцать… Признаюсь, совсем не жалко денег! За хорошие цацки расплачиваюсь, они того стоят!

Инга, стараясь не сбиться со счета, неотрывно наблюдала за его проворными руками, отсчитывающими нужную сумму. Увлекшись, она не заметила, как сзади к ней, вынырнув из темноты, неслышно подкрался другой мужчина — слегка сутулый, худой. Оказавшись за ее спиной, он, слегка распрямившись, замахнулся каким-то длинным прямым предметом, похожим на арматуру. Ударить сутулый не успел: вдруг он захрипел, ухватился пальцами за горло и рухнул в жухлую траву.

Ни Илья, ни Инга, увлеченные счетом, не сразу поняли, что произошло. А Павел, невесть откуда взявшийся, приблизился вплотную к Илье и, пронзая его насквозь своим колючим взглядом, зловеще произнес:

— Вон ты куда, падла, бедную женщину заманил! Сейчас вслед за своим дружком отправишься, если не вернешь брюлики и не отдашь хрусты! — Приставив окровавленную опасную бритву к его горлу, Павел поторопил: — Ну! Я долго ждать не стану.

— Хорошо, я сейчас, — пролепетал Илья одеревеневшим языком и, передав деньги Клепикову, попятился к кустам. Оказавшись на безопасном расстоянии, вдруг резко развернулся и, не разбирая дороги, побежал прямо через густые заросли, ломая ветки.

— Уходим! Уезжаем отсюда, как будто бы нас здесь никогда и не было! — потянул Павел за рукав застывшую Ингу. — На попутках доберемся, на такси, на чем угодно, лишь бы поскорее умотать отсюда!..

Прямо у входа в парк они поймали такси и уже через пять часов были в Казани — тройная цена за скорость сыграла свою роль. Правда, дважды чуть не перевернулись: первый раз машину сильно занесло на повороте, а во второй, ослепленные грузовиком, едва не вылетели с дороги.

Пришли на квартиру Павла, повалились в изнеможении на диван. Лежали так с четверть часа. Потом посчитали деньги.

— Неплохо… — сдержанно заключил Клепиков. — А это, — указал он на драгоценности, — пусть пока полежит у меня.

Инга и не думала возражать. Павел, конечно, был главный, что вполне ее устраивало.

В эту ночь они просто спали. Уснули, будто ухнули в бездонную черную яму. И обоим им ничего не снилось…

Деньги, что забрали у Ильи, поделили поровну, по двадцать семь с половиной тысяч. Такая сумма позволяла ежедневно обедать в ресторанах, покупать понравившиеся ювелирные украшения и обновлять полностью гардероб один раз в месяц.

Теперь, когда Инга появлялась в парикмахерском салоне на Карла Маркса, взоры посетительниц и работников салона тотчас устремлялись на нее. Обладая хорошим вкусом, она умела одеваться и всегда предпочитала самое лучшее, благо денег хватало на все!

Теперь не директор магазина «Центральный» Мария Першилова являлась законодательницей городской моды, а она, Инга Полякова.

— Видно, у тебя любовник богатенький появился и любит тебя очень, — пытаясь вывести подругу на откровенность, как-то поинтересовалась Светлана Васильева. — Вон как тебя одевает! Загляденье одно! Позавидовать можно. У моего Азата хоть деньги и водятся, так его нужно сто раз попросить, чтобы он на какое-нибудь колечко расщедрился, а ведь администратор Центрального рынка! Имя своего хахаля не назовешь? Да не жмись, подруга, говори!

— Ну что тебе сказать, Светочка, — лукаво улыбнулась Полякова, — сама догадайся, он человек известный.

— Кто-то из министерства? — напряглась Васильева.

— Как знать, — таинственно улыбнулась Инга.

— Ага, с министерства торговли! Неужели Ирэк Халемасов, — округлились глаза у Светланы. Все знали, что заместитель министра тот еще ходок!

Вскоре среди знакомых Инги пополз слух, что она любовница самого Халемасова, практически заправляющего всем министерством, поскольку восьмидесятидвухлетний министр Колченовский не вылезал из поликлиник и больниц. Похоже, что товарищ министр дорабатывал свои последние денечки.

Инга никогда не подтверждала, что она любовница замминистра, но никогда и не отрицала. Пусть завистницы думают что хотят. Объяснять она ничего и никому не обязана, да и не собирается. А вот с мужем, когда она в очередной раз вернулась домой за полночь слегка пьяненькая, все-таки объясняться пришлось. Поляков, ожидавший жену на кухне, подошел к ней и, сильно встряхнув за плечи и заглядывая в глаза, громко спросил, где она была.

— Где надо, там и была, — с вызовом ответила Инга. — Мне не пятнадцать лет, я взрослый человек и имею право на собственную жизнь.

— Что значит на собственную жизнь? Ты понимаешь, о чем ты говоришь? Ты — замужняя женщина, у тебя есть ребенок, — напомнил ей Константин Григорьевич.

— И что теперь? Сидеть взаперти целыми днями дома, так, что ли? — с нотками негодования произнесла Инга. — Супы варить, котлетки жарить и у окна сидеть, тебя поджидаючи?

— Ты хотя бы напомнила, когда в последний раз готовила супы и котлеты! Я вот этого и не помню. Питаешься где-то в кабаках да винище жрешь! О семье вообще не думаешь! Вот и сейчас от тебя перегаром разит! Если тебе нечем заняться, так иди и работай, как все нормальные люди это делают, а не слоняйся по кабакам и еще черт его знает где! И потом, откуда у тебя все эти дорогие побрякушки? Я даже не знаю толком, чем занимается моя собственная жена!

— Я уже говорила тебе, что заработала их, — устало ответила Инга и попыталась отойти от мужа, но Константин Григорьевич крепко схватил ее за руку и, удерживая, спросил:

— Как заработала? И, главное, чем?

— Я все-таки твоя жена, на что ты намекаешь? — бросила Инга на мужа негодующий взгляд и выдернула руку.

— Ни на что, — ответил Поляков. — Я просто хочу знать, откуда у тебя деньги на твою распрекрасную жизнь и на все остальное!

— На какое еще остальное? — спросила Инга, сделав вид, что не понимает, о чем говорит Константин.

— Серьги, цепочки, кольца, бриллианты!.. Мне дальше перечислять?

— Ты точно хочешь знать обо всем? — пронзительно посмотрела в глаза мужу Инга.

— Разумеется, — скрипнув зубами, произнес Константин Григорьевич. — Внимательно слушаю!

— А я не скажу, — процедила Инга и после недолгого молчания добавила: — Может, ты хочешь, чтобы я ушла?

Не дождавшись ответа, она демонстративно направилась к входной двери и, ухватившись тонкими пальцами за прохладную ручку, соображала, как ей поступить дальше: отправиться сразу на квартиру к Павлу или все-таки остановиться пока в гостинице, — второй вариант будет предпочтительнее…

И тут услышала голос мужа:

— Прикажешь мне за ребенком смотреть? Хрен с тобой, оставайся! Наш разговор еще не закончен, — произнес Константин и ушел в другую комнату.

Совещание у начальника уголовного розыска городского Управления МВД подполковника Фризина было недолгим. Он вообще не любил заседания, как бы красиво они ни назывались — планерки, конференции, симпозиумы, летучки. Полковник справедливо полагал, что работникам управления надлежало участвовать в оперативно-разыскных мероприятиях, предотвращать и раскрывать преступления, проводить допросы, задерживать подозреваемых, контролировать соблюдение законности, встречаться с информаторами, если того требует случай, мерзнуть на улицах и прятаться в засадах, нежели просиживать штаны на мягких стульях.

Выслушав доклад майора Щелкунова, Фризин заключил:

— Работу провели хорошую. Оформляйте материалы и передавайте дело в суд. Не часто у нас такое случается… Раскрыть убийство меньше чем за неделю — это, скажу я вам, достойный показатель работы вашего отдела. Считайте, что премия у вас в кармане.

— Я бы не стал торопиться с премией, — в некоторой задумчивости произнес Виталий Викторович.

Сказанное явилось для подполковника полной неожиданностью. Удивленно посмотрев на майора, он недовольно промолвил:

— Что-то я не пойму, имеются какие-то сомнения?

— Так точно! — последовал ответ.

— Прошу растолковать.

— Попробую, товарищ подполковник… Горюнов человек интеллигентный и спокойный, в чем я мог убедиться при личной с ним встрече, — заговорил Виталий Викторович. — Как-то не вяжется он с убийством человека, да еще собственного друга… Это совсем другой психотип.

— Бывшего друга, как вы докладывали несколько минут назад, — ненавязчиво напомнил Абрам Борисович.

— Ну, пусть даже и бывшего, — согласился Щелкунов. — Я разговаривал с ним, было видно, как он переживает смерть Полякова. Невозможно такое изобразить!

— Вы меня удивляете, майор! — откинулся на спинку кресла Абрам Борисович. — Разве вам за время службы не встречались спокойные убийцы? Вспомните хотя бы дело профессора Бергамотова. Он ведь тоже до некоторой поры выглядел совершенно спокойным, располагающим к себе и интеллигентным человеком, — с явным сарказмом произнес Фризин. — Однако эти добрые качества его характера отнюдь не помешали ему изрубить на куски собственную жену, когда он узнал о ее измене. Припоминаете это дело?

Майор, конечно, помнил. В марте сорок четвертого года Казань потрясло страшное известие: профессор государственного университета, доктор наук Феликс Эдуардович Бергамотов убил собственную супругу топором, расчленил ее тело на куски и, упаковав в несколько свертков и бумажных пакетов, раскидал их по разным помойкам. Если бы не голодные собаки, преступление сошло бы ему с рук… Это они разыскали уже разложившиеся куски человеческого тела и растащили их по разным закоулкам, чтобы доедать останки подальше от людских глаз.

Отсутствие супруги профессор Бергамотов объяснял тем, что жена, собрав чемодан теплых вещей, неожиданно укатила погостить к родственникам в Пермь. Предупредила, что задержится надолго, потому что хотелось бы посетить двоюродных и троюродных сестер, которых у нее в этом городе было немало. Оснований, чтобы не верить словам столь уважаемого профессора, а тем более подозревать его в чем-то противоправном, не имелось, а потому расспросами ему особо не докучали. Не беспокоили даже тогда, когда по всему Кировскому району, где проживали супруги, стали находить обгрызенные собаками фрагменты женского тела. Уголовный розыск в поисках преступников буквально сбился с ног: проводил всевозможные следственно-оперативные мероприятия, подключал к делу информаторов, проводил обыски в злачных местах, однако все предпринятые усилия оказались тщетны.

Когда же была обнаружена голова жертвы — собаки только-только начали ее глодать и успели обгрызть уши и нос, перед тем как дворник отобрал у них ужасную находку, — выяснилось, что это голова женщины средних лет и она похожа на голову супруги профессора Бергамотова, уехавшей, по его словам, в Пермь.

Профессора задержали, и начались многочасовые допросы в надежде на то, что в скором времени он признается в содеянном. Но, к удивлению оперативников, Феликс Эдуардович, несмотря на внешнюю тщедушность, оказался весьма волевым и на все вопросы отвечал одинаково: не имеет никакого отношения к убийству жены и ее расчленению.

Но как это нередко случается в подобного рода делах, отыскался свидетель, который видел, как профессор Бергамотов выбрасывал в мусорный бак довольно далеко от дома окровавленный бумажный сверток. Следователь, который вел это дело, задал ему вопрос:

— Уж не голова ли вашей жены была в этом свертке?

Выпучив глаза, Феликс Эдуардович заявил:

— Это была курица. Вернее, ее потроха.

— Но сверток, по показаниям свидетеля, был довольно объемный, — настаивал на своем следователь.

— Это были две курицы…

— И где вы их приобрели?

— На базаре, где еще? — твердо произнес профессор, стараясь не встречаться взглядом со следователем.

— На каком?

— На Центральном.

— А когда вы приобрели курочек?

— Третьего дня, — последовал ответ.

— И за какую цену? — задал дополнительный вопрос следователь.

И тут профессор дал маху: назвал цену, за которую можно было приобрести в сорок четвертом году разве что пару килограммов картофеля. Похоже, за продуктами ходила на базар его жена, но никак не он, а карточки отоваривала прислуга. Расчет следователя был совершенно верен: запутать вопросами допрашиваемого и уличить его во лжи. Что с успехом и удалось.

В конце концов профессор Бергамотов признался:

— Да, это я ее порешил, Аннушку… Если бы вы знали, как мне было больно! Я ее так любил, а она меня предала. Закатилось мое солнышко…

В какой-то момент показалось, что он разрыдается, но, проглотив подступивший к горлу спазм, профессор сумел сдержаться. Для него все было кончено…

— И все же я бы не торопился, — повторил Виталий Викторович. — Можете назвать это интуицией или еще как-нибудь, но мне думается, что в этом деле не так все просто.

Абрам Борисович, смежив веки, задумался. Молчание затянулось надолго, но никто из присутствующих не посмел его прерывать. Наконец Фризин открыл глаза и заговорил:

— Ты не хуже меня знаешь, что в республике сейчас не самая благоприятная обстановка. Банды просто озверели!

— Тем более не следует торопиться. Мы должны быть твердо уверены, что нашли преступника.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился подполковник. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. И сколько тебе нужно времени, чтобы не торопиться?

— Две недели, — ответил Щелкунов.

— Неделя, — тоном, не терпящим возражений, произнес подполковник.

— Десять дней, — стал «торговаться» Щелкунов.

— Неделя, и ни днем больше… Точка!

Тридцатидвухлетний майор Абрам Борисович Фризин прибыл в Казань в мае 1944 года, в полном согласии с приказом, из самой Москвы. До этого Абрам Борисович со своим летучим оперативным отрядом успешно ликвидировал несколько бандитских формирований на Западной Украине и Северном Кавказе. Виталий Щелкунов, только-только получив звание капитана за быстрое раскрытие нескольких грабежей и ряд удачных облав на дезертиров, возглавлял тогда отдел по борьбе с бандитизмом и дезертирством в отделении милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе. В мае сорок четвертого года капитан Щелкунов был приписан к специально созданной следственно-оперативной группе, занимающейся так называемым делом «Ветхие деньги». Преступление, получившее такое название, дерзкое, если не сказать вызывающее, было замечательно тем, что вооруженные бандиты умудрились выкрасть из бронированной комнаты республиканского отделения Государственного банка два мешка денег, заполненных до самой горловины и приготовленных к списанию. Сумма похищенного равнялась двум миллионам рублей. Весть об этом дерзком ограблении дошла до самого товарища Сталина, который посчитал его государственно важным и распорядился, чтобы нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия взял его под особый контроль.

Наркома внутренних дел республики Гисматуллу Абдулловича Сабитова, допустившего такое из ряда вон выходящее преступление, удалили аж в Узбекскую ССР. За ним и прежде водились грешки (кумовство и протежирование на руководящие должности республиканского НКВД верных ему людей), поэтому снятие его с должности было вполне оправданным.

Прибывший на его место начальник Пятого агентурно-оперативного отдела Третьего (секретно-политического) управления НКВД СССР полковник государственной безопасности Павел Николаевич Горбулин начал с того, что поменял в управлении милиции города начальников отделов по борьбе с бандитизмом и дезертирством и по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией. На должность начальника отдела был назначен майор Фризин. Ему же было поручено возглавить оперативно-разыскную группу, созданную по делу «Ветхие деньги». Перед группой была поставлена задача как можно быстрее найти и обезвредить банду, совершившую грабеж в банке, и вернуть в Государственный банк похищенные два миллиона рублей. Группу эту было определено сформировать самому Фризину, что Абрам Борисович уже через неделю и сделал, пригласив в нее в том числе и капитана Щелкунова. Так они и познакомились: майор Абрам Борисович Фризин и капитан Виталий Викторович Щелкунов…

Началась долгая и кропотливая работа. День за днем, неделя за неделей. Безо всякой суеты, спокойная и размеренная. Не теряя ни часа, ни минуты, оперуполномоченные группы накапливали и обрабатывали различные детали, на первый взгляд мелочи, которые могли бы пролить свет на личные связи, привычки, склонности и характер служащих, которые несли охрану банка. Не выпускалась из виду и хозяйственная обслуга банка. Ею занимался сам майор Фризин.

Кто ищет — всегда находит. Не скоро и не сразу был определен состав банды, и начались аресты. Отыскались и деньги. Правда, не все, а лишь миллион с четвертью. Недостающую часть преступники успели потратить.

Спустя месяц по завершении дела о краже двух мешков денег из бронированной комнаты Государственного банка капитану Щелкунову пришло заслуженное представление на майора. К этому времени он служил уже начальником отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе и со дня на день ожидал перевода в городское управление милиции, куда был несколькими днями ранее приглашен с подачи Абрама Борисовича. А когда перевод состоялся, майор Щелкунов принял должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством. К этому времени Фризин, уже носивший погоны подполковника, возглавлял в управлении города уголовный розыск.

Получив от начальства неделю для устранения сомнений в причастности хирурга городской клинической больницы Степана Горюнова к убийству преподавателя химико-технологического техникума Константина Полякова, майор Щелкунов решил вернуться к самому началу — ведь плясать всегда надлежит от печки. Виталий Викторович и сам не отдавал себе отчета: что же его так беспокоит в деле хирурга? Откуда взялась неудовлетворенность, почему от этого дела, казалось бы, уже завершенного, возник такой неприятный осадок? «Ведь все улики, как косвенные, так и прямая (перстень), налицо и однозначно свидетельствуют о виновности Степана Федоровича Горюнова в убийстве бывшего друга Константина Григорьевича Полякова, — размышлял майор Щелкунов. — Нередко ведь так и происходит: дружили двое парней, что называется, с малолетства, а потом, став взрослыми, вдруг раздружились. И все, надо полагать, из-за женщины. А раз так, может, следует начать расследование именно с нее? Взять и установить за ней наблюдение! Поручить Валентину Рожнову, чтобы он с нее глаз не спускал. Авось что-нибудь и отыщется»…

Аркадий Семенович Штуцер, директор одного из старейших и наиболее всего посещаемых горожанами ресторанов в городе, сначала почувствовал першение в горле — как будто кто-то прошелся наждачной бумагой по нёбу и гортани. Потом стало трудно глотать, появился надсадный кашель, за ним — насморк… Хворь протекала стремительно: утром ничто не предвещало болезни, здоровье было в полном порядке, а часам к одиннадцати Аркадий Семенович почувствовал себя полностью расклеившимся, причем с повышением температуры. Сказавшись больным, Штуцер оставил вместо себя заместителя — деятельную брюнетку тридцати пяти лет — и скорым шагом отправился домой. На улице было сыро и промозгло, погоду усугублял пронзительный сильный ветер, едва не сбивавший с ног, недавно выпавший снег начинал подтаивать и умножать сырость. Грузная фигура Аркадия Штуцера величественно проплывала над раскисшей дорогой. Ноябрь — один из самых худших месяцев в году, так что уповать на что-то лучшее не приходилось.

Дошел до улицы Чернышевского, где находился его дом, и слегка прибавил шаг. «Как же хочется выпить крепкого чая с медом!» Войдя в подъезд и поднимаясь по ступеням, он подумал: «Завтра с утра вызову врача, возьму бюллетень и отдохну с недельку. А то на этой работе измучился как вол! Уже сил никаких нет. Иммунитет ослаб, вот потому и заболел. Тыквенные семечки нужно есть для укрепления иммунитета, говорят, что помогает». Он открыл дверь своей квартиры и, едва переступив порог, почувствовал необычный устойчивый запах, напоминающий парфюм. Будто в квартире побывал кто-то посторонний и совсем недавно ушел, так как запах, исходивший от его тела, еще не до конца выветрился. Впрочем, эти ощущения вполне можно было списать на болезнь. Ведь когда нездоровится, многое воспринимается несколько иначе, даже обоняние становится иным, а про аппетит и говорить нечего — напрочь пропадает! Именно поэтому на свои первоначальные ощущения при входе в квартиру Аркадий Семенович не обратил особого внимания. И напрасно…

Сняв ботинки и надев домашние тапочки, Аркадий Семенович прошел до дверей зала и, уже собираясь в него войти, вдруг увидел незнакомого молодого мужчину, шарившего в верхнем ящике комода. Услышав шаги, незнакомец резко повернулся и встретился с перепуганным взглядом Штуцера. На какое-то мгновение хозяина квартиры парализовал страх, не давая возможности даже пошевелиться, а когда оцепенение прошло, он устремился к выходу. До двери оставалось всего-то два шага, когда Штуцер получил сильнейший удар по голове и, потеряв сознание, растянулся в коридоре. В беспамятстве он пробыл всего несколько секунд, показавшиеся ему вечностью. Наверняка грабитель уже ушел, надо подняться и позвонить в отделение милиции. Пусть разбираются с негодяем!

И тут он снова встретился взглядом с нападавшим. У мужчины было привлекательное, интеллигентное лицо, во внешности ничего отталкивающего, на плечах дорогое драповое пальто с меховым воротником, на голове пыжиковая шапка. Уголки его губ дрогнули в добродушной улыбке. Его лицо показалось знакомым, вот только Штуцер никак не мог припомнить, где его видел. Может, рано еще себя хоронить? Может, все еще обойдется? Вот сейчас незнакомец развернется и потопает восвояси, и они никогда больше не встретятся. Но неожиданно грабитель сделал стремительный шаг в его сторону и выбросил вперед руку. Аркадий Семенович успел заметить, как нечто блестящее и острое полоснуло его по горлу, причинив невероятную боль, а потом из раны обильно хлынула кровь. Выкрикнув, он не услышал собственного голоса — только зловещее клокотание крови и сдавленный хрип. С каждой секундой Штуцер чувствовал, что теряет силы, и медленно начал сползать по стенке. Грабитель, перешагнув через его ноги, стремительно покинул квартиру…

Собрав последние силы и продолжая зажимать рукой рану на горле, Аркадий Семенович выполз на лестничную площадку, дополз до соседской квартиры и постучал. В ответ — тишина. Тогда он стал колотить в дверь свободной рукой, насколько хватало убывающих сил.

— Открой, открой! — Ему казалось, что он кричит громко, а в действительности губы его едва шевелились, не произнося ни звука.

Еще через несколько минут Аркадий Семенович Штуцер умер от потери крови…

Алевтина Валерьевна Загорецкая, миловидная худощавая женщина сорока двух лет от роду, была дворянских кровей. Один из ее предков, дворянин Смоленской губернии Николай Загорецкий, в чине поручика участвовал в декабристском вооруженном восстании 1825 года, за что был осужден на два года каторжных работ. Впоследствии новый государь император Николай Павлович уменьшил наказание до одного года. Отбыв положенный срок, Загорецкий довольно благополучно прожил еще шестьдесят лет и даже получил орден Святой Анны третьей степени за выполнение топографических работ в Подольской губернии.

Дворянское происхождение Алевтина Валерьевна ото всех тщательно скрывала и работала простой учетчицей на одном из складов Министерства торговли, заведуя учетом хранящихся материалов и контролем за их движением посредством ведения соответствующей документации, то есть карточек складского учета.

Замужем Загорецкая никогда не была. В тридцать шестом году, правда, сватался к ней один ответственный работник среднего звена городского масштаба, но, прознав каким-то образом о ее дворянском происхождении, тотчас ретировался и затерялся среди множества своих коллег, не рисковавших предлагать руку и сердце Загорецкой. С тех пор Алевтина Валерьевна оставила всякие надежды на замужество и всем ухажерам, если таковые случались (весьма редко, надо сказать), давала от ворот поворот. Так она и жила безрадостно (но и без особых печалей) год за годом, пока ей не повстречался импозантный Аркадий Семенович Штуцер. Конечно же, они виделись и раньше, поскольку проживали на одной лестничной площадке и двери их квартир были расположены напротив друг друга. Просто дело в том, что Алевтина Валерьевна жила тихо, ее выходы из квартиры были лишь на работу и в магазин за продуктами. Поэтому встречи гражданки Загорецкой и товарища Штуцера носили случайный характер и ограничивались традиционными, не обязывающими ни к чему словами «здравствуйте» и «до свидания». Причин для разговоров, пусть даже коротких, не было, а потому и не вели. У Аркадия Семеновича были супруга, сын, проживавший в Москве, тетка и два старших брата; у Алевтины Валерьевны не было никого. Ни единого родного, близкого человека. Какие тут могут быть беседы!

Ситуация изменилась, когда в один из воскресных дней в июле Штуцер и Загорецкая вошли в подъезд одновременно. А поскольку жили они на третьем этаже, то подниматься на него им пришлось вместе. Бок о бок, так сказать. Понятное дело, одними словами «здравствуйте» здесь не обошлось; говорили и про погоду, и про цены на базаре, а когда поднялись на свой этаж, Алевтина Валерьевна возьми да и пригласи к себе Аркадия Семеновича с супругой попить чайку.

— А нет супруги дома. Отдыхать уехала в Кисловодск, — услышала в ответ Загорецкая.

— А вы почему остались? — живо поинтересовалась она, просто так, для поддержания разговора (расставаться с соседом почему-то не хотелось).

— Работа у нее такая, — ответил Аркадий Семенович и притворно вздохнул, отводя взгляд в сторону.

В его ответе не было никакого лукавства. На днях ожидалась крупная поставка в ресторан продуктов из разряда дефицитных, на чем можно было, как всегда, хорошо заработать: к примеру, масло, фрукты, икру и балычок можно было продать через своих людей на Центральном базаре по существенно завышенным ценам. Упустить таковую возможность Аркадий Семенович ну никак не желал! А так как он был занят в ресторане, то отправил в Кисловодск свою супругу.

— Тогда вы заходите. Один, — предложила Алевтина Валерьевна. И добавила вполне резонно: — Или мы не соседи?

«А что? — подумалось Аркадию Семеновичу. — Ведь мы же соседи. Так почему бы и нет?»

И он зашел.

За разговорами они оба не заметили, как пролетело без малого три часа. Когда Штуцер взглянул на свои наручные часы и понял, что слишком засиделся у соседки, пора бы и честь знать, он поднялся, поблагодарил Алевтину Валерьевну за угощение и произнес:

— Ну, я пойду.

— Ага, — кивнула Загорецкая и случайно (во всяком случае, так ей хотелось верить), провожая гостя, прижалась к нему бедром.

Аркадий Семенович слыл человеком понимающим, понял все сразу, и желание уходить в пустую квартиру у него пропало. А еще через минуту они очутились на стареньком продавленном диване с высокой деревянной спинкой…

Отдышавшись, Аркадий Семенович надел брюки, затянул ремень и с благодарностью посмотрел на раскрасневшуюся Загорецкую, которой в данный момент никак нельзя было дать больше тридцати с небольшим лет. Помолодевшая и похорошевшая, Алевтина Валерьевна ответила также благодарственным взглядом, и с этого дня у них начались, если можно так сказать, отношения. Штуцер — когда позволяли возможности и время — заходил к Загорецкой, и они быстро, без ненужных разговоров реализовывали свои желания и так же быстро расходились. Эти ни к чему не обязывающие отношения устраивали обоих. Так продолжалось до того самого ноябрьского дня, когда Аркадий Семенович приболел и пришел домой не вовремя…

Когда Алевтина Валерьевна услышала негромкие стуки в дверь, она прошла в коридор, но не бросилась со всех ног открывать. Аркадия Семеновича она в этот час не ждала — в это время он всегда находился на работе, а более она никого не желала видеть. Да и некому было к ней вот так нетерпеливо стучаться.

«Верно, обознались дверью», — решила она и вернулась из коридора в комнату.

Однако стуки продолжались, и Алевтина Валерьевна, не выдержав, подошла к входной двери.

— Я не буду вам открывать, слышите меня?! — крикнула она через дверь. — А если вы не прекратите стучать, я позвоню в милицию, и вас заберут за хулиганские действия.

В дверь еще пару раз стукнули. Затем все стихло.

Алевтина Валерьевна с минуту постояла около двери, прислушиваясь, затем — любопытство все же взяло верх — открыла ее. На пороге ее квартиры лежал бездыханный Аркадий Семенович, и под ним медленно расплывалась темная лужа крови…

Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД капитан Валентин Рожнов наблюдал за Ингой четыре дня и на пятый, уже ближе к концу рабочей субботы, поведал много интересного.

— Прямо скажу… На широкую ногу живет барышня! Ни в чем себе не отказывает, — с такими словами начал докладывать капитан. — И как это ей только удается, простой-то домохозяйке, — добавил он, криво усмехнувшись, но одновременно продолжая искренне удивляться. — Обедает она исключительно в ресторанах. Предпочитает ресторан «Столица», что на улице Баумана. Самый дорогой, между прочим… Одежда на ней точно потянет на несколько тысяч — прям как будто с обложки какого-нибудь московского журнала сошла. Прически себе делает шикарные и, надо полагать, дорогие, едва ли не каждый день, причем проводит в парикмахерской по несколько часов. Вчера, к примеру, она провела там около трех часов…

— А что это за парикмахерская и где она находится? — поинтересовался Виталий Викторович.

— Самая лучшая парикмахерская в городе. Даже не парикмахерская, а салон. Расположен он на Карла Маркса. Туда жены многих наших руководящих работников ходят…

— Понял тебя, — кивнул Виталий Викторович. — Валяй дальше!

— Дважды она посещала по вечерам пока не известную мне квартиру в первом подъезде дома номер шестнадцать по улице Красных Коммунаров, в котором не проживает ни она, ни кто-либо из ее родственников, и оставалась там один раз на сорок минут, а второй — почти на полтора часа. Какую квартиру она посещала — пока не выяснено. С целью дальнейшего проведения разыскных мероприятий сделана фотографическая карточка Поляковой. Завтра с ее помощью постараюсь выяснить у жильцов дома на Красных Коммунаров, в какую квартиру она ходит и к кому именно.

— Еще есть что-то? — спросил майор.

— Да, — ответил Рожнов. — Сегодня Полякова опять приходила в салон и провела там два с лишним часа.

— И что она там делала? — удивился Щелкунов.

— Главное не то, что Полякова там делала, а то, что она вошла в парикмахерский салон, а примерно через час где-то, не выходя из него, снова туда вошла.

— Так, может, она вышла с черного хода, а вернулась через центральный? — предположил Виталий Викторович.

— Я тоже так поначалу подумал, — согласился Рожнов. — Только вот зачем она выходила с черного хода, по какой такой надобности? Значит, какая-то причина имеется.

Он снова пытливо посмотрел на майора Щелкунова. Вопрос был задан вполне резонный, наводил на некоторые раздумья и требовал верного ответа. Зачем понадобилось Инге Поляковой покидать салон через черный ход? Скорее всего, чтобы никто не увидел, как она выходила. Но тогда вновь напрашивается тот же самый вопрос: зачем?

Ответ на этот вопрос — Виталий Викторович в этом не сомневался — вскоре найдется. А пока надлежало продолжать наблюдение за Поляковой, о чем он и сказал капитану Рожнову.

— Есть, — по-военному ответил Валентин Николаевич и покинул кабинет начальника отдела.

Едва за ним закрылась дверь, как зазвонил телефон, и дежурный по управлению доложил, что в доме номер одиннадцать по улице Чернышевского получил смертельное ножевое ранение директор ресторана «Столица» Штуцер Аркадий Семенович. И что дело это, ввиду особой важности, по приказанию начальника уголовного розыска подполковника Фризина поручено ему, начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майору Щелкунову.

Директор лучшего в городе ресторана, посещение которого для преобладающего большинства горожан было значительным событием, лежал на лестничной площадке в луже крови возле приоткрытой двери. В проеме стояла женщина за сорок и без конца охала и вздыхала:

— Если б я знала, если б я только знала…

— А что бы произошло, если бы вы знали? — поинтересовался Щелкунов, прибывший вместе с бригадой на место преступления.

— Я бы ему открыла, — ответила она и приложила к глазам платочек. — Ах, если б я знала…

— Расскажите, пожалуйста, все по порядку, — вежливо попросил Виталий Викторович. — Итак…

— Сорок минут назад, да нет, уж час назад я услышала стук в дверь, — начала рассказывать Загорецкая. — Это меня насторожило…

— Почему?

— Во-первых, у меня имеется звонок, и стучать совсем не обязательно, — пояснила Алевтина Валерьевна. — А во-вторых, я никого к себе в этот час не ждала. Ко мне вообще мало кто заходит. Точнее сказать, никто не ходит. Родственников у меня в городе нет, а все служебные дела я стараюсь решать на работе…

— Хорошо. Что было потом? — задал следующий вопрос Виталий Викторович, бросив быстрый взгляд на женщину.

— Я решила не открывать неизвестно кому. Мало ли… Вы не хуже меня знаете, что сейчас в городе происходит, — продолжила Загорецкая. — Однако стук продолжался. Тогда я подошла к двери и громко сказала, чтобы тот, кто находился за дверью, услышал: «Открывать я не буду и, если стук повторится, позвоню в милицию!»

— У вас что, в квартире есть телефон?

— Нет. Это я так, для устрашения сказала, — чуть виновато посмотрела на майора Загорецкая.

— И что, в квартиру после ваших слов перестали стучать?

— Пару раз еще стукнули и перестали… Сейчас-то я понимаю, что Аркадий Семенович стучал уже из последних сил, — всхлипнув, опустила голову Алевтина Валерьевна.

Было видно, что Загорецкая и Штуцер не просто соседи, их связывало нечто большее… На лестничной площадке четыре двери, он прополз мимо двух, оставляя за собой кровавый след, и умер прямо у порога Загорецкой. Может, он хотел с ней попрощаться?

— А вы его хорошо знали? — поинтересовался Виталий Викторович, хотя правдивого ответа не ждал. Так оно и случилось.

— Ну, как хорошо, — не очень правдиво изобразив некоторую задумчивость на лице, промолвила Загорецкая. — Так, по-соседски. Как и все.

В ее словах отчетливо чувствовалась фальшь. Врать она совершенно не умела…

Примчалась супруга Аркадия Семеновича, которой сообщили о несчастье, случившемся с ее мужем. Бледная, растрепанная, с трясущимися губами. Увидев лежащего в крови мужа, она зарыдала, и Виталию Викторовичу больших трудов стоило успокоить ее. Потом он стал задавать ей вопросы, на которые Генриетта Адольфовна Штуцер отвечала весьма односложно:

— Когда вы последний раз видели мужа?

— Утром.

— Он был чем-то обеспокоен?

— Нет.

— То есть все было как всегда…

— Да.

— В последнее время в адрес вашего мужа поступали от кого-либо какие-нибудь угрозы?

— Нет.

— И на работе у него все было нормально?

— Да, — ответила Генриетта Адольфовна и добавила: — Насколько мне известно.

Она посмотрела на тело мужа, распластанное в неестественной позе на лестничной площадке возле чужого порога, и снова горько заплакала. Слезы обильно катились по ее полноватым щекам, и казалось, конца этому не предвидится. Глядя на гражданку Штуцер, майору почему-то вспомнилась Настасья Короткова, вот так же неутешно рыдавшая над телом супруга, убитого в сорок шестом году из немецкого самозарядного пистолета «вальтер» возле подъезда своего дома. Сил не было на нее смотреть, так она сокрушалась по поводу невосполнимой утраты в лице любимого мужа, едва волосы на себе не рвала. Оно и понятно: война закончилась, мужчины, оставшиеся в живых, домой вернулись, а тут из немецкого пистолета уже в мирное время мужика, на войне выжившего, прикончили. Ну, как тут слезами не обливаться да волосы на себе не рвать? А затем в ходе расследования убийства оказалось, что это сама Короткова подговорила своего любовника Назара Кирпичникова порешить ее мужа и, по прошествии времени, соединиться с ним в счастливом союзе посредством законных брачных уз. Так что обильные женские слезы, увы, не всегда непреложный факт непритворной скорби.

Какие только мысли не приходят, когда сталкиваешься с преступлениями. Подозреваешь всех! Скорее всего, женщина искренне оплакивает гибель своего мужа.

— Гражданка Штуцер, пройдите в свою квартиру, осмотрите ее как следует и скажите нам, что именно пропало, — предложил Щелкунов. — Нам важно знать причиненный ущерб.

Генриетта Адольфовна кивнула и вошла в квартиру. Пробыв в ней с четверть часа, она подошла к Виталию Викторовичу и сообщила, что недостает ее украшений и денег в размере пятнадцати тысяч, что лежали в картонной коробочке в бельевом шкафу.

— На «Победу» копили, — пояснила она майору Щелкунову не моргнув глазом.

Когда же была составлена опись украденных драгоценностей, стало понятно, что чета Штуцер давно могла позволить себе покупку автомобиля, при желании — даже несколько таких автомобилей, как «Победа». Просто больше одной машины им бы не продали. Да еще бы все деньги были заработаны праведным путем…

И все же главное заключалось в другом: входную дверь в квартиру четы Штуцер открыли «родным» ключом или специально изготовленным дубликатом.

— Скажите, сколько у вас всего ключей от квартиры? — задал вопрос майор Щелкунов.

— Два, — уверенно ответила Генриетта Адольфовна, продолжая всхлипывать и вытирать глаза платком.

— То есть у вас и вашего мужа. Я правильно понимаю?

— Именно так, — согласно кивнула женщина, ставшая несколько часов назад вдовой, и тотчас добавила, припомнив: — Есть еще третий комплект. Но он лежит в комоде, и его никто не трогает.

— А можно на него взглянуть? — попросил Виталий Викторович.

— Да, конечно.

Они прошли в зал, и хозяйка квартиры открыла верхний ящик массивного комода из красного дерева.

— Вот он, — указала вдова на связку ключей, лежащую в переднем правом углу выдвижного ящика. — Как лежали себе, так и лежат. Ничего с ними не произошло.

— Спасибо, — поблагодарил майор, думая про себя, что как-то странно все это. — А свои ключи вы не теряли?

— Нет, — покачала головой Генриетта Адольфовна.

— А муж ваш не терял?

— Он тоже ничего не терял. Если бы это произошло, он обязательно бы мне об этом сказал, — уверенно произнесла Штуцер.

Выходило, что дверь в квартиру убийца открыл дубликатом ключа. Но как ему удалось заполучить этот самый дубликат?

В случившемся преступлении имела место еще одна деталь, на которую непременно следовало обратить внимание: директор ресторана «Столица» сначала был оглушен, а потом ему перерезали горло.

— Что вы об этом думаете? — повернулся майор к судмедэксперту, стоящему рядом.

— Я бы так сказал… Пострадавшему не просто перерезали горло, а нанесли сильный удар острым предметом как раз по сонной артерии — чтобы уж наверняка, — ответил судмедэксперт. — Причем убийца знал, как нанести удар.

— А резали чем, скальпелем?

— Возможно, — немного подумав, согласился эксперт. — По крайней мере, орудием преступления является очень острый режущий предмет… — Он немного помолчал, после чего добавил: — Да, скорее всего, это был скальпель.

Но доктор Горюнов находится в КПЗ. Кто же в таком случае так умело порезал Аркадия Семеновича Штуцера?

Опрос соседей по дому убитого Штуцера также ничего не прояснил. Никто из подозрительных личностей ни рядом с домом, ни в подъезде не наблюдался, и вообще чужие люди заходят в этот дом крайне редко, разве уж только любопытные, которые желают взглянуть на лепнину на потолках и на статуи вдоль стен, оставшиеся еще с царских времен. А что касается четы Штуцер, так о них все отзывались исключительно положительно: интеллигентные, культурные, даже здороваются всегда с улыбкой.

Сосед снизу, бывший заведующий организационно-инструкторским отделом областного комитета партии, искренне скорбящий о смерти Аркадия Штуцера, рассказывал Щелкунову, едва сдерживая слезу:

— На мой юбилей, мне неделю назад шестьдесят пять стукнуло, Аркадий Семенович большое одолжение сделал. Помог достать и сырокопченую колбаску, и копченого угря, и мясную вырезку, и икорку черную, и настоящий коньячок, и фрукты там разные… Так что хороший был человек Аркадий Семенович, что бы про него ни говорили.

— А что говорили? — ухватился за последнюю фразу Виталий Викторович.

— Да всякое, — с легким негодованием глянул на милицейского майора бывший партийный функционер. — Говорили, что Аркадий Семенович якобы подворовывает. Мол, на таком месте сидеть и не воровать просто невозможно! Нонсенс, дескать, так не бывает. А он просто добрый был, людям помогал…

— Не бесплатно, разумеется, — слегка съязвил старший лейтенант Федор Гапоненко, выехавший вместе с майором Щелкуновым на место преступления.

Служил он в отделе Виталия Викторовича немногим более трех месяцев, однако коллеги успели заметить его острую нелюбовь к разного рода спекулянтам и ушлым торгашам.

— Брал, конечно, небольшую копеечку, не без того… Но это все без обид! Если покупать такие товары на базаре, можно по миру пойти! Ему ведь тоже все это не бесплатно доставалось, надо было хоть как-то свой труд окупить, — вздохнул пенсионер и, глянув на оперативника, спросил: — Вот вы, к примеру, молодой человек, видели, чтобы деликатесы бесплатно раздавали? «Берите, мол, граждане дорогие, кушайте себе на здоровье. Вот вам икорка, вот колбаска копченая, а вот еще и балычок, самый что ни на есть свежайший! А об оплате не беспокойтесь, все дается бесплатно…»

Старший лейтенант Гапоненко в ответ на доводы пенсионера благоразумно промолчал. Он, конечно же, не наблюдал, чтобы икру и коньяк давали людям задаром. Да и не верил, что такое вообще возможно…

Убиенного гражданина Штуцера, покрытого несвежей простынкой в застиранных желтоватых разводах, отвезли на «труповозке» в морг. Майор Щелкунов со своей группой выходил из подъезда, когда к нему подошла старушка в цветастом старомодном платье и в галошах огромного размера поверх шерстяных носков ручной вязки. Такое платье никак не вязалось с простодушным лицом пожилой женщины явно деревенского происхождения. Поверх слишком просторного для старушки и некогда шикарного платья была надета обыкновенная армейская телогрейка, стянутая в талии армейским ремнем. Старушка глянула на Виталия Викторовича острым глазом, сразу определив в нем старшего, и произнесла:

— А я ведь, милок, видела убивца-то.

— Это как? — удивленно поднял брови майор, уже потерявший всякую надежду отыскать свидетеля.

— Как, как, — проворчала старушка, — глазами видела… Вот как тебя сейчас. Я, вишь ли, тута подъезды убираю кажную неделю. И седни тоже убиралась. Жильцы-то в этом доме дюже непростые живут. К чистоте и порядку привыкшие. К некоторым и на хромой козе не подъедешь. Вона, в десятой фатере, писатель очкастый проживает с белой собачкой. Верно, зрение свое попортил, буковки свои все время выписывая на листики. А собачка у нево лохматенькая такая, махонькая, но шустрая. Он ее Блонди зовет. Имечко-то какое смешное придумал. Как к двери ихней подойдешь — так громко лаять начинает. Дескать, я тута, хозяин, будь спокоен, в обиду не дам. Тоненько лает, сволочь, будто с издевкой. Характер свой, вишь ли, кажет… А в восемнадцатой — вообще какой-то большой начальник изволят проживать с женкой своей. За ним машина длинная каженное утро приезжает, чтобы на работу, стало быть, везти. Цветом черная, будто бы углем намазанная. А еще он с девкой одной якшается…

— Я понял, понял… — в нетерпении проговорил Виталий Викторович. — А кого же вы все-таки видели?

— Ково, ково… Ево, — безапелляционно ответила старушенция и остро глянула на майора.

— Да кого же? Опишите его, если видели! — стал потихоньку терять терпение Щелкунов.

— Ну, все я убрала, значит. Лестницы и площадки начисто помыла. Ох, и грязи было! Народ-то вроде бы ителехентный, а все норовят всякую пакость на лестницы перенести. И тут гляжу — он выходит из подъезда ентова, — указала старушка на дверь подъезда, в котором проживала чета Штуцер. — Сам из себя весь такой холеный, с усиками тонкими. Черненькие такие, блестящие прям. Видать, ухаживает он за ними, лелеет… И по нему видно: явно не в кузне у наковальни ишачит или на заводе у станка смену стоит. — Старушка приумолкла на короткое время, пожевала губами, затем продолжила: — Саквояжик у него в руках был. Такой, знаете, что лекари с собой на́шивали при царе-батюшке, когда на дом к какому-то больному на вызов выезжали. Микстуры там разные, лекарства, инструменты медицинские в ём лежали… Одет он был хорошо, дорого. С иголочки, как у вас в городу говорят. У работяги денег на такую одёжу точно не сыскать. Пальто на ём темно-серое с меховым воротником было. Как пить дать, на заказ пошитое, шапка еще, опять же, пыжиковая, ботиночки теплые кожаные, чай, сотни три с половиной или даже четыре стоят… Словом, склизкий мужичонка, прощелыжный…

— Какой, какой? — переспросил майор, невольно проникнувшийся к старушке уважением за ее память.

— Прощелыжный, — повторила пожилая женщина и окинула взглядом Виталия Викторовича: — Ты что, не ведаешь, кто такой прощелыга? Не русский, что ль?

— Русский я, русский. И кто такой прощелыга, ведаю, — с улыбкой ответил Щелкунов. — А в какое время этот самый прощелыжный из подъезда выходил?

— Так часа два уже прошло, ежели не больше, — уверенно поведала старушенция и хитро посмотрела на майора: — Что, аккурат со временем смерти сходится?

Отвечать на вопрос Виталий Викторович не пожелал, лишь поинтересовался:

— Где же вы раньше-то были?

— А ты, милок, думаешь, что у меня одна лестница только? Мне ведь и в подвалах грязь надо выгрести! Вот в подвале я и была…

— Спасибо вам большое!

— Пожалста, милок, — кивнула старушка и потопала по каким-то своим надобностям.

На улице майору показалось, что о холеном лице, ухоженных усиках, меховом пальто и пыжиковой шапке, о чем поведала добродушная старушка в армейской телогрейке, он уже где-то слышал. Только вот где? Припомни! Раздумье заняло минут пять. Говорила об этом, почти слово в слово, одна из соседок Поляковых, когда рассказывала про Ингу и ее ухажеров. Она тогда еще обозвала ее нехорошим словом. Об этом подробно докладывал Валя Рожнов. И еще вспомнил Виталий Викторович, что, когда он допрашивал Ингу, она своего ухажера с усиками предпочла скрыть. Хотя все выложила про другого своего любовника, хирурга городской клинической больницы Горюнова. И как это следует понимать?..

Затеяв ограбление квартиры директора ресторана «Столица» Аркадия Семеновича Штуцера, Паша и Инга стали действовать по уже отработанной схеме. Сначала дождались прихода супруги директора, а когда гражданка Штуцер уселась в кресло, Инга, минут двадцать уже поджидающая ее прихода, неторопливо прошла к столику с лежащими там сумочками клиенток и незаметно вытащила из нее связку из трех ключей. В этот раз, в отличие от прошлых случаев, Инга вышла из парикмахерского салона через черный ход, поскольку хотела избежать множества наблюдавших за ней глаз.

Далее все шло по накатанному. Она дошла до мастерской, мастеровой со шрамом на щеке, стараясь сохранить безразличие, посмотрел на нее, без слов принял ключи, уже ничего не спрашивая, сработал дубликаты и передал посетительнице, зачастившей в его мастерскую. Клиентка молча приняла изготовленные дубликаты, расплатилась, приплатив, как обычно, за скорость, и вышла из мастерской. За несколько минут дошла до парикмахерского салона, хотела было войти через черный ход, однако он почему-то оказался запертым, и Инга была вынуждена вернуться в салон с центрального входа.

Когда ставила свою сумку на столик, незаметно сунула ключи в сумочку-ридикюль гражданки Штуцер, после чего уселась в кресло для ожидающих своей очереди. Так закончился подготовительный и очень важный этап ограбления квартиры директора лучшего в городе ресторана.

— Деньжищ у него водится немерено! Я полагаю, что-нибудь около полумиллиона, — разглагольствовал перед Ингой в вечер перед ограблением Павел Клепиков, расхаживая по комнате в домашнем халате поверх светлой рубашки и брюк, как какой-нибудь помещик перед гувернанткой. — В сберегательную кассу столько денег не понесешь.

Надо быть полным глупцом, чтобы такую крупную сумму засвечивать… Это все равно что обнаженной женщине ходить по улице в прозрачной комбинации… Если бы подобное произошло, то тотчас прибыли бы на милицейской «Победе» товарищи в фуражках и синих кителях, немедленно арестовали бы и отвели под белы рученьки в каталажку, а то и в психиатрическую больницу… Что час от часу не легче.

— Не-ет, Аркадий Семенович совсем не тупица, — продолжал размышлять вслух Клепиков, поглядывая на притихшую женщину, сидящую с ногами на диване. — Он не станет нарываться на неприятный вопрос: «А откуда у вас, гражданин Штуцер, при зарплате в шестьсот рублей такие несметные накопления образовались? Признавайтесь, ежели не желаете до конца жизни отдыхать на нарах!» В каталажку он садиться не собирается, а желает жить свободно и припеваючи, как уже привык. Стало быть, денежки товарищ Штуцер хранит дома в какой-нибудь специальной коробочке. Скажем, из-под обуви. Очень удобно! Стоит такая неприметная коробочка из белого картона где-нибудь в запыленном чулане, а в случае необходимости ее всегда можно быстро унести из дома… Постороннему человеку и в голову не придет, что коробочка та не простая, а золотая! И наполнена крупными купюрами до самого верха. А цацки, что он своей женушке дарит, там же рядом где-то лежат. И отобрать все это у них — наша задача. Ведь нам они нужнее, верно? — весело глянул на Полякову мастер женских причесок. — Им ведь скоро помирать, они старые, а нам еще жить-поживать и добра наживать!

— Все так, — согласилась Инга, с восхищением глядя на Павла.

В последнее время именно так она на него и смотрела. Разве возможно иначе относиться к человеку, воплотившему в действительность твою давнюю мечту, сумевшему вылепить из тебя королеву и ничего для тебя не жалевшему! Почему же такой человек не встретился ей раньше? Как жаль потерянного времени…

— Завтра и начнем…

Следующий день у Паши Клепикова был выходной. Инга находилась у него со вчерашнего вечера и домой не уезжала — похоже, что туда ее совсем не тянуло. Что касается Ванятки, то днем он находился в детском саду, а по вечерам (а иногда и ночам) — с нянечкой, которую Полякова не так давно наняла.

Проснувшись, они неторопливо позавтракали. Говорили мало, лишь по необходимости, оба выглядели сосредоточенными, думая об одном и том же. Допив кофе, Павел стал собираться «на дело»: положил в саквояж дубликаты ключей от квартиры, немецкую бритву «Золинген», заточенную накануне, нож; еще для какой-то надобности прихватил холщовые сумки и шнур.

— Ну что, я пошел, — сказал он перед уходом.

Инга хотела пожелать ему удачи, но тотчас вспомнила, что Павел велел относиться к запланированным ограблениям как к чему-то заурядному, поэтому пожеланий не терпел!

— Погоди… — неожиданно остановила она Клепикова у входа, а когда тот обернулся, крепко поцеловала его в губы. — Я буду ждать тебя…

Дверь в квартиру четы Штуцер Клепиков открыл так, как будто уже открывал ее не раз и не два. Ключ подошел идеально. Тихо, словно опасаясь быть услышанным, вошел в прихожую, огляделся. Налево — дверь в туалет, потом дверь на кухню. Конечно, кое-какие ценности могут храниться и там, но основная масса денег должна находиться либо в зале, либо в спальне — так уж заведено у зажиточных советских граждан, богатевших нечестным трудом.

Павел первым делом направился в спальню. Дверь в нее находилась справа от входа в квартиру. Там у четы Штуцер, как и у большинства людей с достатком, стояли большая тахта на коротких ножках, еще довоенный платяной лакированный шкаф, трельяж с двумя тумбами по бокам и двумя выдвижными ящиками — предмет чисто женского обихода. На полу и стене, примыкающей к тахте, — ворсистые, толстые ковры, похоже, что ручной работы. И позолоченная хрустальная люстра. Тоже довоенная.

Внимание Павла привлекли тахта и трельяж. Такая мебель обычно хранит ювелирную начинку. Он подошел сначала к трельяжу, открыл обе тумбы, но ничего достойного в них не обнаружил, кроме разного рода косметических средств и прочих женских надобностей, о назначении которых, несмотря на то что был женским парикмахером, не знал. В одном из выдвижных ящиков отыскалась резная лазуритовая шкатулка на крохотных ножках. Приподняв крышку, он едва не зажмурился — от разноцветья у Павла даже зарябило в глазах. До самых краев шкатулка была набита женскими золотыми ювелирными украшениями, многие из которых были с драгоценными камнями. С минуту он просто любовался прозрачными цветными гранями, а потом прикрыл сверкающее безумство крышкой и положил шкатулку в саквояж.

Деньги отыскались под тахтой или, вернее, в тахте, в ее выдвижном фанерном ящике, куда складывается постельное белье — простыни, пододеяльники, одеяла и наволочки. Лежали деньги в двух картонных — тут Штуцер не придумал ничего оригинального — коробках из-под обуви. Одна коробка была забита полностью (крышка даже не закрывалась, и коробка была перетянута шпагатом), другая же была наполнена деньгами чуть выше половины. Полмиллиона рублей не набирается, а вот тысяч триста в обеих коробочках — это точно! Сложив деньги в свой саквояж, Павел намеревался уже уходить, но передумал и решил напоследок зайти в зал и глянуть, не спрятано ли в нем еще что-нибудь из драгоценностей. Он выдвинул верхний ящик комода, стал осматривать его содержимое и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Резко обернулся и встретился взглядом с мужчиной лет сорока с небольшим — директором ресторана Штуцером, с которым был шапочно знаком. В его глазах Клепиков прочитал сначала откровенное удивление, а затем неподдельный испуг. Штуцер, осознав, что ситуация для него складывается угрожающе, кинулся к входной двери. Павел мгновенно сообразил, что если хозяин квартиры успеет выскочить на лестничную площадку и закричать, призывая соседей на помощь, то для него, Павла Клепикова, все разом будет кончено. Даже если на крик откроются всего две-три двери, то эти несколько человек его непременно увидят и опишут его внешность милиции. После чего уголовному розыску не составит никакого труда отыскать его.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли: он схватил с комода какую-то бронзовую статуэтку и стремглав бросился за мужчиной. Настиг его у самых дверей и что было силы ударил статуэткой по темечку. Штуцер рухнул на пол, но был еще жив. Почти сразу Аркадий Семенович пришел в себя, стал понемногу подниматься, и тогда Павел, чтобы не оставлять свидетеля в живых, полоснул ему по горлу опасной бритвой, целясь в сонную артерию, чтобы было уж наверняка. Полоснул резко, сделав стремительный выпад, и тотчас убрал от горла руку — иначе рукава его непременно залило бы кровью. Немецкую бритву «Золинген» Клепиков всегда носил с собой — он очень ею дорожил и не хотел оставлять ни в парикмахерском салоне, ни дома. И вот она вновь пригодилась…

Не глядя на неподвижное тело, Павел вышел из квартиры Штуцера. На лестничной площадке прислушался и, удостоверившись, что на остальных этажах в подъезде никого нет, стал на цыпочках спускаться. Когда открывал подъездную дверь, увидел в десятке шагов от себя старушенцию в армейской телогрейке, подпоясанной простым солдатским ремнем. Старуха равнодушно глянула на него, и Павел, отвернувшись, поднял воротник пальто — не хватало еще, чтобы его запомнили. Затем ускорил шаг и через полминуты уже сворачивал за угол дома.

Аркадий Штуцер к этому времени был уже мертв. Вот ведь как бывает: рядовая простуда в некоторых случаях может оказаться смертельной. Что же касается соседки Аркадия Семеновича — Алевтины Загорецкой, то, когда тело Штуцера после осмотра экспертами увезли в морг, она еще долго сидела у окна, уставившись вроде на улицу, но в то же время ничего там не замечая. Так бывает, когда человек от нахлынувшего на него внезапного горя полностью погружается в себя…

— Одна, снова одна, — прошептали ее губы. — Как же это горько! И почему судьба ко мне так немилосердна, и ведь даже поделиться не с кем. Как он мне был дорог и как я его ждала!..

Затем Алевтина Валерьевна отошла от окна и отправилась готовить себе чай.

Следственно-оперативные мероприятия — это не только погони, перестрелки, обыски, слежка, допросы подозреваемых и обвиняемых. Это еще и серьезная аналитическая и очень кропотливая работа, куда входят сбор и анализ всей полученной информации, поиски улик и всевозможных доказательств для изобличения подозреваемого в преступлении. Только получив в достаточном объеме факты, можно двигаться дальше в расследовании дела и в конечном счете раскрыть его.

Приняв за данность, что дверь квартиры Аркадия Семеновича Штуцера была открыта дубликатом ключа, одно из оперативно-разыскных мероприятий напросилось само собой: стали искать мастерскую или пункт металлоремонта, где могли бы изготовить ключ нужной формы и размера. Таковых мастерских в городе было не одна и не две, а, надо полагать, не менее двух десятков.

Задание найти нужную мастерскую получил оперуполномоченный отдела старший лейтенант Гапоненко (поскольку капитан Рожнов неотступно был занят наблюдением за Ингой Поляковой). Написав список таких мастерских, он стал обходить их одну за другой. Показывал мастерам изготовленные ключи, а также фотографии всех тех, кто фигурировал в делах об убийствах Полякова и Штуцера. В шестнадцатой мастерской, находящейся на улице Батурина, небритый мастер со шрамом на щеке от осколочного ранения ткнул пальцем в одну из фотографий:

— Вот, она.

Старший лейтенант Гапоненко приподнял одну бровь:

— Вы не ошиблись?

— Она, верно вам говорю! Чего мне ошибаться? — ответил небритый мастер. — Эта дамочка не раз ко мне приходила ключи делать.

— Не раз? — впился взглядом в мастера старший лейтенант, о чем-то лихорадочно соображая.

— Ну да.

— А сколько тогда?

— Раза три-четыре, точно не упомню. После ранения у меня с памятью не очень…

— А последний раз когда она к вам приходила?

— Да два дня назад, — последовал ответ мастера.

— И что сказала?

— Ничего. Принесла пару ключей, отдала мне, я сделал такие же. Она расплатилась и ушла.

— Если я покажу вам ключи, вы их узнаете? — с надеждой спросил старший лейтенант.

— Вряд ли, — подумав немного, ответил небритый мужчина со шрамом на щеке. — Я же говорю, у меня с фронта с памятью как-то не очень. В сорок третьем я ранение в голову получил у реки Северный Донец. Еще немного, и половину черепушки осколком бы снесло, а так — только харю попортило, — криво усмехнулся он. — Людей-то я еще помню и узнать могу, коли когда видел, особенно если несколько раз сталкивался, а вот касательно предметов разных — это уж извиняйте. Бывает, положу инструмент какой-нибудь на рабочий стол, потом хвать, а его и нет. Ищу потом везде. Оказывается, я вовсе не на стол его положил, а в сумку… Да и много ключей люди заказывают сделать. Прям будто каждый день их теряют…

— Я все-таки покажу вам фотографии с ключами, а вы попытайтесь их узнать.

— Ну, давайте, попробую, — не очень уверенно сказал мастеровой.

Положив перед ним три фотографии с ключами, старший лейтенант предложил:

— Попробуйте узнать, какие именно вы делали ключи.

Минуты две мужчина рассматривал фотографии, затем коснулся центральной, на которой был запечатлен ключ Штуцера, а потом вдруг неожиданно поднял снимок справа.

— Вы уверены?

— Ну, как вам сказать… Тот, что по центру, тоже похож. Вроде бы я его делал…

Старший лейтенант Гапоненко кивнул и, поблагодарив мастера за информацию, поспешил в управление.

Майор Щелкунов находился у себя. Заполнял какие-то бумаги, чего терпеть не мог и всегда старался кому-нибудь перепоручить это хлопотное дело. На данный момент скинуть эту работу было, увы, некому…

— Разрешите, товарищ майор?

— Проходи, что там у тебя?

— Я нашел, кто дубликаты ключей заказывал…

— И кто же? — оторвал взгляд от исписанного листка Виталий Викторович.

— А вот, — положил Гапоненко на стол фотографию с изображением Инги Поляковой.

— Неожиданный расклад, прямо тебе скажу! Что ж… Хотя, с другой стороны, не могу сказать, что уж больно сильно удивлен, что-то в ней постоянно настораживало… — Щелкунов немного помолчал, потом добавил: — Большое дело ты сделал, старший лейтенант. Благодарю за службу.

— Служу Советскому Союзу! — распрямился оперуполномоченный. — Да это так, просто повезло, товарищ майор, — смущенно добавил он.

— А везет обычно знаешь кому? — серьезно посмотрел в глаза подчиненного майор. — Кто работу свою делает на совесть и от «а» до «я». Как мастер-каменщик кирпичи кладет: иголочку меж ними хрен просунешь! Понял, о чем я?

— Понял, товарищ майор, — ответил Гапоненко. — Я ведь ему еще и ключи Штуцера показал, он тоже их узнал. Правда, не был точно уверен.

— Разберемся, — пообещал Виталий Викторович.

Инга Полякова не зря с самого начала выглядела весьма подозрительной особой. А еще настораживало ее поразительное спокойствие, когда она узнала, что стала вдовой. Обычно женщины так себя не ведут. Как будто не ее мужа убили, а какого-то малознакомого мужчину, до которого ей совершенно нет никакого дела. Прошло-то всего ничего после гибели мужа, а она ведет себя так, словно мужа у нее никогда не было. Расходы делает такие, какие не может себе позволить обычная домохозяйка. Со стороны посмотреть — вообще денег не считает!

Ее поведение наводило на определенные мысли: Ингу Полякову кто-то снабжает деньгами. И они, скорее всего, заработаны отнюдь не в поте лица. «Вот только кто такой щедрый выискался? — размышлял майор Щелкунов. — Неплохие зарплаты в Советском Союзе имеют известные артисты, профессора, ученые, писатели… Может, мужчина с ухоженными усиками, в пальто с меховым воротником и в пыжиковой шапке, о котором поведала Рожнову одна из соседок Поляковых, и есть тот самый известный и заслуженный артист?» Просто майор милиции его не знает, потому что не ходит в кино и театры? А следовало бы иной раз… Или тот самый второй любовник, о котором умолчала свидетельница Полякова во время допроса, на самом деле известный писатель вроде Леонида Леонова или Валентина Катаева и его книги издаются миллионными тиражами? Только вот одно ли это лицо — любовник Инги и человек с ухоженными усиками? Мало ли в большом городе жителей с усиками и в пальто с меховыми воротниками? О мужчине с ухоженными усиками говорила и старушенция в армейской телогрейке, подпоясанной армейским ремнем. Выходил он из подъезда дома с саквояжем в руке точно в часы убийства ресторатора Штуцера. Если он писатель, возможно, в поклаже лежала рукопись романа. Только вот где гарантия, что все трое мужчин с усиками — это одно лицо? Или прикажете искать среди усачей злодея-писателя?

По заведенному правилу все сотрудники городского отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством в шесть часов вечера должны прибыть на свои рабочие места. Уже в десять минут седьмого Щелкунов провел небольшое совещание, на котором каждый доложил о полученных результатах. Завершив совещание и отпустив коллег, Виталий Викторович велел Рожнову задержаться.

— Я знаю эту мастерскую по изготовлению ключей, — сказал капитан Рожнов, когда они остались вдвоем. — Она находится неподалеку от парикмахерского салона.

— Именно об этом я с тобой и хотел поговорить. Мне тоже знакома эта мастерская, помню, я там тоже дубликаты ключей заказывал. Даже как-то переговорил с мастером. В сорок втором мы с ним на одном фронте воевали… При ограблении прослеживается такая связь…

По словам лейтенанта Гапоненко, мастер узнал Полякову. Не очень уверенно, но все-таки опознал и ключи. Остается предположить, что ключи Полякова украла у жены директора ресторана Генриетты Адольфовны. В каком месте могла произойти кража? Только в парикмахерской на улице Карла Маркса, куда приходят жены республиканской элиты. Они люди из разных социальных слоев, и пересекаться им вроде бы и негде, разве что только в таких общественных местах. Согласен со мной?

— Так точно, товарищ майор. Именно так я и думаю. Полякова выбрала подходящий момент, чтобы вытащить ключи у Генриетты Адольфовны, потом отдала их мастеру на изготовление дубликатов, забрала через минут пятнадцать и каким-то образом незаметно вернула их обратно жене Штуцера, а сообщнику передала дубликаты ключей от квартиры Штуцеров. Тот, в свою очередь, при ограблении их квартиры убил хозяина.

— И как ты предлагаешь действовать дальше?

— Думаю, надо предъявить этой… как бы сказать помягче… гражданке Поляковой обвинение. У нас имеются для этого серьезные основания. Надо ее брать и колоть!

— Имеются-то, конечно, имеются, — сказал Виталий Викторович, — а ну как не расколется? И сообщника своего не выдаст? Тогда что делать будем?

— Даже не знаю, Виталий Викторович, решать все-таки вам.

У обоих на памяти был случай, когда девица из приличной семьи, окончившая школу с золотой медалью и поступившая в Государственный университет на филологическое отделение историко-филологического факультета, взяла да и влюбилась в отпетого негодяя. Он попался ей поздним вечером на Университетской улице с папироской во рту, грубо схватил за руку и затащил ее в подворотню. Там стал приставать к ней, пытался целовать — она едва успевала отворачиваться, после чего начал задирать юбку и хватать ее за разные места… Не пройди мимо двое прохожих, своим присутствием сбивших спесь с негодяя, неизвестно, чем бы эти приставания закончились…

Через неделю они случайно снова встретились. Как это ни странно, у них завязались отношения. Негодяй лишил ее девственности почти силком, относился к ней скверно, унижал даже на людях, а когда через какое-то время попался на краже, так она добровольно создала ему ложное алиби, тем самым обманув представителей закона. Девушка даже не подумала о том, что ложь может выйти наружу, что ее показания станут известны в университете, совершенно не постыдилась разговоров, которые могут пойти вслед за этим, не побоялась, что за дурной пример и за аморальное поведение ее могут и из университета выгнать без права восстановления. Она твердо стояла на своем: «Николай мой жених, у нас скоро свадьба, он был со мной всю ночь и ушел только под утро… И к краже, совершенной поздним вечером, он никакого отношения не имеет». Следователь, набравшись терпения, разъяснял ей ее неправоту, показывал факты, изобличающие правонарушителя, но девушка твердо отвечала: «Николай ни в чем не виноват, вы должны его отпустить». Он даже пугал ее тюремным сроком за дачу ложных показаний; приписывал ей соучастие в преступлении, но девица продолжала гнуть свою линию: «Он был со мной, и вы ему ничего не сделаете!»

Преступника пришлось отпустить, но никто не сомневался, что вскоре он снова попадется. Так оно и случилось. Через полгода его поймали с поличным, и уйти от наказания на этот раз ему не удалось. На судебном заседании, когда судья вынес вердикт — три года тюремного срока, — девица из высокопоставленной семьи со слезами на глазах, смущая своим поведением пострадавших и всех присутствующих, выкрикнула на весь зал:

— Коля! Я тебя буду ждать! — И горько зарыдала.

Даже судья — женщина уже в летах, повидавшая в жизни и на своей должности немало скверного, смотрела на девицу с сожалением, смешанным с презрением.

Что дальше было с девицей — про то ни майор Щелкунов, ни капитан Рожнов не знали, им было просто неинтересно. А судьба у нее складывалась не лучшим образом: девушка бросила университет, съехала от родителей и пошла работать сортировщицей на ткацкую фабрику, чтобы оплачивать съемную квартиру. Часто она писала письма негодяю с изъявлениями любви и преданности и только изредка получала от него ответы…

Так что надеяться, что Инга Полякова непременно расскажет о мужчине с усиками, пусть и не сразу, было бы большой глупостью…

— Сделаем вот что, капитан… Торопиться с задержанием Поляковой пока не будем, — вынес свой вердикт майор Щелкунов после глубокого раздумья. — Нужно собрать на нее более серьезный материал. А пока продолжаем вести за ней наблюдение. Нам надо самим убедиться, что у нее с этим прощелыгой с усиками нечто большее, чем любовные отношения. Мы должны быть уверены, что Полякова — соучастница преступлений.

— Понял, — ответил Рожнов. — Разрешите продолжить наблюдение за фигуранткой?

Майор насмешливо посмотрел на подчиненного и слегка кивнул:

— Свободен!

Было около девяти часов вечера. Здание уголовного розыска сотрудники покидали неохотно, в некоторых кабинетах еще горел свет. Зинаида Кац тоже ушла. Последние две недели майор ночевал у нее. Но свои отношения они по-прежнему держали в тайне ото всех.

Как-то однажды, когда они вместе гуляли в Фуксовском саду, их заметил капитан Рожнов, который тоже в это время был не один, а с какой-то миловидной шатенкой, но, проявив деликатность, парень отвернулся в сторону, сделав вид, что не заметил своего непосредственного начальника. Вряд ли Валентин поделится с кем-нибудь сенсационной новостью, он умеет помалкивать. В последующие дни он ни взглядом, ни словом не показал Щелкунову, что знает о взаимоотношениях с Зинаидой.

Вышестоящее начальство не одобряет служебные романы, считая, что это может повредить делу. Но ни он, ни Зинаида не обременены браком, так что вправе распоряжаться своей судьбой по собственному усмотрению.

Несмотря на плотный график работы, у Щелкунова нашлось несколько минут для общения с Зиной. Она сказала, что еще утром успела сходить на рынок, чтобы купить кусок говядины, и к его приходу постарается приготовить его любимый борщ.

Что ж, нужно поторопиться. Виталий Викторович открыл сейф и положил в него папку с уголовным делом.

Слежка за Ингой Поляковой скоро принесла нужные результаты. Узнав, что она пользуется в парикмахерском салоне черным ходом, капитан Рожнов поставил у центрального входа старшего лейтенанта Гапоненко, а сам решил проследить за черным ходом. И не прогадал. Где-то через час с четвертью после прихода Инги в салон она вышла из него с новой прической и с молодым человеком с тонкими усиками, одетым в пальто с меховым воротником, пыжиковую шапку и зимние кожаные ботинки. Спустившись по ступеням крыльца, Инга взяла молодого человека под руку. Они перешли на другую сторону улицы, дошли до улицы Чернышевского, пересекли ее и скоро вышли на улицу Баумана, где находился небезызвестный в городе ресторан «Столица». Войдя в него, заняли понравившийся им столик. Их здесь знали. Официант подошел к ним буквально через секунду после того, как они уселись, и, сделав скорбную мину, произнес:

— Вы уже слышали, что произошло с Аркадием Семеновичем?

— Нет, — сделал удивленные глаза Клепиков. — А что случилось-то?

— Так ведь убили его. Зарезали. — Официант шмыгнул носом. — Говорят, что всего ножиком исполосовали, места живого на нем не оставили, изверги!

— Да что вы говорите! Как же такое возможно?! — притворно ахнула Инга.

Ситуация была прискорбной, но ее отчего-то распирало веселье, и она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос. Накатило ни с того ни с сего! Что же с ней такое происходит? Может, это нервное?

— Не может быть! — вполне искренне воскликнул Павел. — Такой хороший человек был! Близко я его не знал, но он всегда был со мной очень приветлив, когда я заходил.

— Увы, к сожалению, хорошие люди всегда уходят первыми, а нам остается только грустить о них, — подавив вот-вот готовый вылететь смешок, сказала Инга и отвернулась, чтобы скрыть лицо.

— Это верно, — покачал головой официант и, немного помолчав, произнес: — Что будете заказывать?

— Как всегда, пожалуйста, — кивнул Клепиков.

Обедали с большим удовольствием. Почему-то, когда случаются непростые ситуации, всегда просыпается аппетит.

— Я бы прогулялся, — насытившись, сказал Павел. — Где-нибудь в лесочке… А как ты?

— А я туда, куда и ты, — ответила Инга.

Вызванная к ресторану «Победа» подъехала через пятнадцать минут.

— Прошу, — галантно открыл перед Ингой дверцу автомобиля Клепиков.

Усадив даму и закрыв за ней дверцу, сел сам и коротко обратился к водителю:

— Городская клиническая больница.

— Зачем больница? — удивленно спросила Инга, вспомнив, что в этой клинической больнице работал хирургом Степа Горюнов, ныне сидевший в следственном изоляторе по тяжкому обвинению в убийстве.

«Впрочем, каждому свое», — подумала она. И все же Инга немного сожалела о том, что Степа сидит в сейчас обществе уголовников, дожидается суда и на волю выйдет не скоро. Как-никак, столько лет знали друг друга и общались не только как друзья, но и как любовники. Но прошла минута-другая, и Полякова забыла о горемычном Степане…

А бывший ее любовник Горюнов никаких иллюзий в отношении дальнейшей своей судьбы не питал, он знал, что имеются улики, обличающие его в убийстве. Но главное, он никак не мог понять, откуда в ящике комода взялся перстень Коськи Полякова? Наверняка подбросили. Но кто именно? В последнее время, кроме Инги, к нему никто и не приходил. Не может быть, чтобы она такое подстроила! Наверное, кто-то чужой, кто знал о его непростых взаимоотношениях с Костей, окончательно испортившихся в последние годы, проник незаметно в его жилище и подбросил перстенек, чтобы на него пало подозрение в убийстве бывшего друга. Знать бы, кто это сделал! И как-то совсем не верилось, что его могут посадить за то, чего он не совершал. Хотя — и он об этом знал — такие случаи бывают…

Ехали в такси довольно долго. Напротив городской клинической больницы машина остановилась. Павел рассчитался с водителем, и они вышли. Воздух был морозным и колючим, будто наполненным мелкими иголочками, которые при вдохе слегка покалывали. Это не раздражало и даже где-то бодрило.

Метрах в тридцати начиналась лесопарковая зона. В принципе она только так называлась — лесопарковая. На самом деле это был практически настоящий лес, и парком тут даже не пахло. Собирались сделать здесь с сорок шестого года парк отдыха, власти даже проложили две короткие аллеи, но дальше что-либо сделать не дошли руки. По одной из этих аллей и двинулась эта парочка…

Старший оперуполномоченный отдела Валентин Рожнов следовал за Павлом и Ингой прямо от черного хода парикмахерского салона. Увлеченные друг другом, они не видели, что за ними неотступно следует неприметный человек в сером неброском пальто и в солдатской старенькой зимней шапке. Таким и должен быть сотрудник милиции, ведущий наружное наблюдение: держаться на определенном расстоянии, не очень приближаясь, но и не слишком отдаляясь, чтобы не потерять объект из виду. В ресторан капитан Рожнов тоже вошел не замеченный Клепиковым и Поляковой, расположился в самом углу. Пока Павел с Ингой вкушали: он — вкуснейший суп харчо и свиной стейк, а она — свежайшего парового судачка и овощное рагу, плюс небольшие бутерброды с черной икоркой, капитан Рожнов выпил два стакана чая с крохотным кексом (в нем даже имелась пара изюминок) и выкурил одну папиросу.

Потом Клепиков и Полякова, выйдя из ресторана, сели в ожидавшее их такси, — в этот временной отрезок Рожнов едва не упустил их из вида. Хорошо, что подвернулся синенький «Москвич» со смекалистым пожилым хозяином. Представившись, капитан показал удостоверение и велел следовать за подозрительным такси.

— Понял, — кивнул пенсионер и последовал за машиной.

«Победа» шла ровно, без рывков, скорость не превышала, и «Москвич» уверенно держался на предельном расстоянии, стараясь не привлекать к себе внимание. «Победа» остановилась у ворот городской клинической больницы. Недалеко от нее, в лесочке, тремя неделями раньше был обнаружен труп мужа Инги Поляковой.

«И чего это их сюда занесло?» — недоумевал Рожнов. И еще он подозревал, что готовится нечто-то неладное…

«Москвич» проехал мимо больницы и остановился неподалеку от лесопарковой зоны. Парочка тем временем углубилась в лесок, выбрав темную безлюдную аллею. Когда они прошли метров тридцать, Рожнов вышел из машины и пошел следом, прячась за деревьями.

К нему вернулось нехорошее предчувствие: «Он что, прикончить собирается ее в этом темном лесочке? Может, это он Полякова порезал?»

Эта мысль пришла неожиданно. Просто резанула наотмашь своей откровенностью!

Мужчина с тонкими усиками хорошо ориентировался в заросшем темном леске. Не иначе как он тут уже бывал.

Клепиков, как бы ненароком, оглянулся, посмотрел по сторонам, словно собирался совершить нечто противозаконное. Капитан, спрятавшись за деревьями, внимательно наблюдал за ним, а когда увидел, что правая рука мужчины сползла в карман, выскочил на аллею и побежал к ним что было мочи. Клепиков вытащил руку из кармана, и в его ладони, поймав свет ночных звезд, сверкнуло лезвие опасной бритвы. Еще секунда, и он полоснет ею по горлу женщины. Времени, чтобы перехватить его руку, не хватало…

— Стой! — напрягая голосовые связки, крикнул Валентин, продолжая бежать. — Стой, милиция!

Мужчина вздрогнул и повернул голову на крик голову. Потом резко отпрянул от Инги и дернул в кусты.

— Стой! Стрелять буду!

Приблизиться к убегающему удалось метров через пятьдесят. Остался последний отрезок, а дальше — сбить с ног и задержать преступника! Неожиданно развернувшись, преследуемый полоснул перед собой опасной бритвой, рассчитывая зацепить приблизившегося капитана, но Рожнов, уклонившись от удара, зашел сбоку.

— Не подходи, мусор, завалю! Давай разойдемся по-хорошему. Не дай взять грех на душу.

— Сдавайся! Некуда тебе бежать, все равно достану! Значит, это ты Полякова убил, — не сводил капитан взгляда с тонких, щеголеватых, аккуратно подбритых усиков. — Вот, значит, как ты выглядишь. Если бы не твои усики, мы бы за тобой еще долго бегали!

Мужчина резко выбросил вперед руку. Рожнов успел отклониться и сильным ударом в челюсть сбил подозреваемого с ног. Бритва из разжатых пальцев отлетела далеко в сторону, пыжиковая шапка, крепко натянутая на самые уши, смягчила удар об асфальт, распластав руки, Клепиков «миролюбиво» лежал на спине. Минуты через три он начнет приходить в себя, и этого времени вполне достаточно, чтобы его окончательно обезвредить и привести в чувство.

Перевернув подозреваемого на живот, Рожнов заломил ему руки за спину и стянул запястья наручниками. Теперь он никуда не денется!

Обернувшись, Валентин увидел, что аллея пуста — Полякова успела скрыться. Поймала проезжающее мимо такси и укатила. Возможно, к себе домой, чтобы собрать на скорую руку вещички с награбленными деньгами, забрать сына и уехать из города. Никуда она не денется. Ее задержание — вопрос ближайшего времени, может быть, нескольких часов; максимум — сутки!

Вот теперь можно было никуда не торопиться и закурить. Скверно, что ветер усиливается и мороз стал крепчать. А так все просто замечательно.

После третьей затяжки связанный мужчина зашевелился и что-то нечленораздельно промычал, видимо, возмущался.

— Ну что, милок, очухался наконец? — заботливо поинтересовался Рожнов, докуривая папиросу. — А я уж думал, что ты того… дуба дал! Все гадаю, что мне с мертвяком делать. Теперь вижу, что парень ты крепкий, сам до милиции дотопаешь. Поднимайся давай! Так ведь и простудиться ненароком можно на морозе. А ты нам на суде целехоньким нужен. Ну и подружку свою поможешь нам отыскать, а то ж она уж больно шибко бегает!

Изъятая у гражданина Павла Клепикова немецкая опасная бритва «Золинген» прошла тщательнейшую экспертизу, согласно которой именно ею было нанесено смертельное ранение директору ресторана «Столица» Аркадию Семеновичу Штуцеру. Точно такое же ранение, повлекшее за собой также смертельный исход, получил Константин Григорьевич Поляков, заместитель директора химико-технологического техникума.

Обыск, проведенный на его квартире, оказался более чем результативным. В тайнике были найдены украшения, похищенные в квартире Штуцера и тщательно описанные его супругой как похищенные. Плюс еще разного рода ювелирные изделия и прочие ценности, включая огромные деньги на сумму около шестисот пятидесяти пяти тысяч рублей — явно не заработанных честным трудом. Да что там говорить, такая сумма не только не могла присниться, но даже не укладывалась в голове рядового советского человека…

Допросить задержанного майор Щелкунов поручил следователю Зинаиде Кац. Запираться в убийстве директора ресторана Штуцера Клепикову не было никакого смысла. Тем более что следствие приняло версию об убийстве, заранее не готовящемся и без отягчающих обстоятельств, что грозило тюремным сроком, согласно Уголовному кодексу РСФСР, не более восьми лет. А чтобы его сочли искренне раскаявшимся, Павел поведал и об остальных своих преступлениях. То есть об ограблении квартиры начальника Главного управления хлебопекарной промышленности Министерства пищевой промышленности товарища Аркадия Ефимовича Орлеанского в начале весны 1948 года и о похищении ценностей и денег из квартиры директора магазина одежды «Центральный» Марии Николаевны Першиловой, произошедшем в сентябре…

Его откровения стали неожиданными для следствия.

— Что-то я не слышал, чтобы эти граждане заявляли о кражах в своих квартирах, — изрек с легким недоверием в голосе присутствующий на допросе майор Щелкунов.

— А они наверняка и не заявляли, — посмотрел на майора Павел Клепиков примерно так, как смотрят взрослые на бестолковых детей, не понимающих простых истин. — Они же не дураки…

— В каком смысле? — спросила Зинаида Кац.

— Да в прямом… — криво усмехнулся Павел. — Как они могли заявить о краже, скажем, ста тысяч рублей и драгоценностей на десятки тысяч при зарплате в несколько сотен рублей? Да пусть даже и в тысячу? Ведь тогда пришлось бы отвечать на вопрос, а откуда у вас, граждане, такие несусветные деньги? Разве не так?

Конечно, в словах этого упыря-парикмахера имелся кое-какой резон. А еще явно сквозил укор: вот вы меня, мол, в убийцы и грабители записали, а настоящие грабители, мошенники, спекулянты и воры у вас в роли потерпевших выступают. Это как у вас, служители закона, в порядке вещей, что ли.

— Как вы выбирали, кого грабить? — нарушила затянувшееся молчание лейтенант Кац. — У вас был наводчик?

— Это сами клиентки были наводчицами. — Снова на лице Павла Клепикова появилась кривая ухмылка. — Они же, как садятся в кресло, так и трещат без умолку. Рассказывают о себе, о мужьях, о своих знакомых. Ну и, главное, выбалтывают, кто что приобрел, где достал и сколько за это заплатил. Так что узнать, у кого водятся деньжата и в каких примерно количествах, особого труда не составляло.

— И однажды ты придумал план… — посмотрела Павлу в глаза Зинаида Борисовна.

— Да, — ответил мастер парикмахерского дела. — Но мой план не мог быть реализован без помощника. И я обратился к…

— Инге Поляковой, — не дал ему договорить майор Щелкунов. — Что вы в ней нашли? Почувствовали родственную душу?

— В самую точку! Прямо с первого взгляда. И когда я предложил ей войти в дело, она сразу же согласилась.

Клепиков замолчал, собираясь с мыслями.

— Ну, дальше, — поторопил его майор.

— Мой план заключался в следующем. Я намечаю клиентку и сообщаю Инге день и час, когда она придет в парикмахерский салон. Инга приходит немного раньше и сидит за столиком, листая журналы и якобы ожидая своей очереди. Когда клиентка входит в салон, раздевается, ставит свою сумочку на специальный столик и усаживается в мое кресло, я приступаю к стрижке, завивке или укладке. В это время Инга подходит к столику с сумочками и незаметно вытаскивает из сумочки клиентки ключи от дома. Затем выходит из салона и спешит в ближайшую мастерскую по изготовлению ключей, где отдает ключи мастеру и просит сделать их дубликаты побыстрее, обещая приплатить за скорость. Получив у мастера ключи клиентки и их дубликаты и расплатившись, Инга возвращается в салон и незаметно кладет ключи на место. Полдела, и очень важного, уже сделано. Если вдруг она будет задерживаться — скажем, в мастерской по изготовлению ключей большая очередь — я буду работать над прической клиентки дольше обычного… Затем в мой выходной день, выбрав время, когда хозяев гарантированно не будет дома, я иду по адресу клиентки, открываю дверь дубликатом ключа, вхожу в квартиру и, уже не торопясь, ищу драгоценности и деньги. Аркадия Семеновича тоже не должно было быть дома. Обычно часов до девяти он находился в ресторане. А тут вдруг объявился… Я не хотел его убивать, все произошло случайно. Он просто не вовремя вернулся… Мы с ним были знакомы, и он мог меня узнать…

— Как Инга отнеслась к случившемуся? — задала вопрос следователь Зинаида Кац.

— Она ничего мне об этом не сказала, — прозвучал ответ. — Мне кажется, она просто не хотела об этом думать. А может, после убийства ее мужа ей было все равно.

— Про это убийство мы еще поговорим, — заверила Клепикова Кац и продолжила допрос: — Как Инга Полякова вообще относилась к тому, чем вы занимались?

— Мы не разговаривали с ней об этом. Насколько я знаю, ее все устраивало. Она хотела быть богатой и была близка к этому.

— Вы принуждали ее к чему-нибудь?

— Нет, — с некоторым удивлением ответил Павел. — В этом просто не было надобности.

— То есть все, что она делала, она совершала добровольно? — уточнила Зинаида Кац.

— Именно так. И даже сказал бы, что с некоторым огоньком!

— Как? — поднял брови Виталий Викторович.

— С огоньком, — повторил Павел. — То есть очень охотно…

Затем Зинаида Борисовна начала расспрашивать про количество украшений и наличных денег, которые Клепиков и Полякова изъяли у Орлеанских, Першиловой и четы Штуцер. Павел опять отвечал очень подробно и правдиво, явно намекая на то, что люди, которых он грабил, вполне заслуживали наказания:

— Их добро получено абсолютно незаконным путем, поэтому меня не терзают никакие угрызения совести. Они давали взятки должностным лицам, воровали в огромных количествах, спекулировали, совершали подлоги, обманывали. Список их противоправных действий довольно внушителен. Если разобраться, то я просто наказывал их за обворовывание людей и восстанавливал попранную справедливость…

— То есть вы отбирали у ворюг и дельцов наворованное у государства и народа и все это присваивали себе — это и есть ваше восстановление попранной справедливости? Очень оригинально!

— Так я же не все хотел себе оставлять, — заявил Клепиков. — Я намеревался часть денег, вырученных от продажи драгоценностей, в детские дома передать…

Сказанным словам Зинаида Борисовна не поверила. Как и большинство преступников, Клепиков решил сыграть роль некоего Робин Гуда. Вот только такое амплуа совсем не в его характере…

— Зачем вы хотели убить Ингу? — задала очередной вопрос следователь Кац.

— Я не собирался ее убивать, хотел попугать немного.

— Не пытайтесь мне врать! — жестко произнесла Зинаида Борисовна. — Уж если захотели говорить правду, так говорите все как было, без утаек.

— Ну, хорошо, — поник головой Павел. — Она стала много говорить. Слишком много. Болтала лишнее, хвасталась перед подругами своими обновками, украшениями, деньгами. Говорила, что скоро станет настолько богатой, что хватит на всю жизнь, чтобы не работать и в то же время жить, ни в чем себе не отказывая. Подружкам ее, конечно, было интересно, как это у нее все получается. Мы, мол, тоже так хотим. И все время спрашивали: ой, а откуда у тебя эти сережки? А откуда это колечко? А это колье какое красивое, где ты его взяла? Хотя я ее предупреждал, чтобы ничего не носила, скромнее надо быть. Так она по-другому не умеет, сразу все напоказ выставляет. Еще немного, и она начала бы рассказывать то, о чем следовало молчать, и наверняка сболтнула бы лишнее. А какая-нибудь из подруг-завистниц обязательно «стукнула» бы — тогда и для нее, и для меня все плохо бы закончилось. Вот я и решил обезопасить себя… А что еще мне оставалось делать? — вопросительно посмотрел на Зинаиду Кац Павел, как бы ожидая поддержки. Но ее не было, и он продолжил: — Мы встретились в парикмахерской, она сделала у меня прическу, после чего мы сходили в ресторан. Потом взяли такси и поехали на прогулку… Доехали до лесочка недалеко от городской клинической больницы, пошли прогуляться по аллее… И там меня арестовали с опасной бритвой в руке, — закончил Клепиков с неизбывной грустью в голосе.

— Вы так рассказываете, что вас впору пожалеть, — подал из своего угла голос майор Щелкунов. — Теперь про убийство Полякова расскажите, мужа Инги. Это ведь вы его своей немецкой бритвой по горлу полоснули, — без всякого намека на вопрос сказал Виталий Викторович.

Он терпеливо дожидался ответа. Требование было определяющим. Если Клепиков скажет сейчас, что мужа Инги он не убивал, то дальнейший разговор с ним бессмысленен. Если же он все-таки признается в убийстве — будет видно, как классифицировать его показания…

После затяжного молчания Клепиков произнес:

— Да, это я убил Полякова.

— Как это было? — спросила лейтенант Кац, переглянувшись с майором.

— Ну, Инга как-то сказала, что муж стал задавать слишком много ненужных вопросов. Выспрашивать про обновки, украшения. Мол, на какие шиши куплена та или иная брошь… И вообще пообещал разобраться. Она испугалась, что муж пойдет в органы, и велела мне убить его. — Клепиков замолчал и уставился на следователя.

— Прямо-таки велела? — спросила Зинаида Борисовна.

— Именно так. Если говорить ее словами, то они прозвучали так: «Иначе нам обоим не поздоровится». — Павел снова замолчал, ожидая вопросов, но таковых не последовало, и он продолжил с некоторым напором: — Что мне еще оставалось делать? Она вызвала Полякова от имени какого-то его друга в лесок, что около городской клинической больницы, — друг этот как раз там и работает, я должен был дождаться Полякова и убить его. И еще велела перстень с его руки снять. Наверное, чтобы было похоже на ограбление. Перстень не снимался, пришлось тогда отрезать ему палец.

— Что было дальше с перстнем? — быстро спросил из своего угла Щелкунов.

— А перстенек я сразу Инге отдал, как и договаривались, — последовал ответ. — И что с ним дальше было, я не знаю. Может, подарила кому-нибудь?..

А вот с Ингой дело обстояло иначе. За несколько дней, проведенных в следственном изоляторе, она тщательно продумала стратегию защиты, заключавшуюся в том, что она поверила парню, в которого влюбилась до беспамятства, а вот он, воспользовавшись ее доверчивостью, заставил заниматься противозаконными делами.

Нечто подобное следователь Зинаида Кац предвидела, поэтому была готова к предстоящему разговору.

— Значит, вы утверждаете, что, придя в парикмахерскую, сразу в него влюбились?

— А вы беседовали с ним? Я таких мужиков, как Павел, только на картинке и видела. Гляньте вокруг, какая сейчас нищета, народ до сих пор от войны отойти не может, только в прошлом году карточки отменили… Когда он ко мне подошел, я чуть в обморок не упала. Рослый, плечистый, весь такой ухоженный, великолепно одетый. А как от него вкусно пахло! Пользовался каким-то одеколоном, который и в Москве достать трудно! Поэтому, когда он предложил мне брать ключи из сумок женщин, на которых он укажет, чтобы потом делать с них дубликаты, я не смогла ему отказать.

— Однако гражданин Клепиков на допросе показал, что вы сразу и охотно согласились принять участие в ограблении квартир, скажем так, очень обеспеченных женщин, — возразила следователь Кац. — Они обслуживались гражданином Клепиковым в парикмахерском салоне на улице Карла Маркса, и он хорошо знал об их материальном положении.

— Что?! Быть этого не может! Он не мог так сказать обо мне!

— Могу вам показать копии протоколов!

— Боже мой, какая же я была дура! — закрыла лицо ладонями Полякова. — Как же я могла ему поверить! Куда смотрели мои глаза!

— Так что вы на это скажете?

— Павел нагло врет, — твердо проговорила Инга и посмотрела прямо в глаза следователю. — Я все делала под его принуждением. Как физическим, так и моральным. Я была вынуждена делать то, что он мне указывал. Хотите знать правду, так я вам сейчас ее расскажу!.. У меня просто не было другого выхода, иначе все для меня кончилось бы плохо. Он же все время твердил, что убьет меня, если я не буду его слушаться. И уже собирался убить, как вам известно, в том же самом лесочке, где до этого он прикончил моего мужа… Спасибо вашему сотруднику, иначе свои угрозы он воплотил бы в жизнь.

С Поляковой было все ясно. Она подводила свою ситуацию с Павлом Клепиковым под статью сорок восемь «г» Уголовного кодекса РСФСР, по которой следовало, что мера социальной защиты судебно-исправительного характера будет либо ниже низшей, либо вовсе отсутствовать, поскольку преступление было совершено «под влиянием угрозы, принуждения, служебной или материальной зависимости».

— И убить вашего мужа вы не подговаривали Клепикова? — спросила Зинаида Борисовна.

— Как вы можете так думать? Конечно, нет! — с нотками возмущения произнесла Инга. — Как я могу желать смерти отцу моего сына! Не буду скрывать, у нас в семье не все было ладно, но это совсем не повод, чтобы желать ему смерти. — Сказав это, Инга отвернулась, вспомнив об удручающем эпизоде, когда она впервые поругалась с мужем всерьез.

Это произошло в начале весны, когда Константин увидел на Инге весьма дорогие золотые сережки и ожерелье и поинтересовался, откуда у нее взялись ювелирные изделия и на какие деньги они были приобретены. «Заработала», — сухо ответила тогда Инга. Поляков не стал вдаваться в подробности, решил отложить разговор на потом — слишком загружен был работой в техникуме, чтобы досконально осмысливать изменения, происходившие в жизни жены, никак не вписывающиеся в судьбу семьи. К тому же ему предложили должность заместителя директора техникума, что накладывало дополнительные обязанности. Хотя он не рвался на административную работу, как некоторые коллеги, но все же надлежало проявить себя с лучшей стороны.

Неожиданно жена зачастила к «подругам», нередко оставаясь у них на ночь, что тоже не могло не насторожить Константина Григорьевича. И вот теперь, получив должность заместителя директора техникума и выдохнув, он мог себе позволить серьезно поговорить с женой. Ну а когда увидел на супруге новые сережки с бриллиантами, не менее чем два карата каждый, желание узнать, откуда у нее столь дорогие драгоценности, только усилилось. А еще хотелось поподробнее расспросить про одежду, которая менялась на новую едва ли не еженедельно. На какие средства они приобретаются?

— Инга, у тебя новые сережки.

С этой фразы начался разговор, столь долго откладываемый Константином Поляковым.

— Да, — услышал он ответ супруги.

— С бриллиантами.

— Причем высшего качества. Они очень прозрачные и без единой трещинки.

— А откуда они у тебя? Кто-то их подарил?

— Нет, — последовал вполне честный ответ. — Никто мне их не дарил, сама купила.

— И откуда у тебя такие деньги на бриллианты в два карата, позволь узнать! И вообще, что происходит?

— Не выдумывай, ничего не происходит, — попыталась уйти от ответа Инга.

— Как это ничего? — спросил Поляков, постепенно закипая. Куда же подевалась та невинная девчонка, в которую он был без ума влюблен в школе? Женившись, думал, что проживет с любимой до самой смерти в добром согласии и в счастье, но сейчас видел перед собой женщину, которую совершенно не знал. В кого же она переродилась? — Говори! Я как муж должен знать.

Успокоить мужа не получилось. Ну, тем хуже для него! Нечего делать вид, что между ними существует какая-то идиллия. Пусть получает по полной!

— Не твое дело, — хмуро произнесла Инга, глядя ему прямо в глаза.

Поляков ждал такого ответа, но никак не думал, что выслушивать его будет настолько тяжело. Невзирая на «перерождение» Инги, он продолжал любить ее и ничего не мог поделать с этой напастью. Некоторое время он соображал, как следует ответить, но тут пришло осознание, что прошлого не вернуть, оно не просто ушло, а безвозвратно сгинуло! Беда в том, что он не сумел понять, когда произошло непоправимое. Может, Инга уже давно не его женщина? Скорее всего, так оно и есть…

— Если ты так говоришь, значит, так и будет, — нашел Поляков в себе силы улыбнуться. — У меня сейчас немного свободнее с работой стало, смогу разобраться, что к чему…

Это «разобраться» очень насторожило Ингу. Не хватало еще, чтобы Константин действительно стал разбираться, откуда у нее драгоценности, и обратился бы за помощью к своим знакомым, работавшим в уголовном розыске. Если такое произойдет, тогда конец всему! В первую очередь — благополучной жизни, к которой она уже стала привыкать…

Вскоре у Инги родился план. Заключался он в следующем…

От имени Степана Горюнова она вызовет Полякова в лесопарковую зону и передаст ему его слова, якобы адресованные ей: «Сегодня я дежурю, далеко отлучиться не могу, а хотелось бы срочно переговорить с твоим мужем без лишних ушей и глаз». Нужно быть готовой к тому, что Поляков задаст ей пару вопросов, к примеру: «Почему не Костя на разговор приглашает, а через тебя просит?» Ответ должен быть доказательным: «Случайно увиделись, вот он и попросил. А еще некогда ему, у него операции идут одна за другой, а разговор срочный». Поляков в назначенный вечер подъедет к лесочку, не сможет отказать другу, когда тот хочет срочно переговорить.

В этот вечер Павел Клепиков должен быть свободен от работы. Он доберется до клинической больницы, зайдет в потемневший лесок и станет поджидать Полякова. Когда тот подойдет и начнет прохаживаться около опушки рощицы, Павел, сложив ладони рупором у рта, чтобы сделать голос неузнаваемым, окликнет его. Поляков пойдет на зов, думая, что это Горюнов его окликнул, и тут Павел с ним расправится. После чего снимет с пальца муженька перстень, который тот носит едва ли не с самого студенчества, и отдаст ей. А она, улучив момент, подкинет перстенек в укромное местечко (но так, чтобы без особого труда его можно было найти при обыске) в комнату Горюнова в бараке. При обыске — а она не сомневалась, что Горюнов будет арестован и обвинен в убийстве Полякова, — перстень найдут, что станет прямой и неопровержимой уликой в том, что это именно Степан Горюнов расправился с Константином Поляковым. Причина весомая — оба любили одну и ту же женщину, — от нее не отмахнуться.

Расследование убийства заместителя директора химико-технологического техникума Константина Григорьевича Полякова уткнется в единственного подозреваемого — Степана Федоровича Горюнова, в чем Инга даже не сомневалась.

Во-первых, Горюнов — ближайший друг Полякова еще со времен школы. Оставить этот факт без внимания следственно-оперативные органы никак не смогут.

Во-вторых, убийство Полякова произошло в лесочке, расположенном поблизости от городской клинической больницы, где работает Горюнов. Это улика, пусть и очень косвенная.

В-третьих, в вечер убийства Степа Горюнов дежурил в больнице. А от больницы до лесочка, где прирезали Полякова, менее чем две минуты ходу. Тоже обстоятельство, которое вниманием не обойти.

И, в-четвертых, когда Ингу будут допрашивать, она расскажет (возможно, не сразу, чтобы исключить всяческие сомнения со стороны следственных органов) самую настоящую правду. Что и Горюнов, и Поляков еще со школьной скамьи были влюблены в нее. Позже оба сделали ей предложение руки и сердца, и она выбрала Костю, после замужества поменяв свою фамилию Фоменко на Полякову.

Известно, что жизнь штука сложная, часто непредсказуемая, так уж получилось, что Степан Горюнов сделался ее любовником и сильно ревновал ее к мужу. Ревность со временем усиливалась, даже переросла в ненависть. Разве это не мотив для совершения убийства соперника? К тому же он узнал, что сын Поляковых Ванятка вполне может являться его, Степана Горюнова, ребенком.

Конечный результат задумки таков: Поляков, ненавистный муж, ставший еще и опасным со своим желанием выяснить с ней отношения и узнать, откуда у нее появились дорогие вещи, мертв. Опостылевший любовник с нищенской зарплатой — в тюрьме, и надолго. Она же, Инга Владимировна, совершенно свободна от всяких обязательств и живет дальше как ей заблагорассудится. Но это еще не конец задумки. С ней остается богатый любовник — Павел Клепиков, на которого у нее большие виды…

План можно было назвать совершенным, но где-то колесо фортуны не было к ней благосклонным, а потому не провернулось должным образом, и задумка вдруг сорвалась. А ведь как хорошо развивалось поначалу! Наживка в виде Степана Федоровича Горюнова, так замечательно подкинутая Ингой уголовному розыску, была успешно ими проглочена! Хирурга Горюнова арестовали, поместили в СИЗО, и его ожидал по суду очень продолжительный срок. Но вот ведь незадача: во время совершения кражи в квартире директора ресторана «Столица» Аркадия Штуцера хозяин вдруг нежданно-негаданно вернулся домой. Кто бы мог подумать — в самый разгар рабочего дня, чего с ним никогда прежде не случалось! Этого никто не мог предвидеть. Оказывается, Штуцер приболел и решил отлежаться дома. Вот только лучше ему от этого не стало…

— А то, что Клепиков меня хотел убить, так ваш сотрудник видел это собственными глазами, — произнесла Инга Полякова.

— Вижу, что у вас нет желания говорить нам правду, — захлопнула папку с протоколами Зинаида Кац. — Мне почему-то думалось, что вы будете более благоразумной. Придется с вами встретиться в следующий раз. — Нажав на кнопку под столом, она дождалась, когда в кабинет войдут двое караульных, и распорядилась: — Уведите подследственную.

Поднявшись со стула, Полякова под присмотром охраны вышла из помещения.

— Виталий Викторович, нам необходимо провести очную ставку Поляковой с Клепиковым. В их показаниях имеются весьма существенные противоречия.

— Я бы даже сказал, что диаметрально противоположные, — согласился Щелкунов. — Мысль дельная. Уверен, что эта встреча многое прояснит. Рабочий день закончен, куда ты сейчас направляешься?

— Домой, — несколько растерянно произнесла Зинаида, остерегаясь встретиться с Виталием Викторовичем взглядом.

— Пойдем вместе, — предложил Щелкунов, — что мы прячемся от людей, как пионеры какие-то!

— Хорошо, как скажешь, — улыбнувшись, произнесла Зинаида, осознавая, что в ее жизни происходят перемены, к которым она уже давно готова.

С очной ставкой подследственных затягивать не стали, решили провести ее на следующий день. В этот раз допрос проводил майор Щелкунов, лейтенант Зинаида Кац села на стуле в углу кабинета.

Конвоиры ввели Полякову и Клепикова в кабинет, усадили на стулья напротив друг друга, и майор задал первый вопрос:

— Гражданка Полякова, вам знаком гражданин Павел Феоктистович Клепиков?

— Да, знаком, — негромко произнесла Инга и отвернулась.

— А вам, гражданин Клепиков, знакома гражданка Инга Владимировна Полякова?

— Имел честь быть знакомым. — В уголках губ Павла застыла ядовитая усмешка.

— Гражданка Полякова, при каких обстоятельствах вы познакомились?

— Мне захотелось сделать хорошую прическу, и я зашла в салон, где работал Павел. Завязался какой-то разговор, так мы и познакомились, — пожала плечами Инга. — Ничего особенного.

— Гражданин Клепиков, вы подтверждаете сказанное гражданкой Поляковой?

— Ничего не имею против, примерно так оно и было.

— Гражданин Клепиков, в каких отношениях вы состояли с гражданкой Поляковой?

— В самых лучших, — широко заулыбался подследственный. — Мы были любовниками.

— Гражданка Полякова, вы подтверждаете показания Клепикова?

— Этот мерзавец сделал все возможное, чтобы я в него влюбилась, — брезгливо поморщилась Инга. — Очень изящно ухаживал, дарил мне дорогие подарки, но потом я поняла, что он из себя представляет на самом деле, и любовь тотчас прошла.

— Когда вы это поняли? Когда гражданин Клепиков напал на вас с опасной бритвой? — усмехнулся Щелкунов.

— Нет, значительно раньше. Когда он убил моего мужа, — незамедлительно последовал ответ.

— Вот даже как… Это для меня новость! Так ведь это же ты просила убить своего мужа! — с возмущением произнес Клепиков. — Сказала, что он пригрозил тебе разоблачением, что обещал разобраться, откуда у тебя появились большие деньги, и что его действия грозят нам обоим… Это ведь ты подстроила так, чтобы в тот вечер Поляков приехал в лесочек около клинической больницы, где я его ждал.

Полякова с презрением посмотрела на Павла и медленно, чеканя каждое слово, произнесла:

— Ни о чем я тебя не просила и ничего не подстраивала. Ты все сделал сам, по собственной воле…

— А кто мне сказал, в какой день и в какое время твой муж подъедет к лесочку у больницы? Не ты ли, а? — язвительно спросил Клепиков.

— Нет. Ты следил за ним, вот и выследил, — парировала Инга.

— Ну ты и тварь! — вскочил Павел с места, но был удержан крепкой рукой конвоира.

— Я вынужден напомнить вам, гражданка Полякова, про уголовную ответственность за дачу ложных показаний, — обратился к ней майор Щелкунов.

— Вы вон ему лучше напоминайте, — повела головой в сторону Клепикова Инга.

— У нас имеются показания еще одного вашего любовника, Степана Федоровича Горюнова, — продолжил Виталий Викторович. — Он показывает, что за два дня до убийства вашего мужа вы звонили ему и узнавали, когда у него будет дежурство в больнице. И именно в день дежурства Горюнова вашего мужа и убили. Не кажется ли вам странным такое совпадение? Да и совпадение ли это? Что-то сомнительно…

— Я не знаю, совпадение это или не совпадение, да мне это и не интересно, — спокойно выдержала взгляд следователя Инга. — Только что с того, что я звонила Горюнову и узнавала про его дежурство? Может, я соскучилась и хотела с ним встретиться? Мы давно… не были наедине, — с вызовом посмотрела она на Зинаиду Борисовну.

— А еще после убийства вашего мужа вы приходили к Горюнову и подбросили ему перстень, снятый с пальца Полякова. Мы нашли его во время обыска в комнате Горюнова. Что вы на это скажете?

Инга демонстративно отвернулась.

— Так вот зачем она просила снять с него перстень, — скривился Клепиков. — А я-то думал, что она нового хахаля завела. Хорошая, однако, была задумка — мужа в могилу, любовника — на нары. Интересно послушать, что ты со мной хотела сделать?

Усмехнувшись, Инга ничего не ответила. Впрочем, улик в ее виновности было предостаточно, суд их учтет. А то, что она не признала свою вину, на работе следствия никак не отразится. Не оставалось никаких сомнений, что Полякову ожидает длительный срок…

Так получилось, что в следственный изолятор ввели одного Степана Горюнова, а вышел из СИЗО совершенно другой человек. Внешне он никак не изменился, разве что немного похудел. Изменения произошли внутри него…

Степан точно знал, что жить теперь станет по-иному. Прежнюю жизнь следовало кардинально менять. К людям нужно по-другому относиться, побережнее, что ли… А еще он не будет больше никогда связываться с замужними женщинами. И пора определиться наконец, выбрать спутницу жизни. Ведь рядом с ним столько добрых и красивых женщин, которые будут любить его, понимать и будут счастливы завести семью.

А вот Ваню он заберет себе. Все-таки он его сын…