С утра зарядил слепой дождь, — поливал невесть как и без разбору. Сначала он пролился на Ховрино[1], а затем широкой волной двинулся далее, к центру Москвы. Не добравшись самую малость до окраин, неожиданно отступил в Сокольники[2], где бедокурил без малого часа три. В какой-то момент показалось, что дождик иссяк, уж слишком он напоминал немощного девяностолетнего старца: то прекратится на короткое время, как будто бы задремлет, а потом, проснувшись, начинает сызнова. Тучевые облака, покружив по окрестности, переместились к южным окраинам столицы и принялись поливать Сабурово[3], Нагатино[4], Бирюлево[5], а потом добрались-таки до центра столицы и обихаживали ее мостовые до самых сумерек.

Из автомобиля «Mercedes 28/95 PS»[6], подъехавшего к Троицким воротам, широко распахнув дверцу, вышел нарком по военным делам Лев Троцкий[7]. Перешагнув небольшую лужицу, по которой мелко частил дождь, он прошел в Кремль мимо браво вытянувшихся часовых. Повернув направо, зашагал вдоль кремлевской стены по Дворцовой улице в направлении Кавалерского корпуса, где после переезда в Москву разместился вместе с Ульяновым-Лениным[8].

Поднявшись по широкой мраморной лестнице на третий этаж, Лев Давидович распахнул дверь и едва не столкнулся с Марией Ульяновой[9], занимавшей в квартире Ильича небольшую комнату.

— Мария, не подскажете, где сейчас Владимир Ильич?

— Он в своем кабинете, Лев Давидович, ждет вас.

Поблагодарив, Лев Троцкий уверенной поступью направился по ковровой длинной дорожке: миновал гостиную, библиотеки, зал заседания и вышел к кабинету вождя. Деликатно постучавшись, распахнул дверь.

В кабинете Владимира Ленина царила скромная и деловая обстановка: на противоположной стороне от двери возвышался громоздкий застекленный шкаф, заполненный книгами. У самого окна на зеленой табуретке стоял такого же цвета деревянный горшок, из которого тянула к потолку длинные веерообразные ветки пальма.

В кабинете с паркетным полом стояли два стола: небольшой, с плетеным стулом перед ним, за ним любил работать Ильич (на нем стояла настольная лампа с зеленым абажуром, черный телефонный аппарат по левую руку и две чернильницы — по правую); к нему был придвинут стол побольше и повыше, покрытый кумачовой скатертью, по обе стороны от него располагались удобные массивные кресла, обтянутые темно-коричневой кожей.

Владимир Ильич стоял у деревянной этажерки рядом с окном и, раскрыв на ней толстую тетрадь, что-то быстро писал. Увидев вошедшего Троцкого, энергично заговорил:

Проходите, Лев Давидович, как у нас обстановка на фронтах? Есть какие-то новости?

— Владимир Ильич, дела на фронтах оставляют желать лучшего. Немцы стоят по линии Псков — Нарва. Но особенно тяжелое положение на востоке. Продолжает бунтовать чехословацкий корпус, собранный из бывших австро-венгерских военнопленных. Их части разбросаны вдоль сибирской железнодорожной магистрали и активно противодействуют на местах органам власти. А если быть откровенным, то чинят самый настоящий произвол! Грабят, расстреливают, терроризируют население. Неповиновение, начавшееся на востоке, сейчас медленно продвигается на запад. Чешским корпусам удалось захватить Омск, Новониколаевск, Петропавловск и Томск, где они установили свою власть. Подняли восстание в Иркутске и в Барнауле. С юга активно напирает Деникин. Если его армия соединится с полками белочехов[10], то нашей республике будет грозить смертельная опасность.

— Что вы можете сказать про нашу Рабоче-крестьянскую армию? — живо поинтересовался Ленин. — Насколько хорошо она организована?

— Не хотелось бы вас разочаровывать, но армии как таковой не существует. Всюду разброд и шатание, — в голосе Льва Троцкого звучали металлические нотки. — Прежняя армия прекратила свое существование еще в первой половине этого года, а новая еще даже не создана. На мой взгляд, мы совершили большую ошибку, формируя Рабоче-крестьянскую[11] армию на принципах всеобщего равенства с выборностью командиров, отказавшись при этом от мобилизации. Наша армия продолжает оставаться малочисленной, в нее никто не желает идти. Вспомните, как мы в апреле набирали бойцов по принципу добровольности… В армию тогда записались всего двенадцать тысяч человек — в основном безработные, позарившиеся на обязательный паек. Им и воевать-то особо не хотелось.

— Что вы предлагаете? — Владимир Ильич отложил ручку в сторону.

— Следует ввести в армии строжайшую дисциплину и привлечь на службу грамотных царских офицеров — от поручиков до генералов. В Красной армии есть, конечно, самородки, которые умеют командовать и вести за собой людей, но их немного, и с ними в гражданской войне не победить.

— А вы не подумали о том, что командиры из бывших царских офицеров могут принять сторону классового врага? — возразил Ленин.

— Я много думал об этом… Следует ввести институт комиссаров. Если военспец сомневается в своих действиях, то он должен быть отстранен, а если симпатизирует нашим врагам, то немедленно расстрелян!

— Вот что, Лев Давидович, сейчас белые подходят к Симбирску[12], существует серьезная угроза потерять город. А нам бы этого очень не хотелось… Поезжайте немедленно на фронт и наведите там должный порядок! Надо заставить солдат сражаться во что бы то ни стало! Партия дает вам самые широкие полномочия. На Казанском вокзале сейчас без дела простаивает бывший поезд царя. Можете им распоряжаться по своему усмотрению. Он вам будет нужнее, чем кому-либо. И жду от вас результатов в самое короткое время!

На третий день после прибытия красного комиссара Троцкого на Восточный фронт подполковник Каппель предпринял попытку захватить не столь хорошо укрепленный Свияжск. Отобрав лучшие офицерские батальоны, он лично руководил операцией и, не опасаясь шальной пули, находился на самых опасных участках сражения. Поначалу ему сопутствовала удача, он едва не захватил штаб 5-й армии, но подошедшие части красных при поддержке артиллерии Волжской флотилии заставили подполковника Каппеля отступить.

Костью в горле оставалась линия Казань — Москва, занятая большевиками. Сил, чтобы прорвать этот участок, у армии Каппеля не было. И дело было не только в превосходящих силах большевиков, но и в жесточайшей военной дисциплине, о которой всего месяц назад и слыхом не слыхали. В немалой степени усилению армии способствовало прибытие на фронт Троцкого, каленым железом выжигавшего любое сомнение и свободомыслие.

Планы дальнейшего продвижения на Москву, о чем так мечтал подполковник Владимир Каппель, были сорваны тревожными сообщениями из Симбирска. На город наступал командарм Михаил Тухачевский[16], и положение Народной армии[17], занявшей Казань, резко ухудшилось. Пришлось немедленно возвращаться в Симбирск и после двухдневных напряженных боев, переиграв Тухачевского тактически, заставить его отступить на восемьдесят верст.

Вернувшись в Казань, Каппель уже понимал, что наступательный порыв, которым были заряжены его офицеры, пошел на спад. Хватило бы сил удержать Казань. А там… там видно будет!

Весьма неожиданным известием для Владимира Каппеля явилось то, что большинство частей Красной армии возглавляли боевые царские офицеры, с которыми он когда-то окончил Николаевскую военную академию Генерального штаба[18]. Одним из них был подполковник Коркунов — его ближайший друг, блестящий офицер, из семьи потомственных военных, получивший свой первый орден Святой Анны 3-ей степени за успехи в изучении военных наук. В феврале пятнадцатого года за храбрость, проявленную во время Праснышской операции, он был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Другим его знакомым, с которым он учился во 2-м кадетском корпусе в Петербурге, был неунывающий Александр Андреевский. За годы службы судьба не раз сводила их вместе. Свела и в этот раз… Только сейчас им придется воевать друг против друга.

Но более всего Кеппеля удивило появление в рядах красных командира 5-го армейского корпуса генерала от кавалерии Александра Ивановича Литвинова[19], при котором он с четырнадцатого по пятнадцатый год исполнял обязанности оберофицера для поручений, до тех пор, пока не был отправлен на фронт. Поговаривали, что Литвинов, прежде чем согласиться служить большевикам, провел месяц в заключении, вот только присягать им категорически отказался, заявив, что присягу дают единожды в жизни.

По данным разведки, Рабоче-крестьянская Красная армия в ближайшие дни намеревалась занять села Верхний и Нижний Услон с господствующими высотами над городом, откуда они станут обстреливать Казань из артиллерии. Сил, чтобы противостоять нашествию красных, превышающих их по численности в четыре раза, у Каппеля не имелось. А дальше, под прикрытием Волжской флотилии, большевики непрерывным пулеметным огнем уничтожат расчеты Народной армии и закрепятся под Кремлем. Была надежда вызвать подкрепление из Симбирска, но в это самое время значительно активизировалась армия Тухачевского, всерьез рассчитывая завладеть Симбирском. Казанскому гарнизону предстояло воевать без поддержки против значительно превосходящих сил противника.

В создавшейся ситуации существовало два выхода: положить под стенами казанского Кремля всю армию или благоразумно отступить, сохраняя ее боеготовность для дальнейших боев с красными.

Поднявшись из кресла, подполковник Каппель открыл шкаф и из-под вороха старого белья бережно извлек Казанскую икону Божьей Матери. Четырнадцать лет назад пропажа святыни в царской России была воспринята как национальная трагедия. И вот теперь святой образ находится в его кабинете, и о его существовании знают только два человека: он сам и Агриппина Хрисанфовна Шамова[20]. Было бы очень прискорбно, если бы святыня не пережила нынешнее лихолетье. Кроме России, придется спасать и ее главную святыню.

Владимир Оскарович некоторое время рассматривал икону: святой лик Божьей Матери был обрамлен серебряной многосоставной ризой-окладом с огромным количеством мелких и средних бриллиантов, имевшей вставки из крупного морского жемчуга и цветного стекла. На яркой позолоте, покрывающей серебряный оклад, он вдруг увидел накладные клейма, которые ранее не приметил и на которых мастеровитые ювелиры изобразили сцены из Библии. Владимир заглянул в выразительные скорбные глаза Богородицы — может, подскажет, выручит из беды, укроет материнской заботой… Но родительский образ, смежив уста, хранил молчание. Оставалось надеяться, что в том, другом мире она скажет доброе слово в защиту белого воинства и помолится за всех грешных.

Аккуратно положив икону на стол, подполковник Каппель вызвал штабс-ротмистра Георгия Починкова, занимавшего при штабе армии должность полкового адъютанта. Они оба окончили Николаевское кавалерийское училище с разницей в семь лет. Владимир Оскарович ходил уже в обер-офицерах, когда Починков был зачислен в юнкера.

По неписаному правилу офицерского братства выпускники одного училища могли называть друг друга на «ты». Никого не удивляло, когда поручик, обращаясь к седовласому генералу по имени и отчеству, называл его на «ты».

Высокий, статный, великолепно сложенный, Георгий легко переносил все трудности походной жизни. Здоровье румянцем выступало на его щеках. Уже не раз штабс-ротмистр испрашивал разрешения отбыть на передовую и дать ему если не роту, то хотя бы взвод, с которым он мог бы принести белому движению реальную пользу. Однако полковник Каппель неизменно отказывал ему в просьбе, считая, что в штабе Починков будет куда более полезен. Каппель ценил его за усердие, неистощимую энергию, умение мгновенно вникать в текущие дела и за обширные академические познания. Он был прирожденным штабистом! Но сейчас, вытянувшись в струнку перед полковником, сам штабс-ротмистр Починков тайно надеялся, что вместо очередного поручения, наконец, услышит долгожданный приказ — принять командование ротой!

Владимир Оскарович показал на икону, лежавшую на столе, и спросил:

— Знаешь, что это за образ?

На беспристрастном лице штабс-ротмистра не дрогнул ни один мускул. Краснощекий молодец был из тех людей, которых трудно чем-либо удивить. Скупой на эмоции, он позволил себе лишь сдержанно улыбнуться:

— Это один из списков Казанской иконы Божьей Матери. Любимая икона моей матушки.

— А вот и нет, — мягко возразил подполковник. — Это не список, а подлинник.

— Разве такое возможно, Владимир Оскарович? Ведь она пропала четырнадцать лет назад.

— Понимаю… В это трудно поверить, но икона настоящая.

На осознание услышанного потребовалась долгая минута, — мысль шла с трудом, словно пробиралась через колючий шиповник. Наконец, штабс-ротмистр спросил:

— Как она попала к вам?

Это длинная история, Георгий… Давай опустим подробности. Я тебе обязательно расскажу об этом, но как-нибудь потом, когда у нас будет побольше времени… И не под грохот большевистских пушек. А сейчас я хочу попросить тебя кое о чем… Нужно спасти икону. Возьмешь ее и с двумя сопровождающими поедешь в Симбирск. — Предупреждая возможный вопрос, добавил: — Гражданская война — это не сплошная линия фронта, как с германцами… Это эскадрону трудно пройти, а трем лапотникам, каковыми вы будете представляться, не столь уж и сложно. Переоденешься в гражданскую одежду, чтобы было сподручнее. Оттуда будет проще пробиться к Деникину. Постарайся уберечь икону для возрожденной России… Я не сомневаюсь в том, что после того, как мы разобьем красных, она станет такой, о какой мы мечтали! И образ Казанской Богородицы нам еще не однажды понадобится… Боюсь, что через час или два в Казани будет очень жарко, и тогда мы не сумеем ее спасти.

— Объясни мне, Владимир Оскарович, почему именно я? — штабс-ротмистр постарался говорить спокойно. — Ты же знаешь, что здесь я буду куда более полезен. К тому же, эта миссия для меня слишком тяжела. Боюсь не справиться.

Подполковник Каппель отрицательно покачал головой:

— Я уверен в противном… Лучше тебя с этой задачей никто не справится. Мы не знаем свою судьбу, не представляем, что с нами будет завтра… Каждый из нас несет свой крест. Порой кажется, что сил уже нет, но мы продолжаем идти. А потом удивляемся: откуда пришла эта энергия, эта выдержка? Что-то мне подсказывает, что спасение иконы будет главным делом твоей жизни.

— И как вы видите ее спасение?

— Теперь она у тебя в руках, тебе и решать. — Пожав плечами, Каппель продолжил: — Возможно, пока ее следует переправить за границу, а когда война закончится, она вернется туда, где больше всего будет нужна.

— Я сделаю все возможное, господин подполковник, — с чувством сказал штабс-ротмистр.

— Другого ответа я и не ожидал… Стань ее ангелом-хранителем. Сейчас она как никогда нуждается в защите. С тобой отправятся два подпоручика, в которых я уверен, два Алексея — Свиридов и Губарев. В дороге постарайтесь не привлекать к себе внимания… И самое главное — берегите икону! А уж она поможет нам в борьбе с большевиками. — Завернув икону в темную ткань, Каппель протянул ее штабс-ротмистру: — Надеюсь свидеться, а если не получится… Не поминай лихом и прощай! — он крепко обнял Починкова, потом, резко отстранившись, добавил: — Все, ступай! Тебя уже ждут.

Тот, как и подобает строевому офицеру, распрямил спину и, четко развернувшись, строевым шагом покинул комнату.

Оставшись в одиночестве, Владимир Каппель подошел к широкому окну. Поздний вечер был озарен невероятным закатом, словно опалившим половину неба. Неспешно заходящее солнце протянуло мерцающую кровавую дорогу поперек антрацитовой полосы широкой реки. В высоте виднелись багряные клочья потрепанных ветром перистых облаков.

Казалось, то не день кончался, а приближался какой-то вселенский закат.

Дорога до Петрограда заняла немногим более двух месяцев. Поначалу двинулись в сторону Вятки. Опасаясь лишних глаз, ехали преимущественно ночью, днем отсыпались в лесу. Порой заезжали на постой в какую-нибудь глухую деревушку и, отдохнув день-другой, следовали дальше.

В одной из таких дальних деревень, состоявшей из двух десятков столетних покосившихся изб, отыскалась местная газета «Деревенский коммунист», в которой было напечатано сообщение о взятии 10 сентября Красной армией Казани. Там же было опубликовано письмо Ленина красноармейцам, в котором он поздравлял их со взятием города и называл эту победу началом перелома в настроении армии и переходом к более твердым и решительным действиям на фронте[21].

Оставалось только удивляться, каким образом эта газета попала в деревню, которая даже не была связана с миром сносными дорогами. В доме, где обнаружилась эта газета, к печатному слову относились с явным почтением: газеты были сложены небольшой стопкой под иконами, их не использовали на самокрутки и не растапливали ими печь. Судя по обветшавшим краям, этот последний номер был перечитан не один раз.

Не дожидаясь обещанной отварной картошки, путники сложили нехитрые вещички, подхватили икону, упакованную в кожаную сумку, забросили за спину походные мешки и под злобное сопение закипающего самовара вышли под сень ненастной осенней ночи. Вдали зелеными огоньками блеснули волчьи глаза и тотчас померкли. Офицеры вывели со двора коней и неспешно двинулись в дорогу. Ожидаемую новость каждый из них принял тяжело, настроение было скверное, разговаривать не хотелось, они молчали, пока ранним утром не вышли к небольшой опушке, заросшей пожелтевшей лебедой, где сделали привал, чтобы немного поспать.

Недалеко от Петрограда их застала оглушительная новость: адмирал Колчак совершил переворот в Омске[22], — свергнул Уфимскую директорию[23] и объявил себя верховным правителем России. А в одном из доходных домов, где они расположились на ночевку, мужчина средних лет с недельной щетиной на худом лице, каким-то образом признав в троице путников своих, за обедом неожиданно поделился распирающей его новостью:

— Все! Конец большевикам!

— Почему? — не удержавшись, спросил штабс-ротмистр Починков.

— Вся Сибирь поднялась! А тут я еще своего старинного товарища повстречал… вместе Николаевскую военную академию заканчивали. Он говорит, что генерал Деникин объединяет под своим командованием Добровольческую армию, донских и кубанских казаков. Хочет дать бой большевикам. Я как раз туда еду. Не могу просто так отсиживаться, душа не на месте! Может, вместе на Дон двинем? — он с надеждой посмотрел на Починкова.

Ковырнув вилкой в салате, штабс-ротмистр Починков негромко заметил:

— У нас другие планы.

Усмехнувшись, сухощавый буркнул:

— За границу, значит, сваливаете, шкуры свои спасаете…

— Послушайте, — поручик Свиридов резко поднялся со своего места, — как вас там…

— Сядь, Алексей, — твердым и спокойным тоном произнес Починков и, повернувшись к сумрачному соседу, добавил: — Просим прощения, но нам нужно идти. Завтра утром мы должны быть в Петрограде.

Так и не притронувшись к еде, Георгий поднялся и вышел из-за стола, уводя за собой остальных.

Более удачного названия, чем «Кресты», для столь мрачной тюрьмы было трудно придумать. На территории, где с размахом мог бы раскинуться парк, — с аллеями, скверами, фонтанами, клумбами, многочисленными насаждениями, цветочными оранжереями, была возведена огромная тюрьма, затмевающая своим масштабом все, что в Российской империи строилось до нее. Восемь пятиэтажных строений образовывали два огромных креста (соединенные между собой административным зданием), которые стали называться тюремными корпусами, над одним из которых высился пятиглавый храм Святого Александра Невского.

Кроме корпусов на территории тюрьмы были построены служебные помещения, больница, инфекционный барак, ледник, морг, а также мастерская кузнеца. Если в прежние времена каждая камера была рассчитана на одного-двух человек, то после семнадцатого года в каждую из них начали сажать не менее десятка заключенных. Зрелище было скверное, но узникам не приходилось выбирать.

Георгия Починкова посадили в переполненную камеру, в которой находились чиновники среднего ранга, работавшие во Временном правительстве, и несколько эсеров, обвиненных в заговоре. Позабыв про прежние разногласия, они вполне мирно общались и даже спорили на политические темы, но как-то без особой остроты, которая могла бы иметь место за пределами тюрьмы. Каждый понимал, что теперь им особенно нечего делить.

Разговоры обычно затевал куртуазный мужчина лет пятидесяти пяти с изысканными манерами, которые в тюремных стенах выглядели весьма неуместными и смешными. Не обращая внимания на кривые улыбки сокамерников, он продолжал в своей манере делиться впечатлениями, полученными в застенках. В «Крестах», в отличие от большинства присутствующих, он уже сидел полтора года, являлся самым настоящим старожилом, и ему было что поведать своим сокамерникам.

Указав на нары, на которых расположился штабс-ротмистр Починков, мужчина сказал:

— Когда меня привели сюда, вот на этой самой шконке лежал действительный статский советник[32], обер-камергер императорского двора[33] Борис Владимирович Штюрмер[34]. Большого ума был человек! На каких только должностях не побывал: и министром внутренних дел был, и министром иностранных дел, и председателем Совета министров Российской империи, и вдруг все пошло прахом! Чем-то не угодил Керенскому, и тот его сюда упрятал. Штюрмер все время жаловался на боль в боку, говорил — нет мочи терпеть. Наконец, его отвели в больницу, а он там и помер, сердешный. — Рассказчик уже поднес было ко лбу собранные в щепоть пальцы, чтобы перекреститься, но вдруг подумал, что времена нынче не те, и безвольно опустил руку. — А вот рядышком Иван Григорьевич Щегловитов[35] лежал. Министром юстиции Российской империи был! Во время Февральской революции его арестовали. Потом в Москву его забрали и, говорят, там прилюдно и расстреляли!

— Да помолчал бы ты. И без тебя тошно, — угрюмо пробурчал с верхней шконки мужчина лет пятидесяти в костюме черного цвета и темном, сбившемся набок галстуке на тощей шее. Его арестовали около полугода назад прямо во время какого-то заседания, поэтому, в отличие от большинства присутствующих, он в своем костюме выглядел почти торжественно. Оставалось удивляться, каким образом ему все еще удавалось содержать одежду в надлежащем виде.

— Да пусть брешет, — весело отозвался уголовник, угодивший сюда за кражу месяц назад. Время шло, а судебное заседание еще не назначали. Похоже, что с навалившимися политическими делами о нем позабыли. Но он не унывал, воспринимая пребывание в камере как некоторую передышку. — Все равно делать особо нечего.

Приободрившись, куртуазный мужичонка продолжал:

— Я-то сам прежде в другой камере сидел. Со мной вместе дядька один был лысый во френче. Скучный такой, все время очки свои тряпочкой протирал. А потом оказалось, что это последний военный министр Российской империи, — протянул он с уважением, — Михаил Алексеевич Беляев[36]. Вот как оно бывает. Расстреляли его. Вывели во двор, пальнули залпом и нет человека!

— А сам ты за что сидишь? — спросил уголовник.

— Политический я, — ответил куртуазный.

— Очень неожиданно, — удивился старик лет семидесяти, называвший себя консерватором. — И к какой же партии вы принадлежите? Каких взглядов придерживаетесь?

— К партии не принадлежу, но вот взглядов придерживаюсь, — подумав, не совсем уверенно ответил куртуазный мужичонка.

— И каких же взглядов?

— Думаю, что левых… Поскольку от консерватора пострадал, от Бориса Владимирович Штюрмера…

— Это каким же образом? — хмыкнул старик.

— Я ведь театрал… Знаете, люблю посмотреть какую-нибудь премьеру. Народ приходит богатый, все нарядные, любят щегольнуть. Я смотрю: барин идет, а у него из кармана френча уголок кошелька выглядывает. Вот меня бес и попутал, взял я этот кошелек двумя пальчиками и вытянул его осторожненько у него из кармана. А потом пошел спектакль смотреть. И как не посмотреть, когда на сцене танцевала сама Ольга Преображенская[37]! А тут шум поднялся, оказывается, в том кошельке у бобра[38] брошь была фамильная, он хотел ее своей супруге подарить на день Ангела. Вот кто-то меня и признал, — выдохнул мужичонка, — а потом меня в кутузку доставили. — С тех пор и сижу. Говорят: отдай брошь, тогда ничего тебе не будет. Да как же я отдам, если я кошелек уже передал. А потом, такая вещица больших денег стоит. Кто бы мог подумать, что я с тем самым бобром, Борисом Владимировичем, в одной камере буду сидеть. Попросил у него по-христиански прощения за свой грех, но он только отмахнулся: «Иди, говорит, с Богом, не до тебя сейчас». Только куда идти-то? Может, и пошел бы… Только дальше четырех стен никак не уйти. Вот теперь его уже и нет на этом свете, а я по-прежнему все сижу… Надеюсь, отсижу свой срок, а там и выйду.

— Постой, — встрепенулся уголовник, — уж не ты ли тот самый Маэстро?

— Он самый и есть, — скромно ответил куртуазный.

— Я же о тебе столько всего слышал! Кто бы мог подумать, что с таким мастером в одной камере сидеть буду? — взволнованно заговорил уголовник. — Скажу своим уркаганам, так и не поверят. — И он громко, не в силах сдержать раздиравшие его эмоции, выкрикнул: — Господа, знаете ли вы, какой это человечище! Это же сам Маэстро! Не было в Российской империи лучшего карманника, и вряд ли когда появится. Он работает только в театрах. И он наш, пролетарский! Говорят, что в Ла Скала[39] он буржуев до нитки обобрал! Для меня честь сидеть с вами в одной камере!

— Вы преувеличиваете мои достоинства, коллега, — смиренно отвечал куртуазный. — Подрастает очень многообещающая молодежь. Уверен, что многих из них ожидает большое будущее. Если, конечно, новая власть их не перебьет… Я просто очень люблю театр, торжество музыки, возвышенную атмосферу. Это дамы, наконец! А какой в театрах буфет! Такого не встретишь нигде. Питаться-то как-то надо, вот и приходиться мне иной раз облегчать карманы состоятельных граждан… Уверяю вас, это не от жадности, а исключительно из любви к искусству. Я беру ровно столько, чтобы сходить на очередную премьеру и пообедать в буфете. Как всякий театрал, я не могу позволить себе ходить в театр в одном и том же костюме, вот и приходится каждый раз покупать новый, а это дополнительные траты. А потом, я хожу не один, а с дамами! И каждая из них очень шикарна. Как же я буду выглядеть, если не сделаю ей хороший подарок. Так что поймите меня правильно, господа, в какой-то степени я — просто жертва искусства.

Штабс-ротмистр Починков лежал на своей лежанке и, уперевшись взглядом в потолок, слушал развернувшийся диалог. Желания разговаривать не было. Но самое скверное состояло в том, что он не представлял себе свое ближайшее будущее. Вместе с тем его охватило какое-то равнодушие к собственной судьбе. Никому нет никакого дела до отдельно взятой личности, когда ломаются и крушатся целые империи. Судя по живописному рассказу Маэстро, каждого из сидящих здесь ожидает не самое благостное будущее. Если удастся уцелеть во всей этой кутерьме, то можно будет считать, что ему крупно повезло. Наступило черное время, когда министров к стенке ставят ни за грош, что уж говорить о каком-то штабс-ротмистре. Может, завтра и расстреляют. Икону забрали, продадут какому-нибудь толстосуму из Европы, деньги поделят, а ненужного свидетеля расстреляют.

В тюремном коридоре послышались шаги, некоторое время за дверью раздавались приглушенные голоса, после чего в замке заскрежетал ключ. Дверь с тягучим стоном раскрылась, и в камеру вошли два надзирателя.

— Починков, на выход! — сказал один из них, кольнув штабс-ротмистра неприязненным взглядом.

— С вещами?

— Можешь оставить. Они тебе больше не понадобятся, — ответил другой, мрачно хмыкнув.

— Ну вот, еще одного забирают, — произнес старожил камеры. — Жандармский офицер Григорьев тоже про вещички спрашивал, дескать, могут понадобиться. А ему ответили: «Там, куда ты пойдешь, одежда ни к чему». А потом вывели его и за окном раздался залп, больше мы его не видели.

Все устремили на штабс-ротмистра Починкова сочувствующие взгляды. Многого не нажил, но вот фуражку он заберет с собой. Помирать, так уж лучше с покрытой головой. Стараясь не смотреть по сторонам, Георгий твердой походкой зашагал к двери.

На него надели наручники и повели по длинному коридору. Спустились с четвертого этажа прямо в засаженный кленами двор, где пугливо шарахались долговязые тени. За спиной высилась пятиглавая церковь с белыми куполами. Настроение — так себе, пустое! Он совершенно ничего не чувствовал, все происходило как-то мимо него, словно на расстрел выводили кого-то другого, а сам он был лишь сторонним наблюдателем. Реальность не тяготила, хотя и навалилась со всей определенностью: сбившись в кучку, в сторонке стояло стрелковое подразделение красноармейцев, они курили махорку и от души злословили в адрес враждебного класса. На узкой лавочке сидел белобрысый офицер лет тридцати пяти, по-видимому, он должен был командовать расстрелом. Он курил какую-то заокеанскую дрянь, и дым от жженой полыни распространялся по всему двору. Здесь же высилась щербатая стена, к которой ставили приговоренных. Все предельно просто. Это тебе не виселицу сооружать.

В прежние времена исполнителей на расстрел обычно назначали. Добровольцев было не сыскать, дело это было подневольным. Боевые патроны смешивались с холостыми, чтобы каждый из стрелявших думал, что не его пуля убила приговоренного. Если после расстрела смертник оставался в живых, то офицер, командовавший расстрелом, был обязан добить приговоренного выстрелом в голову. Интересно, у большевиков такие же порядки, или они придумали нечто более злодейское?

Отшвырнув сигарету, офицер скомандовал:

— Подведите его к стене.

Голос у него оказался сильным и звонким. Несмотря на явную молодость, было видно, что он привык приказывать, и знал, что его приказ будет исполнен незамедлительно.

Штабс-ротмистра Починкова подвели к тюремной стене. Только сейчас, приблизившись к ней на расстояние вытянутой руки, он смог увидеть, насколько щербата стена. Сколько же народу возле нее расстреляли… Сто? Двести? А может быть, тысячу?..

Расстрельная команды вытянулась в строй.

— Можем завязать вам глаза, — предложил офицер.

Штабс-ротмистр усмехнулся:

— Ваша любезность не знает границ. Не утруждайтесь. Помру как-нибудь без ваших предложений.

— Дело ваше, — равнодушно пожал плечами офицер. — Может, вы имеете последнее желание? Постараюсь исполнить, если это будет в моих силах.

— Не играйте в благородство, это вам не к лицу. Впрочем, не хотел бы умирать со связанными руками. Если это вам ничего не стоит, снимите с меня кандалы! Хочу умереть свободным.

— Снимите с него наручники, — приказал офицер.

Подошедший надзиратель, повернув крошечным ключом в замке, снял с Георгия наручники и отошел в сторону.

— Готовьсь!

«Главное — не зажмуриться», — штабс-ротмистр Починков приподнял подбородок, стараясь смотреть выше.

— Целься! Пли!!

Прозвучал залп, от которого заложило уши. Из стволов винтовок поднимался темно-серый дымок от сожженного пороха. К своему немалому удивлению, Починков продолжал стоять на ногах. Говорят, что умирающие совершенно не чувствуют боли, но он знал, что через мгновение он рухнет бездыханным.

Вдруг неожиданно офицер подошел к штабс-ротмистру и сочувственно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Для расстрелянного я чувствую себя вполне удовлетворительно.

— Извините, что я подверг вас такому нелегкому испытанию, но это было необходимо. Вы свободны!

— Это такая большевистская шутка, чтобы расстрелять меня завтра? Нет уж, стреляйте сейчас! Для меня один день ничего не решает.

— Я обладаю большими полномочиями и вправе решать, что с вами делать. А мои намерения таковы… Можете идти на все четыре стороны!

— Кто вы?

— В пятнадцатом году в штабе фронта я возглавлял отдел военной контрразведки. Сейчас занимаюсь тем же самым, но уже при нынешнем правительстве.

— И в каком вы звании?

— Подполковник.

— Какими словами мне благодарить вас?.. Господин подполковник… или, может быть, все-таки товарищ подполковник?..

Военный контрразведчик сдержанно улыбнулся:

— Можете называть меня господин подполковник, а можете товарищ Куракин. Как вам заблагорассудится, я не обидчивый.

— И каково это — предавать Россию… товарищ Куракин?

— Вы заблуждаетесь, господин штабс-ротмистр, Россию я не предавал. Я как раз служу России. А какого она будет цвета: белого или красного, для меня не имеет значения. Главное, чтобы она была! Так куда вас отвезти?

— Если вам не трудно, отвезите меня к моей невесте. Я давно ее не видел. Хочу забрать ее с собой, а дальше пусть будет так, как будет.

— Вы говорите о Марии Разумовской? — спросил Куракин.

— Именно о ней, — удивленно протянул штабс-ротмистр. — Вы с ней знакомы?

— Да. Это она попросила меня сделать все возможное, чтобы вытащить вас из «Крестов». И хорошо, что я успел. Иначе вас сегодня расстреляли бы.

— Как она узнала, что я в «Крестах»? — глухим голосом спросил Починков.

— Я ей сообщил об этом… Просматривал списки поступивших в «Кресты» и натолкнулся на ваше имя. Решил проверить, действительно ли вы тот самый Починков, о котором она мне как-то обмолвилась… Мне известно, насколько вы с ней были близки. Так что я не могу отвезти вас к Марии. Теперь она — моя жена…

Лучше бы вы меня расстреляли, подполковник. Почему вы этого не сделали? — простонал штабс-ротмистр. — В этом перевернутом мире Мария оставалась последней моей отрадой. Теперь я не знаю, что мне делать, — отвернувшись, произнес Починков.

— Я это сделал потому, что дал слово офицера спасти вас.

— Вы хотите сказать, красного офицера?

— А разве честь офицера имеет какой-то цвет? И своих убеждений я не поменял… Об этом знают и те, кто доверил мне защищать безопасность России… Давайте я вас все-таки выведу за пределы «Крестов», а там вы уж сами решите, куда вам следует идти. И не испытывайте моего великодушия, оно не безгранично… А дорогу к Марии забудьте навсегда! Такое решение будет лучшим для нас всех! Она уже сделала свой выбор и вряд когда-нибудь его изменит.

Они прошли мимо церкви Святого Александра Невского, выложенного из красного кирпича (из такого же были построены тюремные корпуса; в «Крестах» преобладал красный цвет, что угнетающе действовало на психику заключенных) и повернули прямиком на Арсенальную набережную, с которой доносился гул редко проезжающих машин. Выйдя за пределы внутренней стены тюрьмы, они дошли до другой каменной ограды, такой же высокой, обмотанной заржавленной колючей проволокой, и оказались у обшарпанного флигеля, притулившегося к стене казармы. Выход из тюрьмы преграждали кованые ворота с небольшой дверью.

Неожиданно громко, заставив вздрогнуть, прозвучала корабельная сирена с пришвартованного неподалеку судна.

Охрана, стоявшая у дверей, узнала в молодом офицере человека, обладающего большими полномочиями, и почтительно отступила. Дежурный по контрольно-пропускному пункту — грузный коренастый дядька лет сорока, из уважения к военному контрразведчику лично открыт дверь и стоял навытяжку до тех пор, пока подполковник Куракин со штабс-ротмистром Починковым не вышли за пределы узилища.

С Невы тянуло холодом, было зябко. На поверхности мутной серой воды чешуйками разбегался свет. Протяжно завывал стылый северный ветер. Грозовым фронтом надвигалась темная туча. Над головами шуршали сухими листьями ветки деревьев. Порывистый ветер подхватывал с земли мелкий сор и, словно играя с ним, уносил куда-то далеко.

Неожиданно с церкви Святого Александра Невского торжествующе и сладко заголосили колокола. Звук был густой и тягучий, словно нектар. Его хотелось пить. Починков глубоко вздохнул полной грудью, задержал воздух в легких. Шумно выдохнул. Вот, кажется, и напился.

Они помолчали, думая каждый о своем, потом, разбивая затянувшуюся паузу, Куракин спросил:

— Так куда вас отвезти?

— Пока не знаю. Пройдусь пешком, а там видно будет.

— Сделаем вот что… — вытащив из кармана френча блокнот, Куракин вырвал листочек и нарисовал на нем какой-то замысловатый знак. — Не советую вам долго разгуливать по городу. Скажу прямо: наступают худшие времена. А ваша строевая выправка выдает человека военного. Боюсь, что в следующий раз судьба не будет к вам столь милосердна… Мои возможности не беспредельны, может случиться так, что я буду не в силах вам помочь. Возьмите, штабс-ротмистр, — он протянул листок Починкову. — Советую вам уезжать из России, вас ожидает здесь скорый конец. Эту записку передадите человеку, который в ближайшие три дня будет вас ждать у Исаакиевского собора с двенадцати до часу дня. Он поможет вам перебраться через границу. Боюсь, что это единственное, чем я вам могу помочь. Может, вы хотите что-то передать Марии?

— Хочу… Скажите ей, что я буду помнить ее до последних дней.

— Обещаю. Считайте, что вас спасла икона, которую вы пытались уберечь. Куда пойдете сейчас?

— Пойду искать икону. У меня нет выбора, я обещал подполковнику Каппелю.

— И как же вы это собираетесь сделать?

— Как я это сделаю? — задумался Починков. — Для начала постригусь в монахи, а далее меня Господь надоумит.

— Что ж, теперь мне пора идти. Дела, знаете ли. И не обижайтесь на меня за этот мнимый расстрел, он был одним из условий вашего спасения, — он козырнул и быстрыми шагами пошел к автомобилю, стоявшему неподалеку.

Застучал дождь, поднимая в небольших лужицах настоящий переполох. Воздух еще более налился сыростью. Заметно вечерело, через час станет совсем темно. На облысевших кронах деревьев по-хозяйски рассаживались вороны, готовясь к предстоящему ночлегу.

Пережитая обида тяжелым холодным камнем провалилась куда-то под аорту. За какую-то минуту прошлое вдруг разом омертвело, покрылось толстым слоем пепла, словно погребальным саваном. Подняв воротник, штабс-ротмистр Починков поежился, прогоняя неприятную дрожь, и бездумно побрел неведомо куда.

Магазины семейства Винц располагались в центральной части Лондона на коммерческой улице Хаттон Гарден, — в самой закрытой и загадочной зоне города. Отгороженная от остальных районов многочисленными тоннелями, подвалами, мастерскими, улица хранила немало зловещих тайн, большая часть из которых была связана с ювелирными ограблениями.

Наиболее значительное из них произошло в конце декабря 1678 года, когда в дом богатого ювелира вошли около двух десятков мужчин, заверив хозяев, что имеют ордер на обыск. Но едва они проникли в помещение, как тотчас заперли в подвале хозяина вместе со всем его семейством и принялись взламывать сейфы с драгоценностями. Одному из домочадцев удалось выскочить наружу и поднять тревогу. Услышав за дверью шум, грабители, прихватив с собой лишь малую часть из того, что они собрали, через черный ход выбежали наружу, а еще через два дня они были задержаны при продаже награбленного. После короткого следствия преступников незамедлительно повесили в поместье Тайберн, где на протяжении многих веков казнили лондонских злодеев и предателей.

Второй известный случай произошел в июле 1901 года, когда ворам удалось украсть ювелирных изделий на сумму более семи миллионов фунтов стерлингов, принадлежавших ювелирной компании «Graff Diamonds». Похитители оказались невероятно изворотливыми и сумели остаться безнаказанными.

На улице Хаттон Гарден совершалось и немало убийств: богатых клиентов, видных предпринимателей, блюстителей порядка и даже политиков. В число смертей, случившихся на Хаттон Гарден, вошла и казнь известного лондонского адвоката, больше походившая на судебный курьез. Случилось это в августе 1685 года, когда осведомителя и мошенника Томаса Дэнджерфилда после публичной порки поместили в тюрьму, размещавшуюся на улице Хаттон-Гарден. На выручку бедолаге пришел известный адвокат Роберт Фрэнсис. Однако в результате острой перепалки защитник ударил Томаса Дэнджерфилда тростью, после которой мошенник скончался на месте. Всеми окружающими произошедшее воспринималось как несчастный случай. Судьи не разделяли общее мнение, и известный адвокат был признан в убийстве и вскоре повешен на знаменитой виселице Тайберна, прозванной в народе «Деревом Тайберна».

Норман Вейц принадлежал к потомственным английским ювелирам, чья история рода началась еще в раннем Средневековье, когда Симон Кривой, оруженосец графа Лестра, стал продавать титулованным особам драгоценные камни, добытые им в разоренном Константинополе во время Четвертого Крестового похода[40]. Получая немалые суммы за свои трофеи, Симон Кривой однажды понял, что продавать драгоценности куда выгоднее и значительно безопаснее, чем добывать их во время кровавых сражений.

В последующие годы на долю семейства Вейц перепало немало жестоких испытаний, однако из каждого столетия они неизменно выбирались победителями, приумножая свое состояние.

Главное достижение семьи случилось немногим более ста пятидесяти лет назад, когда прадед Нормана — Томас Вейц, служивший у известного ювелира, Джона Баттерфилда Смита, вдруг неожиданно унаследовал состояние своего патрона, сделавшись при этом едва ли не самым богатым ювелиром Лондона. Ни детей, ни родственников у старика Смита не имелось, и с юридической точки зрения Томас Вейц заполучил несметные сокровища вполне легально, но липкий слушок, что расторопный малый помог старику отправиться на тот свет раньше положенного времени, еще долго гулял по лондонским гостиным.

Прабабкой Нормана Вейца была русская помещица, которая задолго до своего замужества, разочаровавшись в любви, постриглась в монахини и рассчитывала провести остаток жизни в тихой обители как «невеста Христова». Так бы оно и произошло, если бы однажды во время своего путешествия ее не заприметил молодой английский бездельник-аристократ Мартин Вейц, путешествующий по России. Влюбившись страстно в молодую монашку, он на следующий же день предложил ей покинуть богадельню и выйти за него замуж, но в ответ услышал звонкий девичий смех. Весь следующий год ему пришлось добиваться расположения красавицы, и когда инокиня ответила согласием, не было на земле более счастливого человека, чем белокурый Мартин. От большой любви за десять лет совместного проживания бывшая монашка нарожала восемь мальчиков и одну дочь, которые унаследовали фамильный ювелирный бизнес.

Русская прабабка, не приняв англиканскую веру, так до конца жизни и оставалась православной, и в фамильном большом доме, где всегда находилось место для всего многочисленного семейства, повсюду были развешаны иконы, которые она собирала со всего мира. Необыкновенная страсть к иконам передалась и Норману Вейцу, который не однажды приезжал в Россию и, невзирая на высокие цены, скупал древние иконы, становившиеся предметом гордости его коллекции.

О всякой старинной иконе, представляющей художественную ценность, Нормана Вейца извещали его эмиссары, работавшие по всей России. Не скупясь, ювелир дополнительно оплачивал их старания, если оказывалось, что они вдруг подбирали для него нечто особенное. Неделю назад от одного из своих людей он получил сообщение о том, что отыскался подлинник Чудотворной Казанской иконы Божьей Матери, и человек, владеющий ею (как он заверял, святыня досталась ему через третьи руки), готов был ее продать за пять тысяч фунтов стерлингов.

Новость выглядела ошеломляющей, в нее трудно было поверить. Ведь Казанская икона Божьей Матери исчезла из Богородицкого монастыря в 1904 году и, несмотря на серьезные попытки ее отыскать (поисками Чудотворной иконы занимались самые известные сыщики России; частные лица, включая самого старца Григория Распутина; сочувствующие; верующие; специальная комиссии при министерстве внутренних дел и даже царская фамилия), напасть на ее след не удавалось. Даже скептики сошлись во мнении, что Чудотворная погибла во время ограбления монастыря. И вот сейчас Норману Вейцу пришло сообщение, которое не могло не взбудоражить его.

Неужели это правда?

После получения донесения Вейц затребовал фото иконы и уже через неделю получил четкую фотографию и увеличенные снимки разных частей образа. Запечатлена была даже противоположная сторона доски, всецело соответствовавшая утраченной иконе.

Последующие несколько дней Норман Вейц посвятил изучению снимка, пытаясь отыскать в нем огрехи, что позволили бы перечеркнуть смелое предположение. Но чем пристальнее он всматривался в снимок, изучая малейшие трещинки и царапинки на лицевой стороне иконы, тем больше убеждался в том, что она подлинная. Да и запрашиваемая сумма была такова, что на нее можно было бы купить приличный замок. Смущал лишь оклад, который был не столь богат, каким он представлялся на более ранних фотографиях. На фотоснимках, сделанных еще до кражи иконы, бриллиантов было такое огромное количество, что они полностью покрывали ризу, а из них огромными пирамидальными островками выпирали изумруды. Нынешняя риза была куда поскромнее, и от прежней россыпи бриллиантов осталась лишь четверть, а там, где прежде торчали гигантские изумруды с александритами, были вставлены другие камни. Но все-таки эта была подлинная Казанская икона Богородицы, а потерянные драгоценные камни — ничто в сравнении с самой иконой.

Когда последние сомнения рассеялись, Норман Вейц телеграфировал эмиссару о своем намерении приехать в Петроград, чтобы взглянуть на Чудотворную икону. Не стоило испытывать продавца долгим ожиданием, ведь он может и раздумать, купить такую икону, пусть даже неимоверно дорогую, в России смогли бы около двух десятков коллекционеров, разбирающихся в в ценностях подобного рода.

От принятого решения на душе полегчало. Необыкновенный задался день, и его следовало отметить. Открыв бутылку шотландского виски, Норман Вейц сделал небольшой глоток и пошел в галерею, где были выставлены наиболее ценные работы знаменитых иконописцев. Фамильный замок XVIII века, построенный на берегу Темзы, доставшийся ему еще от прадеда, находился в западной части Лондона (рядом с родовым замком герцогов Нортумберлендов Сайон-Хаус) и был предметом его гордости. Приятно соседствовать с членами королевской фамилии, понастроивших здесь внушительных бастионов еще в раннем Средневековье.

Норман поднялся по высокой лестнице на второй этаж и зашагал по длинному коридору, по обеим стенам которого висели портреты его предков. В самом конце пассажа, встроенная в нишу и стыдливо прикрывшись ладонью, возвышалась ослепительно-белая мраморная Венера, привезенная из Афин. Пройдя насквозь обширную библиотеку со старинными фолиантами, Вейц подошел к высокой резной двери. Уверенно потянул на себя массивную ручку. Тяжелая дверь неожиданно легко поддалась. В огромном помещении с высоким потолком на всех стенах в два ряда висели иконы, подсвеченные мягким рассеивающим светом. В его коллекции были собраны сербские, болгарские, греческие и русские иконы. Последним он отвел две смежные стены у самого окна, они были представлены разными школами: владимирской, псковской, московской, казанской, значительно отличавшимися в стиле письма, но не уступавшие друг другу с точки зрения мастерства.

В самом центре коллекции Норман Вейц оставил пустое место, предназначенное для Владимирской иконы, которую ему обещали два года назад, что было бы хорошим вложением капитала. Сохранились сведения, что икона была написана самим евангелистом Лукой. Однако сделка сорвалась в последнюю минуту (позже стало известно, что посредника арестовали чекисты). Однако завешивать свободное место другой иконой Вейц не торопился, словно предвидел, что ему представится возможность разместить там икону, равную по значимости Владимирской. И вот, кажется, такой день настал, — пустующее место займет Казанская икона Божьей Матери.

Передали, что в Петрограде ветрено, и ему следует прихватить с собой теплый плащ.

Всю следующую неделю Норман Вейц читал газеты, чтобы понять, что в действительности происходит в России. Судя по сообщениям, война и не думала прекращаться. На юге войска Туркестанского фронта совместно с революционными частями бухарских повстанцев взяли штурмом крепость Старая Бухара. На западе польские формирования захватили уездные города Ковель в Волынской губернии и Кобрин в Гродненской губернии. На юго-востоке белые пошли в наступление на участке Пологи-Ногайск, чтобы широким крылом накрыть Мариуполь и Донбасс. Ожесточенные бои продолжались даже на море: произошло сражение белой и красной флотилий у косы Обиточной в Азовском море; был ликвидирован врангелевский десант на Таманском полуострове.

Следовало немного подождать, пока закончится вся эта кутерьма, и уже потом ехать до Петрограда на знакомом и удобном скором поезде «Норд-Экспресс»[41]. Но существовала большая вероятность, что икона будет продана кому-то другому, чего Вейц допустить не мог.

Судя из прочитанного, наиболее благоприятным и безопасным мог стать маршрут по Балтийскому морю, по которому регулярно продолжали ходить в Петроград пароходы.

Фредерику Митчелл-Хеджесу всегда хотелось иметь собственный замок: старинный, с великой историей, с высокими стенами, сложенными из массивных камней, со смотровыми башнями и цветущим садом. Желательно вблизи побережья на высокой скале, с которой можно обозревать окрестность. Он рассмотрел десятки предложений и после поисков остановил свой выбор на старинном замке Фарли-Хангер форд[45], располагавшемся в графстве Сомерсет.

Замок был сильно разрушен, требовалась серьезная реконструкция, на которую, по подсчетам бухгалтера, должна была уйти сумма вдвое превышающая стоимость самого замка.

Крепость пришла в негодность еще в начале восемнадцатого века, когда суконщики из Троубриджа разобрали большую часть зданий и стен на строительный камень. В столь унылом виде замок простоял почти два века, пока у него не появился новый хозяин.

В первую очередь Митчелл-Хеджес отреставрировал часовню замка, в которой обнаружились уникальные фрески и редкие свинцовые антропоморфные гробы середины семнадцатого века. Затем очередь дошла до самого замка, который был перестроен по моде Тюдоров и Стюартов, а далее был отстроен внешний двор и крепостные стены.

Фредерик Митчелл-Хеджес раз в неделю наведывался в графство Сомерсет, чтобы посмотреть, как проходят ремонтные и восстановительные работы. Высказывал пожелания, делал замечания, отмечал в записной книжке, что требуется для дальнейших работ и возвращался в лондонскую квартиру.

И вот, наконец, после восьми месяцев серьезных реконструкций замок был подготовлен к заселению. Огромный, четырехэтажный, с видом на реку Фром, в окружении красивого парка с редкими тропическими деревьями, он словно погружал в атмосферу Столетней войны, на время которой пришелся его расцвет.

Фредерик Митчелл-Хеджес въезжал через отреставрированные, увитые густым плющом восточные замковые ворота, как настоящий триумфатор. Примерно так чувствовал себя римский император после победы над неприятелем, когда проезжал через триумфальную арку, отстроенную в его честь. Разве что в торхаусе[46] не было 015 т, которые торжественно встречали бы хозяина и его почтенных гостей.

В помещениях замка уже была расставлена мебель, привезенная накануне. Обладая отменным вкусом, Митчелл-Хеджес распорядился, чтобы обстановка в помещениях замка соблюдала разумную пропорцию между стариной и современностью.

Кабинет, окна которого выходили на реку Фром, Фредерик распорядился заставить старинными книгами в кожаных переплетах и артефактами, привезенными из археологических экспедиций, в которых он принимал участие. Наибольшей его гордостью являлся хрустальный череп, найденный на земле майя, изготовленный из цельного кристалла горного хрусталя небывалой прозрачности. Находка, которой он несказанно гордился, являлась величайшим археологическим открытием. Огромные глазные впадины и сверкающие на свету зубы придавали черепу зловещий вид. Неизвестными мастерами доисторической эпохи, по-видимому, прекрасно знали законы оптики, умели работать с системами линз и призм, а потому сумели добиться невероятного. Стоило только поднести зажженную свечу к основанию хрустального черепа, как глаза начинали полыхать и испускать красные лучи.

Митчелл-Хеджес владел уникальной коллекцией. Многие из артефактов, собранных им во время археологических экспедиций в разные годы в самых отдаленных уголках мира, оставались мечтой богатых и именитых музеев, а стоимость коллекции в несколько раз превышала стоимость приобретенного замка.

Но свое собрание Фредерик считал неполным: не хватало артефакта из Восточной Европы, скажем, какой-нибудь старинной чудотворной иконы, известной во всем православном мире. Неделю назад ювелир Норман Вейц предложил ему приобрести жемчужину его коллекции — Казанскую икону Божьей Матери, созданную в доиконоборческий период русской истории и считавшуюся утерянной. Предложенная цена была вполне приемлемой. Оставалось только выяснить: действительно ли она такая древняя, как утверждал ювелир.

Для консультации Митчелл-Хеджес привлек искусствоведа Кирилла Бунта, который около пятидесяти лет работал экспертом по византийскому искусству в Лондонском музее Альберта и Виктории. И сейчас Митчелл-Хеджес не без волнения ожидал встречи с ним, обещавшего прибыть сразу после обеда.

Готовясь к предстоящей встрече, Митчелл-Хеджес заказал коробку красного вина Шато Грюо Лароз 1935 года. Удивительно, но сами французы распробовали его сравнительно недавно, хотя в остальной Европе оно прослыло лучшим среди вин еще с начала восемнадцатого века.

Кирилл Бунт прибыл в замок ровно в четырнадцать часов, и старый преданный слуга провел гостя в библиотеку, где его поджидал Фредерик. По праву хозяина Митчелл-Хеджес вначале провел его по обширной территории замка, заводя в самые интересные закоулки с древними строениями среди цветов и кустов сирени, показывал средневековые фрески, мозаичные полы, чем вызвал немалый восторг у эксперта по византийскому искусству. А когда он привел его в свой огромный кабинет, в котором были собраны бесценные артефакты, сдержанный Бунт был сражен по-настоящему.

С восхищением рассматривая витрины с артефактами племени майя, собранными на полуострове Юкатан, Кирилл Бунт спросил:

— И все это вы откопали в земле?

Почти все. Мне всегда везло. Вот эта золотая статуэтка буквально валялась под ногами, грех было ее не поднять… А этот керамический сосуд с загадочными знаками я нашел в пещере. Он был единственным целым предметом, повсюду валялись лишь черепки. Наверняка он имел ритуальное значение. Вот эту курительницу отыскала моя приемная дочь Анна. Она очень везучая!

Кирилл Бунт рассматривал экспонаты со всех сторон, под разными ракурсами и то и дело повторял:

— Это что-то невероятное! Вся эта коллекция стоит огромных денег.

— Владелец Метрополитен-музея предлагал мне за всю коллекцию такую огромную сумму, что мне даже неловко ее озвучивать. Но я был вынужден отказать, лучше я продам свой замок, которым очень дорожу, чем коллекцию старины, собранную со всего мира.

Когда очередь дошла до хрустального черепа, Бунт не удержался и попросил позволить ему подержать артефакт в руках.

Митчелл-Хеджес, широко улыбаясь, открыл ключом стеклянную витрину и великодушно разрешил:

— Можете взять череп в руки и загадать желание. Уверен, что оно будет непременно исполнено.

Бунт бережно — так, словно это был не твердый кристалл, а тонкая яичная скорлупа — взял череп с полки.

— Невероятно! Не исключено, что этот череп создали боги майя, — сказал он.

Митчелл-Хеджес утвердительно кивнул:

— Уверен, что вы очень близки к истине.

— Где вы отыскали такую красоту?

— Недалеко… в каких-то восьми тысячах километров от места, где мы сейчас стоим… В Белизе, на развалинах древнего города майя. Это произошло двадцать три года назад. Я тогда был одержим поисками затерянной Атлантиды и немало поездил по миру.

— И как, удалось вам отыскать Атлантиду?

— В своих поисках я не очень продвинулся, надеюсь, что следующему поколению исследователей повезет больше, но зато мне посчастливилось побывать в местах исчезнувших культур. Цивилизация майя — это лишь одна из длинного списка. То, что вы видите в шкафах и на витринах, было извлечено из земли вот этими руками, — археолог выставил вперед руки: его белые широкие ладони мало походили на руки рудокопа. Отметив в глазах профессора веселые смешинки, Фредерик поспешно добавил: — Но все мои приключения в прошлом. Я уже давно не тот сорванец, каким был сорок лет назад.

— Даже не верится, что такую красоту можно создать человеческими руками, — осматривая череп со всех сторон, восхищенно сказал Кирилл Бунт.

— Всецело с вами согласен. Трудно вообразить, что такую скульптуру создали майя. Череп будто бы слеплен из прозрачного камня. На нем нет ни царапинки от резца, он совершенно прозрачный. И сделан он вопреки всем законам оптической физики и кристаллографии. При его изготовлении он должен был расколоться на множество мелких кристаллов. А он не только не раскололся, а, наоборот, многократно усилил свои оптические свойства. Это за пределами того, что знает кристаллография о природе минералов.

— Но как же вы оказались в Центральной Америке?

— Страсть к приключениям, какая бывает только в молодости, — заверил хозяин замка. — А еще желание отыскать таинственную Атлантиду, поиски которой уводила меня все дальше и дальше от цивилизации в глубину джунглей.

— Вы счастливый человек.

— О, это несомненно! Всю жизнь занимался тем, что мне было интересно: путешествовал, искал клады. Несколько раз разорялся, потом начинал все сначала и опять становился богатым… А хотите узнать, как мне удалось отыскать город Лубаантун[47]?

— Удивите меня еще раз, хотя, кажется, более уже невозможно, — заулыбался профессор Бунт.

— Разросшиеся густые джунгли мешали моим раскопкам. А я чувствовал, что нахожусь на каком-то чрезвычайно интересном месте. Я стоял на ступенях, покрытых зеленым мхом, и они явно имели искусственное происхождение. Но понять, что это за сооружение, было невозможно из-за густых деревьев. Тогда я решил сжечь этот участок джунглей! Когда дым от пожарища рассеялся, передо мной предстал невиданный доселе древний город. Он был большой, но его центральная часть находилась между двумя большими реками на искусственно приподнятой платформе. Я взобрался на вершину и увидел пирамиды, напоминавшие египетские, амфитеатры, некогда вмещавшие многие тысячи зрителей. Мощеные площади, вокруг которых были сооружены толстые крепостные стены для обороны от врагов. Древние жилища майя из каменных блоков… Теперь, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать: что бы я ни сделал сейчас, я уже никогда не сумею превзойти свои достижения сорокалетней давности.

Кирилл Бунт вернул хрустальный череп на место. Пустые глазницы неодобрительно вспыхнули красным огнем и тотчас погасли.

— А теперь давайте перейдем к нашим делам… Прошу вас, садитесь, — хозяин указал на два стула возле небольшого стола с массивной полированной столешницей. — А знаете, я ведь подготовился к нашей встрече, — с улыбкой сказал Митчелл-Хеджес, присаживаясь на стул. — Приобрел ваше любимое вино Шато Грюо Лароз. Надеюсь, вы по достоинству оцените его неповторимый вкус.

Дверь кабинета распахнулась, и вошел слуга, толкая перед собой небольшую тележку, на которой стояли бутылки марочного вина с закусками. Слуга аккуратно расставил на столе бутылки вина, тарелки с нарезанным сыром и ветчиной, красную рыбу в окружении зелени и вазу с фруктами…

— Не ожидал… Для меня это большой сюрприз, — сказал профессор. — Но откуда вы могли знать о моих предпочтениях?

— Пусть это останется моей тайной, — произнес довольный хозяин, наблюдая за тем, как слуга осторожно разливает вино его в пузатые бокалы. — Можешь быть свободен, Марк. — Слуга поклонился и бесшумно исчез за дверью. — А теперь прошу вас…

Вдохнув запах из бокала, профессор сделал небольшой глоток.

Вино необыкновенное, — сказал он. — Знаете, я ведь познакомился с Казанской иконой Божьей Матери еще лет пятнадцать назад. Тогда Норману Вейцу потребовалось экспертное заключение по поводу приобретенной иконы. Он скрывал несколько лет, что владеет именно той самой утраченной иконой. А когда захотел ее продать, ему потребовалась квалифицированная экспертиза, и он обратился ко мне. Поначалу я скептически отнесся к этой идее, ведь всем было известно, что та икона утрачена. Но когда я принялся изучать особенности и технику писания этой иконы, то понял, что данный экземпляр был написан в доиконоборческий период. Сделанное открытие меня просто потрясло! Оставалось только узнать: подлинная ли это икона или только список. В моем распоряжении было с десяток фотографий иконы, запечатлевших ее во время крестного хода в Казани. Сравнивая между собой фотографии и саму икону, я убедился в том, что она подлинная. Во всяком случае, невозможно так подделать щербинки на доске, сколы краски, некоторые неровности, которые непременно возникают при обработке доски. Так что Норман Вейц владеет подлинником!

— Вы меня порадовали, — с удовлетворением произнес хозяин. — И я рад, что угодил вам с вином.

Сделав небольшой глоток, профессор Бунт одобрительно закивал:

— Вино божественное! Я всегда обожал французские вина. А знаете, почему? — профессор поддел крохотной вилкой небольшой кусочек сыра.

— И почему же? — добродушно поинтересовался Фредерик Митчелл-Хеджес.

— За их затяжное послевкусие, — ответил профессор. — Вот у этого вина длительность послевкусия целых пятнадцать секунд, тогда как у большинства вин всего лишь две-три секунды. И оно не какое-нибудь кислое, а очень ароматное и сладкое. Представляете, пятнадцать секунд в раю! — восторженно воскликнул профессор. Подняв бокал, он слегка его взболтал: — Посмотрите, как оно переливается, а какой у него аромат! А какая прозрачность!

Следовало проявить учтивость и согласиться с гостем, но Фредерик, считавший себя большим знатоком вин, в отличие от профессора отдавал предпочтение итальянским. В особенности тем, что были произведены в южных регионах Италии, полагая, что благодаря жаркому солнцу они имеют более фруктовый и насыщенный яркий вкус.

— Итальянские сухие и даже сладкие красные вина весьма неплохие. Взять хотя бы Амароне, Речото! А какие у них прекрасные красные игристые вина — Бракетто, Палестро…

— Профессор Бунт с интересом посмотрел на хозяина дома, даже отложил в сторону вилку, давая понять, что готов принять вызов.

— Вижу, что вы тоже обожаете вина и неплохо в них разбираетесь. Могу вам сказать, что великие французские вина вы можете встретить в любом регионе Франции, будь то долина Луары или Бургундия. В Италии такого разнообразия встретить невозможно.

Митчелл-Хеджес улыбнулся:

— Сдаюсь, профессор, перед вашей просвещенностью. Уверен, что и в области виноделия вам нет равных. — Кирилл Бунт подцепил вилкой кусок сыра и с аппетитом его съел. — Но ответьте тогда, почему же он все-таки не продал икону раньше? Что ему помешало?

— Он запрашивал за нее очень высокую цену.

— А сейчас снова решить ее продать?

— Первоначальную цену он сбавил едва ли не в два раза. К тому же, сейчас он очень нуждается в деньгах. Его сегодняшнее положение не из лучших. Его финансовые дела ухудшились с началом войны, а во время войны стали и вовсе катастрофическими. Для того, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию, Норман Вейц будет вынужден распродать часть своего имущества, кое-какие раритеты, включая Казанскую икону Божьей Матери.

— Если дело обстоит именно таким образом, то я готов купить у него эту икону за пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Как вы думаете, он согласится на такую сумму?

— Сейчас у Вейца столь печальное положение, что выбирать ему не приходится… Сегодня же сообщу ему о вашем решении… Какое восхитительное белое вино, особенно под рыбу!

— Знаете, у меня имеется одна коробка Шато, если для вас не будет обременительно, то я бы с удовольствием вам ее подарил.

— А вы шутник, Фредерик, — расхохотался профессор. — Когда это было, чтобы коробка Шато была обременительной… — Немного подумав, он продолжил: — Полагаю, что имеется еще одна причина, по которой Вейц хочет расстаться с иконой.

— И какая же? — археолог с интересом посмотрел на профессора.

— Эта икона слишком велика для его дома, — серьезно произнес профессор. — Она не помещается в его стенах.

— Вот как… Очень неожиданно. В моем замке ей будет достаточно места, — он обвел взглядом свой кабинет, напоминающий императорский зал.

— Надеюсь, что так. Впрочем, вы это сами поймете, когда икона Богородицы окажется в вашем прекрасном замке, — сдержанно сказал Бунт.

Егор Быстрицкий, секретарь министра внутренних дел СССР генерал-полковника Круглова[48], вошел в кабинет и, положив на стол телефонограмму, поступившую несколько минут назад, доложил:

— Сергей Никифорович, только что получено сообщение. Достойно внимания.

И отступил назад, ожидая дальнейших распоряжений.

Присаживайтесь, — указал генерал-полковник на стул, — чего тут колом торчать посреди кабинета.

Обладая крутым нравом, генерал-полковник Круглов в разговоре с подчиненными оставался всегда корректным и всякому докладчику, пусть даже забежавшему на короткое время, предлагал присесть.

Подняв телефонограмму, Круглов прочитал текст:

«Довожу до вашего сведения. В замке Фарли, принадлежащем археологу Фредерику Митчеллу-Хеджесу, находится Чудотворная Казанская икона Божьей Матери, пропавшая в 1904 году из Казанского Богородицкого монастыря. Данная икона является одной из самых величественных святынь Росши. Икону Митчелл-Хеджес купил у ювелира Нормана Вейца, который, в свою очередь, вывез ее в 1920 году из Росши. Жду дальнейших распоряжений. Седой».

На всех этапах своей агентурной деятельности Седой был чрезвычайно полезен и входил в группу наиболее надежных источников. Все его сообщения: будь то о новых видах вооружения, о предстоящих перестановках в английском парламенте или сведения о создании атомной бомбы, как правило, подтверждались из разных источников и имели приоритетное значение. И вот теперь Седой неожиданно для всех поведал о Казанской иконе Божьей Матери. Его сообщение тем самым как бы поставило знак равенства между атомным проектом и возникшей из ниоткуда русской святыней.

Сергей Никифорович дважды внимательно перечитал телефонограмму.

— Эта та самая пропавшая икона? — с недоверием спросил он, посмотрев на секретаря.

— Об этом говорят все, кто видел Казанскую икону прежде, до ее пропажи, в том числе и иерархи. Эксперты, занимающиеся ранне-византийским периодом, утверждают, что пропавшая Чудотворная Казанская икона Божьей Матери была написана как раз именно в это время.

Лицо Сергея Никифоровича приняло задумчивое выражение:

— Где же икона пропадала с момента своей кражи и до двадцатого года? Спрятать такую икону крайне трудно. Она узнаваема… Я бы даже сказал, что это почти невозможно сделать.

История не совсем понятная, темная. По некоторым нашим источникам, икона находилась в Казани у Аграфены Хрисанфовны, вдовы купца первой гильдии Якова Шамова, а когда белочехи вошли в Казань, купчиха передала ее одному из белых офицеров. А уж тот, в свою очередь, помог Норману Вейцу вывезти ее за границу. От него икона перешла к Фредерику Митчеллу-Хеджесу.

— Что за человек этот Митчелл-Хеджес?

— Личность довольно любопытная. Я бы даже сказал, что авантюрная. По происхождению он англичанин, но с русскими корнями. Имеет множество профессий. И во всех сумел проявить себя наилучшим образом. Он писатель, археолог, бизнесмен, меценат. Несколько раз разорялся, начинал все с нуля и вновь наживал состояние. До сих пор остается загадкой, как ему это удавалось. Я бы его еще охарактеризовал как искателя авантюрных приключений. В молодости в составе геологической экспедиции он работал в Арктике. Всю свою жизнь он искал таинственную Атлантиду. Именно поэтому отправился в Латинскую Америку, где искал меценатов, которые могли бы профинансировать его проект. А когда деньги нашлись, от отправился в джунгли, где, по его предположению, должна была находиться цивилизация Атлантиды. Но нашел там только остатки цивилизации майя. Несколько лет вел в этих местах раскопки. Его дом переполнен различными артефактами. По самым скромным подсчетам, его коллекция оценивается в примерно десять миллионов долларов!

— Немало, — сдержанно заметил Круглов. — И почему же вдруг его заинтересовала икона Богородицы? Какая тут связь между цивилизацией майя и православной святыней?

— У него очень большая коллекция произведений искусств, каждая приобретенная им вещь уникальна. У него неплохие советники, которые знают, куда следует вкладывать деньги. Казанская икона Божьей Матери, по их мнению, удовлетворяет всем критериям.

Сергей Никифорович поднялся и прошелся по кабинету. Тут было над чем подумать. Шагнув к окну, он некоторое время смотрел на пустынную площадь. Секретарь оставался у стола, терпеливо дожидаясь ответа.

Казанская икона Богородицы пропала через три года после его, Круглова, рождения. Отец с матерью не раз рассказывали о том, что наиболее яркие моменты в их жизни были связаны с посещением святых мест, и Казань, где находилась Явленная, входила в число любимых. Трудно даже представить, какое горе обрушилось на православную часть населения России, когда было объявлено о пропаже Казанской иконы Божьей Матери.

Теперь судьба предоставила ему возможность вернуть икону. Вот только как это осуществить?

— Об этом еще кто-то знает? — обернувшись к секретарю, спросил генерал.

Осторожный, никогда не принимавший скоропалительных решений, избегающий всякой публичности, обладавший широкими знаниями, Круглов знал цену каждому слову. А уж то, что касается религии, было особенно деликатной темой, а потому к этому следовало подходить взвешенно.

— Очень узкий круг.

— Дмитрий Иванович поднял этот вопрос, ему его и завершать, — объявил генерал-полковник, — к тому же, все равно лучше него никто не справится.

Дмитрий Иванович Хованский под псевдонимом Седой являлся весьма любопытнейшей личностью. Он был князем по рождению, причем, самым настоящим, чей род восходил к Гедиминовичам, правящей династии Великого княжества Литовского, которые некогда самым тесным образом были связаны с правящей династией России Рюриковичами.

После Октябрьской революции, понимая, что худшее только начинается, Дмитрий Иванович незамедлительно отправился в Лондон, где у него было большое имение. Следующие несколько лет аристократ вел праздный образ жизни, меценатствовал, разъезжал по Европе, где едва ли не в каждой стране проживали его влиятельные родственники. Все это время князь Хованский не терял связь с родиной, с интересом наблюдая за происходящими там переменами. А потом, после долгих раздумий, он явился в посольство СССР в Великобритании и предложил свои услуги.

— Скорее всего, он был романтиком от разведки. За предоставляемые сведения Седой не брал никакого вознаграждения, хотя зачастую подвергался серьезному риску. Особенно полезной его деятельность оказалась в послевоенные годы, когда СССР, проигрывая в гонке вооружений, укрепляла свою безопасность и разворачивала атомный проект.

Насколько дорога Митчелл-Хеджесу эта икона? Он может ее продать?

— Трудно сказать. Во многих своих действиях этот человек непредсказуем, часто действует очень импульсивно. Он может передать в музей дорогой артефакт совершенно безвозмездно, но будет держаться за какую-то грошовую безделушку, которая ему дорога как память. Но, насколько я информирован, Казанской иконой он дорожит.

Генерал-полковник Круглов сел за стол, поднял со столешницы небольшой кусок грубоватой бумаги и что-то на нем написал, после чего свернул его вчетверо и передал секретарю:

— Эту записку должен увидеть Седой, он поймет.

Нотариус Мартин Бремен выложил пакет из темно-синей бумаги, скрепленный сургучной печатью:

— Мистер Фредерик Митчелл-Хеджес отдал распоряжение огласить завещание на сороковой день после его смерти. А еще велел передать вам свое предсмертное письмо. Как душеприказчик я исполняю его волю… — Он передал Анне конверт и принялся зачитывать завещание. «Я, Фредерик Митчелл-Хеджес, находясь в твердом уме и в относительном добром здравии, завещаю своей приемной дочери Анне Митчелл-Хеджес все свое состояние, движимое и недвижимое имущество, все счета, открытые на мое имя, общая сумма на которых составляет около десяти миллионов фунтов стерлингов. А также оставляю ей в собственность квартиры в Париже и в Лондоне, а также дом в Амстердаме. Но, самое главное, я завещаю ей беречь духовное наследство, чтобы она никогда не сворачивала с пути, выбранного нами однажды». Вот, собственно, и все, — нотариус сложил лист бумаги вчетверо. — Вы — прямая наследница Фредерика, ни о чем беспокоиться не следует. Никаких других наследников в завещании, кроме вас, не значится. Состояние вашего отца весьма приличное, его вполне хватит вам на всю жизнь. Если, конечно, вы не будете играть в рулетку… — Немного помедлив, Мартин добавил: — Его будет достаточно даже в том случае, если вы больше не будете работать ни одного дня. — Он пристально посмотрел на Анну. — Но, если вы надумаете организовать экспедицию… боюсь, что ваше состояние быстро улетучится.

Мартин Бремен был давним другом Фредерика Митчелл-Хеджеса, он доверял ему свои самые сокровенные тайны. Поэтому уход Фредерика он переживал очень тяжело. Его выразительные карие глаза запали, под ними обозначились глубокие тени, лицо выглядело уставшим и постаревшим.

В той или иной степени Мартин Бремен участвовал в событиях, где Фредерик Митчелл-Хеджес являлся главным действующим лицом. Друзья часто с ностальгией вспоминали то время, когда они были молодыми, нищими, но самоуверенными, что помогало им строить амбициозные планы, большинству из которых, даже самых невероятных, было суждено осуществиться.

Мартин Бремен помнил, как Фредерик, едва достигнув двадцатилетнего возраста, заработал свой первый миллион, который тут же потратил на авантюрную экспедицию, не принесшую ему ни славы, ни денег, зато он накопил бесценный опыт путешествий, которым впоследствии пользовался всю жизнь. Эта экспедиция стала и его первым глубоким разочарованием.

Далее каким-то невероятным образом Фредерику удалось преумножить остатки былого состояния, а еще через несколько месяцев неугомонный Фредерик стал богаче прежнего едва ли не вдвое.

Впоследствии Митчел-Хеджес разорялся еще трижды, но всякий раз ему удавалось не только вернуть утраченное состояние, но и увеличить его в несколько раз. Казалось, что ему улыбается удача, но дело было не только в этом: за каждым его действием стоял строгий математический расчет, разумный риск и тонкое чутье на сенсацию.

Мартин Бремен стал свидетелем того, как Фредерика Митчелл-Хеджеса вдруг в одночасье накрыла мировая слава, за его экспедициями, проходившими в различных уголках света, неизменно наблюдали самые именитые, падкие на сенсации периодические издания мира, глянцевые журналы с удовольствием печатали на своих обложках «мистера Удачу» (как его называли журналисты) на фоне горных вершин Анд среди ацтекских пирамид или с рюкзаком за плечами в непроходимых джунглях в поисках пиратских сокровищ.

Мартину Бремену было известно, как глубоко Фредерик переживал безвременную кончину своей молодой супруги. Эта утрата подтолкнула его к решению удочерить девочку, которая впоследствии стала его верным другом и соратником.

Сейчас, глядя на Анну, Мартин постарался скрыть от нее свою скорбь и постарался изобразить на лице нечто вроде ободряющей улыбки. Вряд ли эта молодая женщина испытывала те же страдания, какими был преисполнен он сам в эти дни после потери близкого друга.

— Я бы хотела остаться в одиночестве, — произнесла Анна. — Я сама вскрою конверт… Если это возможно.

Мартин Бремен ожидал нечто подобное. Ему был хорошо известен тип таких женщин, как Анна: они быстро приспосабливаются к обстоятельствам, не держатся прежних привязанностей, легко приобретают выгодные знакомства, не прочь пуститься в авантюрные приключения и ради собственного удовольствия готовы тратить целые состояния.

— Как вам будет угодно, — легко согласился Мартин Бремен, перевоплощаясь в мистера Учтивость. — Если вам что-то потребуется, дайте мне знать. Буду рад быть вам полезен!

Едва кивнув, нотариус направился к выходу. Не так он рассчитывал проститься, оставалась какая-то недоговоренность.

— Извините меня за мою назойливость, мистер Бремен, — неожиданно сказала Анна. — Я хотела вас спросить… — Нотариус остановился и в ожидании обернулся на наследницу. На красивом лице молодой женщины ни тени скорби: смерть приемного отца она восприняла стоически. Вряд ли ей когда-нибудь придется горевать больше, чем сейчас. Сильная женщина… Она не однажды проявляла свой твердый характер в трудных экспедициях, в которых неизменно оставалась компаньоном отца. Такой она выглядела и сейчас, доказав, что умеет прекрасно справляться со всеми переживаниями. Даже внешне она напоминала Митчелл-Хеджеса — сухощавые аскетические черты, и, если не знать, что она его приемная дочь, можно было бы подумать, что она унаследовала внешность от Фредерика.

— Я вас слушаю, говорите, — повернулся нотариус к Анне.

— Вижу, что вы очень переживаете кончину Фредерика, — произнесла Анна.

— Гораздо сильнее, чем вы можете подумать. Сорок дней назад я лишился единственного друга. И теперь мне до конца своих дней придется пить шотландский виски в одиночестве.

— Я поняла вас. Спасибо вам…

— За что?

— За преданную дружбу с моим отцом. И еще… соболезную вам.

Не ответив, Мартин Бремен распахнул тяжелую дверь и вышел.

Некоторое время Анна рассматривала тяжелый конверт; изучала на сургучовой печати приметные буквы, неровности, а потом решительно подняла его и оторвала край.

Внимательно, как бы вчитываясь в тайный смысл написанного, она прочитала письмо. По своей сути оно было простым и очень душевным. Фредерик искренне любил дочь. В каждом слове чувствовалась забота о ее дальнейшей судьбе. Кроме недвижимости, составлявшей значительную часть наследства, и банковских счетов, ей была завещана коллекция картин, имевших высокую художественную ценность, а также драгоценности, ранее принадлежавшие его жене.

В письме обговаривалась судьба Казанской иконы Божьей Матери, которую он велел передать в бессрочное пользование Русской православной церкви заграницей. «Анна, а еще я хочу, чтобы икону Казанской Божьей Матери ты передала безвозмездно Русской Православной церкви заграницей… Возможно, когда-нибудь она найдет себе дорогу и вернется в Россию, но это уже будет после меня. Люблю тебя, моя доченька, и очень жалею, что я тебя так мало обнимал».

Поднявшись с кресла, Анна подошла к иконе, висевшей на противоположной стене вместе с другими образами, и принялась всматриваться в скорбящее выражение Богородицы, пытаясь отыскать в ней то, что ускользнуло от ее внимания, но так нравилось отцу.

…Прежде чем купить Казанскую икону Богородицы, отец трижды отдавал ее на экспертизу, заплатив за это немалые деньги. Эксперты в один голос утверждали, что икона подлинная, принадлежит константинопольской школе иконописи и была создана в седьмом веке.

Но если допустить немыслимое и предположить, что икона фальшивая, тогда можно было утверждать, что это самая гениальная подделка из всех существующих. Во всяком случае, эксперты не обнаружили ничего такого, что могло бы свидетельствовать против ее подлинности.

Лицо младенца было слегка затемнено, что не отражалось на общем восприятии иконы, у Богородицы, наоборот, лицо выглядело просветленным. Каждый, кто смотрел на образ, не сомневался в том, что перед ним шедевр.

Анна подошла к телефонному аппарату, стоявшему на журнальном столике, подняла трубку и набрала номер управляющего делами:

— Фрэнк, я знаю, где мы можем раздобыть деньги.

Ответ прозвучал не сразу: Фрэнк Дорланд, находившийся на том конце провода, осмысливал услышанное, потом он осторожно спросил:

— Вы решили потратить свое наследство?

— Вы умеете развеселить, — ответила Анна Энн Митчелл-Хеджес. — Деньги нужны для организации экспедиции. Мне придется продать лучшие артефакты из отцовской коллекции… Чудотворную икону Казанской Божьей Матери и хрустальный «Череп судьбы»…

— Тот самый, что индейцы племени майя использовали в обрядовых церемониях?

— Именно!

— И не та ли это Казанская икона Богородицы, что считалась утраченной?

— Та самая. Ее выкрали из женского монастыря в 1904 году.

— И вам не жалко расставаться с такими сокровищами? Вряд ли вам в руки когда-нибудь попадет нечто более ценное.

— Надеюсь, мне все-таки повезет.

— Хорошо, я сообщу о вашем желании продать хрустальный череп в лондонский Британский музей. Можно неплохо заработать, они давно мечтают приобрести нечто подобное. С иконой сложнее, но я проинформирую заинтересованных лиц. А куда вы хотели бы организовать экспедицию?

— В Южную Америку. К сожалению, болезнь отца не позволила осуществиться его планам… Незадолго до смерти он созвонился с коллегами, такими же романтиками, как и он сам, и следующим летом рассчитывал отправиться на остров Эспаньола в системе Каймановых островов, неподалеку от берегов Гаити. Один из подводных археологов обнаружил на морском дне три серебряных слитка и уверял, что недалеко от берега, на больших глубинах, можно найти целый корабль, трюмы которого забиты золотом индейцев майя!

Анне было известно, что Фредерик тщательно изучал исторические источники, свидетельствовавшие о том, что у берегов Гаити в 1669 году затонул королевский фрегат «Оксфорд», некогда принадлежавший самому Моргану. В распоряжении Фредерика даже имелась карта с обозначением места, где произошло крушение. Взрыв на корабле произошел в тот момент, когда знаменитый пират устроил пирушку в честь захвата прибрежного городка Порто-Бело, откуда в XVII и XVIII веках в Испанию отплывали корабли с золотом.

После захвата города люди Моргана активно занимались грабежами, ведь едва ли не каждый дом был обставлен золотыми вещами, напоминая дворец вельможи где-нибудь в Испанской Ривьере. Пиратам крупно повезло, именно в это время в городе стояло пять кораблей, готовых отправиться в Мадрид, три из которых были заполнены серебром, а два золотом.

Неожиданно, в самый разгар празднования, на корабле «Оксфорд», где размещалась большая часть команды, прогремел сильный взрыв, а еще через несколько минут судно, груженное золотом, разломилось пополам и пошло на дно. Генри Моргану невероятно повезло: в момент взрыва он нежился на берегу в жарких объятиях красавицы-креолки. Задержись он на фрегате хотя бы на пятнадцать минут, то разделил бы участь погибших.

Генри Моргану всегда везло. Он стал едва ли не полновластным хозяином Атлантики, был одним из богатейших людей Великобритании. Пользуясь поддержкой короля, он грабил торговые корабли, захватывал города, брал силой женщин. «Адмирал» Атлантики, как называли его недоброжелатели и друзья, всегда поступал так, как считал выгодным, поправ общественные нормы и юридические законы. Примером тому была Панама, захваченная пиратами после заключения мирного соглашения между Англией и Испанией. Богатый прибрежный город, взятый штурмом, многократно увеличил состояние Генри Моргана. Из него он увозил ценный груз караваном из 175 лошадей, определив ему в охрану хорошо вооруженный отряд.

Вместо того, чтобы быть заключенным под стражу и гнить где-то в королевской темнице в сообществе крыс, он поднялся еще выше, вошел в касту неприкасаемых, а самовольные действия пирата были всецело оправданы королевским судом. Из здания суда Морган вышел триумфатором под громкие аплодисменты собравшихся, сделавшись самым знаменитым человеком королевства. Вскоре Генри Морган получил от короля Карла II[55] рыцарский титул и должность вице-губернатора Ямайки. Его Королевское Величество справедливо решило, что обуздать жадность флибустьеров в морях империи способен только такой человек, как «адмирал» Морган.

Конечно же, Фредерик не мог пройти мимо такой личности, как английский мореплаватель и пират Генри Морган, и тайн, связанных с его именем. Поэтому сделал все возможное, чтобы заполучить часть его архива. В документах, которые удалось раздобыть Фредерику, содержалось сведение о том, что Генри Морган, уже будучи вице-губернатором Ямайки и верховным судьей губернаторства, не раз плавал к месту гибели королевского фрегата «Оксфорд». Он даже предпринимал попытки поднять затонувшее золото, но все они оказывались безуспешными.

Задуманному Фредериком не суждено было исполниться, и он очень надеялся, что его дела завершит приемная дочь — мисс Анна Митчелл-Хеджес.

День не задался. С утра на Версаль навалился тяжелый туман. Ближе к полудню он поплыл какими-то клочками, как если бы кто-то неведомый в сердцах разодрал его на части и разбросал по сторонам. Через просветлевшую мглу пробились размазанные силуэты близстоящих зданий, лестницей устремившихся к небу. Вскоре через плотные облака пробилось солнце. Поначалу оно застряло где-то в густых кронах столетних деревьев, а потом, словно освободившись из тенет, неспешно и спокойно пошло к зениту. От земли потянулись струйки пара, рассеиваясь в воздухе, разгоняемые порывами ветра. Однако сырость не ушла. В доме становилось все более зябко.

Архиепископ Иоанн надел сандалии на голые ступни и вышел из своей небольшой комнатки во двор кадетского корпуса; отобрав из поленницы несколько полешек, вернулся в свои покои. Девять лет назад он переехал из Медона в Версаль, и с тех пор жил при епархиальном управлении, разместившегося в здании русского кадетского корпуса имени Николая II[57].

Печь радостно гудела и с аппетитом пощелкивала разгорающимися щепками, потом сложенные поленья полыхнули все разом, отбрасывая багровые блики через щели прикрытой дверцы. Комната понемногу наполнялась теплом. Архиепископ протянул ладони к печи, некоторое время отогревал застывшие ладони, а потом, присев возле печи, поднял с пола газету «Нью-Йорк Тайме», предназначенную для розжига. Развернув ее, он не без удивления прочитал небольшую заметку о том, что летом нынешнего года Казанская икона Божьей Матери прибывает в Гонконг по приглашению администрации Шанхая.

Одиннадцать лет назад ему довелось служить Шанхайским архиепископом и управлять приходом Русской православной церкви заграницей в Китае. Все последующие годы он очень внимательно следил за церковной жизнью, происходящей в местах его прежней службы, не переставал делать этого и сейчас, а потому к прочитанному отнесся серьезно. В газете сообщалось о том, что выставляться будет именно Обретенная Казанская икона Божьей Матери, пропавшая в 1904 году из Казанского Богородицкого монастыря. Если дело обстоит именно так, как сообщается в газете, то кому икона принадлежит в настоящее время, и кто организовывает выезд Чудотворной иконы в Харбин?

Недолго думая Иоанн позвонил распорядителю предстоящей выставки и, представившись, поинтересовался, кто владеет иконой Казанской иконой Божьей Матери.

На том конце провода осторожно поинтересовались:

— А кто спрашивает?

— Архиепископ Западноевропейский Иоанн.

— А не вы во время войны были архиепископом Шанхайским? — продолжал осторожно допытываться незнакомый голос.

— Так и есть, — ответил Иоанн, — я прослужил в Китае с тридцать четвертого по пятидесятый год. Так кто хозяин иконы, любезнейший? — стараясь не раздражаться, настаивал на своем архиепископ.

— Вы даже не представляете, как я рад слышать вас, владыка! — раздался в трубку восторженный голос. — Как бы мне хотелось обнять вас, святой вы человек!

— Кто вы? Мы знакомы? — удивленно спросил Иоанн Западноевропейский.

— Конечно! Я же из сиротского приюта, который вы взяли под свою опеку! В сорок четвертом вы подобрали меня, голодного, на улице. В сорок третьем китайские власти издали указ о мобилизации женщин, мама ушла… Больше мы ее не видели. А нас у матери было трое. Два старших брата так и сгинули неизвестно где, а вы меня едва живого подобрали, а потом у себя в приюте выходили. Нас таких несчастных ребятишек было тогда более ста человек. До сих пор удивляюсь, как вам удавалось всех нас прокормить. А ведь в то время вам самим было нечего есть. Помню, однажды кухарка стала вас ругать за то, что вы еще детей привели, мол, теперь другим меньше достанется. Вы тогда у нее спросили: в чем мы нуждаемся больше всего? Она ответила: на худой конец, овсянки бы достать, а то с утра детей кормить будет нечем. Тогда вы встали на колени и стали перед иконами молиться, чтобы Бог прислал овсянки, да помнится, так громко вы молились, что соседи на вас жаловаться стали, а утром хозяйку разбудил стук в дверь. Пришел какой-то англичанин, представился сотрудником зерновой компании и сообщил, что у них имеются остатки овсяной крупы, и он хотел бы передать ее детям. Помнится, вы даже не удивились, когда они стали мешки заносить. Вы тогда снова встали на колени перед образами и снова вознесли молитву, но уже благодарственную…

— Как тебя звать, отрок?

— Николой меня зовут. Никола Залесский. Помните меня? — с надеждой прозвучал далекий голос.

— Извини меня, не помню. Много вас тогда было. А потом, столько лет уже прошло… К сожалению, не всех удалось сберечь. Каждый день молюсь за них.

— А что вы хотели, владыка?

— Я вот что хотел спросить… Кому принадлежит Чудотворная икона Казанской Божьей Матери, и кто выставляет ее на экспозицию?

— Иконой владеет англичанка мисс Анна Митчелл-Хеджес. А выставляет икону Русинская грекокатолическая церковь с правом выкупа. Уже несколько дней поступают пожертвования. Как только наберется нужная сумма, образ перейдет во владение этой церкви.

— Сколько стоит икона? — взволновался владыка.

— Хозяйка запросила за нее пятьсот тысяч долларов.

— Вы можете подсказать мне ее адрес?

— Конечно, — охотно отозвался бывший воспитанник. — Записывайте. — Продиктовав адрес, он взмолился: — Владыка, может, у вас найдется время приехать к нам. Здесь очень много русских людей, никто вас не забывает и всегда вспоминают добрым словом. Нам бы очень хотелось вас увидеть.

— Вот разгребу все свои дела… Даст Бог, приеду, — пообещал архиепископ.

Через два месяца после начала выставки Анне позвонил епископ Николе и сообщил о том, что собрать в Китае пятьсот тысяч долларов пока не удается (несмотря на значительную колонию православных, осевших по городам и весям страны после Гражданской войны), и если благотворенья будут и далее столь скудны, то он вынужден будет отказаться от заманчивой идеи приобрести Чудотворную икону Богородицы для Русинской грекокатолической церкви.

Так неудачно закончилась первая попытка продать икону.

После завершения тура по Китаю икона вернулась в Англию в бронированном сейфе и под присмотром монахов. Анна тут же поместила икону в HSBC Bank[58] — один из крупнейших финансовых конгломератов планеты, имевший почти столетнюю историю. Банк идеально подходил для хранения предметов искусств, поскольку имел помещения, специально оснащенные для крупногабаритных предметов.

Оставалось только дождаться покупателя, который будет в состоянии выложить за икону серьезную сумму, а в том, что такой покупатель вскоре появится, Анна Митчелл-Хеджес не сомневалась.

Вернувшись домой, Анна тут же позвонила в Сан-Франциско архиепископу Иоанну Выслушав ее объяснения, очевидно, еще не веря в свалившуюся на него удачу, архиепископ Сан-Францисский спросил:

— Значит, вы доверяете мне икону? Благодарствую! Я могу начать сбор средств сразу же, как только вы мне ее передадите.

— Я расспрашивала о вас у людей, которым доверяю, и все они в один голос утверждают, что вы не подведете.

— Уверяю вас, с иконой ничего не произойдет. Теперь осталось договориться о цене, насколько мне известно, вы продавали ее за пятьсот тысяч долларов.

— Цена изменилась, я хотела бы получить за нее миллион долларов.

— Немного неожиданно, — сказал архиепископ после небольшой паузы. Он был явно обескуражен. — Это очень большая сумма. Не знаю, сумею ли я отыскать такие деньги.

— Вас никто не торопит. У вас впереди целый год. Разумеется, весь этот год я бы хотела получать вознаграждение и за демонстрацию иконы.

— Понимаю… Когда можно будет приехать за ней? — спросил архиерей, заметно волнуясь.

— После того, как будут оформлены сопроводительные юридические документы, вы можете забрать икону.

— Тогда мы приступаем к оформлению сегодня.

Новость о прибытии Казанской иконы Божьей Матери в Нью-Йорк распространилась со скоростью надвигающегося урагана. За час до начала службы все помещения собора Покрова Пресвятой Богородицы были заполнены верующими. Еще большему количеству не повезло, и они слушали службу снаружи.

Присутствие столь огромного количества православных на обычной воскресной службе удивило даже священнослужителей, никак не ожидавших такого столпотворения. А когда число пришедших перевалило за несколько тысяч, наружу выставили динамики, чтобы транслировать службу на близлежащие переулки, в которых плотно стояли верующие, не сумевшие попасть в церковь.

Митрополит Леонтий[64], старейший иерарх церкви, пребывающий в весьма преклонных годах, пришел в собор за полчаса до начала службы, и ему, поддерживаемому со всех сторон епископами, пришлось проходить через толпу верующих, теснившихся его всех сторон. Стометровый отрезок до крыльца церкви он преодолел за сорок минут, без конца останавливаясь и благословляя верующих Чудотворной Казанской иконой, которую держал в старческих, побитых подагрой руках.

Во время несения службы митрополит Леонтий расчувствовался, глядя на одухотворенные лица паломников, пришедших поклониться Казанской иконе, и оттого продолжал молебен звучным и все более крепнущим голосом, время от времени смахивая рукавом набегающую слезу.

Джон Хеннеси, лощеный джентльмен в идеально отглаженном костюме, с осанкой профессионального военного и с величественно поднятой головой, был ярым католиком и никогда прежде не видел такого зрелища, свидетелем которого он стал. Сейчас он выглядел крайне смущенным и растроганным, и, когда икона величаво проплывала над головами молящихся, он, поддавшись религиозному экстазу, вместе со всеми тянул: «Алилуйя».

Кто-то из стоявших рядом протянул ему зажженную свечу, и он, капая воск на отглаженные черные брюки, с волнением наблюдал за тем, как митрополит Леонтий в сопровождении священников, останавливаясь, благословляет молящихся.

Джон Хеннесси простоял службу до конца, чего от него никто не ожидал. Покинул церковь потрясенный, долго не мог говорить, переосмысливая моменты, которые довелось пережить, а когда вдруг заговорил, то сказанное им прозвучало как откровение:

— Более сильного чувства я не испытывал за всю свою жизнь. Даже потрясение по поводу рождения сына не идет ни в какое сравнение с тем, что я сейчас почувствовал: — И это только один город! Представляю, что произойдет, когда мы провезем икону через все Соединенные Штаты и Канаду! Мы сможем не только выкупить икону у мисс Митчелл-Хеджес, но еще и неплохо заработать при этом, — повернулся он к архиепископу Иоанну.

Владыка, далекий от мирских дел, большую часть жизни проводивший в долгих молитвах, перепоручивший хозяйственно-управленческие дела епархии своим заместителям, но больше, чем кто-либо, заинтересованный в том, чтобы вернуть Казанскую икону Божьей Матери в лоно церкви, посмотрел на англичанина с неприкрытым любопытством.

— Вы всерьез полагаете, что мы сумеем собрать средства на выкуп иконы?

— Да что там иконы! — с воодушевлением воскликнул Джон Хеннесси. — И собор можно отстроить, а еще и деньги останутся на нужды церкви!

— И как вы это представляете? У вас есть план?

Говорю вам как агент-профессионал… Для начала нужно напечатать небольшие фотографии Казанской иконы Божьей Матери. Скажем, пятьдесят тысяч штук. — Немного подумав, поправился: — Хотя, лучше напечатать сразу тысяч двести! А потом, когда они разойдутся, еще столько же… Продавать их по два-три цента. К концу нашей поездки по штатам мы сумеем продать около миллиона таких фотографий! И это будет заработок только на открытках. Можно также изготовить значки, сувениры, даже свечи! В каждом городе, где мы будем демонстрировать икону, нужно поставить церковную лавку, в которой верующие могут приобрести для себя какой-то предмет на память с изображением иконы, — вдохновенно продолжал агент-профессионал. — Мы установим цену на билеты для просмотра Казанской иконы Божьей Матери. Если сегодня было около десяти тысяч, желающих помолиться Казанской Мадонне, то нетрудно представить, сколько верующих придет в каждом крупном городе при должном предварительном информировании населения, — вспыхнули азартом его глаза.

— И как целесообразнее это осуществить? — с надеждой спросил Иоанн Сан-Францисский.

— У меня имеется вполне конкретный план. В настоящее время я представляю владелицу иконы, но этого недостаточно. Икона передана вам во временное пользование. Наделите меня полномочиями, как вашего личного представителя.

— Этого вам будет достаточно?

— Вполне! Мне известно, какой огромный авторитет вы имеете в православном мире. Ну, и еще хотелось бы, чтобы со мной было несколько сопровождающих. Желательно при оружии. Я возьму в аренду бронированный автомобиль и объеду с иконой все епархии и приходы в Соединенных Штатах и в Канаде, которые пожелают молитвенно принять Чудотворную икону Казанской Божьей Матери.

— Вы правы, мы так и сделаем, — после некоторого раздумья согласился владыка. — Я поговорю с митрополитом Леонтием, заручусь его поддержкой. Уверен, что он и святители митрополии нам помогут.

— Предстоящий тур я бы назвал «Крестовым походом для освобождения святой иконы Казанской Богородицы». Как вам такое? — осторожно спросил Джон Хеннесси.

Приподняв руку, архиепископ Иоанн произнес:

— Благословляю вас, сын мой.

Первую половину пути икону сопровождал архиепископ Иоанн. Богомольный, истинный аскет, он большую часть времени проводил в молитвах. Поглядывая через узкое оконце бронированного автомобиля, он видел меняющиеся пейзажи, изменчивый ландшафт. Равнины сменялись горами, горы чередовались с лесами; в какую бы местность они ни приехали, икону всюду встречали торжественно, с благоговением.

Каждый участник экспедиции понимал, что на него возложена миссия по возвращению Казанской иконы в лоно Православной церкви, а потому старался сделать все возможное для обеспечения успеха предприятия.

Джон Хеннесси большую часть дороги посапывал в углу просторного салона. Во время переноса иконы в храмы и церкви он лично нес ее в бронированном кейсе, который цепью пристегивался к его запястью. Рядом с ним (кроме персонального охранника иконы) находился еще и агент американской секретной службы, — крепыш небольшого роста в сером костюме, никогда не расстававшийся с оружием. Архиепископ Иоанн знал, что на всем протяжении пути икона находилась под защитой американской секретной службы. Так что он пребывал в спокойствии.

В каждом пункте, где размещалась православная община, обычная церковная служба превращалась в торжественный праздник. Несколько раз случались и незапланированные остановки, когда по пути их следования высыпал народ в желании узреть икону и преклонить перед ней колени. Никакие переговоры и сетования по поводу плотного графика не помогали: приходилось выходить и устраивать молитву прямо возле дороги. Потрясенный Джон Хеннесси выходил с иконой в руках и держал ее до тех пор, пока православные не совершат соответствующую случаю молитву.

Однажды им пришлось совершить остановку в небольшом городке в Миннесоте. Один чудак-миллионер, умиравший там в полном одиночестве, сообщил, что завещает часть своего немалого состояния, если ему удастся увидеть перед смертью Казанскую икону Богородицы, а священники совершат молебен в его доме.

Так и поступили…

Поднявшись с колен, старик вытащил из сейфа сто тысяч долларов и передал их архиепископу Иоанну, который тотчас спрятал деньги в сейф. Вытирая с высохших щек скупые слезы, старик поведал причину своего интереса к православной иконе. Как выяснилось, его родители были родом из Казанской губернии, они эмигрировали в Америку задолго до революции. Их судьба сложилась удачно, и вскоре супруги открыли сеть химчисток. Свой бизнес они передали сыну. Родители никогда не верили, что Казанская икона Божьей Матери пропала, и завещали сыну поклониться от них Явленной, когда она объявится.

Путешествие Чудотворной иконы по Америке продолжалось уже более трех месяцев. В ее долгом пути от церкви к церкви ее неизменно сопровождали дюжие полицейские, что нередко приводило души верующих в смятение. Ведь Чудотворной иконе надлежало шествовать во главе крестного хода, в сопровождении священников, но уж никак не в окружении полиции.

Уже подъезжая к Монреалю, Джон Хеннесси решил подсчитать пожертвования, хранившиеся в отдельном сейфе. Скрупулезно, не пропуская ни одной мелкой монеты, которую собирали в специальные брезентовые мешки, он завершил подсчет и торжественно изрек:

— Могу поздравить вас, господа, наша миссия проходит успешно. Осталось собрать около двухсот тысяч долларов. Немало, конечно… Но надеюсь, что эти деньги будут собраны в ближайшие два месяца. Мисс Митчелл-Хеджес получит свои деньги, а Русская православная церковь заграницей — икону!

Сразу же на следующий день после выхода из заключения Джейкобс Питер заглянул к своему приятелю Тревису Коллинзу, успевшему за последние три года, пока они не виделись, жениться и обзавестись мальчиками-погодками.

Жена Тревиса, смуглолицая ирландка, хмуро посмотрела на гостя, представшего на пороге их дома, и предупредила мужа, чтобы тот не задерживался, потому что вечером им предстояло идти на ужин к ее родителям. Клятвенно заверив супругу, что так оно и будет, Тревис повел друга в бар, где они взяли по пинте пива.

Сделав глоток, Джейкобс сообщил:

— Я сейчас на мели, сам понимаешь, мне бы приодеться да тачку какую-нибудь купить. У тебя есть на примете какое-нибудь стоящее дело?

— Есть одно, — ответил Тревис Коллинз, — я как раз ищу партнера. Вовремя ты нарисовался.

— А что нужно делать?

— Ничего особенного, просто забрать деньги, которые плохо лежат, а потом спокойно уйти.

— Рассказывай, что за дело, — с готовностью отозвался Джейкобс.

— Тут Русская православная церковь разъезжает с какой-то Чудотворной иконой, собирает пожертвования. Вот мы эти пожертвования и заберем.

— А много они набрали?

— По моим подсчетам, около одного миллиона баксов!

— Немало… Откуда ты это знаешь?

Я давно за ними наблюдаю. Вижу, сколько денег им дают прихожане… Потом они складывают эти деньги в сейф, а сейф в машине. Открыть этот сейф — плевое дело! Сейф устарелой модели, всего три степени защиты. Я такой сейф на раз-два открою! Твоя задача — подогнать машину поближе и не светиться. Заляпаешь грязью номера машины… Двигатель не выключай, а когда я вернусь с деньгами, ударишь по газам, и через минуту нас там уже не будет! Ну, как ты?

— Я в деле! — с готовностью ответил Джейкобс, с размаху поставив пустую кружку на стол.

— Тогда завтра выезжаем. Сейчас они остановились в Сиэтле в гостинице «Регина». Машина с иконой находится на охраняемой стоянке. Как только они тронутся, мы поедем за ними. Останавливаться вся эта кавалькада со священниками будет тех в местах, где находятся церкви. Нам останется только выбрать момент, когда охранник отойдет от машины с сейфом, и забрать деньги. Может, еще по одной?..

— Не возражаю, — расплылся в широкой улыбке Джейкобс.

Вояж по Америке проходил успешно. Никогда прежде в Америке не демонстрировались Чудотворные православные иконы, большинство американцев и вовсе не было знакомо с этим направлением средневекового иконописного искусства. Особенный успех ожидал Чудотворную Казанскую икону в Свято-Николаевском соборе в Вашингтоне, где очередь желающих увидеть икону выстраивалась на протяжении всего дня и всю ночь. Архиепископ Иоанн распорядился держать двери открытыми, и храм закрыли лишь в пять часов утра, когда за порогом никого не осталось.

Этот год прошел под знаком Чудотворной Казанской иконы. В Америке не осталось ни одной газеты, которая не напечатала бы ее фотографию. Изображение Чудотворной иконы стало на континенте самым узнаваемым среди прочих. Календари с ее изображением не залеживались и продавались миллионными тиражами. Ее можно было увидеть в витринах магазинов, на рекламных проспектах, с нее делали копии сотни иконописцев. Слава иконы шла впереди нее.

После Америки дорога лежала в Канаду, где православное население ожидало ее с особым нетерпением. Первой остановкой в Канаде должен был стать небольшой поселок на границе Британской Колумбии и США, где на протяжении двухсот лет проживало русское население, построив для моления небольшую церковь, которую назвали Спасо-Преображенской.

Первоначально церковь была известна как грекокатолическая, к ней было приписано 160 акров земли, из которых сорок было отведено под церковь и кладбище. Но потом в общине возник спор — оставаться униатскими грекокатоликами или перейти в лоно русско-греческой церкви. Разногласия были настолько серьезными, что верующие обратились в суд, который вынес решение в пользу православных.

Еще через десять лет после этого спора община накопила средства на новую церковь, старую бревенчатую разобрали и использовали бревна для строительства современной церкви. За последующие годы помещение церкви значительно расширили, появились пристройки, куда стали складывать церковную утварь. Теперь вместо дров печь отапливалась природным газом. Снаружи храм окрасили стойкой к непогоде краской. Крышу покрыли новой черепицей, а маковку церкви, выполненную в византийском стиле, покрыли жестью. Особым предметом гордости оставалась колокольня, с которой обозревалась вся окрестность. Рядом располагалось аккуратное ухоженное кладбище, напоминавшее заповедный уголок со старым фруктовым садом.

К Спасо-Преображенской церкви, расположенной на самой окраине поля, путешественники подъехали с небольшим опозданием во второй половине дня: сначала прокололось колесо, а потом выявились неполадки с зажиганием, которые пришлось устранять.

Перед церковью уже собрались верующие, которых оказалось неожиданно много. Никто не роптал, словно воспринимал затянувшееся ожидание как некое испытание веры. Селяне понимали, что церковь размещалась в стороне от основного пути, и автомобилю пришлось сделать значительный круг, большую часть проехав по бездорожью.

Бронированный автомобиль и сопровождающие его машины остановилась неподалеку от церкви. Было видно, как заволновались, зашевелились встречающие. Празднично одетые, они с волнением дожидались появления иконы.

Джон Хеннесси посмотрел на архиепископа Иоанна, спешно облачавшегося в праздничную сутану, и сказал виноватым тоном:

— Владыка, мы будем действовать по инструкции. Передать вам икону могу только в церкви.

— Поступайте, как предписано, — произнес архиепископ, — мое дело провести службу.

Они вышли из автомобиля, аккуратно прикрыв за собой дверцу. Джон Хеннесси, в сопровождении охранника, шел первым, держа в руках бронированный кейс с иконой. За ним, немного отставая, шагали архиепископ Иоанн и другие священники. Неожиданно заговорил, приветствуя, церковный колокол. Отыскав глазами колокольню, великаном возвышающуюся над золотыми полями, Иоанн торжественно перекрестился.

— Благослови, владыка! Благослови! — звучало со всех сторон, когда святитель вошел в толпу верующих.

Никуда не торопясь, стараясь никого не пропустить и не обидеть, архиепископ Иоанн Сан-Францисский благословлял подошедших мирян, подбирая для каждого доброе слово.

Икону установили на специальную подставку перед алтарем, так, чтобы ее было видно со всех углов церкви. Иоанн — невысокого роста, невзрачный и хмурый, в помятой сутане — невероятным образом преображался, когда начинал читать молитву, превращаясь из невыразительного человека в потрясающего оратора, в Златоуста, которого зачарованно слушали верующие. В обычной жизни его речь из-за врожденного дефекта часто была непонятна, но, оказываясь в церкви перед паствой, он кардинальным образом менялся, его речь становилась понятной, эмоциональной, она пробирала каждого слушателя до глубины души.

— Заступница усердная, Мати Господа вышняго. За все молитвы Сына Твоего Христа Бога нашего, и всем твориши спастися, в державный твой покров прибегаюгцим[65], — сочным густым голосом запел архиепископ Иоанн, зорким взглядом посматривая на склонившуюся в полупоклоне паству.

День был торжественный. Церковь, украшенная множеством икон, которые прихожане принесли с собой, выглядела особенно торжественной при ярком свете колышущегося пламени свечей. Почти за сто лет своей службы эта провинциальная церковь никогда не видела такого торжества. Каждое слово, произнесенное архиереем, западало глубоко в душу, оно многократно повторялось присутствующими и словно очищало каждого. Все чувствовали, что этот день особенный, и дети, находящиеся сегодня на богослужении, спустя годы будут рассказывать о нем внукам.

Архиепископ читал вдохновенно, все более крепнущим голосом, его проникновенный голос давал ощущение того, что он обращается отдельно к каждому присутствующему в церкви. Обычно хмурый, с утомленным от долгих молитв лицом, он во время богослужений приобретал одухотворенный вид. Разглаживались морщины на его сухих щеках, и даже близорукость, доставлявшая ему немало неудобств в обычной жизни, неожиданным образом пропадала. Владыка Иоанн будто прозревал и был способен заглянуть в глаза молящихся, стоявших в последних рядах. Сроднившись с паствой во время службы, он мог чувствовать настроение каждого из них.

Набрав в легкие побольше воздуха, архиепископ продолжал столь же вдохновенно:

— Всем полезная даруй, и все спаси, Богородице Дево: ты бо есть Божественный покров рабом твоим[66], — старательно произносил владыка Иоанн каждый слог, чтобы донести до верующих Божье слово.

Архиепископ перевел дыхание и собирался продолжать, как вдруг в установившейся тишине прозвучал негромкий детский голос:

— Мама, я тебя вижу!

Архиепископ посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос и увидел девочку лет восьми, удивленно озиравшуюся по сторонам. Затем она закинула голову и посмотрела на расписанный свод церкви. Потом она перевела взгляд на архиепископа. Встретившись с ним глазами, девочка сказала ему:

— Дядя, я вижу…

Вокруг девочки, оторопело озиравшейся по сторонам, вдруг образовалось свободное пространство. Находясь в центре круга, она обращалась одновременно ко всем, словно взывала к участию:

— Я теперь вижу, — произнесла она совсем тихо, но с таким чувством, что ее услышали в самых дальних углах переполненной церкви.

Архиепископ Иоанн, не в состоянии продолжать, молча взирал на ребенка, пытаясь понять происходящее. Вдруг тишину в церкви нарушил громкий крик:

— Доченька!!

Мужчина лет тридцати пяти в темном строгом костюме рассек толпу в церкви, подошел к девочке, поднял ее и прижал к груди.

— Папа, это ты? — спросила девочка.

— Ты правда меня видишь, доченька? Правда?!

— Правда, — она коснулась ладонью его лица. — Ты плачешь. А это мама, — девочка обернулась к молодой женщине, стоявшей рядом и едва сдерживавшейся, чтобы не разрыдаться. — Я ее сразу узнала.

В дальнем углу церкви кто-то громко ахнул, тем самым нарушив общее оцепенение. Все разом заговорили, зашептались, потрясенные увиденным.

— Случилось чудо!

— Чудотворная Казанская помогла…

— Вот оно, чудо…

Архиепископ Иоанн за свою долгую жизнь несколько раз становился свидетелем истинного чуда. Но самым настоящим чудом был он сам. Родился он болезненным и слабым, врачи предрекли новорожденному смерть в течение недели, а потому посоветовали не затягивать с крещением ребенка:

— Не гоже ему некрещенным помирать.

Не особенно размышляя над именем, родители назвали его тем, что первым пришло в голову. Однако мальчику удалось выжить; по мере взросления маленький Мишенька еще не однажды сумел перехитрить смерть, когда уже казалось, что его жизнь держится на тонком волоске.

Оттого родители не особенно препятствовали, когда Михаил, будучи отроком, заявил, что его путь лежит в церковь. Да и имя его, означающее дословно «Кто как Бог», предрекло ему судьбу, связанную с Божьим словом и промыслом.

Ни родителям, ни тем более самому отцу Иоанну и в голову не приходило, что ему будет суждено прожить до глубокой старости, пережив ровесников куда более крепких, нежели он сам.

Архиепископ подошел к девочке. Узкой сухой ладонью погладил ее по русой головке, ее мать, еще не отошедшая от увиденного, заговорила радостно, затараторила, словно опасалась, что ее не выслушают, не дадут сказать:

— Дочка моя, Настенька, прозрела… Сколько мы ходили по врачам, а все напрасно! Уже всякую надежду оставили… А тут вдруг видеть стала! Разве не чудо?!

Наклонившись к девочке, архиепископ спросил:

— Ты хорошо видишь, Настенька?

— Да, дяденька.

— Как это случилось?

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Мы с мамой стояли, она меня за руку держала. А потом сказала: постой здесь, я сейчас приду… Я ждала, а ее все нет и нет. Тогда я услышала ее голос и повернулась в ту сторону. Сначала видела плохо, а потом увидела маму.

— Конечно, это чудо, — растроганно сказал Иоанн.

Это был уже третий случай Чудодейственного исцеления благодаря Казанской иконе Божьей Матери. Первый случился месяц назад: к нему подошла женщина и сообщила, что ее сын, всю жизнь мучившийся с больным с коленом и оттого сильно хромавший, вдруг неожиданно излечился после того, как простоял всю службу перед образом Чудотворной. Другой случай произошел две недели назад, когда ему сообщили о том, что мужчина, больной онкологией, после молитв перед образом пошел на поправку.

Вернувшись к алтарю, владыка попытался вернуть себе прежнее спокойствие, это удалось ему с большим трудом. Паства также была взволнована, люди негромко переговаривались между собой, обсуждая произошедшее у них на глазах чудо. А прозревшая девочка радостно смотрела на него ясными светло-зелеными глазами.

Дождавшись тишины, владыка заговорил прежним сильным голосом:

— Помилуй нас, Мати Божия, и прощение наше исполни, вся бо суть возможна ходатайству Твоему: Яко слава подобает ныне и присно и во веки веков. Аминь!

— Аминь! — громким эхом отозвались верующие.

После завершения службы миряне расходились неохотно, понимая, что этот день был особенным и что подобное, возможно, уже никогда не повторится в их жизни. Окружив плотным кольцом архиепископа Иоанна, люди долго его не отпускали, а он, набравшись терпения, подробно отвечал на вопросы.

Ближе к полуночи, усталый, заметно сгорбившийся, архиерей в сопровождении священников направился к бронированной машине.

— Владыка, можно с вами поговорить? — шагнул ему навстречу мужчина в темном костюме.

— Слушаю вас, — посмотрел на незнакомца архиепископ. Взгляд у мужчины был глубокий и темный, такие глаза бывают у тех, кто много пережил и видел немало худого.

— Хочу сказать вам спасибо за дочку, за Настеньку, прозрело дитятко. Поначалу-то она видела, а к двум годам ослепла. Даже не знаем, отчего. Может, осложнение от какой-то инфекции… Куда только мы ее не возили, к каким только врачам не обращались, ничего не помогло! Мы потеряли всякую надежду, а тут такое…

— Не мне нужно говорить спасибо, а Богу благодатную молитву прочитать, — сказал владыка. — Счастливая она у вас. Пусть ей и дальше сопутствует благодать, а я сегодня о ее здоровье помолюсь.

— Владыка, я бы хотел пожертвование сделать. Если бы не икона, так моя дочь до конца своих дней слепой бы осталась. — Мужчина протянул конверт: — Здесь десять тысяч долларов.

— Это много, — попытался возразить Иоанн.

— Ваша помощь нам гораздо дороже. Знаю, что эти деньги пойдут на благое дело, много слышал о вас самого доброго.

Архиепископ Иоанн, чувствуя себя слегка неловко, повернулся к стоявшему рядом служителю:

— Отец Андрей, оформи пожертвование.

— Слушаюсь, владыка.

Сегодняшние пожертвования оказались особенно щедрыми и составили около двадцати тысяч, такого раньше не было.

После службы отец Иоанн любил побыть в одиночестве: несколько минут сидел в полнейшей тишине, прикрыв глаза, после читал благодарственную молитву. Никто никогда не видел его лежащим: он считал, что священнику не пристало нежиться в постели, его главное дело — усердная молитва, а потому время, отведенное на сон, он предпочитал проводить за чтением духовных книг или в молитвах.

Священники, зная о привычке архиепископа оставаться в одиночестве после проповеди, не спешили заходить в трейлер. Даже секретный агент Макс Лендер в это время покидал трейлер и где-нибудь курил в сторонке. Большую часть своей службы он провел под прикрытием, выдавая себя то за чиновника средней руки, а то и за бизнесмена, но всякий раз его задача оставалась неизменной — собирать и анализировать полученную политическую и экономическую информацию.

Последние два года он работал под прикрытием в качестве начальника отдела в крупной международной компании. Работа была сопряжена с немалым риском. По завершении секретной операции руководство назначило его сопровождающим в несложный тур по Америке и Канаде, в котором он должен был обеспечивать безопасность священнослужителей, охранять Казанскую икону Божьей Матери и присматривать за сейфом, где хранились пожертвования. Макс Лендер получал колоссальное удовольствие от этой необременительной работы. Предоставленное время следовало ценить, наслаждаться покоем, еще неизвестно, какая служба его ожидает после этого незапланированного отдыха.

Архиепископ Иоанн прошел в трейлер, закрыл за собой дверь и, присев на стул, вытянул натруженные ноги. Возраст брал свое, от этого никуда не денешься. Достаточно посидеть в такой позе несколько минут, и можно будет считать себя вполне отдохнувшим.

Архиерей закрыл глаза. Но вдруг в нем шевельнулось какое-то беспокойство, причины которого были неясными. Откуда оно возникло? Архиепископ разлепил отяжелевшие веки и внимательно осмотрел трейлер. И тут его взгляд натолкнулся на стоявший в углу сейф. Его дверца была слегка приоткрыта.

Предчувствуя недоброе, встревоженный архиепископ подошел к сейфу. Он был пустым: на полках оставалась только мелочь в пакетах. Сотни тысяч долларов, упакованные в банковские мешочки, исчезли. А это означало, что переговоры по поводу продажи и передачи иконы Русской православной церкви заграницей, намеченные на ближайшую неделю, не состоятся. По договору икона должна вновь перейти к частному лицу с одновременной выплатой значительной суммы компенсации за ее использование.

Можно ли попытаться уговорить Митчелл-Хеджес оставить икону на дополнительный срок и совершить вояж повторно? Вот только хватит ли у него сил, чтобы еще раз повторить пройденный маршрут? И сумеет ли он в этот раз набрать нужную сумму? И главное: что сказать верующим, пожертвовавшим деньги на выкуп Чудотворной?

А может, это и есть судьба Казанской иконы — вечно оставаться в заточении?

Вдруг невыносимо заболела голова. Архиепископ приложил пальцы к вискам и слегка помассажировал, чтобы унять боль. Не помогло. Он открыл дверь и вышел из трейлера. Паства уже разошлась. Церковный дворик, за которым произрастали липы, оставался пустынным.

— В трейлер заходил кто-нибудь завремя моего отсутствия? — хмуро поинтересовался владыка у секретного агента.

Архиепископ Иоанн не отличался добрым нравом, его лицо всегда выглядело хмурым. Оно становилось одухотворенным лишь во время молитвы, как если бы он и в самом деле общался с божественными силами. В последний раз улыбающимся владыку Иоанна посчастливилось увидеть три дня назад, когда сделали короткую остановку возле леса, чтобы немного подышать свежим воздухом и перекусить. Он тогда скормил половину своего хлеба налетевшим голубям. При этом радовался как ребенок. Когда птицы склевали последние крошки, его лицо приняло прежнее выражение печали.

В этот раз владыка напоминал больше растерянного мирянина, чем священника самого высокого ранга. Значит, произошло нечто из ряда вон выходящее.

Отбросив под корни акации недокуренную сигарету и стараясь выглядеть спокойным, Макс Лендер ответил:

— Я никого не заметил, Ваше Высокопреосвященство.

— Возможно, вы отходили от машины? — продолжал допытываться Михаил Борисович.

Архиепископ Иоанн никогда не расчесывал ни бороды, ни волос, глубоко убежденный в том, что священник не должен наводить лоск в своей внешности (все-таки не мирской человек), а должен предстать таковым, каковым надлежало быть ему по природе. Спутанная поседевшая бородка священника топорщилась, отчего его простоватое лицо с большими очками на широкой переносице приобретало почти злодейское выражение.

— Разве что на несколько минут, — признался секретный агент, — когда икону заносили в храм. Я ведь должен сопровождать ее. Все сделал по инструкции: запер трейлер и пошел следом за Джоном Хеннесси. Что-то случилось? — наконец, встревожился он.

— Случилось, — ответил владыка после паузы. — Пропали пожертвования. Почти все деньги, что мы собрали за время нашего тура.

Макс Лендер не без труда сохранил невозмутимость: удивить его чем-либо было крайне сложно. За время долгой службы он повидал всякого, скверными новостями его тоже особо не удивишь. Но услышанное потрясло его до глубины души, и он едва сдержался, чтобы не выругаться.

Внимательно осмотрев замок трейлера, Макс Лендер увидел на его поверхности несколько едва заметных царапин: злоумышленники открыли замок быстро и весьма профессионально. Замок не из самых крепких, но никто не мог подумать, что у кого-то поднимется рука на церковные пожертвования!

— Давайте осмотрим салон. По роду своей деятельности мне приходилось иметь дело с кражами и взломами. Разберемся!

— Как вам будет угодно, — согласился архиепископ Иоанн, пропуская секретного агента вперед.

Стараясь ничего не задевать и ни к чему не притрагиваться, Макс Лендер осмотрел помещение. Трейлер прибран, никакого заметного беспорядка, все вещи находились на прежних местах. Все, как всегда, кроме одного — сейф пуст. На полке лежало несколько пластиковых мешочков с однодолларовыми монетами.

Замок в сейфе серьезный, крепкий, просто так к нему не подступишься. Чтобы его открыть, нужно обладать специальными навыками. На замке лишь две неглубокие царапины, свидетельствующие о том, что замок открывался отмычкой, причем весьма профессионально изготовленной.

— Что вы на это скажете? — спросил архиепископ.

— Кражу совершили очень умелые преступники. Действовало грамотно и нагло!

— Вы хотите сказать, что был не один человек?

— Именно так я и хочу сказать. Их было, по крайней мере, двое. Один вскрывал сейф, а другой находился где-то снаружи, чтобы предупредить в случае опасности. Вы никого не подозреваете?

Вопрос прозвучал неуместно. Архиепископ Иоанн способен видеть только угнетенных. За время долгого пути около восьмидесяти больных он определил в клиники; три сотни нищих отвел в приюты, а стоящим на паперти раздал едва ли не целый мешок мелочи. Не опасаясь запачкать рясу, лично препровождал бродяг, валяющихся в придорожных канавах, в различного рода богоугодные заведения… Этот человек жил в совершенно другом мире.

— Да помилуйте! Как же возможно? — взмолился святитель. — Вокруг меня добрейшие и честнейшие люди. Ведь каждый из них соприкасался с Казанской иконой Божьей Матери, а такой святой образ кого угодно сделает благородным.

— Может, оно и так, владыка, — невесело согласился секретный агент. — Вот только по роду своей деятельности я встречался с разными людьми, в том числе и с внешне порядочными и благородными. У некоторых дома были просто набиты святынями, однако это совсем не мешало им быть ворами, и даже убийцами…

И тут Макс Лендер вспомнил, что три дня назад заприметил синий форд, который очень долго следовал за ними по шоссе. А когда их бронемобиль свернул с дороги сюда, в сторону Спасо-Преображенской церкви, форд устремился дальше.

Еще тогда Макс подумал, что следовало бы присмотреться к водителю и пассажиру форда внимательнее, но авто то и дело меняло полосу, словно прячась за другие машины. Лендеру удалось разглядеть их в общих чертах: водитель был круглолицым блондином с коротко стрижеными волосами, а его пассажиром был скуластый мулат с хищным выражением лица. Пожалуй, Макс даже мог бы составить их словесный портрет, если немного поднапрячь память…

— Кажется, я догадываюсь, кто это сделал.

— И кто же?

— За нами довольно долгое время следовали два человека в синем форде. Теперь я понимаю, что они выслеживали нас и выжидали подходящий момент. Они знали, что при нас находится крупная сумма.

— Но их здесь никто не видел!

— Такие люди умеют быть невидимыми. Нужно немедленно заявить в полицию. Я сейчас же займусь этим, — Макс Лендер направился к церкви. — Кажется, там был телефон.

— Не нужно! — резко выкрикнул ему вслед владыка Иоанн.

Лендер удивленно обернулся. Он прежде не слышал, чтобы Иоанн повышал тон в разговоре.

— Что значит — не нужно? — удивленно спросил секретный агент. — Произошло преступление, оно должно быть расследовано. Собственно, для этого я сюда и приставлен.

— Не хочу, чтобы рядом с Чудотворной иконой присутствовала какая-то грязь. Ничто не должно омрачить ее светлого образа.

Секретный агент неодобрительно покачал головой:

— Если преступников не задержать сейчас, то они и дальше будут совершать противозаконные действия.

— Не будут, — хмуро заметил архиепископ. — Ни одно зло не остается безнаказанным. А уж кощунство тем более… Они будут наказаны. Я помолюсь во спасение их заблудших душ… А там… может, Господь надоумит их встать на путь истины.

— Не уверен, владыка, что это сумеет им как-то помочь, — неодобрительно покачал головой секретный агент.

— Дайте мне слово, что не станете ничего предпринимать. И никому ничего не расскажете.

— Пусть будет по-вашему, — не сразу согласился Макс, хмуро глядя на него. — Но я не одобряю ваших действий.

Дождавшись, пока охранник отойдет подальше от трейлера, Тревис прогулочным шагом приблизился к машине и, осмотревшись, быстро открыл дверь. Сейф, стоявший в самом углу, он заметил сразу. Из вороха отмычек отыскал нужную и через две минуты открыл несложный замок. На полках сейфа лежали пломбированные брезентовые мешки с деньгами. Вытащив из-под рубашки сумку, он принялся быстро закидывать в нее деньги. Неожиданно послышались возбужденные голоса. Прислушавшись, Тревис понял, что голоса раздаются со стороны церкви. Подобрав последние мешки, он приоткрыл дверь и выскользнул наружу.

Добежав до «форда», он завалился на сиденье и крикнул:

— Гони!

Синий «форд» рванул с места и выехал на шоссе:

— Мы сделали это! — возбужденно крикнул Джейкобс. — Мы смогли! Теперь мы богаты!

Да, брат, — доставая сигару, проговорил Тревис Коллинз, — все позади. Даже не думал, что все будет так легко. Это самое легкое ограбление в моей жизни. Правда, во всей этой истории есть один неприятный момент.

— Какой? — насторожился Джейкобс.

— Мы ограбили церковь.

— Ха-ха-ха! Никогда не думал, что ты такой примерный христианин, — отвечал Джейкобс, уверенно справившись с резким поворотом.

— Но это так. Мы совершаем молитву перед едой и по воскресеньям всем семейством ходим в церковь на богослужение.

— Послушай, Тревис, я тебе советую: поставь в церкви самую дорогую свечку за все свои прегрешения и спокойно живи дальше. С такими деньгами можно забыть обо всем плохом и получать от жизни одни только удовольствия.

Выдохнув струю сигаретного дыма в окно, Тревис ответил:

— Возможно, я так и поступлю.

— Когда вернемся домой, обязательно зайдем в бар и как следует напьемся! Пять минут работы и такие деньги! Не каждый день случается так хорошо заработать.

— Ты прав, — широко улыбнулся Тревис. — Ты не представляешь, как я люблю свою малышку и хочу, чтобы у нее все было!

Неожиданно из-за поворота вывернул огромный грузовик с прицепом, на какое-то мгновение перекрыв всю дорогу.

— Уходи! — что есть силы закричал Тревис.

Джейкобс увидел расширенные от ужаса глаза водителя, осознавшего, что столкновение неизбежно, и, стараясь избежать удара, крутанул руль вправо. Грузовик, скрипя тормозами, ударил по кузову форда, опрокинув его на бок. Отлетев к обочине, автомобиль ударился в бетонное ограждение и, перевернувшись, неожиданно полыхнул. Еще через минуту мощный взрыв раскидал в стороны обломки искореженного форда.

Через два месяца Чудотворную следовало вернуть хозяйке. В душе архиепископа Иоанна воцарился мрак. Оставшись в одиночестве, он поразмышлял некоторое время, потом достал бумаги, ручку и сея писать письмо митрополиту Леонтию с подробным изложением произошедших событий. Закончив, вызвал послушника и распорядился отправить послание главе Русской православной церкви заграницей.

Ответ от митрополита Леонтия пришел неожиданно быстро: рано утром в номер гостиницы, где остановился архиепископ, негромко постучали. Открыв дверь, владыка Иоанн увидел служащего почты, тот приветливо улыбнулся и протянул ему заказное письмо с извещением:

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

Забрав письмо, архиерей расписался на бланке. Посыльный не уходил. Переступая с ноги на ногу, он, наконец, смущенно попросил:

— Вы не могли бы показать Чудотворную Казанскую икону? Я о ней столько слышал…

— Она находится в банковском хранилище, сын мой. Приходите завтра на службу в собор, там и увидите.

Распрощавшись с посыльным, архиепископ распечатал конверт и прочитал письмо. Некоторое время он пребывал в крайней задумчивости, а потом распорядился собрать всех участников группы.

Первым явился Джон Хеннесси, священники пришли следом, и все с ожиданием уставились на архиепископа. Внешне Иоанн выглядел спокойным, как всегда, и лишь те из присутствующих, кто близко знал владыку, догадались, что сейчас за маской показного равнодушия скрывается сильное возбуждение.

Присев на стул, владыка некоторое время разглядывал присутствующих, таков был порядок, он никогда не начинал сразу, а выжидал паузу, как если бы хотел убедиться, что все готовы его слушать.

Наконец, он заговорил:

— Пожертвования, сделанные за время нашего длительного тура по Америке и Канаде, украдены. И я не вижу смысла продолжать наше путешествие дальше. Сегодня я получил письмо от митрополита Леонтия, который велит нам незамедлительно возвращаться.

— Как украли?! — невольно выкрикнул Джон Хеннесси. — Еще вчера деньги были на месте!

— Вчера были, а сегодня их уже нет! То, что я сейчас вам объявил, должно остаться в глубокой тайне. Разговор наш не должен попасть в прессу. Ничто не должно очернить светлого образа Чудотворной иконы Казанской Божьей Матери.

— Кажется, я вас понимаю, — уныло протянул агент. — Когда вы планируете отправиться в обратную дорогу?

— Через час трогаемся. Нас уже дожидается митрополит Леонтий. Я обещал ему рассказать о наших невзгодах во всех подробностях.

Вернувшись в Сан-Франциско, архиепископ Иоанн отправился на угол 12-й и Анза-стрит. На этом месте двенадцать лет назад Русская православная церковь приобрела здание, на втором этаже которого разместилось архиерейское подворье и скромная домовая церковь. На первом этаже в крохотной каморке вместе с другими священниками проживал Иоанн Сан-Францисский. Стиснутое двумя трехэтажными строениями, понемногу поднималась православная церковь, которая должна была стать центром православия Америки, в ней же планировалось разместить архиерейское подворье.

Строительство храма возобновилось сразу после того, как Чудотворная икона Казанской Богородицы совершила свой вояж по США. Предполагалось, что деньги на строительство собора, который будет назван «Во имя иконы Казанской Божьей Матери», будут найдены в кратчайшие сроки. Планировалось возвести собор, не уступающий по размерам московскому Храму Рождества Христова[67], разрушенному большевиками в 1931 году. Основания для оптимизма имелись немалые: у церкви имелись некоторые средства на строительство; совершались крупные пожертвования; икона с большим успехом путешествовала по малым и большим городам Америки, собирая дополнительные пожертвования. Однако случившаяся кража поломала все планы. Следовало подумать о том, где изыскать средства хотя бы на завершение строительства.

Работы были временно остановлены. Успели лишь заложить фундамент и возвести часть стен. Постояв некоторое время на строительной площадке, огороженной хлипким забором, архиепископ Иоанн Сан-Францисский направился к митрополиту Леонтию, проживавшему неподалеку от Анза-стрит.

Приветливый, располагающий к себе старец тепло встретил Иоанна и предложил зеленого чая, понимая, что серьезные разговоры у порога не заводят.

За неимением архиерейского подворья митрополит Леонтий снимал маленькую комнату в частном доме, где старался проживать по апостольскому предписанию, — пусть не в ските, но по строгим аскетическим правилам, с особыми молитвами, как и положено для иерархов. На восточной и юго-восточной стенах, на угловых полках, был установлен иконостас, составленный из древних икон. Потемневшие от времени, с едва различимыми ликами, они необъяснимым образом притягивали к себе взгляд. На небольшом столе стояла старинная лампадка, здесь же лежала потрепанная Библия. Над входной дверью, оберегая жилище от зла, висела икона Пресвятой Богородицы «Семистрельная».

У противоположной стены — узкая деревянная кровать, на которой были лишь простыня и байковое одеяло.

Жилище скромное, какое может быть лишь у рядового священника.

Митрополит прошелся по полу, заскрипевшему, словно палуба старенькой шхуны; заварил чай в фарфоровый чайник и разлил благоухающий ароматный напиток в глубокие пестро раскрашенные чашки. На столе в неглубокой вазочке угловатой невысокой горкой искрился гранями сахар, чем-то напоминавший мрамор. Рядышком лежали щипцы для колки. Сахар митрополит не употреблял, но держал его для нечастых гостей, которые заглядывали к нему по делам митрополии. На плоской тарелке лежали несколько ржаных твердокаменных пряников.

Взяв чашку с горячим чаем, старец некоторое время держал ее в ладонях, словно согреваясь, а потом сделал несколько осторожных глотков. По его худощавому старческому лицу разлилось удовольствие, обозначив множество глубоких морщин.

Выглядел митрополит Леонтий простовато. В обычной монашеской рясе он походил на мужичонку с деревенской завалинки. Но это впечатление было обманчивым: в действительности он был крепок телом, а духом — несгибаем, как кованый гвоздь; в своих старческих руках он держал митрополию на удивление крепко, во всем любил порядок и жестко наказывал даже за малые прегрешения.

Поставив чашку на стол, Леонтий заговорил негромко:

— Есть предположение, кто украл пожертвование?

— Какие-то неизвестные на машине… Ехали за нами некоторое время. Секретный агент, что за иконой присматривал, их заметил… — признался владыка Иоанн. — Я попросил его не заявлять в полицию. Не хотел, чтобы святая икона фигурировала в грязной истории.

— К святости грязь не прилипает, — ответил митрополит, немного помолчав. — Хотя, может быть, это правильное решение… Я хотел с тобой поговорить по поводу храма. Поначалу у нас были большие планы… Хотели такой храм построить, чтобы его через океан было видно.

— Видно, не суждено…

— В том-то и дело, — тяжко вздохнул митрополит. — Думали, что за год возведем, а теперь опасаюсь, что и за десять лет не построим! Пастве где-то молиться нужно. А то мы все время где-то по углам молимся, не дело это, — неодобрительно покачал головой митрополит. — Ты вот пряничек-то к чаю возьми. Может, он тебе жестковатым покажется, так ты его в чай обмакни, чтобы размок…

Поблагодарив, архиепископ Иоанн не стал брать пряник, сделал два осмотрительных глотка горячего чая, давая понять, что ценит угощение митрополита, и отставил кружку в сторонку.

— Крепкий… — сказал он.

— Другого не пью, — отвечал митрополит, озорно блеснув глазами. — Не могу я без чая, привык к нему. Больно уж он для меня мил. Порой думаю, а не грех ли такой чай пить? А потом сам себя успокаиваю: разве в писании где-то написано, что нельзя чай пить? То-то и оно… Отними у меня чай, так земной радости и вовсе лишишься! — бесхитростно улыбнулся глава церкви. — А теперь давай поговорим о наших делах, — сделался серьезным Леонтий. — Расстроил ты меня своим сообщением… Прямо признаюсь! Пропажа денег обернулась для нас большой проблемой, — заметив по движению губ архиепископа, что тот собирается возразить, продолжил строже: — Понимаю, что не хотел ты предавать публичности церковные дела. Возможно, оно и правильно… Только ведь делу это не поможет. Храм нужно построить. Как же без него? Сколько вы разъезжаете?

— Уже четыре месяца.

— А на какой срок вам передали икону?

— На полгода, после которого мы должны вернуть икону мисс Митчелл-Хеджес.

— Пожертвования не уберегли… Вам бы следовало всем миром охранять народные деньги, а вы… — Не договорив, митрополит в отчаянии махнул рукой. — Помнишь, как мы хотели назвать собор? — испытующе глянул митрополит на архиепископа.

— Помню… «Во имя иконы Казанской Божьей Матери».

— А теперь я тебе вот что скажу… Мы не имеем право так называть храм, в котором не будет Казанской иконы Богородицы. Икону не удалось выкупить, и денег на храм у нас тоже нет. Когда построим Божью обитель, называться она будет «Храм Христа Спасителя». Мне уже и деньги обещали под это название… Немного, конечно, но их вполне хватит, чтобы достроить храм. Так что не обессудь.

— А что делать с теми немногими деньгами, что мы раньше собрали на храм «Во имя иконы Казанской Божьей Матери»? — нахмурившись, спросил Иоанн Сан-Францисский.

— Передашь их на строительство «Храма Христа Спасителя». Тебе все понятно?

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — глухо, стараясь не смотреть на Леонтия, пробормотал архиепископ Иоанн. Обида была глубокая, спрятать ее не удалось.

— А теперь ступай с Богом, сын мой. Ко мне люди должны прийти, переговорить о храме нужно.

— У меня еще не все, — набравшись смелости, произнес архиепископ. — Я знаю, как выкупить икону из частных рук и вернуть ее в лоно православной церкви.

— Вот как? — заинтересованно глянул на архиепископа глава церкви. — Поделись.

— Скоро в Нью-Йорке откроется Всемирная выставка. Это будет грандиозное событие. В ней примут участие восемьдесят стран и четыре штата США. Кроме того, выставляться будут еще сорок пять крупнейших корпораций, включая такие гиганты, как Дженерал Электрик, Дженерал Моторс, Дисней, Пепси-Кола… На всемирной выставке будут работать сто сорок ресторанов. Выставка займет половину территории Флашинг Медоус-Корона Парк[68]. Уже сейчас в парке строят бассейны, множество фонтанов. Для детишек сооружают сотни разнообразных аттракционов…

— Вы так горячо говорите про эту выставку, что мне уже самому захотелось ее посетить. Как долго она продлится?

— Продлится весь шестьдесят четвертый и шестьдесят пятый годы.

— Серьезное мероприятие, — согласился митрополит. — А сколько человек предположительно посетит выставку?

— Организаторы рассчитывают, что ее увидят около семидесяти миллионов человек со всех стран мира.

— Немало, — восхищенно протянул митрополит, призадумавшись. — У тебя есть какие-то конкретные мысли?

— Есть, Высокопреосвященнейший Владыка… Я ознакомился с планом строительства, и мы можем устроить в нем свой павильон.

— И как ты его представляешь? — заинтересованно спросил митрополит.

— В виде православного храма-павильона. Можно воссоздать русскую православную часовню Форт-Росс[69], которая была построена в Калифорнии в 1812 году. Там же мы будем проводить службу, что привлечет к нам немалое количество верующих. Если входить только в одну дверь, то при большом скоплении народа непременно будет большая очередь. Может возникнуть давка, а нам это ни к чему. Стены часовни должны быть смонтированы таким образом, чтобы они открывались со всех сторон. Такое преимущество позволит обеспечить безопасное проведение религиозных служб и привлечет большее количество людей.

— Соглашусь, что это хитроумное предложение. Где в таком случае будет размещаться икона, если во время службы будет много народу?

— Казанскую икону Божьей Матери можно будет установить в углу на все время проведения выставки под пуленепробиваемым стеклом. На те деньги, что у нас сейчас есть, можно напечатать календари с ее изображением. Очень надеемся, что вырученных денег хватит, чтобы выкупить икону.

— А вы, голубчик, как я погляжу, бизнесмен, — сдержанно заметил митрополит Леонтий. Слегка насмешливо прищурившись, спросил: — А туда ли вы пошли, любезнейший? Может, вам стоило в коммерцию податься? А там, глядишь, самих Ротшильдов потеснили бы.

— Ваше Высокопреосвященство, служить Богу — это мое призвание. Если Божье дело требует от меня некоторое время заниматься коммерцией, то я не стану противиться.

— Но откуда же у тебя такая уверенность, что все получится?

— Я хорошо знаком с мэром Нью-Йорка Роберто Вагнером-младшим[70] и с Фредерико Петтеру, которому он поручил подготовить технико-экономическое обоснование для всемирной выставки.

Пожав плечами, митрополит налил себе вторую чашку чая и спросил:

— И зачем им нужны такие хлопоты?

— Эту идею неоднократно высказывали многие бизнесмены. Каждый из них помнит Всемирную выставку 1939 года[71], проходившую также в Нью-Йорке, когда они были совсем детьми. Она произвела на них тогда неизгладимое впечатление. И вот теперь, через двадцать пять лет, они хотят организовать еще одну выставку, но с тем, чтобы она превзошла прежнюю. Все они очень серьезные люди и грезят об экономическом благе для города. Хотят привлечь на выставку массу туристов. А это дополнительные вложения, инвестиции.

— Понимаю, — буркнул митрополит. — Вон они сколько небоскребов для себя понастроили, а для крохотного православного храма у них денег не сыщется. А с хозяйкой удастся договориться, чтобы она оставила нам икону на время выставки?

— Я поговорю с ней, уверен, что она мне не откажет. Благословите на благое дело, Ваше Высокопреосвященство.

— Вполне сочувствую вашим планам. Вижу, что они грандиозные. Разделяю их. Надеюсь, что они осуществимы. Бог благословит, — наложив крестное знамение, произнес митрополит.

Убогую комнатушку митрополита Леонтия архиепископ покидал окрыленный. Все сомнения отпали разом, теперь он был уверен, что все завершится успешно.

В этот же день архиепископ Иоанн Сан-Францисский пришел на прием к мэру Нью-Йорка, который его тотчас принял. Выслушав внимательно священника, Роберт Фердинанд Вагнер II сказал:

— Почему бы и нет? Идея очень интересная. На выставке планируется демонстрация мраморной группы Микеланджело «Пьета»[72]. Мне, как католику, этот показ будет интересен… Вы даже не представляете, какого труда мне стоило, чтобы добиться у Ватикана разрешения выставить эту композицию. Если две святыни — католическая и православная — окажутся рядом, я буду только рад такому соседству. Они будут дополнять друг друга.

— У меня к вам будет еще одна просьба. Мы бы хотели соорудить православный павильон в виде первого православного храма, воздвигнутого в Форт-Росс[73] в Калифорнии в начале XIX века. Хотелось бы воссоздать его в православных традициях, как во внешности, так и внутреннем устройстве.

— У меня вопрос: откуда вы найдете деньги на строительства храма? Ведь это будет дорогостоящая работа. И сама аренда стоит немало.

— Я все продумал, — продолжал владыка Иоанн с несвойственной ему горячностью. — Я возьму ссуду под старый монастырский дом.

— Не тот ли, с которого доход идет в помощь Калистогскому женскому монастырю[74]?

— Именно так.

— Ох, — неодобрительно покачал головой мэр. — Рискованный шаг. А если не получится погасить ссуду?

— Другого выхода у нас нет, иначе часовню не построить.

— Отчаянный вы человек, владыка. Возражений нет, приступайте! — разрешил мэр Нью-Йорка. — Я отдам распоряжение!

— Но, к сожалению, у нас нет чертежей часовни Форт-Росс. Мне известно, что она была восстановлена по старым чертежам в 1938 году, как первый православный храм в Америке.

— Я в курсе этой истории, — охотно отозвался Роберт Фердинанд Вагнер II, — я переговорю с губернатором Калифорнии, мы с ним приятели… Надеюсь, он не откажет мне в этой просьбе и перешлет вам чертежи в ближайшее время.

Обещанные чертежи пришли за десять дней до открытия выставки. Неутомимый Джон Хеннесси, которого владыка Иоанн сделал своим представителем на Всемирной выставке, сумел проделать почти невозможное: отыскал с десяток высококвалифицированных плотников, которые за неделю возвели часовню. Сама часовня получилась настоящим произведением искусства. Посетители выставки, останавливаясь перед павильоном Русской православной церкви, с восторгом взирали на часовню.

После окончания работ по строительству часовни архиепископ Иоанн отправился к митрополиту Леонтию и застал его молящимся в своей коморке. Стараясь не потревожить владыку, он опустился рядом с ним на колени перед иконой Казанской Божьей Матери. После почти часовой совместной молитвы Леонтий, имевший склонность к религиозным беседам, завел разговор о почитаемом православной церковью блаженном Августине[75]. Говорить о главном оба не спешили, а когда выпили чайку и побаловали себя в честь предстоящего праздника жесткими пряниками, архиепископ Иоанн рассказал о том, что переговорил с Анной Митчелл-Хеджес, которая согласилась оставить икону по приемлемой цене на время проведения выставки.

Митрополит удовлетворенно кивнул и сдержанно произнес:

— Это хорошо. Вижу, что у тебя все получается.

— Пойду я, Ваше Высокопреосвященство. Завтра открывается выставка, нужно подготовиться.

— Иди… Но только я тебе вот что хочу сказать… — слегка посуровел глава Американской православной церкви: — Выкупить Казанскую икону Богородицы из частных рук, конечно, дело богоугодное. Возможно, оно и свершится… — Он перекрестился на образа, стоявшие за аналоем. — Предоставленную нам возможность мы должны разумно использовать во славу Божию, на защиту православной церкви, подсказать верующим, каковых будет немало на Всемирной выставке, что православные пути находятся и в Америке. Показать всем, что православная вера не умерла, она будет жить, даже находясь в изгнании! В древние времена мы даже прятались в катакомбах, но веру свою сохранили, а уж большевиков как-нибудь да переживем.

Через три часа из хранилища банка Bank of America[76] в строжайшей тайне вывезли Чудотворную Казанскую икону Божьей Матери и в сопровождении трех полицейских автомобилей повезли в Флашинг-Медоус — Корона-Парк, где размещалась Всемирная выставка 1964 года.

Уже въезжая на территорию парка, полицейские машины притормозили, разглядывая издалека символ выставки: огромную, около сорока метров в диаметре, сферу, на которой к стальным кольцам меридианов и параллелей были прикреплены континенты…

В Православном павильоне пахло свежей стружкой. Тесаные цвета слоновой кости бревна дышали чистотой и опрятностью. Внутреннее убранство храма соответствовало православным традициям. На восточной стороне к стене была прикреплена Чудотворная икона, защищенная пуленепробиваемым стеклом, перед нею стоял аналой, на котором лежало Евангелие. Верующим придется любоваться святыней с расстояния вытянутой руки. Сорвать икону со стены было невозможно, кроме надежных креплений, к ней была проведена сигнализация. В нескольких шагах от Чудотворной, стараясь держаться неприметно, находился секретный агент, готовый в случае возможного покушения на святыню защитить ее.

Всемирная Международная американская выставка открылась 22 апреля 1964[77] года и во многом была посвящена политической тематике. По мнению организаторов выставки, современный мир стремительно уменьшался, в то время как окружающая его Вселенная все более расширялась и предоставляла человечеству немалые возможности для дальнейшего изучения ее бескрайних пространств. Организаторы стремились показать передовые технологии, позволившие буквально пробить небесный потолок и вырваться в открытый космос. Как разумный противовес достижениям техники также был сделан упор на духовную составляющую, в частности, на достижения американской культуры. Среди этих грандиозных проектов православный павильон с Казанской иконой Божьей Матери сумел отыскать для себя небольшое местечко неподалеку от всемирно известной скульптурной композиции «Пьета» (Мария с усопшим Христом на коленях), созданной титаном эпохи Ренессанса Буонарроти Микеланджело в конце XV века.

Как ни готовься к важному событию, но часто оказывается, что все равно что-то упущено. Поэтому управляющий делами митрополии и Нью-Йоркской епархии Ириней волновался более других.

— С чего начнем, владыка? — обратился он к архиепископу Сан-Францисскому.

— С молитвы, брат мой, — отвечал владыка Иоанн, — с молитвы!

— Час, оставшийся до открытия, они провели на коленях, читая молитвы перед Заступницей.

— А теперь благослови нас, — посмотрел на управляющего Нью-Йоркской епархии владыка Иоанн. — Все-таки ты здесь хозяин, а мы у вас в гостях.

— Чего уж там, одно дело исполняем, Божье! Пусть все исполнится так, как нами задумывалось, а Чудотворная пусть вернется, наконец, домой! А если что не так пойдет по скудоумию нашему… Надоумь нас, Господь, на путь праведный. Благословляю пение молебнов и чтение акафистов.

Народ хлынул так, что разом заполнил все помещения выставки. А в Православном павильоне люди подолгу стояли перед Казанской иконой Богородицы, создавая снаружи длинные очереди и подогревая всеобщий ажиотаж. Многие, увидев святыню впервые, вставали на колени и молились.

Первый день пролетел как одно мгновение. Священники, бывшие в Православном павильоне, разъясняли посетителям особенности православной веры. Пересказывали житие святых, приводили примеры страдания за святую веру от рук большевиков.

Каждый из священников словно открыл в себе миссионерский талант и подолгу, не считаясь со временем, со страстью первых христиан, рассказывал о трудном пути православной церкви.

Поздно вечером, уже после закрытия выставки, владыки все еще не спешили расходиться и в небольшой комнатке для персонала провели духовный совет, подводя итоги прошедшего дня.

Посетителей пришло даже гораздо больше, чем мы ожидали. Наша работа должна иметь строго миссионерский характер. С завтрашнего дня начнем совершать в Православном павильоне службы, читать молитвы, будем эффективно использовать каждую минуту. Кое-какие деньги подошли, — осторожно высказался архиепископ Ириней, — если так будет каждый день, то мы сумеем не только погасить наши долги перед банком, но даже немного отложим на выкуп иконы. Нужно расширить наше предприятие. Я вот что предлагаю, — обвел он присутствующих пристальным взглядом. Тонколицый и кареглазый, с широкой окладистой бородой, он смотрелся эталоном мужской красоты, похожий на былинного витязя. Обладая сочным низким голосом, какой встречается у оперных певцов, Ириней не столько произносил свои проповеди, сколько исполнял. Его проповеди привлекали огромное число слушателей: он завораживал и околдовывал. Среди его постоянной паствы было немало женщин, и священники подшучивали над молодым владыкой, мол, они ходят на его проповеди, чтобы полюбоваться статью иерарха и послушать дивное звучание его баса. — Я предлагаю сделать магнитофонную запись на английском языке, в которой расскажем краткую историю православия в России и в Америке, где будут освещены яркие и конкретные случаи страдания верующих за православную веру. Вспомните Соловки[78], где были собраны едва ли не все иерархи России, разве их непримиримость — не образец мученичества и духовной отваги и стойкости… Ведь ни один из них не отказался от своей веры! Даже под угрозой смерти… А по церковным праздникам на Соловках, несмотря на запреты, священники совершали крестный ход в полном облачении, с иконами и крестами…

— Братья, нужно помнить, какая ответственность пала на наши плечи, — заговорил митрофорный протоиерей Алексей Иона. — Мы доказали, что наш павильон стал миссией христианской веры, миссией почитания Матери Божией, миссией сострадания к гонимой большевиками русской Православной церкви, сострадания ко всем христианам в мире. Братия, я обратил внимание на то, что в нашем павильоне было много католиков, протестантов, а значит, наша святыня нужна всему христианскому миру. Только здесь, на Всемирной выставке, вдруг выяснилось истинное значение Чудотворной иконы Казанской Богородицы. Я вам больше скажу: она настолько велика, что она не умещается в прежних пределах. Ее значимость уже давно перешагнула пространство, в котором она находилась ранее. Можно с полной уверенностью утверждать, что Явленная стала святыней для христиан всего мира.

— А как обстоят дела с календарями, что мы напечатали перед началом выставки? — спросил протоиерей Иона.

— Они уже почти закончились. Спрос на них увеличивается с каждым днем, — вступил в разговор протоиерей Николай Ющак.

— Мы уже сделали заказ на календари, — поддержал разговор архиепископ Иоанн Сан-Францисский. — В ближайшее время нам должны распечатать еще пятьсот тысяч календарей с изображением Чудотворной. Редко кто уходил с выставки без этого календаря. Рядом с часовней мы поставили крохотный киоск, где каждый желающий может приобрести Библию, Евангелие на русском или английском языке, духовную литературу, жития святых, репродукции Казанской иконы Божьей Матери. Я беседовал с организаторами выставки, они мне сообщили, что со дня надень должен выйти в продажу официальный альбом ярмарки, где Православному павильону и Казанской иконе Божьей Матери отведена целая страница. Изображение иконы сейчас можно встретить не только в России, но и в других странах: в Польше, Италии, Германии, в Дании, даже в Ватикане… Было очень трогательно смотреть, когда верующие из разных стран мира, стоя перед ней на коленях, с четками в руках, клали поклоны.

— А вы знаете, я был очень тронут, когда увидел, как перед иконой с благоговением и восхищением преклонили колени испанцы, — поддержал говоривших протоиерей Николай Ющак. — Я подошел к ним и спросил, не нужна ли моя помощь? А они мне ответили, что им в их бедах сумеет помочь только эта Чудотворная икона. А еще они сказали, что это самое правдивое изображение Девы Марии. Я тогда спросил у них: откуда у них такая убежденность? Ведь они же не могли видеть Богоматерь. Тогда они мне ответили: «Мы чувствуем это сердцем. Мы хотели помолиться, но не сумели найти подходящих слов, чтобы выразить всю глубину чувств, которые мы сейчас испытываем».

— За эти дни перед иконой было пролито много слез, — согласился архиепископ Ириней, — но все они были очистительные. Постарайтесь сделать так, чтобы атмосфера в часовне и вокруг нее была светлой и некоммерческой, как можно более духовной. Миссионерское дело, конечно же, очень важно, но, напомню, что это не отменяет того, что мы должны выкупить икону из частных рук и оплатить расходы по павильону. — Дело движется, правда, не так быстро, как бы нам того хотелось.

— Бог не оставит нас, — выдохнул архиепископ Ириней. — Свершится так, как задумано. Каждый день молюсь, надеюсь, что все наладится и икона вернется в православный мир. Считайте наше духовное дело крестовым походом по выкупу иконы из частных рук.

Всемирная Международная выставка завершилась. Как следовало из заключения экспертной комиссии, — закончилась полным крахом! Организаторы выставки проводили неэффективное финансирование. Все началось еще во время первого сезона 1964 года, когда на организацию ярмарки денег было потрачено больше, чем было получено прибыли от покупателей. Стремясь компенсировать значительные расходы, руководители подняли цену за вход в павильоны, что оттолкнуло немалую часть желающих посетить выставку. Уже в конце сезона стало понятно, что ярмарка находится на грани банкротства, а на второй год ситуация только усугубилась.

Все павильоны выставки вследствие всевозможных причин, в том числе вполне объективных, завершили свою работу со значительными убытками. Но если павильонам, принадлежавших государствам или крупнейшим индустриальным предприятиям, такая потеря ничем серьезным не грозила, то для частного небольшого бизнеса и некоммерческих предприятий, в число которых входил и Православный павильон, не имевший значительной материальной поддержки (разве что кроме пожертвований от частных лиц и скромного дохода от репродукций Казанской иконы Божьей Матери), это означало самую настоящую катастрофу. Долги по павильону оказались огромными и их следовало выплатить. Только откуда взять деньги?

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский подошел к иконе и долго рассматривал святое изображение. Коснулся прохладных бриллиантов, закрепленных на ризе. Многие ювелиры, приходившие в Православный павильон, с большим интересом рассматривали драгоценные камни, утверждая в один голос, что большинство из них очень старой обработки. Особое внимание они уделяли четырем большим изумрудам, расположенным слева от головы Богородицы, и двум — справа от нее, отличавшимся от всех остальных камней огромными размерами. По общему мнению ювелиров, они имели происхождение из библейских изумрудных шахт царя Соломона. Гнезда в окладе для этих камней были сделаны строго по их размеру, что указывало на античность самой ризы. Остальные изумруды добывались в изумрудных копях Урала. В своем большинстве алмазы, буквально покрывавшие ризу, были добыты в Пермском крае, а также в алмазных копях Урала.

Ювелиры из Англии предложили за изумруды приличную сумму, которая покрыла бы все расходы, но такой вариант иерархами даже не рассматривался, в глазах всякого православного это выглядело настоящим святотатством.

Через час должен был начаться Малый собор епископов, на который архиепископ Иоанн был призвал специальным приглашением, что ничего хорошего ему не сулило. Но не пойти было невозможно.

Малый собор епископов проходил в Нью-Йорке в Синодальном Доме, расположенном на 93-й улице и принадлежавшем в недалеком прошлом бизнесмену Палмера-Байкеру. Этот большой дом был выкуплен бостонским банкиром Сергеем Семенко и подарен митрополиту Анастасию[79] в знак признательности за то, что тот в период Гражданской войны помог его семье выехать из России, а ему самому поступить в Гарвардский университет.

Передавая митрополиту документы на владение домом, банкир Семенко сказал:

— Не по чину Первоиерарху Русской зарубежной церкви ютиться в непрезентабельном помещении на окраине города.

— Мне все равно из какого места Божье слово нести, — равнодушно ответил митрополит. — А вот для братии, чтобы собираться, место не помешает. У нас немало общих дел.

Просторный большой зал был переоборудован под соборный храм Во Имя Иконы Божьей Матери «Знамение». Иконы для иконостаса написал архимандрит и иконописец Киприан[80]. Главная столовая была переоборудована под храм Во имя преподобного Сергея Радонежского, где ежедневно совершались богослужения. В главной гостиной размещался Синодальный зал, в котором проводились заседания Архиерейского Собора. В небольшой комнатке на первом этаже проживал митрополит Анастасий.

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский пришел точно в назначенное время. Епископы расположились на своих местах, свободным оставался лишь один стул, находившейся на противоположной стороне от председательствующего архиепископа.

Впервые Собор проходил без митрополита Анастасия, вышедшего на покой в прошлом году из-за преклонного возраста. Вместо него теперь председательствовал митрополит Нью-Йоркский и Восточно-американский Филарет[81], выбранный в прошлом году Священным Синодом третьим первоиерархом Русской православной церкви заграницей с титулом Блаженнейшего и с правом ношения двух панагий и преднесения креста[82].

Поздоровавшись со всеми, владыка Сан-Францисский сел на свободный стул.

— Вы знаете, по какой причине мы вас пригласили? — припустив в голос строгости, спросил митрополит Филарет.

— Не совсем, Высокопреосвященнейший владыка, — отвечал Иоанн.

— На вас за последние два года поступило много жалоб, — как бы сочувствуя, разъяснил председательствующий, — и мы решили разобраться со всем этим. Прихожане говорили, что во время Святого тура икону охраняли с оружием в руках. Чего быть не должно… Люди ходят к ней молиться и между верующим и иконой не должен стоять человек с оружием. Затем у вас были украдены деньги, на которые планировалось выкупить икону из частных рук. Несмотря на клятвенные заверения, вы не сделали ничего из намеченного. Среди священников бытует мнение, что устройство Православного павильона на Всемирной выставке, всевозможные статьи в прессе о Чудотворной, предполагаемый выкуп святого образа — это сугубо личное ваше предприятие для поднятия своего авторитета среди верующих. Не совсем понятно, как вами были потрачены деньги, вырученные во время Всемирной выставки.

Архиепископ Иоанн помрачнел. Душа выжжена, словно кусок пустыни. Конечно же он ожидал, что разговор будет сложным. Даже предвидел, какие возникнут обвинения, и подумал, как следует отвечать на них. Но ему не пришло в голову, что обвинения окажутся столь суровыми. И уж тем более не мог вообразить, что инициатором такого разговора станет митрополит Филарет, всего год назад сменивший митрополита Анастасия, сложившего с себя полномочия по собственному желанию.

Слабохарактерный, тяготившийся административными и церковными делами, предпочитавший перекладывать их на других, митрополит Филарет вскоре попал в зависимость к протопресвитеру Георгию Граббе[83], который вскоре стал и духовником главы церкви. Филарет не решал ни одного вопроса, не посоветовавшись с духовником. Иоанн Сан-Францисский не без основания полагал, что вызов его на Малый собор епископов — не что иное, как козни «серого кардинала» протопресвитера Георгия, с которым у него складывались непростые отношения.

Хмуро посмотрев на Граббе, смиренно сидевшего рядом с молодым первоиерархом, архиепископ Иоанн заговорил, четко выговаривая каждое слово:

— Вы обвиняете меня в корысти и злоупотреблениях. Пытаетесь опорочить меня как архиерея митрополии. Только где же тут корысть, если все священники, работавшие в Православном павильоне, принципиально отказались от всякой оплаты и даже тратили свои личные сбережения, отказываясь от возмещения расходов. А расходы на выставку оказались высокими, чего мы никак не ожидали.

— Вы нас убеждаете в том, что траты на выставке были непомерно большими, хотя нам доподлинно известно, что земля на выставке для Американской православной церкви была предоставлена даром. Так где же тут правда?

— Но вы забыли сказать, что расходы по строительству часовни, включая материалы, всецело легли на Сан-Францисскую епархию. Мы предпринимали попытки заинтересовать администрацию Калифорнии поучаствовать во Всемирной выставке, но, к сожалению, наши усилия были тщетны, — возразил владыка Иоанн.

— Именно тогда вы решили взять ссуду? — хмыкнул протопресвитер Георгий.

— Да… Если бы я не пошел на этот шаг, то строительство Православного павильона было бы невозможно, — твердо отвечал архиепископ Иоанн.

— Куда поступали деньги от пожертвований, продажи духовной православной литературы и репродукций иконы? — задал очередной вопрос протопресвитер Георгий.

— Все деньги до последнего цента уходили на оплату расходов по павильону и для выкупа иконы, — стараясь не поддаться эмоциям, сдержанно пояснил Иоанн.

— Говорите, что деньги шли на икону? Тогда почему же она до сих пор не выкуплена? Вы собирали на нее деньги почти два года, у вас был тур с иконой по Америке и Канаде, а это довольно продолжительный срок… Но вы так и не сумели собрать причитающиеся деньги и выкупить Казанскую икону Божьей Матери у госпожи Митчелл-Хеджес.

— В этом святом деле не все шло для нас гладко. Мы много разъезжали по континенту во время святого тура. Старались заехать в каждый православный храм, но не все православные отцы желали видеть святой Чудотворный образ иконы в своих приходах. Поэтому пожертвования были значительно ниже, чем нам представлялось поначалу.

— Вот как? — удивился митрополит Филарет. — И какова же причина их нежелания?

— Клирики говорили, что святая икона должна размещаться в монастыре или в каком-нибудь храме, где каждый верующий имел бы к ней свободный доступ, чтобы помолиться перед ней, а не возить ее по приходам для сбора денег.

— Мы вас поняли, — произнес митрополит Филарет. — У вас есть что-нибудь еще, что вы хотели бы нам сказать?

— Если меня в чем-то и можно упрекнуть, то только в миссионерстве ради Божьего дела.

— Хорошо. Мы вас внимательно выслушали и примем решение по вашему делу, а сейчас можете идти.

Малый собор епископов архиепископ Иоанн Сан-Францисский покинул в тревожном состоянии. Епископскую клятву он не нарушал, всегда, как мог, хранил чистоту и целостность православного вероучения. За что же его могут наказать? За усердие во благо церкви? За приверженность к Никео-Цареградскому символу[84], пришедшему с самого начала бытия церкви? Или станут инициировать отрешение его от места? Владыка Иоанн зажмурился, стараясь заглушить боль, как если бы вознамерился вытащить осколки из разбитого сердца. «Не осмелятся, это уже церковный суд».

Целый день архиепископ провел в тревожном ожидании.

На следующий день владыка Иоанн явился в Православный павильон ранним утром. Его встретил Джон Хеннесси, смущенный и раздосадованный, он протянул Иоанну Барковичу конверт:

— Только что был у организаторов выставки, они мне передали вот это письмо.

— Что в нем?

— Решение Малого собора епископов. Отец Иоанн, я возмущен! Возмущен до глубины души! Человек делает все возможное и невозможное, чтобы вернуть икону в православную церковь, а тут такое!

Открыв конверт, Архиепископ Иоанн прочитал:

«Господину Фридерику Питтерсу, организатору Всемирной выставки 1964–1965 годов в Нью-Йорке.

Мы, “Малый Собор Епископов”, выступаем к Вам со специальным обращением. Храм-павильон на Всемирной выставке под патронажем архиепископа Сан-Францисского Иоанна, организовавшего кампанию по выкупу святого образа и устройства павильона, в действительности представляет собой сугубо личное предприятие владыки Иоанна, не имеющего никакого отношения к Русской православной церкви заграницей. Пользуясь своим положением и прикрываясь Чудотворной иконой Казанской Божьей Матери, он проводил сбор средств с прихожан. Организовал Павильон, в котором продаются духовная православная литература и репродукции икон. Финансовые поступления не имеют отчетности и в своем большинстве проходят мимо Русской православной церкви. Мы просим Вас закрыть незаконное предприятие.

Божьей вам милости.

Малый Собор Епископов.»

— И что вам ответили организаторы на это письмо? — спросил архиепископ, складывая бумагу вчетверо.

— Сказали, что не станут обращать на него внимания. И все это неправда! Все прекрасно знают, как вы трудитесь, Ваше Высокопреосвященство. Не для себя, для церкви стараетесь! У вас безупречная репутация.

Спасибо за поддержку, я просто так это не оставлю. Я буду обращаться в Большой архиерейский собор! — твердым голосом сказал владыка Иоанн.

Свято-Богородицкий Успенский монастырь жил по афонскому уставу, по порядку, заведенному некогда архимандритом[85] Ефремом[86], переехавшим около двадцати лет назад в Калифорнию: монахи на послушаниях работали днем, а ночью молились — кто в келье, а кто в храме, в будние дни просыпались в час ночи и при лампадке читали Иисусову молитву[87], каждый в своей комнате, да еще с поясными поклонами. А еще зачитывался акафист[88] Пресвятой Богородицы и в молитвах обращались к ней, и как можно чаще, потому что она и защитница, и заступница.

Духовный стратег, опытнейший в брани против страстей и бесов и истинный богоносец архимандрит Ефрем молился вместе со всеми, не уступая в усердии молодым монахам. Первостепенное значение он придавал Иисусовой молитве, которая помогала увидеть свои грехи, даже совершенные много лет назад.

Сегодняшнее утро как-то не заладилось с самого начала. Архимандрит пытался сосредоточиться на молитве, но дьявол всякий раз искушал, старался отвлечь его от главного и заставлял думать о чем-то посторонним и мирском. Отцу Ефрему приходилось проявлять немалые волевые усилия, чтобы постараться быть внимательнее. Совершенно неожиданно ему припомнился давний грех, от которого до сих пор сводило скулы. Тогда ему было десять лет, а его младшему брату — восемь. В одной из прогулок по лесу брат, шедший первым, провалился в топкую яму. Все произошло настолько быстро, что через минуту топкая жижа добралась до самого его горла. Пораженный случившимся, Ефрем даже не успел сообразить, что следует протянуть брату палку и попытаться вытащить его, а только окаменело смотрел на то, как наполнялись ужасом глаза младшего брата, и как трясина неумолимо засасывала его в себя.

После того несчастья им было прочитано бесчисленное количество молитв, были совершены десятки тысяч поклонов, он несметное количество раз просил прощение у погибшего брата и, вспоминая его глаза, отчетливо понимал, что тот его не простил.

Архимандрит Ефрем до боли сжал челюсти и совершил поясной поклон. Через Иисусову молитву верующий получает возможность видеть свое прошлое, все свои грехи, совершенные за всю жизнь, которые адским калейдоскопом проносятся перед его глазами. Каждый раз, когда припоминается какой-то грех, пусть даже совершенный в далеком прошлом, полагалось исповедаться Богу. Миновал уже не один десяток лет, как младший брат утоп в трясине, и уже около сорока лет он носил монашеский клобук, но не проходило и дня, чтобы он не вспомнил погибшего брата и не просил у него прощения.

Прочитав молитву, архимандрит распрямился, — следовало идти в храм, где скоро должна начаться служба — утреня и литургия, которая продлится три часа.

Легонько постучавшись в дверь, вошел игумен.

— Что скажешь, владыка? — спросил его архимандрит.

— Мне сообщили, что Малый Собор Епископов обвинил архиепископа Иоанна в халатности. Денег на погашение долга у него нет. Попытались опорочить его как архиерея митрополии, а выкуп Казанской иконы Божьей Матери считать его частной инициативой, о чем сочинили специальное обращение к устроителям ярмарки.

— Вот она, человеческая благодарность. Архиепископ днями и ночами на выставке пропадал, все делал для того, чтобы икону выкупить, собственную гордыню изничтожил. Стоял у входа, как швейцар, каждого благословлял, каждому доброе слово говорил, каждому образ святой дарил. А они его в стяжательстве обвиняют. От недоброжелателей это идет! От зависти! Не отдам я им Иоанна! Поставлю вопрос на Большом архиерейском соборе, а уж он пусть решит по праву.

— Так куда мы сейчас, батюшка?

— В храм молиться, а уж там пойдем к архиерею Иоанну. Кто же его поддержит, если не мы.

Ровно в одиннадцать часов в комнатку при церкви, занимаемую архиепископом Иоанном, вошли восемь священников, все — члены комитета Свято-Богородицкого Успенского монастыря. И без того небольшая комнатка стала и вовсе тесной.

— Чем обязан, братья? — невольно подивился столь неожиданному вторжению архиерей, поднимаясь.

— Знаем мы о твоих заботах, владыка. Пришли помочь тебе. Ты уж прости своих обидчиков, они не ведают, что творят. Гордыня в них возобладала, дьявол искусил. А пришли мы для того, чтобы сказать тебе: не один ты, твоя миссионерская деятельность каждому православному нужна. Теперь в каждом уголке мира знают, что православие есть и в Америке, что оно живет, развивается, мы строим храмы, наша паства расширяется, и не только за счет русских, но и за счет большого притока американцев. И всем мы несем Божье слово. Православный павильон в последние два года стал духовным свидетельством о жизни православия в Америке. Мы поддерживаем тебя во всех твоих начинаниях и сделаем все возможное, чтобы помочь тебе. Вся братия за тебя горой!

— Не ожидал, — растрогался архиерей. — Спасибо за добрые слова, за поддержку. Вы пришли, а мне даже угостить вас нечем.

— До того ли, — отмахнулся архимандрит Ефрем. — Не чай пришли пить с печеньем.

— Помощь мне не нужна, — нахмурился архиепископ Иоанн, — все в руках Божьих.

— Мы рабы Божьи, вот Господь и отправил нас протянуть тебе руку помощи. Выслушай нас.

— Слушаю вас, братия.

— Заложенный дом нужно продать, а что не хватит, мы внесем свои деньги. Что Господь нам послал.

— Мне лично и моим людям ничего не нужно, за свою работу мы деньги не берем, но рабочих и охрану, что трудятся здесь каждый день, обижать бы не хотелось. У них семьи, дети…

— Хватит денег и на них. Обижать никого не станем. Как сказано в Писании: «Помоги ближнему». Вот мы и помогаем.

— Даже не знаю, как вас и благодарить, — растрогался архиерей Иоанн.

— Бога благодари, он поможет. Пойдемте, братия, нам еще помолиться нужно…

А еще через неделю Большой архиерейский собор отменил неправомерное решение Малого собора епископов.

За прошедшие два сезона Православный павильон сделался духовным центром православия. Вместе с завершением выставки заканчивалась и сказка под названием «Казанская икона Божьей Матери». Собрать нужную сумму для выкупа иконы не удалось и в этот раз. Следовало расстаться с мечтой, с иконой, и это было особенно трудно.

Стоя в сторонке, архиепископ Иоанн наблюдал за тем, как рабочие разбирают павильон, аккуратно складывая в сторону доски. То, что еще вчера называлось павильоном-храмом, теперь превращалось в гору струганых досок. Вряд ли из них возможно воздвигнуть новый храм. Скорее всего, эти крепкие доски используют для очередного строительства. И то, что недавно называлось алтарем[89] и поминальным столом[90], превратится в опоры, балки, полы; пойдет на сараи да курятники…

В углу помещения в бронированном сейфе находилась всеми забытая Казанская икона Божьей Матери. Сейчас было как бы не до нее.

Смотреть на этот процесс разрушения архиепископу Иоанну Сан-Францисскому было невыносимо. Немного постояв печально, словно у свежего погоста, он быстрым шагом направился к выходу.

Вернувшись в свою крохотную комнатенку, долго не мог сосредоточиться. Все валилось из рук и складывалось не так, как он представлял. Хуже всего было то, что он остался непонятым братьями. Выслушал немало необоснованных упреков, от которых разрывалось сердце. Казалось, что несправедливости не будет конца.

Успокоение пришло после того, как он прочитал молебен сердцем[91]. Камни, тяготившие душу, словно раскрошились и исчезли. Стало легко и светло. Самое время, чтобы приступить к главному.

Благостной вестью упал на чистый лист бумаги солнечный луч. Архиепископ Иоанн некоторое время сидел в глубокой задумчивости, а потом шариковая ручка уверенно заскользила по бумаге.

«Уважаемая мисс Анна Митчелл-Хеджес.

К сожалению, несмотря на все предпринятые усилия, нам не удалось набрать за два прошедших года необходимой суммы для выкупа Чудотворной Казанской иконы Божьей Матери… — Подробно, не жалея бумаги, архиепископ Иоанн на шести страницах расписал все перипетия и усилия, приложенные для сбора денег, где было немало, как печальных, так и трогательных моментов. Он как будто бы заново переживал то состояние, в котором жил прошедших два года. Но больше всего было светлых и радостных мгновений, потому что все это время нелегкий путь освещало присутствие Чудотворной Казанской иконы Божьей Матери. — Нам известно, что Вы христианка и всегда хотели, чтобы икона вернулась в церковь, этого хотел и Ваш покойный отец, о чем он написал в своем завещании. Может, Вы сочтете уместным передать Казанскую икону Божьей Матери в дар Русской православной церкви заграницей?.. Со своей стороны иерархи Православной церкви в Америке гарантируют Вам, что Святыня, Чудотворная Казанская икона Божьей Матери вернется в Россию, как только в стране прекратятся гонения на Христову веру и Православную церковь. Россия будет иметь право владеть своим священным имуществом, по воле лихолетья оказавшимся на чужбине.

Мы понимаем, что с Вашей стороны принятие такого предложения будет большой жертвой. Мы предлагаем Вам посильную компенсацию, а именно то, что собрали на Всемирной выставке за прошедшие два года.

Надеюсь, что в нашем лице вы отыщете добрых друзей, которые всегда готовы протянуть Вам руку помощи и дружбы.

С любовью о Господе, архиепископ Сан-Францисский Иоанн».

Анна Митчелл-Хеджес уже собралась выходить, как вдруг прозвучал продолжительный звонок. Открыв дверь, она увидела почтальона, стоявшего на пороге и державшего в руке большой конверт.

— Мисс Митчелл-Хеджес, вам заказное письмо. Распишитесь, пожалуйста.

Расписавшись и забрав письмо, Анна закрыта дверь. Заказное письмо пришло из епархии Русской православной церкви в Америке. Неужели собрали необходимую сумму? А ведь поначалу у нее имелись серьезные сомнения в такой возможности. Полгода назад архиепископ Иоанн сообщал, что собрано всего лишь двести пятьдесят тысяч долларов. Но он заверил, что его команда не собирается сдаваться и делает все возможное, чтобы выкупить икону, для чего церковью привлекаются многочисленные меценаты.

Торопливо распечатав письмо, Анна Митчелл-Хеджес внимательно вчиталась в текст, мрачнее с каждой минутой.

Дочитав письмо, она аккуратно вложила его в конверт и положила на стол. После чего вытащила из буфета граненую бутылку виски и плеснула немного на самое донышко тяжелого стакана. Двумя глотками выпив содержимое, она закурила. К высокому потолку потянулась седая прядка ароматного дыма.

Поездка за город в компании Альфреда отменялась. Наверняка сейчас он стоит в тягостном ожидании на углу улицы Бейкер-стрит и ждет, когда она, наконец, соизволит явиться. Пусть подождет, ему не привыкать.

Пустив тонкую упругую струйку дыма в потолок, Анна задумалась. У нее были серьезные планы на деньги, которые она рассчитывала выручить от продажи иконы. Теперь им не суждено исполниться. И никакие молитвы, даже самые усердные, здесь не помогут.

Сигаретный дым под потолком плел замысловатые кружева. Хмель понемногу овладевал ее телом. Сейчас ей было лень даже шевелиться, не то что куда-то ехать, и тем более бродить по городу. Она планировала купить большую квартиру в центре Лондона, выделить деньги на роскошную обстановку и целый год путешествовать по всему миру, наслаждаясь жизнью. В конце концов, в молодости она много времени провела в экспедициях, а потому заслужила достойную жизнь.

Следовало написать ответ, не откладывая дело в долгий ягцик. Бескомпромиссный, жесткий, — пусть священники уяснят, наконец, что Анна Митчелл-Хеджес не занимается благотворительностью, не настолько она богата, чтобы разбрасываться наследством. Церковь привыкла к тому, что неизменно получает какие-то дары или богатые пожертвования. Для них приобретение очередной иконы — это рядовой эпизод, а для нее — потеря целого состояния. И так уж она немало упустила, пока икона находилась в американской епархии. А этот архиепископ Иоанн даже слова не проронил о причитающейся ей компенсации. Придется им напомнить, благо, что у нее на руках имеются все юридические документы.

Взяв чистый лист бумаги, Анна Митчелл-Хеджес принялась за письмо.

«Владыка Иоанн!

Вынуждена Вам сообщить, что в последнее время я испытываю острые материальные затруднения. Очень сожалею, что вам так и не удалось собрать за два прошедших года оговоренную нами сумму.

Деньги, предложенные Вами, не соответствуют значимости экспонируемой на Всемирной выставке иконы. Я вынуждена отказаться от Вашего предложения и искать других покупателей, способных достойно заплатить за шедевр византийского искусства.

Прошу вас предпринять усилия для скорейшего возвращения иконы в Англию.

Да хранит Вас всемилостивейший Господь, по молитвам Пречистой Богородицы и Девы Марии и всех Святых, многие и благие лета!

Владелица Чудотворной Казанской иконы Богородицы мисс Анна Митчелл-Хеджес».

Запечатав письмо, Анна тотчас позвонила Фрэнку Дорланду:

— Фрэнк, я к тебе с плохими новостями.

— Что случилось?

— Американская православная церковь не сумела набрать нужной суммы за Чудотворную икону.

— Вы хотите преподнести им эту икону в дар? — осторожно поинтересовался управляющий.

— И не подумаю, — фыркнула Анна. — Они и так заработали на мне немало денег, а еще и обманули. Обещали собрать миллион долларов, однако у них не получилось набрать даже половину! Я у вас хотела спросить… Вы как-то обмолвились, что ваш банковский сейф в Барклейс[92] сейчас пустует.

— Именно так. Вы что-то хотели в нем разместить?

— Скоро из Америки прибудет икона Богородицы, и я бы хотела положить ее в ваш банковский сейф.

— Разумеется, мисс Митчелл-Хеджес. Она будет в надежном месте. И пока она будет там находиться, я поищу надежных покупателей. Только я посоветовал бы вам немного снизить цену.

— Вы поищите покупателей, но цену сбрасывать я не намерена. Наоборот, я ее подниму.

— Как скажете, мисс. Будут еще какие-нибудь распоряжения?

— Пока никаких, — отвечала Митчелл-Хеджес и положила трубку.

Хмель понемногу улетучился. Задышалось свободнее. На одну проблему становится меньше. Пожалуй, можно отдохнуть за городом и пообедать в хорошем ресторане, запивая еду хорошим вином. Зачем лишать себя маленьких радостей…

Пора идти, наверно, Альфред заждался, не хочется потом смотреть на его обиженную физиономию.

Икона лежала в бронированном сейфе английского банка, за ее безопасность беспокоиться не приходилось. Анна Митчелл-Хеджес, вверив судьбу иконы своему управляющему Фрэнку Дорланду, казалось, даже позабыла о ее существовании. Во всяком случае, так могло показаться. В действительности это было не так. Умная, расчетливая, умевшая смотреть в завтрашний день, она своими холеными тонкими пальцами крепко держала все нити своего немалого хозяйства и уж, конечно, не могла позабыть о Чудотворной иконе, представлявшей для нее большую ценность. Не бедствующая, получившая по наследству немалое состояние, Анна имела авантюрный склад ума, а потому нередко влезала во всякие сомнительные предприятия. И она всегда оставалась в выигрыше, приумножая свои и без того немалые накопления.

Прошло два года и однажды мисс Митчелл-Хеджес вновь заговорила с управляющим о Чудотворной Казанской иконе, которая, как казалось, была давно ею забыта.

— Надеюсь, икона по-прежнему находится в бронированном сейфе банка Барклейса? — спросила она во время одного обеда, держа в руках бокал с мартини.

— Охрана в банке не хуже, чем в королевской сокровищнице, — серьезно заверил Фрэнк Дорланд: — Советую вам как-нибудь сходить в банк и убедиться в его надежности.

— Я вам доверяю, Фрэнк, — подцепив вилкой крохотный кусок белорыбицы, она запила его глотком белого вина. — Уверена, что вы не пустите меня по миру, — улыбнулась баронесса. (С недавнего времени мисс Митчелл-Хеджес приобрела титул, чем невероятно гордилась.)

Даже если бы я поставил цель разорить вас, то у меня все равно ничего не получилось бы. Вы слишком богаты, — с серьезным видом ответил управляющий, принимая игру Анны.

— А вы безнадежный льстец, — широко заулыбалась Анна. — Но сейчас я хотела бы поговорить с вами не об этом. — Что вы думаете, если я выставлю икону на аукцион?

— Чудотворная икона может попасть в частные руки и навсегда станет недоступной для церкви. А ваш батюшка этого не желал, — сдержанно напомнил управляющий.

— Это мое решение… Сделайте то, о чем я вас попросила.

— Хорошо, я сегодня же займусь этим делом. На какой именно аукцион желаете выставить икону?

— А как вы считаете?

— Я бы рекомендовал вам аукцион «Филлипс»[93].

— Почему именно он? — Анна с интересом посмотрела на управляющего.

— На нем хорошо принимают русское искусство и дают за него хорошие деньги.

— Хм, не знала… Все-таки я предпочту аукцион «Кристис»[94]. Вы же знаете, я такая ленивая, а «Кристис» всего лишь в двух шагах от моего дома.

— Хорошо, мисс Митчелл-Хеджес. Сегодня же я зайду к ним и постараюсь их убедить, чтобы они выставили Казанскую икону на ближайших торгах.

— Нужно освобождаться от старых вещей. У меня есть еще одна просьба…

— Слушаю вас, — насторожился Фрэнк Дорланд.

— Пусть мое имя нигде не фигурирует. Запишитесь как владелец иконы.

— Как вам будет угодно.

Чудотворная Казанская икона, наделавшая столько шума на Всемирной американской выставке 1964–1965 годов, неожиданно пропала из новостной повестки. О ней не было никаких сообщений, как если бы она никогда не существовала. Невозможно было найти о ней даже малейшего упоминания, а владелица иконы Анна Митчелл-Хеджес перестала отвечать на звонки и избегала всяких контактов с прессой. Было понятно, что история, произошедшая с ее имуществом, была ей крайне неприятна, и она хотела бы перевернуть эту страницу в своей богатой событиями биографии.

Среди определенных кругов ходило предположение, что Чудотворную Казанскую икону Богородицы купило одно частное влиятельное лицо, и теперь русская святыня висит в холле его дома. Существовала еще одна версия, также имевшая право на существование: икона выкуплена одним частным лицом и находится в одном из неприметных католических храмов, где ей ежедневно молятся поселяне, не подозревая о ее ценности и значимости для всего русского народа. Журналистами высказывалось предположение, что русская святыня похоронена в одном из английских банков в бронированном сейфе и вряд ли всплывет на свет в ближайшее десятилетие.

Уже позабылись события пятилетней давности, буквально всколыхнувшие Америку, когда группа миссионеров разъезжала по дальним и ближним церквям с целью сбора денег на выкуп Чудотворной Казанской иконы. Общество жаждало новых сенсаций, интересовалось актуальными политическими событиями, ломало голову над решением экономических задач. В память о прошлом остались лишь затертые календари с изображением Казанской иконы Богородицы.

А потому весьма неожиданным оказалось известие о том, что Казанскую икону Божьей Матери собираются продать частным лицам. Владельцем Чудотворной иконы числился Фрэнк Дорланд, еще совсем недавно работавший управляющим в одном из поместий Анны Митчелл-Хеджес. Неожиданная новость буквально всколыхнула весь православный мир зарубежья.

Отец Карл Пацельт[95] открыл очередной номер журнала «Кристис», публиковавший лоты произведений искусства, представленных к продаже, и под номером «23» увидел Казанскую икону Божьей Матери. Она никуда не исчезла… Вне всякого сомнения, эта была та самая икона, с которой миссионеры заявлялись в центр Фатимской Божьей Матери в Сан-Франциско. Одна из копий иконы позже заняла свое место в иконостасе, и он ежедневно ставил перед ней свечу.

Размер доски, цвет красок, оклад с ризой, украшенной бриллиантами — все совпадало до малейших деталей. Под фотографией был даже указан телефонный номер для связи с представителем продавца. Несложно представить, как раскалывалась телефонная трубка от желающих приобрести Чудотворную Явленную икону. Далеко не каждому по карману такое чудо, но в мире найдется немало коллекционеров, ценящих русское религиозное искусство и желающих приобрести икону в свою коллекцию. Если такое состоится, тогда «Чудотворная Казанская икона Богородицы» для православного мира будет потеряна навсегда!

Подняв телефонную трубку, отец Карл Пацельт позвонил в Лондон. Через несколько секунд прозвучал бодрый и достаточно молодой мужской голос:

— Слушаю вас.

— Мне бы хотелось переговорить с господином Дорландом.

— Я Дорланд. С кем имею честь беседовать?

— Звоню вам из Америки. Я — отец Карл Пацельт, директор Российского католического Центра Фатимской Божьей Матери в Сан-Франциско. Из журнала «Кристис» я узнал, что вы намереваетесь продать на аукционе Казанскую икону Божьей Матери. Мы бы хотели приобрести эту икону, минуя аукцион. За какую цену вы могли бы нам ее уступить?

— Дело в том, что мы уже определились с покупателем, и я уже хотел снять ее с аукциона.

— Вы не назвали цену, — напомнил отец Карл.

— Три миллиона долларов. У вашей церкви будет такая сумма?

— Сумма действительно немалая, — помедлив с ответом, отвечал отец Карл, — но уверен, что наша церковь предпримет все возможное, чтобы икона не перекочевала в частные руки.

— Вопрос очень серьезный. А позвольте полюбопытствовать, кого именно вы представляете?

— Я представляю католическую организацию «Небесная армия Фатимской Мадонны»[96].

— И чем вы занимаетесь?

— Суть нашей программы состоит в том, чтобы помочь свершиться святым откровениям, услышанным тремя пастушками от Девы Марии в Фатиме[97]. А еще привести к примирению две основные ветки христианства — католичество и православие.

— Я кое-что слышал о вашей организации. Это закрытое общество?

— Совсем нет, в него можно вступить каждый.

— Даже так? И как это сделать?

— Нет ничего проще. От вступающих не требуется членских взносов, не нужно вступать в какие-либо группы. Достаточно дать обещание, что кандидат будет исполнять заветы Божьей Матери.

— Что это за заветы?

— Они тоже очень простые. Чтение молитв, ношение специальной одежды, а также ежедневное пожертвование во искупление грехов мира. Это главные условие. А еще мы хотим изменений в России: возвращения духовности и крушения коммунизма.

— Но зачем вам нужна Чудотворная Казанская икона Богородицы?

— Мадонна с византийской иконы воссоединит всех нас, всех своих детей: католиков, протестантов, православных и поведет их за руку к своему Сыну.

— Сильно сказано. Значит, вы хотите оставить икону себе? — уточнил Фрэнк.

— Вовсе нет! — запротестовал отец Карл. — Церковь приобретет икону, оставит ее до срока у себя в церкви, где ее будут охранять как святыню. А когда в России пробудится духовность, то мы сможем передать ее русским православным. Это икона — не просто изображение Мадонны, в первую очередь это духовное имущество Русской православной церкви, русских людей, страдающих за веру.

— Кажется, я вас понимаю. Сколько вам потребуется времени, чтобы собрать нужную сумму?

— Все в руках Божьих, но думаю, что за год мы соберем необходимую сумму.

— Пусть будет так… Вы довольно убедительно все мне растолковали. Я снимаю икону с аукциона. Но мы бы хотели получить аванс и закрепить юридически наши соглашения.

— Мне нужно сначала переговорить с апостолом Святой Фатимы, а при его одобрении я тотчас свяжусь с вами, и мы подпишем документы.

— Буду вас ждать, — произнес Фрэнк, — только не задерживайтесь, пожалуйста, с ответом, иначе я буду вынужден продать ее другому покупателю. Всего хорошего.

Чаще всего благие дела начинаются ранним утром, а потому уже на следующий день сразу после утренней молитвы Карл Пацельт выехал в штаб Апостолата Святой Фатимы, расположенного на северо-востоке США, в Вашингтоне.

Апостолат занимал большое здание викторианского стиля, построенное в середине XIX века и представляющее собой образец аккуратной неоготики с высоким шпилем и старинными часами над входом. Постояв немного перед резной дверью с высоким козырьком, он еще раз повторил про себя предстоящую речь и уверенно потянул на себя медную ручку. Дверь мягко поддалась, пропустив его в просторный холл с широкой парадной гранитной лестницей, покрытой темно-красной дорожкой, спиралью уходящей в глубину помещений Апостолата Святой Фатимы.

В штабе Апостола отцу Карлу приходилось бывать не раз. Визиты участились в последний год, когда Карла Пацельта назначили ректором Российского Католического центра Фатимской Божьей Матери. Сегодняшняя встреча была согласована, путь из Сан-Франциско до Вашингтона неблизкий, а Карл Пацельт еще рассчитывал переговорить с председателем Совета — отцом Георгом Уилсоном, благо что у них сохранились весьма теплые отношения.

«Небесную армию» в 1946 году основал отец Гарольд Колган. Однажды, серьезно заболев, он был госпитализирован в клинику, где долгие недели молился Мадонне Фатимы во спасение. Когда дела стали совсем плохи, он дал ей торжественный обет, что если исцеление каким-то образом случится, то он посвятит остаток жизни распространению среди верующих своей любви и преданности Деве Марии.

Считавшийся безнадежно больным, отец Гарольд было сумел излечиться, что воспринято окружающими как настоящее чудо. А далее, следуя данной клятве, он принялся регулярно проповедовать пастве о Матери Христа.

Проповеди отца Георга получили невероятный отклик среди верующих, и вскоре он уже имел последователей по всему миру, организованных в ячейки, которые подчинялись национальным центрам Апостолата, а те, в свою очередь, находились в подчинении Международного секретариата.

Международный секретариат являлся организацией, созданной для координации деятельности общества и выполнения политических решений Совета попечителей (небольшой группы из девяти человек из членов Апостольства, представляющих различные региональные центры организации).

Наиболее влиятельным среди них являлся Георг Уилсон, фанатично преданный Непорочному сердцу Святой Марии. Умница и добряк, само воплощение бескорыстности, на его лице всегда сияла радушная улыбка, такая бывает у человека, влюбленного в окружающий мир и людей. В действительности же отец Георг, несмотря на располагающую внешность и доброжелательность, был весьма непростым человеком, и если какие-то действия ему не нравились, то он мог проявить принципиальность и решительность, однако отказывал с неизменной доброжелательной улыбкой на лице. И вот удивительно: проситель, получивший отказ, при этом испытывал к отцу Георгу чувство признательности.

Отец Георг встретил гостя приветливо и крепко, как это бывает между старинными друзьями, обнял его за плечи.

— Знаю, Карл, что ты просто так ко мне не приезжаешь. Наверняка, у тебя имеется какое-то сверхважное дело, требующее немедленного вмешательства Апостолата. Так что давай, выкладывай, не стесняйся! У нас не принято терять время. Через час у меня совещание в Совете попечителей, — добавил он, когда они расположились за квадратным столом, покрытым коричневой скатертью.

В комнате, как и повсюду в здании, преобладал коричневый цвет. Выбор в его пользу был сделан не случайно, — каждый член сообщества носил коричневый наплечник Девы Марии, символизирующий личное посвящение Царице Небесной. Одновременно эта деталь на одежде являлась знаком сыновних отношений между Пресвятой Девой Марией и верующими, всецело перепоручавших себя ее материнскому заступничеству.

Каштановый цвет, не слишком бросающийся в глаза, придавал комнате уют, на душе становилось спокойнее, как если бы Богородица и вправду укрыла сына коричневым рукавом.

— Мне стало известно, что на аукцион «Кристис» бывший управляющий Анны Митчел-Хеджес — Фрэнк Дорланд выставил Чудотворную Казанскую икону Богородицы. К нему уже поступили предложения от частных коллекционеров. Уверен, что церковь не хочет, чтобы икона навсегда осталась в частных руках. Мне думается, что наше общество должно выкупить икону, чтобы вернуть ее в лоно церкви.

— Согласен с вами всецело, — понимающе кивнул отец Георг. — Какую сумму он запрашивает?

— Три миллиона долларов.

— Немало, прямо скажем. Даже для самой богатой церкви.

Отец Георг сменил улыбку на глубокую задумчивость. «Неплохо было бы приобрести Чудотворную икону, — подумал он, — она увеличит число сторонников Апостолата, но ее стоимость… Вряд ли в кассе отыщется столь внушительная сумма».

— И где мы достанем такие деньги? — спросил он, в упор посмотрев на гостя.

— Я приехал с предложением… Нужно организовать компанию по сбору денег.

— Но ведь это не удалось сделать даже на Всемирной выставке в 1964 и 1965 годах.

— Но там была всего лишь выставка, пусть даже всемирная. Православный салон, где находилась икона, был одним из многих сотен. Большинство посетителей даже не узнали о существовании Православного павильона. Мы проведем всемирную кампанию по сбору средств. Филиалов «Небесной армии» — десятки по всему миру. Уверен, что каждый из прихожан откликнется на нашу просьбу и внесет свой вклад. Кроме того, в нашем сообществе немало состоятельных людей, которые сочтут за честь стать меценатами.

Отец Георг выдержал глубокую паузу: «Отец Карл прав… — подумал он. — “Небесная армия” стремительно разрастается. Особенно сильно ее влияние в Латинской Америке, и число сторонников приумножается с каждым днем. И дело не только в способных проповедниках, умеющих заинтересовать своими лекциями и толкованиями новых смыслов, но и в зрелищности, которая сопровождает каждое торжество и событие. В самом образе Девы Марии Фатимской присутствует какая-то притягательность, устоять перед которой невозможно».

— Вижу, что вы обдумали этот вопрос, — сказал он, оторвавшись от своих мыслей. — И как скоро, по-вашему, может быть собрана такая сумма?

— Думаю, что потребуется не более года. А если так случится, и вы лично обратитесь ко всему сообществу, то, возможно, нам удастся собрать три миллиона за три-четыре месяца. — Открыв папку, отец Карл выложил на стол несколько страниц с напечатанным текстом.

— Что это? — удивленно спросил отец Георг, подняв один из листков.

— Здесь я расписал, насколько важна для нашего сообщества Казанская икона Божьей Матери. Эти тезисы могут стать серьезным аргументом в вашем предстоящем воззвании. Уверен, что равнодушных не останется.

Вчитавшись в текст, отец Георг одобрительно кивнул:

— Возможно, так и будет. Но, если нам удастся достичь цели, то куда мы поместим Чудотворную икону?

— Думаю, в Португалии, в храме Фатимы ей самое место. Отвезем ее на ту землю, где трем детям было послано откровение Девы Марии.

— А вы не боитесь, что русские могут выкрасть у нас икону? Что тогда мы скажем верующим, которые собирали на нее деньги? — нахмурился отец Георг. — Храм Фатимы не оборудован системой защиты. Даже если мы установим в церкви сигнализацию, то она не будет достаточно надежной, такой, как в банке.

— Тогда мы будем хранить ее в одном из португальских банков, а на праздники Богородицы икону можно будет выставлять на всеобщее обозрение.

Отец Георг одобрительно качнул головой:

— Вижу, что вы все очень тщательно продумали. Признаюсь, мне нравится ваша идея. А еще больше мне нравится ваша убежденность в том, что все должно получится… Я напишу воззвание к верующим и постараюсь сделать все возможное для того, чтобы мое обращение дошло до сердца каждого верующего… Я поговорю с членами Совета попечителей, не вижу никаких оснований для их возражений. А теперь покорнейше прошу меня извинить, мне нужно идти на совещание.

Следующую неделю отец Георг держал строгий пост: принимал только скоромную пищу, изнурял себя длительными молитвами, каждый день посещал храмы и раздавал милостыню нуждающимся. Он старался сосредоточиться только на мыслях о Боге, чтобы должным образом подготовиться к предстоящему действу. На восьмой день отец Георг исповедался и, окончательно очистившись, сел за написание обращения к верующим.

Чтобы его ничего не отвлекало, он убрал со стола все лишнее, оставив только духовную книгу, которую читал в перерывах между лекциями, и несколько чистых листков бумага и ручку. Немного подумав, принялся писать вступление:

«Братья мои и сестры во Христе, обращается к вам отец Георг.

В это трудное время мы должны сказать душам нашим, что сейчас, как никогда, мы должны молиться за себя и за тех, кто против нас! Своими молитвами мы должны надоумить их пойти по пути мира и торжества Непорочного Сердца Марии. Упадок, существующий в современном мире, вне всякого сомнения, является следствием отсутствия духа молитвы. Защитим наши души от ошибок, могущих заставить наши сердца отклониться от дороги, указанной Божеством. Мы можем и должны укрепить себя в Вере, в Надежде и Любви.

Сейчас, как никогда прежде, Апостолат Святой Фатимы нуждается в вашей поддержке и помощи. Мы организовали наше общество для того, чтобы спасти христианские ценности от зла. Принести в этот мир покой и радость. И вот сейчас Провидение предоставило нам такую возможность.

Чудотворная Казанская икона Богородицы находится в неволе темных сил, и мы все молимся за ее скорейшее освобождение. Мы должны помочь ей найти пусть к Свету и Милосердию. Для этого мы обязаны внести в наш фонд пожертвования, посильные для каждого из нас.

Мне сообщили, что Казанская икона Богородицы стоит три миллиона долларов, как только мы наберем нужную сумму, мы сумеем выкупить ее из заточения, и она будет доставлена в Фатиму, где Дева Мария Фатимы раскрыла свои великие пророческие послания трем маленьким пастушкам, и где ей сможет помолиться каждый желающий.

Как только это произойдет, сердца всех людей в мире станут добрее и просветленнее. Наше праведное дело поспособствует искуплению наших грехов. Наши духовные силы возрастут, Апостольство окрепнет. Если мои просьбы будут услышаны, в наши дома снизойдет духовная благодать.

Непорочное Сердце Марии — это наше убежище, особенно в самые трудные для нас часы. Там мы всегда в безопасности. Не бросайте ее, а уж Матерь Христа никогда не оставит нас в своем заступничестве.

А теперь я остаюсь в молитве, тишине и покаянии.

Милосердия нам всем. Да укрепятся ваши силы Божественной благодатью».

Дописав письмо, отец Георг внимательно его перечитал. Возможно, оно получилось не таким страстным, как того хотелось, но то, что оно посеет зерна благодати в каждой страждущей душе, он не сомневался.

Позвав секретаря, отец Георг протянул ему воззвание и распорядился:

— Перевести мое обращение на все языки, где у нас имеются последователи. И пусть каждый из священников объяснит своей пастве, как важно вызволить Казанскую икону Девы Марии из плена. Мы служим ей и обязаны прийти ей на помощь.

— Исполню все, святой отец, — ответил секретарь, забирая три листка, исписанных крупным почерком. — Вечером письма будут отправлены по адресам.

Анна Митчелл-Хеджес жару не выносила. Весь август и начало сентября в Лондоне стояла такая жуткая духота, что не продохнуть. От зноя спасал Пембрукшир[98], с его шикарными пляжами, плавно переходящими в скалистое побережье.

На какое-то время в Уэльсе температура чуть снизилась и не превышала 77 градусов по Фаренгейту[99], но потом неожиданно вновь плотной волной накатила жара, от которой невозможно было спрятаться. Если бы знала, что температура поднимется под девяносто градусов, так и вовсе бы не покидала бы спасительное побережье, где у нее было небольшое, но очень уютное имение.

А ведь в прежние годы уже в последней декаде августа начинались дожди, плавно переходящие в густые туманы, а с ними и желанная прохлада, тянувшаяся два осенних месяца.

Анна подошла к окну, надеясь отыскать в природе признаки каких-то изменений, однако все оставалось таким же, как прежде. Трава, обожженная палящим солнцем, выглядела пожухлой; лица прохожих, уже уставших от затянувшейся жары, по-прежнему унылы. Лишь в кустарниках, посаженных по периметру дома, осенним золотом отсвечивают листья. Как же эта погода не похожа на прошлогоднюю, когда без зонта невозможно было выйти на улицу. Даже если с утра светило солнце, то оно не гарантировало, что через час не зарядит продолжительный дождь.

Правда, к вечеру жара спадала (хоть что-то!), и все выглядело так, что погода, наконец-то, меняется. Но, увы, утром следующего дня выяснилось, что температура воздуха снова поднимается до головокружительной высоты и будет продолжать испытывать зноем.

И все-таки вчерашний день значительно отличался от предыдущих.

По многолетней традиции Анна отправилась на набережную Темзы, где на реке проходили спортивные соревнования, в том числе гонки, в которых участвовали около трехсот лодок. Сегодня в рамках сентябрьского фестиваля обещали ночное представление и ярмарку искусств на воде, и Митчелл-Хеджес намеревалась не пропустить красочное представление.

Прозвеневший телефонный звонок отвлек Анну от размышлений. Она подняла трубку:

— Слушаю.

— Мисс Митчелл-Хеджес, у меня для вас отличные новости, — услышала Анна голос Фрэнка. — Разрешите подъехать к вам через полчаса? Я нахожусь недалеко от вас.

— Что за новости? — осторожно поинтересовалась Анна, по собственному опыту понимая, что они могут быть не столь значительными, как представлялись ее воображению. Это мог быть всего-навсего предлог, чтобы посетить одинокую женщину. В последние недели Фрэнк Дорланд предпринимал серьезные попытки к сближению, что ей определенно не нравилось. Можно было, конечно, найти повод для его увольнения, но он отлично справлялся со всеми ее делами и пренебрегать столь ценным работником было бы весьма опрометчиво.

— Они связаны с иконой.

— Хорошо, подъезжайте.

Анна подошла к зеркалу и поправила высокую прическу. «Даже если ожидаемый гость — не мужчина твоей мечты, это не дает тебе право выглядеть менее эффектной. Мужчин нужно поражать, покорять, каждая встреча с тобой должна стать для них особым событием».

Анна внимательно всмотрелась в свое изображение. Недовольно покачала головой, отметив, что под глазами образовалась едва заметная сеточка морщин. Досадные неровности можно убрать косметическими кремами, благо, что в нынешнее время их превеликое множество, и весьма неплохих! Конечно же, она по-прежнему привлекательная женщина. О старости еще не время думать, она далеко. Однако за пышным расцветом женской красоты неизменно следует увядание. Об этом тоже не следовало забывать.

Управляющий появился ровно через полчаса. Как всегда, изысканно одет. На худощавом лице любезная улыбка. Несколько официален, что с ним случалось нечасто.

— Мисс Митчелл-Хеджес, имею честь сообщить вам, что буквально час назад я разговаривал по телефону с отцом Георгом из Апостолата Святой Фатимы, — заговорил управляющий, когда они сели в удобные широкие кожаные кресла.

Их разделял невысокий стол, на котором стояла пузатая бутылка откупоренного виски с двумя ребристыми стаканами из толстого стекла, и Фрэнк Дорланд сейчас имел возможность любоваться красивым лицом Анны. Он знал ее более десяти лет. Он был управляющим еще при ее приемном отце, но с того времени она не только не изменилась, а даже, наоборот, как будто сделалась еще свежее. От ясных глаз этой женщины можно было сойти с ума! Возможно, что так бы оно и произошло, если бы они виделись несколько чаще…

— Он сообщил мне, что верующие Апостолата со всего мира пожертвовали три миллиона долларов на выкуп иконы. И спрашивает, когда мне удобнее получить эти деньги.

— Фрэнк, налейте нам немного виски, — попросила Анна.

— С удовольствием, мисс Митчелл-Хеджес, — сказал управляющий и налил виски в толстые стаканы ровно на толщину пальца.

Анна подняла стакан и поднесла его к глазам. Янтарный виски заиграл разноцветными бликами, отражаясь в гранях стакана, как в детском калейдоскопе. В детстве она очень любила смотреть в калейдоскоп. Ей казалось, что она попадает в какое-то сказочное королевство, наполненное драгоценными камнями. Однажды она разобрала калейдоскоп на части, чтобы подержать драгоценности в руках, однако в бумажной трубке оказались всего-навсего мелкие цветные стекляшки. Разочарованию Анны не было предела, помнится, она расплакалась и ее потом долго не могли успокоить.

Лишь значительно позже она поняла, что волшебный калейдоскоп — это всего лишь сочетание незатейливых цветных стеклышек и законов оптики. Достаточно сложить стеклышки под определенным углом, как они, многократно отражаясь при помощи зеркал, создают меняющие форму симметричные узоры. Детство закончилось, а вместо с ним и вера в волшебство, но вот надежда побывать в пещере Алладина — осталась. Именно потому, что ей очень хотелось прикоснуться к тайне и подержать в руках настоящие сокровища, Анна участвовала в археологических экспедициях своего отца — Фредерика Альберта Митчелл-Хеджеса. Ее желание во многом осуществилось…

Теперь у нее в руках был тот самый калейдоскоп. Только сокровища в нем были не виртуальные, а самые настоящие. На них можно было купить все, о чем мечтается, и даже то, что не смогло уместиться в сказочном калейдоскопе…

Анна выглядела слегка взволнованной. Ответила не сразу, сначала отпила немного из стакана:

— Знаете, вы меня даже немного расстроили этой вестью. Признаюсь, мне жаль расставаться с иконой… Как будто уходит какая-то часть меня. Я уже привыкла к ней. Хотя, с другой стороны… Они же вас считают владельцем?..

— Именно так, — охотно подтвердил Фрэнк Дорланд, допивая остатки виски.

У виски оказался потрясающий пикантный запах с небольшой горчинкой. Мягкий фруктовый вкус с затяжным послевкусием, имевшим множество тонов, среди которых особенно четко выделялись нотки дыма от костра. Наверняка, напитку не менее пятидесяти лет, и стоит он не менее двадцати тысяч фунтов за бутылку. У Анны довольно незатейливый вкус: она, как и ее покойный отец, предпочитает все самое лучшее.

— Пусть так и останется. Никто не должен знать, что это я продаю икону.

— Как скажете, Анна, — равнодушно пожал плечами управляющий. — В Лондоне есть филиал Апостолата Святой Фатимы, и я могу отнести им икону прямо завтра.

— Завтра не нужно, — неожиданно запротестовала Анна и, заметив удивление на лице Фрэнка, пояснила: — Когда речь идет о трех миллионах долларов, то торопиться не следует. Завтра позвоните в филиал и скажите им, что готовы принести икону, скажем… через три дня, и пусть к этому времени они подготовят три миллиона долларов. Сделку лучше осуществить в банке Барклейса, где находится икона.

— Вполне разумно, — легко согласился управляющий. — В нем есть специальные комнаты, гарантирующие безопасность и конфиденциальность. Но где будете вы? Мне бы хотелось, чтобы вы тоже присутствовали при сделке.

— А я и буду присутствовать, — улыбнулась мисс Митчелл-Хеджес. — Вы представите меня как свою помощницу.

— Но вы же хотели сохранить инкогнито. Вас могут узнать, — обескураженно заметил управляющий.

— Вы обо мне не переживайте, — мило улыбнулась Анна, показав белоснежную эмаль зубов. — У женщин имеются свои секреты, как им остаться незаметными.

— Хорошо, я так и сделаю, Анна. Можете на меня положиться.

— Ну, что же вы сидите истуканом, мой милый и преданный друг? Почему вы не ухаживаете за дамой? Может, мне самой себе подливать виски? — ласково укорила хозяйка. — Или я вам совсем не нравлюсь?

В глазах мисс Митчелл-Хеджес сверкнул озорной огонек. Анна не могла не знать, что нравится ему до безумия, причем, уже очень давно. Как воспринимать сказанное? Как невинный флирт красивой женщины, или она действительно делает шаг ему навстречу?..

— Извините меня, мисс Митчелл-Хеджес. Сейчас я исправлюсь. — Взяв бутылку, он налил в стаканы немного виски.

— Я давно хотела у вас спросить, Фрэнк… Почему вы все время называете меня «мисс Митчелл-Хеджес»?

— Вы хозяйка, а я — управляющий, — слегка растерянно отозвался Дорланд. — Между нами большая дистанция.

— Она не такая большая, как вам это представляется. Можете называть меня Анна. Надеюсь, вы не против?

— Буду только рад, — радостно улыбнулся Дорланд.

Никогда прежде Анна не была ему ближе, чем сейчас. Преграда, долгие годы разделявшая их, похоже, покрылась глубокими трещинами и скоро рухнет?.. А ведь еще вчера он считал свою жизнь черновиком, в котором все время что-то хотелось подправить. Неужели его желание сбывается?

А может, ему все показалось и никакого сближения не происходит?

А как тогда расценить озорной блеск в ее миндалевидных глазах?

Если бы она знала, как он мучился ревностью, когда ее провожал очередной поклонник, а он старательно напускал на себя безразличный вид. Каждого из ухажеров Анны Фрэнк помнил по имени и страстно желал, чтобы они исчезли из ее жизни навсегда! И вот чудо — или помогали его усердные молитвы, или то был каприз Анны — но воздыхатели и впрямь пропадали один за другим. И всякий раз возникала хрупкая надежда, что Анна, наконец, обратит на него внимание. Но потом снова кто-то появлялся — очередной настырный обожатель, — и все повторялось снова.

Если Анна действительно сделала шаг навстречу, то он не упустит своего шанса, уж слишком долго пришлось ее дожидаться.

Встав с кресла, Анна чуть пошатнулась, оперлась рукой об стол и сказала:

— Фрэнк, кажется, я немного перепила, вы не могли бы подать мне руку.

— Конечно, Анна, — вскочил Дорланд, протягивая хозяйке ладонь, — можете всегда на меня рассчитывать.

Мисс Митчелл-Хеджес оперлась на его руку и сделала небольшой шаг.

— На предстоящий вечер у меня были большие планы, теперь даже не знаю, как мне следует поступить, — пробормотала Анна. Затем, повернувшись к управляющему, неожиданно спросила: — Фрэнк, признайтесь честно, о чем вы сейчас подумали?

На какой-то момент у Дорланда перехватило горло.

— О том, насколько вы прекрасны, — прохрипел Фрэнк, продолжая рассматривать слегка раскрасневшееся лицо женщины. Лицо Анны было совсем близко от него: Фрэнк почувствовал запах ее каштановых густых волос, на зеленоватой радужке глаз рассмотрел крохотные черные точки.

Слегка подавшись вперед, Фрэнк нечаянно коснулся коленом бедра Анны. Во рту стало сухо — так бывает во время жестокого похмелья. «Что ты так разволновался? — сказал себе мысленно. — Уж не мальчик. И давно потерял счет женщинам, побывавшим в твоих объятиях, а тут разволновался, как прыщавый подросток».

— Даже не знаю, как вас отблагодарить за все то, что вы для меня делаете, — слегка отстранилась женщина. — Вы часто вы работаете совершенно бескорыстно, не требуя никакой оплаты. Прекрасно понимаю, что одного жалования вам недостаточно… Мне известно, что совсем недавно вас приглашали в Лондонскую национальную галерею и предлагали вдвое больше того, что я вам плачу. Почему вы не согласились перейти к ним? Что вас держит?

Фрэнк почувствовал, что ему стало трудно дышать, в горле образовался тугой комок. Не хватало еще потерять сознание от накативших чувств. Вот будет пассаж!

— Здесь не нужно искать никаких объяснений. Я всегдахотел оставаться рядом с вами, и другой судьбы для себя не искал, — прохрипел Дорланд.

— Кажется, я вас понимаю… — сказала Анна. — Давайте проведем сегодня вечер вместе. Надеюсь, вы не будете возражать против моего предложения?

— Я буду счастлив, мисс… Анна!

— Я бы хотела посмотреть сегодня лодочные гонки на Темзе. А еще там будет фейерверк и множество всяких представлений.

— Знаете, Анна, мне так стыдно! Я уже очень давно живу в Лондоне, но еще не разу не ходил на этот фестиваль. Мне бы очень хотелось все это увидеть собственными глазами.

— Только у меня к вам будет еще одна просьба, обещайте, что выполните ее, — лукаво посмотрела Анна на Фрэнка.

— Обещаю, что сделаю для вас возможное и невозможное, — немедленно заверил Дорланд.

— Дело в том, что в прошлом году я так громко болела за свою любимую команду, что сорвала голос. И мне пришлось целую неделю разговаривать с домашними только языком жестов. Обещайте уберечь мои голосовые связки.

— Господи! — Фрэнк вдруг охрип от волнения. — Когда это произошло? Я об этом ничего не знаю, — удивленно сказал он.

— Вас не было в это время в Лондоне. Вы уехали на десять дней в Шотландию проведать матушку. Так обещаете?

— Анна, можете на меня положиться, — широко улыбнулся Дорланд, осознавая, что с этой минуты в его жизни многое меняется. И ему очень хотелось верить, что в лучшую сторону.

Никогда прежде отец Георг не задавался вопросом, сколько может весить один миллионов долларов и уж тем более не размышлял, сможет ли вся сумма уместиться в одном небольшом кейсе. Но, как выяснилось, его секретарь оказался куда более прозорливый, нежели он сам, и на вопрос: «В чем мы будет перевозить деньги?» немедленно ответил:

— В небольшом плоском чемодане.

Натолкнувшись на удивленное лицо отца Георга, пояснил:

— Так мы не будем привлекать к себе внимание. Все собранные деньги мы разменяем на стодолларовые купюры. Будет сто пачек, в каждой по сто стодолларовых банкнот, итого десять тысяч купюр. Все весит всего лишь десять килограммов. Значит, нам потребуются три обычных кейса и охрана, — уверенным тоном заявил секретарь.

Отцу Георгу стоило немалого усилий, чтобы удержаться от вопроса, откуда он обладает столь специфическими знаниями: ведь ни сейчас, ни в прошлом секретарь не был связан с финансами. А значит, в его биографии присутствует некая тайна, о которой он не желал распространяться. Сообщество Апостолата Святой Фатимы объединяло множество людей из разных концов света, среди которых были как богатые, так и бедные, с безупречной репутацией и откровенные лукавцы, но так или иначе их всех объединяла искренняя любовь к Деве Марии в Фатиме. Никого из сообщества не интересовала их прежняя жизнь, важно было то, кем они были сейчас и соблюдают ли требования церковного братства.

— Хорошо, — кивнул отец Георг, — подбери трех человек покрепче из братства, кому можно доверить ношу по миллион долларов.

— Такие люди есть, святой отец, — откликнулся секретарь.

— А я попрошу полицию, чтобы она обеспечила охрану денег и иконы на всем протяжении нашего пути.

— Вы тоже поедете? — удивленно спросил секретарь.

— Возвращение Чудотворной иконы Казанской Божьей Матери в лоно христианской церкви — большое событие, и я не могу остаться в стороне.

Облаченные в коричневые одежды, как и подобает членам Апостолата Святой Фатимы, в сопровождении вооруженной полиции из четырех человек, они вошли в лондонский банк Барклейс в точно назначенное время. В комнате для переговоров просторном помещении без окон — их уже поджидали продавец иконы Фрэнк Дорланд и миловидная женщина лет тридцати пяти.

Полиция, по общему решению обеих сторон, осталась за дверьми переговорной комнаты и скучающе посматривала на клиентов, пришедших в банк.

После обмена стандартными любезностями отец Георг указал на три чемодана и сказал:

— Мы принесли три миллиона долларов. Хотелось бы посмотреть на Казанскую икону Божьей Матери. Действительно ли она так хороша, как об этом говорят.

— Икона стоит куда дороже тех денег, что вы принесли. Хотите знать мое мнение об этой иконе? — расстегивая черный матерчатый футляр, спросил Дорланд.

— Интересно было бы услышать, — отозвался отец Георг.

Фрэнк бережно извлек из футляра Чудотворную икону и, придерживая ее рукой, поставил на стол:

— Она бесценна! Мне не приходилось видеть ничего лучше этого. Иконе почти полторы тысячи лет, но во все времена она оставалось современна. Согласитесь, не всякому произведению искусства удается такое.

Отец Георг приблизился к иконе и, слегка наклонившись, принялся рассматривать. Отметил следы реставрации, коснувшиеся одежд Богородицы, но вот ее лицо, если не считать легкой подпалины от свечи, оставалось нетронутым.

— Возможно, вы и правы. Позвольте взглянуть на заключение экспертов.

— Конечно, — открыв кейс, Фрэнк Дорланд достал из него большой толстый конверт. — Только на моей памяти дважды проводилась научная и искусствоведческая экспертизы иконы. Результаты полученных исследований, заверенные печатями научных институтов и подписями независимых экспертов, находятся в этом конверте. Все специалисты в один голос утверждают, что Казанская икона Божией Матери написана в доиконоборческий период и является оригиналом. Самому тщательнейшему исследованию подвергалась не только икона, но и сам оклад. Все выводы вы можете прочитать в материалах. Могу вкратце обратить ваше внимание на некоторые детали… Оклад иконы серебряный и сделан не из цельных кусков, а из нескольких частей, как это свойственно для эпохи раннего Средневековья. На самой многосоставной ризе-окладе вставки из жемчуга и цветного стекла, имеются клейма с рисунками, характерные только для мастеров ранней Византии…

Могу лишь заметить, господа, — проговорила молодая дама, — что эта икона прежде была выставлена в часовне замка Фарли и была открыта для посещения. А потом икона стала являть чудеса, что уже само по себе свидетельствует о ее божественной природе. В среде русских эмигрантов икону начали называть Черной Богородицей замка Фарли. Поклониться ей приезжали епископы, митрополит, и все они в один голос утверждали, что она подлинная. Великая княгиня Ксения Александровна[100] также узнала в иконе первоявленную. Разве требуются еще доказательства?..

— Мы ничего не имеем против, — забирая конверт, произнес отец Георг. — У меня есть фотография Явленной Казанской иконы, и она во всех деталях совпадает с иконой, что я сейчас вижу перед собой… А теперь давайте подпишем документы и позвольте нам откланяться, впереди у нас длинная дорога. Мы хотим уже сегодня установить ее на то место, которого она достойна.

Фрэнк Дорланд заглянул в раскрытые кейсы, наполненные плотными пачками денег. Купюры были совсем новые, от них пахло типографской краской, роскошной жизнью, богатством, уютом, экзотическими путешествиями и еще много чем, что могут дать большие деньги.

Вытащив одну пачку, Фрэнк пролистал купюры. Подлинные. Ничего, что могло бы насторожить.

— С удовольствием, — откликнулся Дорланд и размашисто расписался в бумагах. — Желаю вам здравствовать.

В Фатиму Казанская Чудотворная икона добралась под присмотром полицейского экипажа к самому вечеру. Ее временным пристанищем была выбрана католическая церковь, где ей надлежало пробыть несколько месяцев.

Когда пришло время, в Праздник Явления иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани епископ Андрей Катков[101] (апостольский экзарх русских католиков) в составе торжественной процессии совершил перенесение чудотворного образа Казанской иконы в специально построенную Русскую церковь Успения Богородицы.

Торжества закончились, но народ не спешил расходиться, продолжал глазеть на чудо. Среди них выделялся крепкий архимандрит[102] с широкой седой бородой.

— Вот мы, наконец, и встретились, — произнес монах, обратившись к иконе, и отвесил глубокий поклон. — Нашел-таки я тебя…

Сморщенное лицо старца показалось епископу знакомым, Апполон Владимирович подошел к нему:

— Простите, мне знакомо ваше лицо… Вам не приходилось бывать в Манчжурии? Вы очень похожи на одного человека…

Посмотрев на епископа, старец произнес:

— Приходилось…

— Доводилось ли вам служить в лицее Святого Николая в Харбине, он принадлежал Апостольскому экзархату Харбина? Вы очень похожи на отца Нестора, он вел у нас в гимназии богословие.

— Я и есть отец Нестор и вел там богословие в тридцатые годы, — ответил архимандрит. — Но я вас не помню…

— Конечно, не помните, прошло столько нет! Вы даже не представляете, отец Нестор, как я рад вас видеть! Вы для нас были больше, чем преподаватель. Мы все хотели походить на вас, подражали вам. Вы рассказывали, что служили в белой армии, имели звание штабс-ротмистра, а при штабе армии Каппеля занимали должность полкового адъютанта.

Вокруг священников образовалось пространство, никто не решался его пересечь — мало ли о каких тайнах говорят божьи люди.

— Это было давно, — слегка нахмурившись, обронил отец Нестор. — Кажется, я вас припоминаю, в мирской жизни вас звали Аполлоном, в гимназии вы были лучшим учеником и играли на мандолине.

— Верно, — заулыбался епископ, — я и сейчас играю на мандолине. Правда, не так часто, как бы хотелось. Ведь вы сыграли в моей судьбе очень большую роль, благодаря вам и вашим рассказам я нашел свое призвание.

— Вижу, что вы не ошиблись. Я слышал о вас много хорошего. К тому же не каждому удается стать епископом.

— Я давно хотел узнать одну вещь, отец Нестор… А правдой ли был слух о том, что Владимир Каппель, отступая из-под Казани, передал вам Чудотворную икону Казанской Божьей Матери, чтобы вы ее спасли?

— Много всякого говорят, — не сразу ответил архимандрит, — и трудно понять, где правда, а где ложь. Пойду я, братия уже заждалась. Простите и благословите, Ваше Преосвященство.

Епископ осенил отца Нестора крестным знамением:

— Храни вас Господь! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — и положил благословляющую руку на распахнутые ладони.

13 мая был для понтифика самым обыкновенным днем, мало чем отличавшимся от предыдущих. После обеда Иоанн Павел II вернулся в Ватикан из своей летней резиденции в Кастель-Гандольфо[103], где спасался от духоты. Затем пообедал со своим старинным другом профессором Жеромом Лежене[104], тонким и остроумным человеком, и стал готовиться ко встрече с верующими, которая должна была состояться в семнадцать часов.

Выглянув в окно, Папа Иоанн Павел II увидел, как по близлежащим улицам, примыкающим к Апостольскому дворцу, двигались верующие и вливались в огромную, уже переполненную паломниками, площадь Святого Петра. За собравшимися молчаливо наблюдал белый купол собора. Взору понтифика[105] предстало огромное людское море. Каждый из присутствующих надеялся, если не ощутить прикосновение его ладоней, то хотя бы уловить его взгляд.

Через пятнадцать минут наместник Бога на земле должен выйти из папских апартаментов и выехать в папамобиле[106] на площадь Святого Петра. Он проедет несколько кругов по площади по специально огороженному коридору. Посте этого машина должна остановиться перед помостом, откуда ему предстояло обратиться к верующим с коротким посланием, и по завершении мессы[107] отправиться в аэропорт, где его уже дожидался самолет, чтобы вылететь в Португалию, в Фатиму.

Поездка в Португалию носила частный характер, а потому о ней было известно только узкому кругу правительственных лиц. Официальных визитов там не планировалось, главным мероприятием должно было стать посещение Русской грекокатолической Успенской капеллы[108].

В кабинет вошел начальник ватиканской жандармерии и личный телохранитель папы Камилло Чибин[109], пользовавшийся безграничным доверием понтифика, и, почтительно опустив голову, произнес:

— Ваше Святейшество, вам нужно выйти за десять минут до встречи с верующими.

— Хорошо. Уже спускаюсь, — отозвался папа Павел Иоанн II.

— Я буду ждать вас у выхода, — сказал Камилло Чибин и закрыл за собой дверь.

В сопровождении личного секретаря, мажордома и трех кардиналов Иоанн Павел II в отличном расположении духа вышел из Папских апартаментов и шагнул к белому папамобилю с открытым верхом марки Fiat Campagnola, стоявшему у самого входа. Личный телохранитель распахнул перед понтификом заднюю дверцу автомобиля:

— Прошу, Ваше Святейшество.

Впереди — обычная процедура встречи с католиками, практиковавшаяся последние пятьдесят лет.

Папа Иоанн Павел II прошел в салон, встал на привычное место и ухватился руками за поручень. По бокам от него сели личный папский секретарь Станислав Дживиш и папский мажордом. Рядом с водителем устроился начальник ватиканской жандармерии и личный телохранитель папы Камилло Чиби.

— Езжайте, — скомандовал понтифик.

Машина плавно и на минимальной скорости покатила по дороге в сторону Колокольной арки. Рядом с машиной шли несколько охранников в штатском. За ними следовали два автомобиля с охраной. Понтифику ничто не угрожало. Да и вряд ли на всем белом свете отыскался бы человек, способный поднять руку на папу римского. Главной обязанностью охраны было пресечь давку около автомобиля, когда паломники бросятся к нему, чтобы получить благословение от его рук, или оградить понтифика от его наиболее восторженных почитателей, стремящихся обнять папу. Порой толпа и в самом деле доставляла немало хлопот, но охрана владела целым набором приемов, способных остудить пыл самых экзальтированных верующих.

Папамобиль остановился под самым сводом арки, давая возможность папе перекреститься, затем покатил навстречу верующим. Часы на Соборе Святого Петра показывали ровно пять часов пополудни. Колокола на колокольне зазвонили в тот самый момент, когда папамобиль въехал на площадь Святого Петра. Многотысячная толпа паломников взревела, заликовала, на какие-то мгновения заглушив громогласный колокольный перезвон. Повсюду счастливые лица верующих. Крохотными молниями засверкали вспышки фотокамер. Иоанн Павел II, возвышаясь над головами паломников, благословлял пришедших. Со стороны могло показаться, что понтифик, облаченный в белое, парит над землей. Звон колоколов многократно усилился, подчеркивая важность момента. Настроение у всех присутствующих было праздничное, оно переполняло площадь и выливалось на примыкающие к площади улицы.

Папа объехал площадь, благословляя тех, кто стоял справа по ходу движения машины. Затем водитель пошел на второй круг, чтобы благословение получили и паломники, находящиеся слева.

— Вдруг папа заметил стоявшую в первом ряду девочку лет четырех и сказал водителю:

— Притормози здесь.

Машина остановилась. Вспышки фотоаппаратов зачастили, стремясь запечатлеть выдающийся момент. Молодая белокурая мать подняла с земли малолетнюю дочь и протянула ее к понтифику:

— Святой отец, благословите!

Подняв девочку на руки, папа Иоанн Павел II спросил:

— Как тебя зовут, дитя мое?

— Мария, — произнесла девочка, разглядывая улыбающееся лицо понтифика.

— А ты знаешь, что это библейское имя?

— Знаю, — отвечала девочка без всякого смущения. — Так звали мать Иисуса.

— Уверен, что ты будешь достойна своего имени. Благословляю тебя, дитя мое, — перекрестил девочку понтифик и передал ее счастливой матери.

— Я так рада, святой отец, я так рада! — воскликнула мать со слезами на глазах. Вблизи она выглядела еще моложе.

Папа слегка наклонился, чтобы рассмотреть фаянсовый медальон на шее ребенка, на котором были изображены Мадонна и трое пастушков, слушающих откровения Девы Марии. Богоматерь выглядела точно такой, какой он ее видел на репродукциях Казанской иконы Божьей Матери. Неожиданно прозвучало несколько громких хлопков, заставивших взмыть в небо стаи голубей. Никто не понял, в чем дело, но охрана уже осознала произошедшее. На белой одежде понтифика неожиданно появилось красное пятно и начало стремительно расплываться.

— Ваше Святейшество! Вы ранены?! Помогите! — отчаянным голосом закричал личный секретарь. — Папа ранен! Вызывайте «скорую»!

Несколько секунд Иоанн Павел II еще продолжал стоять, затем окружающий мир начал меркнуть, превращаясь в размытую картину, голова наполнилась свинцовым туманом, ноги понтифика подогнулись, и он упал прямо на руки секретарю.

— Он здесь! Он здесь! — услышал Камилло Чибин голос из толпы. — Держите его!

Все вокруг пришло в движение. В толпе царили сумятица и страх, раздавались крики ужаса и отчаяния. Колокола, еще не ведая о случившейся трагедии, продолжали звонить. Метрах в пятнадцати Камилло Чибин рассмотрел худощавого черноволосого мужчину, продиравшегося через толпу прочь от машины. Толпа колыхалась, препятствуя его продвижению, и вскоре мужчина увяз в ней, не в силах прорвать кольцо окруживших его. Телохранитель выскочил из машины, перепрыгнул через ограждение и бросился к мужчине, крича на ходу подоспевшей охране:

— Он здесь! Держите его! Не упустите!

Черноволосый оглянулся, что-то выкрикнул в ответ, но Камилло Чибин не слышал, он бежал через толпу и кричал:

— Дорогу! Освободите дорогу!

Киллер метнулся в одну сторону, в другую, но всюду натыкался на плотную людскую массу. Сбил с ног грузную монашку, неожиданно преградившую ему дорогу, затем не удержался и упал, ударившись лицом о гладкий булыжник. Не давая преступнику подняться, Камилло Чибин навалился на него всем телом, прижал его голову к мостовой. А тут и охрана подоспела, на руках мужчины щелкнули наручники, и его бесцеремонно поставили на ноги.

Папу римского следовало вывезти из-под возможного следующего нападения, но разволновавшаяся толпа плотно заблокировала автомобиль. Не имея возможности выехать, папамобиль встал в более безопасное место за колонны, чтобы дождаться кареты «скорой помощи».

В этот самый момент понтифика, бывшего без сознания, накрыл своими широкими крыльями ангел-хранитель: Иоанн Павел II вдруг поднял глаза и, глядя на залитого слезами секретаря епископа Станислава Дзивиша, негромко сказал:

— Все будет хорошо. Я знаю…

Толпа на площади Святого Петра уплотнилась, заблокировав всякое движение, на прилегающих улицах моментально образовались пробки. Все складывалось против папы, против его спасения… Счет шел на минуты, ведь малейшее промедление могло стоить ему жизни. На лице истекающего кровью понтифика застыла мучительная улыбка. Широко распахнутыми глазами он смотрел на медленно проплывающие облака. Казалось, он смирился со своей участью и желал лишь одного — успокоения.

Карета «скорой помощи» уже выехала из больницы, но во время движения выяснилось, что у нее отказала сирена (хотя еще вчера она исправно работала), поэтому ей пришлось буквально продираться через улицы, плотно забитые машинами и людьми. Однако судьба и тут была милостива к Каролю Юзефу Войтыле, — карета «скорой помощи» добралась до площади за восемь минут, что было совершенно невероятно.

Быстро осмотрев понтифика, уже терявшего сознание, доктор сказал:

— Дело скверное. Немедленно позвоните доктору Франческо Кручитти[110]. — Выдернув из блокнота листок, он написал несколько цифр. — Это его телефон. Сейчас он в частной клинике в Сельчетте. Пусть выезжает немедленно!

— Боже мой, это же противоположный конец города! — взглянув на листок, ужаснулся Камилло Чибин.

— Состояние у Его Святейшества тяжелое, если кто и способен его спасти, так только Кручитти! А теперь давайте перенесем понтифика в машину!

Санитары вместе с охраной осторожно, словно снимали самого Иисуса с креста, подняли Иоанна Павла II и уложили в «скорую», которая тут же отправилась в ближайшую клинику «Агостино Джемелли»[111], расположенную в шести километрах от площади Святого Петра.

— Поддерживать восполнение крови, — велел врач медсестре. — Только не закрывайте глаза, — закричал он понтифику, каким-то чудом продолжавшему оставаться в сознании.

— Я в порядке… — попытался через боль улыбнуться Иоанн Павел II. — Пока за мной никто не прилетел…

— Все будет хорошо, — сказал врач, держа в ладони слабеющую руку папы.

Я это знаю, — едва слышно отвечал папа.

Губы понтифика шевелились, он продолжал оставаться в сознании и молился про себя. «Скорая» стремительно въехала во двор университетской клиники «Агостино Джемелли» и подкатила к приемной. Понтифика бережно погрузили на каталку и спешно повезли в операционную. Вдруг губы Иоанна Павла II окаменели, и он потерял сознание. Бежавшая рядом медсестра громко всхлипнула. Состояние главы католической церкви становилось критическим, его сердце едва билось. Надежда, что понтифик сумеет выжить, становилась все призрачнее. Глядя на обескровленное лицо папы, в голос зарыдала молодая ассистентка.

— Без паники! Он выкарабкается! — крикнул дежурный хирург. — В операционную! Подготовить все для витальных параметров[112].

Доктор Франческо Кручитги склонился над пациенткой — худощавой женщиной лет сорока пяти и чуткими пальцами ощупал на ее животе зарубцевавшийся шов.

— Так… Заживает очень хорошо. Операция прошла успешно. Можете одеваться.

Женщина поднялась с кушетки, поправила нижнее белье.

— Доктор, но у меня болезненные ощущения в месте шва.

— Ничего страшного, так бывает всякий раз после бариатрической операции[113]. Для уменьшения негативных последствий оперативного вмешательства я бы вам рекомендовал носить послеоперационный бандаж для брюшной полости. Он ускорит заживление и будет удерживать кишечник в правильном положении. И, что важно, исключит всякое смещение.

Прозвеневший телефонный звонок прервал их разговор.

— Извините, мне нужно ответить. — Доктор поднял трубку: — Это доктор Кручитти, слушаю вас.

— Доктор Кручитти, вам звонит личный телохранитель Его Святейшества Камилло Чибин, — услышал Франческо взволнованный голос. — Только что на площади Святого Петра совершено покушение на папу, у него серьезное ранение в живот!

— Что?! — невольно выдохнул Кручитти. — Как это произошло?

— У нас нет времени на разговоры! Его состояние критическое. Мне сказали, что только вы можете его спасти. Бросайте все и немедленно выезжайте в клинику «Агостино Джемелли», мы везем папу туда.

— Ждите! Выезжаю немедленно! — выкрикнул доктор Кручитти и бросил телефонную трубку. Глянув на встревоженную пациентку, пояснил: — Мне нужно срочно выезжать на операцию, ранен понтифик.

— Боже мой! — всплеснула руками женщина. — Какой ужас! Как это случилось?

— Не могу ничего сказать, — доктор подхватил с вешалки легкий плащ. — Встретимся через неделю.

Кручитти выскочил во двор больницы и запрыгнул в «Рено». Надавив на газ, выехал на многолюдную улицу. Громко и длинно просигналив, он, пренебрегая красным светом светофора, пересек улицу и выехал на магистраль. Тотчас с пронзительным звуком сирены дорогу перегородила полицейская машина. Двери распахнулись и из салона неспешно вышли двое полицейских.

— Этого еще не хватало! — в отчаянии проговорил доктор и, выскочив из машины, скорым шагом направился к насторожившимся полицейским, один из которых предупреждающе положил ладонь на кобуру пистолета. Подняв вверх руки, Франческо Кручитти громко сказал: — Я хирург Кручитти! Спешу в клинику Джемелли, куда сейчас должны доставить тяжелораненого папу. У меня нет времени для объяснений. Все очень серьезно!

В глазах полицейских он увидел озадаченность и тревогу. Они уже слышали о покушении на папу.

— Езжайте быстрее, — сказал один из них, очевидно, старший по званию. — Мы передадим всем постам, чтобы вас не тормозили!

— Спасибо, — с облегчением выдохнул Франческо Кручитти и побежал к своей машине.

Никогда прежде он не ездил по городу с такой скоростью, напрочь отринув все правила дорожного движения. На проспекте Понтино он едва не столкнулся с большегрузом (удалось увернуться в самый последний момент, а водитель грузовика долго выкрикивал ему проклятия вслед), а на улице Христофора Колумба, стараясь обойти пробку, некоторое время ехал прямиком по тротуару. А когда он проезжал мимо здания Регионального совета Лацио, то его ярко-красный «Рено» все-таки остановила полиция. Не выходя из салона, доктор принялся сбивчиво объяснять угрюмому полицейскому, кто он и куда так торопится. Страж порядка, поначалу намеревавшийся наказать нарушителя, как-то вдруг размяк, его лицо подобрело и он, не дослушав до конца сбивчивые объяснения доктора, понимающе кивнул и дал знак ехать дальше. На бульваре Марко Поло, вжав педаль газа в пол, Франческо Кручитги устремился по скоростной полосе. Перед площадью Остьенсе доктора Кручитги опять настигла полицейская машина и, включив сирену, заставила прижаться к обочине.

— Да что же это такое! — в сердцах воскликнул доктор и, открыв окно, попытался объяснить полицейскому: — Послушайте, мне нужно срочно в клинику Джемелли…

— Мы уже в курсе, — прервал полицейский. — Будем сопровождать, езжайте за нами. Нам сообщили, что понтифику стало хуже. В госпитале настоящая паника, вы должны успеть спасти его! Не отставайте!

Под звуками полицейской сирены автомобили прижимались к обочине, пропуская полицейскую машину и ярко-красный «Рено».

В операционное отделение, где хирурга Кручитги в большой тревоге ожидал медицинский персонал, он ворвался вихрем. Пока ассистенты стягивали с него верхнюю одежду и надевали на него халат, Кручитги задавал вопросы:

— Характер ранений?

— Два ранения. Пуля задела руку, большого вреда не причинила. Вторая пуля пробила брюшную полость навылет. Оно серьезное.

— Что именно задела пуля? — ассистенты уже натягивали на руки доктора перчатки.

— Поврежден кишечник, жизненно важные органы не задеты.

— Это уже лучше…

— Понтифик сейчас без сознания.

— Когда давно он потерял сознание?

— Около двадцати минут назад.

— Давление?

— Стабильное. Но он потерял много крови.

Открыв дверь операционной, доктор вошел внутрь. Простыня, прикрывавшая понтифика, была пропитана пятнами крови. Лицо папы выглядело безжизненным. Франческо почувствовал, как у него внутри все сжалось, словно невидимые руки со всей силы стиснули его грудь.

— Останавливаем кровь, — уверенным голосом произнес он, — сейчас это главное. Да поможет нам Дева Мария!

После покушения на понтифика огромная площадь Святого Петра еще долгое время оставалась заполненной молчаливой и скорбящей толпой. На кресло, сидя в котором папа Иоанн Павел II должен был выступить с проповедью, польские паломники водрузили список Казанской иконы Божьей Матери. Прошло уже несколько часов, и все с нетерпением ждали из госпиталя вестей о состоянии понтифика, неожиданный порыв ветра опрокинул икону на землю. Верующие, бросившиеся к иконе, содрогнулись, прочитав написанное на ее оборотной стороне. Это были поистине пророческие слова, которые местный ксендз[114] написал за неделю до этого: «Да спасет наша Мадонна Святого Отца от вездесущего зла». По толпе паломников прокатилась волна мистического трепета.

Пять часов шла тяжелейшая операция, в которой участвовало около ста врачей. Все это время паломники не покидали площадь Святого Петра, несмотря на все уговоры священников и полиции, они усердно молились и надеялись на чудо. И оно случилось: по завершении операции папа очнулся, о чем тотчас была дана весть собравшимся на площади: «Кризис преодолен, и жизни папы Иоанна Павла II ничего более не угрожает».

Очнувшись после медикаментозного сна, Папа Иоанн Павел II долго смотрел в потолок, потом перевел взгляд на врачей, обступивших его кровать.

— Спасибо вам за ваш труд… Врачам… Медсестрам… Кто делал мне операцию?

— Доктор Франческо Кручитти, — сказал один из врачей, указав на невысокого худощавого мужчину с усталым серьезным лицом. — У него золотые руки!

Доктор Кручитти устало улыбнулся.

— Если бы не вы, доктор, меня уже не было бы на свете. Благодарю вас, — слабым голосом произнес понтифик.

— Слава Деве Марии, что у вас очень крепкий организм, он вам во многом помог.

— Стрелявший кого-нибудь еще ранил? — Папа перевел взгляд на полицейского, стоявшего подле дверей в белом не по росту коротком халате. Заприметив колебание на его лице, добавил строже: — Только отвечайте правду, святого отца нельзя обманывать.

— Ваше Святейшество, пули, выпущенные в вас, задели двух паломниц, — заговорил полицейский нерешительно. — Одна из пуль серьезно ранила в грудь туристку Анну Хоудр. Вторая зацепила молодую американку Розу Холл. — Увидев, что лицо папы приняло скорбное выражение, полицейский поторопился добавить: — С ними уже все в порядке. Раненым женщинам оказывают медицинскую помощь.

— Кто был тот человек, который стрелял в меня?

— Его зовут Мехмет Али Агджа[115], он турок. Поймали сразу. Стрелял из автоматического браунинга с близкого расстояния. Врачи говорят, что вам крупно повезло, пули могли перебить артерию.

Лицо понтифика болезненно скривилось. Все вышло именно так, как пророчествовала Дева Мария: «На папу Павла II состоится покушение 13 мая. Нападавшим будет человек другого вероисповедания. Понтифику будет угрожать смертельная опасность, но рука Пресвятой Девы Марии отведет от него беду».

Некоторое время Иоанн Павел II лежал неподвижно с закрытыми глазами, осмысливая пророчество, а потом попросил:

— Принесите мне магнитофон, я хочу сделать заявление.

— Ваше Святейшество, вы еще слабы, вам нужно отдохнуть, — возразил доктор Кручитти.

— Я достаточно хорошо себя чувствую, доктор. Мне нужно высказаться.

— Принесите для Его Святейшества магнитофон, — распорядился Кручитти, понимая, что у него не хватит мужества отказать Иоанну Павлу II.

Через несколько минут личный секретарь понтифика епископ Станислав Дзивиш в сопровождении старший сестры принес в реанимацию магнитофон.

— Включите его, Станислав, — попросил Иоанн Павел II. — Некоторое время папа наблюдал затем, как на стареньких бобинах крутится магнитофонная лента, старательно фиксируя каждый его вздох, а потом заговорил слабым голосом: — Я очень сочувствую тем двум женщинам, которые были ранены вместе со мной. И прошу у них прощения за то, что я, пусть и невольно, стал виновником их ранения… Я молюсь за нашего брата, стрелявшего в меня и которого я искренне прощаю… Станислав, мои слова должны быть напечатаны в «Новостях Ватикана».

Епископ Дзивиш едва сдерживал слезы: лицо понтифика выглядело постаревшим и измученным. Пять часов, пока шла сложнейшая операция, Дзивиш простоял на коленях, и Господь, видно, услышал его молитвы и позволил всем верующим и впредь лицезреть понтифика живым.

— Ваше Святейшество, завтра ваши слова прочтет вся Италия.

— Пусть так и будет, — смежил понтифик глаза.

А на площади перед собором теперь каждый вечер вспыхивали сотни свечей в поддержку Иоанна Павла II, и это не было знаком печали, это было символом надежды, веры и торжества добра над злом.

Через какое-то время, поддавшись уговорам священников и выполняя требования полиции, верующие покинули площадь Святого Петра. Но во дворе больницы все еще оставались те, кто хотел быть ближе к любимому понтифику, и никакая сила не могла заставить их уйти…

Папа Иоанн Павел II уже шел на поправку и начал готовиться к выписке, когда в один из дней понтифик вновь оказался на краю гибели: его ангел-хранитель, по-видимому, на мгновение прикрыл глаза от усталости… Во время переливания крови папа оказался заражен цитомегаловирусом, который чуть не убил его. Но врачам снова удалось вытащить его из лап смерти. И это тогда, когда уже казалось, что все худшее позади!

Пребывание в больнице затянулось: после операции понтифик пролежал двадцать один день. Иоанн Павел II исхудал и постарел, и мало походил на себя прежнего. Наконец, настал день выписки. Во дворе госпиталя папу встретил его личный телохранитель Камилло Чибин. Поцеловав слабую, пожелтевшую руку главы католической церкви, он заговорил со слезами на глазах:

— Простите меня, Ваше Святейшество. Прошу принять мою отставку. Я допустил непоправимую ошибку, не сумев уберечь вас от беды.

— Вашей вины здесь нет, сын мой. На то была воля Божья.

Камилло Чиби отрицательно покачал головой:

— Произошедшее — всецело моя вина. Я не однажды просматривал кадры покушения, на них ясно видно, что в момент выстрела я повернулся в противоположную сторону. Увидеть вовремя злоумышленника и предотвратить выстрел было моей обязанностью. Я не справился с этим. Лучше бы эти пули достались мне…

— Вы не должны себя винить. Я находился к стрелку гораздо ближе вас и тоже не увидел его из-за поднятых рук. В этой ситуации вы сделали все, что от вас зависело. А может, даже больше… Поэтому вашу отставку я не принимаю. А теперь давайте уедем отсюда куда-нибудь подальше, я очень устал от этой больницы, — вяло улыбнулся понтифик, устраиваясь на заднем кресле «Пежо».

Иоанн Павел II отъехал в свою любимую летнюю резиденцию Кастель-Гандольфо. На рабочем столе неровной стопкой лежали исписанные листы; стопка документов, требующих рассмотрения; открытая Библия с оранжевой закладкой и ручка, откатившаяся к самому краю стола… Все было так, как осталось после его последнего пребывания в кабинете.

Некоторое время спустя папа снова оказался в клинике «Агостино Джемелли». У него обнаружились послеоперационные осложнения, и врачам пришлось спасать ему жизнь в третий раз. К счастью, его организм успешно справлялся с возникшими проблемами. Ел понтифик немного, отдавая предпочтение фруктам, особенно любил груши. Он много читал: это была религиозная литература, большей частью та, которая касалась города Фатимы, откровений Девы Марии и образа Казанской иконы Божьей Матери. С каждой прочитанной страницей он все более убеждался в том, что образ Казанской иконы Божьей матери, вот уже одиннадцать лет находящийся в храме Успения Божией Матери в городе Фатиме, является величайшей святыней, которая когда-либо создавалась человечеством. Оставалось последнее — убедиться в ее подлинности. Не исключено, что находящаяся в соборе икона — всего лишь одна из талантливых копий из ее многочисленных списков.

Завершался второй месяц пребывания папы в больнице, а доктор Кручитти все еще не заводил речи о его выписке. Иоанн Павел II чувствовал себя значительно окрепшим, он даже начал, по рекомендации лечащего врача, выполнять несложные физические упражнения, понемногу возвращая себе прежнюю форму.

Ежедневно в палату понтифика наведывался хирург Франческо Кручитти. Он осматривал заживающие раны и с каждым разом все более уверенно говорил о том, что дело идет к окончательному выздоровлению и скоро Его Святейшество сможет вернуться в Ватикан.

Папа Иоанн Павел II поднялся с кровати и подошел к окну, выходящему на широкий внутренний двор, образованный тремя соединенными между собой зданиями. Все время, пока он был здесь, на небольшой территории двора постоянно находились люди, старавшиеся первыми узнать благие новости о здоровье понтифика. От них вести мгновенно разбегались по всему Риму, а далее уже по всем уголкам католического мира.

Понтифик, не любивший прямых солнечных лучей, слегка отодвинул занавеску и посмотрел на разбитые в центре двора ярко-оранжевые палатки, в которых паломники несли свое круглосуточное дежурство. В импровизированном лагере, несмотря на многолюдье, всегда соблюдалась тишина. Каждый из проживающих понимал, что для выздоравливающего понтифика важен покой. Даже когда верующим удавалось увидеть Иоанна Павла II, стоящего возле окна, они воздерживались от громогласного ликования, а лишь радостно махали ему рукой.

На флагштоках перед палатками на слабом ветру колыхались флажки стран, откуда прибыли верующие. Сейчас среди них красовался и бело-красный флаг родной Польши, размещавшийся в самом центре лагеря. Проживание в лагере было организовано в вахтовой форме: каждую неделю состав дежурящих во дворе больницы сменялся. Менялись флаги на флагштоках, а вот улыбки из разных стран мира были одинаковыми — добрыми и теплыми.

Стоявшего у окна папу заприметили. В лагере возникло заметное оживление, из палаток стали выбираться люди и приветливо замахали ему. Иоанн Павел II поднял ладонь, благословляя, и улыбнулся своей детской улыбкой, которую знал весь мир.

В дверь постучали, вошла медсестра, за ней доктор Кручитти.

— Вы очень долго стоите у окна, — сказала медсестра, — давайте я вам закрою шею. — И, не дожидаясь согласия понтифика, она ловко повязала ему на шею платок.

— Мы пробовали уговорить их покинуть территорию больницы, но они отказываются уходить. Они считают, что их присутствие придаст вам сил и поможет быстрее поправиться, — сказал доктор.

— Кто знает, возможно, они правы, — улыбнулся Иоанн Павел II.

— Вам нужно набираться сил, — строго настоял доктор Франческа Кручитти. — Знаете ли вы, что находились на волосок от смерти?

— Мне сказали об этом.

— Ваше Святейшество, это просто чудо, что с вами не случилось худшего. Полиция провела тщательное расследование и установила очередность выпущенных пуль. Первая пуля, что была направлена вам в голову, угодила в указательный палец левой руки, а вторая, которая должна была пробить сердце, попала в локоть и отклонилась в брюшную полость, пробив на своем пути тонкую и сигмовидную кишку. Пуля прошла насквозь… Потом полиция обнаружила эту пулю на полу машины. Второе ранение было особенно тяжелым, нам пришлось удалить часть кишки… Следующие четыре пули ранили двух женщин. Седьмая пуля, которая должна была прострелить вам голову, застряла в стволе пистолета. Полиция расценивает это как чудо, судя по экспертизе, пистолет был совершенно исправен. Вы очень везучий человек!

— Соглашусь с вами, все могло быть куда хуже. Это наказание за мои грехи… Знаю, что одна рука в меня стреляла, а другая пыталась помешать выстрелу. И эта вторая рука принадлежала Деве Марии. Она оказалась сильнее, поэтому мне удалось выжить.

Невысокого роста, с крепкими руками, в очках с тяжелой роговой оправой на горбоносом носу, Франческо Кручитти напоминал подросшего хулиганистого мальчишку, по какой-то нелепой прихоти судьбы облачившегося в медицинский халат.

Первое впечатление было обманчивым, в действительности Франческо Кручитти был из потомственных врачей, и с юных лет мечтал лишь о медицинском скальпеле. Наделенный талантом и практическим умом, он относился к Его Святейшеству как к обычному больному, которого можно отчитать за нарушение режима. Если бы случилось так, что сам Господь угодил бы на больничную койку, Франческо и с ним был бы столь же строг. Что уж там говорить о понтифике — всего лишь наместнике Бога на земле.

— Вам следует лечь в постель и немного отдохнуть. И не перечьте!

— Я и не собираюсь, доктор, — улыбнулся папа.

— Сейчас принесут обед. Я сказал сестрам, чтобы они внесли в меню немного мяса, оно укрепит ваш организм. — Зная слабость Иоанна Павла II к сладкому, добавил: — Я попрошу, чтобы они непременно принесли ваши любимые кремовки.

— Вот за это спасибо, доктор, — серьезно ответил понтифик.

Папа Иоанн Павел II был неприхотлив в еде. Трудно было назвать его любимое блюдо, он любил все! Но все-таки предпочтение отдавал итальянской кухне. Особенно ему нравились макароны. Приготовлением пищи занимались польские монахини, которым он доверял, но, несмотря на славянское происхождение, они отменно готовили все итальянские блюда. В больнице составлением меню для папы занимались медсестры вместе с диетологами, стараясь по возможности максимально его разнообразить.

У постели Иоанна Павла II стоял телефон, по которому он продолжал управлять Ватиканом, а если была нужда, прямо в больничной палате проводил непродолжительные совещания.

…Сев на краешек постели, понтифик поднял телефонную трубку и замер словно бы в нерешительности. Секретарь и врач, не желая мешать важному разговору, деликатно покинули помещение. Немного подумав, Иоанн Павел II набрал телефонный номер монастыря Санта-Тереза в Коимбре[116], где проживала Лусия де Жезуш Роза[117], — последняя из живых свидетелей откровений Девы Марии. Ее двоюродная сестра Жасинта Марту умерла в 1920 году от гнойного плеврита, немного не дожив до десяти лет. Годом ранее от испанского гриппа умер ее брат, просивший Деву Марию забрать его на небо.

Лусия, не отличавшаяся особо крепким здоровьем, решила стать монахиней с твердым намерением прожить как можно дольше — за сестру и брата, столь рано почивших. Ей шел уже семьдесят пятый год, но она по-прежнему оставалась крепкой и бодрой, и умирать не собиралась, во всяком случае — не в этом тысячелетии.

С сестрой Лусией папа Иоанн Павел II встречался дважды. Первая встреча состоялась три года назад, через месяц после того, как он был избран папой римским, и Лусия, прибывшая в Ватикан в составе многочисленной делегации из Португалии, была одной из тех, кому оказали честь быть представленным новоизбранному папе.

Вторая их встреча состоялась около года назад, когда папа отправился с пасторским визитом в Кассию, расположенную в итальянской провинции Перуджа. В это самое время Лусия совершала паломничество по местам Святой Риты из Кассии[118] и была приглашена понтификом на обед. Во время трапезы сестра Лусия немало рассказала о своих рано ушедших сестре и брате, о пророческих предсказаниях Девы Марии. Напомнила понтифику о том, что ему следовало бы поберечься от возможного покушения, и что три откровения посвящены именно его правлению.

Понтифик, разъезжая по паломническим местам и пребывая в благодушном настроении, внимательно выслушал ее рассказы, согласно кивал, и ему тогда даже в голову не могло прийти, что он беседует со судьбой, которая передает ему свои послания через старую монахиню.

Он тогда недооценил сказанное Лусией. Он многого не учел. Отсюда и неприятности.

Телефонная трубка отозвалась после первого же гудка глуховатым старушечьим голосом:

— Слушаю вас.

Неожиданно заболело в нижней части живота, в том самом месте, где искусные хирурги сшивали поврежденный кишечник. Стараясь не простонать прямо в трубку, понтифик закрыл глаза и выдержал продолжительную паузу, пока боль не отступила, а потом нарочито бодрым и громким голосом произнес:

— Здравствуйте, сестра. Мне бы хотелось переговорить с сестрой Лусией по очень важному делу.

— Я слушаю вас, Ваше Святейшество, — произнес все тот же голос.

— Как вы поняли, что это я?

— Я знала, что вы мне позвоните и сегодня ждала вашего звонка. Поэтому именно здесь я принимаю послушание.

— Вот как? Но ведь я и сам не знал, что позвоню вам. Как же вам удалось это предвидеть? — поинтересовался Иоанн Павел II, чувствуя, как по спине прошелся холодок. — Желание позвонить вам у меня возникло пару минут назад.

Монахиня Лусия, не знавшая счастья материнства (она пребывала в монастыре с четырнадцати лет), в силу своего преклонного возраста держалась со всеми как строгая матушка. Поведение старицы распространялось даже на понтифика, и в прошлые встречи с ней он иногда чувствовал себя перед ней подростком.

— Мне приснился сон, что мы вместе молимся в вашей часовне. Вот я и подумала, что вы должны мне позвонить.

— Мне бы не хотелось сомневаться в ваших словах, но в это трудно поверить.

— Я дожила до такого возраста, когда мои слова… вроде бы не требуют доказательств… Ну, хорошо… Ваше Святейшество, меня немного удивило, что на вас была ряса зеленого цвета.

Папа взглянул на свой халат салатного цвета и ответил:

— Вы могли просто угадать цвет моего больничного халата.

— Это не все. На вашей шее — и это меня немного смутило — был повязан красный платок.

Иоанн Павел II вспомнил про красный платок, который завязала ему медсестра, и сдался:

— Я вас понял… Что вы можете сказать об этом покушении?

— Ваше Святейшество, вы находитесь в центре божественного плана. Так было задумано Господом, вы его ослушались и результат не заставил себя ждать. Считайте произошедшее неким предупреждением.

— Чем же я его прогневал, ведь я всегда был ревностным христианином? — удивился понтифик.

— Ваше Святейшество, покушение на вас состоялось 13 мая. Также 13 мая шестьдесят четыре года назад мы с моим братом и сестрой впервые увидели Деву Марию в Фатиме… То, что случилось с вами, это предупреждение от Царицы Небесной. Она хотела напомнить вам о своих пророчествах, которые вы, видимо, позабыли.

— Что я должен сделать?

— Вы должны передать Казанскую икону Божьей Матери человеку, который вернет ее на прежнее место. Не подвергайте свою жизнь опасности, Ваше Святейшество. Если вы и далее будете противиться Провидению[119], то вас ждет худшее из того, что может быть. Если же вы исполните все в точности, то станете лучшим папой за всю историю римско-католической церкви.

Папа поднялся с кровати и вновь подошел к окну, как если бы хотел заручиться поддержкой тех, кто о нем молился каждый день. В шаге от окна понтифик остановился: никто не должен видеть его взволнованного лица. Следует оставаться сильным даже наедине с собой, тем более, если это вызов судьбы.

— Что я должен сделать? — негромко спросил понтифик.

— Вы читали откровения Девы Марии?

— Читал.

— Вы хорошо помните, что написано о вас?

— Помню наизусть каждую строчку.

— И что вы об этом думаете?

— Я в некоторой растерянности. В откровениях не сказано ничего о том, как мне поступить после покушения. Я опасаюсь пойти по ложному пути и вновь подвергнуться Божьей каре.

— Ваш путь определен, и вы не должны с него сворачивать даже в минуты самых больших сомнений. Вы должны забрать Казанскую икону Божьей матери из Португалии и передать ее человеку, на которого укажет Господь. В пророчестве Девы Марии сказано: «От последующих трагических событий спасти папу сумеет только икона Божьей Матери, заступница Русской земли. Он должен ее разыскать и поместить в свои личные палаты, если вдруг икона пропадет, то неминуема смерть и самого папы».

— Я помню, — глухо произнес понтифик. Он выдержал небольшую паузу, осознавая в этот момент, что простая монахиня из женского монастыря Санта-Тереза находится к Богу гораздо ближе, нежели он сам. — Но как я найду нужного человека? — глуховатым голосом спросил Папа Иоанн Павел II. — Я не вижу вокруг себя ни одного, кто был бы достоин этой иконы.

— Попробуйте обратиться к Русской православной церкви, возможно, что такой человек находится среди них.

— А если они не захотят принять икону, что тогда?

— Значит, среди них пока нет такого человека, кто был бы достоин Божьего дара, — строго наставляла монахиня. — Поиски должны быть продолжены, нужно искать избранника до тех пор, пока вы его не отыщете! Ищите и обрящете!

— Но как мне его узнать? Есть ли у него какие-то приметы?

— Никаких примет нет… Это может быть кто угодно. Такой человек может находиться рядом с вами или, наоборот, проживать за тысячи километров от Святого Престола. Ваше Святейшество, когда вы его встретите, то сразу поймете, что это именно он.

— Поиски этого человека могут затянуться на годы, как же мне быть?

— Ни одно деяние не проходит мимо Божьего взора. Господь увидит и услышит не только ваши стремления, но и ваши мысли и поможет вам довести начатое до конца… Когда отыщется человек, упомянутый в провидении, вы должны будете передать ему икону безо всякого промедления.

— Спасибо сестра, я вас понял, — сказал понтифик, завершая разговор.

Постучавшись, в палату осторожно вошел личный секретарь епископ Станислав Дзивиш. Пятнадцать лет он находился при Кароле Юзефе Войтыле, из которых двенадцать приходилось на время, когда тот был архиепископом Кракова и кардиналом. Епископ был осведомлен обо всех его привычках: какие книги читает понтифик и какую музыку слушает, что предпочитает на завтрак и за какую футбольную команду болеет. Ему было известно обо всех привязанностях и пристрастиях понтифика. Станиславу Дзивишу доводилось наблюдать за Юзефом Войтылой в разные моменты его жизни: в радости, в душевной скорби; случалось, папа бывал жестким, иногда пребывал в меланхолии, но в состоянии растерянности секретарь видел его впервые.

Понимая, что застал папу в минуту душевного разлада, епископ тактично отвернулся и принялся без надобности поправлять на себе одеяние, давая возможность понтифику собраться с мыслями. Через пару минут, показавшихся Станиславу Дзивишу вечностью, он поднял глаза на Иоанна Павла II и вздохнул с облегчением, увидев прежнего Кароля Юзефа Войтылу — спокойного и собранного, с легкой доброжелательной улыбкой на тонких губах.

Перемену в настроении понтифика сыграл телефонный разговор, ради которого им с доктором пришлось выйти из палаты. Даже если содержание этого разговора чем-то огорчило понтифика, он сможет найти верное решение. Таков был его характер.

Сразу после операции на понтифика надели белый халат в синий горошек. Понимая, что в этом наряде он выглядит смешным, папа попросил принести что-нибудь другое. И тогда Станислав Дзивиш раздобыл ему тот самый халат зеленого цвета.

— Станислав, что ты знаешь о Чудотворной Казанской иконе Божьей Матери?

— У этой иконы очень непростая судьба, — заговорил секретарь, стараясь не забыть ничего из того, что он читал и слышал об этой иконе. — Бытует мнение, что ей уже более тысячи лет. Поначалу икона находилась в Византии, где ее, возможно, и написали. После захвата Константинополя османами икона оказалась в Оттоманской империи. Турки подарили ее русскому царю Василию Третьему. Далее она оказалась в Казани. На какое-то время следы иконы затерялись, а затем ее образ явился десятилетней девочке Матроне, указавшей ей, где следует искать икону. В начале двадцатого века Казанскую икону Богородицы украли. Говорили даже, что она была разрублена топором и сожжена грабителями. Но оказалось, что это лишь слухи. Потому что икона неожиданно всплыла в английской провинции Беркшир в поместье миллионера Фредерика Митчелла-Хеджеса. После его смерти икона оставалась в руках его приемной дочери. Известно, что икона выставлялась в Гонконге. Потом ее доставили в Сан-Франциско для исследования и дальнейшей продажи.

— И кто же ее хотел приобрести?

— Русская православная церковь заграницей. Планировалось разместить ее в православном храме в Америке…

Иоанн Павел II кивнул, давая понять, что готов слушать дальше.

— Восемнадцать лет назад был образован «Фонд Казанской иконы Божьей Матери» для выкупа святыни. Икона экспонировалась в США, в Канаде, был организован даже специальный тур для сбора средств. Она выставлялась на Всемирной ярмарке в Нью-Йорке в 1964 и 1965 годах. Затем за дело взялась «Небесная Армия», которая организовала Всемирную кампанию по сбору средств на покупку этой иконы. В 1970 году она была выкуплена за три миллиона долларов США. Ею владеет «Небесная Армия». Апостолат Святой Фатимы разместил Казанскую икону Божьей Матери в Фатиме в специально построенном для нее храме.

— Я много думал об этом… Эта икона спасла мне жизнь… Надеюсь, что она не откажет мне в своем покровительстве. Мне бы хотелось молиться перед ней каждый день. Есть ли возможность получить ее в мои покои?

— Ваше Святейшество, икона находится в другой епархии, — неуверенным голосом сказал секретарь. — Есть опасения, что ее могут выкрасть русские, поэтому икона находиться в Лиссабоне и хранится в одном из банков в бронированном сейфе. Выставляют Казанскую икону Божьей Матери на публичное моленье только по большим праздникам в русской церкви в Фатиме. В остальное время Явленную икону подменяет копия. Местные священники очень дорожат этой святыней. Они могут не дать своего согласия на вывоз иконы…

— Что ж… Оставим все, как есть, а там Господь рассудит.

Перемены в характере папы не заставили себя долго ждать. Вернувшись в Ватикан, Иоанн Павел II подолгу молился в церкви во спасение грешной души Мехмета Али Агджи — преступника, покушавшегося на его жизнь. Еще через неделю лицо папы просветлело, тягостные думы ушли в прошлое, что означало одно: молитвы дошли до Господа. А вскоре на воскресной проповеди папа римский обратился с призывом о милосердии к Мехмету Али Агдже, поскольку сам давно простил его.

Откровения Девы Марии, услышанные тремя пастушками из маленького португальского города с мусульманским названием Фатима, сбывались в точности. Арабы покинули городок несколько столетий назад, оставив после себя название местности, а сам город сделался одним из центров христианского паломничества.

Папа Иоанн Павел II проснулся в тревожном волнении, какое нередко случается, когда предчувствуешь, что день может сложиться несколько иначе, чем планировалось, а то и вовсе не заладится.

Понтифику припомнилось, что в день покушения он, наоборот, был в приподнятом настроении. Он никак не предполагал, что через какие-то минуты он попадет в столь драматическую ситуацию, наступивший день станет одним из самых сумрачных в его жизни, а последующие недели он проведет на больничной койке.

Некоторое время Иоанн Павел II лежал с открытыми глазами, изучал на потолке сеточку крохотных трещин и прислушивался к себе, пытаясь разобраться в причине душевного разлада. А потом понял, что источник его беспокойства находится где-то под аортой, погребенный ворохом неприятных воспоминаний. Лучше его не воскрешать, пусть находится там, где лежит, иначе может случиться нечто худое.

Помолившись в часовне, Иоанн Павел II позавтракал в компании трех кардиналов. В беседе с давними друзьями тревожность на какое-то время отступила, но потом вернулась вновь и принялась досаждать с большей силой.

Папа привык доверять своим чувствам, считая их Божьим даром, к ним следовало прислушиваться и уметь правильно истолковать. «Может, следует приступить к поискам избранника?», — подумалось понтифику, и он тотчас почувствовал, как на душе стало легче.

Государственный секретарь Святого Престола кардинал Агостино Казароли, заступивший на высокий пост два года назад, отвечал за политические и дипломатические действия государства, имел хорошую сеть разведчиков, действовавших в большинстве стран мира. Особенно активную деятельность они развернули в странах с преобладающим католическим населением. Разведка Святого Престола в своем большинстве опиралась на папскую жандармерию, имевшую разветвленную сеть и сотрудничавшую со специалистами из разных областей, чаще всего являвшихся носителями крупных государственных секретов. Косвенно, а порой и напрямую жандармерия сотрудничала с зарубежными разведками многих стран мира. Кроме того, в недрах самого Святого Престола существовали секретные структуры, которые также занимались сбором разведданных и подчинялись напрямую понтифику.

Все собранные данные хранились в Секретном отделе Ватикана, в который можно было попасть лишь с личного разрешения понтифика или Государственного секретаря.

Кроме политической информации разведка Святого Престола собирала персональные данные на людей, имеющих большие шансы продвинуться по государственной службе и занять ведущее положение в церкви. Особое значение уделялось иерархам Русской православной церкви, на каждого из которых было заведено подробное досье. Наиболее значимые дела понтифик держал в несгораемом шкафу в своем кабинете, доступ к которому имелся только у него.

Поднявшись из-за стола, Иоанн Павел II подошел к громоздкому старинному шкафу, находившемуся здесь, вероятно, еще со временем Ренессанса, и, повернув ключ, распахнул его.

Среди многих папок, стоявших на полке, он безошибочно отыскал досье патриарха Пимена[120] по кожаной, слегка коричневой затертой обложке. Видно, в нее не однажды заглядывали прежние руководители Святого Престола. Края некоторых страниц поистрепались, бумага пожелтела. К делу подшивались лишь отдельные листы, дополнявшие деятельность Пимена, сначала как епископа Русской православной церкви, а потом и патриарха Московского и всея Руси. Немало страниц было посвящено его частной жизни, а такая у него тоже имелась…

Сергей Извеков, будущий патриарх, родился в селе Кобылино Калужской губернии. Он ничем не отличался от своих сверстников, разве что учился лучше других. В школе увлекался гуманитарными дисциплинами, но интересовался и точными предметами. Интерес к церкви возник после того, когда он стал петь на клиросе[121], где был замечен и приглашен в архиерейский хор Богоявленского собора Богородска. Именно с этого момента он стал интересоваться религией, а после окончания школы уехал в Сретенский монастырь[122], где постригается в рясофор[123] с именем Платон, и был зачислен в братию.

Через четыре года, когда начались гонения на священнослужителей, его арестовали. Однако по неизвестным причинам через несколько месяцев Сергея Извекова освободили и призвали в ряды Красной Армии. Вскоре он снова был арестован и приговорен к принудительным работам на строительстве канала Москва — Волга. Извеков отсидел два года. На фронт был призван через два месяца после начала войны. Занимал различные должности младшего офицерского состава. После окончания войны поехал в Муром уже как иеромонах Пимен, а далее его переводили из одного монастыря в другой с неизменным повышением. Пока, наконец, он не был назначен наместником Свято-Троицкой Сергиевой лавры[124]. А еще через три года Священный Синод возвел его в сан епископа. В пятьдесят лет Пимен стал архиепископом, а еще через семь месяцев его избрали митрополитом Ленинградским и Ладожским, возведя в сан архимандрита. Еще через два года он возглавил Крутицкую и Коломенскую митрополии, став митрополитом Крутицким и Коломенским. В этой должности он пребывал восемь лет, пока его не избрали патриархом Московским и всея Руси.

Интерес к Пимену возник у руководителей Святого Престола еще в далеком 1946 году, когда тридцатишестилетний иеромонах Пимен переехал в Одессу. Вскоре он вошел в числе самых священников, наиболее приближенных к епископу Одесскому и Кировоградскому Сергию[125]. Поначалу епископ Сергий назначил иеромонаха Пимена настоятелем архиерейского храма в честь святых Виктора и Виссариона, а еще через год по ходатайству епископа Патриарх Алексий I[126] удостоил его сана игумена в Ильинском монастыре с возложением на него креста с украшениями. Немалую роль в этом назначении сыграла и личная встреча Патриарха с Пименом, состоявшая во время отпуска владыки в летней Одесской резиденции. Пимен произвел на Алексия I самое благоприятное впечатление, и через два часа обстоятельного разговора Алексий I уже не сомневался в правильности предложенной кандидатуры.

Следовало отдать должное прозорливости спецслужб и аналитическому отделу Святого Престола, сумевшего разглядеть в молодом и ничем не примечательном священнике Пимене будущую главу Русской Православной церкви. А ведь изначально у Сергея Извекова не было ни одного шанса, чтобы пробиться наверх или хоть как-то заявить о себе. В молодые годы он прошел через тюрьмы, выживал в лагерях, воевал на фронте пулеметчиком, был ранен, дослужился до старшего лейтенанта и заместителя командира роты стрелкового полка, затем был комиссован из-за очередной контузии. Впереди его ожидало новое испытание: очередной арест и по приговору скорого суда новый срок — десять лет лишения свободы, отбывать который предстояло в Воркуто-Печорском лагере. Но в победный сорок пятый год Сергей Извеков был освобожден по амнистии как участник войны.

Столь суровая биография была ничем иным, как прелюдией к настоящему делу, которому он посвятит всю оставшуюся жизнь. Еще вопрос: сумел бы Пимен возглавить церковь, не пройди он через горнило войны и не испытай тяготы заключения? Как известно, наверху всегда свирепые бури, и требуется быть по-настоящему сильным человеком, чтобы противостоять им.

Папа Римский не раз пролистывал досье патриарха, многие этапы его биографии помнил почти наизусть. Официальные отношения между теократической выборной монархией Святого Престола и Советским Союзом никогда не были радужными и носили спорадический характер, тем более никогда не заводилась речь о сближении церквей, уж слишком глубокими были противоречия между двумя христианскими ветвями.

Пролистав несколько страниц, понтифик натолкнулся на фотографии молодого Сергея Извекова — пятнадцатилетнего выпускника гимназии. Красивое, с правильными чертами юношеское лицо, светлый взгляд, незамутненный невзгодами. Именно такие лики можно встретить на иконах русских богомазов. В семнадцать лет Сергей принял монашеский постриг. Похвальное стремление служить Богу.

Перевернув страницу далее, Иоанн Павел II увидел фотографию крепкого плечистого мужчины с седеющей бородой и строгим волевым взглядом. Верилось, что за плечами этого мужчины многие лишения и сложная биография. Именно такому человеку под силу принять на свои плечи Казанскую икону Божьей Матери и не сломаться под тяжким грузом.

Придвинув к себе несколько чистых листов бумаги, Папа Римский принялся писать послание патриарху Пимену. Следовало быть осторожнее в выборе слов, мысли должны быть тщательно продуманы. Не столь часто приходится писать обращение в Русскую православную церковь. Здесь нужен даже не язык церковного служителя высшего ранга, а грамотные формулировки опытного дипломата.

Римский понтифик старался писать искренне, избегая бюрократических формул.

«Его Святейшеству Патриарху Московскому и всея Руси Пимену.

Брат мой во Христе, хотел бы оповестить Вас о том, что по воле случая Национальный центр Всемирного Апостольства Фатимы владеет Казанской иконой Божьей Матери, которая сейчас находится в Русской Успенской церкви в Фатиме. Эта икона обладает необыкновенной духовной силой. Предположительно, сей образ был запечатлен в доиконоборческий период, и, по моему мнению, это та самая Явленная икона, что была похищена в 1904 году из Казанского Богородицкого монастыря. И хвала Богу, что он не дал ей пропасть в смутные времена безбожия и безверия.

Мы уверены, что образ должен вернуться на место своего обретения, в Россию. Убеждены, что с его возвращением на скорбную, израненную страданием русскую землю придет благолепие и укрепится вера в Бога.

Готов поспособствовать передаче иконы в Русскую православную церковь, брат мой во Христе. Если посчитаете возможным, могу лично привезти икону в Россию.

С нетерпением буду ждать Вашего ответа.

От всего сердца желаю Вам мира, здравия, долгих лет успешного архипастырского служения, в котором да поможет Вам Бог».

Понтифик внимательно перечитал написанное. Почувствовал, что чего-то не хватает. Наверное, душевности… Подумав, дописал:

«С братской любовью во Христе и наилучшими благопожеланиями Папа Римский Иоанн Павел II».

Взяв со стола небольшую фотографию Казанской иконы Божьей Матери, он положил ее в конверт вместе с письмом. Запечатав послание, понтифик позвал личного секретаря Станислава Дзивиша и распорядился:

— Немедленно отправить письмо русскому патриарху Пимену.

За маской показного равнодушия в серых глазах молодого епископа пряталось откровенное мальчишеское любопытство. Осознавая важность этого письма, он ответил:

— Наш курьер доставит письмо прямо в резиденцию русского патриарха.

Все поездки патриарха Пимена держались в строжайшей тайне. В Киев, где у него было немало сторонников и друзей, за время своего патриаршества он ездил лишь однажды. Пробыл там недолго, исключительно с просветительской целью. Посетил Киево-Печорскую лавру[127], где в многочисленных пещерах нетленными сохранялись мощи святых. Прочитал проповедь в Софийском соборе[128] и по настоянию сопровождавших его лиц вынужден был отправиться обратно, не сумев задержаться даже на час.

Не раз он поднимал вопрос о необходимости посетить города Западной Украины, где православные жаждали пастырского слова, однако всякий раз ему отказывали. Разрешалось посещать лишь Одессу, в которой он бывал неоднократно, отдыхая в Успенском монастыре. Даже Ленинград, который он обожал безмерно, в сане патриарха он посетил всего несколько раз.

Для патриарха Пимена оставалось большой загадкой, почему весной 1979 года советское правительство все-таки разрешило ему совершить путешествие по Волге — главной русской и православной артерии страны, во время которого удалось посетить многие города, начиная от Углича и заканчивая Астраханью. Без пышного сопровождения, осознавая, что его визит засекречен, в предоставленной машине он посетил многие памятные места, внимательно слушая рассказы экскурсоводов. А им было чем поделиться: они не только хорошо знали свой город, но и разбавляли рассказы забавными историями о его жителях, чем искренне веселили патриарха.

Лишь в Ульяновске случился казус, когда патриарх Пимен попросил отвезти его в местный собор, памятуя о том, что во время войны именно в этот город была эвакуирована Патриархия. Строгий гид, по-видимому, получивший строгие инструкции от начальства, с полной серьезностью заявил, что Ульяновск славится Ленинским мемориалом, а также домом-музеем Ульяновых, и он готов рассказать о куда более содержательных вещах, нежели о жизни иерархов. Пряча улыбку в седую бороду, патриарх отказался от продолжения экскурсии.

К сожалению, не удалось сделать остановку в Чебоксарах, и архиепископ Чебоксарский и Чувашский Варнава[129], каким-то образом узнав о засекреченном путешествии патриарха, вышел на берег Волги вместе с группой верующих, чтобы поприветствовать корабль, на котором находился глава Русской православной церкви. За что потом ему пришлось выслушать немало укоров от светских властей.

В ближайшее время патриарх Пимен должен был отправиться в Дели. Странное дело, но по какой-то невразумительной причине ему запрещалось встречаться с паствой на родине, но зато его охотно отправляли с просветительской миссией за рубеж. Практической пользы от таких поездок было мало, хотя межконфессиональные связи значительно расширялись и способствовали большему взаимопониманию. Впрочем, преодоление розни и установление добрососедских отношений между народами являлось одной из составляющих в деятельности православной церкви.

Бо́льшую часть времени патриарх Пимен проживал в Патриаршей резиденции в Чистом переулке[130], в доме с длинной и сложной историей. Здание, построенное еще в восемнадцатом веке капитаном Артемием Обуховым, впоследствии перешло семье Офросимовых — древнему дворянскому роду. Затем им владела бедовая генерал-майорша Ершова. В дальнейшем здание сменило еще нескольких хозяев с именитыми фамилиями, пока не было реквизировано в 1918 году, после чего в нем разместилось несколько учреждений. В 1922 году здание было передано в ведение Наркомата иностранных дел, и до июня 1941 года в нем располагался посол Германии. Сразу после начала войны в резиденции был проведен тщательный обыск, после которого здание было опечатано. И в таком запустелом виде оно простояло долгих два года, пока, наконец, Иосиф Сталин не предложил передать особняк православной церкви.

В этот день патриарх спал скверно, у него разболелась спина: давали о себе знать последствия туберкулеза позвоночника, который он приобрел в местах заключения. Уснул лишь под самое утро, а потому чувствовал себя неважно. Но своего настроения окружающим он не показывал, старался держаться бодро, энергично и даже пытался шутить со священниками, с которыми проводил богослужение. После службы патриарх предложил сопровождавшим его митрополитам пройти к обеденному столу, и все дружно последовали во внутренние покои в столовую через Белый и Красные залы.

После трапезы патриарх Пимен почувствовал некоторое облегчение. Решил немного прилечь и направился в личные покои. Неожиданно его остановил секретарь — протопресвитер Матвей Стаднюк[131].

— Ваше Святейшество, вам письмо, — протянул он запечатанный конверт с крупной красной печатью.

— Откуда? — равнодушно спросил патриарх Пимен, полагая, что получил приглашение на очередное светское мероприятие, на которые в последнее время его начали звать очень часто. Если оно прибыло из какой-нибудь посольской резиденции, следовало подыскать подходящую причину для отказа.

— Из Ватикана, — сказал секретарь напряженным голосом.

— Из Святого Престола? — не скрывая удивления, протянул патриарх.

— Да, Ваше Святейшество.

— Кто его принес?

— Посыльный из апостольской нунциатуры. Хотел передать его лично вам в руки, но ему сообщили, что вы отдыхаете.

Патриарх Пимен одобрительно кивнул и взял письмо. Не сказав более ни слова, он направился в покои под молчаливыми взглядами митрополитов.

Оставшись в одиночестве, владыка Русской Православной церкви устроился в кресле и подложил под ноги орлец[132]. Не часто приходилось получать письма из Ватикана. Обычно они шли через нунциатуру и прочитывались раньше, чем добирались до Патриаршей резиденции. А тут письмо было отправлено через почтовую связь Святого Престола и было доставлено патриарху через специального посыльного.

О нынешнем Римском Папе Иоанне Павле II говорили много, но то, что он значительно отличался от предыдущих, было бесспорно. Прежде всего тем, что он был славянином, и тем самым прервал устоявшуюся традицию, насчитывающую четыреста лет, в течение которых на папский престол садились итальянцы. Кароль Юзеф Войтыла, безусловно, был человеком неординарным, если сумел пробиться через плотные ряды итальянских кардиналов. А еще он поломал стереотип римского папы: не опасаясь свернуть себе шею, он катался на горных лыжах, с большим удовольствием бегал в кроссовках по лесу, усиленно занимался на тренажерах, обожал по утрам плавать в бассейне, будучи человеком спортивным и азартным, играл в теннис и очень не любил проигрывать; прослыл страстным футбольным болельщиком. С пастырскими поездками понтифик посетил множество стран мира и побывал едва ли не во всех частях света.

Патриарх Пимен взял со стола ножницы, срезал самый краешек конверта и вытряхнул из него содержимое. На стол упала цветная фотография иконы Божьей Матери и письмо, сложенное вчетверо, написанное по-русски аккуратным школьным почерком.

Прочитав письмо, написанное в сдержанных, но выразительных тонах, патриарх аккуратно его сложил и сунул обратно в конверт. Было над чем подумать. Патриарх поднял фотографию и принялся внимательно рассматривать образ.

Икона, запечатленная на фотографии, действительно походила на исчезнувшую в начале века Явленную Казанскую икону Божьей матери: тот же наклон головы, узнаваемое выражение глаз; младенец Христос с поднятой для благословения рукой; глаза Богородицы были печальны и одновременно излучали нежность к сыну.

Идентичными были и цвета. Нельзя исключать, что икона с фотографии не подлинник, а один из многочисленных списков. Зачем Папе Римскому проявлять неслыханное великодушие и отдавать святыню, столь чтимую православной церковью? Что-то за этим кроется… Но вот что?

На углу стола лежала кипа аккуратно сложенных газет и журналов, в том числе и зарубежных, которые патриарх Пимен просматривал ежедневно. В отдельной папке находились наиболее значимые статьи, переведенные с английского языка на русский. Ключ к разгадке следовало искать именно в этой периодике.

Открыв папку, патриарх принялся читать, стараясь выцепить важное. В последние годы интерес к главе Русской Православной церкви значительно возрос, что было связано с его частыми зарубежными поездками, в которых он встречался с немногочисленной паствой. Особо неприятная статья была опубликована в «Вашингтон Пост», где на первой странице он был запечатлен во время недавнего визита в Германию. Автор, не особенно стесняясь в выражениях, называл его «ручным патриархом», упрекая в том, что Пимен проводит церковную политику удобную для советского руководства.

— Походили бы вы хотя бы день в моих башмаках, тогда бы не писали всякую чушь, — недовольно буркнул патриарх.

Сегодняшний день, 28 сентября, для патриарха Пимена был особенным. Именно в этот день более двадцати лет назад Лида[133], оправившись после тяжелой болезни, уехала в отпуск к родителям, откуда написала ему письмо с признанием в любви. Все чувства, которые он так усердно глушил в себе продолжительными молитвами и долгими утомительными постами, неожиданно прорвались в его душе, сокрушив плотину условностей и обязанностей. Патриарх Пимен отправил ей букет роз, отвечая на любовь женщины. Между ними завязалось нежное и сильное чувство, о котором догадывались келейники, но ни взглядом, ни интонацией они не осудили владыку.

Наверняка о его отношениях с молодой привлекательной женщиной было известно и надзорным органам, но к слабости уже немолодого патриарха они отнеслись снисходительно и даже разрешили ему взять Лидию в качестве личного референта. С тех пор Лидия Стрельникова находилась рядом с патриархом почти неотлучно. Она сопровождала его в поездках, выезжала вместе с ним в составе делегаций в зарубежные страны, присутствовала на всех торжественных богомольных служениях. Из Патриаршей резиденции она выезжала редко: лишь в монастыри, чтобы помолиться перед святыми образами, и иногда ездила навестить престарелых родителей, которым с каждым годом все более недужилось.

В этот раз патриарх Пимен оставался в одиночестве. 28 сентября предстояло провести без любимой женщины. Лидия была далеко. Оттого в душе поселилась тревога и сумятица. Патриарх молился о скорейшем ее возвращении, чтобы пасмурная осень в его душе сменилась на цветущую весну.

Вытащив из ящика стола открытку, на которой было нарисована солнечная весна с распускающимися подснежниками, патриарх Пимен аккуратным школьным почерком принялся писать письмо:

«Дорогая Чудесулечка. Сегодня наш дорогой день! День, который принес радость, и в моей осени засветило весеннее солнце. Я очень хочу, чтобы ты была самая счастливая на свете в продолжение всей жизни. Так хочется пережить еще раз все те дни, что мы были вместе. Жду с нетерпением твоего возвращения.

Всегда с любовью +ПП».

Перечитав написанное, патриарх положил открытку в ящик стола, невольно улыбнулся, вспомнив о том, что Лида называет его «Роднулечка»: «Слово-то какое подобрала…» Никто прежде не называл его так ласково.

Патриарх подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое отражение. На него глянул немолодой мужчина с седой бородой. В глазах — глубокая печаль: свидетельство многих испытаний, выпавших в его нелегкой жизни. Возможно, многие женщины сочли бы его привлекательным, если бы не одеяние священнослужителя, свидетельствовавшее о том, что он принял пост безбрачия и принадлежит к Царству Христовой Церкви… Но одна все же нашлась, и она много лет назад за черной длинной рясой монаха рассмотрела в нем именно мужчину. Полюбила его. Так уж получилось, что он ответил ей тем же чувством.

Патриарх поправил на груди панагию[134]. Всякий раз, когда он смотрел на образ Божией матери, то узнавал в ее лике черты любимой женщины. Молодая и красивая Лидия могла бы связать свою жизнь с кем-то другим. У нее могли бы родиться очаровательные дети… Но, переборов свое женское начало, она выбрала его. Трудно даже представить, на какие душевные муки обрекла себя молодая женщина ради него. Ведь им изначально не было суждено быть вместе. Для них не существовало даже возможности вместе сходить в театр, пройти вдвоем по улице, взявшись за руки. Находясь в обществе посторонних людей, Лидия вынуждена держать с ним должную дистанцию и старательно делать вид, что патриарх принадлежит кому угодно — верующим, Русской православной церкви, но только не ей.

Не раз Сергей Михайлович хотел порвать с ней ради нее же самой. Сказать страшные слова, чтобы у Лидии отпало даже желание смотреть в его сторону. В прошлом году, полный решимости, патриарх даже определил для этих страшных слов подходящее время — канун Нового года, когда расставание, по его мнению, было бы не столь болезненным, но, увидев глаза любимой, лучившиеся счастьем, он тотчас отбросил прочь свое намерение.

А потом — как можно работать, жить, дышать без любимой? Отказаться от счастья, которое она приносит даже одним своим присутствием. Не видеть ежедневно ее прекрасного лица, не слышать ее ласкового голоса. День, когда Сергей Михайлович не видел Лидию, казался ему бесконечно длинным и прожитым напрасно. «Пусть все останется так, как есть, видно, в этом моя судьба и спасибо провидению за то, что она подарила мне встречу с такой несравненной женщиной, как Лидия. А там… Бог рассудит!»

Негромко постучавшись, в кабинет вошел протопресвитер Матвей Стаднюк и сообщил:

— Ваше Святейшество, пришел митрополит Алексий. Хочет поговорить о предстоящей поездке.

— Пусть заходит, — произнес патриарх. — Весьма вовремя, нам есть о чем поговорить.

Через неделю в составе делегации Русской православной церкви оба иерарха должны отправиться в Швецию, в город Уппсала, где состоится Всемирная христианская конференция «Жизнь и мир». Митрополит Алексий, как делегат этого съезда, весьма серьезно подошел к предстоящей поездке и подготовил доклад, с которым хотел ознакомить патриарха.

Вошел митрополит Таллинский и Эстонский Алексий Ридигер. Невысокого роста, подвижный, худощавый, в серо-зеленых глазах скрывается добродушная смешинка. Митрополит, не смотря на свой немалый возраст, выглядел вызывающе молодо; лишь ухоженная борода с длинными седыми прядями указывала на прожитые им годы. Поцеловав перстень на правой ладони владыки, митрополит распрямился.

— Ваше Святейшество, я принес доклад, который хотел бы изложить на конференции. Желаете взглянуть?

— Позже. Присаживайтесь… Я вот что хотел сказать, — продолжил Патриарх Пимен, когда митрополит присел на удобный стул с высокой вогнутой спинкой. — Мне пришло письмо из Ватикана… Возьмите! — перешел сразу к делу патриарх, протягивая Алексию сложенную вчетверо бумагу с печатью Ватикана. — Прочитайте внимательно… Мне хочется услышать ваше мнение.

Митрополит Алексий некоторое время разглядывал герб Святого Престола в правом верхнем углу листа, а затем внимательно, слегка нахмурившись, углубился в чтение. Его жизнерадостное лицо по мере чтения становилось все более серьезным.

Патриарх терпеливо ждал.

— Папа Римский хочет вернуть икону. Возможно, ту самую, утерянную, — негромко заговорил митрополит. — Дело, конечно благое, богоугодное. Трудно представить, что его толкнуло на такой широкий жест. Но меня больше настораживает другое… Он хочет приехать к нам лично.

— Что вы можете сказать о новом папе? Вы ведь с ним встречались?

— Тогда он был кардиналом, — сдержанно заметил митрополит. — Когда он стал папой, мне с ним уже не доводилось встречаться. Что я могу сказать? Иоанн Павел II значительно отличается от всех предыдущих понтификов. Он едва ли не самый молодой папа за все время существования римско-католической церкви. Любит спорт, болеет за Барселону, свою миссионерскую деятельность сочетает с путешествиями. Любит шутить. Однажды приехал в Германию, где должен был встретиться с детьми. Встреча происходила в большом зале, буквально переполненном детьми. Понтифик у них спрашивает: «Вас всех, наверное, с уроков отпустили?» Они дружно отвечают: «Да-а-а!» А он им говорит: «Тогда я буду чаще к вам приезжать, чтобы вас чаще отпускали».

Патриарх улыбнулся:

— А он веселый.

— В действительности, он очень серьезный человек. Невероятно предан своему делу. Славянин… Такого и вовсе никогда не бывало!

— Никак не пойму, как ему удалось стать папой? — удивленно вскинул брови патриарх.

— Из-за противоречий между двумя враждующими итальянскими группировками. Каждая из них хотела протолкнуть своего кандидата на папский престол, но не находила поддержку среди прочих кардиналов. Решили сойтись на нейтральной фигуре, какой оказался польский кардинал Кароль Юзеф Войтыла. И его избрали папой на втором папском конклаве. Как показало время, итальянские кардиналы не ошиблись с выбором.

— У нас почти нет никаких контактов с римско-католической церковью, что следует ожидать в дальнейшем от Иоанна Павла II?

— Мне приходилось встречаться с Каролем Войтылой на различных конференциях, связанных с идеологией всехристианского единства. И я даже немного общался с ним… Он неплохо знает русский язык. При первой же встрече он производит самое благоприятное впечатление. Улыбчив, имеет располагающую внешность. Умен. Говорит на нескольких европейских языках. На одной из конференций он сделал обширный доклад, в котором представил модель будущего объединения церквей. Во главе всехристианского объединения он видит только римско-католическую церковь.

Патриарх Пимен неодобрительно хмыкнул:

— Немудрено…

— Еще он симпатизирует русским, но вместе с тем понтифик — ярый антисоветчик. Пользуется колоссальной популярностью в Польше. Его там буквально боготворят!

— А что скажете по поводу того, что папа римский вдруг решить приехать в Советский Союз? У меня есть мнение по этому вопросу, но я хотел бы услышать ваше.

Митрополит Алексий аккуратно сложил письмо и положил его на стол перед патриархом.

— На мой взгляд, приезд папы римского может способствовать всплеску религиозного фанатизма в республиках Прибалтики, Западной Украины, где влияние католической церкви особенно внушительное, а это, в свою очередь, способно резонансом ударить по Русской православной церкви. Думаю, что среди нашей паствы найдется немало и тех, кто захочет перейти в лоно римско-католической церкви. Мы недооцениваем влияние католиков в Советском Союзе, в действительности оно очень сильное… Скажу прямо: появление папы римского нанесет Русской православной церкви большой вред!

Мое мнение полностью совпадает с вашим, — одобрительно кивнул Патриарх Пимен. — Возможно, католики ищут повод для сближения церквей. Конечно же, очень жаль, что Казанскую икону в настоящее время не удастся вернуть в Россию, но будем надеяться, что это произойдет в будущем… Если Явленной суждено вернуться, так она обязательно вернется… Нужно что-то отписать Иоанну Павлу II. Алексий, возьмите на себя небольшой труд и напишите римскому понтифику письмо от своего имени. Постарайтесь подобрать подходящие слова… Проявите высшую форму дипломатии. Но пусть Иоанн Павел II поймет, что для нас его предложение неприемлемо.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество.

— А пока давайте ваш доклад, хотелось бы с ним ознакомиться.

Ответ от Московского патриархата Иоанн Павел II получил неожиданно быстро: отправленное специальной курьерской почтой, оно было доставлено прямиком в папскую канцелярию. Епископ Станислав Дзивиш с торжествующим видом принес письмо прямиком в покои Иоанна Павла II.

— Ваше Святейшество, пришел ответ из России.

Стараясь не показать нахлынувшего нетерпения, Папа Иоанн Павел II взял большой конверт цвета, в котором можно было бы упрятать целую книгу, и, посмотрев его на свет, разглядел в нем очертания письма.

Оторвав край конверта, Иоанн Павел II вытряхнул письмо на стол. Сложенный вчетверо лист бумаги содержал несколько строк, набранных на печатной машинке.

«Дорогой брат во Христе, Ваше Святейшество Иоанн Павел II, мы считаем, что Казанская Икона Божией Матери, пропавшая в 1904 году, безвозвратно утеряна.

Ваше Святейшество, мы можем предположить, что Вы стали жертвой ловких обманщиков. Если Святой Престол проведет тщательнейшую экспертизу и предоставит убедительные доказательства, что находящаяся у Вас Казанская икона Божьей Матери и есть Явленная, мы будем искренне благодарны Вашему содействию по возвращению Чудотворного образа к месту его обретения. И, конечно же, нам хотелось бы познакомиться с результатами проведенной экспертизы.

По нашему твердому убеждению, Чудотворная Казанская икона Божией Матери принадлежит к ранневизантийской иконописной школе.

Желаю Вам душевной и телесной крепости и помощи Божией во всяком благом деле.

С уважением,

управляющий делами Московской патриархии митрополит Таллиннский и Эстонский Алексий».

Прочитав письмо, понтифик испытал глубочайшее разочарование.

В христианском мире митрополит Алексий был заметной фигурой, ярко проявившей себя в международной и экуменической[135] деятельности патриаршества. В составе делегации он участвовал в работе Всемирного совета церквей в Нью-Дели, был президентом Всемирной конференции «Церковь и общество» в Женеве. Не раз был главой делегации Русской Православной церкви на значительных церковных Ассамблеях.

Его успех в международных делах не являлся для понтифика чем-то неожиданным. Митрополит Алексий, в миру Алексий Ридигер, принадлежал к старонемецкому дворянскому роду, чьи предки, будучи баронами, не однажды участвовали в Крестовых походах против Древней Руси. И международные организации, которые нередко возглавляла европейская аристократия, принимала его за своего, выдвигая на видные позиции в церковном христианском мире. Да и сам Алексий, будучи сыном священника, прекрасно знал церковную среду и с малолетства чувствовал себя в ней весьма органично. Большевики все верно рассчитали, когда стали выдвигать Алексия Ридигера на высокие административные посты и отправлять во главе делегации в командировки, где, кроме церковной повестки, нередко стояла и государственная, которую он отстаивал с не меньшей яростью, чем крестоносцы Храма Господня.

Подпись митрополита Алексия, поставленную под письмом, можно было бы посчитать уместной, если бы послание было адресовано одному из кардиналов Святого Престола, но для папы римского формально она была слишком низкого уровня, о чем не мог не догадываться Алексий, не постеснявшийся поставить свою подпись. Папа Иоанн Павел II слегка нахмурился: отправляя письмо на имя патриарха, он был вправе рассчитывать, что ответ будет подписан столь же высочайшим лицом.

Пренебрежением такой ответ назвать было трудно, в нем было много комплиментарных слов, однако пиетета, какой должен соблюдаться в переписке с главой Святого Престола, не было.

Из ответного письма следовал вывод: московский патриарх не готов к сближению с римско-католической церковью, а Казанская икона Божией Матери слишком тяжелая ноша для Пимена. Жаль… Значит, он ошибся в патриархе, и это не тот человек, о котором в своих откровениях упоминала Дева Мария. Следовательно, предстоит искать другого.

Как же он мог ошибиться в своих умозаключениях?.. Взяв досье патриарха Пимена, понтифик принялся вновь внимательно его перечитывать. Молодой священник Сергей Извеков на заре своей церковной карьеры стремился избегать общество «непоминающих», не пожелавших идти на компромисс с большевистским режимом в СССР. А мирянин Извеков пошел… Иными словами, постарался уцелеть в сложное для страны время, когда большая часть «непоминающих»[136] сгинула на Соловках за свои убеждения. Во время войны, после излечения от контузии, полученной в 1943 году, Извеков не явился после госпиталя в военкомат, а решил пожить у двух монахинь на Сущевском валу.

Из-за отсутствия документов был задержан нарядом милиции до выяснения личности. Впоследствии военный трибунал Мосгорсуда вынес ему приговор с лишением свободы сроком до десяти лет. Видно, у патриарха был крепкий ангел-хранитель: там, где большинство людей погибало, он выживал и непостижимым образом выбирался из самых драматических ситуаций. Многие случаи в его судьба невозможно было назвать простым везением, в его судьбу явно вмешивалось Божественное провидение. За уклонение от воинского долга в период войны ему грозила высшая мера наказания, так поступали с теми, кого судили до него и после него, а он вновь уцелел, а еще через год вышел на свободу. И разве это не диво, когда простой красноармеец чудесным образом вдруг перевоплощается в Патриарха Московского и всея Руси?!

В графе «Особое», подчеркнутое красной жирной чертой, понтифик прочитал, что у Патриарха Пимена имеется возлюбленная — Лидия Стрельникова, с которой он поддерживает отношения на протяжении почти тридцати лет. Патриарх к ней настолько прикипел, что сделал ее своим личным референтом. И все для того, чтобы видеть любимую женщину каждый день. Лидия, как личный референт патриарха, неизменно находилась на всех официальных мероприятиях патриархии, гостила у него в Патриаршей резиденции в Серебряном бору, сопровождала во всех поездках, в том числе и зарубежных, присутствовала на всех торжественных богослужениях.

Понтифик Иоанн Павел II неодобрительно покачал головой и захлопнул пухлое досье: трудно было ожидать от Патриарха Пимена такую привязанность. Уже немолодой, изрядно побитый жизнью, прошедший через многие лагеря и тюрьмы, воевавший на фронте, выходивший из окружения, лишенный многого, он, уже имея архиерейский сан, вдруг со страстью гимназиста влюбляется в молодую женщину, годившуюся ему в дочери!

Безрассудная любовь пожилого мужчины к молодой женщине может вызвать снисходительную улыбку окружающих, жалость у близких, непонимание у друзей. Возможно, некоторые сочтут такое поведение даже интересным, ведь это так украшает благородные седины. Все верно, только… если это не патриарх, выбравший путь безбрачия.

Дева Мария не могла указать на слабого человека. Любое прегрешение отнимает немало духовных сил, столь необходимых для великого подвига. У Патриарха Пимена не найдется ни телесной, ни душевной силы, чтобы взвалить на плечи столь тяжкое бремя, как Казанская икона Божьей Матери. Икона просто раздавит своим величием хлипкого человека!

Предстоит ждать другого, кто действительно достоин. Как долго будет длиться ожидание?.. Месяцы или, может быть, годы?..

Понтифик улыбнулся. Ну, что же, значит, икона остается в католической церкви.

В последний год Патриарх Пимен чувствовал себя особенно скверно, его одолевало множество болезней. Но особенно он страдал от туберкулеза позвоночника и рака кишечника. Долгое время туберкулезная палочка, поселившаяся в костях, не давала о себе знать, болезнь протекала бессимптомно. С возрастом, по мере ослабления иммунной защиты организма, заболевание стало прогрессировать и беспокоило мучительными болями. Длительная индивидуальная антибиотикотерапия уже не помогала: пораженные кости продолжали деформироваться, принося страдания, а кровь всасывала продукты распада тканей, что усиливало немощь и повышало температуру.

Рак кишечника уже проявился метастазами, опухоль проросла через стенки кишечника, усугубляя и без того тяжкое положение патриарха.

В последние месяцы Патриарх Пимен передвигался мало, предпочитал сидячий образ жизни, а если и выходил, то опирался на крепкие руки секретарей, неотлучно находившиеся подле него.

В сентябре 1989 года в Даниловом монастыре состоялась канонизация Патриарха Иова и Патриарха Тихона, затем в Успенском соборе Московского Кремля был отслужен молебен новопрославленным святым патриархам. Все ждали появления Патриарха Пимена. И он явился, поддерживаемый иподиаконами[137]. Поздравив всех с великим торжеством, он приложился к раке с мощами святителя митрополита Петра. Некоторое время, насколько позволили ему силы, патриарх молился в алтаре перед престолом, а когда вышел, подозвал к себе митрополита Алексия.

— Вот что я хочу сказать… Может, и зря я год назад отказался от Казанской Чудотворной… А вдруг она та самая Явленная?

— Мы этого не можем знать, Ваше Святейшество. Требуется экспертиза.

— Не стану с вами спорить… Поезжайте в Сиэтл, Национальный центр Всемирного Апостольства Фатимы и постарайтесь убедить руководство вернуть нам эту икону. Сейчас мы ведем переговоры о передаче Казанского собора в Ленинграде Русской Православной Церкви. Надеюсь, у нас все получится. Каждый день молюсь об этом… Если вам удастся убедить руководство Апостольства передать Казанскую Чудотворную икону русской церкви, то мы установим ее в Казанском соборе. Туда, где ей и пристало находиться… Кажется, Апостольство возглавляет отец Фредерик?

— Он исполнительный директор. Мы хорошо знакомы.

— Тем лучше. Очень надеюсь на успех!

— Постараюсь выехать в самое ближайшее время.

Патриарх Пимен сел в подставленное кресло и подал знак иподиаконам. Священники послушно подошли и, подхватив кресло с сидящим в нем патриархом, понесли его вдоль стен собора, останавливаясь у рак[138] каждого из святителей московских.

С исполнительным директором Национального центра Всемирного Апостольства Фатимы отцом Фредериком митрополит Алексий, будучи членом Совета епископских конференций Европы римско-католической церкви, был хорошо знаком. Особенно продуктивно им удалось пообщаться в мае нынешнего года во время конференции, проходившей в швейцарском городе Базеле. Отец Фредерик производил благоприятное впечатление: выглядел доброжелательным, доступным, прекрасно разбирался в вопросах религии и в конце разговора пригласил посетить Сиэтл.

Митрополит Алексий решил позвонить директору Апостольского центра Фатимы на следующий день.

— Слушаю вас, — прозвучало с противоположной стороны земного шара.

— Добрый день. Это отец Фредерик?

— Возможно, что у вас и добрый день, но у нас пока только утро. Да, это я, с кем имею честь говорить?

— Это митрополит Русской православной церкви Алексий.

— Рад слышать вас, Ваше Высокопреосвященство. Не знаю как у вас, но у нас сейчас раннее утро.

— Надеюсь, я вас не разбудил?

— Я уже давно на ногах, нужно полить цветы.

— У меня к вам серьезный разговор, мне бы хотелось поговорить о предмете, который важен для двух христианских ветвей: католической и православной.

— У нас много общих тем, о чем именно вы бы хотели поговорить?

— В рамках программы экуменического церковного обмена я бы хотел посетить Сиэтл и переговорить с вами о религиозном значении иконы Казанской Божьей Матери.

— Ах, вот вы о чем! Весьма достойный предмет для обсуждения.

— Я приеду сразу, как только будут готовы мои документы на выезд.

— Буду ждать вас, брат мой во Христе.

Попрощавшись, митрополит Алексий положил трубку.

Уже через два дня митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий высадился в международном аэропорту Сиэтл / Такома, где его встречал отец Фредерик. Они тепло, как это бывает между добрыми друзьями, обнялись.

— Сначала в гостиницу? Желаете отдохнуть после дороги?

— Я остановлюсь у своего друга адвоката Питер Андерсона, кажется, он один из членов «Небесной армии».

— Именно так, — охотно подтвердил отец Фредерик.

— Мы с ним подружились, когда он приезжал с официальным визитом в Ленинград во время празднования 1000-летия Крещения Руси. Я к нему поеду немного позже… А сейчас мне бы хотелось помолиться в церкви.

— Тогда поедем в Николаевский кафедральный собор. Он очень красивый!

Трехглавый православный собор стоял на возвышении. К дверям, больше напоминавшим врата, вела высокая длинная лестница. Митрополит Алексий остановился перед ней, перекрестился трижды с поклонами и вместе с прихожанами вошел в храм. Не замечая направленных на него взглядов, помолился. Затем заглянул в небольшую комнатку, преобразованную в мемориальную часовню, где двадцать три года назад во время своего архипастырского визита отошел к Господу архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский Иоанн. Великий был человек… Алексий прочитал в часовенке молитву для успокоения сердца и души, и вышел из собора окрыленный, с глубокой верой в успех своего предприятия.

Целый день по праву хозяина отец Фредерик возил митрополита Алексия по городу, показывая его достопримечательные места. Увлеченно рассказывал о Клондайкской золотой лихорадке; о том, как за короткое время Сиэтл стал главным пунктом транспортировки и снабжения старателей на Аляске и Юконе; о Великой депрессии, лишившей город большей части морских перевозок. Было видно, что свой город он очень любил и мог рассказывать о нем часами.

Осенняя погода баловала. Вокруг все было зеленым. Солнце припекало как летом. Но к вечеру, когда с залива Пьюджет-Саунд потянул ветерок, заметно похолодало. Решили передохнуть в уютном сквере, засаженном геранью. Самое время поговорить о главном.

— У меня к вам очень серьезный разговор, — начал митрополит Алексий со значительной ноткой в голосе.

— Слушаю внимательно, — отвечал отец Фредерик, развернувшись к митрополиту.

— С приходом президента Горбачева к власти Советский Союз значительно изменился, мы ощущаем это едва ли не ежедневно. Идет перестройка многих социальных институтов, включая образование, культуру, здравоохранение. Эти перемены во многом коснулись и Русской православной церкви. — Сделав небольшую паузу, митрополит продолжил: — За последние пять лет нам уже вернули сорок пять храмов, прежде стоявших разрушенными и в запустении, в которых сейчас, после ремонта и реставрации, мы уже проводим богослужения. Отменены квоты на прием в семинарии. Церкви возвращают себе многие иконы, которые прежде находились в музеях.

Отец Фредерик понимающе кивнул:

— В Америке об этом много пишут. Мой приятель, отец Бернхард, который сейчас служит в Государственном секретариате Святого Престола, сообщил мне, что на первое декабря этого года назначена встреча президента Горбачева с Папой Иоанном Павлом II в Ватикане. Это будет исторический визит.

— Вот как? — невольно удивился митрополит Алексий, — мне об этом ничего неизвестно.

— Скоро узнаете, — улыбнулся отец Фредерик. — После этой встречи Президент Михаил Горбачев объявит, что в следующем году будет принят новый закон о свободе совести. Этот закон предоставит равные права всем религиозным конфессиям, включая запрещенную Украинскую католическую церковь византийского обряда.

— Для меня это большая новость, — попытался скрыть нарастающее напряжение митрополит.

— И это еще не все, — довольно улыбнулся отец Фредерик. — Между Ватиканом и Советским Союзом будут установлены дипломатические отношения. И Михаил Горбачев пригласит понтифика в Москву с ответным визитом. Уверен, что визит папы поможет народам Восточной Европы восстать против марксистской системы атеистического материализма… Как же коммунисты не могут понять очевидного, что они истерзали свои народы большевистской пропагандой и материалистическим образованием. Конечно, в России еще есть немало проблем, но уже никто из нас не сомневается в том, что за всеми этими переменами стоит Божья рука. Брат мой во Христе, конечно, нам неизвестна наша будущность, но мы должны удвоить наши усилия, еще больше молиться, сделаться более жертвенными, чтобы Россия и ее соседи могли занять достойное место как христианские нации в западной цивилизации.

— Сказанное вами только подтверждает мои слова… Отец Фредерик, разумеется, все это важно, но я очень далеко отстою от политики, и меня больше всего занимают наши духовные дела. Хотел бы вам сообщить, что в настоящее время Патриарх Пимен ведет переговоры с советским правительством о возможности возвращения Казанского собора в Ленинграде в лоно Русской православной церкви. Сейчас в соборе размещен музей атеизма… Прежде в нем находилась Казанская икона Божьей Матери. По нашим представлениям, эта та самая икона, которая сейчас находится в городе Фатима в Русской католической церкви Успения Пресвятой Богородицы. Имеется ли у вас возможность передать Казанскую икону Русской православной церкви? Ваш жест доброй воли послужил бы началом сближения двух христианских церквей — Римско-католической и Русской православной.

Отец Фредерик ответил не сразу.

— Вполне осознаю, что значит для Русской православной церкви Казанская икона Божьей Матери. Именно поэтому мы приобрели ее почти двадцать лет назад, чтобы сохранить для России. Мы — всего лишь ее хранители. Она должна занять свое законное место в России и пребывать в почитании и уважении… Но это может случиться только после того, как мы будем убеждены, что Россия повернулась к Богу. Сейчас она находится на полпути. К тому же, не я решаю такие вопросы.

— Кто же решает — быть Казанской Чудотворной иконе в России или нет? Папа римский?..

— Именно он. Знаете, что… — призадумался отец Фредерик. — Через неделю мне назначена аудиенция с папой, он хотел узнать, как идут дела в Апостольстве Фатимы, и я ему обязательно расскажу о вашем визите и о вашей просьбе.

— Буду вам очень признателен, — едва сдержал вздох облегчения митрополит Алексий. — Надеюсь, вы немедленно сообщите мне о результате. А сейчас мне бы действительно хотелось отдохнуть. Не стану возражать, если вы отвезете меня к Питеру Андерсону.

— Как вам будет угодно… Мнение понтифика о судьбе Казанской иконы сообщу вам немедленно, как только узнаю.

Аудиенция отцу Фредерику была назначена за сорок минут до начала полуденной «Святой мессы». В назначенное время он явился в приемную, где за небольшим столом у окна сидел личный секретарь папы епископ Станислав Ян Дзивиш. Кивнув на приветствие, сказал:

— Можете проходить. Его Святейшество ждет вас.

Робея, отец Фредерик перешагнул порог кабинета понтифика. За длинным столом из мореного дуба в белом широком кресле сидел понтифик и что-то писал в еженедельнике. Увидев вошедшего, он доброжелательно кивнул и указал на стул с высокой широкой спинкой.

— Проходите, отец Фредерик, давно хотел с вами переговорить.

Быстрым шагом священник пересек кабинет и, приподняв желтоватую ладонь Иоанна Павла II, притронулся губами к папскому перстню[139], на котором был изображен Петр, забрасывающий рыбацкую сеть с лодки, затем сел на предложенное место.

— Значит, вы твердо убеждены, что являетесь хранителями Явленной Казанской Чудотворной иконы?

— Не только я, но и все члены Апостолата Фатимы не усомнились в этом даже на секунду, Ваше Святейшество. Мы проводили экспертизу иконы, и все специалисты в один голос утверждают, что это именно Явленная икона.

— Возможно, что так оно и есть в действительности… Неделю назад я ознакомился с отчетом, который вы мне прислали. Вижу, что вы расширяетесь, Апостолат с каждым годом становится все крепче.

— Это так, Ваше Святейшество. У нас очень сильные меценаты, они поддерживают нас во всех начинаниях.

— У меня к вам еще один вопрос: это было ваше решение перенести Чудотворную Казанскую икону в Фатиму? Насколько мне известно, Римско-католическая церковь не давала таких распоряжений.

— Это решение принимала дирекция Апостолата Фатимы. Ведь между Девой Марией и Чудотворной Казанской иконой существует прямая связь. Образ Девы Марии, что наблюдали дети-пастушки 13 мая 1917 года в Фатиме, неразрывно связан с образом Божьей Матери в Казани, приснившейся девочке Матрене в июне 1579 и указавшей ей, где следует искать Чудотворную икону Божьей Матери.

— Это так, — согласился Иоанн Павел II.

— Во всем мире паства называет вас странствующим папой, возможно, вы найдете время, чтобы посетить Апостолат.

— В ближайшее время планирую посетить Фатиму и помолиться перед Чудотворной Казанской иконой.

— Для всего нашего Апостолата ваш приезд станет большим праздником, Ваше Святейшество. Я бы хотел вам сообщить, что неделю назад в Сиэтл приезжал митрополит Русской православной церкви Алексий.

— И какова была цель его визита?

— Митрополит Алексий рассказал нам, что Россия меняется, в ней наступили новые времена, восстанавливаются разрушенные храмы и пришло время для возвращения Казанской иконы Божьей Матери на место прежнего ее обретения.

Понтифик что-то черкнул в раскрытый еженедельник, потом захлопнул его и аккуратно положил на край стола. Было над чем подумать… Русской православной церкви уже предоставлялся шанс вернуть икону в Россию, однако патриарх Пимен им пренебрег, а письмо от его имени в Святой Престол написал митрополит Алексий, усомнившийся в подлинности Казанской Чудотворной иконы. Без благословения патриарха Пимена нынешний вояж Алексия невозможен. Какая же причина подвигла сейчас русских иерархов заговорить о возвращении иконы?

— В пророчестве Девы Марии в Фатиме говорится о том, что Казанская Чудотворная икона будет возвращена именно тогда, когда в России падет коммунистический режим. Мы видим перемены, происходящие в Советском Союзе, однако режим остался прежним, коммунистическим… Мы последуем пророчеству Девы Марии и оставим икону на хранении в римско-католической церкви. Так и сообщите о нашем вердикте митрополиту Алексию, — заключил Иоанн Павел II. — А что касается самой иконы… Мне кажется, будет надежнее разместить ее в моей часовне.

— Патриархат Лиссабона может возразить против такого решения, во многом они автономны, хотя и принадлежат римско-католической церкви.

— Мне это известно, — чуть улыбнулся понтифик. — Уверен, что у вас найдется немало веских аргументов, чтобы иерархи Лиссабона согласились передать Казанскую Чудотворную икону в Ватикан. Собственно, именно это я и собирался вам сообщить. А теперь пойдемте и отслужим мессу в моей часовне.

— Почту за честь, Ваше Священство, — поднялся отец Фредерик.

В Ватикане отец Фредерик не задержался.

На третий день, исполнив все свои дела и повидавшись с приятелями, с которыми сдружился со времени учебы в Католическом университете Святого Сердца, он отбыл в Сиэтл. В Апостолате отца Фредерика с головой накрыли будни, требовавшие незамедлительного разрешения: переговоры с меценатами; урегулирование расходов церкви; выдача премиальных наиболее старательным сотрудникам и решение еще десятка мелких дел, из которых состоял его обычный рабочий день.

Следовало позвонить митрополиту Алексию и сообщить ему о результатах своего разговора с понтификом. Однако непростой звонок откладывался. И когда тянуть было уже неприлично, отец Фредерик позвонил митрополиту Алексию, понимая, что после сказанного их дружба может закончиться. Тут уже ничего не поделаешь. В этом мире все неустойчиво и зыбко: кого-то теряем, кого-то приобретаем.

После третьего гудка трубка ответила голосом митрополита Алексия:

— Алло.

— Ваше Высокопреосвященство, это отец Фредерик вас беспокоит.

— Здравствуйте, отец Фредерик. Есть какие-нибудь новости?

В голосе митрополита послышались тревожные интонации.

— Есть… Но не могу вас ничем порадовать. В откровениях Девы Марии из Фатимы сказано, что Казанская икона Божьей Матери вернется в Россию только после того, как там падет коммунистический режим. Понтифик не смеет поступить иначе и решил пока оставить икону в римско-католической церкви.

На некоторое время в трубке повисло тяжелое молчание, затем раздался тяжкий вздох, и митрополит Алексий сказал:

— Спасибо за откровенный ответ… Не скрою, мне довольно тяжело это слышать. Надеюсь, что со временем понтифик изменит свое мнение. Да хранит вас Господь!

Попрощаться отец Фредерик не успел, — в трубке прозвучали короткие гудки.

Иоанн Павел II прохаживался по длинным коридорам Ватикана, рассматривая фрески художников эпохи Возрождения, которыми были расписаны потолки и стены. Наиболее значимой для него являлась сцена «Судный день» на алтарной стене, созданная гением Буонарроти Микеланджело уже в преклонном возрасте. Это произведение обросло множеством легенд, домыслов и мифов, и было сложно понять, где правда, где ложь. В нем все было внове, неординарно и сложно — как техника исполнения, так и образ безбородого Христа, размещавшегося в окружении огромного количества праведников, мучеников и святых. Ни до Микеланджело, ни позднее, ни один из художников не отважился на подобную дерзость и на такую возвышенность. Фреска казалась самым настоящим вызовом чуть ли не самому Господу! Такое прочтение Бога было под силу только сильной личности.

На фреске было более четырехсот фигур, и требовалось время, чтобы разобраться в обилии персонажей и в заложенном смысле. Это было создание гения с воображением безумца. Именно таким Микеланджело и был. Не лишенный пороков, он прекрасно осознавал свое грехопадение, поэтому на содранной коже грешника, которую держал в левой руке святой Варфоломей[140], он нарисовал собственный портрет. Каждому, кто смотрел на ужасную сцену, хотелось узнать, что это было на самом деле — насмешка над Божьим судилищем или глубокое покаяние? Но как теперь узнать…

За папой римским, заметно ослабевшим после тяжелого ранения и терзаемым бесконечными болезнями, неотступно следовали епископы с кардиналами, готовые в любое мгновение подхватить его под руки. Торопиться Его Святейшеству было некуда, а потому Иоанн Павел II подолгу простаивал перед фресками, разглядывая знакомые образы, теперь воспринимаемые им по-новому, завороженно всматривался в детали, которые не замечал ранее.

Присев на скамейку у стены, понтифик закинул голову к сводам. За двадцать пять лет до «Страшного суда[141]» великий Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы[142], где в центре композиции поместил девять эпизодов из книги «Бытие»[143]. Особенно трогательной получилась у мастера сцена изгнания из Рая. Скульптор, до того почти не имевший дела с красками, не участвовавший прежде в написании фресок, создал шедевр, который заставил восторженно восклицать его почитателей и пристыженно умолкнуть недоброжелателей, которых у него всегда было немало.

Вернувшись в Сикстинскую капеллу через двадцать пять лет, Микеланджело написал нечто такое, что заставило злопыхателей усилить свою гневную риторику, заставившую папу более сдержанно относиться к своему любимцу. Главный аргумент противников строился на том, что на фреске «Судный день» и святые, и грешники были представлены обнаженными. Обвиненный современниками в безнравственности и непристойности, гений хотел оставить работу незавершенной и только настойчивость Папы Павла III[144] заставила Микеланджело довести задуманное до конца.

Но так ли уж неправ был гениальный Микеланджело? Ведь в книге «Бытия» сказано о том же самом: «И были они наги, Адам и жена его, и не стыдились этого».

А еще великий Микеланджело не умел прощать и изображал своих недоброжелателей в непотребном виде. Более всех досталось церемониймейстеру[145] папы римского кардиналу Бьяджо да Чезено, который заявил, что столь непотребная фреска уместна не в священной часовне папы римского, а в общественных банях и грязных тавернах. Продолжая работать над «Судным днем», Микеланджело изобразил Чезена в аду в виде мифического греческого персонажа царя Миноса, выступающего в роли судьи умерших душ, с ослиными ушами (явный намек на откровенную глупость прототипа), в тоге из змей, обвивающихся вокруг его обрюзгшего обнаженного тела, одна из которых прогрызала его детородный орган.

Столь неподобающее пренебрежение к своей персоне разозлило высокопоставленного священника, о чем он немедленно доложил Папе Римскому Павлу III. Понтифик, наделенный острым умом и необыкновенным юмором, шутливо заметил, что его полномочия не распространяются на дьявольскую силу, и кардиналу придется самому договариваться с художником.

Договориться, видимо, не удалось…

На протяжении почти пятисот лет каждый входивший в Сикстинскую капеллу видел на фреске кардинала Бьяджо да Чезено в образе черта с ослиными ушами. Но Буонарроти Микеланджело в чем-то и услужил ненавистному кардиналу: не будь его портрета в домовой церкви Ватикана, вряд ли на протяжении веков кто-нибудь вспомнил бы его.

Папа Иоанн Павел II поднялся и направился к выходу. Гвардеец, стоявший у ажурной металлической решетки, почтительно распахнул перед понтификом узкую калитку.

— Вот что, Станислав, — обратился папа к личному секретарю, шедшему по левую руку от него. — Пригласи ко мне сейчас же Эдуардо Мартинеса, у меня к нему важное дело.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество, — ответил епископ, поклонившись, и, убыстряя шаги, направился в сторону папской канцелярии.

Когда Иоанн Павел II неспешно подошел к своему кабинету, архиепископ Сомало уже поджидал понтифика у дверей, приветствуя его в полупоклоне.

Архиепископ Эдуардо Мартинес Сомало[146] был родом из Испании. Долгое время он проработал апостольским нунцием в Колумбии, где проявил себя великолепным дипломатом. Его способности по достоинству были отмечены администрацией Ватикана, и вскоре его пригласили на должность заместителя Государственного секретаря по общим вопросам. Тонкий, умный, деликатный, обладающий даром убеждения, архиепископ Эдуардо был способен обратить в свою веру даже убежденного еретика. Именно поэтому папа поручал ему разрешение особо деликатных дел, выходящих за рамки Апостольской нунциатуры.

Архиепископ Эдуардо Мартинес сразу понял, что разговор пойдет о чем-то весьма важном, что папа не желает поручить кому-то другому, и был готов исполнить указание Его Святейшества со всей тщательностью.

Папа выглядел усталым. Это был стареющий мужчина, согнутый болезнями, он отличался от остальных смертных только тем, что носил на макушке тиару главы католической церкви. Неблагоприятные изменения во внешности понтифика, произошедшие с ним за последние годы, заставили больно сжаться сердце участливого Эдуардо Мартинеса. Белые просторные одежды на плечах папы теперь больше походили на саван, нежели на одеяние священника. Последние несколько лет понтифик не смотрел в лица собеседников прямым пытливым взглядом, как раньше, а глядел себе под ноги, словно погруженный в свои мысли.

Поэтому со стороны могло показаться, что понтифику не было никакого дела до всего земного, и только когда он начинал говорить — негромким, спокойным и уверенным голосом, становилось понятно, что это не так.

Каким же был в действительности глава римско-католической церкви?

— Он был смиренным верующим. Архиепископу припомнилась сцена, как однажды, ступив на чужую землю, понтифик встал на колени и поцеловал серый затертый асфальт, как если бы просил у холмов, обступивших аэродром, дозволения пройти по этой земле. При всем этом в поступках Иоанна Павла II отсутствовала всякая театральность, он был искренен и прост в действиях и чувствах.

— Проходите, Эдуардо, — сказал он, широко распахнув дверь.

Войдя в кабинет, папа сел в свое кресле, положив ладони на кожаные подлокотники.

Архиепископ Мартинес Сомало лишь перешагнул порог, не смея пройти в глубину комнаты, — так и стоял в дверях, слегка согнувшись в почтительном поклоне.

— Садитесь, Эдуардо, — доброжелательно произнес понтифик, указав на стул, стоявший по правую сторону от стола. Улыбнувшись, добавил: — Надеюсь, вам тут будет удобно.

Мартинес Сомало невольно отметил глубокие перемены, произошедшие с понтификом после тяжелого ранения в живот и многочисленных болезней, пришедших следом. Изменения коснулись не только его тела, но и душевного состояния: в его светлых глазах плескалась какая-то затаенная грусть. Архиепископ отвел взгляд, не в силах смотреть на печальные перемены, и сосредоточил внимание на руках папы — белых и по-мужски широких.

— Спасибо, Ваше Святейшество.

— Я давно и с очень большим вниманием наблюдаю за вашей работой. И когда Государственный секретарь Святого Престола кардинал Агостино Казароли[147] попросил меня поддержать вашу кандидатуру на должность его заместителя по общим вопросам, то я с радостью это принял, потому что считаю вас талантливым человеком и отличным организатором. Вы уже не однажды подтвердили свои незаурядные способности. Ваше умение договариваться даже с непримиримыми противниками внушает уважение. Уверен, что во многом вам помогает образование дипломата.

— Вы очень добры ко мне, Ваше Святейшество. Я старался всегда на совесть исполнять порученное мне дело, на каком бы посту ни находился.

Мартинес Сомало производил впечатление человека незаметного, даже тишайшего. Впечатление менялось мгновенно, как только он начинал говорить. Обладая проникающим взглядом и звучным низким голосом, который никак не сочетался с его небольшой фигурой, он производил сильное впечатление на всякого собеседника.

— Ваши дипломатические таланты и присущая вам деликатность весьма подходят для того необычного задания, которое я бы хотел вам поручить… Дело в том… — понтифик выдержал небольшую паузу, а потом продолжал более уверенным голосом: — Мне бы хотелось, чтобы вы провели экспертизу одной иконы, которая, не побоюсь этого слова, имеет величайшее значение для всего христианского мира. Кажется, вы уже занимались похожими делами?

— Приходилось, Ваше Святейшество. В прошлом году в Аргентине мне пришлось участвовать в экспертизе иконы «Введение во храм Пресвятой Богородицы», оказавшейся после Второй мировой войны в одной из католических часовен. Предварительно предполагалось, что икона относится к концу XVI века, но оказалось, что она была написана не раньше середины XIX века.

— Любопытно. На основании каких данных эксперты вынесли это решение? — спросил понтифик.

— На серебряном окладе иконы было проставлено клеймо мастера и проба.

— Но ведь могло случиться так, что оклад мог быть с другой иконы, более поздней, например?

— Вы ухватили самую суть, Ваше Святейшество. Полгода назад нам пришлось в Риге исследовать болгарскую икону из одной частной коллекции. Хозяин иконы утверждал, что она XVI века. Нам пришлось исследовать способ обработки самой доски. До XVII века на Руси доски вытесывали исключительно топором. Поэтому иконописцы нередко бывали очень хорошими плотниками. Доска иконы, которую мы исследовали, содержала на своей поверхности следы различных инструментов. Хотя по всем остальным параметрам, включая минеральные краски, она походила на икону XVI века.

— Вижу, что вы неплохо осведомлены о технике изготовления доски и красок. Это похвально… Но на этот раз вам предстоит куда более серьезная задача… — Иоанн Павел II задержал взгляд на худощавом лице архиепископа, как если бы думая: по плечу ли ему предстоящая задача? В ответ он встретил уверенный и прямой взор Мартинеса. Убедившись в правильности своего решения, папа сказал: — Это будет Казанская икона Божьей Матери.

— Позвольте мне уточнить, это та икона, которая сейчас находится в Фатиме? — скрывая удивление, спросил архиепископ.

— Она самая. Я вас наделяю самыми высокими полномочиями для проведения тщательнейшей и глубокой экспертизы иконы. Используйте все существующие методы. Мне важно знать точный ее возраст!

— Наверняка вы предполагаете ее примерный возраст?

— Думаю, что Казанская икона была написана в доиконоборческий период. Просто чудо, что она сохранилась до нашего времени!

— Ваше Святейшество, не хотел бы вас разочаровывать, но в последнее время на рынке очень много фальшивых икон, весьма мастерски выполненных, которые выдают за старинные! Известно немало способов старения красок и досок. Всеми этими приемами имитаторы владели в полной мере!

— Именно это я и хочу выяснить. Подберите самых беспристрастных экспертов, и пусть они дадут объективную оценку.

— Ваше Святейшество, не сочтите сказанное за дерзость, но к чему вам результаты экспертизы? Икона находится в Португалии, за тысячи километров отсюда, — удивленно поинтересовался Мартинес Сомало.

— Это только первая часть моей просьбы, — сдержанно произнес понтифик. — Если икона Явленная и действительно была ее создана в доиконоборческий период, то я бы хотел, чтобы вы привезли ее в Ватикан. В стенах Святого Престола находятся многие христианские святыни, так почему бы не быть в них и Казанской Чудотворной иконе Божьей Матери?

— Церковь Святой Фатимы находится в другой епархии. Очень трудно будет уговорить Лиссабонский патриархат передать икону Святому Престолу. Я даже думаю, что невозможно… Мне приходилось бывать в Фатиме многократно по делам службы, и я знаю, как они дорожат своей святыней.

— Где находится эта икона?

— В государственном банке «Португалия». Ее хранят в бронированном несгораемом шкафу. Извлекают из сейфа всего лишь два раза в год: на Рождество Пресвятой Богородицы и на Празднование Казанской иконы. Десятки тысяч паломников ежегодно прибывают в Фатиму со всего света, чтобы посмотреть на нее. Зрелище впечатляющее!

— Именно поэтому я обратился с такой деликатной просьбой именно к вам. Уверен, что благодаря вашему таланту убеждать вы добьетесь нужного результата.

— Ваше Святейшество, сделаю все, что от меня зависит.

— И еще… Документы о передаче иконы в Святой Престол должны быть в полном порядке. Мне бы не хотелось лишней шумихи и ненужных недоразумений между епархиями. Наверное, излишне будет напоминать, что моя просьба должна остаться в тайне.

— Я все понимаю, Ваше Святейшество…

— Можете быть свободны.

Погруженный в мысли, архиепископ Мартинес Сомало шагал по длинным коридорам Папской резиденции. Едва кивнул в ответ на приветствие швейцарских гвардейцев, стоявших у дверей. Так, не выходя из состояния задумчивости, он вернулся в свой аскетический кабинет с двумя громоздкими старинными шкафами у входа, заполненными религиозной литературой, и прямоугольным небольшим рабочим столом у окна. Из украшений в кабинете была только настольная лампа с зеленым абажуром, доставшаяся ему от прежнего хозяина, да еще горшок с гортензией на широком подоконнике, за который то и дело цеплялась легкая занавеска. В открытое окно задувал ветерок. Было ветрено и прохладно. Снаружи доносился чей-то гундосый голос, почему-то раздражавший невероятно. Архиепископ подошел к окну и плотно закрыл оконные створки.

Прямо напротив размещалось длинное административное здание Святого Престола. Голоса внизу теперь звучали приглушенно. Они то становились громче (хотелось верить, что спор носит исключительно религиозный характер), то затихали.

Посмотрев вниз, Мартинес Сомало увидел словацкого епископа Павола Гнилицу[148] из Герцеговины, с которым был немного знаком. Появление епископа в Святом Престоле было не случайно, он приехал с целью доложить понтифику новость о том, что в одной из деревень Меджугорья, небольшом селении Герцоговины, шестерым детям является Богородица, передавая через них свои послания человечеству. Однако на его пути стеной встали кардиналы, запретившие ему встречаться со Святейшим и единодушно утверждавшие, что феномена Меджугорья не существует. Зная настойчивость Павола Гнилицы, архиепископ Мартинес Сомало был уверен, что он все равно добьется аудиенции с понтификом. Вот только к чему это приведет? Вряд ли понтифик признает Явление Девы Марии без должного подтверждения.

Подняв трубку, архиепископ набрал номер телефона Давида Алвареса, с которым был знаком уже без малого десять лет:

— Давид, у меня к тебе есть одно необременительное, но весьма деликатное дельце, ты свободен в ближайшие три дня?

— Даже если бы был занят по горло, у меня не хватило бы духу отказать тебе. В чем дело? — охотно отозвался Давид Альварес.

— Мне нужно, чтобы ты провел экспертизу одной старинной и очень необычной иконы.

— Насколько она необычна? — в голосе эксперта прозвучала заинтересованность.

— Настолько, что даже трудно себе представить! Уверен, что тебе не выпадало случая заняться такой работой. Считай предстоящую работу подарком судьбы! Все твои расходы будут оплачены Святым Престолом. Разумеются, за качественную работу будут и хорошие премиальные.

— Мне уже интересно. Но хотелось бы узнать точнее, что это за икона. Во мне разыгралось любопытство.

— Это Чудотворная Казанская икона Божьей матери.

— Та самая, что в Фатиме? — ахнул эксперт.

— Именно.

— Такую работу я готов проделать и бесплатно. Никогда не думал, что судьба может улыбнуться мне таким образом. Хотя, с другой стороны, хорошие деньги тоже не помешают.

— Собери группу самых опытных и авторитетных экспертов, ты будешь руководить всеми работами.

— Не переживай, я соберу лучших! Когда выезжаем в Португалию?

— Давай договоримся так… Ты с экспертами и я прибудем в Фатиму 21 сентября, когда будет отмечаться Рождество Пресвятой Богородицы. В этот день икону извлекут из бронированного сейфа и привезут в церковь, чтобы дать возможность паломникам помолиться перед ней. Так нам будет легче начать работу.

Лето промчалось! Оно осталось лишь на страницах потрепанного настольного календаря с многочисленными записями о встречах и планируемых делах.

Накануне Рождества Пресвятой Богородицы кардиналу Антонио Рибейру[149] позвонил руководитель православных христиан Португалии митрополит Гавриил[150] и спросил, не поменялись ли его планы на завтра.

— Они прежние, собираюсь в Фатиму на праздник, — отвечал кардинал.

— Очень хорошо, — с некоторым облегчением продолжал митрополит. — В Фатиме вы встретитесь с архиепископом Мартинесом Сомало, доверенным лицом понтифика… Это касается Казанской иконы Божьей Матери. Прибудут эксперты, они хотят установить подлинность иконы. Ваша задача состоит в том, чтобы все эксперименты проводились под вашим неусыпным вниманием. Чтобы никакие их действия не смогли хоть каким-то образом навредить Чудодейственному образу. Ни на мгновение икона не должна выходить из поля вашего зрения!

— Понимаю, — взволнованно сказал Антонио Рибейру. — А если подтвердится, что икона была написана в ранневизантийское время?

— Для меня это тоже очень больной вопрос, — через паузу отвечал митрополит Гавриил. — Опасаюсь, что Ватикан вознамерится забрать ее у нас… Постарайтесь успеть к выносу иконы из банка. Вас будет ждать полицейский автомобиль, они привезут вас прямиком в Фатиму.

— Спасибо за доверие, Высокопреосвященнейший Владыка, — с чувством отозвался кардинал Антонио Рибейру.

— Не стоит благодарности, это всего лишь работа, — отвечал митрополит и положил трубку.

Кардинал Западного Лиссабона Антонио Рибейру был пятнадцатым патриархом. Столь значимый титул он получил девять лет назад, чем втайне невероятно гордился. Невысокого росточка, с правильными тонкими чертами лица потомственного аристократа, Антонио подходил на должность патриарха лучше, чем кто-либо. Титул патриарха, несвойственный для римско-католической церкви, папа римский Климент XI[151] дал пяти епархиям, в который входил и Западный Лиссабон, в благодарность за борьбу с турками. Традиция не умерла: последующие триста лет каждый иерарх церкви, возглавлявший одну из епархий, вместе с кардинальской шапкой получал еще и титул патриарха.

Подвижный, моложавый, с прямой осанкой, он больше походил на кадрового офицера, чем на служителя церкви.

21 сентября, День Рождества Божьей Матери, был для Антонио особенным. Обычно в этот день он вставал пораньше и в сопровождении двух монахов направлялся к Государственному банку, откуда ровно в девять часов утра выносили Казанскую икону Божьей Матери. Дождавшись, когда бронированный автомобиль под присмотром двух полицейских машин скроется за поворотом, он шел в кафедральный собор, где проводил мессу.

В этот раз будет несколько иначе. Он поедет в Фатиму.

Проснувшись и умывшись холодной водой, патриарх приступил к молитве, стараясь перебороть волнение от предстоящих сегодня событий. Когда душевное равновесие вернулось, Рибейру начал обряжаться в сутану[152]. После некоторого сомнения решил надеть галеро[153], которое очень шло к его моложавому сухощавому лицу. Когда-то папа римский предписывал кардиналам носить галеро лишь в праздничные дни. Сейчас их назначение несколько изменилось. Антонио Рибейру, следуя давней традиции римско-католической церкви, надевал галеро исключительно в религиозные праздники. Сегодня был как раз такой день. Как известно, любой праздник всегда соседствует с печалью. Не случайно именно этот головной убор висел на могилах кардиналов, пока их тела не превращались в прах. Об этомт тоже не стоило забывать.

Антонио Рибейру — патриарх и кардинал — проживал в западной части Лиссабона в районе Санта-Катарина[154], где было тесно от зданий XVII века. Он занимал небольшую двухкомнатную квартиру, вполне достаточную для того, чтобы чувствовать себя не стесненно, и в которой было достаточно места, чтобы держать кардинальский гардероб. Еще оставалось немного места, чтобы помолиться в тишине у домашнего алтаря. Иногда ранним утром Антонио Рибейру шел молиться в старую церковь Санта-Катарина, неприметную снаружи, но благодаря богатому убранству весьма впечатляющую внутри.

В этот раз его дорога лежала к банку «Португалия», где под присмотром полиции хранилась Казанская икона Божьей Матери.

Было не очень понятно, что связывало католическую организацию «Небесная Армия» с православной иконой, но португальцы берегли ее так, как если бы она являлась главной государственной святыней и частью их культуры. «Небесная Армия» даже построила специально для Казанской иконы Божьей матери церковь, чего не делалось ни для одной другой святыни. Руководство организации полагало, что в стенах собора, напоминавшего средневековую крепость, куда ее перевозили во время празднеств, икона будет в безопасности.

Когда кардинал подошел к банку, у помпезного фасада с высокими колоннами и широкими металлическими дверьми уже собралась многочисленная группа верующих. Икона, спрятанная в бронированном сейфе, не будет доступна для обзора, но это совершенно никого не смущало. Верующие продолжали прибывать, чтобы проводить Казанскую икону Божьей матери к церкви, где она будет находиться весь праздник: так бывало каждый год в канун праздника. Паломники разойдутся лишь после того, как Чудотворная святыня будет погружена в бронированный автомобиль и отъедет в Фатиму в сопровождении полицейских машин.

В этот раз у банка народу было значительно больше, чем в прежние годы, словно верующие предчувствовали будущую разлуку. Полицейский, дежуривший перед банком, лениво помахивал жезлом, заставляя толпу немного потесниться, чтобы очистить дорогу для сейфа.

Вскоре двери распахнулись и на специальной тележке, в сопровождении трех служащих банка, выкатили сейф значительных размеров. Четыре женщины, стоявшие впереди прочих, разом опустились на колени.

Начальник охраны банка, крупный, склонный к полноте мужчина, шедший впереди, вдруг неожиданно остановился, а потом, показав собравшимся длинный ключ от сейфа, громко сказал:

— Есть разрешение от Его Высокопреосвященства показать вам икону Божьей матери. Вы будете теми немногими счастливчиками, кто увидит ее вне стен собора.

В этот раз вынос иконы случился совсем по другому плану, и ожидания собравшихся оправдались сполна. Кардинал Антонио Рибейру от волнения судорожно дважды сглотнул.

Открыв дверцу сейфа, начальник охраны бережно извлек икону и под восторженные возгласы собравшихся поднял святыню над головой. Затем повернулся влево, постоял так неподвижно, давая публике возможность рассмотреть ее, потом развернулся вправо…

С улиц к зданию Национального банка, заинтригованные происходящим, хлынули прохожие. Через минуту-другую на небольшой площадке перед банком стало тесно.

— Боже мой, Боже мой! — шептала стоявшая рядом женщина, беспрестанно крестясь. — Какое чудо! Я так счастлива!

Верующие, стоявшие рядом с кардиналом, опустились на колени. В какой-то момент священник, облаченный в красное одеяние, понял, что он стоит один среди коленопреклоненных людей. Аккуратно, стараясь не запачкать полы сутаны, кардинал тоже опустился на колени. Молодой мужчина, находившейся рядом, почтительно предложил:

— Вам помочь, святой отец?

— Не нужно, сын мой, я справлюсь сам, — с мягкой улыбкой заверил его Антонио Рибейру.

Начальник охраны, завершив демонстрацию Чудотворного образа, принялся бережно укладывать икону в сейф. Затем сейф погрузили в бронированный отсек машины и заперли на ключ.

Кардинал поднялся и широким шагом устремился к полицейской легковой машине, которая должна была сопровождать икону.

— Меня предупредили, что у вас найдется для меня место. Мне нужно сегодня быть в Фатиме.

— Да, нам сообщили, Высокопреосвященство. Будем рады вам помочь, — с готовностью отвечал полицейский. — В моей машине есть свободное место. — Выйдя из салона автомобиля, он широко распахнул перед кардиналом дверцу. — До Фатимы сто двадцать километров, уверен, что за час с небольшим мы будем на месте.

Кроме Давида Альвареса, в качестве экспертов были приглашены еще два специалиста. Первый — Вальтер Шлоссер из Австрии, мрачного вида мужчина лет сорока пяти, окончивший Венский университет по специальности истории искусств, второй — доктор Мартин Джордан из Великобритании, имевший две научные степени, одна из которых была по искусству Признанные специалисты в своей области, они работали масштабно, выступали экспертами как в области древнего искусства, так и современного. Но главным направлением их работы являлась именно эпоха ранней Византии, о которой, как считали многие, они знали практически все.

Экспертная подпись каждого из приглашенных значила куда больше, чем заключение дюжины специалистов рангом пониже. Многие серьезные вопросы ранневизантийского периода и вовсе не решались без их прямого участия. Только одним своим присутствием они повышали статусность всякой конференции. Дотошные, грамотные, прекрасно знающие свое дело, они не ошибались в экспертных оценках и были посланы самим Провидением, чтобы нести правду.

В мире экспертов Вальтер Шлоссер и Мартин Джордан являлись настоящими легендами. Каждый из них участвовал в десятках важных и не столь важных экспертных комиссиях, но нынешнее свое участие они воспринимали как венец своей научной и исследовательской карьеры, как шанс, который судьба может предоставить единственный раз в жизни и далеко не всем.

Добравшись до Фатимы, где их встретил архиепископ Мартинес Сомало, Шлоссер и Джордан вышли на большую площадь перед храмом Девы Марии, сложенную из белого крепкого известняка, на которой, дожидаясь обеденной молитвы, уже собрались тысячи паломников. По обе стороны от площади ровным полукругом разрослись высокие липы. Площадь, обрамленная с одной стороны базиликой Пресвятой Троицы, а с другой — Базиликой Богоматери Розария, вмещала в себе тысячи паломников, пришедших пешком в Фатиму со всех концов Португалии.

Взгляды верующих были устремлены на колокольню, на вершине которой находилась золоченая корона, увенчанная высоким крестом. Через узкие оконца колокольни просматривались колокола, из которых самый большой и поражающий своими размерами, размещался на самом верху.

По узким городским улочкам, не обращая внимание на автомобили, продолжали прибывать с посохами в руках пилигримы в надежде отыскать на многолюдной и шумной площади крохотное местечко и для себя.

В городе царила атмосфера праздника.

— Я здесь впервые, — сдержанно поделился распирающим его восторгом Мартин Джордан. — Никак не мог подумать, что в провинциальном городке может быть такой храм. Но он не выглядит старым, когда он был построен?

— Храм начали строить еще до признания римско-католической церковью явлений Девы Марии. Для народа уже давно было очевидным, что они были свидетелями великого чуда… Но нам не сюда, мы идем в православный храм. Давайте обойдем собор справа, пройдем через парк, оттуда мы его и увидим, — сказал архиепископ Мартинес Сомало.

На несколько минут погрузившись в саму толпу, ученые обошли величественный собор и вошли в тенистый ухоженный парк.

С каждым пройденным шагом из-за деревьев все выше поднималась маковка православной церкви. Наконец, она предстала перед ними целиком — с высоким белым барабаном[155], на котором, сужаясь кверху, разместился темно-серый купол с длинным восьмиконечным крестом. Церковь, построенная из белого кирпича, имела вид светского здания, маковка размещалась над его центральной частью, украшенной архитектурными деталями в стиле модерн.

— Эту церковь построили специально для Казанской иконы Божьей матери, — сообщил архиепископ. Глянув на часы, он в задумчивости протянул: — Что-то они запаздывают. Обещали быть в половине одиннадцатого. Что ж, подождем… А, вот и они, — показал он взглядом на полицейскую машину и следовавший за ней бронированный автомобиль, в каком банки обычно перевозят наличность.

Полицейский автомобиль прижался к тротуару, за ним, точно перед входом в церковь, застыл бронированный автомобиль. Задние дверцы полицейского автомобиля широко распахнулись: с левой стороны вышел дюжий крепкий полицейский, а справа неторопливо выбрался кардинал Антонио Рибейру.

Архиепископ Мартииес Сомало, шапочио знакомый с кардиналом, подметил в нем некоторое преображение. В Риме, куда Антонио Рибейру наведывался по служебным делам, он выглядел весьма скромно, терялся в толпе блистательных итальянских кардиналов, для которых Ватикан был домом. Здесь же в Португалии, являясь значимым лицом, кардинал-патриарх Антонио Рибейру снисходительно посматривал поверх склоненных голов, чувствуя себя чуть ли не Божьим наместником.

Преисполненный собственной значимостью, кардинал Рибейру едва кивнул на приветствие архиепископа и торжественно, под восхищенные взгляды собравшихся, направился в церковь.

Тем временем служащие банка выкатили из бронированного автомобиля тележку с установленным на ней сейфом. Крепкие резиновые колеса слегка постукивали по брусчатке. Диакон со священником уже распахивали дверь церкви, предоставляя возможность закатить тележку внутрь помещения.

Один из охранников — невысокий, но крепко сложенный португалец с мускулистыми руками гимнаста — остановился у двери, давая понять прихожанам, что церковь пока закрыта.

Власть кардинала распространялась далеко за пределы церкви, о чем кардинал-патриарх прекрасно был осведомлен. Он двигался неторопливо, величаво, остановился перед дверями церкви и прочитал непродолжительную молитву, прекрасно осознавая, что его никто не поторопит, а полицейские, шествующие рядом, не посмеют пройти в храм раньше него. Когда последнее слово было произнесено, кардинал-патриарх взялся за медную ручку и широко распахнул тяжелую дверь, легко скользнувшую на шарнирах.

Следом вошел архиепископ Мартинес Сомало. Коренастый охранник, встретившись с ним взглядом, невольно отступил в сторону, признавая в незнакомом архиепископе серьезную фигуру, быть может, даже более значительную, чем сам кардинал западного Лиссабона.

Уже под сенью сводов и пристальным вниманием кардинала Антонио Рибейру, наконец, открыли дверцу сейфа. Из его темной глубины священники осторожно, опасаясь побить серебряный оклад о бронированные края сейфа, извлекли икону. Кардинал Рибейру подошел ближе и ревностно наблюдал за каждым движением помощников. Какое-то время все молча разглядывали оклад, украшенный крупными изумрудами и алмазами, а потом принялись устанавливать икону в киот со стеклом в лицевой части.

— Ваше Высокопреосвященство, по распоряжению Папы Иоанна Павла II мне поручено с группой специалистов провести экспертизу Казанской иконы Божьей матери, — протянул архиепископ Сомало кардиналу-патриарху распоряжение папской канцелярии. Во всем облике папского посланника сейчас читалось моральное превосходство.

Антонио Рибейру выдержал длительную паузу и неторопливо прихватил документ тонкими холеными пальцами, всем своим видом демонстрируя, что воля понтифика в Португалии значит несколько меньше, чем в стенах Святого Престола.

Врожденная учтивость заставила его разомкнуть жесткую линию губ в приветливую улыбку:

— Очень неожиданно, Ваше Преосвященство. И какова цель исследований?

— Цель не одна… Но главная состоит в том, чтобы узнать точный возраст иконы. Действительно ли она столь древняя, как об этом говорят в последнее время? Хотелось бы еще определить, какой именно школе она принадлежит и кто ее создатель.

— Кто будет проводить экспертизу?

Повернувшись к ученым, стоявшим немного в стороне, архиепископ Сомало сказал:

— Вот эти три господина. С ними прибыли и помощники. Они привезли оборудование, которое позволит установить истину.

— Уверен, что такая экспертиза нужна в интересах римско-католической церкви, — проговорил кардинал-патриарх. — Когда вы хотите приступить?

— Нам бы хотелось приступить незамедлительно, Ваше Высокопреосвященство, — мягким, но решительным тоном сказал архиепископ Сомало.

Кардинал-патриарх слегка нахмурился: распоряжения Святого Престола шли вразрез с интересами ордена и всей епархии.

— Понимаю, что обычно таким гостям, как вы, не отказывают, но сегодня праздник День Рождества Богородицы, и все верующие жаждут увидеть икону. Через десять минут все помещения храма наполнятся паломниками. Многие из них проделали путь в многие тысячи километров, чтобы помолиться перед ней.

— Тогда мы начнем проводить экспертизу поздним вечером, когда паломники покинут храм. Надеюсь, что после десяти вечера церковь будет закрыта.

Вступать с понтификом в конфронтацию было бы не лучшей идеей. Случись такое, и уже через час Иоанн Павел II будет знать о содержании состоявшегося разговора, и не известно, какие последуют после этого распоряжения. После покушения понтифик физически ослаб, что никак не отразилось на его железной воле.

Церковная служба планировалась до полуночи, но ради таких уважаемых гостей можно ее провести в сокращенной форме, исключив некоторые таинства.

— Хорошо, пусть таки будет. Выможете взять ключу сторожа, я его предупрежу, — ответил кардинал-патриарх, рассчитывая, что ему больше не придется встречаться с архиепископом. — Полагаю, что вам будет достаточно одной ночи для исследований? В последующие дни мы бы хотели провести службу как полагается, целиком.

На губах архиепископа застыла скупая любезная улыбка. Про архиепископа Мартинеса Сомало говорили много разного, но то, что он был из тех людей, что добиваются своего, было понятно всем. Поговаривали, что в его жилах течет цыганская кровь, отсюда и его черные пронзительные глаза, действовавшие на собеседника гипнотически.

— Ваше Высокопреосвященство, боюсь, что вы меня неправильно поняли, речь идет о полной экспертизе! И я полагаю, что одной ночи нам будет недостаточно, чтобы полностью исследовать икону. Мы вам сообщим, когда все будет закончено.

— Но я должен знать хотя бы примерно, сколько вам потребуется для этого времени.

— Думаю, что за полтора месяца мы управимся.

— Однако это очень большой срок, и это нас совершенно не радует… Я бы не хотел, чтобы икона пострадала во время проведения исследований. Она — наша главная святыня… Не только города Фатимы и епархии, но и всей Португалии!

— Не беспокойтесь, с ней ничего не случится. Мы привезли с собой оборудование для исследований. Заниматься экспертизой будут специалисты мирового уровня. Каждый из них имеет огромный опыт работы с редкими артефактами.

— Я должен знать все, что с ней будет происходить. Это даже не обсуждается, — непреклонным голосом проговорил кардинал. — Два монаха будут находиться при иконе двадцать четыре часа в сутки, где бы она ни была.

— У нас нет возражений, — легко согласился архиепископ.

До глубокого вечера в Русскую католическую церковь Успения Пресвятой Богородицы нескончаемым потоком шли паломники, а в половине десятого двери храма закрылись. Оставшиеся внутри верующие неохотно покидали церковь, подолгу стояли перед образом Божьей Матери, молились, а потом одухотворенные, с просветленными лицами, выходили из храма под сень прохладного вечера. Еще через полчаса помещение церкви опустело.

Из вместительного автобуса, в котором эксперты добрались до Фатимы, в притвор[156] принесли два стола со стульями, фотоаппараты, линзы с фильтрами, краски, различные химические смеси, микроскопы и еще многое из того, что должно было приблизить их к истине. Последним из автобуса принесли мобильный рентгеновский аппарат, позволявший через слои краски рассмотреть доску.

Архиепископ Мартинес Сомало молчаливо наблюдал за приготовлениями и ничем не выдавал своего волнения. Порой он взглядывал на икону, которой предстояло пройти непростое испытание, но каждый раз натыкался на скорбный взгляд Богоматери и отводил глаза в сторону. Имеют ли они право подвергать такому испытанию Чудотворную икону? В какой-то момент его охватило сомнение: «А ведь Дева Мария может не простить нам этого…» Но, вспомнив слова понтифика, постарался взять себя в руки.

Эксперты спокойно раскладывали на столах оборудование, инструменты и реактивы. Включили мобильный рентгеновский аппарат и выжидательно уставились на архиепископа, продолжавшего стоять подле иконы.

Повернув взволнованное лицо к экспертам, архиепископ Сомало заговорил:

— О том, что здесь происходит, никто не должен знать. Вся документация также должна оставаться здесь. Из помещения не выносить ни листочка бумаги! Во время работы двери храма будут закрыты!

— Мы все понимаем, — заверил Альварес.

— Тогда приступайте! — благословил архиепископ, отступая в сторону.

Икону аккуратно сняли со стены, бережно освободили от золоченого оклада, который со всей бережностью уложили здесь же, на столе, после чего установили икону под поле рентгеновского излучения.

Архиепископ продолжал наблюдать за иконой, в какой-то момент ему даже показалось, что Богородица изменила позу, и он слегка покачал головой, стараясь избавиться от наваждения. Что только не почудится!

— Что-нибудь не так? — спросил Давид Альварес.

— Продолжайте, — сказал он эксперту, — мне нужно немного прогуляться. Я сегодня плохо спал.

— Не переживайте, Ваше Преосвященство, мы знаем, что нужно делать, — заверил эксперт. И вполголоса добавил: — А я не спал последние две ночи. Хотя никогда прежде не жаловался на бессонницу. Казалось бы, должно сейчас клонить в сон, а я не чувствую даже малейшей усталости…

Архиепископ Мартинес Сомало вышел из церкви и направился в сторону Святилища Богоматери Фатимы. Оттуда вместе с порывами ветра доносились обрывки песнопения. В глубине сгустившегося ночного мрака через густые кроны деревьев пробивались искорки света. Архиепископ миновал небольшой парк и вышел прямиком к собору, где на площади перед святилищем Фатимы собрались тысячи верующих, каждый из которых держал в руке фонарик или свечу.

Сияние огней среди толпы создавал сложный, постоянно двигающийся рисунок. На длинной эспланаде[157], украшенной по всей длине величественными колоннами, разворачивалось факельное шествие. В душе у архиепископа зазвенели какие-то струны, по телу побежали мурашки. С площади доносилось слаженное песнопение, как если бы собравшимися управлял опытный дирижер. Такие факельные шествия проходили каждый день. Паломники из разных регионов Португалии сменяли друг друга, встречаясь впервые, они объединялись в единое сообщество, словно были знакомы многие годы. Всех их объединяла небольшая часовенка на этой огромной эспланаде, где юным пастушкам некогда явилась Богородица.

Понаблюдав еще некоторое время за торжественным шествием паломников, архиепископ вернулся в церковь. Его встретил взволнованный Давид Альварес.

— Ваше Преосвященство, давайте пройдемте к иконе. — Архиепископ почувствовал, что волнение эксперта передалось и ему.

— Что-нибудь нашли?

— Взгляните… Черты Богородицы и Иисуса очень четко расписаны. Видна каждая деталь. Мастер ухватил даже движение бровей Богородицы, а лик Иисуса выглядит очень просветленным.

— А разве может быть по-другому? — невольно подивился Мартинес Сомало.

— Может! И даже должно быть. Дело в том, что в доиконоборческий период, где-то в XVI–XVII веках, писали более грубыми мазками, черты ликов у святых большей частью были размыты. Вспомните синайскую икону Апостола Петра, дошедшую до нашего времени. Она именно такая.

— Вы хотите сказать, что эта икона более позднего периода? — несколько удрученно спросил архиепископ. Жаль будет разочаровывать понтифика, ведь он так надеялся, что икона древняя!

— Слушайте дальше… В образах, созданных в доиконоборческий период, не просматриваются детали. Вспомните иконы того периода «Христос Пантократор» и «Апостол Андрей». Здесь же прописана каждая деталь. Я бы сказал, что эта икона более характерна для времени после иконоборческого периода. Именно тогда произошел расцвет византийской живописи. Мы также исследовали грунт… На иконе он гипсовый — именно такой, какой применялся в предполагаемое время…

— Можете дальше ничего не говорить, я понял, — хмуро перебил эксперта архиепископ.

— Ваше Преосвященство, я все-таки продолжу… Рентгенография показала, что изображение святых состоит из нескольких слоев. И написана икона в технике энкаустика, когда связующим веществом для красок является воск. Иными словами, мастер пишет расплавленными красками. Именно поэтому иконы сохраняются сотни лет, а краски будут оставаться сочными и яркими. Разумеется, какие-то отдельные участки иконописец может прописывать обычными красками, но это уже детали… Именно на этой иконе благодаря рентгеновскому снимку видно, что часть мафория[158] Богородицы у самой шеи богомаз писал без применения воска. В микроскоп мы рассмотрели состав краски. Мафорий написан растертой киноварью[159], сам минерал очень высокого качества. Буквально бордовый! Несмотря на все старания художника, ему не удалось растолочь киноварь до состояния пудры, поэтому в краске имеются крохотные минеральные частички. Именно цветные минералы использовались в старину иконописцами. Выяснилась еще одна немаловажная деталь: судя по рентгеновскому снимку, на доске имеется темное уплотнение, мы предположили, что в дерево могла ударить молния. А потом из этого места был выпилен кусок, который и пошел на доску для иконы. Мы применили метод радиоуглеродного датирования[160], который показал нам возраст доски, и он оказался около полутора тысячи лет!

— Тогда получается, что эта икона относится к доиконоборческому периоду? — приободрился архиепископ.

— Именно так. Без всяких сомнений. Она была написана примерно в седьмом веке. Не позже! Не знаю, кто был иконописец, но ясно одно — он был очень талантлив и во многом обогнал свое время. Он был одним из первых, кто в доиконоборческий период начал писать иконы именно в такой манере, обогнав свое время лет на двести! Возможно, последующие мастера писали, подражая его работе, но никто из них не сумел превзойти мастера. Его икона была неким ориентиром, если хотите, эталоном того, как следует писать. Жалко, что время не сохранило остальных работ этого живописца. Во всяком случае, прежде таких икон мне встречать не доводилось… С вероятностью в девяносто процентов я уверен, что эта икона создана в доиконоборческий период. Ваше Преосвященство, человечеству очень повезло, что эта икона сохранилась. Мое мнение такое: сам Бог не позволил ее уничтожить.

— Значит, это Явленная икона, не список?

— Вне всякого сомнения! Конечно, это только первый результат исследований, мы продолжим изучение: проведем спектральный анализ, определим, из каких именно минералов состоят краски. Но уже сейчас мы знаем многое. Например, синие участки на иконе были написаны лазурью с примесью каких-то темных частиц. С этим составом еще предстоит разбираться… Одежда Иисуса и нимбы написаны сусальным золотом, именно так и писали в ранневизантийский период. Чтобы дать точную информацию о составе золота и предположить, откуда именно оно было взято, следует провести микрорентгеноспектральный анализ. Но то, что оно высочайшей пробы, не вызывает сомнений.

— Этого недостаточно. Какие еще исследования вы планируете провести?

— Мы продолжим исследовать деревянную основу грунта, что позволит более точно установить время написания иконы. Предположительно на доску был нанесен левкас… — посмотрев на безмятежное лицо архиепископа и оценив его по-своему, добавил: — Это мел, смешанный с животным или рыбьим клеем. Иногда к нему добавляют льняное масло…

— Я в курсе, — скупо улыбнулся архиепископ. — Что запланировано на завтра?

— Хотим посмотреть икону в инфракрасных лучах. Эти исследования позволяют понять, был ли нанесен на доску какой-то подготовительный рисунок или нет. Еще это даст возможность выявить, делались ли какие-то существенные исправления при написании самого рисунка. С иконами подобное часто случается. Древним иконам, как правило, не одна сотня лет, Бывает, что-то дописывают в более позднее время, или, наоборот, что-то стирают. На их место могут дописать что-то другое. Случается, что от первоначального рисунка мало что остается, но на иконе очень хорошо сохраняются живописные слои. Хотелось был еще посмотреть икону в ультрафиолетовых лучах. Если есть какие-то реставрационные вставки, то они отчетливо будут видны.

— Сколько понадобится времени на весь комплекс исследований?

— Потребуется немного больше, чем было запланировано первоначально. Может, полтора месяца, может, и два.

— Постарайтесь все сделать как можно скорее! Это очень важно.

— Предстоит большая лабораторная работа. — Натолкнувшись на жесткий взгляд архиепископа, эксперт поспешно добавил: — Но мы сделаем все от нас зависящее, чтобы завершить все пораньше.

— Вот это другой разговор… Если что-то понадобится, дайте знать. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что все исследования вы будете проводить в полной секретности.

В церкви царил полумрак, несколько свеч, поставленных перед иконами, тускло освещали небольшой кусок пространства.

Архиепископ Мартинес Сомало посмотрел на часы. Полночь. На небе ни луны, ни звезд, ни облаков, в окне оно виделось просто черным квадратом. В одиннадцать часов утра он вылетает самолетом в Рим, где его ждут с результатами экспертизы. Времени, чтобы написать отчет, немного. А перед дорогой ему следовало бы еще поспать хотя бы пару часов, потому что сразу после приезда он должен будет явиться в резиденцию понтифика с подробным докладом.

За прошедшие недели ученые проделали десятки исследований: изучили доску, состав красок, провели исследования по поводу возможного вмешательства в первоначальный рисунок и так далее. Вывод специалистов был однозначен: икона написана в доиконоборческий период.

На столе стопками возвышались результаты почти месячной напряженной изнурительной работы. Еще совсем недавно трудно было представить, что сравнительно небольшая икона способна породить такое огромное количество бумаг. Икону буквально разложили на атомы, тщательнейшим образом исследовав каждый из них. Была важна каждая деталь, случайности не допускались, ничто под пытливым взглядом ученых не прошло незамеченным.

Проделанная работа состояла из двух десятков папок, содержавших в себе многочисленные графики, рисунки, фотографии, рентгеновские снимки, результаты спектрального анализа. Ученые определили качественный и количественный состав красок иконы, самой доски и прочего. Изучили спектральную гамму электромагнитного излучения, акустических волн, распределения по массам и энергиям элементарных частиц. Все результаты исследований немедленно ложились на стол архиепископа.

Теперь оставалось подвести итоги. Мартинес Сомало, уже имевший немалый опыт в подобной кропотливой работе, брал поочередно папки, пролистывал страницы и записывал в свою тетрадь самое важное. Уже прошло шесть часов интенсивной работы, а он не просмотрел и половины из принесенного. Можно было бы привлечь к написанию заключительного отчета еще кого-то, кто больше разбирается во всех этих цифрах, многочисленных линиях и графиках, но расширять круг посвященных было недопустимо.

Отправляться в гостиницу архиепископ не захотел, решив остаться в церкви. Устроившись за столом, он отодвинул папки, освобождая место для работы, и принялся писать. Устав от напряженной работы, Мартинес Сомало время от времени откидывался на спинку стула и смотрел прямо перед собой, туда, где со стены, из специально устроенной ниши, на него взирала Чудотворная Казанская икона Божьей Матери.

Работа была закончена, когда уже начало светать. Но рассвет получился скомканным: едва забелел горизонт, и вдруг сразу полыхнуло красными лучами. На фоне зарева деревья были похожи на вереницу богомольцев с протянутыми вверх руками-ветками. Чуть выше, словно зацепившись за крону старого тополя, висело облако.

Архиепископ аккуратно уложил папки и отчет в чемодан, щелкнул замочками. Оставшегося времени хватало только на то, чтобы принять душ и позавтракать. В церкви царила торжественная тишина. На душе было спокойно.

У противоположной стороны на неудобных стульях дремали два утомленных монаха. По распоряжению кардинала они дежурили возле иконы, ни на минуту не оставляя ее без надзора. Только после того, как икона вернулась на прежнее место в киот, они, наконец, расслабились и заснули.

Стараясь не разбудить спящих, архиепископ Сомало направился к узкой двери, находившейся в западной стене. Выйдя в длинный пустынный коридор, где размещались комнаты для гостей, он направился в свой номер. Комната была небольшой, но в ней было все необходимое, чтобы отдохнуть и помолиться. Был даже телефон, которым за все время пребывания в Фатиме архиепископ Сомало не воспользовался ни разу.

Через узкое окно просачивался утренний свет. Архиепископ распахнул его настежь; чуть передернулся от прохладной влажности рассветного тумана. Наверное, понтифик уже проснулся и собирается помолиться в домашней часовне.

Размышлял архиепископ недолго. Вернувшись в комнату, он поднял трубку и набрал телефонный номер секретариата Ватикана.

— Слушаю вас, — узнал Мартинес Сомало голос вечно бодрствовавшего личного секретаря папы.

— Это архиепископ Сомало, у меня есть для понтифика важные новости.

— Сейчас понтифик готовится к молитве. Насколько важные? — осторожно поинтересовался епископ Станислав Дзивиш.

— Настолько важные, что я не пожелал дожидаться, пока наступит утро.

— Сейчас я его позову, — ответил епископ, и Мартинес Сомало услышал, как телефонная трубка слегка стукнула о твердую поверхность стола. Еще через несколько минут прозвучал знакомый голос Иоанна Павла II:

— Слушаю вас, Мартинес. Вы хотели сообщить мне нечто важное?

— Ваше Святейшество, мы самым тщательным образом исследовали икону. Как вы и предполагали, она написана в доиконоборческий период. Приблизительно в седьмом веке. Я сегодня вылетаю в Рим и доложу вам о результатах во всех подробностях.

На какое-то время образовалось молчание, а потом снова прозвучал невозмутимый голос понтифика:

— Вы не забыли, что это только первая часть вашего задания?

— Я это помню, Ваше Святейшество, — ответил архиепископ.

— Тогда жду вас сегодня в своем кабинете с иконой.

Положив трубку, архиепископ вернулся в церковь. Свечи перед иконой догорали, но их пламя все еще ярко освещало потемневший лик иконы. Сейчас выражение лица Богородицы казалось слегка взволнованным. Словно его состояние передалось и ей…

— Вы можете идти, — сказал Мартинес Сомало монахам, уже пробудившимся и с бодрым видом стоявшим подле алтаря, исследования завершены.

— Ваше преосвященство, мы останемся в церкви рядом с иконой, — вежливо ответил высокий тощий монах, со скуластым славянским лицом, очевидно, старший из них. Наверняка в его роду были хорваты или, может, поляки. — Икона не должна оставаться без присмотра. Вы сегодня возвращаетесь в Рим?

— Да, мой самолет вылетает в десять часов утра. Так что времени остается очень мало. Только помолиться перед дорогой.

— Мы с братом Карлом как раз собирались прочесть утреннюю молитву…

— Мне еще нужно кое-что сделать. Я помолюсь позже. — Выдержав должную паузу, Сомало добавил задумчиво: — Проведены не все исследования. Самое главное предстоит в Ватикане. Кардиналы и папа желают лично удостовериться в подлинности иконы.

Архиепископ уверенно подошел к иконе и начал вынимать ее из киота. Монахи растерянно переглянулись:

— Ваше Преосвященство, нам об этом ничего не известно. По распоряжению кардинала Антонио Рибейру икона должна оставаться в церкви.

— Вы ставите под сомнение слова доверенного лица Его Святейшества? — слегка нахмурившись, спросил архиепископ Сомало.

— Ваше Преосвященство, я не это имел в виду… — смиренно сказал монах. Ссориться с иерархом не входило в его планы. — Икона не может покинуть здание церкви без сопутствующих документов. Она принадлежит патриархату Лиссабона. Только церковный совет вправе решать ее судьбу, и только он может дать разрешение на ее передвижения вне церкви.

— У нас не так много времени до отъезда, не хотелось бы затягивать с формальностями. Я оставлю кардиналу Антонио Рибейру расписку, что взял Казанскую икону Божьей Матери во временное пользование. Думаю, что официальное письменное заверение доверенного лица понтифика будет достаточно убедительным документом.

— Если вы везете икону в Ватикан, — не очень уверенно пробормотал монах, — у нас нет никаких возражений, но вам все-таки следует переговорить с кардиналом Антонио Рибейру.

— Я с удовольствием переговорю с Его Высокопреосвященством, и уверен, что он мне не откажет. Где он сейчас находится?

— Вчера вечером он выехал в Лиссабон. Обещал подъехать сегодня.

— Что ж, тогда придется навестить его после того, как я встречусь с папой Иоанном Павлом II. А вам я оставлю бумагу с моей подписью, что Ватикан одолжил икону у патриархата Лиссабона для дальнейшего изучения.

Присев за стол, архиепископ взял лист бумаги и размашистым почерком написал:

«Ваше Высокопреосвященство кардинал Антонио Рибейру, по распоряжению Его Святейшества Иоанна Павла II я забираю Чудотворную Казанскую икону Божьей Матери во временное пользование для дальнейшего ее исследования в Ватикане. Архиепископ Сомало».

Расписавшись, Мартинес Сомало протянул документ худощавому скуластому монаху.

— Возьмите… Надеюсь, кардинал не станет возражать Его Святейшеству.

— Мы тоже на это рассчитываем, — с сумрачным видом ответил монах. — Постараемся объяснить кардиналу ситуацию.

— А теперь помогите мне вынуть икону из киота…

Вернувшись в гостиницу, архиепископ Сомало собрал вещи. В брезентовый чехол спрятал икону. Прозвеневший звонок застал его в тот самый момент, когда он взялся за ручку двери. Некоторое время Сомало колебался: стоит ли отвечать на звонок? Не без труда переборов сомнения, он поднял телефонную трубку.

— Слушаю.

— Это архиепископ Сомало?

— Он самый, с кем имею честь говорить? — напряженно спросил он, понимая, что вкрадчивый голос собеседника не обещает ничего хорошего.

— Это кардинал-патриарх Антонио Рибейру, я прочитал вашу записку. Вам не кажется, что ваш отъезд в Рим с иконой Казанской Божьей Матери напоминает обыкновенную кражу?

— Не думаю. Я везу икону его Святейшеству.

— А вам известно, что она принадлежит патриархату Лиссабона? И как с ней поступать, решает только совет епископов. Я бы вам советовал вернуться, если не желаете иметь дело с полицией.

— Полиция осмелиться задержать посланника папы?

— Полиция выполняет свою работу: защищает имущество государства и ее граждан. Икона принадлежит Апостолату Фатимы и верующим, которые собирали деньги по всему миру, чтобы вернуть ее в лоно церкви. Вы можете избежать неприятностей, если незамедлительно вернете икону патриархату Лиссабона.

— Хорошо, — смирился архиепископ. — Неужели вы не желаете порадовать папу таким щедрым подарком?

— Может, я бы и пожелал его порадовать, но, кроме меня, есть еще епископы, которые могут быть против.

— А если я поговорю с понтификом, чтобы Святой Престол причислил к лику святых блаженных Жасинту и Франсишку?.. Что скажете?..

— Это было бы справедливо, — не сразу ответил кардинал-патриарх. — Но решение о передаче иконы должно быть коллегиальным. А я, со своей стороны, обещаю склонить на вашу сторону глав других епархий. Но потребуется некоторое время.

— И как долго будет вызревать решение?

— Думаю, не более двух месяцев, а далее икона поступит в распоряжение Его Святейшества.

— Тогда я остаюсь в Лиссабоне… Я не могу вернуться без иконы. И буду находиться в Лиссабоне до тех пор, пока не будет принято положительное решение.

— Как вам будет угодно. А сейчас давайте спускайтесь вниз, у дверей гостиницы ждет полицейская машина, которая поможет вам добраться до банка Лиссабона, где и должна пребывать святыня.

Узнав о неприятностях, случившихся с архиепископом Сомало, Его Святейшество отправил в Португалию двух нунциев и двух юристов, сумевших разрешить все противоречия, препятствовавшие передаче Казанской Чудотворной иконы Святому Престолу. И уже через два месяца со всеми оформленными документами и Чудотворной иконой в руках архиепископ Сомало вылетел в Рим.

Прибыв в аэропорт Леонардо да Винчи[161], архиепископ Сомало немедленно выехал в район Прати, где снимал комнату в многоквартирном доме с техническими помещениями на первом этаже. Трудно было поверить, что всего сто лет назад на месте доходных домов, в которых облюбовала себе квартиры профессура, творческая интеллигенция, адвокаты, когда-то были живописные заливные луга.

С улицы Виа Кола ди Риенцо, на которой жил Мартинес Сомало, он обычно добирался до Ватикана пешком, не желая лишать себя удовольствия пройти через самые живописные места Рима. В этот раз следовало поторопиться: времени оставалось ровно на то, чтобы принять душ, выпить крепкого кофе с куском яблочного пирога и облачиться в новую сутану.

В приемную понтифика архиепископ Сомало пришел за пятнадцать минут до назначенного времени. Аккуратно приставил к стенке икону, спрятанную в брезентовый чехол; чемодан с результатами исследований поставил у ног. В предстоящем разговоре следовало обдумать каждое слово, — понтифик, обладавший незаурядным умом, не терпел обтекаемых фраз и требовал от докладчиков четко сформулированной мысли. Чтобы освежить память, архиепископ Сомало открыл тетрадь, на страницах которой были выписаны наиболее важные пункты в исследовании Чудотворной иконы.

Повода для волнений не было. Экспертиза проведена в полном объеме. Некоторые методы использовались впервые и, по сути, открыли новую страницу в исследовании произведений иконописного жанра. Если понтифика заинтересуют какие-либо детали проведенной экспертизы, Сомало готов к любым вопросам.

Архиепископ то и дело посматривал на часы, висевшие в приемной напротив входной двери: стрелки на них как будто замерли. Мартинес Сомало знал, что сейчас Его Святейшество наверняка просматривает религиозные трактаты, готовясь к предстоящим дискуссиям с кардиналами, или занимается государственными делами, каких тоже было немало. Лишь стороннему наблюдателю может показаться, что территория Святого Престола — это небольшой кусок земли в центре Рима, ограниченный Леонинской стеной[162]. В действительности господство Ватикана распространялось на все католические страны мира. И папа Иоанн Павел II, несмотря на свое кажущееся добродушие и мягкость, крепко держал в своих руках все нити управления этой огромной разветвленной системой.

Стрелки показали одиннадцать часов.

— Я сообщу о вас, — сказал личный секретарь Дзивиш и прошел в кабинет понтифика.

Несколько дней назад Иоанн Павел II получил послание от Ордена бедных рыцарей Иерусалимского храма, более известного как Орден Тамплиеров[163], в котором нынешний Великий магистр[164] настаивал на том, чтобы понтифик, Иоанн Павел II, извинился за Папу Климента V[165], предавшего своих верных рыцарей и не воспрепятствовавший их аресту от имени Святой инквизиции (впоследствии он даже издал буллу[166] о запрете самого ордена). Письмо словно вынырнуло из мрака Средневековья и требовало обстоятельного ответа. Достаточно было посмотреть на подписи, поставленные под обращением (среди которых было немало весьма влиятельных личностей, проживавших в разных уголках света), чтобы понять, что оно является весьма серьезным документом.

А ведь казалось, что короткая, но весьма славная история духовно-рыцарского ордена закончилась еще семь столетий назад. Даже воспоминания о нем поросли быльем. Если Папа Климент V в чем-то и был повинен перед орденом, то все это уже осталось в далеком прошлом, его личные заблуждения никак не связаны с руководством нынешнего Святого Престола.

После получения письма Иоанн Павел II распорядился принести в кабинет все секретные записи и буллы, касающиеся Ордена бедных рыцарей Христа. Когда хранитель библиотеки прикатил в его кабинет на тележке заказанный материал, понтифик одобрительно кивнул и приступил к их изучению. Он начал с самого основания ордена, пролистывая документ за документом, делая пометки в своей тетради в черной кожаной обложке. Вполне осведомленный об истории духовно-рыцарского ордена тамплиеров, Иоанн Павел II тем не менее открыл для себя немало нового.

Поначалу это был даже не орден, а ополчение из девяти рыцарей (каждый из которых был потомком благородных французских фамилий и правящих домов Фландрии), сформировавшееся во время Первого Крестового похода в 1118 году и состоящее на службе ордена Гроба Господня в Иерусалиме[167]. Но уже на следующий год ополчение преобразовалось в орден рыцарей Храма, главная задача которых состояла в защите пилигримов во время их паломничества к святым местам, расположенным на Ближнем Востоке. А еще через восемь лет на соборе в городе Труа, во французской области Шампань, папа Бернард Клервоский[168], ставший впоследствии святым и покровителем ордена, приветствовал храмовников как признанных пилигримов на Святой Земле, а также как религиозное рыцарское общество, возложившее на себя миссию охраны Гроба Господня и самого Иерусалима.

В это же время рыцари получили «Устав ордена тамплиеров», предоставлявший им полную независимость. Если кто-то и имел над ними власть, так это папа римский и Господь. Прошло тридцать лет, и папа Иннокентий II[169] одобрил существование ордена специальной буллой.

История тамплиеров имела великую и богатую историю. Сумев достигнуть наивысшей власти, сравнимой разве что с королевской, храмовники в течение нескольких дней потеряли ее, а также все свои богатства. Ни один из христианских орденов (ни в прошлом, ни в последующем) не сумел достигнуть столь небывалого могущества.

После разгрома ордена тамплиеры долго находились в подполье, пока, наконец, не попали в поле зрения общественности в 1705 году, когда в Версале Главный совет ордена избрал Великим магистром Филиппа, на тот момент герцога Орлеанского (вскоре он станет регентом Франции). На этом история ордена не прекратилась, наоборот, она придала новый импульс для развития. В середине XIX века Великие магистры перебрались в Британию, а затем, почувствовав притеснение со стороны королевской фамилии, обосновались в Бельгии, где чувствовали себя свободно. Их последователи разбрелись по всей Европе и даже перебрались в США. Особенно сильными позиции тамплиеров оставались во Франции, в стране, прежде считавшейся одним из главных оплотов христианства.

Первым в списке подписавших послание значился дон Фернан Фонтес, самоуверенно возложивший на себя титулы Великого магистра и Принца-регента[170], который однажды побывал у него на аудиенции. А ведь в ту памятную встречу он произвел на него весьма благоприятное впечатление…

Величию тамплиеров следовало воздать восхищение, а их стремительному падению — посочувствовать. Перед страданиями и последующими гонениями, выпавшими на их долю, можно было бы преклонить колени, вот только дон Фонтес, будь он даже самым блистательным человеком из всех ныне живущих, вряд ли имел хотя бы какое-то отношение к нашумевшему прошлому воинствующих монахов Средневековья.

Отринув последние сомнения, Папа Иоанн Павел II принял окончательное решение: извинений не будет! Явись в этот мир двадцать третий Великий магистр ордена Тамплиеров Жак де Моле[171], перед его бесспорным величием и тяжкими мучениями следовало бы преклонить колени. Но все последующие магистры были лишь бледными тенями сгоревшего на костре мученика.

Тихими шагами в кабинет вошел его личный секретарь — епископ Станислав Дзивиш.

— Ваше Святейшество, в приемной вас дожидается архиепископ Сомало. Что ему ответить?

— Пусть зайдет немедленно, — разрешил понтифик.

Архиепископ Сомало ошутил легкое волнение, какое он всегда испытывал перед предстоящей встречей с понтификом. Взяв чемодан и икону, он прошел мимо большого зеркала, стоявшего у стены, и посмотрел на свое отражение. Ничего, что могло бы выдать его легкую тревогу. Серьезен, опрятен, подтянут. Именно таким его привыкли видеть окружающие.

Архиепископ вошел в кабинет понтифика, почтительно склонившись, поцеловал перстень на его правой руке и, получив разрешение, сел на стул.

— Покажите икону, — негромко сказал Иоанн Павел II, скрывая свое нетерпение.

Архиепископ бережно поставил икону на стол перед понтификом. Лицо папы, скупое на эмоции, разом размякло, тонкие губы растянулись в улыбке.

— Я даже не предполагал, что она настолько прекрасна. Поставьте икону вот сюда, — указал папа на стул, стоявший слева от него. — А теперь вкратце расскажите мне, какие исследования были проведены.

Мартинес Сомало извлек из чемодана объемную кожаную папку.

— Я взял с собой все документы, они находятся в чемодане. — Понтифик понимающе кивнул. — В тетрадь я выписал результаты наиболее важных исследований. Ученые проделали грандиозную работу. Я в восхищении! На иконе не осталось ни одного участка, который бы они не подвергли изучению. Исследования продолжались чуть больше месяца, каждый день с раннего утра и до позднего вечера. Самым тщательным образом была изучена доска, и она преподнесла нам немало сюрпризов, а также множественные слои краски. Обнаружено несколько небольших вмешательств в рисунок, случившиеся, по предположению ученых, на рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков. Но эти вмешательства носили лишь реставрационный характер, что очень хорошо было видно на рентгеновском снимке. На Богородице был подправлен хитон, а на руке Иисуса обнаружилась небольшая потертость с последующим нанесением краски. В начале XVIII века по углам иконы был убран тончайший верхний слой красок, очевидно, на этих участках обнаружилась плесень. По нашему общему мнению, тогдашние реставраторы прекрасно справились со своей задачей: не дали краскам потускнеть… Результаты исследований ведущих экспертов мира однозначно указывают, что Казанская икона Божьей Матери была написана в доиконоборческий период. Иными словами, ей около полутора тысячи лет.

Понтифик осторожно приподнял икону, избегая касаться ее поверхности.

— Краски на ликах свежие, не потускнели, как будто бы их наложили вчера, — невольно подивился Иоанн Павел II.

— Ваше Святейшество, в доиконоборческий период краски замешивались на воске. А воск обладает свойством удерживать первоначальный цвет. Знаете, что особенно удивило экспертов?

— Давайте, удивите и меня, — понтифик с улыбкой посмотрел на архиепископа.

— Под слоями краски рентгеновский снимок обнаружил силуэт женщины, напоминающий Деву Марию.

— Вы принесли снимок? Хотелось бы взглянуть на него.

— Да, он здесь, — открыв папку, архиепископ Сомало отыскал среди графических рисунков, бумаг с записями и рисунков рентгеновский снимок и небольшую фотографию. Протянув их понтифику, сказал: — Взгляните, Ваше Преосвященство…

Папа долго рассматривал рентгеновский снимок, на котором среди множества черных пятен отчетливо просматривался профиль женщины, потом взял в руки фотографию женского силуэта.

— Это натурщица… Ее профиль напоминает лицо Богородицы на Казанской иконе. Наверняка, эта женщина вдохновляла безымянного мастера. Она была красива как богиня! Иначе как объяснить, что ему удалось создать такой шедевр.

— Именно так мы и думали поначалу, — легко согласился архиепископ. — Эта фотография — лучшее доказательство древности иконы. То, что она не погибла в период иконоборчества, настоящее чудо… А на чудеса способен только Бог. Он приберег для нас это сокровище… Как обстоят дела с документами на икону? — после паузы поинтересовался понтифик. Для себя он уже все окончательно решил — Чудотворная икона должна остаться у него.

— С документами все в порядке. Патриархат Лиссабона передает Казанскую икону Божьей Матери Святому Престолу без всяких оговорок. Остались некоторые шероховатости, но над ними работают юристы Ватикана. А еще я пообещал кардиналу-патриарху поговорить с вами о том, чтобы Святой Престол причислил к лику святых блаженных Жасинту и Франсишку.

Понтифик едва качнул головой: детали его мало интересовали, самое главное, что сейчас икона находится в Ватикане!

— Вы правильно поступили, Мартинес. Пусть учреждают трибунал для сбора документации и передают в Конгрегацию по делам святых, а я завершу процесс своим декретом о провозглашении новых святых. Остальные вопросы будут решаться в рабочем порядке, в том числе и отделом по международным делам. Думаю, будет излишне напоминать вам, что цель вашей поездки в Португалию не подлежит разглашению…

— Я все помню…

— А теперь идите, Мартинес. И отдохните как следует. Вижу по вашему лицу, что вы устали.

Прикоснувшись губами к протянутой руке понтифика, архиепископ быстрыми шагами покинул его кабинет. После его ухода в кабинет вошел Станислав Дзивиш.

— Поставьте эту икону в мои покои, вечером я помолюсь перед ней. А пока просмотрю эти документы, — понтифик кивнул на чемодан с результатами экспертизы и папку со снимками и графикой. — Позже их нужно будет отнести в секретный отдел библиотеки.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество.

Завернув икону в красную материю, епископ вместе с нею покинул кабинет.

С момента обретения иконы Святым Престолом и до октября 2000 года папа Иоанн Павел II ждал появления человека из Фатимских предсказаний. В том, что он появится, понтифик не сомневался. Ради встречи с ним он много лет колесил по всему миру, объезжал страны с пасторским визитом; общался со множеством самых разных людей, но ни один из них не произнес нужных слов.

Четыре года назад, когда понтифик пребывал с апостольским визитом в Нигерии, ему показалось, что он нашел нужного человека. Это произошло в городе Абуджа, во время одной из встреч со священниками, когда один из викарных епископов — крупный мускулистый чернокожий мужчина лет сорока — вдруг заговорил о Казанской иконе Божией матери, добавив, что было бы богоугодным делом, если бы Чудотворная вернулась в Россию. Иоанн Павел II невольно напрягся, ожидая продолжения, но этого не произошло. Тогда он решил, что икона не торопится с ним распрощаться.

Письмо, пришедшее в начале октября 2000 года в Государственный секретариат Святого Престола, не натолкнуло Иоанна Павла II ни на какие особые размышления. Оно было одним из многих тысяч, адресованных на его имя. С той лишь разницей, что прибыло оно из России… И его автором был мэр города Казани Камиль Исхаков, попросивший в письме общей аудиенции, чтобы поговорить о возможности возвращения Казанской иконы Божией Матери в место своего Обретения. Понтифик не воспринял всерьез написанное, но взглянуть на человека, пожелавшего забрать из Ватикана его любимую икону, перед который он молился дважды в день, было любопытно. Поэтому вместо общей аудиенции понтифик предложил личную. Во время встречи, состоявшейся через несколько дней после отправления письма, мэр Казани произнес те самые нужные слова, которые понтифик ждал многие годы:

— Чудотворная Казанская икона Божьей Матери должна находиться там, откуда пришла, только в этом случае она принесет человечеству пользу.

Иоанн Павел II больше не сомневался в том, что человек, пришедший к нему на встречу, был именно тот, о котором говорилось в пророчестве. Святой Престол сразу запустил процедуру передачи Казанской иконы Божьей Матери России, в которую было вовлечено множество людей, включая высших духовных лиц с обеих сторон…

И вот теперь, спустя почти три года, огромная работа по оформлению бумаг и соблюдению всех юридических условий приблизилась к концу.

…Понтифик Иоанн Павел II достал из ящика стола небольшой семейный альбом в синем кожаном переплете, в котором хранилось несколько десятков фотографий из его далекого детства, и принялся рассматривать снимки, многие из которых уже давно были пересняты, отретушированы, восстановлены, а их подлинники, находившиеся на этой же странице, уже давно обесцветились, пришли в негодность, но выбросить их у него не поднималась рука.

На первой странице альбома понтифик разместил большую фотографию матери. «Эмилюшка» — так называли ее соседи, и на снимке она была юной и очень красивой. Сейчас, глядя на сына сквозь прошедшие десятилетия, она словно бросала вызов его старости. На второй странице альбома понтифик был запечатлен двухлетним ребенком, сидящим в плетеном кресле, рядом с ним стояла улыбающаяся мама. Овалом лица и разрезом глаз она напомнила ему Богородицу с Чудотворной Казанской иконы.

Прожила Эмилия до обидного мало и ушла в вечность молодой, когда ему едва исполнилось восемь лет. С тех пор прошла целая жизнь, но воспоминания о матери оставались по-прежнему живыми, яркими, словно они виделись совсем недавно. И чем старше становился Кароль Юзеф Войтыла, тем рельефнее и светлее становился для него образ матери.

Он перевернул страницу. На следующем фото был запечатлен его старший брат, умерший через четыре года после кончины матери. Единственное, что осталось у него от брата — это пара обесцвеченных временем фотографий. А вот фотоснимок родителей, снятых сразу после свадьбы — с торжественными и счастливыми лицами — совсем не изменился с течением лет.

Семейных фотографий было немного. Да и откуда им было взяться, если в двадцать лет он остался абсолютно один. Одиночество заставило Кароля Войтылу серьезно задуматься о жизни и смерти, что, в свою очередь, подтолкнуло его к решению стать священником.

Официальных фотографий Кароль Войтыла не любил, а потому в альбоме хранились лишь те снимки, что были сделаны людьми из его ближайшего окружения или совершенно случайными людьми. Особенно ему нравилась фотография, снятая одним из его секретарей во время трехдневного путешествия в Альпы, где он, в рубашке с короткими рукавами и темных брюках, сидел на сером камне и брился, держа перед собой осколок зеркала.

Впрочем, была еще одна фотография, которой он особенно дорожил, — снятая на любительский фотоаппарат и не совсем качественно напечатанная, с небольшими разводами закрепителя по углам и невесть каким образом попавшая в Ватикан. На ней он был заснят играющим в футбол с каким-то маленьким мальчиком. Судя по лицам «футболистов», было заметно, что оба получают от игры большое удовольствие.

Иоанн Павел II захлопнул альбом и бережно положил его в ящик стола.

Там же в небольшом пластиковом пакете находились два письма: одно из них хранилось у понтифика сорок лет, а другое — около шестидесяти. Письма были написаны бывшим красноармейцем Рустамом (ныне проживавшим в России, где-то под Казанью), который в далеком 1944 году бежал из немецкого плена, и Кароль, бывший тогда семинаристом, спас его от смерти. Войтыла спрятал беглеца в подвале одного из разрушенных домов в оккупированном Кракове. Оставив его там, Кароль пообещал, что на следующий день принесет ему еду и одежду и поможет связаться с партизанами. Помнится, когда он шел на следующий день к тому подвалу, он очень боялся, что паренек ушел, не дождавшись помощи. В этом случае его непременно ожидала смерть, он был бы схвачен и расстрелян.

Но парень дождался. Снабдив его едой и одеждой, Войтыла подсказал, где следует искать подпольщиков. Некоторое время Рустам сражался в их рядах, а потом, когда Красная Армия вошла в Польшу, Рустам перебрался к своим и продолжал служить в стрелковом полку.

Через год после окончания войны Кароль Войтыла получил письмо от красноармейца Мусина, в котором тот горячо благодарил семинариста Войтылу за спасение. А еще через двадцать лет, когда Кароль стал капитульным[172] викарием[173] Краковского архиепископства, он получил от Рустама приглашение на свадьбу старшей дочери. В тот же день Войтыла написал Рустаму обстоятельный ответ, в котором сердечно поблагодарил его за добрую память и приглашение. Стараясь не обидеть отказом, он сообщил, что не имеет возможности приехать в Россию, хотя очень того желает.

Ответа на свое письмо Кароль Войтыла так и не дождался, и было неясно: дошло оно до адресата или где-то затерялось по дороге. За прошедшие десятилетия оба изрядно постарели. Большинство их сверстников давно лежали в могиле, может, и Рустама уже давно нет на этом свете, хотя что-то подсказывало понтифику, что такие люди, как его давний приятель, живут долго и покидают бренную землю крайне неохотно, держатся до последнего и успевают понянчить не только внуков, но еще и правнуков.

С Рустамом хотелось повидаться. Со дня их расставания миновало около пятидесяти лет, уже почти четверть века, как он возглавляет римско-католическую церковь, но у него до сих пор нет уверенности, что когда-нибудь он сможет пересечь границы России, о которой так давно думает.

В газетах его называли странствующим папой. Какой-то чудак даже сумел подсчитать, что за время своего правления римский понтифик побывал с пасторскими визитами в ста тридцати странах, посетил более тысячи городов, проехал свыше миллиона километров, что в три раза больше расстояния от Земли до Луны. Россия оставалась единственной страной с преобладающим христианским населением, которую он так и не удосужился посетить. Может, пришло время что-то менять?..

Мэр Казани внешне очень напоминает Рустама, что тоже не случайно… Не хочет ли Провидение напомнить о Фатимских пророчествах Девы Марии через Камиля Исхакова?.. Следует написать ему письмо, что мне бы хотелось самому привезти Казанскую икону Божьей Матери в Россию и увидеть своего старого друга Рустама».

Подвинув к себе лист бумаги с оттиском герба Святого Престола, Иоанн Павел II взял ручку. Размышлял недолго, после чего крупным аккуратным почерком принялся писать.

«Уважаемый господин Камиль Исхаков.

Мне бы хотелось лично привезти Казанскую икону Божьей Матери в Казань. Уверен, что икона будет хорошим подарком для всех православных Вашего города.

У меня к Вам будет несколько необычная просьба. Дело в том, что во время войны в июле 1944 года я спрятал в развалинах дома красноармейца по имени Рустам Мусин, бежавшего из немецкого плена. Позже помог ему связаться с польскими солдатами Сопротивления. В дальнейшем Рустам воевал в частях Красной Армии. После войны мы некоторое время переписывались. Он даже пригласил меня на свадьбу своей старшей дочери, к сожалению, тогда я не имел возможности приехать в Россию.

Мне не безразлична судьба моего старинного друга, и во время своего визита в Россию я бы хотел встретиться с ним. Мне известно, что он проживает в деревне Каенсар Арского района.

Верный во Христе.

Иоанн Павел II».

Расписавшись под письмом, Иоанн Павел II уложил его в конверт и позвал личного секретаря.

— Что желаете, Ваше Святейшество? — застыл епископ Станислав подле стола понтифика.

Станислав Дзивиш находился при Кароле Войтыле личным секретарем около сорока лет, с тех самых пор, как его возвели в сан архиепископа Краковского. Их отношения напоминали отношения отца и сына. Ян Дзивиш безотлучно находился при понтифике: во время мессы, в минуты его бодрствования, даже их спальни располагались рядом.

Нередко, как часто случается в отношениях между строгим отцом и послушным сыном, понтифик не спешил баловать Станислава Дзивиша милостями, который будучи одним из самых влиятельных священников в Ватикане, уже давно должен был получить кардинальскую шапку. Однако о заслуженном титуле Иоанн Павел II даже не заикался, что не особенно огорчало Станислава Дзивиша. Высшая наградой оставалась для него неизменной: быть при понтифике, которого он искренне считал святым человеком.

— Станислав, отправь это письмо в Россию. Мне бы хотелось, чтобы оно дошло как можно быстрее.

Секретарь взял письмо и прочитал адрес.

— Ваше Святейшество, завтра утром ваше послание будет лежать у представителя Святого Престола в Российской Федерации.

— Кажется, Апостольскую нунциатуру в России возглавляет Архиепископ Джон Буковски?

— Именно так, Ваше Святейшество. Наши курьеры доставят письмо по адресу.

Иоанн Павел II одобрительно кивнул.

Сбылось еще одно пророчество Девы Марии, сказанное ею в Фатиме, гласящее: «Придет время, когда к понтифику Павлу II в Ватикан прибудет человек из России и пожелает забрать икону, что защищает его от злобных сил. Этот человек будет неверующим, но он будет следовать к вере своим путем, воспротивиться его воле будет невозможно. Пришедший человек скажет понтифику, что икона — сокровище Русской земли и принадлежит России. “Она должна находиться там, откуда пришла, только в этом случае она принесет человечеству пользу”. Если понтифик икону не вернет, то мир содрогнется от страшных потрясений. Если же он передаст ее, то понтифик вскорости уйдет в вечность. Его миссия как папы на земле будет исполнена».

Прошедший Покров накидал на город снега. Кроны деревьев, росшие по обе стороны улицы Кремлевской, обрядились в белые меховые одежды. Цветочная клумба подле Спасской башни, еще вчера радовавшая глаз осенними желтыми цветами, не успевшими за холодные дни октября отцвести и пожухнуть, теперь укрылась толстым слоем снега, из-под которого непокорными длинными стрелами торчала зеленая трава. Листья, оставшиеся на деревьях, висели, словно на нитках, и трепыхались на порывистом ветру.

Снега навалило столько, что, думалось, будто бы он пролежит до самой весны. Но осенняя погода переменчива, как капризная барышня. Уже во второй половине дня над небольшими лужами легкой дымкой курились клубы пара. На тротуарах раскисал снег. Выпавший снег не удержится и сутки, к вечеру полностью растает, а его остатки будут расплавлены утренними лучами солнца.

Мэр Казани Камиль Исхаков вышел из теплого кабинета на стылый балкон. С Волги накатывал прохладный ветер, принесший в Казань непогоду. На крыше противоположного дома был закреплен старый флигель, он вертелся, слегка поскрипывая, пытаясь ухватить направление ветра. Достав из кармана пачку «Мальборо», мэр размял сигарету, чувствуя подушечками пальцев, как измельчается слежавшийся табак. Подставив ветру спину, прикурил и глубоко втянул в легкие горьковатый дымок.

С Кремлевского холма, с проступающими из-под слежавшейся травы известковыми останцами[174], медленно сползал снег, образовывая на неровностях склона замысловатые нагромождения. На тротуарах хрустальными крошками лежал лед.

По улице, рассекая размокшую кашицу снега, проносились автомобили. Ветер все более усиливался, срывая с деревьев последние уцелевшие листья. На старой липе, росшей на склоне Кремлевского холма, под тяжестью мокрого снега обломилась высохшая ветка. За ней, откликаясь ей, сломалась другая, обсыпав прохожих лепешками снега.

В этот раз табак показался особенно горьким. «Пора избавляться от скверной привычки, — мимоходом подумалось мэру. — Как только привезу Казанскую икону Божьей Матери, тогда и брошу!»

Докурив папиросу, Камиль Шамильевич вжал папиросную гильзу в медную пепельницу, стоявшую на подставке, и вернулся в кабинет.

На столе лежали документы по дальнейшему строительству мечети Кул-Шарифа[175]. Значительная часть комплекса уже была отстроена. Мечеть обрела стены, был возведен каркас купола, неделю назад его залили бетоном. Расчищено место под четыре башни-минареты. Но это была лишь половина работ. Немало хлопот предстояло с отделкой внутреннего интерьера, который, по замыслу проектировщиков, не должен был уступать лучшим мировым образцам.

Предстояли работы по покрытию купола металлическими листами. Работа технически была непростая, она требовала точного математического расчета и архитектурного мастерства. Существенным вопросом стало обсуждение будущего цвета купола. Предлагалось множество вариантов: от белого до золотого. После немалых споров и консультаций, в которых приняли участие и специалисты-исламоведы, пришли к мнению, что следует выбрать синий цвет, который имел красивое обоснование: в первую очередь, синий цвет символизирует вечность, он соединяет настоящее с прошлым и будущим, а также символизирует мудрость и вдохновение. Сейчас интересно было узнать мнение ведущего богослова Татарстана, не один год проработавшего в странах Ближнего Востока, и буквально вчера вернувшегося в Татарстан.

Негромко постучавшись, в комнату вошел секретарь:

— Камиль Шамильевич, пришел человек из Духовного управления мусульман Республики.

— Я как раз его ждал. Пригласите, — с заметным нетерпением сказал мэр.

Через минуту в комнату вошел молодой крепкий мужчина с прямой осанкой, одетый в дорогой темно-серый костюм; коротко стриженая ухоженная борода явно делала его моложе. В его светской внешности не было ровным счетом ничего, что могло бы указывать на духовное лицо.

Доброжелательно улыбнувшись, посетитель к вышедшему из-за стола Камилю Исхакову и представился:

— Муфтий Мечети аль-Марджани Ринат Исмаилов.

Рука плотная, крепкая. Явно привыкшая к физическому труду.

— Мне как-то неловко называть вас по имени, давайте я буду обращаться к вам по имени и отчеству, — деликатно предложил Камиль Исхаков.

Губы муфтия разошлись в такой же предупредительной улыбке:

— Ничего не имею против, можно и по имени-отчеству. Ринат Радикович.

— Ринат Радикович, мне рекомендовали вас как специалиста, который хорошо разбирается в исламской теологии.

— Так оно и есть, Камиль Шамильевич, это моя профессия. Я окончил теологический факультет Сельчукского университета. Что вас конкретно интересует?

— Присаживайтесь, пожалуйста. Может, хотите чаю или кофе?..

— Если только маленькую чашечку кофе.

Подняв трубку, мэр сказал:

— Мурат, принеси, пожалуйста, две чашки кофе. Ну и к нему что-нибудь еще… Чак-чак, например. — Положив телефонную трубку, мэр продолжил: — Так вот… Мы достраиваем мечеть Кул-Шарифа и никак не можем определиться с цветом куполов. Хотим, чтобы цвет соответствовал всем канонам. Мы уже так полюбили нашу главную мечеть, что нам всем хочется, чтобы она была особенной и узнаваемой. Что бы вы могли нам подсказать?

— Цветовая гамма мечетей — одна из моих проектных работ в университете, — сдержанно заметил Ринат Радикович. — Возможно, я вас очень удивлю, но купол Каабы[176] поначалу был черным, потом его выкрасили в белый цвет, потом он стал красным, позднее желтым, но никогда не был зеленым. А вот купол Мечети Пророка[177] сначала был голубым, потом фиолетовым, но последние сто лет его красят только в зеленый цвет. Такой цвет, конечно же, не случаен. Мы, мусульмане, считаем его знаком особого отличия. Если хотите, для нас это символ молодости, изобилия, воли Аллаха, возрождающейся природы, если хотите… Зеленый цвет — это как некий благодатный оазис в грешном мире.

Секретарь принес на небольшом подносе кофе со сладким угощением, аккуратно расставил все на столе и так же неслышно удалился. По кабинету заструился аромат кофе…

— Что скажете о голубом цвете? — спросил мэр.

— Голубой цвет тоже очень хорош. Мне пришлось много разъезжать по мусульманским странам. В Тунисе, например, чаще всего используют синий цвет разных оттенков. В этой стране голубой цвет настолько популярен, что в него красят даже ставни и двери.

— У нас в татарстанских деревнях дома и оконные наличники тоже красят в бело-голубые цвета, — заметил мэр.

— Все верно. Я сам из Арского района. Голубой цвет там всюду. Можно даже по цвету дома определить, где живет татарская семья, а где русская. Я недавно вернулся из Ирана, и там купола многих мечетей тоже голубого цвета. Мое мнение такое, что нашей культуре очень близок именно синий цвет. Купола первых мечетей красили именно в синий. Его принесли с собой арабы. Они были первыми мусульманами, и когда поднимали в молитве руки к небу, обращаясь к Аллаху, то видели перед собой голубой цвет неба. К тому же их родина в значительной части — пустыни, и синий цвет встретить там было не так просто. Поэтому все оттенки синего казались им более предпочтительными. А еще наши предки считали, что этот цвет более стойкий и медленнее выгорает на солнце.

— Мы и хотели какой-нибудь оттенок синего цвета, теперь видим, что наши рассуждения были справедливыми, — произнес Камиль Шамильевич. — Еще одна тема. В рамках своей деятельности мне приходится немало разъезжать по арабским странам, и довелось видеть много старинных мечетей. Меня всегда коробило, что на полумесяц часто садятся птицы. Мы же планируем покрыть полумесяц сусальным золотом, чтобы он блестел на солнце и его было видно издалека… Скажем, мы установим такой дорогой полумесяц, а на него станут садиться птицы, и через какое-то время он придет в негодность. Придется снова покрывать его золотом, а это значительные расходы для бюджета. Сам полумесяц будет с многоэтажный дом, хотя снизу он будет выглядеть очень небольшим, и работ с ним будет крайне непросто. В связи с этим вопрос к вам: имеются ли какие-то эффективные средства, чтобы уберечь полумесяц? И как возможные средства защиты согласуются с мусульманскими правилами и требованиями?

Богослов пожал плечами:

— Ничего такого запрещающего я в Коране не встречал. Как вы планируете его уберечь?

— У нас есть некоторые соображения по этому поводу… На полумесяц можно напаять небольшие иголки, которые не позволят птицам садиться на него, и он послужит гораздо дольше. Я не против птиц, но тут совсем другое дело… Эту идею с иглами я подсмотрел во время своей поездки по Италии. Мы заехали в город Ассизи, а это родина святого Франциска Ассизского[178], основателя ордена францисканцев[179]. На скалистом обрыве он построил первый монастырь своего ордена, который носит имя Сакро-Конвенто[180]. Символ этого монастыря — голубь. Изображения голубя в Ассизи повсюду: памятные значки, сувениры, кожаные изделия… Но вот самих голубей там не встретишь. И знаете, почему?

— Почему же?

— А потому что на подоконниках, на крышах домов, на трубах — везде торчат гвозди, чтобы голуби не садились и не пачкали своими испражнениями фасады зданий, купола церквей. Меня поначалу даже немного покоробило такое отношение к птицам, но потом, будучи хозяйственником, я понял, что решение было правильным. Сам монастырь просто грандиозный! В нем невероятная чистота, каждый день его посещают тысячи паломников. Можно представить, что случилось бы с многовековыми зданиями, если бы на них налетали стаи птиц… И вот что я подумал: а что, если мы тоже на полумесяце припаяем небольшие золоченые гвозди, которые не позволят птицам садиться.

— Главное ведь не в золоченых гвоздях на полумесяце, а в том, чтобы Аллах был в душе у каждого. И чтобы имелся храм, где верующие имели бы возможность помолиться.

— Тоже верно.

Богослов ушел. В кабинет вошел референт, он был заметно взволнован. Он протянул письмо:

— Камиль Шамильевич, только что пришло письмо из Ватикана.

Камиль Исхаков молча взял письмо. На конверте в правом верхнем углу размещался оттиск герба Святого Престола, — два скрещенных ключа на красном фоне с венчающей их тиарой; немного ниже наклеена крупная марка с изображением площади Святого Петра. Под пальцами прощупывался плотный лист бумаги. Умело скрывая нетерпение, мэр бережно надорвал край конверта и достал из него листок, аккуратно сложенный пополам.

Развернув, вдумчиво прочитал письмо. После чего также аккуратно уложил его в конверт.

— Папа римский хотел бы лично привезти Казанскую икону Божьей Матери в Казань. А еще он хотел бы встретиться с Рустамом Мусиным, проживающим в Арском районе в деревне Каенсар. Оказывается, он знаком с ним с сорок четвертого года и когда-то спас нашего земляка от смерти. Надо позвонить в Арский район и отыскать этого Рустама Мусина. Сегодня же займусь этим делом. Представляю, какой переполох произведет Иоанн Павел II, когда приедет в деревню Каенсар, — широко улыбнулся мэр.

C чьей-то легкой руки Рустам-абый[181] был прозван в родной деревне «Итальянцем», хотя в Италии ему бывать не доводилось. Зато он был в Польше, в концентрационном лагере Плашов[182], расположенном в южном пригороде Кракова, куда был отправлен в середине мая 1942 года после того, как попал в плен во время второй битвы за Харьков, прозванной впоследствии Харьковской катастрофой.

Из концлагеря Рустаму Рашидовичу удалось бежать лишь в июле 1944, когда большую группу заключенных отправляли по железной дороге из Плашова в Освенцим. Во время погрузки заключенных в товарняк он воспользовался темнотой, юркнул под вагон и быстро затерялся среди множества составов, стоявших на станции, уже оттуда ему удалось просочиться в город. Возможно, вскоре его бы отловили, но тут ему повезло во второй раз: он натолкнулся на молодого священника по имени Кароль Войтыла, который помог ему спрятаться в подвале разрушенного дома, а на следующий день принес одежду и еду и подсказал, как связаться с партизанами.

В январе 1945 года, после освобождения Кракова, Рустам Мусин уже воевал в составе 1-го Украинского фронта, но Войтылу не забыл. И в июне 1945 года Рустам написал ему небольшое письмо, в котором поблагодарил за спасение и сообщил, что война закончилась для него в Праге с освобождением города от немецких захватчиков и что в настоящее время его часть расположилось под Дрезденом, куда их перебросили две недели назад.

В 1965 году Рустама Мусина и еще несколько ветераном пригласили в Чехословакию по случаю 20-летия освобождения столицы от немецких захватчиков. В гостинице Рустаму на глаза случайно попался номер газеты, в которой чешская журналистка брала интервью у самого молодого участника Второго Ватиканского Собора викария Краковского архиепископства Кароля Юзефа Войтылы. Лицо священника показалось Рустаму Мусину знакомым, всмотревшись, он с удивлением узнал в нем того самого парня, который двадцать лет назад спас ему жизнь, спрятав в подвале разрушенного здания. Войтыла даже особенно и не изменился, просто сделался взрослее. Все те же ясные светлые глаза и легкая смешинка в уголках губ.

Вернувшись домой, Рустам-абый долгое время находился под впечатлением прочитанного, а потом, безо всякой надежды на результат, написал архиепископу Каролю Войтыле письмо, в котором приглашал его на свадьбу старшей дочери. Ответа на послание он так и не дождался, но неожиданно — примерно через месяц — к нему заглянул молодой человек в строгом черном костюме и, представившись майором госбезопасности, поинтересовался, имеются ли у него родственники и знакомые, проживающие за рубежом. О родственниках Рустам Мусин ничего не знал, но о Войтыле, семинаристе, спасшем его от верной гибели и ставшем викарием Краковского архиепископства, рассказал охотно, ничего не утаив. Записав его непродолжительный рассказ, майор вежливо попрощался и ушел.

Больше Рустам-абый его не встречал.

С тех пор Рустам Мусин старался узнавать о Войтыле каждую новость. В социалистической Польше он входил в число самых популярных священников страны: участвовал во многих международных проектах, имел преданную, безмерно его обожавшую паству. Вскоре Папа Павел VI возвел его в кардиналы-священники, а еще через двенадцать лет Кароль Юзеф Войтыла стал одним из самых молодых понтификов в истории римско-католической церкви и первым папой славянского происхождения под именем Иоанн Павел II.

Однажды, будучи под хмельком, Рустам-абый рассказал односельчанам о своем пленении и о том, как был спасен польским семинаристом, который в настоящее время возглавляет римско-католическую церковь. Услышанное деревенские сочли просто забавной историей, которую не следует воспринимать серьезно. Но с тех самых пор Рустама Мусина начали звать «Итальянцем». Нередко мужики, пребывая в хорошем расположении духа, завидев Рустама-абый, громко кричали через всю улицу:

— Итальянец, как там папа римский поживает? Ты уж передавай ему от нас привет. Может, ты его к нам в деревню пригласишь? Мы всегда рады гостям! Посидим с ним на лавочке, семечки пощелкаем, пирогами угостим…

Не обращая внимание на насмешников, высоко подняв острый подбородок и горделиво распрямив ссутулившуюся спину, Рустам-абый вежливо здоровался с соседями и шел далее, слегка опираясь на суковатую трость.

Согласно заведенному правилу, Рустам-абый просыпался рано. Дел по хозяйству всегда набиралось много: накормить лошадей, починить покосившееся крыльцо (жена дважды спотыкалась, не хватало еще, чтобы лоб себе расшибла), подправить изгородь, сменить в курятнике обветшавшие доски, а то куры по всей деревне разбегаются — считают себя вольными птицами, многое другое…

Погода в октябре славится своей неустойчивостью: утром может сиять яркое солнце, а к обеду небо уже хмурится, а там и вовсе ненастье зарядит, которое может продлиться весь следующий день. Так что следовало поторопиться, уж слишком нехорошая тучка образовалась, прикрыла серой массой горизонт да и застыла там.

Вопреки ожиданию, солнце продолжало светить. Воздух оставался хрустально чистым. Неделю назад как-то разом полыхнули красно-бурым цветом величественные клены. Набежавший дождь поливал пожарище два дня подряд, но, не добившись желаемого, отступил: листья крепко держались за ветки, пока вихрь, налетевший поздним вечером, изрядно не потрепал кроны.

Лиственный лес, подступивший к самым избам, окрасился в желтый цвет и ярко поблескивал на фоне заголубевшего неба, только где-то в его глубине торчали зеленые макушки елей. Рустам-абый менял в ограде поломавшуюся дощечку, когда у ворот остановилась черная сверкающая «Волга», из которой вышел рослый, статный, еще достаточно молодой мужчина — глава Арского района.

С руководителем Арского района старик Мусин встречался несколько раз, как правило, в связи с какими-то знаменательными датами, традиционно — в канун Дня Победы. Сначала глава с трибуны поздравлял всех собравшихся, а после его концерта обязательно здоровался и пожимал руку каждому ветерану войны. Случалось, что встречи проходили под Новый год, тогда в одном зале собирали всех ветеранов, где они могли пообщаться между собой.

В последний раз встреча с главой прошла в более неформальной форме, может быть, потому что ветеранов, вернувшихся в сорок пятом, оставалось очень мало. Помнится, глава по-дружески подсел к нему в зале и стал рассказывать про своего недавно умершего отца, который, как оказалось, тоже воевал на 1-м Украинском фронте.

Рустам-абый вышел за ворота встречать важного гостя. Какое дело могло привести к нему главу района? Такого не было даже двадцать назад лет, когда Рустаму-абый вручали польский орден, отыскавший его через тридцать пять лет после Победы: тогда его вызвали в военкомат, где седой, но моложавый подполковник, передавая ему орден, с чувством сказал:

— Носи, отец! И гордись наградой. Ты заслужил ее!

Обычно в деревню приезжало районное руководство рангом ниже — вручить кому-нибудь грамоту, пожать руку фронтовику, иногда — с проверкой или чтобы кого-то отчитать. Но чтобы появился сам глава!

Они тепло поздоровались, и вдруг глава сказал:

— Чаем напоишь, Рустам-абый? Я треугольники[183] привез, жена напекла. Вкуснее не сыщешь. Хочу, чтобы тоже оценил.

— Пойдем, а я тебя чак-чаком угощу. Моя-то тоже не промах, в готовке толк знает.

Они прошли в уютную деревенскую горницу. Усадили уважаемого гостя на почетное место во главе стола. Хозяйка захлопотала, выставила на стол все что было, и даже то, что припрятали для подходящего случая: бутылку виски, которую старший сын привез из Шотландии да кусок швейцарского сыра, — вот он, случай-то, и настал! Не каждый день в гости глава района заявляется.

— Может, по рюмке виски? — осторожно предложил Рустам-абый.

— Не откажусь, — весело подхватил глава.

— Я вот зачем к тебе приехал, Рустам-абый… Папа римский собирается приехать в Россию, заглянет и к нам в Татарстан. Мы, конечно, встретим его как полагается, в грязь лицом не ударим, но он захотел с тобой увидеться, — сказал глава.

Рустам Рашидович удивленно посмотрел на него: что за шутки? Услышал от деревенских балаболов его историю и решил добавить веселья в разговор?..

Нахмурившись, он отставил рюмку в сторону.

— Что не так, Рустам-абый? — удивился, в свою очередь, глава.

— Что это ты вдруг про папу римского заговорил?

— Мне позвонили из Казани, сказали, что из Ватикана пришло письмо на имя мэра Казани. В нем написано, что папа римский хочет приехать в Россию, чтобы привезти Казанскую икону Божьей Матери и повидаться с тобой. Вот я и хочу у тебя узнать, с чего это вдруг глава католической церкви с тобой захотел увидеться? Когда ты с ним познакомиться успел? Вроде бы дальше Арска и не выезжал никогда, — удивленно проговорил глава. — Или ты не рад его приезду?

Похоже, что глава не шутил, да и смеяться над пожилым человеком не стал бы.

— А вот и выезжал!.. Правда, давно это было, во время войны. Я познакомился с Войтылой в сорок четвертом году в оккупированном Кракове… Думал, что он забыл меня, сколько лет прошло… А он, значит, помнит…

— А как ты с ним разговаривал? По-польски, что ли?

— Почему по-польски? — буркнул Рустам-абый. — Он русский хорошо знает, я с ним по-русски разговаривал.

— Ну и дела… Тогда у меня вопрос к тебе. Дело это важное… Ты сам-то хотел бы встретиться с ним?

Вопрос прозвучал неожиданно.

— Войтыла меня спас от смерти. Я ему всю жизнь буду благодарен. Если бы он мне тогда не встретился, то не было бы на свете ни моих детей, ни внуков, ни правнуков. Представь себе, у меня даже правнук есть! Неделю назад ему три года исполнилось… Я бы очень хотел увидеть Войтылу. Я ведь толком не сумел тогда сказать ему «спасибо», так хоть сейчас поблагодарю… через пятьдесят шесть лет. Когда он приедет?

Вот этого мне не сообщили, Рустам-абый, — развел руками глава администрации. — Думаю, что такие визиты с наскоку не совершаются. Возможно, сначала ведутся переговоры на дипломатическом уровне… Все-таки папа римский — не обычный путешественник, а глава государства. А это уже, считай, официальный визит.

— Я был бы счастлив увидеть его… — вдруг растрогался старик. — У меня костюм есть новый, я его один раз всего надел, на свадьбу внучки… Вот, будет повод вытащить его из шкафа… Только вы уж не забудьте про меня, а то всякое бывает…

— Ну как же без тебя, Рустам-абый? — глава приобнял старика за плечи. — Ты у нас теперь тут главный! Спасибо, что не отказал, а то у меня сомнения были…

— Почему? — невольно удивился старик.

— Говорили, что характер у тебя непростой. Вдруг бы не захотел с ним встречаться? Тут ведь и руководство республики тоже несет ответственность! Как бы мы тебя стали уговаривать?.. Ну, тогда все, договорились, мне пора! — Глава поднялся из-за стола. — Спасибо за чай и за чак-чак. Он у вас действительно замечательный! Теперь поеду в Казань, сообщу там о твоем решении. — Уже дойдя до порога, глава обернулся и улыбнулся белозубой улыбкой: — Ну и заварили вы кашу, Рустам-абый! Сам Президент Татарстана о вашем здоровье справлялся. Сейчас в Казани только и говорят, что о скором приезде папы римского.

Сбежав с деревянного крыльца, глава Арского района обернулся и помахал на прощание вышедшему вслед Рустам-абый. Что-то сказав водителю, снял пиджак, уложил его на заднее сиденье и сел на переднее кресло. Служебная «Волга» рванула с места, напугав стайку гусей, дисциплинированно переходивших дорогу, и скрылась за поворотом.

Вернувшись в дом, Рустам-абый подошел к старомодному шкафу и распахнул дверцу. Сняв с плечиков темно-синий костюм, укрытый полиэтиленовым чехлом, Рустам Рашидович подошел к зеркалу, приложил к себе и начал критически осматривать.

«Ну, вот, настало твое время… Скоро поедем с тобой встречать Войтылу», — сказал Рустам-абый про себя, обращаясь к костюму, и аккуратно повесил его на прежнее место.

Откуда деревенские узнали о предстоящем приезде в Казань папы римского — это так и осталось тайной: не стал бы глава останавливаться на улице и рассказывать сельчанам такие новости. Но, как там ни было, целый день соседи донимали Рустама-абый визитами. Поскольку без уважительной причины заявляться в деревне не принято, для посещения подбирались самые невероятные поводы: кто-то возвращал рубанок, который одолжил два года назад; или вдруг спрашивали совета, как у знатного рыбака, в какой яме нынче лучше подловить сома и на какую подкормку; просили одолжить посуду, кому-то срочно нужна была соль… Одним словом, нашлась масса предлогов, чтобы заглянуть к Рустаму-абый. Каждый посетитель уже через минуту забывал, с чем пришел, и заводил разговор о папе римском: как там его здоровье, когда планирует приехать и, вообще, как там живется ему в Ватикане?..

В этот день в доме Рустама Рашидовича побывала почти вся деревня; наведались и те, с кем он не особо дружил, и даже те, кто прежде посмеивался над его рассказом о знакомстве с молодым поляком в 44-м году. На этот раз все с интересом слушали о том, как он сбежал от немцев, как встретился с Войтылой, и о том, как он помог красноармейцу выжить. Зрители сочувственно вздыхали, когда Рустам-абый, приободренный всеобщим вниманием, вдруг неожиданно для себя припоминал все новые детали, о которых, казалось бы, позабыл навсегда. Например, он рассказал, какую именно одежду принес ему молодой семинарист; припомнил, что брюки на журавлиных ногах Войтылы выглядели коротковатыми. Он даже припомнил вкус принесенных Войтылой хлеба и сыра.

Последним посетителем, пришедший к нему в тот день под вечер, был его старинный недруг Рауф Нигматзянов, проживавший на противоположной стороне улице и с которым они не общались более пятидесяти лет. Они были ровесниками и когда-то — друзьями. В один день отправились добровольцами на фронт, хотели служить в одном подразделении. Но судьба распорядилась иначе: Рауфа отправили в группу войск на Волховском направлении, а Рустам попал на Брянский фронт. Оба вернулись домой в апреле сорок шестого, получив легкое ранение в самом конце войны. Оба были влюблены в кареглазую красавицу по имени Гулыпат, которая предпочла (на удивление всей деревни) не широкоплечего статного Рауфа с ладной армейской выправкой, а худенького и застенчивого Рустама. И уже в сентябре вся деревня гуляла на их свадьбе. Выбор красавицы, казалось, навсегда перечеркнул их крепкую довоенную дружбу.

Рауф, наделенный от природы язвительным языком, частенько желчно подсмеивался над бывшим приятелем, словно в отместку, но выдержанный Рустам просто не обращал внимания.

Негромко постучавшись в дощатую дверь и терпеливо дождавшись, пока хозяева откроют, Рауф неуверенно перешагнул высокий порог столетнего сруба, в котором не был без малого шестьдесят лет. Застыв у двери, он замялся, судорожно стянул с головы старую тюбетейку и сказал:

— Прости меня, Рустам-абый, за все мои насмешки. Я был несправедлив к тебе. Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было… Жизнь прожил и только сейчас понял, кого я потерял из-за гордыни. И за Гулыпат прости… Она сделала правильный выбор.

— Какой я тебе абый? — растрогался Рустам Рашидович. — Ведь мы же с тобой ровесники.

Не спорь со мной. Ты для меня — абый…

Вечером того же дня на стол Камнлю Исхакову легла служебная записка с информацией о Рустаме Рашидовиче Мусине, проживающем в деревне Каенсар Арского района. Ветеран Великой Отечественной войны, имеет трех взрослых дочерей и двух сыновей, четырежды становился дедом; недавно с женой отметил золотую свадьбу. Всю жизнь работал трактористом… Из написанного следовало, что в этом человеке не было ничего такого, что можно было бы назвать Божьей отметиной: обычный сельский труженик, каких в Татарстане насчитывается сотни тысяч. К записке была приложена фотография Рустама Мусина: он был изображен сидящим на деревянной скамейке у невысокого, выцветшего от времени плетня и весело улыбался прямо в объектив фотокамеры, показывая крепкие ровные зубы.

Старик и в мыслях не держал, что когда-нибудь станет объектом пристального внимания руководства страны, и его скромная персона будет приниматься во внимание при принятии краеугольных политических решений, направленных на сближение двух направлений христианства. Для него самого предстоящая встреча с Иоанном Павлом II была встречей со старым другом, которому он был обязан жизнью.

Поначалу у многих, действительно, возникло сомнение: захочет ли старик встретиться с Войтылой, ведь столько лет прошло… Однако опасения оказались напрасными. Теперь, когда согласие Рустама Мусина было получено, следовало действовать дальше.

«Вопрос государственный, в одиночку его не решить, — подумал Камиль Шамильевич, — следует заручиться поддержкой Президента Татарстана Минтимера Шаймиева». Он посмотрел на часы. Президент велел подойти через полчаса в Губернаторский дворец, располагавшийся в северной части Казанского Кремля, где размещались рабочие кабинеты Аппарата президента. В здании еще продолжались реставрационные работы, которые планировалось завершить к 1000-летию Казани.

До Губернаторского дворца от здания мэрии недалеко, метров триста, поэтому лучше пройтись пешком… Утром улицы выглядели сумрачными, небо казалось черным, будто отлитое из чугуна, природа съежилась в ожидании дождя, однако к обеду небеса неожиданно прояснились, и через белесые облака пробился уголок слепящего солнца. А потом и вовсе распогодилось.

Камиль Шамильевич подхватил кожаную папку с бумагами и направился в сторону Губернаторского дворца. Подумал, что по дороге заодно посмотрит, как продвигаются реставрационные работы на территории Кремля.

В Кремль чуть ли не вереницей заезжали тяжелые грузовики, подвозившие щебень, цемент, сваи. Разгрузившись, машины тут же отправлялись за новой партией строительных материалов. Слышался размеренный тяжелый стук, это забивали сваи для строящегося здания. А у северной стены, там, где находился рабочий кабинет президента, очередями тарахтели отбойные молотки. Все вокруг гудело, шумело, стучало и трещало. Вся территория Кремля походила на одну большую строительную площадку.

Камиль Шамильевич остановился у расчищенного участка земли недалеко от Спасской башни, где прежде размещались казармы Юнкерского училища. Немного в сторонке, подавляя своим величием, возвышалась строящаяся мечеть «Кул-Шариф». Участки, где будут установлены башни-минареты, готовились под застройку. Стены крепости во многих местах обветшали и также нуждались в восстановлении. Через дорогу на противоположной стороне, одевшись в «леса», виднелся Благовещенский собор, который тоже готовился к преображению. Он доставил немало хлопот: древние стены за долгие годы эксплуатации покрылись зеленым мхом и толстой серой плесенью, требовалось отыскать вентиляционные ходы, заложенные ее первыми строителями, а потом как следует продуть их.

Мэр подошел к Губернаторскому дворцу, который тоже подвергся значительной реставрации. Его помещения со дня застройки не простаивали ни одного дня: сначала в них располагались императорские и губернаторские квартиры, приемные залы, комнаты для придворных служителей, канцелярия губернатора. В советскую эпоху размещался Президиум Верховного совета и Совет Министров ТАССР[184]. За долгие годы эксплуатации многие из помещений пришли в ветхое состояние и требовали незамедлительного капитального вмешательства.

Припомнилась история строительства Губернаторского дворца, когда Николай I во время своего визита в Казань в 1836 году распорядился построить в Кремле «Военно-губернаторский дом с императорскую квартирую».

Сопровождавший государя казанский военный губернатор генерал-лейтенант Степан Стрекалов[185] поинтересовался:

— В каком именно месте желаете, чтобы мы построили дворец, Ваше Императорское Величество?

— Право, я в большом затруднении, day вас тут всюду красиво, — восторженно признал самодержец.

Государь Николай Павлович неторопливо обошел весь Кремлевский бугор. Поднялся молодцевато на крепостную стену северной стороны, где долго любовался разлившейся рекой и пойменными полями, заросшими высокой сочной травой и тростником, а потом соблаговолил:

— Ставьте здесь. Отсюда вид красивый.

— У вас отменный вкус, Ваше Императорское Величество, именно на этом месте стоял ханский дворец.

— Вот как? Неожиданно… Значит, я не ошибся с выбором места. В старину знали, где строить здания.

— Какие будут предпочтения при строительстве здания?

— Постройте два этажа, более не нужно. Но обязательно с высокими потолками.

— Вход со стороны реки?

Пусть будут два входа: один со стороны реки, а другой со стороны дозорной башни. Для разработки проекта привлеките московского архитектора Тона[186]. Правда, сейчас он занят строительством Большого Кремлевского дворца[187]… Работы там много, в ближайшие месяцы строительство не будет завершено. Но, думаю, что у него отыщется время и для разработки казанского проекта.

Мэр прошел в приемную президента.

— Минтимер Шарипович уже ждет вас, проходите, — сказал секретарь, увидев вошедшего Исхакова.

— Пришел… Проходи, Камиль, присаживайся, где тебе удобно, — улыбнулся Минтимер Шарипович. Мэр сел за небольшой стол, приставленный к столу президента. — Давно тебя хочу спросить, как тебе удалось убедить меня снести старые постройки за башней Сююнбике[188]? Ты же знаешь, что раньше там располагалось министерство мелиорации и водного хозяйства, а я его возглавлял. Все эти здания за долгие годы работы мне стали как родные!

Камиль Исхаков внимательно посмотрел на президента Татарстана.

— Минтимер Шарипович, я же вам докладывал об этих зданиях. Вы разрешили мне их снести. Здания очень, ветхие, не дай Аллах, обрушатся кому-нибудь на голову… Я интересовался у специалистов: никакой исторической и архитектурной ценности они не представляли. Это гораздо более современные постройки, чем сам Кремль, и были предназначены для каких-то хозяйственных нужд. К тому же, они портили весь вид Кремля. А после того, как мы их снесли, открылся великолепный вид на Губернаторский дворец, он у нас таким красавцем получится!

— Все правильно, так и есть. Ты мне и в прошлый раз говорил это… Но вот я пришел домой, а сам думаю. «Ну и облапошил же меня Камиль. Какой же он все-таки хитрец! Это же надо было привести такие аргументы, чтобы я разрешил целое министерство снести».

— Минтимер Шарипович, теперь от Губернаторского дворца такой красивый вид на Казанку открывается, да и на всю Казань тоже. Будете теперь сидеть за столом в своем кабинете и любоваться красотой Казани.

— Посидишь тут с вами, — буркнул Минтимер Шаймиев. — А кто работать будет?.. Ну, ладно, Камиль, чего ты так напрягся-то? Пошутил я! Знаю, что, прежде чем за что-то браться, ты все основательно взвесишь и просчитаешь, со специалистами посоветуешься, и только потом решение примешь. И оно у тебя всегда получается очень точным… Ладно, давай поговорим о том, из-за чего я тебе пригласил. Что там с приездом папы римского? Ждать нам его в Татарстане или нет? Вы нашли его старого приятеля? Как он там поживает? Кажется, его зовут Рустам Мусин?..

— Он самый, Рустам Мусин. Мы его разыскали. Живет он в той же самой деревне, где жил до войны. Деревня Каенсар, в Арском районе. — Шаймиев понимающе кивнул. — Он, похоже, последние пятьдесят лет дальше Арска никуда не выезжал. Уговаривать его не пришлось, он очень хочет встретиться с папой.

— Вот только беда — папа римский не может приехать к нам в Татарстан с частным визитом. За каждым его шагом следят сотни миллионов католиков. Пригласить его можно только официально, и Республика Татарстан имеет на это право… — Задумавшись, Минтимер Шарипович продолжил: — Встретим понтифика, как полагается. Места наши ему красивые покажем. В Раифском монастыре проведем экскурсию, на Свияжский остров свозим, прокатим на корабле до Булгар… Нам не стыдно за Татарстан, у нас немало красивых мест, которые мы можем продемонстрировать высокому гостю… Между органами государственной власти Российской Федерации и Республики Татарстан был подписан договор о разграничении предметов ведения и взаимном делегировании полномочий, в соответствии с которым мы имеет право осуществлять международные связи… Вот только будет ли такое решение правильным, вот в чем вопрос… — Немного подумав, Шаймиев продолжил: — Хоть мы и суверенные, но в папа римский планирует приехать в Россию, а это значит, что приглашать его в Москву или нет, будет решать Президент России. Это уже не наш уровень… Думаю, что без участия Патриарха и Синода этот вопрос тоже не решается. Президент должен будет посоветоваться с Алексием[189], а тот может не согласиться. Ведь приезжает не просто глава государства, а — глава римско-католической церкви. А это означает, что он посещает территорию Русской православной церкви, за которую ответственен патриарх Алексий. И он может не дать своего согласия на посещение России, — в задумчивости протянул Минтимер Шаймиев. — Между католиками и православными давние споры… Если церковь не согласится на приезд папы, то Президент вряд ли захочет ссориться с патриархом Алексием. Но если вопрос будет решен положительно, то мы с радостью подключимся и примем участие во встрече понтифика.

— А какие наши действия сейчас? Ведь нужно что-то ответить Иоанну Павлу II. Он все-таки намеревается приехать в Казань.

— Давай поступим так… Послезавтра утром я буду в Москве, нужно обсудить один важный вопрос с Лужковым[190]… по поводу улицы Кирова. Как ты знаешь, в 1935 году четыре улицы: Успенская, Владимирская, Московская и Сенная были объединены в одну обшую улицу под названием Кирова. Юрий Михайлович предлагает вернуть улице старое название — Московская. Планируется, что к 1000-летию Казани Правительство Москвы и администрация Казани проведут ряд взаимных мероприятий. В качестве подарка Москва собирается реконструировать улицу Московская. Ты же знаешь, что она из себя представляет… Значительная часть жилого фонда пришла в негодность, а помощь такого сильного хозяйственника, как Юрий Лужков, нам будет очень кстати. Так что, Камиль, придется тебе заняться еще и этим вопросом.

— Займусь с удовольствием, Минтимер Шарипович.

— А через два дня у меня встреча с Президентом. Должен буду доложить, как проходит подготовка к 1000-летию Казани. Вот тогда я ему и расскажу о желании папы римского посетить Казань и покажу письмо, которое пришло тебе из Ватикана.

Встреча Шаймиева с Президентом России состоялась в Кремле, в просторном красивом кабинете, в котором Президент обычно принимал глав федерации. Сколько же раз приходилось президенту Татарстана бывать в этом кабинете? Двадцать раз? А может, все тридцать? Пожалуй, что и не упомнить всех встреч.

Впервые Минтимер Шарипович побывал здесь еще при Горбачеве — тогда Генеральном секретаре ЦК КПСС, правда, интерьер в то время был несколько иным. Попроще, что ли… Потом неоднократно приглашался Президентом России Борисом Ельциным, и вот теперь приехал в эти стены уже при новом хозяине Кремля.

Со сменой хозяина менялся и интерьер кабинета. Надо признать, он становился более торжественным и одновременно более уютным. Столы, за которыми сидели руководители государства и проходили деловые встречи, тоже были совершенно другие.

Стол недавно избранного Президента был небольшой, со столешницей, отделанной малахитом, к которому в форме буквы «Т» был приставлен другой, служивший для переговоров. Обстановка в кабине выдержана в светло-зеленоватых тонах, в углу стоял шкаф с узкими дверцами, наверное, для верхней одежды.

Президент, в отличие от своего предшественника, выглядел вызывающе молодо.

Сели за стол переговоров, и Минтимер Шаймиев начал докладывать о проведенных и готовящихся мероприятиях, посвященных 1000-летию Казани, говорил обстоятельно, то и дело заглядывая в разложенные на столе записи.

— Вижу, работа проведена грандиозная, все идет по плану. Это очень радует, — сказал Президент после завершения доклада.

— Господин Президент, у меня к вам есть еще один небольшой вопрос.

— Слушаю вас, Минтимер Шарипович.

— Мэр Казани Исхаков получил личное письмо от папы римского, изъявившего желание приехать к нам в Татарстан и привезти в подарок городу Казанскую икону Божьей Матери… Оказывается, у нас в Татарстане живет человек, которого Папа Римский знает с сорок четвертого года и хотел бы встретиться и с ним.

— Интересно… Что это за человек?

— Он живет на селе, в одной из деревень Арского района, его зовут Рустам Мусин. Когда-то Иоанн Павел II, точнее, тогда еще Кароль Войтыла, спас его от смерти. Он спрятал Мусина в подвале одного из разрушенных зданий после того, как тому удалось убежать из плена, а потом помог ему связаться с польским подпольем. Вот это письмо, взгляните, — положил Шаймиев перед Президентом распечатанный конверт с письмом. — Есть ли возможность помочь папе римскому повидаться с Рустамом Мусиным?

Вытащив письмо из конверта, Президент внимательно прочитал текст.

— Очень необычная история, — сказал он, возвращая письмо. — Я совсем недавно разговаривал с Иоанном Павлом II по телефону, мы о многом побеседовали. Обсудили некоторые дела, связывающие наши страны, затронули религиозную тему, о Казанской Чудотворной иконе мы тоже говорили, но он даже не упомянул об этом человеке. Хотя, нет… Помнится, он сказал, что в России у него есть один знакомый, которого он очень хотел бы повидать, но не знает, как сложилась его судьба и жив ли он вообще. Теперь я понимаю, о ком шла речь. Выходит, папа Иоанн Павел II хочет приехать в Россию… Очень интересно. А вы знаете, до сих пор ни один папа римский не посещал Россию?

— Я догадывался об этом, — улыбнулся в ответ Президент Татарстана. — Но возможно ли, чтобы понтифик приехал в Россию и посетил Казань?

— Скажу вам откровенно… Мне нравится желание папы посетить Россию. Ведь еще Горбачев, будучи президентом, во время своего визита в Ватикан приглашал папу римского посетить Россию. Но тот не приехал, что-то там не заладилось… После него в Ватикане побывал и президент Ельцин. Эта была встреча двух руководителей государств. Но ответный визит папы также не состоялся. Впрочем, Ельцин его даже не приглашал. Мое мнение такое… Очень важно укреплять отношения между государствами: Россией и Ватиканом. Так почему бы не воспользоваться этим историческим шансом. Разумеется, его визит в Россию будет носить официальный характер. Я отдам распоряжение помощникам, чтобы они занялись этим вопросом. Каждая минута его пребывания здесь будет расписана. И мы внесем в протокол время для ознакомления понтифика с достопримечательностями Казани и для встречи с его старым знакомым. Вопросы религиозного характера я не решаю, это не моя сфера… У нас церковь отделена от государства, потому мне нужно будет посоветоваться с патриархом. Обещаю вам сообщить результат нашего разговора в конце этой недели.

Последние несколько дней Алексий II пребывал в резиденции московских патриархов в Переделкино. Загородную резиденцию он любил и наведывался сюда при каждом удобном случае. Особенно хорошо было здесь в октябре, когда деревья, отобрав у солнца часть света, наряжались в золото. Воздух звенел от своей хрустальной чистоты. Дышалось в нем свободно и легко. Сад преображался. Приятно было пройтись по пустынным аллеям, постоять на деревянных мостках, переброшенных через пруд, и понаблюдать за серебристыми карпами, плавающими небольшими стайками.

Эти последние солнечные дни были бесценны. А дальше подуют северные ветры и безжалостно сметут с деревьев их желто-багряную красоту.

Переодевшись после службы в обычную рясу, Патриарх Алексий II прошел в свой кабинет и сел за большой старинный стол, за которым привык работать все годы патриаршества. С правой стороны от кресла был приставлен небольшой столик, где стояли два телефона: белый, с изображением двуглавого орла, соединял напрямую с Президентом; другой — черный, предназначенный для внутренней связи. На столе — часы в виде башни со шпилем, на острие которого установлен крест, выполненный из ярко зеленого змеевика. На левой стороне столешницы на багровом родоните установлен золоченый колокол. Здесь же лежат аккуратно сложенные бумаги и папки, требующие ближайшего рассмотрения. Из высокого пластикового стакана торчат разноцветные шариковые ручки, подле него лежит ежедневник, куда записываются наиболее важные мероприятия.

На столе среди прочих бумаг лежало недописанное письмо троюродной сестре Марине, с которой патриарх был очень близок в раннем детстве. Судьба развела их в начале войны, — девочка со своей мамой отплыли вместе с другими эвакуированными на пароходе, а он остался в Таллине. Долгие десятилетия патриарх ничего не знал о своей родственнице. Пока не так давно ему не пришло письмо из Австрии, где, как оказывается, обосновалась Марина со своей матерью. Адрес получателя на конверте был предельно простым: «Москва. Патриарху Алексию». Обычно письма с неточным адресом не доходят до места назначения, где-то теряются, тем более что путь из-за границы неблизкий. И то, что это письмо все-таки попало в его руки, было таким же чудом, как и обретение потерянной родственницы.

Исписав лист бумаги до половины, патриарх остановился. Требовалось некоторое время, чтобы подобрать подходящие слова, сосредоточиться, чтобы закончить начатую мысль.

Патриарх Алексий II придавал письмам большое значение. Даже деловую корреспонденцию он старался писать не скучным канцелярским языком, а живо, интересно, и написанное им в какой-то мере могло бы соперничать с лучшими образцами эпистолярного жанра, столь популярного в девятнадцатом веке.

Собравшись с мыслями, Алексей Михайлович продолжил:

«…Милая Марина, ты даже не представляешь, какую радость я ощутил, когда получил от тебя письмо. Все это время я думал, как там моя сестренка, что с ней…»

Черный телефон, зазвонив тонкой трелью, оторвал его от листа бумаги. Патриарх поднял трубку:

— Слушаю.

— Ваше Святейшество, к воротам подъезжает кортеж Президента, — несколько обескураженно проговорил начальник охраны.

Обычно Президент предупреждал о своем прибытии заблаговременно, сообщался даже вопрос, который он предполагал обсудить, и у Алексия II всегда оставалась в запасе пара дней, чтобы подготовиться к предстоящему разговору. В этот раз все произошло спонтанно. Невозможно было угадать причину, сподвигнувшую Президента на столь неожиданный визит. А то, что она весьма весомая, можно было не сомневаться.

Не оставалось даже нескольких минут, чтобы переодеться и встретить Президента в полагающихся для такой ситуации одеждах. Большую часть времени патриарх Алексий II проводил в рясе с подрясником, подвязанным пояском. От прочих священнослужителей его отличала лишь епископская панагия Божьей матери, висевшая поверх облачения.

— Хорошо, Марк, — буркнул патриарх и, отложив письмо, встал из-за стола и направился к двери, чтобы встретить гостя.

Спустившись по широкой мраморной лестнице, патриарх зашагал по двору навстречу к Президенту, уже вышедшему из машины. Они тепло обнялись, как и подобало добрым старинным знакомым. Глава государства выглядел оживленным и благодушным, — похоже, он был искренне рад встрече.

— Почему без звонка? Решили сделать приятный сюрприз? Это вам удалось.

— Ваше Святейшество, извините меня за незапланированный визит, проезжал мимо и решил заехать. К тому же, у меня к вам действительно имеется весьма деликатное дело. Не хотелось обсуждать его по телефону.

— Давайте пройдемте в дом, чего же нам тут во дворе топтаться, вот там все как следует и обсудим, — сказал патриарх и, глянув на посеревшие облака, добавил: — Не ровен час, дождь может нагрянуть, уж больно погода неустойчивая. Угошу вас липовым медом, наша монахиня-экономка только что принесла прямо с пасеки.

— Не хочу задерживаться, нужно побывать еще в нескольких местах. Много дел. Лучше поговорим здесь.

— Ну что ж, тогда давайте хоть присядем, — показал патриарх на скамейку, стоявшую поблизости.

— Присядем… Свежим воздухом подышать всегда полезно.

— Хорошо здесь… Особенно в солнечную погоду. Много всякого зверья наведывается. Зайцев особенно много. Ежи нередко досаждают. Очень деловитые существа, все время что-то выискивают, вынюхивают, интересно за ними наблюдать. Здесь их несколько семейств.

Присели на скамейку. Во все стороны широко раскинулся облысевший осенний лес. Словно из ниоткуда появились две разговорчивые сороки. Опустившись на соседнее дерево, птицы весело и громко застрекотали, затем слетели на ворох истлевших багрово-желтых листьев, запрыгали, что-то выискивая, и вскоре разочарованно улетели. В небе громко, привлекая к себе внимание, зафурчала большая птица с темным оперением.

— Тут вот какое дело… Иоанн Павел II хочет лично привезти в Россию Казанскую икону Божьей Матери. Разумеется, что без приглашения, с частным визитом понтифик приехать не может. Необходимо официальное приглашение. Прежде чем принять решение о приглашении папы римского в Россию в качестве главы государства Ватикан, я решил посоветоваться сначала с вами. Что вы об этом думаете?

— А почему бы папе не передать икону через кого-нибудь другого? Тогда не пришлось бы думать об официальном приглашении. В Ватикане полно кардиналов! Один краше другого! Например, икону мог бы привезти государственный секретарь Святого Престола кардинал Анджело Содано. Он как раз занимается международными делами.

— Если следовать дипломатическому протоколу, то наши руководители уже побывали в Ватикане по официальному приглашению папы римского. Получается, что мы теперь в какой-то степени у него в долгу… Понтифик вправе рассчитывать на ответный визит. Иоанн Павел II, как глава государства-города Ватикан, встречается с лидерами многих стран. Со многими из этих стран у него имеются экономические, политические и культурные интересы. И я не вижу никаких препятствий, чтобы пригласить его в Москву как лидера другого государства. У нас ведь с Ватиканом давние дипломатические связи, насчитывающие не одну сотню лет. Почему бы нам не укреплять отношения и дальше, которые, кстати сказать, за последние десятилетия заметно охладели. У нас со Святым Престолом найдется немало общих тем, которые мы могли бы обсудить. Можно обменяться мнениями о сегодняшней весьма непростой международной обстановке… Иоанн Павел II — весьма влиятельная фигура в католическом мире. Так что вы думаете о посещении понтификом России?

— Мое мнение резко отрицательное, — уверенно сказал патриарх Алексий II, неожиданно посуровев. — Никогда прежде глава Святого Престола не бывал в России и, надеюсь, что этого не случится и впредь.

— А что скажет по этому поводу Синод?

— У Священного Синода другого мнения быть не может. Это даже не политический, а религиозный вопрос. В нем мы все единодушны. Иоанн Павел II возглавляет римско-католическую церковь. Он заинтересовал в сближении церквей. А что такое сближение с католической церковью? Это значит попасть к ней в зависимость. Другого католики не признают. Как мы можем предать свою православную веру, завещанную нам нашими предками?..

— Отмолчаться мы не можем. От нас ждут конкретного ответа. Должны быть какие-то веские причины для отказа понтифику. Не можем же мы написать Иоанну Павлу II, что приглашение не состоится в силу того, что его предшественники никогда не ступали на православную землю России. Как Президент могу сказать, что российским католикам наверняка хотелось бы встретиться с понтификом. У нас немало католических приходов, они есть на Средней Волге, под Саратовом, где живут немцы, часть которых исповедует католичество. Они такие же граждане России, как и православные, мусульмане, буддисты, иудеи.

— Католиков в России действительно немало, пусть себе молятся… А вот посещение папой римским православной страны — это уже совсем другое дело. Его визит не так бескорыстен, как может показаться на первый взгляд, и мы, священники, понимаем проблему гораздо глубже, чем миряне. Одним своим появлением в России папа римский может запустить процесс расширения католицизма по всей стране, его церковь оттянет на себя часть нашей паствы, чего нам не следует допускать… А что такое русский человек? Это в первую очередь православная религия, ее краеугольный камень, ее добродетель. Убери православие — и русского человека не станет… Мы, монахи, чувствуем это острее других, молимся за всех православных и пост держим строгий, мы духовно стоим на страже нашего государства и допустить противного не можем. Такое уже случалось в нашей истории при Данииле Галицком почти восемьсот лет назад… Князь Даниил Романович переговоры с папой вел, согласился из рук Иннокентия IV в 1253 году принять королевский титул, стал называться королем Руси. Пошел на сближение католической и православной церквей. И к чему это привело? — нахмурился патриарх. — Получилась поместная католическая церковь греческого обряда. Союз между греческой и католической церковью. Униаты[191]! Вот только союз получился какой-то однобокий, неравный. Где же в нем православие? Даниил Галицкий был вынужден признавать власть папы и католических догматов. В итоге он потерял всю веру православную! А сколько горя принесла русским людям униатская церковь, то мы прекрасно знаем. К чему это я все говорю… Галиция, Волынь, Подолье православными были, и русские люди там проживали. А когда в них укоренилась униатская церковь, что стало с людьми? Они перестали быть русскими… Превратились в оголтелых врагов России. Вроде бы и давно это произошло, а мы до сих пор это все расхлебываем, — буркнул Алексий II. — И неизвестно, что дальше будет.

— Но ведь бывает же и наоборот, — возразил Президент. — Вот вы, например, Ваше Святейшество, из курляндских немцев, но тем не менее православный да еще Русскую Православную церковь возглавляете.

— Бывает такое, но очень редко, — неохотно согласился владыка. — А все потому, что мои предки истинную веру познали. Прозрение на них нашло, показал им Господь, где правда. Вот и встали они на путь истинной веры. А так, и я бы во тьме блуждал. Не приведи, Господи! — перекрестился патриарх.

— Иоанн Павел II приедет в Россию на несколько дней, а потом опять к себе в Ватикан вернется, — не спешил соглашаться Президент. — У него даже времени не будет, чтобы нас всех в свою веру обращать, — улыбнулся Президент. — Он ведь не собирается жить в России.

— Вот вы все шутите, а мне не до смеха… Не должен глава римско-католической церкви ступать на русскую землю. Таково мое твердое слово.

— Хорошо, я понял вашу точку зрения, — сдержанно произнес Президент. Оглядевшись вокруг, сказал: — А погода, как я посмотрю, налаживается… Дождя точно не будет. Небо просветлело… Все-таки красивая у нас в средней полосе осень. Жаль, что очень короткая… — Пойду я, — поднялся Президент с лавки. — Вы как-то обращались ко мне с просьбой о постройке в Патриаршей резиденции собора в честь Святого Благоверного Великого князя Игоря Черниговского и Киевского[192]…

— Обращался, — с надеждой посмотрел на Президент патриарх.

— Деньги я нашел. Как только подготовите проект собора, можно начинать строительство.

Попрощавшись, Президент скорым шагом направился к машине.

Камиль Исхаков распахнул занавеску и посмотрел на примолкший город, уже укутавшийся в вечерние сумерки. Вспыхнули уличные фонари. Их мягкий желтоватый свет, отражаясь в мокром асфальте, морем разлился по площади, длинными сверкающими дорожками разбежался по улицам. Рабочий день, насыщенный многими событиями, подошел к концу. Каждый прожитый день приближал к празднованию 1000-летия Казани. Следовало успеть всюду: принять сданные в эксплуатацию здания; осмотреть подготовленные строительные площадки, необходимые для возведения новых объектов; проверить, как продвигается реставрация памятников старины, как идут дела со строительством нового ипподрома; поторопить с завершением строительства ледового дворца спорта «Татнефть Арена»[193]; провести несколько коротких совещаний в разных концах города, а во время переездов от одного места к другому решить по телефону с полсотни текущих вопросов…

«Программа ликвидации ветхого жилья» была выполнена процентов на девяносто. На месте трущоб в столице Татарстана теперь вырастали новые современные дома, что не могло не радовать. Впереди предстоял еще один значительный рывок, чтобы открыть новую красивую страницу в истории Казани. Город хорошел на глазах, обретал новый облик, не похожий ни на один из существующих.

Мэр подошел к столу и уложил папку с обязательными для просмотра бумагами в портфель. С ними можно поработать дома. Решение следовало принять завтра.

Телефонный звонок прозвучал в тот момент, когда Камиль Исхаков уже взялся за дверную ручку.

Вернувшись к столу, мэр поднял трубку:

— Слушаю.

— Камиль Шамильевич, знаю, что ты работаешь допоздна, поэтому решил позвонить тебе прямо в кабинет, — услышал Исхаков голос Шаймиева. — Ты сейчас очень занят?

— Свободен, Минтимер Шарипович.

— Если свободен, тогда давай подъезжай на Спартаковскую. Разговор есть на несколько минут.

— Буду минут через двадцать.

Положив трубку, Камиль Исхаков вышел из кабинета.

Автомобиль мэра проехал через центр города, выглядевший в этот час пустынным, после чего свернул к озеру Кабан, вдоль которого протянулась улица.

В период Казанского ханства озеро было излюбленным местом отдыха казанских ханов и его вельмож, любивших прогуливаться среди яблоневых садов. В озере когда-то водились сомы и сазаны, которых подавали к ханскому столу. Столетием позже вокруг озера стали разрастаться татарские слободы с красивыми островерхими минаретами. Вот только рыбка из озера куда-то подевалась. Предстояло решить и эту проблему, ведь так приятно будет видеть по утрам рыбаков, сидящих на берегу с удочками.

Автомобили Исхакова и Шаймиева подъехали к Спартаковской почти одновременно.

— Давай подойдем сюда, — предложил Шаймиев.

Вышли на пустырь, где прежде находились деревянные дореволюционные дома. Сейчас, после расчистки площади, от них оставались лишь каменные фундаменты, кое-где торчавшие из развороченной земли. Место около озера было дорогим, престижным, а потому отдавать его под застройку пока не торопились. Хотелось построить на расчищенной площади какой-нибудь грандиозный объект, способный принести максимальную пользу всему городу.

— Ты ведь спортсмен, Камиль? — неожиданно спросил Президент.

— Когда-то занимался гимнастикой, но заслуженным мастером спорта не стал, — улыбнулся мэр.

— Не скромничай, знаю, что ты подавал большие надежды. Если бы захотел, то непременно стал бы мастером. Спорт ты и сейчас любишь. Уделяешь ему особое внимание. Возводишь спортивные комплексы. Правда, покуриваешь иногда… Но это привычку нужно бросать, советую тебе, как старший товарищ.

— Очень хочу бросить, Минтимер Шарипович, да как-то все не получается. Рука сама собой к пачке с папиросами тянется.

— Это уже дурная привычка. Ладно, ты человек взрослый, в наставлениях не нуждаешься, уверен, что и без моих подсказок справишься… Я вот о чем хотел с тобой поговорить… А что, если на этом самом месте мы построим что-то вроде дворца спорта для баскетболистов… Я тут сегодня очень серьезно побеседовал по этому поводу с Евгением Богачевым[194], он уже не первый раз обращается ко мне с просьбой предоставить помещение для тренировок баскетболистов. Уверяет, что университетский комплекс, где сейчас базируются баскетболиста УНИКС[195], не удовлетворяет необходимым требованиям. Мы же закупаем в клуб высококлассных зарубежных игроков, которые привыкли к куда более лучшим условиям тренировок и выступлений. И зал в университете совсем небольшой. А ведь желающих посмотреть игру баскетболистов европейского уровня немало. Возьмешься за это? Национальный банк республики и правительство Татарстана тебя всецело поддержат и помогут.

— С удовольствием возьмусь, Минтимер Шарипович. Я за спорт двумя руками!

— Построить комплекс нужно быстро и качественно. Именно так, как ты умеешь… Планируем соорудить большой зал, скажем, на семь тысяч зрителей… В нем будут играть и тренироваться не только баскетболисты, но и спортсмены других игровых видов спорта. Наша задача — сделать Казань самым спортивным городом России.

— Уверен, что нам такое под силу. Молодежи в Казани много, и талантливых среди них достаточно. Немало тех, кто добился высоких достижений: и на чемпионатах Европы выступают, и на чемпионатах мира.

Минтимер Шаймиев выглядел слегка задумчивым. Что-то было еще, о чем он хотел поговорить с мэром. Возможно, куда более важном, нежели возведение спортивного сооружения.

— Тут еще вот какое дело… Мне из Администрации Президента передали, что понтифик не может быть приглашен в Россию.

— Вот как… И какая же причина? — глухо спросил Камиль Исхаков.

— Причина старая. Противоречия между двумя христианскими конфессиями. Мне объяснили так: раньше понтифика не приглашали в Россию, нечего приглашать его и сейчас. Разве что вместо него может приехать какой-нибудь кардинал.

— Жаль… Это уже другое. Иоанн Павел II хотел лично привезти нам Казанскую икону Божьей Матери и со своим знакомым встретиться, — проговорил Камиль Шамильевич, стараясь не показать, как сильно он расстроен.

Значит, нам следует искать какой-то другой выход. В Ватикане имеется целый международный отдел, занимающийся контактами с другими странами. Подождем, что ответит на отказ Ватикан, а там дальше будем думать.

Письмо из Москвы, пришедшее за подписью первого заместителя Администрации Президента, было лаконичным, выдержанным и одновременно откровенным, за что понтифик был благодарен написавшему. В послании сообщалось о том, что в настоящее время приезд папы римского Иоанна Павла II в Россию несвоевременен из-за обострившихся противоречий между Римско-католической и Русской православной церквями. В письме также содержались некоторые слова утешения и выражалась надежда на то, что ситуация может исправится в ближайшее время, и тогда милости просим… Но в действительности это был категорический отказ.

Папа римский Иоанн Павел II прекрасно понимал, в чем дело: патриарх Алексий не хочет видеть понтифика на русской земле и вряд ли когда-нибудь изменит свое решение. Надежда на то, что папе удастся самому лично передать икону российским верующим, угасла в нем.

Прежние милые беседы с Алексием в кулуарах, в рамках Всемирной христианской конференции, когда они оба были рангом ниже, ровным счетом ни к чему не обязывали. Сейчас каждый из них возглавляет свои конфессии, а стало быть, должен исходить прежде всего из интересов церкви.

Конечно, планировалась встреча с католиками, которых в России немало. Хотелось посмотреть на вновь возведенные католические храмы и провести мессу в одном из центральных соборов, теперь обо всем этом следовало забыть. Православная церковь весьма ревностно относится к влиянию католицизма в России. Жаль, что не доведется повстречаться с Рустамом, вспомнить суровое военное время. У них нашлось бы немало общих тем для разговора.

Сложив письмо, Иоанн Павел II положил его в ящик стола и вышел из кабинета. Надо пройтись по Ватиканскому саду[196], подышать цветочным ароматом. Подумать взвешенно, а уже затем принять правильное решение.

Да и зачем лукавить с самим собой? Следовало просто успокоиться!

Компанию папе, как обычно, составил его личный секретарь епископ Дзивиш, не отходивший от патрона буквально ни на шаг, и к которому пожилой понтифик был привязан, как престарелый отец к своему подросшему сыну.

История Ватиканских садов насчитывала более семи веков. А начиналась она с небольшого Виридария в XIII веке, где чудаковатый знаток лекарственных растений Джованни Гаэтано Орсини, ставший впоследствии мудрым папой Николаем III[197], обустроил первый ботанический парк.

В течение многих столетий один папа сменялся другим, канули в Лету целые эпохи, но неизменным оставалась любовь понтификов к своим садам, за которыми даже в самые худшие времена для Святого Престола неустанно ухаживали травники и опытные флористы.

Незаметно за содержательным разговором дошли до фонтана Орла, у которого Иоанн Павел II нередко любил читать религиозные трактаты и буллы, а то и просто отдыхать, подставив лицо теплому солнцу. Специально для него подое фонтана под густой кроной магнолии были сооружены удобные скамейки. Опустившись на одну из них, римский понтифик стал наблюдать за струями воды, рассыпающимися на брызги в голубой вышине.

Фонтан имел форму естественной скалы, заросшей густой травой, со множеством гранитных гротов, с рельефными изгибами каменистой почвы, из которой упрямо прорастали цветы. Трудно было поверить, что известняковый утес — не природное воплощение, а искусственный шедевр, созданный талантливыми мастерами эпохи Возрождения.

С Ватиканскими садами было связано немало примечательных историй, порой драматичных и трагических, случалось, что и комических. Под сенью экзотических деревьев решалась судьба Папской области, неугодных вельмож и даже судьбы соседних государств.

Во все времена понтифики любили здесь отдыхать и просто наслаждаться жизнью, устраивали обильные застолья, а некоторые превращали его сады в своеобразный тир. Папа Григорий XVI[198] в Ватиканских садах и вовсе устраивал охоту, для чего из Ломбардии[199] по его личному приказу было завезено 1500 зябликов. Любимым местом для засады, откуда понтифик любил палить по пернатым, был этот самый фонтан Орла с его многочисленными гротами и укрытиями, где птицы поедали свежие ростки кустарников.

Папство Григория XVI случилось в период революционных движений, волна которых докатилась даже до Папской области[200]. Продержались революционеры недолго и на радость всему Святому Престолу были жестоко подавлены австрийскими войсками. Поговаривали, что пальбой по птицам понтифик снимал нервное напряжении. За пять лет своего правления он умудрился расстрелять едва ли не всех зябликов, которые в силу какого-то своего птичьего упрямства не желали покидать понравившееся место.

Понтифику Иоанну Павлу II нравилось смотреть на фонтан. Движение воды успокаивало его. В саду было невероятно уютно, а ласковое итальянское солнце прогревало замерзающее тело.

Решение было принято.

Повернувшись к Станиславу Дзивишу, понтифик сказал:

— Если Русская православная церковь не желает, чтобы папа римский ступал на русскую землю, тогда я не стану этого делать… Но я могу отправиться на самолете в Монголию. Давно меня туда зовут, вот только никак не могу выбрать время для такого долгого полета. Видно, пришел час… И я вот что подумал… Во время перелета самолет может совершить кратковременную посадку для дозаправки в Казани. Я даже не буду выходить из самолета и пересекать границу, передам икону кому-нибудь из иерархов Русской православной церкви прямо в салоне. И там же, в салоне, встречусь со своим другом Рустамом… Очень надеюсь, что Синод согласится на такой вариант.

— Это было бы неплохим решением, — охотно поддержал понтифика епископ.

— Составь письмо президенту России, я его прочитаю, если нужно, поправлю, а потом отправишь его с курьером.

— Я принесу письмо через час, Ваше Святейшество.

— Не нужно торопиться, Станислав. Дело серьезное. Принеси его вечером. И продумай каждое слово.

— Сделаю, как подобает, Ваше Святейшество.

Папа римский Иоанн Павел II глянул на небо, затянувшееся легкой дымкой серых облаков и потому напоминавшее выцветший на солнце холст. Окрестность как-то разом потемнела. На Ватикан опускался вечер. Со стороны моря потянуло легким холодком.

— Тучи набежали, — показал понтифик взглядом на все более хмурившееся небо, — опасаюсь, что скоро начнется дождь. Пойдем обратно, Станислав. — Прошагав сотню метров, понтифик вдруг неожиданно остановился и сказал: — Знаешь что, я лучше сам напишу это письмо. И отправлю его обычной почтой.

Негромко постучавшись, в кабинет главы государства вошел первый заместитель главы Администрации Президента.

— Что у тебя? — спросил президент.

— Вам пришло письмо из Ватикана.

Взяв письмо, отмеченное многими печатями, президент с удивлением повертел его в руках. Обычно вся корреспонденция, включая частную переписку, проходит через приемную Администрации Президента — крупный орган государственной власти, состоящий из руководителя, заместителей, помощников, советников, полномочных представителей, а также разного рода самостоятельных управлений и департаментов, где работают сотни людей. Ни одно письмо не минует их внимания и строжайшего анализа. Лишь некоторые из этих писем попадают на стол президента, чаще всего они превращаются в сжатую выписку, в которую иногда включаются наиболее содержательные цитаты. Сейчас был тот самый редчайший случай, когда нераспечатанное письмо попало прямиком в руки Президента.

— Письмо пришло по почте? — удивленно спросил президент.

— Да. Самой обыкновенной.

— Но почему не дипломатической?

Заместитель главы Администрации президента неопределенно пожал плечами:

— Трудно понять… Возможно, что в Ватикане посчитали, что оно не столь значимо.

Это действительно было очень странно: важное письмо не было отправлено дипломатической почтой, что придало бы ему статус неприкосновенности, то есть его не стали бы досматривать, вскрывать, задерживать. Если же таможня вдруг проявит упорство и потребует вскрыть письмо или бандероль, то распечатать его может только консул. А дальше уже его право — показывать содержимое таможенникам или отказать им. В случае отказа почта отправляется обратно отправителю.

Взяв письмо, президент покрутил его в руках, прочитал обратный адрес, вытащил из конверта лист бумаги с водяными знаками, задержал взгляд на печати Святого Престола, на подписи Иоанна Павла II, потом посмотрел на заместителя главы Администрации и дал ему знак:

— Можете идти.

Оставшись один, президент принялся читать:

«Уважаемый господин Президент!

Вспоминаю наш продолжительный телефонный разговор по поводу возвращения Казанской Иконы Божьей Матери в лоно Русской Православной церкви. Выражаю большое сожалению, что я не могу продолжить наш разговор в Росши (но, видно, на то Божья воля) и обсудить с Вами детали передачи Чудотворной иконы.

Невозможность моего приезда в Россию Русская православная церковь видит в том, что еще ни один понтифик не ступал на русскую землю, а потому это неписаное правило не может быть нарушено. Но мое желание осталось прежним, я бы хотел лично передать Казанскую икону Божьей Матери в Россию, откуда, я уверен, она принесет всему христианскому миру куда больше пользы, нежели, если она останется в Ватикане.

Ввиду невозможности для меня посетить Россию я предлагаю Вам следующий план. Я направлюсь с официальным визитом в Монголию, где также имеются католические храмы и паства, и куда меня давно приглашают руководители страны и церкви. Во время этого перелета мой самолет сделает кратковременную посадку в казанском аэропорту. А чтобы не ступать на русскую землю ввиду того, что я не получил от Вас официального приглашения, я, не пересекая границы Росши, передам Казанскую икону Божьей Матери иерархам Русской православной церкви прямо в салоне самолета.

Если Вы сочтете мое предложение приемлемым, я бы попросил Вас, чтобы мне организовали встречу в салоне самолета с моим другом Рустамом Мусиным, с которым мне посчастливилось познакомиться в июле 1944 года. Буду рад обнять его и обмолвиться с ним хотя бы парой слов.

Господин Президент, если Вы согласны с моим предложением, нам остается только обговорить сроки моей поездки в Монголию.

С братской любовью во Христе и наилучшими пожеланиями римский понтифик Иоанн Павел II».

Прочитав письмо, президент отложил его в сторону. Весьма оригинальный выход из создавшегося положения. В этом случае можно предоставить возможность понтифику осуществить его давнюю мечту, — посетить Россию и передать Чудотворную Казанскую икону, а у иерархов Русской православной церкви не будет причин для обиды.

Вызвав к себе заместителя главы Администрации, президент распорядился:

— Возьмите это письмо, проработайте его самым тщательным образом на возможность реализации предложенного варианта… И самое главное… Ответьте понтифику, что мы не исключаем того, что его самолет может сделать кратковременную остановку в Казани в самое ближайшее время.

— Мне связаться с патриархом?

— Не нужно, — после некоторого размышления ответил Президент. — Я сам переговорю с ним при встрече.

Машина медленно подрулила к шлагбауму, отделяющему Святой Престол от всего остального мира, перед которым несли вахту два рослых швейцарских гвардейца в средневековых сине-белых одеждах. Старший из них, высокий и гибкий, как тростник, попросил у водителя документы. Некоторое время он пристально изучал сопроводительные письма и, убедившись в их соответствии принятым правилам, подал знак к подъему шлагбаума. Длинная узкая преграда поползла вверх, открывая дорогу на территорию Ватикана.

Машина, плавно тронувшись с места, направилась в сторону Папской канцелярии Святого Престола. Письмо на Ватиканский холм было доставлено дипломатическим курьером, мужчиной средних лет в черном костюме и легком кашемировом пальто (как раз по погоде), прибывшим в специализированной машине.

В просторной приемной депеша была зарегистрирована дежурным священником, а еще через десять минут она оказалось на столе государственного секретаря Святого Престола кардинала Анджело Содано в качестве приоритетного сообщения. Конфиденциальность была соблюдена в полной мере.

Ожидание не затянулось — ответ от президента России пришел через три дня после отправки сообщения.

Уже девять лет Анджело Содано служил государственным секретарем и считался одним из лучших за последнее столетие. Через его руки прошло несчетное количество депеш и посланий: от лидеров государств, глав дипломатических миссий, настоятелей монастырей и просто рядовых верующих. Но письма из России всегда были редкими, а потому он помнил чуть ли не каждое из них. Их большая часть была от Русской православной церкви, а от лидеров страны было всего лишь два: первое пришло от генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева и вот сейчас доставили от президента России.

В какой-то момент Анджело Содано поймал себя на том, что ему хочется узнать содержание письма. Кардинал даже принялся рассматривать конверт на свет, как если бы пытался разобрать строчки. Но взгляд упирался в плотную бумагу. Ничего не оставалось, как подержать в руках темно-желтый конверт, детально изучить две крупные гербовые печати в верхнем правом углу, одна из которых была черной, другая — фиолетовой, и передать его дежурному священнику, чтобы тот отнес письмо понтифику. Но в этот раз государственный секретарь предпочел передать столь важный документ лично в руки Иоанну Павлу II. Ему было интересно посмотреть, как отреагирует на письмо понтифик.

На легкий стук в дверь Иоанн Павел II откликнулся негромким голосом:

— Войдите.

Перешагнув порог кабинета главы католической церкви, кардинал Содано сообщил:

— Ваше Святейшество, пришло письмо из России.

Кардинал подошел к столу понтифика и аккуратно положил перед ним темно-желтый конверт.

Папа Иоанн Павел II, несмотря на преклонный возраст, имел на удивление цепкую память: он помнил имена людей, с которыми его хотя бы раз свела судьба; знаменательные и малозначимые даты из жития святых; дни рождения сотен людей, окружавших его. Если предоставлялся случай, он обязательно поздравлял их с днем Ангела, чем вызывал у них слезы умиления и благодарности. Удивляя коллегию кардиналов, он на память цитировал целые страницы из Библии, а его доводы в религиозных диспутах, которые он любил устраивать по вечерам, всегда были аргументированными и отличались точностью формулировок.

Понтифик никогда не принимал скоропалительных решений. Даже не самые важные из них всегда были предельно обдуманными. Сейчас понтифик смотрел на конверт так, словно не хотел его открывать.

Кардинал Анджело Содано, хорошо знавший папу Иоанна Павла II, понимал, что понтифик опасался ответа, который содержал этот конверт из плотной бумаги.

Прошла долгая минута, прежде чем понтифик взял письмо и, достав из ящика небольшие ножницы для бумаги, отрезал край. Бережно извлек листок бумаги с напечатанным текстом и принялся читать.

— Я лечу в папскую визитацию в Монголию, — сказал, наконец, понтифик, оторвав глаза от письма.

Такого поворота Анджело Содано совершенно не ожидал.

— Когда? — удивленно спросил он.

— Хотелось бы пораньше. Можете мне назвать свободные дни в моем календаре на ближайшее время?

— До конца года у вас расписаны все дни, — обескураженно ответил Анджело Содано. — На ближайшие дни запланированы встреча с итальянским премьер-министром, прием глав четырех государств. В июне к вам прибудет с официальным визитом Вселенский Константинопольский патриарх Варфоломей Первый. Затем намечена поездка в Украину, как раз сейчас идет согласование и уточнение по срокам. Предположительно в августе или в сентябре вы едете в Казахстан и Армению. Далее Рождество… В начале следующего года вы планировали отправиться в Египет, в Сирию и на Мальту… Мне трудно сказать, в какие дни у вас будет свободное время. Монголия — не самая христианская страна, может, стоит перенести эту поездку, Ваше Святейшество? — осторожно поинтересовался Государственный секретарь.

— Во время перелета в Монголию мой самолет сделает непродолжительную посадку в Казани для дозаправки. Это официальная версия… — сказал Иоанн Павел II. Его негромкий, всегда ровный голос вдруг неожиданно дрогнул. — Там состоится передача Казанской иконы Божьей Матери Русской православной церкви России.

— Я понял. Попробую изменить график запланированных мероприятий, возможно, что-то придется отложить. Сколько времени потребуется для поездки в Монголию?

— Думаю, что вместе с перелетом будет достаточно четырех дней. В Монголии католиков немного… — сказал папа, улыбнувшись, и добавил: — Но мне хотелось бы увидеть их всех.

— Ваше Святейшество, я бы хотел напомнить вам о пятом Фатимском явлении Девы Марии. Если вы передадите икону, то вскоре погибнете… Вы не хуже меня знаете, что все ее предзнаменования до сих пор сбывались.

Государственный секретарь кардинал Анджело Содано был одним из немногих, кто был посвящен в тайны Фатимских явлений Девы Марии.

— Знаю, любезный мой Анджело, — в голосе понтифика послышалась грусть. — Вы позабыли продолжение этого пророчества… А оно гласит, что если я этого не сделаю, то миру грозит куда большая катастрофа, чем моя смерть. Что такое моя смерть для человечества? Ровным счетом ничего… Так что я выбираю наименьшее зло. — Неожиданно понтифик улыбнулся: — А знаешь, Анджело, я думал, что мне придется расстаться с иконой значительно раньше… Но мне удалось дожить с ней до преклонного возраста. И я благодарен Господу за такую щедрость и милосердие. Меня не страшит то, что ожидает меня впереди. Главное — передать икону… А там… Пусть сбывается пророчество. И не пытайся переубедить меня.

— Я понимаю, Ваше Святейшество… Я поработаю над календарем ваших мероприятий. И сразу вам доложу.

— Не затягивайте с этим, я бы хотел услышать ваш доклад завтра. Подберите самое ближайшее время, скажем, в апреле. Я хочу завтра известить наших русских коллег о времени своего прибытия в Россию.

Президенту доложили, что сегодня патриарх Алексий II решил не покидать московскую резиденцию в Чистом переулке (большую часть времени он проводил в живописном уголке Подмосковья в Патриаршем Подворье в Переделкино): на завтра у него запланированы две важные встречи в Москве, и святейший не пожелал тратить времени на дорогу. Первая встреча состоится с управляющим делами Московской патриархии митрополитом Сергием, вторая — с представителями Всемирного русского народного собора[201], объединяющего около 300 церквей, конфессий и общин более чем в 100 странах. Особое значение придавалось именно второй встрече. Уже два года Представители Русской православной церкви не участвовали во Всемирном совете церквей[202], что отрицательно сказалось на ее влиянии в христианском мире. Три года назад из Всемирного совета церквей вышла сначала Грузинская автокефальная православная церковь[203], а год спустя ее примеру последовала и Болгарская[204]. Следовало что-то поменять и укрепить позиции православия.

Наверняка, патриарх готовится к предстоящему VI Всемирному русскому народному собору, который должен пройти в Даниловом монастыре[205].

Поколебавшись, президент набрал номер патриарха Алексия II.

— Слушаю, — прозвучал глуховатый голос патриарха.

— Я вас не потревожил, Ваше Святейшество?

— Ничего страшного, сижу тут… Тружусь понемногу.

— У меня к вам короткий разговор.

— Слушаю вас, — с готовностью отозвался патриарх.

— Приглашать папу римского в Россию мы не будем.

— Уверен, что это правильное решение, — с некоторым облегчением в голосе откликнулся Алексий II.

— Но у нас появился другой план… Иоанн Павел II в ближайшее время отправится с апостольским визитом в Монголию. По пути в Монголию его самолет сделает дозаправку в Казани, и он прямо в салоне передаст Казанскую Чудотворную икону. Вы не возражаете против такого решения?

— А кому именно он передаст икону?

— Можно мэру Казани, все-таки это не официальный визит. А можно кому-то из иерархов. Что скажете?

Пауза затягивалась, вопрос застал Алексия II врасплох.

— И как долго понтифик собирается оставаться в Казани? — осторожно полюбопытствовал он.

— Ровно столько, сколько потребуется для заправки самолета. Иоанн Павел II даже не будет выходить из салона, ведь у него нет официального разрешения на посещение России.

— А кому все-таки понтифик собирается передать икону? — выигрывая время для обдумывания ответа, поинтересовался патриарх.

— Этот вопрос не обсуждался… Предполагаю, что мэру Казани Исхакову. Ведь именно он съездил в Ватикан и попросил папу передать Казанскую икону Божьей Матери в Казань. Но не исключаю, что это может быть архиепископ Анастасий[206]. Или у вас есть какие-то свои соображения на этот счет?

Еще один непростой вопрос, на который следовало дать однозначный ответ, а тут еще и с первым не разобрались…

— Думаю, что разумнее будет передать Чудотворную икону главе Русской православной церкви, — сдержанно заметил патриарх.

— Значит, решено.

— Надеюсь, что Архиерейский собор поддержит мое решение о передаче иконы Русской православной церкви. Только следовало бы сначала провести экспертизу иконы, действительна ли она та самая?.. Явленная. Или все-таки список?

— Хорошо. Сегодня же мы передадим ваши пожелания понтифику. Но мне нужна ваша подпись, что вы не возражаете против дозаправки самолета понтифика в Казани.

— Я могу дать официальное согласие только после того, как переговорю с иерархами.

— Тогда мы с вами созвонимся позже.

На следующий около одиннадцати часов утра Государственный секретарь Святого Престола кардинал Анджело Содано явился к понтифику для доклада о его предстоящей поездке в Монголию. Разложив на столе перед понтификом несколько листочков с датами, он прокомментировал:

— Ваше Святейшество, я подробнейшим образом ознакомился с планом ваших поездок… Конец декабря и январь выпадают. Двадцать пятого декабря будет месса в соборе Петра, а в полдень того же дня ваше традиционное послание к Риму и всему миру. Тридцать первого декабря, как епископ Рима, вы возглавите в Ватиканской базилике богослужение Первой вечерни праздника Пресвятой Богородицы. Далее… — он перевернул лист, — в первый день нового года в десять часов утра вы совершаете торжественную мессу в соборе Святого Петра. Шестого января у вас еще одна торжественная месса в праздник Богоявления в десять часов утра… — Понтифик едва заметно кивнул. — В праздник Крещения Господня, в половине десятого, вы совершаете в Сикстинской капелле Святую мессу и преподаете Таинство Крещения маленьким детям.

— Из всего перечисленного последнее наиболее приятное, — улыбнулся Иоанн Павел II. — Понимаю, что январь для поездок потерян, но, может быть, все-таки отыщется окно в начале февраля?

— Ваше Святейшество, в начале февраля у вас плановое обследование в университетской клинике «Агостино Джемелли».

— Помню, — недовольно буркнул Иоанн Павел II. — Как я устал от всех этих исследований и процедур.

— Ваше здоровье принадлежит не только вам, но и всему католическому миру, — напомнил кардинал.

Значительные проблемы со здоровьем начались у Иоанна Павла II двадцать два года назад, когда турецкий террорист Мехмет Али Агджа прострелил двумя пулями брюшную полость и кишечник понтифика. В тот момент глава католической церкви находился на волосок от гибели. Понтифику сделали две сложнейшие многочасовые операции, повлекшие за собой впоследствии серьезные осложнения. Понтифик был выписан из клиники через двадцать дней, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться вновь и пролежать в ней еще несколько недель.

Кардинал Анджело Содано помнил день его выписки, в самом начале июня, когда Иоанн Павел II, бледный, как полотно, покидал здание больницы «Агостино Джемелли». Помнится, воздух был пропитан горечью, словно полынью. Охрана, встречавшая папу у входа, поспешила к нему на помощь, но тот уверенно отстранил протянутые руки и сумел самостоятельно дойти до распахнутой двери бронированного авто.

Еще через одиннадцать лет врачи обнаружили у папы доброкачественную опухоль в области толстого кишечники и камни в желчном пузыре. Его прооперировали в той же клинике, где понтифик когда-то пролежал десять дней после огнестрельного ранения. Хирург Аттилио Мазери, ставший для Святейшего ангелом-хранителем, сообщил журналистам, что операция прошла успешно.

Но беды понтифика на этом не прекратились. Все понимали, что это уже не прежний человек, съезжавший с горных склонов на горных лыжах. Через год с небольшим семидесятидвухлетний папа во время одной из своих аудиенций в Ватикане запутался в полах одежды, споткнулся и упал, серьезно вывихнув правое плечо. И вновь он был отправлен в знакомую клинику, где ему под общим наркозом вправили поврежденное плечо.

На этом злоключения понтифика не закончились. Год спустя в один из апрельских вечеров, принимая ванну, Иоанн Павел II поскользнулся и, упав, сломал правое бедро. Вновь была проведена операция под общим наркозом. Врачам пришлось проявить немалое хирургическое мастерство, чтобы восстановить бедренную кость. Учитывая, что может случиться рецидив, они укрепили кость титановым штифтом.

Следующие два года Иоанн Павел II прожил относительно благополучно, пока у него не случился аппендицит. Опасаясь возможных осложнений, врачи продержали понтифика в больнице после операции десять дней.

Его тело становилось все более дряхлым. В Ватикане знали, что папа страдает от артрита правого колена и испытывает сильнейшую боль при ходьбе. Болезнь Паркинсона, обнаруженная несколько лет назад, разрушала нейронные клетки его головного мозга и постепенно ограничивала мышечную активность.

— Я этого не забываю ни на минуту, иначе разве я бы стал подолгу валяться на больничной койке, — недовольно пробурчал понтифик. — Но во второй половине февраля и в марте у меня тоже не будет времени. Издатели ждут от меня поэтический сборник. До сих пор жалею, что однажды проговорился, что иногда пишу стихи. Нужно привести в порядок написанное и завершить начатую поэму. Обещали, что книга выйдет в свет в кратчайшие сроки после получения рукописи.

Кардинал Анджело Содано понимающе улыбнулся. О том, что священник Кароль Войтыла когда-то писал стихи, было известно многим католикам. После избрания кардинала Войтылы на Престол Святого Петра он оставил свои поэтические занятия, о чем он сам сообщил официально. О том же самом не однажды заявлял и пресс-секретарь Иоанна Павла II на всевозможных пресс-конференциях, когда журналисты желали узнать о творческих планах понтифика. Окружение папы также твердило, что в биографии главы римско-католической церкви поэзия — давно перевернутая страница.

И когда несколько месяцев назад понтифик публично признался, что хотел бы опубликовать поэтический сборник, это стало сенсацией для всего католического мира. Со всех сторон посыпались предложения издать поэтических вирши[207] Иоанна Павла II. После некоторого размышления папа сделал выбор в пользу издательства «Конференция католических епископов Соединенных Штатов»[208].

Даже было назначено место презентации поэтического сборника — в родной Польше, в Доме Краковских архиепископов, с которым у Кароля Юзефа Войтылы было связано немало приятных воспоминаний. Содержание издания было окутано тайной не меньшей, чем последнее пророчество Фатимской Божьей Матери. Лишь иногда в прессу просачивались отрывочные сведения о тематике стихов, впрочем, за их достоверность никто не ручался.

Однажды, не устояв под нажимом прессы, святейший отец признался, что в книгу должны войти стихи, которые он написал летом прошлого года. Но журналисты подозревали, что была сказана далеко не вся правда. Уже в третий раз откладывался срок издания книги, в чем видели дополнительную интригу, какая бывает перед выходом бестселлера. Но в действительности причина была банальна — понтифик продолжал постоянно дорабатывать написанное, а потому провалил все сроки. В этот раз Иоанн Павел II был настроен серьезно и решил во что бы то ни стало подготовить сборник в течение ближайшего месяца.

— Порадуете верующих своими стихами, — добродушно улыбнулся Анджело Содано. — Вы же еще и пьесы написали.

— Наши мысли и желания несовершенны, мы мало думаем о Боге, и мне хотелось напомнить об этом людям. Мои семь пьес именно об этом, — отвечал понтифик, — последнюю я написал шесть лет назад. Она называется «Брат нашего Бога». На сценах театров они прошли как-то не особенно заметно, но сейчас вокруг предстоящей книги поднялся какой-то ажиотаж. Меня это немного настораживает… Знаете, какой обещают тираж? — неожиданно перебил он сам себя.

— Даже не догадываюсь, — продолжал улыбаться Анджело Содано. Ему было непривычно, что папа говорит не о делах Святого Престола, не о житии святых, а о стихах, и чем-то отдаленно напоминает сейчас пылкого юношу, каким он, наверно, был в далекой молодости.

— Триста тысяч, — не без гордости произнес понтифик.

— Это немало!

— Мне сообщили, что уже поступили заказы на десятки тысяч экземпляров. Обещали, что книга будет раскуплена в первые же дни после поступления в продажу. Подозреваю, что даже гениальный Данте Алигьери[209] не испытал такого успеха… Хотя мне до него, конечно же, очень далеко. Значит, так и решим… Вторую половину февраля и весь март я буду заниматься подготовкой сборника к печати, а в апреле полечу в Монголию через Казань.

— Да, апрель самое подходящее время, — охотно согласился Государственный секретарь. Пролистав несколько страниц блокнота, продолжил: — Я бы предложил отправиться в Монголию где-нибудь в мае.

— Что ж, так и решим. — Растянув дряблые губы в улыбку, он вдруг сказал: — А какое красивое солнце в апреле в Италии…

— Остается только согласовать с российской стороной. Сегодня же сообщу о вашем намерении в министерство иностранных дел России.

Подняв телефонную трубку, президент позвонил в Патриаршее подворье в Переделкино, где в это время находился Алексий II.

— Как ваше самочувствие?

— Спасибо, не жалуюсь, — сдержанно отозвался патриарх.

— Вы переговорили с митрополитами по поводу дозаправки самолета папы римского в Казани во время его перелета в Монголию?

— Переговорил… Сегодня хотел вам сообщить о результатах. Если отбросить некоторые шероховатости, то возражений у иерархов нет. Но у нас есть встречное предложение. Должна быть создана специальная комиссия Минкультуры России, которая проведет в Ватикане экспертизу иконы Казанской Божьей Матери на предмет ее подлинности.

— Это потребует значительного времени… И нужно будет согласовать с Ватиканом. Думаю, с их стороны также будут свои эксперты. Проведение экспертизы длительное и кропотливое мероприятие. Возникнет куча формальностей…

— Мы это хорошо понимаем. Но это тот самый случай, когда торопиться не следует. По нашим предположениям, на весь комплекс мероприятий уйдет как минимум два года. И если с иконой все в порядке, будем ждать самолет папы в Казани примерно в апреле 2003 года.

— Хорошо, пусть будет так… Отдам поручение Министерству иностранных дел, чтобы сообщили о нашем положительном решении по поводу дозаправки самолета Иоанна Павла II в Казани. Ну, а Министерство культуры пусть создает специальную комиссию.

Прижав трубку к голове, опасаясь пропустить хотя бы слово, кардинал Анджело Содано внимательно слушал собеседника. И когда тот закончил, государственный секретарь Святого Престола уточнил;

— Это всего лишь телефонный разговор, нам хотелось бы официального подтверждения. Оно будет?

— Разумеется. Мы сегодня же пришлем его вам. Просто я хотел сообщить вам об этом заранее.

— Очень вам благодарен. Будем ждать, — произнес кардинал и, попрощавшись, положил трубку.

Глянув на себя в зеркало, Анджело Содано поправил оттопырившийся воротник и вышел из кабинета. Уверенными шагами пошел по длинному коридору к личным покоям папы римского. Анджело Содано был едва ли не единственным во всем Святом Престоле, кто мог заходить к папе без доклада. А только что состоявшейся разговор был как раз тем случаем, когда следовало воспользоваться своим правом.

Доброжелательно улыбнувшись личному секретарю папы, кардинал постучал в дверь кабинета понтифика и, дождавшись разрешения, вошел.

— Ваше Святейшество, только что звонили из Министерства иностранных дел России, они сообщили, что ни у Президента, ни у Русской православной церкви нет возражений, если ваш самолет совершит посадку в Казани для дальнейшего перелета в Монголию. Но в этом разрешении имеется одно небольшое «но»…

— Какое же?

— Россия хочет провести экспертизу иконы Казанской Божьей Матери в Ватикане.

— У меня нет возражений. Это все?

— В связи с этим ваша поездка будет немного задержана. Российская сторона предложила вам приехать в апреле 2003 года.

— Я согласен на любой срок, чтобы только увидеть Россию.

— Тогда я передам о вашем согласии.

— И немедленно.

Очередное заседание городской комиссии по подготовке предстоящего 1000-летия Казани проходило в узком кругу в кабинете премьер-министра республики Рустама Минниханова[210]. Кроме мэра Казани Камиля Исхакова, присутствовали его заместители — Людмила Андреева и Мурад Гадылыпин, секретарь Рафис Гусманов, а также министр строительства, архитектуры и жилищно-коммунального хозяйства Марат Хуснуллин[211]. Когда приглашенные разместились за длинным столом, Рустам Нургалиевич заговорил негромким голосом:

— Только что я вернулся из Москвы, встречался с президентом, доложил о результатах проведенной нашим коллективом большой работы по подготовке к 1000-летию Казани. Надо отдать должное Камилю Шамильевичу, который несет на своих плечах бо́льшую часть поставленных задач. И это у него получается очень хорошо. Результатами нашей работы в Москве довольны. Федеральную целевую Программу подготовки мы осваиваем в полном объеме. Много было вопросов по поводу метрополитена, я заверил, что его открытие приурочено, как и было заявлено, к празднованию 1000-летия Казани. Будет открыт первый участок «Кремлевская — Горки». Камиль Шамильевич взял на себя большую нагрузку. Я слышал, что он проводит ежедневные совещания с прорабами чуть ли не в пять утра… Строительство здания мечети «Кул-Шариф» с установкой шпилей и куполов у нас практически было завершено два года назад, но работы там предстоит еще немало. Я имею в виду работы по внутренней отделке. И мы планируем открыть мечеть немного раньше. Теперь что касается строительства моста через Казанку, который соединит улицу Вишневского с проспектом Амирхана. Открытие первой очереди моста должно состояться к 1000-летию Казани. Это будет прекрасный подарок казанцам. Уже предложили назвать его Миллениум, что с латинского переводится как «тысячелетие». Камиль Шамильевич, не напомнишь, какова протяженность моста?

— Полная длина мостового перехода составляет немногим более полутора километра, ширина около тридцати метров, — с готовностью ответил мэр.

— Мост большой… И все это нам предстоит сделать в ближайшие два года. У нас имеется еще один грандиозный объект, это «Татнефть Арена», который планируется как многофункциональный спортивно-концертный комплекс. Хоккеисты постоянно жалуются, что условия тренировок не соответствуют современным требованиям. Вот мы и построим такой ледовый дворец спорта, каких нет ни в России, ни в Европе! Будет большой, просторный, оснащенный, с современной ледовой ареной… — Прозвеневший звонок прервал речь премьер-министра, он посмотрел на белый телефон с гербом России. Подняв трубку, некоторое время внимательно слушал, затем сказал: — Да, конечно. Время найдем. Сделаем все, как нужно. — Положив трубку, сказал: — Давайте прервемся на полчаса… А с тобой, Камиль Шамильевич, я бы хотел обсудить один небольшой вопрос…

Дождавшись, пока остальные участники совещания выйдут из кабинета, премьер-министр продолжил:

— Тут вот какое дело… Мне только что сообщили, что президент поддержал предложение папы римского сделать кратковременную остановку в Казани для дозаправки по пути в Монголию. Церковь как будто тоже не возражает. Переносятся только сроки. Предположительно это состоится в апреле 2003 года. Как мне объяснили, перенос сроков, в первую очередь, связан с тем, что сначала будет проведена экспертиза Казанской иконы на предмет ее подлинности.

— Ни на минуту не сомневаюсь в том, что она подлинная, — сказал Камиль Исхаков.

— У экспертизы будет возможность доказать это.

— Жаль, конечно, что мы не сумеем показать понтифику, насколько прекрасна Казань.

— Но, с другой стороны, это тоже неплохо… Будем надеяться, что к следующему его приезду, когда мы достроим наши остальные объекты, посещение Казани будет для него более запоминающимся, — сдержанно заметил премьер. — Но даже этот короткий визит папы в Казань должен остаться в его памяти незабываемым. Его трудно чем-то удивить… Из окна иллюминатора немного и увидишь, разве что здание аэропорта… Но гостеприимство никто не отменял. И друга его пригласим… Рустам, кажется, его зовут?

— Да, Рустам Мусин.

— Если мы не позовем нашего земляка на встречу с папой римским, он нам этого не простит.

На это Камиль Исхаков серьезно ответил:

— Думаю, что папа римский тоже не простит. В последнем своем письме он напоминал, что очень хотел бы с ним пообщаться.

— Хорошо уже то, что мы поможем встретиться двум хорошим людям.

Снега в этом году навалило по самые крыши. Казалось, солнце с ним не справится до самого лета. Но неожиданно через белесые толстые облака пробилось яркими лучами солнце и быстро растопило сугробы на улицах города. Оплавленными и почерневшими кучами снег оставался еще в лесу, но то было ненадолго, очередь была за ним. Днем столбик термометра уверенно полз вверх, напоминая о том, что в природе произошел окончательный перелом. Лишь по утрам было прохладно, и Рустам-абый, страдавший болями в спине, повязывал вокруг пояса теплую шаль.

Вечером к Рустаму Мусина в деревню Каенсар приехал глава района. Как и в прошлый раз — располагающий к себе, шумный, дружелюбный. Уже с порога схватил Рустама-абый в охапку и долго не разжимал крепких рук, так что старик даже пару раз неодобрительно крякнул.

— Что-то ты зачастил к нам, — сказал Рустам-абый, высвобождаясь из медвежьих объятий. — Садись, — подвинул он гостю стул.

— Я ненадолго, — отмахнулся глава района. — Вот, возьмите журнал, специально для вас захватил, в нем портрет вашего друга.

— Это кого же? — удивился старик.

— Римского папы Иоанна Павла II. Статья о нем большая в журнале. Думал, что о вас там что-нибудь прочитаю, но ничего не нашел.

— Мне это без надобности, — буркнул Рустам-абый, забирая журнал.

— Я что приехал-то… Завтра заеду к вам рано утром, скажем, часиков в семь, и отвезу прямо в аэропорт.

— Зачем? — удивился Рустам-абый.

— Папу римского встречать поедем! Может, и мне удастся увидеть его… — Подумав, добавил: — Хотя вряд ли… Там такая охрана будет… Это ты у нас такой важный… Пообещай, что расскажешь потом, как папа выглядит?

— А чего там рассказывать-то? Я тебе и сейчас могу рассказать, если хочешь. Выглядит, как все старики, только одет по-другому…

— Кстати, Рустам-абый, как ты будешь к нему будете обращаться? Папа римский или по имени?..

— Вопрос застал старика врасплох. Об этом он не думал. Действительно, а как следует обращаться к старому другу? Если назовешь по имени, то, может, так не положено… А обращаться «папа» для нашего уха тоже странно… Он же помнит Войтылу совсем мальчишкой…

— Даже не знаю… А как правильно будет? — спросил старик.

— Думаю, его надо называть «Ваше Святейшество», — предположил глава района.

— Для меня в сорок четвертом он был Войтыла. Так и буду звать, — немного подумав, заключил Рустам-абый.

— Ну, решать тебе… Ладно, мне пора. Пока сюда ехал, увидел, что один участок дороги совсем разбит. А вдруг папа римский решит посмотреть, как вы тут живете?.. Надо отремонтировать. Еще вот что: вам привезут чайный сервиз, на случай если решите угостить папу чаем. Ваша посуда вряд ли сгодится…

— Это еще зачем? — недовольно буркнул старик.

— Значит, договорились, завтра утром заберу тебя.

Оставшись в одиночестве, Рустам-абый присел на диван и раскрыл журнал. На первой же странице была помещена фотография понтифика. Он был одет в белые одежды, выглядел уставшим и постаревшим. От прежнего Кароля Войтылы остались лишь глаза — умные и внимательные, да еще добрая искренняя улыбка.

Ночью Рустаму-абый плохо спалось. Спал урывками, все время просыпался, и каждый раз память возвращала его в июнь сорок четвертого года, на самую окраину Кракова, где судьба свела его с Каролем Юзефом Войтылой. Не обратись он тогда за помощью к молодому долговязому семинаристу, возможно, не прожил бы такую долгую жизнь…

Старик встал далеко засветло. Облачился в парадный темно-серый костюм, на котором глухо звякнули ордена Красной Звезды и Отечественной войны II степени, медаль «За отвагу» и польский орден Крест Грюнвальда III степени[212] (юбилейных медалей он не признавал, считая их пустышками, они лежали в шкафу в небольшой резной шкатулке). Вышел из дома, решив немного прогуляться. Апрельская погода радовала: было по-весеннему свежо, на небе ни облачка, куда ни глянь — бескрайняя синяя даль. В вышине слышались голоса птиц, откуда-то издалека донеслось журавлиное курлыканье.

Деревня понемногу просыпалась, соседи, попадавшиеся навстречу, почтительно здоровались, теряясь в догадках, что заставило фронтовика облачиться в парадный костюм с орденами.

Последний раз Рустам-абый выходил при полном параде лет двадцать назад. За это время успело родиться и вырасти целое поколение, и молодежь, всегда воспринимавшая его просто как старого деда, с удивлением оборачивалась ему вслед.

Рустам-абый вышел к реке Нурминке, где прошла большая часть его детства. Вспомнилось, как незадолго до войны он получил повестку на срочную службу, как провел на берегу этой реки незабываемую ночь с красивой девушкой Зухрой из соседней деревни. Они больше никогда не встретились: она выучилась на медсестру, в сорок третьем ушла на фронт и вскоре погибла где-то под Прохоровкой…

Щемящая боль пронзила середину грудины, заставив его сжаться и задержать дыхание. Старик внимательно смотрел на берег, поросший густой акацией, словно пытаясь отыскать среди желтых цветов милое юное лицо…

Машину главы района, стоявшую у ворот, Рустам-абый увидел издалека. Глава подъехал на полчаса раньше времени. Заприметив Рустама-абый, глава приветливо помахал ему рукой.

О том, что Рустам-абый поедет на встречу с папой римским Иоанном Павлом II, в деревне уже прослышали, а потому, несмотря на раннее время, народ потихоньку собирался возле его ворот.

— Не думал Рустам-абый, что вы такой герой, — пожимая руку старика, сказал глава. — Целых два ордена! Рядовых орденами не очень-то баловали!

— Не было повода, чтобы показать. А сегодня как раз тот самый случай, когда нужно, — сдержанно заметил старик.

— Ну, что… Поедем. А то как бы не опоздать…

— Не опоздаем! Я столько лет ждал этой встречи, хотел поблагодарить Войтылу… А у судьбы был свой план: ишь какой подарок мне приготовила!

— А правда, что вы папу римского на свадьбу старшей дочери приглашали?

— Правда, — охотно отвечал старик. — Думал, на рыбалку с ним сходим. В одном месте омут глубокий приметил, там вот такие сомы водились, — старик широко раскинул руки в стороны. — Еще я читал, что он бегать любит, мы бы с ним пробежались до пасеки, медом бы его угостил. Мед у нас такой душистый… Поговорили бы с ним о жизни, о прожитом… Ладно, поехали давай…

До отъезда в Казань, где планировалась дозаправка самолета по пути в Монголию, оставалось семь часов сорок пять минут. В Казани, в салоне самолета, состоится его встреча с патриархом Алексием II, которому он передаст Казанскую икону Божьей Матери. Два иерарха посмотрят друг другу в глаза, обменяются рукопожатием, проведут короткую беседу — все без протокола. Общение будет проходить в формате частной встречи. Это будут не переговоры глав римско-католической и русской православной церквей, а просто общение двух обыкновенных людей, где папа римский выступает в роли курьера.

Однако в итальянские газеты уже просочилась новость о возможной встрече глав двух самых больших христианских церквей, которую тотчас подхватили журналисты по всему миру, назвав предстоящее знакомство историческим: никогда ранее, за всю историю христианства понтифик не встречался с патриархом русской православной церкви.

Новость широко обсуждалась в западных средствах массовой информации. Строились самые смелые предположения о целях предстоящей поездки, но общее мнение сводилось к тому, что встреча двух патриархов — не что иное, как демонстрация блестящей победы римско-католической церкви, которая не только укрепила свое влияние в мире, но и сумела раздвинуть свои границы на территории России благодаря католическим епархиям. И вот теперь понтифик хочет въехать в Россию, как римский триумфатор в Рим. Эти новости болезненно ударили по самолюбию руководства русской православной церкви.

Ознакомившись с западными публикациями и не дожидаясь Архиерейского собора, митрополиты возбужденной гурьбой заявились к Алексию II в Переделкино, в загородную резиденцию патриархов. Они изложили владыке свое понимание ситуации с предполагаемой остановкой папы римского в Казанском аэропорту и аргументы против такого визита. Владыка не возражал, потому что и сам думал так же. Но прилет Иоанна Павла II был уже делом решенным. В подготовку его кратковременного пребывания уже были вовлечены сотни людей; средства массовой информации в стране и за рубежом внимательно следили за ходом событий. За поездкой Иоанна Павла II в Монголию с остановкой в Казани будут внимательно наблюдать миллионы католиков. Казалось, что весь мир затаился и ждет того момента, когда шасси самолета понтифика коснутся посадочной полосы казанского аэродрома. Уже сейчас все гостиницы Казани стали переполнены журналистами из многочисленных отечественных и зарубежных изданий, надеявшихся запечатлеть момент, когда Иоанн Павел II будет передавать икону русскому патриарху.

Митрополиты вскоре ушли, оставив патриарха Алексия II в глубочайшем смятении. Прилет Иоанна Павла II в Казань следовало отменить. Но какие подобрать слова, чтобы переубедить Президента, когда уже наверху уже все решено и согласовано?..

Перелет папы римского в Россию был урегулирован между двумя государствами — Святым Престолом и Россией, последняя брала на себя дозаправку самолета понтифика и обслуживание по пути в Монголию. Были подписаны все сопутствующие документы, тщательно разработан маршрут, предупреждены диспетчерские службы стран, через воздушное пространство которых будет пролегать маршрут самолета, определены аэропорты для аварийной посадки в экстренном случае и так далее…

Оставалась единственная формальность — дождаться официального разрешения Русской православной церкви. Его ждал президент и — с некоторым волнением, за тысячи километров от Москвы — ждал понтифик.

Патриарху Алексию II доложили, что самолет, на котором Иоанн Павел II намеревается вылететь в Россию, уже стоит в римском аэропорту «Леонардо да Винчи». Чем меньше времени оставалось до вылета понтифика в Россию, тем сильнее патриарх убеждался в собственной правоте: «Папа римский Иоанн Павел II в качестве главы государства Ватикан может посетить Россию по приглашению российского государства, но ни при каких обстоятельствах он не может прибыть в Россию, где православные христиане в большинстве, как глава римско-католической церкви!» Митрополиты советовали при разговоре с президентом выбрать подходящую причину для отказа понтифику… и, кажется, она отыскалась.

Подняв трубку, патриарх Алексий II сказал:

— Это патриарх Алексий II. Соедините меня с президентом…

— Он сейчас занят. Можете перезвонить попозже?

— У меня к нему срочный разговор.

— Хорошо, подождите. Попробую решить…

Через минуту ожидания телефонная трубка бодро отозвалась голосом президента:

— Слушаю, Ваше Святейшество.

— Хочу сразу перейти к делу… — осознавая неловкость предстоящего разговора, проговорил патриарх.

— Говорите.

— Вчера я очень долго обсуждал с митрополитами предстоящий прилет понтифика в аэропорт Казани, и все мы единодушно сходимся во мнении, что его прибытие в Россию несвоевременно…

— Ваше Святейшество, вы не совсем точно оцениваете ситуацию, — перебил президент, — как такового прилета понтифика в Казань не будет, будет лишь дозаправка его самолета. Мы с вами уже обсуждали эту тему. Понтифик не будет выходить из самолета. Дозаправка продлится не более пятнадцати минут. Ну, пусть даже сорок! Это мало что меняет…

— Это все — для прессы, но мы, православные иерархи, прекрасно осознаем, какой смысл вкладывается в предстоящую поездку.

— Ваше Святейшество, вы должны понять всю логику и цепочку происходящих событий. Самолет папы не летает на столь длинные дистанции, он обязательно должен произвести где-то дозаправку. И эта дозаправка, по предварительному соглашению, запланирована в Казани. Если этого не сделать, самолет не сможет долететь до Монголии, куда папа отправляется в соответствии с официальным приглашением. В случае отказа на дозаправку в Казани папе римскому придется отменить официальный визит в Монголию, где руководство страны и местная католическая паства уже готовы к встрече.

— Мы остаемся при своем мнении и менять его не намерены, — твердо заявил Алексий II.

— Хочу констатировать с сожалением, что я никак не думал, что ваше мнение может поменяться. Причем, в самый последний момент, когда все уже было согласовано.

— Мы считаем свое решение правильным.

— Получается, вы против передачи иконы? — удивленно спросил Президент.

— Не против. Пусть икону привезут в Россию два кардинала. Хотелось бы, чтобы она была передана на праздник Успения[213] в Московском Успенском Соборе[214]. Я уже разговаривал об этом с митрополитами.

— И когда же вы успели договориться?

— Несколько часов назад. Мы, люди церкви, глубже понимаем последствия появления папы римского в России… Пусть даже и на очень короткое время.

— Зато я вас совсем не понимаю, объясните, — по сдержанному тону чувствовалось, что президент раздосадован.

— У нас накопилось немало претензий к римско-католической церкви. В прошлом году они установили в России католические епархии, чего никогда не существовало в нашей истории. Это не сближает наши христианские конфессии, а, наоборот, заставляет нас держаться от католиков на некотором расстоянии и относиться к ним с недоверием. За все, что происходит в последнее время, несет ответственность римская курия, которая просто не понимает чувств православных. Вместо того, чтобы заниматься духовными вопросами, мы втянуты в государственную политику. Нас удручает стремление римско-католической церкви доминировать и на канонической русской территории обращать православных в свою веру. Униаты захватывают храмы, которые прежде принадлежали русской православной церкви, и все это делается с молчаливого согласия римско-католической церкви. А это нашествие разного рода католических миссионеров по всему постсоветскому пространству… Они ведут себя так, словно в России проживают какие-то язычники, а вот они, истинные христиане, несут в их дома слово Божие. Если бы понтифик пожелал приехать в Россию хотя бы лет десять назад… Когда в России не было католических епархий с уже сформировавшейся паствой, возможно, мы не стали бы так возражать… Но сейчас, когда ситуация усугубилась, его визит совершенно неприемлем. Потребуется не один год, а, возможно, даже десятилетия, чтобы залечить нанесенные нам раны… Если Иоанн Павел II прибудет сейчас, могут раскачаться религиозные настроения… И непонятно, в какую сторону пойдет волна. Русская православная церковь против всяких потрясений, какой бы характер они ни принимали. Вот таков наш ответ.

— Какой же повод для отказа вы предлагаете?

— Он у нас есть. Два дня назад из Ватикана в Москву вернулись наши эксперты, они довольно долго изучали икону. Их мнения разделились: одни считают, что это икона ранневизантийского периода, другие утверждают, что более позднего. Мы сообщим Ватикану, что икона представляет собой не подлинник Явленной, а список, и потому везти копию папе римскому не по статусу. Список могут передать и кардиналы.

— Я вас понял, Ваше Святейшество. Значит, поездку папы придется отменить… Хотя лично мне очень жаль.

Положив телефонную трубку, президент некоторое время пребывал в глубокой задумчивости, потом решительно нажал на кнопку селекторной связи:

— Зайдите ко мне.

— Через минуту в кабинет президента зашел невысокий худощавый человек с пронзительным взглядом и почтительно застыл у порога.

— Садитесь, — показал президент на стул у противоположного конца стола. — Я вот о чем хотел поговорить… Только что патриарх Алексий высказался категорически против посадки самолета папы римского в аэропорту Казани… Мы выполнены все условия, которые он просил соблюсти: отказались от официального приглашения папы в Россию как главы государства Ватикан; оговорили с той стороной, что самолет совершит посадку в Казани только для дозаправки и Иоанн Павел II не будет пересекать границы России и передаст Казанскую икону Божьей Матери прямо в салоне самолета. В подготовку предстоящей поездки папы римского были втянуты с десяток стран, тысячи людей, вплоть до глав государств. Крупнейшие мировые издания уже сообщили о предстоящем событии… И вдруг в самый последний момент патриарх заявляет, что этого нельзя допустить! — Президент неодобрительно покачал головой. — Этот отказ однажды сыграет против нас… Такое ощущение, что патриарх Алексий руководствуется не только религиозными, но и какими-то личными мотивами…

— Так оно и есть, господин президент. Четырнадцать лет назад патриарх Алексий — тогда он еще был митрополитом Ленинградским и Новгородским — ездил в Америку к исполнительному директору Национального центра Всемирного Апостольства Фатимы отцу Фредерику и просил передать ему Казанскую икону Божьей Матери, которая находилась в Фатиме, в филиале центра. По нашим сведениям, отец Фредерик поехал в Ватикан к Иоанну Павлу II за советом: следует ли передать Русской православной церкви Чудотворную Казанскую икону? Тогда понтифик сказал, что время еще не настало и икона должна оставаться в Португалии. Митрополиту Алексию отказали. Он никогда не забывал об этом. В двухтысячном году мэр Казани Камиль Исхаков, не имеющий никакого отношения к церкви, более того, даже не христианин, написал папе римскому письмо и попросил его вернуть Казанскую икону, которая к тому времени уже была в Ватикане. Неожиданно для всех Иоанн Павел II согласился вернуть Казанскую икону в Россию. Патриарх Алексий был невероятно возмущен произошедшим. Называл Исхакова самозванцем… Хотя Исхаков сразу подчеркнул, что обращается к папе как частное лицо. Я могу ошибаться, но у меня сложилось ощущение, что возмущение патриарха вызвано обыкновенной завистью: как так? мне, тогдашнему митрополиту русской православной церкви отказали, а какому-то мэру вдруг передают? Теперь он сводит личные счеты, как с Исхаковым, запретив самолету понтифика садиться в Казани, так и с самим папой…

— Что ж, очень похоже на правду, — с горечью согласился Президент. — Мне и папу очень жаль… Чисто по-человечески. Хотел увидеть Россию хотя бы через иллюминатор самолета, и так не получилось… Подумайте, как выйти из этой щекотливой ситуации без ущерба для репутации страны. Потом мне доложите.

Кардинал Анджело Содано пролистывал свежие газеты, стопкой лежащие на его письменном столе. Вчитывался в кричащие разоблачительные заголовки, делал на полях пометки. В последнее время в центральных европейских изданиях стали появляться разоблачительные статьи, в которых священников обвиняли в сексуальном насилии над детьми. Подобные скандалы случались и прежде, но они не имели таких разрушительных последствий, как сейчас. Обычно церковь сама разбиралась в каждом отдельном случае: скрупулезно занималась расследованием, не допуская посторонних и не устраивая публичных порок. Сейчас происходило прямо противоположное: гражданское общество требовало открытости расследований и наибольшей публичности. В статьях известных политиков и публицистов звучали откровенные упреки в адрес церкви, что она долгие годы не замечала случаев гнусного насилия над детьми; нашлись и такие, кто чуть ли не обвинял церковь в потворстве разврату.

Происходящее могло серьезно ударить по институту церкви и подорвать ее незыблемость и авторитет. Особенно настораживало то, что все публикации на эту тему появились как-то одновременно, словно по чьей-то указке. Создавалось впечатление, что всем управляет какая-то могущественная организация, пожелавшая вмешаться во внутренние дела церкви и установить над ней свой контроль.

Прозвеневший звонок оторвал кардинала от чтения. Анджело Содано поднял трубку:

— Слушаю.

— Его Высокопреосвященство Анджело Содано?

— Именно так. С кем я разговариваю?

— Я — помощник патриарха Русской православной церкви отец Анастасий, — на хорошем итальянском, с мягким приятным акцентом, представились на том конце провода.

— Слушаю вас, преподобный отче.

— Патриарх просил вам передать, что поездка понтифика в Россию невозможна.

— Вот как? — не сразу ответил кардинал, переваривая услышанную новость. — Весьма неожиданно.

— Мы весьма сожалеем.

— Невероятно! Ведь обе стороны согласовали все детали… Какова причина такого решения?

— Первоначальный наш договор строился на том, что папа привезет в Россию подлинник, а именно Казанскую икону Божьей Матери. Но наши эксперты установили, что это, скорее всего, копия. Мы сочли, что везти в Россию копию не соответствует уровню папы римского. Поэтому нет необходимости понтифику привозить ее лично.

— Ситуация для нас несколько некомфортная. Святым Престолом было сделано официальное заявление для прессы о том, что уже сегодня вечером икона прибудет в Россию.

— Увы, это невозможно. Все в руках Божьих.

— И что же нам ответить общественности, журналистам, правительству Монголии, наконец?..

— Можно назвать истинную причину. Казанская икона — не подлинная и является копией. Такую икону могут передать кардиналы, что более соответствует ее уровню… Я сообщил вам информацию в устном виде, через час получите официальное письменное разъяснение от Русской православной церкви.

— В этом нет необходимости, не утруждайте себя, преподобный отче. Я сообщу понтифику о вашем решении, — буркнул Анджело Содано и положил трубку.

В последние годы Иоанн Павел II стремительно старел, обострились старые болезни, давали о себе знать, казалось бы, уже залеченные болячки. Острое ухудшение здоровья началось шесть лет назад, когда понтифик упал в ванной комнате и сломал шейку бедра. Лечение продвигалось чрезвычайно медленно, а вскоре у папы проявились симптомы болезни Паркинсона.

По мнению Иоанна Павла II, болезни не появляются просто так, без причины, они даются за грехи. В его случае это могло быть наказание если не за личные ошибки, то за те просчеты римско-католической церкви, которые случались за годы его правления. Ведь он как глава церкви был ответственен за все, что происходило, и, стало быть, должен со смирением принять на себя Божье наказание.

В желании заглушить боль и защититься от последующих страданий, Иоанн Павел II признал вину церкви в массовом уничтожении протестантов во Франции во время Варфоломеевской ночи[215] в далеком сумрачном августе 1572 года. На какое-то время болезнь отступила, понтифик почувствовал, что возвращает себе былую форму, но потом болезнь вновь накрыла его с головой, и ему пришлось отменить две запланированные зарубежные поездки.

Немного оправившись от тяжелой болезни, Иоанн Павел II принял решение открыть архивы инквизиции, что вызвало небывалый интерес в научных кругах. Улучшение здоровья продолжалось без малого два года, пока вдруг не начались проблемы с горлом. Не исключалось даже, что ему придется сделать трахеостомию[216]. Однако обошлось, и в марте 2000 года в ходе традиционной воскресной мессы в соборе Святого Петра Иоанн Павел II публично покаялся в грехах католической церкви. Собравшиеся были потрясены услышанным, а понтифик, не жалея ни себя, ни возглавляемую им церковь, при гробовом молчании паствы продолжал обличать храм. Сделав небольшую паузу, понтифик посмотрел поверх голов собравшихся и попросил прощение за преследование евреев, за раскол христианской церкви и религиозные войны, за крестовые походы и оправдывающие войну теологические догматы, за презрение к меньшинствам и бедным, за оправдание рабства…

Когда последние слова были произнесены, и месса завершилась, стало понятно, каких трудов и какого мужества стоила понтифику его прямота и честность. Его лицо посерело, и без того глубокие морщины теперь смотрелись как шрамы. Иоанн Павел II едва мог двигать ногами, и, не окажись рядом преданных секретарей, понтифик просто рухнул бы на мозаичный пол. Глава римско-католической церкви, один из самых могущественных и влиятельных людей на земле, наделенный властью, простиравшейся по всему католическому миру, Иоанн Павел II в считанные мгновения превратился в ссутулившегося, немощного и усталого старика с потухшим взглядом. И таким его запомнят до конца жизни все те, кто присутствовал на той мессе покаяния.

Во многих своих начинаниях Иоанн Павел II был зачинателем, таким же, как Колумб, пересекший Атлантический океан и ступивший на песчаный берег неисследованного материка. Он был первым понтификом, которого посетил верховный правитель церкви Англии Елизавета II. Иоанн Павел II был первым понтификом, переступившим порог синагоги и заявившим, смущая присутствующих: «Вы — наши старшие братья». Он был первым из понтификов, кто посетил мечеть и первым, кто впервые за тысячу лет — с того времени, когда Западная церковь откололось от Восточной — побывал с официальным визитом в Греции.

Обладая невероятной духовной мощью, Кароль Юзеф Войтыла теперь был очень ограничен в силе физической. Каждая прогулка отнимала у него энергию, даже принятие душа требовало от понтифика невероятных усилий. Епископ Дзивиш, знавший об этих проблемах папы, неизменно находился рядом.

Проснувшись рано утром, Иоанн Павел II, направился в ванную комнату, поддерживаемый личным секретарем Янушем Дзивишем. Сегодняшний день являлся для него особенно важным. Было бы большой несправедливостью откладывать встречу с прошлым из-за того, что он мог в очередной раз случайно сломать ногу. Следовало уберечься от возможных случайностей.

— Может, примете ванну? — предложил Януш. — Это не займет много времени.

— Не нужно. Только душ, — заверил понтифик. — Я бы хотел оставить побольше времени для молитвы. Хочу попрощаться с иконой.

Понтифик включил воду и подставил под упругие струи сгорбленную спину. О скверном думать не хотелось, но запланированная встреча может сорваться в самый последний момент. Уж слишком много событий пересекаются на этой замечательной иконе.

На стуле, сложенная в аккуратную стопку, лежала одежда, приготовленная заботливым верным Дзивишем. Понтифик не без удивления отметил, что в этот раз в ней преобладали зеленые цвета. Расцветку не выбирал, она должна соответствовать календарю. Вчетверо сложенная, лежала альба[217] из шерсти, поверх нее орната[218], казула[219] и паллиум[220].

Одевшись, понтифик подошел к зеркалу и взглянул на свое отражение. Его не оставляло чувство тревоги, хотя лицо, как и прежде, было беспристрастным. Покой могла вернуть только молитва. Медленными шагами, в сопровождении личного секретаря, Иоанн Павел II отправился в часовню, где размещалась икона Богородицы и, встав на колени, молился перед ее светлым образом на протяжении целого часа.

До отлета самолета оставалось немного времени, а разрешение на посещение России от Русской православной церкви все еще не поступило. Иоанн Павел II решил подождать в своем кабинете. Оставшись в одиночестве, он уперся локтями в стол, сцепил ладони в замок и стал молиться.

После короткого стука в дверь в кабинет вошел кардинал Анджело Содано. По ему мрачному виду понтифик догадался, что произошло.

— Ваше Святейшество, ваш отъезд…

Понтифик покачал головой:

— Не продолжай, я все понял… — Чуть улыбнувшись, понтифик печально сказал: — Где-то я его понимаю. Еще неизвестно, как бы я поступил на его месте… Во многом это и наша вина… Надеюсь, что за это меня тоже когда-нибудь простят.

— Ваше Святейшество, что будем делать с иконой?

— Решение Русской православной церкви никоим образом не повлияет на мое желание передать икону Казанской Божьей Матери. Нам чужого не нужно… И, чем скорее мы передадим икону, тем лучше будет для наших церквей.

— Кому поручить заняться этим вопросом?

— Пусть передачей иконой и сопутствующими этому мероприятию делами займется кардинал Вальтер Каспер[221]. Могут возникнуть юридические вопросы, в которых он хорошо разбирается. К тому же, он — секретарь Папского совета по содействию христианскому единству. Но пусть не забудет напомнить русскому патриарху, что икона будет возвращена в Россию только после того, как русская православная церковь подыщет для иконы подобающий храм.

— Я скажу ему об этом.

Немного подумав, Святейший негромко добавил:

— Больше всего я жалею о том, что у меня не нашлось возможности передать икону Русской православной церкви пораньше. Тогда у нас была бы какая-то основа лучше понять друг друга. Кажется, я достиг конца своего паломничества…

В городе уже знали о предстоящем прибытии папы римского в Казань. К аэропорту съезжались католики из Казани и из ближайших городов, чтобы хотя бы издали поприветствовать Его Святейшество. Приехало и немало просто любопытствующих.

До прибытия самолета понтифика оставалось шесть часов. Все договоренности между Россией и Святым Престолом были согласованы, оставался завершающий шаг — передача иконы Казанской Богородицы патриарху Алексию. К принятию Чудотворного образа подготовились тщательнейшим образом: предполагалось, что самолет понтифика будет находиться на взлетном поле не более сорока минут, а потому была расписана каждая минута. Папа должен был оставаться в салоне самолета. Времени хватит ровно на то, чтобы забрать у понтифика икону и выразить слова благодарности; передать понтифику на дорожку знаменитые татарские сладости; пригласить в салон Рустама Мусина, старинного друга понтифика, с которым глава римско-католической церкви хотел провести некоторое время, а далее — отлет самолета. Больше ни на что времени нет. Останется только пожелать папе Иоанну Павлу II счастливого пути.

Время тянулось крайне медленно. Понемногу нарастало чувство беспокойства. Камиль Исхаков опасался, что может произойти нечто такое, что может перечеркнуть все предпринятые усилия. Задерживался патриарх Алексий II, который должен был прибыть в Казань еще час назад. И это было скверным знаком.

По собственному опыту Камиль Исхаков знал, что даже самое продуманное мероприятие не застраховано от каких-то непредвиденных случайностей, это может быть все что угодно — начиная от нелетной погоды и заканчивая плохим самочувствием понтифика. Оставалось только молиться Аллаху, чтобы подобного не произошло. Можно будет облегченно вздохнуть только когда икона останется в Казани, а самолет с понтификом благополучно взмоет в небо и возьмет курс на Монголию.

Взяв со стола мобильный телефон, Камиль Исхаков набрал номер главы Арского района:

— Где вы?

— Мы уже давно на месте, Камиль Шамильевич. В аэропорту.

— Приехали, значит… Рустам-абый волнуется?

— Еще как! Места себе не находит. Все по залу бродил, сейчас на улицу вышел.

— Я его понимаю. Скоро тоже подъеду, будем вместе встречать.

Исхаков посмотрел на часы: стрелки показывали пятнадцать минут первого. В это самое время премьер-министр Республики Татарстан Рустам Минниханов проводил совещание, касавшееся предстоящего празднования 1000-летия Казани. Подводилась черта под завершенными объектами, предполагалось рассмотреть следующий этап работ: реконструкцию зданий на центральных улицах, а также благоустройство Кремлевской набережной. На совещании присутствовал и вице-премьер России, который обещал помощь с дополнительным финансированием. Работа разворачивалась грандиозная, в конечном итоге предстояло запустить более ста важнейших объектов, многие из которых будут иметь федеральное значение: автодороги, аэропорт, мосты, спортивные сооружения, речной порт…

В Казань ожидался наплыв гостей, и к этому следовало быть готовым.

Прозвеневший звонок показался Камилю Шамильевичу неожиданным. Так бывает всегда, когда его ждешь.

— Камиль, тут такое дело… — услышал Исхаков негромкий голос Шаймиева. — Не хотелось бы тебя расстраивать, но, что поделаешь… Мне только что передали — патриарх Алексий II не приедет.

— А он отдал распоряжение о том, кто примет икону от папы? Архиепископ Анастасий?

— Иоанн Павел II тоже не приедет.

— Как?! — невольно ахнул Исхаков. — Из-за погоды?

— Тут дело другое, куда более сложное, чем погода. Поездка папы римского в Монголию через Казань отменяется. Иоанну Павлу II отказано во въезде на территорию России.

— Вот это новость! Почему? — удивленно сказал Камиль Исхаков. — Ведь президент дал свое согласие. Все обговорено, осталось только встретить!

— Президент разрешил, а вот Русская православная церковь отказала. Это их право. Так тоже бывает… Ситуация намного сложнее, чем может показаться со стороны. Для такого решения у православной церкви имеются свои основания, иерархов тоже можно понять. Папа римский — не только лидер государства, но еще и глава католической церкви, а это, в свою очередь, подразумевает, что ему следует получить разрешение у главы Русской православной церкви на пребывание в России… Каким бы коротким оно ни было. Разрешение не дано.

— А как же икона Казанской Божьей Матери? Что с ней? Она прибудет в Казань?

— Надеюсь, этот вопрос мы все-таки доведем до конца. Папа не отказывается от своих намерений передать икону Русской православной церкви… Мне сообщили, что теперь Казанской иконой будет заниматься кардинал Вальтер Каспер. Ты знаком с ним?

— Встречался однажды. Даже немного поговорили через переводчика… Он немецкий кардинал. Мне известно, что в Папском совете он отвечает за содействие христианскому единству.

— И что ты о нем можешь сказать?

— На меня он произвел благоприятное впечатление. Очень доброжелательный, улыбчивый. Но если папа отдал распоряжение о передаче иконы, думаю, что так оно и будет.

— Тоже на это рассчитываю… Но все-таки расслабляться не стоит. Камиль, доведи это дело до конца. Нужно, чтобы икона вернулась в Казань.

— Как же иначе, Минтимер Шарипович? Столько усилий было предпринято по ее возвращению, а потом, казанцы тоже ждут эту икону. Она станет хорошим подарком к тысячелетию города.

— Условия папы римского остаются прежними — нужно отыскать для иконы достойный храм, — напомнил Минтимер Шарипович. — А потом построить новый.

— Помещение для иконы мы уже присмотрели, а там уж выстроим для нее собор.

— Вот и договорились, — завершил разговор Шаймиев.

Захотелось курить. Исхаков вышел на балкон, вытащил из пачки сигарету, а потом безжалостно смял ее и бросил в урну. Пора бы уже бросить, сколько можно травиться!

Вслед за небольшим похолоданием установилась весенняя погода. Солнце растопило утренний хрустящий лед. И талая вода растекалась по асфальту, заставляя прохожих обходить лужа.

Вспомнилась вчерашняя поездка в Боровое Матюшино, окруженное сосновым лесом. Весна в лесу чувствуется особенно явственно. От земли уже потягивало теплом, а снег, кое-где оставшийся в низинах, почернел, стал пористым, а на ощупь — колючим. В воздухе витал запах прелой коры. На лысоватых темных пригорках, прогретых солнечными лучами, кое-где уже пробилась ярко-зеленая трава, а из-под подтаявшего снега желто-красными пятнами выглядывали прошлогодние сморщенные листья.

…Неожиданно с Волги подул ветер. Воздух наполнился свежестью, разом стало прохладнее. Поежившись, Камиль Шамильевич вернулся в теплый кабинет.

Встретить Иоанна Павла II в аэропорт приехало около тысячи людей. Но дождаться понтифика им было не суждено. Среди ожидавших был и Рустам-абый, и его было по-настоящему жаль. Старик очень ждал этой встречи, даже прихватил с собой семейный альбом, чтобы показать понтифику фотографии детей и жены.

На протяжении следующего часа Камиль Шамильевич тянул время, откладывал со звонком, подыскивая самые нужные и точные слова, но их не было. Наконец, он признался себе, что слов утешения нет и надо сказать, как есть. Он набрал номер главы Арского района.

— Какие новости, Камиль Шамильевич? — немедленно отозвалась трубка бодрым голосом.

— Новости не очень… Папа римский не приедет.

— Как так?! — ахнул глава района. — Ведь все было согласовано.

— Оказывается, не все… Понимаю, что расстроил, но ничего не поделаешь. У самого скверное настроение.

— Да-а… Ну и дела! Даже не знаю, как сказать Рустаму-абый… Тут столько народу собралось, все ждут папу. Откуда все узнали… Неужели все напрасно?

— Папа остается в Ватикане.

— Больше всего мне жаль Рустама-абый, он так хотел встретиться. Разговоры только об этом…

— Мне тоже очень жаль его. Найди уж какие-нибудь подходящие слова, ты это умеешь.

— Постараюсь. Но разве они его утешат?

Переговорив с Исхаковым, глава Арского района сунул телефон в карман, отыскал глазами старика, стоявшего у входа. По узкой дороге подъезжали автомобили, оставляли пассажиров с чемоданами на тротуаре и отъезжали. Старик, погруженный в собственные мысли, не замечал суеты вокруг себя. В его пальцах нервно подрагивала дымящаяся сигарета. Увидев подошедшего главу, он невесело улыбнулся. Показав сигарету, признался:

— Десять лет не курил. А тут не выдержал. Нервы ни к черту стали. Знаешь, в войну так не нервничал, как сейчас. Там, на передовой, к смерти относишься как к чему-то обычному. Думаешь: «Вчера Николая убили, сегодня погибнет еще кто-то, а меня, может быть, завтра снайпер застрелит…» Смерть всегда рядом бродила, потому и страх как-то притуплялся и пропадал.

— Тяжелая штука — война, — согласился глава.

— Ты, вроде, что-то сказать хотел?..

— Не приедет папа. Что-то там не сложилось…

— Против ожидания, Рустам-абый отнесся к услышанному довольно спокойно. Немного помолчав, сказал:

— Я чувствовал, что так и будет… Поедем домой. Моя старуха треугольников напекла. Давай, составишь нам, старикам, компанию.

— От этого не откажусь, Рустам-абый.

Торопиться было некуда. Они пошли к машине. Рустам-абый шел тяжело, чуть подволакивая ноги. Он как-то разом сдал, лицо его осунулось, морщины углубились, а пиджак, еще час назад бывший впору, теперь мешком висел на его худых плечах. Неожиданно старик остановился:

— А я столько всего хотел рассказать Войтыле. Теперь уж все… — Он вытащил из кармана небольшую фотографию, на которой был запечатлен смеющийся мальчик в тюбетейке, и сказал: — Это мой внук.

— На тебя похож, Рустам-абый.

Некоторое время старик рассматривал фотографию, потом со вздохом сунул ее в карман. Приложив пальцы к глазам, вытер набежавшие слезы и глухо, стараясь подавить подступившую к горлу горечь, добавил:

— Ветрено тут в аэропорту, к непогоде, наверное. Вот и в глаза мне надуло… Вечером жди мокрого снега…

В начале августа, в один из погожих дней, когда уже ощущалось прохладное дыхание осени, а в кроны деревьев золотой сединой закрадывается желтый лист, в администрацию Казани пришло короткое письмо из Святого Престола за подписью его Высокопреосвященства Анджело Содано. Он сообщал о том, что 25 августа римский понтифик передаст Чудотворную Казанскую икону Божьей Матери в дар Русской православной церкви. По случаю столь знаменательного события состоится Торжественная церемония прощания папы римского Иоанна Павла II с иконой, на которое он приглашает господина Камиля Исхакова с сопровождающими лицами (в количестве 5-ти персон).

Уже вечером, вернувшись с работы домой, Камиль Шамильевич весело сказал жене:

— Фания, помнишь, ты как-то обмолвилась, что у нас не было свадебного путешествия?

— Когда это я такое говорила? — удивленно посмотрела на мужа Фания. — Меня всегда все устраивало. Я вышла замуж за самого лучшего мужчину. У нас была отличная комсомольская свадьба, я и сейчас иногда просматриваю эти фотографии. Ты там такой молодой…

— Вот видишь, я все помню, а ты — нет, — улыбнулся мэр.

— Хочешь сказать, что ты злопамятный? — притворно возмутилась жена.

— Нет, я хочу сказать, что желание любимой женщины — для меня закон! Двадцать третьего августа отправляемся в свадебное путешествие. Извини меня, что получилось с некоторым запозданием… Но, думаю, это не страшно.

— Ты шутишь?

— Нет, я серьезно.

— И куда же мы поедем? — насторожилась Фания.

— В государство Ватикан! В город влюбленных!

— Это Париж — город влюбленных. А тут совсем другое, — мягко возразила Фания.

— Но ты ведь не против съездить в Рим?

— Камиль, ты обманщик! Признайся, ты едешь туда по делам?..

— Слукавил немного, — рассмеялся Камиль. — Действительно, по делам, но в Ватикан мы с тобой точно едем! Что нам мешает считать эту поездку свадебным путешествием?

— Ну, я хотела немного другое…

— Другое, говоришь… — Камиль Шамильевич призадумался. — Хорошо, будет и другое… Тогда я подарю тебе на твой день рождения романтический ужин в Париже.

— Ты лучше скажи, какое дело у тебя в Ватикане?

— Папа прощается с Казанской иконой Божьей Матери, и я приглашен на торжественную церемонию. Вместе с тобой, конечно.

Папа Иоанн Павел II с начала июня жил в своей летней загородной резиденции в Кастель-Гандольфо[222], спасаясь там от городской духоты и смога. Это было живописное место, расположенное в двадцати четырех километрах к юго-востоку от Рима на Альбанских холмах над озером Альбано. Окруженное со всех сторон горами, оно во все времена притягивало к себе высшую знать. Поначалу на древних останцах[223] стоял дворец римского императора Домициана[224]. Некоторое время, ожидая строительство своего нового дворца рядом с Тиволи, здесь проживал император Адриан[225], а Марк Аврелий[226] пережидал на этих холмах нашествие варваров. В XIII веке живописными землями владела семья богатого генуэзского аристократа, которая и дала название гористой местности. В конце XVI века их замки отошли Римской курии, забравшей их в счет неоплаченного долга. Папа римский Климент VIII[227] был первым римским папой, обосновавшимся в Кастель-Гандольфо. Папа Ульбано VIII, прослывший покровителем искусств, восстановил разрушенный дворец, который стал впоследствии любимым местом отдыха понтификов. Здесь они проводили значительную часть времени: отдыхали в его прекрасных залах; работали в уютных кабинетах; управляли государством; жаловали и карали; принимали послов и тихо умирали, как это случилось с Павлом VI[228].

Любил это восхитительное место и Иоанн Павел II, проводивший в его стенах большую часть года, и даже в преклонном возрасте имевший привычку совершать прогулки в тенистых горах, окружавших резиденцию. В последние годы Иоанн Павел II редко выезжал из Кастель-Гандольфо и посещал Ватикан в случае крайней необходимости. Сегодняшняя среда как раз предоставляла ему такую возможность. Понтифику предстояло в зале имени Павла VI публично вручить Казанскую икону Казанской Божьей Матери кардиналу Вальтеру Касперу — главе ватиканской делегации, отправляющейся в Россию для торжественной передачи святыни патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II, которая должна состояться 28 августа (в день Успения Богородицы по православному календарю) в Успенском соборе Московского Кремля.

Этот день, как и всякий другой, начался для Иоанна Павла II с утренней молитвы. Понтифик чувствовал себя необыкновенно бодро, чего с ним не случалось уже давно. Даже не болело правое колено, истерзанное подагрой. После молитвы понтифик позавтракал и вышел на террасу, с которой долго любовался гладью горного озера, казавшегося в этот утренний час особенно безмятежным. Над водой висел легкий молочный пар — озеро словно дышало. Было тихо — ни ряби, ни дуновения ветра. Природа замерла, на соснах, обступивших озеро, не шевелилась ни одна ветка. В воздухе витал сладко-горький запах сухих лесных трав.

Подошел Станислав Дзивиш. Он держал в руках икону. Понтифику будет тяжело с ней прощаться, но так было предписано. Это его судьба.

Лицо Иоанна Павла II было серьезным и печальным.

— Ваше Святейшество, нам пора, — участливо напомнил епископ.

Иоанн Павел II кивнул.

— Да, я знаю… Какое красивое место, не перестаю им восхищаться. Не случайно его в свое время выбрали императоры. В Италии живописная природа, много зелени, особенно в северных регионах. Но здесь как-то все сразу — и сосны, и горы, и озеро. У нас в Польше природа другая, хотя, казалось бы, она не так уж и далеко отсюда.

— Здесь больше гор, Ваше Святейшество. У нас в Польше равнины, а в Италии много воды и солнца.

— Верно… Пора ехать, Станислав, сегодня много дел. Как проходят приготовления?

Все прекрасно, Ваше Святейшество… Вся Италия знает, что значит дл вас Казанская икона Божьей Матери. Верующие понемногу собираются. Многие дожидаются вашего появления на улице. Думаю, что зал будет переполнен.

— Хорошо, я помолюсь перед дорогой, и затем выезжаем, — подвел черту понтифик.

Через час и пятнадцать минут бронированный автомобиль Иоанна Павла II в сопровождении охраны и приближенных кардиналов въехал в Ватикан и подъехал к Собору Петра.

— Ваше Святейшество, — шагнул навстречу папе кардинал Вальтер Каспер. — Все готово дая передачи.

— Хорошо, — едва кивнул Иоанн Павел II и в сопровождении личного секретаря и четырех кардиналов зашагал по длинным гулким коридорам в зал имени Павла VI.

Пройдя в зал через служебный вход, он остановился перед плотным зеленым занавесом, отделявшим его от собравшихся. Некоторое время понтифик прислушивался к сдержанному гулу семитысячного зала, заполненного до отказа, потом повернулся к кардиналам, стоявшим рядом с ним. Отыскав взглядом Вальтера Каспера, негромко распорядился:

— Можете начинать, Вальтер.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество, — с готовностью ответил тот и вышел через боковую дверь.

Сопровождаемый кардиналами, Его Святейшество вышел на сцену. Присутствующие в зале дружно встали с мест, встречая его аплодисментами. Иоанн Павел II остановился, поднял в приветствии руку и чуть помахал ладонью; затем короткими старческими шагами прошаркал к широкому белому кожаному креслу, стоявшему в центре сцены и сел.

На некоторое время в зале установилась тишина. Но теперь стали слышнее другие звуки: с улицы донесся гул проезжающего автомобиля, где-то в коридоре хлопнула дверь, протяжно скрипнуло сиденье. Взоры присутствующих были обращены в сторону понтифика, который, слегка наклонив голову в сторону, словно чего-то ждал. Со стороны могло показаться, что Иоанн Павел II сидит в полном одиночестве, будто покинутый всеми.

За кардиналами, занимавшими первых два ряда, Иоанн Павел II рассмотрел мэра Казани Камиля Исхакова и уже в который раз подивился его невероятному сходству с Рустамом: «Как же они похожи…» Понтифик улыбнулся и чуть кивнул ему, давая понять, что узнал его.

Зал, в котором должна была пройти торжественная церемония прощания с Казанской иконой Божьей Матери, впечатлял своими размерами. Внутри царил свежий воздух, чуть пахло плавленым воском. Зал быстро заполнялся верующими и приглашенными гостями. На первых двух рядах, как и следовало по протоколу, разместились кардиналы; на третьем ряду — важные гости, среди которых был мэр Казани сопровождающие его лица.

Ожидали понтифика, который должен был прибыть с минуту на минуту. Когда он, наконец, появился, зал наполнился восторженными овациями.

Камиль Исхаков с волнением наблюдал за происходящим. Когда понтифик прочитал молитву и вернулся в кресло, Камиль Шамильевич, повинуясь какому-то импульсу, наклонился к супруге и шепнул:

— Я должен подойти к понтифику. Поблагодарить его за икону, другого случая может не представиться.

— Но ведь это не по протоколу, — встревожилась Фания.

— Знаю, но ничего не могу с собой поделать. Я чувствую, что должен это сделать. Мне до сих не по себе: ведь он хотел прилететь в Казань, чтобы передать икону и встретиться с другом. Но ни то, ни другое не получилось…

Камиль Исхаков вышел через свой ряд и направился по проходу к сцене, где сидел понтифик. Навстречу мэру решительно двинулся человек из охраны папы, но, заметив упреждающий знак Иоанна Павла II, отступил в сторону, пропуская неожиданного визитера.

Мэр легко поднялся по ступенькам на сцену и приблизился к понтифику. Кардиналы деликатно отступили на полшага, демонстрируя готовность предоставить гостю возможность поговорить с понтификом.

Приложив руки к груди, Камиль Шамильевич заговорил, невольно удивляясь акустике зала, многократно усилившей звучание его голоса:

— Ваше Святейшество, от всех жителей Казани и от себя лично благодарю вас за бесценный подарок, который вы преподнесли нашему городу. Мы никогда этого не забудем. Очень жаль, что вам не удалось побывать в Казани, мы подготовили целую программу, хотели показать, что наш город прекрасен и достоин вашего подарка.

Понтифик чуть улыбнулся:

— Уверен, что икона принесет немало доброго людям, проживающим в Казани и во всей России… Мне сообщили, что для иконы уже подобрали подобающее помещение, — сказал Иоанн Павел II по-русски с мягким польским акцентом.

— Именно так. На некоторое время икона останется в Москве, а потом ее перевезут в Казань. В настоящее время разрабатывается проект большого храма, в котором будет находиться Казанская икона.

— Икона достойна иметь самое прекрасное жилище. У нее удивительная судьба, — улыбнулся понтифик детской обезоруживающей улыбкой. — …А как дела у моего друга Рустама?

— С ним все в порядке, но он очень сожалеет, что не удалось увидеться с вами. Ждал вас в аэропорту, очень волновался…

— Жаль, что так вышло… У него ведь дочери?

— Три дочери и два сына, Ваше Святейшество.

— Как он богат, — губы понтифика снова дрогнули в слабой улыбке.

— И не только детьми, еще и внуками. У старшей дочери три сына, знаю, что младшего назвали Павлом.

Папа выдержал долгую паузу: это было для него полной неожиданностью, и он явно растрогался.

— Он даже привез в аэропорт фотографию внука, хотел показать вам его, — сказал Исхаков. — Говорил, что внук чем-то похож на вас, такой же светловолосый…

Понтифик мягко улыбнулся:

— Он бы мне понравился. Павел с латинского переводится как «малый», но я уверен, что он станет большим человеком. — Стянув с мизинца перстень, он протянул его Исхакову: — Передайте это Павлу. Пусть этот перстень оберегает его. А я буду за него молиться… пока жив.

— Спасибо, Ваше Святейшество.

— В нашу последнюю встречу вы обмолвились о том, что вы — атеист… — негромко сказал понтифик. — Камиль Исхаков слегка наклонился вперед, чтобы расслышать каждое слово. — И что Казанскую икону Божьей Матери вы хотите вернуть для горожан.

— Так и есть, Ваше Святейшество, — согласился мэр Казани. — Но я должен сказать, что с тех пор мои взгляды серьезно поменялись. Мой отец — глубоко верующий человек, мусульманин. И я хочу построить мечеть, в которой отец будет чувствовать себя как дома и сможет молиться вместе со своими братьями по вере.

— Значит, вы нашли свой путь?

— Нашел, и я очень рад этому.

Папа римский Иоанн Павел II улыбнулся:

— Сбылось последнее фатимское пророчество Девы Марии. Благословляю тебя, сын мой, — поднял понтифик ладонь.

Камиль Исхаков сошел со сцены и пошел к своему месту, собирая ворох удивленных и любопытных взглядов. Торжественное прощание, прерванное на несколько минут, продолжилось величественной музыкой Баха, прозвучавшей из-под высоких сводов, затем громогласные аккорды были подхвачены ангельскими голосами детского церковного хора.

Двери распахнулись, и в зал, в сопровождении вереницы архиереев, облаченных в праздничные одежды, вошли четыре епископа, державшие перед собой кресты; за ними шел кардинал с иконой в черном застекленном корпусе со свешивающимся с него желтым холщовым божником[229]. За кардиналом, держась на некотором расстоянии, следовали шесть епископов.

Собравшиеся в зале разом вдохнули и в едином дружном порыве поднялись с мест.

Отстранив протянутые на помощь руки, понтифик тяжело поднялся с кресла. Он с явным усилием постарался разогнуть свое согнутое болезнями тело, но смог лишь слегка приподнять голову, чтобы наблюдать за тем, как торжественная процессия поднимается на сцену.

Торжественно, под песнопение церковного хора, священники внесли икону на сцену. Кардинал с иконой в руках, повернувшись к зрителям в зале, приподнял Чудотворную и бережно установил ее на подготовленный постамент.

Некоторое время понтифик внимательно всматривался в переполненный зал, словно хотел запомнить лицо каждого из присутствующих, после чего ослабевшей рукой перекрестил всех:

— «Христе, внемли нам, — негромким голосом на русском языке начал молитву понтифик.

Христе, услышь нас.

Сын, Искупитель мира, Боже, — помилуй нас!

Дух Святый, Боже, — помилуй нас!

Святая Троица, Единый Боже, — помилуй нас!»

Прочитав молитву, понтифик после недолгого молчания продолжил:

— Эта икона стала свидетельницей всех моих каждодневных трудов, и она очень дорога мне. Десять лет я молился перед ней в апостольских покоях… Пусть этот древний образ Богородицы скажет его святейшеству Алексию II, почтенному синоду Русской православной церкви и всем верующим о расположенности, которую питает к ним правопреемник Петра… Пусть передача этой иконы обозначит православным стремление и твердую волю Папы Римского идти вместе по пути взаимопонимания и примирения, чтобы ускорить день полного единства верующих, за которое так страстно молился Христос[230].

После завершения мессы понтифик, поддерживаемый кардиналами, опустился в кресло. Епископ в фиолетовой сутане и такого же цвета биретте[231], стоявший по правую руку от Папы, подошел к Казанской иконе Божьей Матери, бережно взял ее, ухватив с двух сторон божником, укрывавшим раму, и поднес понтифику. Иоанн Павел II принял икону. Некоторое время он рассматривал лицо Богородицы, затем поцеловал образ и передал Чудотворную икону кардиналу Вальтеру Касперу.

Кардинал принял икону, также удерживая раму через полотенце, повернул ее к замершему залу, после чего вместе с сопровождающими его епископами вышел через боковую дверь.

Несколько минут Иоанн Павел II сидел неподвижно, погруженный в собственные мысли. Люди продолжали молчать, никто не посмел прервать тишину. Наконец, Иоанн Павел II поднял голову и внимательно всмотрелся в зал. В какой-то момент присутствующие увидели в нем прежнего папу, но потом взгляд понтифика потускнел, и он снова превратился в старика, облаченного в белые одежды.

Эпилог

26 августа 2004 года Казанская икона Божией Матери была выставлена на целый день в алтаре собора Святого Петра в Ватикане для поклонения. На следующий день, в пятницу 27 августа 2004 года, делегация папы римского Иоанна Павла II, возглавляемая кардиналом Вальтером Каспером, в составе которой были пресс-секретарь папы Хоакин Наварро Вальс[232], личный фотограф понтифика Артуро Мари[233] и целое сообщество журналистов ведущих изданий, прибыла в Москву, где в аэропорту «Шереметьево» ее встречал епископ Дмитровский Александр[234] с группой православных священнослужителей, а также глава представительства Ватикана в Москве архиепископ Антонио Меннини[235] и глава российских католиков архиепископ Тадеуш Кондрусевич[236]. Из аэропорта представители Ватикана в сопровождении священнослужителей повезли икону Казанской Божьей Матери в Даниловскую гостиницу[237].

На следующий день состоялась торжественная передача Чудотворной Казанской иконы патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II. После приветственного слова от кардинала Вальтера Каспера патриарх выразил надежду, что передача иконы станет первым шагом к восстановлению братских отношений между христианскими церквями: Русской православной и Римско-католической.

30 марта 2005 года, в последние часы своей жизни, Папа Иоанн Павел II принял участие в мессе и получил причастие, а потом лег на свое ложе, произнес последние слова в свой жизни: «Позвольте мне уйти в дом моего Отца», и закрыл глаза. Двое суток длилась агония римского понтифика в его апартаментах в Апостольском дворце в Ватикане. Рядом с ним неотлучно находился его личный секретарь архиепископ Станислав Дзивиш. А в субботу, 2 апреля 2005 года, в 21 час 37 минут папа римский Иоанн Павел II тихо скончался, о чем сообщил в ночь на воскресенье официальный представитель Ватикана Хоакин Наварро-Вальс.

21 июля 2005 года — в год 450-летия основания Казанской Епархии — Святейший патриарх Московский и Всея Руси Алексий II передал Казанскую икону Божьей Матери Казанской епархии. Икона была помещена в реконструированном и подготовленном для нее Крестовоздвиженском храме Казанского Богородицкого монастыря[238].

Через шестнадцать лет, 21 июля 2021 года, Чудотворная икона заняла свое место во вновь возрожденном Соборе Казанской иконы Божьей Матери Казанского Богородицкого монастыря[239].