Не знаю, чего там тебе наплели, но все то – брехня. Брешут люди. Откуда им знать, как дело было, ежели их там не было? А я – был! Все своими глазами видел и как есть тебе расскажу.

В пятницу все началось. Нам как раз на заводе получку выдали. Вот не сволочи? Это ж где такое придумано, чтобы в пятницу получку выдавать? Получку надо выдавать в понедельник. Чтобы человек потомился в предвкушении пятницы, настроение нагулял. Экономия, опять же! Не буду же я получку в понедельник пропивать, если понедельник – это не пятница? Я каждую копеечку считать буду, чтобы, как полагается православному человеку, в пятницу посидеть с мужиками, выпить по-человечески.

А ежели в пятницу труженику получку выдать – кто ж ее беречь будет? Да и зачем ее беречь, ежели это – пятница? В пятницу хорошо беленькой пропустить. А что? Имею право! Всю неделю горбатился, а пятница – это святое! Чего хочешь твори, но руки прочь от пятницы!

Бывает, еще пятницу на субботу переносят, когда праздники не к месту случаются. Тут – хоть волком вой. Внутренние-то часы не обманешь, они точно знают, что сегодня – пятница. А по календарю, хотя сегодня и пятница, но пятница будет завтра, в субботу. Стало быть, в воскресенье – суббота, а за ней – понедельник сразу. А должно быть воскресение. Только – хрен тебе, никакого воскресенья там нету, а вместо него – понедельник начинается. Как так жить-то можно, ежели понедельник? Мало того, что путаница сплошная выходит, так и на отдых времени не остается, коли после субботы – понедельник сразу. Не дело это. Ох, не дело.

Будь моя воля – я б вообще запретил эти понедельники. Все равно в понедельниках никакой радости. Пусть, вместо понедельника, будет полувторник. Уже как-то лучше, уже понятно, что пятница поскорее начнется. А саму пятницу на четверг бы перенес, чтобы работы поменьше было. А не так, чтобы вкалываешь-вкалываешь, ждешь себе выходных, а вместо заслуженного отдыху кукиш получаешь. Кабы наоборот было – чтобы два дня работаешь, а потом пять дней отдыхаешь – это я поддерживаю. Кого спроси – все поддержат. Даже те, кто про эту историю тебе набрехал. Потому что нет такого человека, кто бы супротив выходных был, потому что труженик – он всегда труженик, даже в нерабочее время и чем себя занять – всегда найдет!

Так, о чем это я? Ах, да!

Вот и в ту пятницу сообразили мы с мужиками на четверых. Я, Колька со второго цеха, Степан Ильич – ты не знаешь его, он, хоть и с нашнего заводу, но на пенсии давно. И Антоха-покойничек.

Антоха, хоть и малахольный – тощий весь, бледный. Шея – как у быка хвост. Соплей перешибить можно. Но, вроде как, тоже свой человек, нельзя его с собой не брать. Правда, не скидывался с нами никогда. Мы, втроем, по штукарю вносим, а Антоха – хоть бы копейку на общее дело дал! Хрен там! Не дождешься!

Правда, и пьет Антоха немного. Как воробушек, поклюет немного – и уже на ногах не стоит. Ему пробки понюхать хватит. Ильич – совсем другой разговор! Ты не смотри, что старик совсем. Жрет в три горла, а потом еще и жизни учит! Вот что значит – советской закалки человек. Он еще Хрущева живым помнит! Так пить, как Ильич в его возрасте – дай Бог каждому. Здоровья хватит всех нас пережить. И никогда я такого не видел, чтобы Ильич пилюлями или микстурами какими-то лечился. Чуть что – стакан водки с перцем жахнет – и здоров, как стеклышко! На ногах не стоит, матом всех кроет, зато хвори – как не бывало! Потому что народная медицина. Не дураки наши деды были, что водку придумали и перец изобрели, это вы тут только и придумали, как кнопки с телефонов убрать, чтобы честных людей совсем запутать.

Затарились мы, значит, и пошли в гараж мойный. А куда еще нам идтить? Верка еще с прошлого году сказала, что дома возливаться более не позволит. Так и сказала:

– Делай, – говорит, – что хочешь, но чтобы я тебя пьяного не видела!

Стало быть – выпивать разрешила. Лишь бы на глаза не попадался, а так – можно. Я с Веркой и не спорю. Зачем мне это? Рука у нее тяжелая, а как сковороду или скалку возьмет – хоть домой не приходи. Будто я на рюмочку права не имею! Да я всю неделю горбатился и тем самым право не только на рюмочку, а на флакончик целиком, от пробки и до самого донца. И не верь ты тем, кто говорит, что я до упаду напиваюсь. В жизни такого не было! Я ж почему падаю? Оттого что пятница! Умаялся на заводе за неделю, вот от усталости и валюсь с ног, а так – как стеклышко. А как тут с ног не валиться, коли от работы не только кони дохнут, но и трактора – и те ломаются, хоть и железные!

Вот мы и пошли в гараж мойный. Его еще деду на заводе еще при коммунистах дали. Потом обещали машину дать, но машину так и не дали. Потому что машины в дефиците были, а гаражи никаким дефицитом не были. Потому что и гаражей не было. Вместо гаражей кусок земли давали – вот и строй там, чего хочешь. Хочешь – гараж с погребом, а хочешь – гараж без погреба. Так дед с бабкой гараж построили вместе с погребом, потом там огурчики да картошку-моркошку хранили. Как померли – так гараж мне и достался, потому что коммунистов, чтобы гараж им взад вертать, уже не было. А гараж остался. Куда ему деваться, ежели уже построен? Не взад же его, в самом-то деле, разбирать!

Только у меня столько картошки никогда не было, чтобы в гараже хранить, так что я его под рюмочную приспособил. Ильич столик из ящиков сообразил, Колька стульчики из летнего кафе стырил – так и получилось у нас культурное место для приличного обчества. Зимой, правда, холодно, а летом – очень даже приятно, только дивана с телевизором не хватает, чтобы на диване лежать и телевизор смотреть. Были б диван с телевизором – я сюда жить ушел. Чтоб Верка меня под мухой в жизни не видала, а то у меня от ее причитаний дюже бока болят. И голова в шишках.

Сидим мы, значит, выпиваем. Душевно так сидим, особенно после второй бутылки. Ильича развезло – сразу видно. Обычную шарманку свою завел. Как говорится – не буди лихо, пока оно горячо.

– Разве ж это, – говорит, – водка? Горечь сплошная. И одна химия. Вот в мое время, при коммунистах, водка была сладкая, что компот. Ее даже и не закусывал никто, наоборот – еду водкой запивали. Такая вкусная водка была – детям давать можно было. Но ты, Антоха, зря морду воротишь. Пей такую, какая есть, скоро и такой не будет. Потому что все, что в этой жизни делается – все к худшему. Скоро такая водка пойдет, что в рот взять невозможно будет – настолько горькая. И голова не одно утро трещать будет – а прямо до понедельника. Потому что как коммунисты ушли – так и совесть с собой забрали, вот и не осталось ни у кого совести.

Только поздно он все это Тохе сказывал. Малахольный этот вырубился после третьей рюмки. Ну, мы его в сторонку снесли и аккуратненько так в уголок положили. Зачем человеку мешать, если он устал? Пущай отдыхает! Он тогда еще совсем живой был, вот тебе крест. Умаялся только.

И тут Коляна понесло.

– Ты, – говорит, – Геннадий Иванович, мужик правильный, всегда на бухло скидываешься. Ильич, хоть и пенсионер, но еще о-го-го! Кого угодно перепьет и нас с тобой переживет. И тоже свою лепту в кассу вносит. А вот Тоха – жидяра. Жмот, каких свет не видывал! Бухать – не бухает, ему вместо рюмки пипетку ставить нужно, зато жрет – в три горла. Как проглот! Куда в него, в тощего, столько хавчика умещается? И хоть бы сраную копейку хоть раз дал! Так нет же! Он все в себя, а из себя – никогда!

Я прямо протрезвел разом! А ведь так оно! Колян дело говорит! Как-то я не примечал доселе, что Антоха, хоть и пьет мало, зато хаванину трескает – за ушами трещит! Так это что получается? Мы сюда употребить приходим, как белые люди, а Тоха – что? Тоха – правильно, объедать нас приходит, как буржуй недобитый. Это ж он спецом так, пока мы тосты говорим – за здоровье, за все хорошее, причем здоровья-то не только себе желаем, а всем нам, стало быть -и ему тоже, эта падла утробу свою бездонную халявным хавчиком набивает!

Степан Ильич даже анекдот до конца не рассказал, на полуслове замер. Кумекать начал.

Решили мы еще по одной накатить, чтобы мыслю эту переварить и решить, что дальше делать. Как дальше жить-то с этой гнидой поганой, которую я у себя в гараже пригрел. Которая с нами дружит не потому что мы все – труженики, работяги. Я даже не побоюсь этого слова – пролетарии! А дружит эта скотина с нами оттого, что тут можно задарма и за воротник залить, и пузо набить.

Накернили по стопочке. Затем обчество посовещалось и постановило: вломить этой сволоте нужно! Вломить по первое число, чтобы знал, погань, как рабочий класс объедать!

Может, Тоха – вообще, не наш человек, а засланный. Оттудова засланный, из Америки. Чтобы самому хавчик трескать, а мы тут с голодухи пухли. Чтобы сил в руках не было. А коли силов в руках не будет – так Америка нас враз и захватит! И будем мы вместо водочки нашенской сладенькой ихневский сраный виски глушить. А оно нам надо – химией ихней травиться? У нас своей химии хватает!

Короче, меня тоже понесло. Еще по одной пропустили, для храбрости. Ну и для сугреву, конечно, а то к ночи подмораживать стало, чай, на Урале живем, а не в тропиках. Растолкали Тоху и давай ему предъявлять:

– Ты нас уважаешь?

– Уважаю, – отвечает Тоха, – но пить больше не буду!

Тут Колян вконец взбеленился. Это как это так – пить не буду? Вот скажи мне – какой нормальный мужик от халявного бухла морду воротит? Да не бывает такого! Засланный он казачок. Оттудова засланный, из Европы, а может быть, из самой Америки! Сам не пьет, нам подливает, чтобы языки у нас развязались, чтобы секреты выведать. А не пьет он потому что боится сболтнуть лишнего.

Вот тут-то все и сошлось! Потому и не скидывается! Оттого, что жадные они там все. Что в Америке, что в Европе. Одно слово – капитализм! Буржуи недобитые!

Здесь-то она и понеслась. Как всек Колясик Тохе. Прямо в ряху его бесстыжую, на наши кровные нажратую.

А Колян – парень крепкий. До завода в десанте служил, так что во всем, что касается шпиенов, Колясику верить можно. И под руку ему лучше не попадаться. Колясик сам рассказывал, а я – собственными ушами слышал, что учат их там в десанте приемам всяким специальным, по методике Джеки Чана, что даже простая ложка в евойных руках смертельным оружием стать может. Они там листы бумаги затачивают, чтобы шеи этими листами резать и голыми руками сердца из людей выдирают. Вот так-то! Страшный человек этот Колясик, а как выпьет – втройне! Потому что сила в нем просыпается богатырская, а богатырей – это даже ты знать должен – их трое было. Трое – это если лошадей не считать, конечно.

Но мутузил Тоху он аккуратно, по-дружески. Всего пару зубов выбил. Ильич тоже в армии служил, еще в той, в советской, а там тоже воевать умели. Степан Ильич советами помогал.

Я, когда Колька умаялся, тоже добавить хотел тварюге этой, да где там? Там уж добавлять некуда была, вся морда разбита.

Антон на жопу упал, кровавыми слезами умывается, да причитает:

– Так я разве оттого водку не пью, что горькая она? – Антоха плачется. – Или оттого, что вам не уважаю? Да я вас уважаю так сильно, что себя так не уважаю, как вас уважаю. Но нельзя мне. Хворь у меня с рождения, таблетки каждый день пью, что утром, что вечером. Пока все таблетки не выпью – бухать нельзя, только маненько прибухивать можно.

– С печалью я гляжу на ваше поколение, – Ильич говорит. – Его грядущее иль пусто, иль темно. Что ж вы, молодежь, делать станете, когда мы, старики, помрем все? Тупые вы все, что колода деревянная! Вы ж в портки срать начнете оттого, что снять их не догадаетесь, прежде чем на горшок сесть!

– А что такого? – Тоха отвечает. – Я – человек подневольный. Врачи сказали – таблетки пить – вот я и пью. Мне ж

– А коли врачи тебе скажут с девятого этажа спрыгнуть – тоже спрыгнешь? – Ильич интересуется. – Вот скажи мне, Антоха, ежели ты бутылку водки каждый день по чайной ложке пить будешь – ты ж с нее не окосеешь? А смысл тогда – водку пить, чтобы не нажраться? Вот так и таблетки эти. Ежели по одной пить – никогда не излечишься! Ты сразу упаковку закинь – и утром здоров, как бык будешь!

– Именно так, – Колян подтверждает. – Я этих врачей немало видывал. Дармоеды они все. И что главное? Чтобы ты таблеток побольше покупал. Вот и не лечат совсем, а только таблетки свои впаривают.

Тут и я согласился. Тоже замечать начал, что чем дальше – тем больше по врачам хожу. А чем больше по врачам хожу – тем хуже становится. Потому что водку пить запрещают, только таблетками и микстурами своими пичкают. А, порой, того хуже – уколы выписывают. Вот кому понравится, когда в него уколы укалывают?

Главное, по молодости по докторам не ходил – и здоров был! А как начал по докторам ходить – так никакого здоровью не напасешься! То там болит, то тут.

Нет у врачей цели такой, чтобы человека излечить, об одном пекутся – чтобы мучений своим лечением побольше доставить. Нет бы полезное что-то прописать – той же водки или пельменей с майонезом. Не дождешься! Наоборот – все полезное запрещают, а таблетки свои выписывают. Чтобы на людских болезнях наживаться.

Тоха прямо засиял весь, засветился.

– Как же я, – говорит, – раньше не додумался, что можно всю упаковку таблеток за раз выпить? Они ж там, таблетки, мелкие совсем, в одну горсть поместятся. Это ж вам не чебурек или беляш, который целиком в рот не запихнешь, а таблетки меленькие. Верно, – говорит, – люди говорят: век живи – век учись! Давайте, братцы, полный стакан наливайте, за такое дело и выпить не грех!

Ох, ухрюкались мы вчера на радостях, как способ излечить Тохину хворь придумали. Как до дома добрался – вообще не помню. Но до дома я совершенно точно как-то добрался, потому что проснулся дома. Это еще хорошо, что помнил, где свой дом, а то проснулся бы в чужом доме и, может, вообще оказалось бы, что я – не я, а сосед нашенский. А зачем мне соседом становиться, коло он – бездельник? Чебуречные свои понаставил в городе и жирует на чужом труде. Рабочий класс эксплуатирует! Из-за таких, как он, мы в светлое будущее все идем-идем, да дойти никак не можем. Вот кабы он на всеобщее благо трудился – тут бы вопросов я не имел. Так он же не для того чебуречные открыл, чтобы всем хорошо было, а совсем наоборот – чтобы все вокруг ходили да завидовали, сколько у него денег. Но я совсем не такой человек, чтобы нуворишам завидовать. Я себе в зеркале честно в глаза смотреть могу. Потому что в жизни не украл больше положенного! И жульем всяким становиться не собираюсь!

Проснулся я, значит, утром, а башка трещит – прямо раскалывается. Пополам раскалывается, как арбуз. Самое обидное – непонятно, то ли оттого раскалывается, что отдохнули вчера хорошо, то ли оттого, что Верунчик, женушка моя, сковородой меня вчера приложила. Криков, оров было – мама дорогая! Всю плешь проела. А, главное, неясно – с чего завелась-то вдруг? Сама ж разрешила! Я это хорошо помню – велела выпимши на глаза ей не попадаться. Так я и не хотел попадаться! Так без труда-то свинью бисером не накормишь! В чем я-то виноват, что она меня увидела?

Опять же – люблю я ее сильно. Так сильно люблю, что ничего со вчера не помню, а как Верунчик орала на меня – это я хорошо помню. Все от большой любви к ней. Я даже по молодости, когда по другим девкам бегал, жену свою ни на секунду не забывал. Вот такая у нас любовь большая.

Это еще хорошо, что сегодня суббота и на завод не нужно. Мы с мужиками потому и калдырим по пятницам, что после нее суббота идет. Если б суббота шла после другого дня – мы б в другой день калдырили устраивали, а не в пятницу. Но, ежели так, то уже и пятница не была б пятницей!

Верка -баба у меня, что надо – баба. Такую бабу – дай Бог каждому. Отходчивая. Только я встал, а она уже стакан рассолу огуречного подает. И тарелку солянки. Под похмелье солянка – самое оно. И живот насытить, и сушнячок сбить.

Как моя Верка солянку готовит – язык проглотишь! Тебе обязательно попробовать нужно. Считай – намекаю, в гости зову. Только водку ты в пакет от сока перелей, чтобы Верка не ворчала. А то, как водку увидит – может кастрюлю с солянкой нам с тобой на голову одеть.

Солянка та – жирная, наваристая. Ложку воткни – и та стоять будет! У меня на Верку вообще все стоит. Ну ты понимаешь, да, куда я клоню? Сколько лет вместе прожили, двух дочерей замуж выдали, а все – как в первый раз! Сейчас такой любви и не сыщешь, хоть весь мир обойди!

Здоровье я, значит, поправил, глядь – а в телефоне пропущенных – уйма! И все от Коляна. Чего ему в субботу утром не дрыхнется? Так и я б дрых хоть до обеда, но тут – солянка. Ее ж нужно, пока горячая, есть. Потом уже совсем не то получается. Должон же я свой супружеский долг исполнить! Баба моя – исполнила, с утра у плиты копошилась. Теперь и мой черед настал – отведать, что она там настряпала. А то какая это любовь получается, если она стряпать будет, а я – морду воротить?

Оттого нонче и разбегаются все, только поженившись. Что на каждом углу – на тебе бургерная, на тебе шмургерная. Бабы у плиты не стоят, все на готовое пожрать ходят. Так откуда она, любовь-то, возьмется, коли баба свой прямой долг не исполняет – у плиты не стоит, полы не моет, пеленки не стирает? Всю любовь этими штуками новомодными убили. Там тебе – пылесос автоматический, здесь тебе – памперсы. Так до того доживем, что детей никто делать не будет, а все там же – в магазинах, покупать начнут. В мое-то время детей то в капусте находили, то аист приносил, а сейчас все в магазинах покупают.

Заморил я червяка и Коляну набрал.

– Так и так, – говорит, – Ильич как в воду глядел. Довели нашего Тоху докторишки, совсем со свету сжили. Таблеток всю пачку перед сном слопал, да так и помер от таблеток тех.

И тут меня как из ушата окатили. Как же так-то? Такой человек был! Человечище! Сколько пользы приносил! Я, правда, не знаю, кому и какой пользы он приносил, но, раз человек был – стало быть и польза от него была. Как иначе-то? Это ж природой задумано! Даже от комара, от букашки маленькой – и то польза есть, а от человека – тем более!

Так погано на душе стало. Слезы сами собой хлынули. Достал я из загашника чекушку и прямо из горла, не чокаясь, пригубил. Как-никак человек еще ночью помер, на дворе уже обед, а я его и не помянул еще. Стыдно! Словно и не человек был, а собака бездомная, пес шелудивый. Не по-нашнему это.

Верка сразу ор подняла.

– Зенки раздуплить не успел, – кричит, – а уже заливаешь!

– Уйди, – говорю, – мать. Горе у меня. Друг умер! Ну, как друг… не так, чтобы уж сильно друг. Но то, что помер – это совершенно точно.

А слезы-то текут, остановиться не могу. И водочку в себя заливаю – тоже остановиться не могу. И на врачей этих такая злоба проснулась – зла не хватает! Слов других нету – коновалы. Ради того, чтобы таблетки свои втюхать, человека в могилу согнать готовы. Ничего святого в тех врачах нету!

Хорошо я так помянул Тоху. Всю чекушку помянул. А чекушка – это ж хлеб! Это ж то, без чего ни один человек прожить не может! В ней же вся радость, в беленькой. Как соляночкой закусил – так и вовсе перепугался оттого, что удовольствие получать начал. Нехорошо это. Что я – садист какой, что ли, чтоб удовольствие от поминок получать? Так и в маньяки недолго уйти, если удовольствие от поминок получать начну! Сам же людей начну в расход выводить, чтобы потом поминать их.

Затем собрался и в гараж пошел. Там уже Ильич с Коляном ждали, тоже Антоху с утра поминали. Так ведь тоже нельзя, чтобы в одинокого поминать! Так и до алкоголизму недалеко! А алкоголику водку пить никакая не радость, а прямая, насущная необходимость. И где ж тогда радость в жизни будет, если даже в водке ее не будет?

Сходили снова, затарились и втроем уже поминали, не чокаясь. Степан Ильич – он не только петь мастер, но и слова говорить. Вот он и говорил – какой, декать, человек ушел хороший, да земля ему пухом. Так ведь оно природой так устроено – все там будем.

Даже Колян слова сказал!

– Хоть и морда был Тоха, – говорит, – и не скидывался никогда. Да и работничек из него – так себе. Но о мертвых, как говорится, или хорошее, или ничего. Так что, – говорит, – ничего говорить не буду, скажу только, что хороший он был человек, хоть и дрянь редкостная.

Потом засопел и отвернулся. А я в затылок-то Колькин, шрамами от бутылок порезанный, когда он в десантуре служил и бутылки о башку свою бил, смотрю. И вижу в том затылке глаза человеческие. Вижу, что стыдно ему. Стыдно, что харю начистил такому человеку хорошему, хотя и хорошим он не был, но, определенно – был человеком.

Я тоже расчувствовался. Как я расчувствовался – чуть слезу не пустил второй раз за утро! Даже надумал слова какие-нибудь написать, чтобы звучало красиво, и в стихах. Чтобы на могилке Тохиной их высечь. Я ж в школе какие стихи писал! Какие это были стихи! Литричка наша, как прочла – заплакала и вышла из класса. Прямо вся, целиком и вышла. Меня ж в школе звали Александр Юрьевич Гоголь! Нет, не самом-то деле я – Геннадий Иванович Портер. Для своих – просто "Иваныч" или "дядя Гена", как крокодил из мультика. Мамка "Генкой" кликала. А фамилия моя красивая, как пиво, от отца досталась. Тому – от его отца, деда моего, стало быть. Деду – от прадеда и так далее. Фамилия наша – это, можно сказать, фамильная ценность! У всех в нашем роду такая фамилия была.

А Александром Юрьевичем Гоголем звали, стало быть, в честь Пушкина, Лермонтова и Гоголя, которые, соответственно, Александром, Юрьевичем и Гоголем были. Я тогда, в школе, стихи на японский манер писал. Там они "танками" называются, что на нашенский переводится "Армата". Вот, послушай:

Душевно-то как! Сам плачу, как вспоминаю. Такие слова в граните высекать нужно, а литричка мне двойку поставила. От зависти. Оттого, что сама так в жизни не смогёт.

На третий день, как полагается, похоронили Тоху. В гробу лежал – как новенький. Лучше, чем при жизни был. Розовый, упитанный. Не то, что при жизни – бледный и тощий. Где он так харчануться-то перед смертью успел?

И в костюмчике новеньком, с иголочки. Сплошная красота! Я когда женился – у меня такого красивого костюма не было, как тот, в котором Тоху хоронили. Даже завидно немного стало, на тот костюм глядя.

Вдова – тоже, как полагается, рыдала, причитала:

– На кого ж ты меня, – говорит, – горемычную оставил, я ж души в тебе не чаяла, всех своих деток в честь тебя Антоновичами называла. Куда ж мне теперь, с ипотекой да тремя детями, деваться? Кто ж меня, такую, замуж-то возьмет?

– Ты, – говорит ей Колян, – успокойся, мать. Наоборот – очередь на тебя стоять будет. И ипотека уже есть – стало быть, брать не нужно будет, только подкрасить где да обои подклеить. И дети – тоже есть, заново делать не нужно, только этих умывать изредка, когда замараются сильно.

Так она пуще прежнего в слезы. Расчувствовалась от такой поддержки, какой не ждала.

Потом в заводской столовой, всем заводом, помянули Тоху. С супчиком, кутьей, водочкой. Сам начальник слова говорил, дескать, какой незаменимый человек был, работать – работал, а премий не просил, не то что даромеды некоторые. Мол, лучше б вы, сволочи неблагодарные, перемерли, а такой замечательный человек остался бы, работу работал и в тряпочку помалкивал. Все мечтал до пенсии доработать, чтобы бесплатно на пенсии на работу ходить. Зачем ему нужно будет зарплату получать, коли и так пенсия имеется? Такому работнику не только зарплату платить не нужно – нужно наоборот! За разрешение на работу ходить деньги брать. А то что ему там, на пенсии делать, кроме как со скуки киснуть? А тут, на заводе, и работенка всегда найдется, и коллектив душевный. Кроме тех, кто премии и прибавки к зарплате просит – в них ни души, ни совести.

Эвона как бывает! Был человек – и нету. Только карточка на доске почета осталась, черной ленточкой помечена. И строка в табеле, что вдове покойного тысяча рублей на похороны выдана.

Устал я на похоронах, намаялся. Это ж какую же силищу иметь нужно – столько раз стакан поднимать! Рука чуть не отвалилась! И то не все осилили, я одну бутылку с собой умыкнул. А чего добру пропадать-то? Там инженера всякие, бухгалтерия, кадры – задохлики сплошные. Они б, может, и выпили бы, да где им? Куда это интеллигенции вшивой с нами, с рабочим классом тягаться? Я-то весь день у станка стою, железки точу, силища в руках такая, что коровий рог в бараний завернуть могу. А они там – что? Сидят, бумажки с места на место перекладывают, ничего тяжелее ручки отродясь не подымали. Вот и откуда у них, спрашивается, сила? Уж если у меня рука устала – они, интеллигенты эти вшивые, тем более не осилят!

Колька – тоже молодец, тоже флян уволок. А Степен Ильич – целых четыре! Сразу видно – не зря жизнь прожил, набрался опыту. Наш человек, старой закалки. Заслуженный! Не даром у Ильича грамота почетная имеется. Сам, своими глазами видел – на стенке в рамочке висит. С золотыми буквами, росписью и печатью гербовой. Лично, директор завода, в день выхода на пенсию вручил. А грамоты за просто так не дают, тем более – почетные. Где тогда смысл в грамоте, если раздавать их направо и налево? Стало быть, ежели грамота есть – то человеку почет и уважение!

Так мы еще на скамейке в парке посидели, среди своих Тоху помянули, земля ему пухом, а хлеб – солью. Или не знаю я, как там правильно говорится, да днем с огнем кашу не испортишь.

Пришел домой я и сразу спать завалился, даже к Верке не приставал – настолько устамши был. И снится сон мне – дивный-предивный. Будто провели мне в гараж трубопровод с двумя краниками. Один краник откроешь – водочка потечет. Второй откроешь – солянка побежит, только успевай тарелку подставляй. И сидим мы в том гараже обычной компанией – я, Колян и Степан Ильич. Втроем, стало быть, без Тохи. Оно и понятно – откуда Тохе взяться, ежели он мертвый совсем? Да не так мертвый, как Ленин, который и ныне живее всех живых, а насовсем мертвый. Такой мертвый, что мертвее и не бывает, как мясо в колбасе.

Беленькой в стаканы набрали, солянки полные тарелки навалили, хвать – а хлебушка-то и нету! И как ты мне прикажешь солянкой без хлебушка харчеваться? Разве ж можно так – солянкой, да без хлебушка? Это ж как бутерброды с колбасой, но без хлеба. Вроде как – вкусно, но не хватает чего-то. Да и масло некуда мазать, коли хлеба нету, если только сразу на колбасу. Только не держится на колбасе масло, потому как колбаса жирная и масло – тоже жирное, вот и не липнут друг к другу. А на хлебушке отверстия специальные приделаны, чтобы что угодно положить на него можно было – и прилипнет намертво. Хочешь – масло, а хочешь – горчицу. Да хоть медом намажь – все одно, на хлебе лежать будет и никуда не денется.

Стало быть, начали мы кумекать. Прямо там, во сне, думу думать. Я собой возгордился прямо! Это ж какой я мужик дюже умный, что не только наяву, но и во сне думу думать могу! Вот кого в начальники ставить нужно, а не всяких там Петровичей, которые в начальники лишь оттого пробились, что рожа круглая, как квадрат, и ушей из-за щек не видно. По уму-то давно никого в начальники не ставят, только по роже судят.

О том мы думу думали, кого бы за хлебушком отправить. Вдруг – глядь, Тоха пришел.

– Вот, – говорит, – мужики, я вам хлебушка принес.

Я еще подумал сперва – как Тоха мог прийти, ежели он помер? Вот же, схоронили только! А как внимательнее присмотрелся – нет, не живой он! Как есть говорю – мертвый. Бледный-пребледный, глаза – белесые, чумазый весь, словно в земле ковырялся. В свитере каком-то полосатом и шляпе дурацкой, с ножами вместо пальцев.

А я ж – мужик смекалистый! Сам посуди, что я придумал. У меня чекушка на кухне, в пенале заныкана была. А стопочки – в большой комнате, в серванте стояли. Так каждый раз мне приходилось, чтобы рюмаху пропустить, сперва в зал идти, рюмочку доставать, а после – на кухню, чтобы накатить. Неудобства сплошные, туда-сюда мотаться, только носки до дыр об палас изнашивать.

И вот что я придумал. Я стопочку одну взял, из серванта умыкнул, да в пенале, рядом с чекушкой, сховал. Чтобы туда-сюда не бегать. Сплошные удобства получаются! Достал, опрокинул рюмашку, да обратно убрал. Вот прямо там, на кухне, не сходя с места, достал и убрал. Это ж сколько времени экономиться стало! И паласу с носками износу меньше.

Кто бы еще, окромя меня, до такого додуматься смог бы? Да никто!

Так и в этот раз я сразу смекнул. Тоха оттудова, из могилы к нам пришел, хлебушка принес. Мог бы лежать себе, как честный человек, мертвеньким, ни в чем не утруждаться. Дудки вам! Почуял Тоха, что у товарищей беда и прямо оттуда, с кладбища, только что похороненный, пришел и хлебушка нам принес.

Святой человек! Одно слово – труженик. Работяга! Раз помер – мог бы лежать себе спокойненько, в ус не дуть, никто Тоху ни в чем обвинять не стал бы. Так нет же! И дня не пролежал, за хлебушком пошел.

Одно непонятно – куда костюм дел, в котором схоронили Тоху. Ох, знатный костюм был – у меня отродясь такого не было. Я даже на свадьбе в отцовском пинджаке гулял. Зачем он себе свитер этот полосатый напялил, да шляпу? Ежели костюмчик не по размеру был – так Тохе и не ходить в нем! Али там фасон не подошел? Так, опять же, перед кем там, в могиле, красоваться? Кто его там увидит?

Я тебе, положа руку на сердце, скажу, что мертвецов недолюбливаю. С садика еще. Мертвецов недолюбливаю и рыбу. Рыбу у нас в садике так погано готовили – в рот не возьмешь. Так и прикипела ко мне нелюбовь к ней на всю жисть. Я с тех пор от рыбы одну икру люблю, ложкой из банки лопать готов. А чтобы всю рыбу, да целиком – в рот не возьму.

А мертвецами нас не кормили – ты не подумай. То Вадик с соседней кроватки историю мне жуткую рассказал. Как сторожу в детском садике голову оторвали… кто там и зачем оторвал – не вспомню уже, хоть убей. Сколько лет-то прошло? Но то, что сторож без головы был – был такой факт.

И вот ходит он с тех пор в сончас по коридорам, деток подлавливает, кто по нужде в сортир пошел, и у них головы отрывает. К себе примеряет – подойдет, али нет. Коли не подходит – так выкидывает сразу. Мол, не то, не моя голова. Это он так свою оторванную голову ищет. А где та голова, что при нем с рождения была – того тоже не знаю. Может, и не было у него никакой головы, так он без нее и жил. Непонятно, правда, куда он есть без головы мог, если рот к голове приделан? Получается, была у него голова, иначе есть некуда было! Без еды-то ни один человек не проживет!

Вот с тех самых пор я и не люблю мертвецов. Так сильно не люблю, что как-то раз даже под себя сходил, чтобы в уборную не ходить в сончас.

Но то – чужие мертвецы, посторонние, мне незнакомые. Я ж того сторожа живьем не видел никогда! А Тоха – свой человек. Сколько лет на одном заводе оттарабанили! Тем более – хлебушка принес. Не будет же он нам головы рвать!

Мы стульчик ему подвинули – дескать, присаживайся, гостем будешь. Стопочку налили, чтобы с ним же, за его же упокой и выпить. Тут вновь хватились – ножика-то нету! Оно и понятно. Кто ж о ножике подумает, ежели хлебушек забыли? Да и зачем нам ножик, без хлебушка-то? Не солянку же мы им резать будем! А руками хлеб негоже ломать. Это ж хлеб – всему голова!

И еще раз нас Тоха выручил.

– Не беспокойтесь, – говорит, – мужики, у меня ж вместо пальцов лезвия.

Да как хвать свой лапишей по булке! Четыре ломтя как по линейке отрезал! Да я по рюмкам в жизни так ровно не разливал, как Тоха хлебушек порезал! А за то, что по рюмкам разделишь не поровну, обделишь кого – за такое и в морду дать могут. За то, что хлебушек не так порезал, на моей памяти в морду никому не давали, а за то, что водкой кого обидел – за такое по морде легко отхватить можно. Легче, чем не отхватить!

Только в хлебушке том, под корочкой, вместо мякоти, всякие гады оказались. Черви, жуки мерзкие, тараканы. Одно слово – сколопендры. Вмиг по столу разбежались, одни – в солянку полезли, другие – стопочки с водочкой облепили. Я еще подумать успел – вот же как жизнь-то устроена! Вроде – твари ползучие, а ничего человеческого им не чуждо. Тоже выпить да закусить хотят. Даром, что нелюди… а как присмотрелся – так лица-то у них у всех человеческие! Как у Тохи-покойничка, один в один!

Тоха еще и зубами своими лошадиными скалится и приговаривает:

Вот сразу видно, что не в нашей школе Тоха учился. Там-то складнее стихи складывать учили. Да чего я тебе рассказываю, я ж тебе уже читал свое. Стихи писать – это ж чувствовать нужно! Вот я почему про осень писал? Нет, тут спорить не буду, мыслю у Пушкина стырил – тот тоже писал про осень. Но еще оттого я про осень писал, что сам ее пережил, прочувствовал. А как можно писать про то, про чего не знаешь ничего?

И тут бзделовато мне стало. Потому что подумалось, что Тоха намякивает на что-то. На что – я так и не понял, но определенно на худое что-то. И слова вот эти – про то, что резать нас собирается, тоже ничего хорошего не сулят.

Гады, опять же, эти. Для чего природой так задумано, чтобы человек – человеком был, а таракан – тараканом? Да чтобы у человека людское лицо было, а у таракана – тараканье! А ежели у таракана лицо людское окажется – это как-то совсем неправильно. Колдунство какое-то!

Лишь подумал так – и проснулся сразу. Пот по мне течет, майка – мокрая вся, подушка – тоже. И простыня – хоть выжимай. Поначалу подумал, что обделался, как тогда, в садике – но нет. Бог миловал. Рейтузы сухие остались.

Как вспомнилось, что мне снилось – так вообще чуть кони не двинул! Тьфу, пакость всякая! Приснится же такое! От таких снов и давление сделаться может, а в моем возрасте от давления ничего доброго не жди!

Хотел бы я сказать, что остаток ночи спал хорошо, но не могу. Потому что плохо спал, а не хорошо. Так зачем мне говорить, что я хорошо спал, коли плохо спалось? А как оно еще спаться может, когда страсти такие снятся? Страшнее только в школе сны снились. Типа, прихожу я в школу, а на меня все недобро так поглядывают, да пальцем показывают. Хвать! А галстук-то пионерский, только выстиранный, я погладить-то забыл! Так в мятом и пошел на уроки! Ох, стыдоба-то какая! В холодном поту просыпался. Едва заикаться не начал, да батя от таких снов народным средством меня вылечил. Каждый день на ночь по стопарику наливал. А много ли мне там надо было? Вот и спал я после стопарика, как убитый, никаких снов не снилось.

Поутру еле проснулся и на завод почапал.

На работе Димка еще привязался, как банный лист. Тот, который с конверторного. Да помнишь ты его – он еще на День Металлурга едва в фонтане не утоп. Лоб здоровый, только пить не умеет, не чета мне! И плавает – как рыба. В смысле – под водой плавает. По дну, как сомик ходит. Сомиков не видел? Так ты к Людке сходи, у ейного сына аквариум стоит, вот в том аквариуме сомиков – пруд пруди. Наглядишься!

Колька-то – молодец, он каждый год на второе августа в фонтане купается. Ему без этого дела никак нельзя. Их же там, в десантуре, не только бутылками себя по голове бить учат, но и в фонтанах плавать. Колька сам, лично, рассказывал мне, что на полчаса дыхание задержать может. Это на случай, если их из торпедного люка на подводной лодке на Америку запустят. Так они, всей десантурой, через торпедные люки до берега доплывут. Чтобы подводная лодка не всплывала, значит. Чтобы американцы, чтоб им пусто было, нашу лодку не обнаружили. Она ж, лодка-то эта, ядерная, с секретными документами на борту! Их там и бумагу есть учат, чтобы документы эти уничтожать. Потому паек военный в картонные коробки упаковывают. Чтобы на картоне тренировались. Ежели картон сжует, то бумагу – и подавно страскают.

А на заводе – не, ничему не учат. Зачем, скажи мне, сталевару какому под водой не дышать? Или бумагу жевать? Ни к чему нам это! Если б было надо чтобы работяги под водой не дышали – то прямо там, на дне морском, завод бы и построили. Да только зачем его там строить? Там же вода – весь огонь в печах зальет, железо плавиться перестанет. Нет, я, конечно, не спорю – сейчас всякие головы светлые есть, много чего придумали. Одного лишь не придумали. Как в столовую под водой ходить? Там же борща половником не подчерпнешь, чтобы в тарелку налить. Потому что непонятно – где борщ, а где вода морская. А ежели работягу в обед не кормить как полагается – он и работать не сможет. Потому что от еды в желудке тепло начинается, а тепло, как тебя, поди, в школе учили – вверх стремиться. То бишь -в голову. Вот оттуда-то мысли в голове и появляются, что тепло из желудка в мозг попадает. Оттого мы все, заводские, шибко умные. Что обед никогда не пропускаем! И по пятницам возливаемся. В воде ж тоже градус есть, а, стало быть – тепло. Целых сорок градусов! Когда на улице столько жары бывает – на железе яйца жарить можно. Вот и после водки яйца жарить можно, прямо внутри человека. Но не жарют. Оттого не жарют, что непонятно, как потом доставать оттуда.

Так вот Димка этот – скотина, чтоб глаза мои его не видали, про штукарь вспомнил, который я у него в прошлом годе занимал. Весь день за мной ходил и нудел, чтобы я тот штукарь вернул. Вот где там совесть-то у человека? И без него башка трещит, что разваливается, так он еще и ходит с нудением своим, как нудист. Нудит и ходит. Ходит и нудит. Никакого покоя от человека нету! Я ж не хожу за ним, не требую, чтобы он штукарь свой обратно забрал, а он – наоборот. Ходит и требует. А я не для того штукарь у него брал, чтобы взад вертать! Пьяный был Димка, это как раз в прошлом годе, когда из фонтана его доставали. Я-то понадеялся, что забудет он про тот штукарь. Нет, не забыл! Записал, что ли, у себя где?

И не для себя я занимал, а на благое дело – обогреться после того, как из фонтана его вынимали. Ежели не согреться после такого дела – так и захворать можно. Про врачей-то я тебе уже сказывал, вон – Тоху со света сжили, с такими врачами лучше и не хворать вовсе.

Вечером уже, после смены, иду я по проходной, глядь – а там Колька стоит. И лица на нем нету.

– Спал, – говорит, – плохо. Потому что сон жуткий приснился. Будто сидим мы в гараже, водочку и соляночку из краников наливаем, а хлебушка-то и нету! Вдруг Тоха приходит и хлебушек приносит…

Точь-в-точь, как у меня было, все рассказал. И про свитер полосатый, и про шляпу дурацкую, и про ножи в пальцах, и про червей со сколопендрами. Даже стишок тот бездарный упомнил. И согласился тоже, что мои стихи не в пример лучше. Казалось бы – суровый мужик, десантник, а толк в искусстве знает. Тянется у человека душа к прекрасному, а за прекрасное, как говорится, и выпить не грех.

Смекнули мы, что нам один и тот же сон снился. А как иначе? Ежели я в том сне был и Колян в том же сне был, то сон-то, получается, на двоих! Оттого мы обои и не выспались что раньше нам каждому свои сны снились, то теперь – один на обоих. Вот и не выспались, что на каждого по половине сна пришлось!

После покумекали – так и Ильич там, во сне был. Смекнули недоброе. Степану Ильичу позвонили – и он сразу все подтвердил. Дескать, был сон. И краники были. А вот хлебушка-то в его сне не было! И тоже Антоха пришел с хлебушком.

Тут-то совсем все ясно стало. Я ж не зря две тарелки борщу и пюрешку с котлеткой навернул в обед в столовке. Тепло-то от пуза в голову дало и умные мысли появляться начали.

Вот мы и не выспались, что один сон даже не на двоих, на троих был. Я того не ведаю, снятся ли сны покойникам, али нет, но если снятся – то, получается, и Тохе тот же сон снился! Это вообще по четвертинке на брата пришлось! Куда такое годится? Так, на четверых, чтобы выспаться, вообще с утра до ночи, сутками спать нужно! И то не выспишься, потому что сутками спать не выйдет. Хоть ты как вертись – кушать тоже надо, а, чтобы покушать, просыпаться придется. Вот и не выспишься так никогда!

Это Тохе без разницы – он лежит себе в могиле, в костюме с пинджаком, и поутру никуда не собирается. А мне с Колькой на завод надо. Степан Ильич, хоть и на пенсии, но тоже без дела не сидит – каждое утро ходит на почту ругаться. И не оттого, что характер сварливый, а оттого, что не женат и женат никогда не был. Была б баба дома – можно было б прямо дома, никуда не выходя, поругаться. А раз своей бабы нет – вот и приходится человеку по чужим бабам ходить, чтобы поругаться.

Решили мы еще немного покумекать, да пивку холодненького взяли, чтобы кумекалось лучше. Потому что холод – он тепло вытесняет. Оттого в горах всегда холоднее, хотя они и выше, а, стало быть, к солнцу – ближе. Оттого, что там снег лежит и тепло все вниз вытесняет. Вот до чего природа додумалась!

И холодильник таким же макаром работает – для того в него лед и положен, чтобы весь жар даже летом выходил из него, а холод – оставался. Чтобы водочка, когда ее в холодильник ложишь, всегда холодная была.

Так и от живота, в котором две тарелки борщу и пюрешка с котлеткой, тепло быстрее до головы подниматься начнет и думаться лучше станет.

Распили мы на двоих полторашку и сразу все поняли. Чтобы высыпаться по ночам как следует – нужно, чтобы сны нам разные снились. Условились, что ежели снова один сон всем сниться будет – сразу просыпаться начнем и другие сны смотреть. Какие угодно, только чтобы не про баб голых. Хотя Кольке-то хоть про что сны смотреть можно, он – парень холостой, а я – человек женатый, мне нельзя сны смотреть про баб голых, а то как я потом Верке в глаза глядеть буду?

Сперва сны про баб голых, а после – этими же руками, стряпнину Веркину есть буду? Нехорошо это. Не по нашнему. Не по православному как-то.

Это Ильичу хорошо, ему все равно – с бабами сны, али без баб. Потому что, хоть и холостой, но бабы в его возрасте Ильичу без надобности. Разве только поругаться, или чтобы форточку закрыла, чтобы не дуло оттудова.

Оно ведь как говорится? Хоть и баба с возу, а языком трепать – не мешки ворочать. Вот так оно говорится, да не всегда делается.

Условиться, что не будем в одном сне друг другу сниться – это мы, конечно, условились. Да только той же ночью, едва я почивать лег, опять приснилось же!

Приснилось, будто выходим мы с Колькой с проходной, с нашнего заводу, и почапали на автобус. Я сперва и не понял даже – с чего это мы на автобус поперлись, коли нам до трамвая ближе? Чудно как-то! Главное, до трамвая – рукой подать. Только с проходной вышел – и на тебе, трамвай. Хоть направо ступай, хоть налево – везде трамвайные остановки. А до автобуса два квартала пилить, да все в гору, да все по жаре. Вот и попробуй, разбери, с какого перепугу мы на автобус поперлись.

Только все то – сон! Во сне-то особо не выбираешь, на трамвай чапать, или на автобус. Что снится – туда и идешь. Хоть океан тебе во сне выдуть придется, все одно – до дна его вылакаешь. Потому что полагается так. Только в туалет с того океана бегать не придется, потому как все, что во сне происходит – во сне и остается.

Порой обидно даже случается. Вот приснилось мне давеча, что дырку в заборе, что на заводе нашнем, что пять лет назад заделали, обратно разделали. Да помнишь ты ту дырку – сквозь нее половину завода вынесли. Медяху, люминьку, латуньку – все таскали. Ох, время было – горя не знали, на что выпить – никогда заботы не было. И прямо там, за забором, приемку устроили. Натаскал медяхи, сдал в приемку – все жить легче становилось. Чудно получается? Чудно! Медяху таскать – дело не легкое, а жить – все одно – легче становилось!

Прямо оттуда, от приемки, в ларек все шли. Вот начальник-то у нас – глупый человек! Распорядился заделать ту дырку. А зачем? Зачем, спрашивается, ее заделывать, коли она всегда там была? Ладно б с чужого заводу мы таскали – то понятно было бы. Это – чужое, а чужого – не тронь. Так мы ж со своего, родного заводу, наше же, собственное добро и таскали! Мы тогда за зарплату, разве, на завод работать ходили? Да все мужики бесплатно вкалывать готовы были, без всякой зарплаты, только дырку в заборе не трожь. Хоть бы платным вход на работу сделали – все равно работать ходили бы. Так нет же! Заделали дырку, будто она мешала кому. А от той дырки одно добро было! Как дырку заделали – никакой радости в работе не стало.

Так я в том сне, как увидал, что дырку в заборе обратно разделали, шибко обрадовался. Медные провода с завода прямо мешками в гараж таскал. Удивлялся еще – столько тяжестей перетаскал, а спина так и не заболела. Чудеса! Раз десять туда-сюда смотался, столько натаскал, что ворота гаражные еле запер. А потом как проснулся… и понял, что мне все то во сне привиделось! Теплилась еще надежда, ой, теплилась, что не просто так я во сне надрывался. Портки напялил и прямо в тапках в гараж побежал, проверять. И что ты думаешь? Пусто! Ничегошеньки нету! Знаешь, как обидно стало? Что я всю ночь, пока спал, трудился, а утром ничерта от трудов тех не осталось. Обида такая взяла… и я прямо с утра дерябнул. Чтобы не так обидно было оттого, что обидно стало.

О чем это я? Ах, да!

Там, на остановке автобусной, нас уже Ильич поджидает. И опять, главное, непонятно – чего он в такую даль от дому до заводу перся, чтобы с нами встретиться? Мы ж с Колькой все равно в ту сторону собирались! Мог бы и там поздороваться, коли совсем уж невмоготу стало!

Поздоровкались, значит, и в автобус все втроем сели. Это мне еще сразу подозрительным показалось – время как раз людям с работы возвращаться, а народу в автобусе – вообще никого! Хоть шаром покати! Вымерли все что ли? Непонятно!

И автобус катит так бодро-бодро. На остановках нигде не останавливается, знай – по дороге наяривает.

– Не те, – говорит Ильич, – автобусы стали, что при коммунистах были. Вот в мои-то годы все автобусы полнехоньки были, яблоку упасть негде. На подножках люди стояли, лишь бы на автобусе прокатиться. А теперь – погляди-ка! Такие автобусы стали, что и кататься в них не желает никто, одни мы, втроем, горемычные едем. Даже на ногу никто не наступит, поцапаться не с кем. Так, – говорит, – на душе от пустоты этой пусто стало, что нужно выпить. Всенепременно – нужно! А у меня, как раз, чекушка с собой имеется!

– Да ты что, – говорю, – не положено ж в неположенном месте!

Тут Колян нашелся:

– Так это, – говорит, – почему не положено? Это оттого, что не у каждого с собой чекушка припасена. Смотреть все будут и завидовать, слюной захлебываться. А как кто насмерть захлебнется? Оттого и не положено, чтобы грех на душу не брать! А нас тут всего трое – кто увидит, ежели глядеть на нас некому?

Короче, уговорили меня. У Кольки конфетка в кармане завалялась. Это кому лакомство, а кому – закуска! С фантиком конфетка! Конфеткой-то единожды закусить можно, а фантик так шоколадом пропитался, что хоть на две бутылки растянуть его можно, по кругу пустить, занюхивать.

Устроились на креслах мягоньких автобусных и хотели было употребить, да не тут-то было! Автобус этот, шельма, везет как дрова! На каждой кочке прыгает! Тут или все зубы себе горлышком повышибать, или пролить ее, родненькую, на пол на грязный. Оно, конечно, так-то оно так, водка любых микробов убивает, да не с моей спиной на карачках ползать, с пола ее слизывать. Меня ж врачи еще раньше, чем Тоху, своим лечением здоровья лишили. Хорошо хоть, что в гроб совсем не загнали.

– Мил человек, – кричу шоферу, – ты езжай потише! А то здесь люди уважаемые не могут своим законным правом воспользоваться – употребить после смены.

И вдруг дверь водительская открывается и выходит оттудова Антоха собственной персоной. Снова без костюма, в коем его схоронили, в кожанке какой-то, цепью железной подпоясанный, вместо рожи – череп, а в глазах – огонь. Главное, рожи-то и не видно, вместо рожи – череп, но я как-то сразу понял, что это – Тоха.

– Не извольте, – говорит, – беспокоиться, сейчас до Аду доедем, там и выпьете.

Вот теперь-то я и понял, почему мы во сне этом проклятом не на трамвае поехали, а на автобусе! Трамвай-то только по рельсам кататься может. А рельсы только от депо до депо проложены, в Ад никто рельсы не стал строить, потому что там – пенсионеры сплошные. А куда им, из Ада, кататься? Все, что им нужно – почта, поликлиника, так это – все там, в Аду есть. Так что как ни пыжься, а до Ада трамвай не дойдет, без рельсов-то.

А автобусу никакие рельсы не нужны, он без них по дорогам катается. И на автобусе куда хошь доехать можно. Хошь – в Ад, а хошь – вообще в Америку. Только до завода не доехать, потому что еще два квартала пешком пилить придется. Я уж, грешным делом, подумал, что секретный какой-нибудь он, завод-то наш. Что трамвай до него проложили, а автобус, из секретных соображений, пускать не стали. Чтобы из Америки никто в наш завод не катался.

Бзделовато мне стало, как Тоху увидел. Вспомнил, что условились один сон на всех не смотреть, чтобы высыпаться хорошо. Да и в Ад ехать никакого хотения у меня не было. В Аду ж пламя адское, там водочка мигом степлится. Только кто ж ее, теплую, пить любит? Это негры в Африке – они привыкшие, у них всегда жара. А я – мужик уральский. Ты мне соляночку горячую подавай, а водочку – остуженную. Этот балбес еще б вскипятить ее придумал!

И очереди там, в Аду. Потому что там – пенсионеры. А где пенсионеры – там везде очереди.

Короче, понял я, что в этом сне выпить так и не получится и пошел просыпаться. Так сильно проснулся, что с кровати грохнулся. Прямо на пол грохнулся. Вот нет, чтобы вбок грохнуться, где спинка у дивана мягкая и не больно было бы – нет же! Грохнулся прямо на пол. Бок потом долго ныл и синячина на ребрах был.

Походил, помаялся. Почаевничал немного. И опять спать пошел, теперь – чтобы только одному мне, свой собственный сон приснился. Ладно, еще на Кольку с Ильичем я согласен, особенно, ежели у Ильича еще одна чекушка припасена окажется, но только чтобы без Тохи.

И как заказывал! Опять все втроем в мойном сне собрались, на моей даче, что Верке от бабки досталась, которую мы давно продали. Так, с тех пор, моркошки-картошки нету в гараже. Рюмочную мы там устроили. А коли дачу не продали бы – так и жил бы, трезвенником, без радостей в жизни. И тут, в этом сне – снова стол накрыт. И опять – с водочкой.

Что ж ты делать-то будешь? Ежели в каждом сне водочка сниться будет – так и алкоголиком недолго сделаться! Сопьюсь же! Нет, я выпить не против – ты меня знаешь. Но зачем в таких-то количествах? Нам, посередь недели, чекушки на троих за глаза хватило бы! А тут ящик целый! Чтобы нам втроем, во сне, ящик целиком приговорить – пару дней без перерыва спать придется!

Тоха, опять же, тут как тут, в балахоне белом, до пят. И волосища успел отрастить себе, прямо до пуза.

– Ты, – говорит, – дядя Гена, не переживай, не сопьешьсу. Во сне пить можно и даже нужно. Польза даже в том есть. Почитай – всю ночь пил, а поутру – никакого запаху нету! И денег никаких тратить не нужно, потому как тут, во сне, за все уплачено.

– А как ты, – говорю, – так, что я только подумал, а ты уже обо всем знаешь?

– Так это, – отвечает, – все оттого, что я в ваши сны проник и отсюда, через сны, месть мстю. Потому что из-за вас я горсть таблеток выпил, от которых мне смерть наступила. Я ж думал, что вы – люди пожившие, опытные, худого не посоветуете. А оно – ишь как получилося!

– Так мы, – говорит Степан Ильич, – теперь, получается, люди не только пожившие, но и тебя пережившие!

– А вот это, – хихикает Тоха. – Пережившие или нет – мы еще поглядим!

– А ежели, – Колян говорит, – я тебе, морда наглая, снова в морду дам?

– Не надо мне в морду, – Тоха отвечает, – давай, лучше, в шахматишки перекинемся. Ежели я победю – души ваши заберу. А ежели вы победите – хрен с вами, отстану.

– О! Отчего б и не сыграть, – говорит Колян. – У меня по шахматам коричневый поезд, между прочим. Я тебя, как сынка, одной левой уделаю!

Колька с Антохой-покойничком фигуры расставили, жребий кинули. Коляну достались черные, а Тохе – бубновые. Мы, значит, со Степаном Ильичем, рядом устроились, смотрим, за Кольку болеем. А то как же? Он же не только на свою душу, но и на наши играет! А тут без поддержки никак нельзя!

Только, хоть и поезд у Кольки коричневый по шахматам – чую, проигрывает он. Тоха одной пешкой все фигуры Коляна повыщелкал. Тот прямо взвыл!

– Ты, – говорит, – чего творишь, нечисть проклятая, пешки так ходить не могут! Они только вперед-назад ходют, а у тебя – как блоха по доске мечется!

– Все, – говорит Тоха, – могут, потому как у меня пешки – бубновые, а бубны – козыри.

– Ах, так! – говорит Колька. – А ты глянь, кто там идет – не твоя ли вдовушка?

И стоило Антону отвернуться, Колян сразу все его фигуры-то своей лапищей с доски и смахнул. Осталось там – тьфу. Пара пешек да слон крестовый. Покойничек к доске повернулся, а там положеньеце аховое. Колька еще и лошадью своей как грохнет! И кричит:

– Все! Рыба!

Тоха посмотрел, репу почесал, да отвечает:

– Какая ж это, – говорит, – рыба, коли у тебя – собака?

Глядь! А вместо лошади у Кольки и впрямь собака! Мелкие такие, бесявые. Да ты видел. Не мохнатые, как барбос, а лысые. Меньше кошки! Тявкает так противно, а сама трясется от страха, вот-вот под себя напрудит.

– А у меня, – говорит Тоха, – натуральный флеш-рояль! Вот, сам гляди. Две пешки и слон на доске, да в рукаве три короля. Стало быть – я победил! Готовьтесь, – говорит, – тринадцатого, в пятницу, приду и выпью ваши души.

Сказал так, хлопнул-топнул, да пропал в тот же миг. А Ильич как затрещину треснул Коляну со всей дури, едва зенки не вылетели.

– Что ж ты, – говорит, – брехал, что шахматами играешь, как Шостакович? Все наши души проиграл!

– А я, – Колян отвечает, – чего? Я – ничего! Это все он, падла! Шахматы у него крапленые, вот и обыграл меня!

Пригорюнились мы тута. Тринадцатого, пятница – это ж в аккурат на следующей неделе! Я, хоть и в высоких материях не силен, но о назначении души наслышан. Человек без души – это ж уже и не человек вовсе, а как рыба. Потому что пьет человек только тогда, когда душа просит. А ежели душа не просит – то трезвенником становится, как рыба в воде. Вроде как, чего пить – в достатке вокруг, пей – не хочу, а пить-то и не хочется!

И только я так подумал – петухи запели. Стало быть, утро наступило, на завод пора собираться.

В пятницу мы вновь все собрались. На прежнем месте – в мойном гараже. Хотели втроем встретиться, дабы перетереть это дело хорошенько, покумекать, как следует, как нам с покойным товарищем дальше быть. Так нет же! Упырь этот Димка за нами увязался. Прицепился, как банный лист со своим штукарем! Хоть и грешно так говорить, но лучше б Димка ласты двинул, нежели Тоха. От Тохи, пока живой был, вреда меньше было. Вот это как помер – да, тут спорить не буду, одни головные боли от него. А пока живой был – никаких головняков не было.

– Я, – говорит Димка, – хоть и не деньгой, так закуской и беленькой весь долг с тебя выпью!

– Это, – говорю, – все оттого, что ты – нищеброд!

– Это еще почему, – говорит, – я – нищеброд, когда долг ты не отдаешь?

– Так то правильно, – отвечаю, – что долг не отдаю. Я его почему не отдаю? Не оттого что денег нет, а оттого что не хочу с нищебродами связываться! Коли у тебя деньги были бы – ты б плюнул на тот штукарь и растер бы. Потому что не деньги для тебя штукарь был бы! А ты ходишь за мной по пятам и из-за своего штукаря трясешься! Оттого что для тебя штукарь – сумма! Я теперь из вредности долг не отдам тебе, потому что знаться с тобой не хочу!

Ей-Богу, лучше б отдал! Мы-то думали, что это Тоха – проглот. А вот дудки! Тоха, хоть и жрал в три горла, зато пил всего ничего – что канарейка чихнула. Димка в одного флян вылакал! Вылакал и не поперхнулся! Так, мало того, что вылакал – так еще и зенками своими зыркает, ищет, чего б еще вылакать. Еще и бутерброды хватает лапищами своими огромными, руками давит, чтобы площе были, стало быть – чтобы помещалось больше, и в утробу свою пихает бездонную. Куда в него, в одного, помещается столько? Да любой нормальный человек давно по швам разошелся бы, а этот – жрет-пьет и не краснеет, будто для него для одного все куплено было!

Опечалились Колька с Ильичом. А куда деваться? Как говорится, пусть и рожа крива, а долг платежа требует.

Димка брюхо набил, на кресле откинулся, ремень расстегнул, чтобы пузо на колени вывалилось, и лежит себе, похрюкивает, нас не замечает. Да и зачем ему нас замечать, коли в одну ряху столько стрескал? Там, если от штукаря чего долгу моего и осталось – рублей сто, не больше.

А мы думу думать начали. Как из всей этой оказии выбираться, чтобы все свое при себе осталось.

И тут Степан Ильич вспомнил, что обращался давеча к шаманке одной. Или шаманихе – я грамоте не сильно обучен, не знаю, как сказать правильно. Да ты не подумай, Ильич – человек советский, еще той, старой закалки, во всякую чертовщину не верит. Но уж больно в лотерею хотел выиграть. Там ты видал какие деньжищи дают, если все циферки правильно угадаешь? То-то! Вот так выиграешь один раз в лотерею – и все, можно в жизни не работать больше. Делов-то там – тьфу! Циферки угадать! Только ты попробуй, угадай эти циферки!

Вот и Ильич больно выиграть хотел. Не потому выиграть хотел, что на халяву падкий, а потому что человек он заслуженный. Грамота у него почетная имеется, да я говорил уже. Стало быть имеет право в лотерею выиграть и не работать никогда больше. Это сейчас Ильич на пенсии и не работает, а тогда еще на пенсии не был, но уже тогда на пенсию шибко хотелось.

Да только покупает билетик – и не выигрывает! Другие выигрывают, их потом в телевизер приглашают, а Ильич – не выигрывает! Он уже по сто билетов каждый раз покупал – и все не выигрывал! Бесовщина же! Не бывает такого, чтобы честный человек не мог в лотерею выиграть! Тут либо мошенство, либо колдунство какое, третьего не дано. Ворюги ж всякие выигрывают в лотерею, а Ильич – хоть ты тресни, никак не сподобится.

Тогда пошел Ильич к шаманихе этой… и что бы ты думал? Сглаз на Ильиче оказался! Древнее родовое проклятье! Все то от золота. Все зло в золоте, чтоб ты знал! Оно ж ауру в себя впитывает того, кто его носит, а как человек помирает и по наследству передает – наоборот, ту ауру излучать начинает. Оттого и называют его "метал презренный". Оттого и в древности всякие богатеи, у кого золота много было, мерли, как мухи. Сколько ж проклятиев на них из золота сыпалось! Не веришь – вон, на царей посмотри. Сколько их было – до сего дня не дожил никто. А уж у кого, а у царей золота было – хоть ужрись им!

Велела ему шаманиха все золото, какое есть дома, собрать и ей принесть, а уж она обряд проведет, какой надо, да закопает золото в потаенном месте, чтоб оно всю ауру в землю отдало и никому вреда не приносило. А как от порчи очистится – так сразу обратно вернет, все в целости и сохранности, только без порчи. Только погодить нужно, чтобы аура очистилась.

Ильич так и поступил. Кольца обручальные родительские, серьги бабкины – все той шаманихе снес. И что б ты думал? Году не прошло – выиграл в лотерею! Пусть всего двести рублей – но выиграл же! Не обманула шаманиха! А то ведь там тоже шарлатанов всяких хватает.

Я в жизни, до сего момента, только одного настоящего колдуна видел – Кашпировского. Он энергией прямо через телевизер банку воды заряжал. Я потом той водой от сушняка лечился. Во сто рал лучше помогает, чем простая вода, что из-под крана течет. Одно плохо – степлилась, пока до утра у телевизера стояла.

Степан Ильич тогда к шаманихе той пришел, чекушку да цветов в благодарность принес. А с золотом еще рано оказалось. Оно еще только начало ауру отдавать, очищаться, не время еще из земли выковыривать. Как совсем очистится – так шаманиха сама его Ильичу и отдаст.

Решили снова к ней обратиться, чтобы Тоху от нас отколдовала. Нет, прямо сразу, в пятницу, никто к ней не пошел. Зачем человека по пятницам беспокоить, тем более – под вечер? Хоть она и шаманиха, только тоже отдых ей нужен. А назавтра, в субботу, как проспимся, с утреца пораньше, часика в два, к ней и завалимся всей толпой. Пусть ворожбой шаманской все наши проблемы решит. Может, и спина у меня болеть перестанет – кто его знает? А то как я дивана-то грохнулся – так и болит с тех пор. Я и водкой растирался, и внутрь водку пил – ничего не помогает. А в поликлинику после того, как Тоху врачи со свету сжили, тем более идтить не хочу.

Только мы договорились обо всем, как сразу смрадом потянуло. Вонизьма страшная- хоть святых вон выноси. Подумали даже, грешным делом, что Димка во сне обделался. Он уж храпел к тому времени, что трактор, аж стены тряслись. Хорошо, что штукатурить их никак не собрался, а то точно штукатурка посыпалась бы.

Вдруг все понятно стало. Не от Димки то разило, а от Тохи. Он до того дошел, что уже не во сне, а живьем к нам наведался! Со своей обычной рожей – с той, с которой его хоронили, а не с черепом на харе. И в том же костюмчике. Ох, до чего ж костюмчик хороший был! А теперь – замызганный весь, в земле измаранный и порватый на рукаве. Разве ж так можно с одежкой обращаться? Одежку беречь нужно! А уж если похоронили в ней – тем более. Там же магазинов нету, другой негде взять. И башмак один где-то посеял, на левую ногу босый.

Скажу тебе как на духу – перетрухали мы знатно. Одно дело когда мертвяк во сне чудится, и совсем другое – когда вот так является. Я подумал даже, что перепили мы и уснули снова, все втроем – как были. Да нет, не бывает такого! Димка ж – тут, развалился себе, храпит, как ни в чем не бывало. Не бывает такого, чтобы человек и наяву, и во сне спал. Зачем ему во сне-то спать, если он и без того спит? Не для того ж нам сны сняться, чтобы и там, во снах, мы тоже спали?

Спасибо Кольке, тот первым очухался, так то понятно – он в десантуре служил, а у них нервы – как чугунные канаты.

– Ты рано, – говорит, – пришел. Мы на следующую пятницу условились, как раз аванс на заводе выдавать будут.

– Так я, – отвечает Тоха, – почему пришел? Потому я пришел, что в Аду холодильников нет, вся водка теплая. Напоследок посидеть с приятелями собирался. А вы никакие мне не приятели, а предатели. Я еще помереть не успел толком, а вы уже замену мне нашли – борова этого жирного с конверторного. Я теперь и его душу заберу.

Димка проснулся, зенки вытаращил. Глядит на мертвяка, наглядеться не может. Так то дело понятное, это мы уже привыкшие, а ему – в диковинку.

– Ты, – говорит Димке Тоха, – не переживай, я узнавал, там и для тебя местечко найдется. Правда, пузо ты себе отожрал – но ничего, стало быть, жиру в тебе много. Сгодишься сковороду тобой смазывать, чтобы других на ней жарить.

Тут Димка как подпрыгнет! Как подскочет! Завизжал, как баба и припустил со всех ног. Даже за выпивку и за компанию не поблагодарил, зараза. И не попрощался. Только пятками сверкнул. Откуда столько прыти в нем – непонятно. Боров боровом, а сдристнул, как ракета.

Ильич потом сказал про него – дескать, духовно бедный человек. И бескультурный. Оно и верно, откуда у человека культуре взяться, ежели в кармане нет ни шиша, из-за вшивого штукаря который день мне досаждает. Люмпен он и бестолочь.

Но мы – люди приличные. И, как место освободилось, предложили Тохе присесть, с нами выпить. Ну и что, что он мертвый? Мы – сидим, а он – стоит как истукан, невежливо как-то получается.

– Некогда мне тут с вами сидеть, – говорит Тоха, – мне еще к вдове своей наведаться нужно. Я еще ее каждую ночь кошмарю, за хорошую жизнь благодарю. Да вы тут тоже не расслабляйтесь, помните: осталось у вас семь дней!

Одно плохо – протрезвели мы, как Тоха пришел. Вот и зачем пили, спрашивается? Только водку с закуской зря переводили, один запах остался, а хмеля – ни в одном глазу. И денег с гулькин нос осталось, получка на той неделе была, а аванс – только на следующей. Какой же нам Тоха друг после такого?

Чтобы на троих сон снился, в котором мертвяк приходит – это уже дело привычное. Я уж как-то спокойней относится к тому стал. Да и выпивка, опять же, во сне халявная, да в хорошей компании, а утром никакого похмелья нету. Вот ежели б еще работа такая же была – во сне. Чтобы работал пока спишь, а за это деньги платят, да еще б стаж шел. Только зарплату чтобы не во сне платили, а настоящими деньгами. И стаж чтобы самый настоящий шел. Так и жить можно было бы! Да я б, может быть, тогда и на вторую работу устроился бы, чтобы одновременно за две работы спать! А то и за три разом!

Я б с тремя работами мигом Верке на шубу накопил бы, а то который год клянчит. Но сначала – себе на удочку, а опосля – ей на шубу.

Но этой ночью еще и Димка приснился, чтобы ему пусто было! Мне на заводе-то рожа его надоела, а он еще и во сне являться начал! Ладно там, с Тохой-покойником пообвыклись как-то, все же не чужой человек. А Димка и во сне в три горла жрал, разве что за пазуху не складывал хавчик. И деньги свои требовал. А чего там требовать, когда уже выжрал столько?

Утром еле проснулся. Не для того я спать ложусь, чтобы и во сне у меня долги требовали! Хоть вообще спать не ложись! Шары с утра продрал, помылся, побрился и поперлись мы к мандавошке этой… тьфу! К шаманихе.

Контора у нее в самом центре, в модном высотном доме расположена была. Такой там культур-мультур, все серьезно. Охрана, как у нас на заводе, только не такая строгая. Пропуска ни у кого не требует, только в журнальчик к себе записывает. Как я шаманку ту увидел – впервые в жизни пожалел, что женат был. Ох, до чего, скажу тебе, хороша была эта шаманиха! Одно слово – краля! Ноги от ушей, жопа – как арбуз… как два арбуза! Сиськи – натуральные бидоны, прямо на стол из кофты выпрыгнуть норовят. И все такая стройная, как тростиночка.

Я тебе так скажу: сколько веревочка не вейся, а волк, все одно – в лес смотрит. Даром, что женат я – и то все глаза на нее проглядел. Колька – тот вообще дар речи потерял. Так и зыркает на нее и облизывается, как кот на котиху. Правильно, он-то – мужик молодой, холостой. Ему такая баба в хозяйстве пригодится.

Шаманиха как Ильича увидала, так сразу говорит:

– Не время, – говорит, – еще золото отрывать. У меня индикатор специальный имеется, еще не все зло из него в землю ушло.

– Да подожди, – говорю, – со своим золотом. Тут другая проблема имеется. Но я тебе не олух какой-нибудь, дай сперва документики проверю, а то много вас, шарлатанов развелось, вот и разберемся, что ты за шаманиха такая.

Посмотрел – все чин чином. Бумаги у нее имеются, как полагается. С печатями, подписями. Ничего не скрывает, все на стене висит, в рамочках. А у меня с детства к бумагам с печатями и подписями большое доверие. Особенно к тем, что в рамочках. Вот у Степана Ильича тоже грамота в рамочке на стене висит. Не за просто же так она дадена! Была б липа какая – не стала б она ее на стену вешать, припрятала бы куда-нибудь. Да и собой больно хороша. Не может быть в такой красивой бабе зла быть. Я-то в чем-чем, а в бабах разбираюсь, у самого три штуки дома. Верка моя и две дочери были, пока замуж не выскочили. Кошка еще была, да та давно подохла.

И, вообще, я – человек жизнью наученный! Верю только в то, что потрогать можно. Вот бидоны ее потрогать можно. Я, правда, не трогал – поди, за такое и по морде схлопотать можно. Но бидоны натуральные, огромные, прямо перед глазами качаются. А ты свой интырнет трогал когда-нибудь? Вот и сиди, помалкивай!

Удостоверившись, что все взаправду, и краля эта – самая настоящая шаманиха, а не мошенка какая-нибудь, поведали мы ей беду нашу. Все, без утайки рассказали. И про то, как водку пили, и про то, как душегубы эти проклятые Тоху в могилу таблетками своими загнали. Особенно – про Димку, который, зараза, и во сне у меня долг требует.

– Так это, – говорит она, – кармическое проклятье. Обряд нужно проводить. Только обряд тот шибко сложный, свечу нужно из самого Вавилона везти. Специальную, черную, у нас таких не делают давно. Дорого обойдется.

– Вот страна пошла, – Ильич возмущается. – Раньше что угодно делали, при коммунистах не то что людей – собак в космос запускали, а нонче свечи колдовские – и те делать разучились! Скоро газеты, чтобы зад подтирать, в Китае брать начнем!

– Да ты, – говорю, – подожди, Степан Ильич. Тут деловой разговор начался. А ты, мать, не темни. Скажи точно, сколько в рублях встанет.

Я в денежных вопросах шибко грамотный стал, тут меня не обдуришь. Чего попало в магазинах не хватаю. Сперва подожду, пока со скидками продавать начнут – а там уж и хапаю, сколько влезет. Одних только кубиков куриных три коробки урвал за копейки, до конца жизни хватит!

– Так достала, – говорю, – эта нечисть, что любые деньги отдать готовы. Скажешь – тыщу, заплатим тыщу. Скажешь – пятерку, заплатим пятерку. Ты только смотри там, правильно колдуй. Тоху от нас отвадь, а то, что выпиваем мы во снах – это можешь оставить, против этого мы ничего не имеем.

И тут такую она цену заломила! Я столько денег в одном месте и не видал никогда. Вру – видал. Когда сад веркиной бабки продали. Тот, в котором моркошка и картошка росла. А после – никогда не видал. Пятьдесят тыщ захотела! И это – даже со всеми скидками Степану Ильичу. Как человеку заслуженному, с грамотой, как пенсионеру и как постоянному клиенту. Еще и акция у нее на выходных, для нас, специальная.

Я как прикинул, сколько бабла она гребет – во второй раз пожалел, что женился рано. С такой женой можно вообще не работать, только на диване перед телевизором лежать. А коли она солянку готовит, как моя Верка – то и вовсе мечтать больше не об чем!

Кольку, значит, пихаю локтем в бок, намекаю – не упусти, дескать, такую бабу. А сам думаю. Думаю, что пятьдесят тыщ – это дорого. Даже если на троих поделить – это по трети с каждого получается. Все равно дорого выходит.

Пригорюнились мы. Так и ушли несолоно хлебавши. Получается, недолго нам осталось жизни радоваться – ровнехонько до пятницы ближайшей. А там, что самое обидное – аванс выплачивают! А ежели у нас уже душей у каждого не будет – как же мы аванс отмечать будем? Ежели душа не будет просить беленькой? Через силу пить прикажешь? Уж лучше сразу в могилу слечь, чем через силу себя заставлять.

Ох, закручинились мы… как вдруг, на счастье, Димка позвонил. Верещит в телефон, как порось резанный.

– Я ж, – говорит, – думал, что мне с перепою почудилось. А нет – не почудилось! Глаз сомкнуть не могу, как покойник во сне приходит. Ночью и вы там все были, а днем лег прикорнуть – того хуже стало, один на один с Тохой остались. Так эта сволота все мне припомнил, даже то, как я ему пятихатку до получки занять отказался!

А то ты думал -один такой злопамятный, что про штукарь забыть никак не можешь? Вот и на тебя управа нашлась!

Тут-то мы и поняли! Чтобы один сон на всех не смотреть – нужно в разное время спать ложиться! Один спит – другие двое сторожат. Только как такое устроить – непонятно. Ильичу хорошо – он на пенсию давно вышел, может когда угодно спать. А нам-то с Колькой на завод днем выходить нужно! А на заводе кроватей нету, поспать негде. Не буду ж я, как собака, под столом в слесарке ныкаться.

Опять же непонятно, как там в одного я с Тохой вывезу. Он и Коляна в шахматы обыграл, а тот – десантник, с коричневым поездом по шахматам. Я даже в армии не служил потому как нельзя мне было, мамка запретила в армию идти, чтобы ей боязно за меня не было. Меня-то мертвяк мигом в Ад утащит!

А Димка все верещит:

– Делайте, – говорит, – что хотите, только кошмар этот от меня отвадьте. Что угодно просите – все сделаю, даже долг простить готов.

Да на кой мне твой долг прощенный, коли я его и так вертать не собирался? Мне на его долг прощенный разве хлебушка в магазине продадут? Деньги те потрачены давно, будто их и не было. И что там осталось с того долгу, когда столько уже выжрал?

Почесал я репу и к шаманихе снова метнулся.

– А сколько, – говорю, – тыщ будет стоить, если не с троих, а с четверых порчу снимать?

– Так это, – отвечает, – оптом получается. Еще и приглянулись вы мне, касатики. Особенно то ваш, что лысый, со свернутым носом. Сразу видно – полезный в хозяйстве мужик. Только него ради, в виде исключения, пущай будет шестьдесят тыщ.

Я и решил – пущай Димка за всех заплатит. Он все равно всю зарплату дома в коробку от башмаков складывает. Стало быть – деньги ему не нужны. Были б нужны – придумал бы, куда потратить. Верно Ильич про него сказал – духовно бедный человек, без фантазии. С фантазией любые деньги потратить можно, хоть мульон!

Репу еще почесал и шестьдесят тыщ пятьсот рублей Димке обозначил. Пятихатка – это сверху, нам, чтобы отпраздновать чудесное избавление. Потом уже сообразил, что нужно было не пятьсот, а шестьсот рублей сверху называть, чтобы сотку долгу вернуть.

Димка, буржуй недобитый, даже до конца не дослушал, разверещался пуще прежнего. Мол, мы его в это во все впутали, пущай мы и платим. А вот это не врите! Его силком никто с нами не тянул, в рот насильно горькую тоже не заливал. Сам пошел, добровольно. Мы еще и брать с собой не хотели! К тому же выжрал столько, сколько мы втроем в жизни не осилим.

В понедельник в заводской столовке Димка сам ко мне подкатил. Сперва – издалека. Дескать, хорошо гараж у меня сделан, стулья удобные, в кафешках такие же видел. Почем покупал? Потом интересовался, часто ли мы там бухаем. Я-то чувствую, что он клонит куда-то. Не люблю я всего вот этого, вокруг да около. Как по мне – лучше прямо, в лоб скажи, чем вот это все разводить да рассусоливать.

Так я ему прямо и сказал, в морду его наглую:

– Нет у нас таких денег, чтобы шаманихе платить, видать – помирать придется. Я-то – ладно, пожил. Степан Ильич – тем более пожил. Да и Колька мир повидать успел – два раза по путевке от завода в санаторий на автобусе катался, там из окна все хорошо видать. А вот тебя, Димка, жалко. Хоть ты и шибко приставучий, но мужик еще молодой, тебе бы жить да жить, а тут такая оказия приключилась, что хочешь – не хочешь, а жить-то больше не придется.

Димка прямо подпрыгнул сразу. Дескать, чего мы как не родные, столько лет знаемся, давай договариваться. Видать, вконец его кошмары одолели, да и что там Тоха ему во снах наплел – только сам Димка знает. Может, еще каких страхов нагнал – то мне неведомо. Димка ж в столовую не ходит, обеды с собой их дома таскает, а как пожрет – до конца обеда спать заваливается. Выходит, Тоха его по два раза на дню со снах достает – ночью и днем.

Скажу, как на духу, мне самому Димкина рожа постылая и наяву-то как кость в горле, а уж во сне-то видеть – вообще никакой радости нету. Только какой палец не укуси, а насильно сыт не будешь.

С кошмариками-то я уже пообвыкся. Одно меня печалило – зима близко. Тьфу, блин! Не зима, а эта, как ее там… пятница! Я ж и к душе своей прикипел всей душой. Почитай, почти полвека живем, душа в душу. Не хочется вот так, запросто, души лишаться.

Только Димка свои условия ставит. Мол, знает он, что деньги эти со всех требуют и сам за всех платить не собирается. А что денег у нас нет – так и это не беда вовсе. Чай, свои люди. Как своих-то не выручить? Готов в долг нам поверить, под расписочку.

Ага, нашел дурака! Он и без расписочки мне все ужи прожужжал своим штукарем, от которого сто рублев осталось, а уж с распиской – кто его знает, чего учудит? Может и в профком пойти, али того хуже – напрямую к Верке. А уж она-то всыпет мне перца по первое число за то, что с нечистой силой связался. Верка-то баба у меня суровая, разбираться не будет.

Случай давеча случился. Поехали мы на село к Верикным родителям, к моим, стало быть, тестям. А там собака на привязи сидит. Здоровая такая, черная, как негр. Собаку эту так и прозвали Угольком. Потому что когда маленькая была – совсем мелкая. А как выросла – так вымахала, как теленок. Какой она сейчас Уголек, когда как целый грузовик с углем стала? Только переименовывать поздно уже было, все к прежнему имени привыкшие оказались.

Начал я дразнить того Уголька. И что бы ты думал? Оказалось, это я думал, что тварь эта дикая на привязи сидит! А она ни на какой привязи не оказалась! Просто так, без привязи в конуре жила. Главное, говорят еще, что собаки шибко умные. Откуда там ума-то, в конуре жить? Ладно бы на привязи была – деваться некуда. А без привязи я б точно в дом убежал. Там и тепло, и сухо.

Как на меня скотина эта кинулась… ох, страху было. Едва успел на забор заскочить. И то за зад зубами куснула, портки порвала. Так Верка, когда портки зашивала, как на меня ворчала. А я-то при чем тут, спрашивается? Я сам себя, что ли, за зад укусил и портки порвал? Все Уголек этот, чтобы ему пусто было! Так ты иди, Угольку и высказывай, раз он такой умный. Мне-то зачем терпеть все это?

К среде Димка сдался. Даже отощал манехо от нервов, штаны на пузе держаться перестали.

– Вот, – говорит, – вам деньги, дармоеды. Только к шаманихе этой вместе пойдем. Прослежу там, чтобы все по закону было, а то знаю я таких дурней, как вы. Дураки вы все и уши у вас холодные. Облапошат вас – и ничего не останется. Ни денег, ни пользы.

А нам-то жалко что ли? Заметь – опять силком его никто не тащил, сам вызвался! Так потом, ежели чего, пусть на себя и пеняет! Явились мы к бабе той уже все вчетвером. Димка как окорока ее и бидоны увидел, так шары выпучил, даже заикаться начал.

– Я,– говорит, – за всех плачу. Давайте мне договор, квитанцию – все, как полагается.

– Извольте, – говорит шаманиха, – пожалуйста.

И ножичек достает. Крохотный такой, с ладонь. И острый – как бритва! Она этим ножичком – тиньк, и волосок прямо в воздухе пополам порезала. Затем палец себе уколола и давай кровью бумагу мазать.

– А это еще, – говорит Димка, – зачем такое?

– То есть как это – зачем? – отвечает шаманиха. – Ты ж договор с темной силой подписать хочешь. Ты ж не карандашом его подписывать собрался. Карандашом подписанный договор никакой магической силы не имеет. Такой договор только кровью подписывается, чтобы везде действие имел!

– Ой, не надо, – говорит он, – кровью. Я с детства уколов боюсь.

Побледнел мигом, сам как лист бумаги стал, да в обморок грохнулся, чуть пол своей тушей не проломил. Мы тут, под шумок, пятихаточку-то из всей суммы и тиснули. Которая нам на отметить причиталась.

– Это, – говорю шаманихе, – лишнее. Это вам без надобности. А вся сумма, о чем уговаривались – вот она, копеечка к копеечке. Все точно посчитано, как в аптеке, можете не проверять.

Та, похоже, не поверила. Машинку счетную достала, туда все деньги запихнула и давай жужжать ею. Мне даже как-то обидно стало оттого, что плохо молодежь воспитываем, к старшим никакой веры и почтения не испытывают. Да ежли б я в банк ходил, куда мне получку кладут, и там свои деньги на счете пересчитывал – со стыда бы сгорел! Людям доверять нужно.

Один только Колька доволен – шею тянет, на сиськи ее в вырезе зарится. Я поначалу пристыдить его хотел, а после одумался. Колька – мужик холостой, видный, в десантуре служил. Скоро сильно за тридцатник стукнет, а он все без бабы в хозяйстве.

А баба – вещь в хозяйстве крайне пользительная. Как кошка, только кошка мышей ловит, а баба – наоборот, как мыша увидит, так вопить начинает. Потому что не обучена баба мышей ловить и в ловле мышей бесполезная. Зато другую пользу приносит – полы помыть, пирогов состряпать, одёжу стирнуть. Да и деток без бабы, как ни пыжься, не сделаешь.

Как машинка жужжать перестала, достала шаманиха свечу черную. Черную-пречерную. Вот как Уголек у тестей в деревне, только Уголек клыки белые скалит, а свеча эта – вся, целиком черная. Потому что ни пасти, ни клыков у нее нету и скалить ей нечего. Подпалила ту свечу… ой, вонизьма поднялась. Смрад – его не только нюхать, смотреть на него тошно. Колька было рожу скривил, да Ильич ему поздатыльник отвесил.

– Ничего, – говорит, – вы, молодежь, не понимаете. Ежели оно противное – стало быть полезное. И чем противнее – тем полезнее. Избалованные вы все, оттого и хворые. Микстуры у вас с клубникой да с мандарином, вкусные – как лимонад. А вот у нас, при коммунистах, все микстуры горькие были, что полынь. Оттого и болели реже. Кто раз такую микстуру попробует – в жисть болеть больше не захочет. А вы, того и гляди, специально заражаетесь, чтобы побольше этой вкусной микстуры хапнуть, а потом пачками мрете.

Шаманиха Степану Ильичу подмигнула. Дескать, правильно все говоришь, дед, одобряю. Колька засмущался весь, раскраснелся, как рак. И засопел обижено.

Вдруг дымом все заволокло, потемнело. Колдунка давай руками махать да тарабаршину какую-то тараторить. Я хоть и не робкого десятка, на спор бутылку молока прокисшего выпил – и ничего мне не было, но и то беспокойно стало. Как бы плохого чего не вышло.

Димка тоже очухался.

– Кто, – говорит, – набздел, откройте форточку.

– Вы, – говорит шаманиха, – позатыкайтесь все, а то сосредоточиться не могу. Сейчас как наколдую не то!

Тут все языки-то и прикусили. Колдунство ведь наука малоизученная, не точная. Это в арифметике как не верти, а два плюс два в четыре складывается, пяти в жизни не получится. И угол прямой как кипел при девяноста градусов, так кипеть и будет, как оно с древности, с Пифагора повелось. До Пифагора люди совсем темные были, даже штаны шить правильно не умели, пока Пифагор не постановил, что справа налево штаны одинаковые должны быть, скак и слева направо. Голова был тот Пифагор! И в арифметике шарил, и в портняжном деле – тоже.

Короче, мы все рты позатыкали. Сейчас буквы где-нибудь в заклинанье своем перепутает – а ну как в лягушку кто превратится? Ладно б Димка – его не жалко. А ежели из нас кто? Как мы тогда выпивать по пятницам будем? Или, чего доброго – в паука.

Балакала она так с четверть часа, аж взмокла вся. Кофта вся телеса облепила – даже я, даром, что женатый, и то засмотрелся.

– Все, – говорит наконец-то, – всю порчу я с вас повывела, ступайте по домам, ничего не бойтесь.

Так я уж сам почуял, что все проклятие повыветрилось. Дышать прямо полной грудью стал! Даже петь на радостях захотелось!

Вышли мы из ейной конторы, довольные все, счастливые. Да только Колька начал Ильичу предъявлять:

– Ты по что, – говорит, – меня перед бабой осрамил? Я, может быть, самые серьезные намерения имел, а теперь она на меня и не посмотрит.

– И правильно, – говорит Степан Ильчич, – что не посмотрит. Кто ты таков? Какие достижения имеешь? Назвался груздем – так знай свой шесток! Я – человек заслуженный, до пенсии доработал, грамота у меня на крючочке висит – и то у нас с ней не клеится.

– Все вы не правы, – отвечает Димка. – Я таких баб знаю. Любят они мужиков обстоятельных, серьезных. Чтобы капитал видно было. А у меня – вон и пузо, и борода имеются, стало быть не голодранец какой, а накопления имею, всем ее обеспечить смогу.

Ей-Богу, едва не подрались! Насилу их разнял.

– Цыц, – говорю, – горячие финские хлопцы. С нас проклятие сошло, только жизнь начинается! Давайте отметим это дело. Только тебя, Димка, не приглашаю, ежели только своими накоплениями не хочешь наше благое дело капитализировать.

– Идите, – говорит, – к такой-то матери. Знать вас больше не желаю. Один раз пошел с вами – одни убытки. Долг я тебе прощаю, но больше не обращайся.

Это ж какая шаманиха оказалась ведьмой хорошей, что не только Тохину порчу сняла с нас, но еще и Димку отвадила! Сразу видно – специалист высшей категории, не меньше шестого разряду. Теперь, как что у кого клеиться не будет, али напротив – склеится, чего не нужно, всем знакомым советовать буду.

Мы-то все что думали? Думали, что все, ушла порча, Тохой подосланная. С концами сгинула. Вот же как оно бывает – дружишь с человеком, за человека его считаешь, а как он помрет – так и начинается вот это вот всякое такое. Денжищ сколько отвалить пришлось, чтобы от проклятия избавиться! Это еще хорошо, что чужих деньжищ, а кабы своих? Но теперь-то мы спокойные были. Раз свечу черную спалили, наговоры прочитали – так жизнь заново началась!

Да не тут-то было! Кто ж знал, что заговор не сразу действует? Мы ж на радостях и спросить позабыли, когда напасти-то конец наступит. Может, впитаться хорошенько должно. Так-то оно правильно. Вон, Ильич тот же, пять годков прождал, пока в лотерею победил. Может, и тут не в тот же час мертвяк отвадится.

В общем, едва я глаза сомкнул – Тоха снова явился. Как водится, все мы там собрались. Достал уже горче редьки! Будто не к кому ему больше во сны ходить, кроме как к нам. А тут – все, как было. Я, Колька, Степан Ильич и Димка этот, чтоб черти в Аду его печенку на фарш перекрутили.

Снилось мне, будто мы в купе едем. Главное, откуда купе приснилось, ежели я всю жизнь плацкартом ездил – ума не приложу. Ну не Димка ж раскошелился, чтобы я, хоть во сне, в купе прокатился! С Димки-то хрен дождешься.

Едем, стало быть, из одного места в другое – тут все понятно, вопросов не имею. Потому как если б не ехали из одного места в другое – снова у меня в гараже собрались бы или в саду, давно проданном. Да хоть в столовке заводской – и такое снилось, только в жизни борщ столовский гораздо вкуснее, чем во сне оказался. Во сне мух каких-то, тараканов в борщ накидали. Степан Ильич еще ворчал, что при коммунистах так не кормили, тогда мух и тараканов на отдельной тарелочке подавали, чтобы сам себе, сколько надо, сыпал.

Едем, никого не трогаем, в окошко глазеем. Только Димка возмущается – мол, за что деньги плачены, если опять в одном сне все собрались? Тут проводница заходит, кипятком нас потчует. Ильич терпел-терпел, да не стерпел, опять свое начал:

– Да какой же это, – говорит, – кипяток? Разве ж это кипяток? Вот при Советской власти кипяток был – всем кипяткам кипяток! Двести градусов в том кипятке по тогдашнему ГОСТу было, ни один стакан не выдерживал, в щепки разлетался, пришлось граненый стакан под тот кипяток изобретать. Стаканы те из особого стекла были, которое для окон в космических кораблях идет. Оттого сейчас таких стаканов совсем и не осталось – все до единого американцы в Перестройку выкрали да вывезли. А кипяток был не только забористый, в два раза крепче нынешнего, но и душистый – лучше всякого чая. Только сахара размешать – и пей, сколько влезет. И не остывал никогда тот кипяток, его только специальными холодильниками остужали, с жидким азотом.

Мне проводница сразу знакомой показалась. Пригляделся я… ба! Да это – жена покойника нашенского! Глаза печальные, как у коровы. И умные, как у собаки. Я по зареванным глазам ее и узнал. Тогда, на поминках, тоже вся в слезах ходила.

За ней Тоха явился, самолично. В сюртуке бордовом, с компостером.

– Билетики, – говорит, – предъявляем. А то ехать вам совсем недолго осталось, послезавтра кирдык придет, а там уж дорога в один конец и забесплатная. Все профсоюз оплачивает. А пока только кипяток бесплатный.

– Да нам, – говорит Ильич, – такой холодный кипяток даром не нужен. Нам за такой холодный кипяток еще доплата полагается.

Может, оно бы как-то иначе повернулось, да правду люди молвят: жар без костей язык не ломит. Промолчал бы Димка, там, глядишь, и обошлось бы. Дудки! Вот как со штукарем своим носился, промолчать не сумел, так и тут так же.

– Не имеешь, – говорит, – права нас по своим снам больше водить, я такие деньжищи шаманке отдал, чтобы проклятье отвадить, а ты все не отстаешь! Да пропади ты пропадом, нехристь, тьфу на тебя три раза. Коли, – говорит, – прямо сейчас не пропадешь – жаловаться самому главному шаману буду и на тебя, и на колдунку эту.

– Ты про какую такую шаманку? – говорит Тоха. – Не знаю ничего не про каких шаманих!

– Да про такую шаманку, – отвечает Димка, – чистую ведьму. Буфера, как бидоны, жопа – как два арбуза, а талия – как проводов скрутка, такая же тонкая и глазу приятная.

– Сейчас, – говорит Тоха, – разберемся…

И пропал! Сон сразу переменился и до утра спал я, как младенец. Единоличный сон смотрел, свой, собственный. Сильно не помню, что там мне снилось, но помню, что грамоту вручали. Не просто почетную, как у Ильича, а наипочетнейшую! Не на картонке напечатанную, да в рамочку вставленную, а на жестянке выгравированную и к дощечке приделанную, чтобы было за что на стену повесить. Отоспался я, как барсук, за все те дни, что кошмарами мучился. Так и подумал, что свершилось наконец-то. Всего-то подождать нужно было, пока заклятие подействует, которое проклятие отваживает.

С водкой же оно точно так же. Ведь не бывает такого, чтобы замахнул – и сразу в голову дало. Хоть бутылку целиком в себя влей. Когда Верка скалкой по голове бьет – это да, сразу доходит. Так то – скалка, а это – водка. Погодить следует, чтобы окосеть. Видать, и с колдунством этим та же беда. Не сразу действует.

Утром на работу пошел в наилучшем расположении духа, с детских лет не ходил на работу с такой радостью. А чего печалиться, коли завтра – пятница, там и аванс выдадут. Тогда и отметим это дело, как полагается, только без Димки, балбеса этого толстомордого. Все равно денег от него не дождешься. Нам такие друзья, что без денег, без надобности. Плавали, знаем. Одного Тохи за глаза хватило.

Да не все то золото, что голому – рубаха. В конец обеда Колька прискакал в столовку, бледный, что простыня, лица на нем нет. И трясется весь, как осиновый лист.

– Хотел, – говорит, – к шаманихе подкатить. Ромашек надрал у проходной, пива взял, воблы, чтобы разговор наладить, да дюзнул к ней через дыру в заборе, пока Димка после работы свою жопу жирную к ней не притащил. А там… мечется та шаманиха по потолку, что вошь, башкой, как сова, во все стороны крутит, да воет, что твоя белуга. Ладно бы одна башка крутилась – это я все понимаю. Как на винте резьба сорвется – так и верти гайку хоть в какую сторону – в жизни не закрутишь. Потому что резьба сорвана. Стало быть, и у шаманки резьба в шее сорвалась – плашку нужно нужную найти и заново резьбу нарезать. Мне б она и такая в хозяйстве сгодилась бы. Так еще и сморщенная, как изюм, и цвета такого же! Выходит, Антохино кнуг-фу сильнее, чем у шаманихи кунг-фу, раз мертвяк наш неупокоенный переколдовал шаманку. Другое непонятно – зачем с бабой так поступать? Впорола косяка – с кем не бывает? Ну двинь ей по зубам, на худой конец – фингал засвети, как по-семейному принято. А заколдовывать это как-то не по-нашнему, не по-человечески как-то!

Закручинился я пуще прежнего, чуть киселем не подавился. Одно остановило – кисель малиновый, больно вкусный. Я малину шибко люблю. Обидно получилось бы таким киселем подавиться. Выходит, что ничего у нас не выходит. И чудище это, лечением беспутным умертвленное, сызнова в сон мой явится, а завтра – того паче, душу мою уволокет. Туда уволокет, куда Макар телят не гонял.

Так погано стало, так погано… достал чекушку из нычки, прямь посередь смены дернуть хотел – да хрен там! Дудки! Не лезет в глотку родненькая! Душа беленькую принимать не желает! Стало быть – началось уже! Работает колдунство это трижды проклятое!

Домой пришел вечером – лица на мне нет. Хотел было сам в петлю полезть, да вовремя спохватился – у меня ж костюма с пинджаком и галстуком, как у Тохи-покойничка нету, покупать придется. Сплошные расходы получаются! Вот жизнь-то пошла! Жить страшно, а помереть – дорого!

Да и Верку жалко, на кого я ее брошу? Кто полочку прибьет, которую я третий год прибить обещаю? Кому она пироги стряпать будет, да солянку готовить? Пропадет без меня баба, как есть говорю – пропадет! Это хорошо, что дочерей воспитал, замуж выдать успел, им горевать некогда. А Верка точно зачахнет.

Скоро сама она с работы пришла, макаронов сварила с сарделькой, тарелку прям перед мордой поставила, а у меня ком в горле весь пищепровод закрывает, жрать не могу. Я и с кетчупом пробовал, и без кетчупа – вся одно, не могу, хоть ты тресни. Не лезет в меня. Глаз видит, да рот не разеется.

– Ты чего, – говорит Верка, – закручинился. Уж не приболел ли часом? Так уж и быть, выпей стопочку, дозволяю тебе сегодня, от стопочки вся хворь отступает.

Вот верно ж говорю, что водка от всех хворей помогает! Верка – хоть и баба, но и то толк понимает. Что в ней, в родненькой, все здоровье. Но ее-то, родненькую, и не хочется!

Здесь-то я во всем и признался. Покаялся, как на духу. Поведал все от и до, что Тоху врачи таблетками убили, да он нас винит в этом и завтра души наши в Преисподнюю утащит. Стало быть, сегодня в последний день видимся, проститься нужно по-человечески.

– Так что, – говорю, – давай, сымай бигуди, айда в койку, прощаться будем.

– Тю, – смеется Верка. – Разве ж это беда? Руками горю не поможешь, тут бабский ум требуется. Спать ложись, о плохом не думай, а я все по-своему урегулирую.

Едва стемнело, Верка достала из кладовой метлу, уселась на нее и в форточку вылетела. Куда вылетела? Зачем? Не знаю того. Я в эти бабские дела не лезу. Не мужское оно все то, что бабское. Оттого оно и бабское, что не мужское. Было б мужское, хоть полочку приколотить – тут уж меня б попросила. Я сколько лет обещаю ту полочку приколотить – ни разу своему слову не изменил. Как обещал так и обещать буду.

Короче говоря – взаимопонимание у нас в семье царит. Я в бабское не лезу, а она – в мужское. Обжигался уже. Давненько дело было – Верка постирушку затеяла. Все белье постельное поснимала и в стиральную машинку запихнула, стало быть – чтобы постиралось оно. Мы, чать, не в деревне живем, как тесть с тещей, чтобы в колоде стирать, машинка для того придумана. Это, вон, Ильич все ворчит, что машинки придуманы чтобы у баб больше времени оставалось языком чесать. Так он и женат никогда не был, ему почем знать? Как по мне – так от машинки сплошное удобство. Закинула Верка белье в машинку, а сама пошла на кухню, для меня стряпать, пока руки бельем не заняты. А кабы руками стирать приходилось – так или выбирать бы приходилось – или в чистом исподнем ходить, но голодным, или с полным брюхом, но в грязном. Или, как арабские шейхи, гарем заводить. Вот такого я б точно не пережил! Когда одна жена дома ждет – то одна и скалкой лупасит, а как их много? Так и убить могут! И скалок на каждую не напасешься, на одни скалки работать придется.

Вот и в тот раз закинула она белье постирать, а сама стряпать отправилась. А у меня как раз носки грязные были. Те, что красные были – помнишь? С белыми полосками которые, шерстяные. Ты ж, кстати, мне и дарил их на Новый Год! Ох, спасибо, удружил ты мне с теми носками! До чего теплые были – не поверишь. Я в тех носках в сугробе уснул, когда после праздников похмелялся, и ничегошеньки себе не отморозил!

– Чего, – думаю, – просто так машинку гонять, из-за одних носков? Закину я их туда же, к белью. Места-то много не занимают. Это ж не пододеяльник или наволочка какая!

Взял и закинул. А сам пошел телевизер смотреть, там как раз Кашпировский воду заговаривал. Или Чумак то был? Не помню уже, давно дело было. Валяюсь себе на диване, о плохом не думаю… вдруг – на тебе! Визги-писки Веркины из ванной, где машинка стояла. Я уж думал – таракана или мышь какую увидела. Примчался со всех ног, а там… все белье красным покрасилось, а носки совсем съежились. Их теперь не то что на ногу – на палец хрен натянешь.

Расстроился я тогда, ясен пень. На каком белье мне спать – на белом, али на красном – мне вообще фиолетово. Носки шибко жалко было. Ты, кстати, имей в виду, когда мне подарок на Новый Год или именины думать будешь.

С тех пор я в те бабские дела и не лезу. Оттого, что носки жалко.

Почему на метле полетела – тоже яснее некуда. Время позднее, транспорт уже не ходит, а на такси нынче дорого. Бережливая у меня Верка! Другая б прыгнула в такси и поскакала бы, денюжки по ветру пускать, любимым мужем заработанные. Верка ж даже пакетик чаю для меня два раза заваривает, чтобы расходов лишних не было.

Другое непонятно – откуда у нас метла дома, коли давно пылесос купили автоматический, который сам по полу катается и сам пыль собирает? Еще б сам тарелку от дивана в раковину увозил – цены б ему не было!

Вернулась уже под утро, растолкала меня, подняла, из нового кошмара вытащила. Там Тоха как раз обещал нас живыми в котле сварить. Так то мы знаем, что быстро сказка сказывается, да сделанного не воротишь. Это ж котел найти, воды набрать, дров натаскать… один до следующей ночи точно не управится, больно дохлый. Как живой был – дохлый был, а как подох – здоровее не стал. Пустое все его эти обещания, всерьез и не отнесся никто.

– Разузнала все, – говорит Верка, – есть средство от напасти твоей. Высоко в Уральских горах стоит избушка, в той избушке лесник живет с бабенкой своей. Так лесник этот книгу нашел колдовскую, человечьей кровью, красным по белому, писаную. Микрономикон называется. Вот в той книге, в последней главе, про то, как мертвяков изгонять и написано. Быстрей просыпайся, с друзьями собирайся, билеты на поезд я уже купила, поедете за книгой. Прямо там последнюю главу прочтете, так сразу Тоха твой весь и изыдет, навеки успокоится. Только смотри, – предостерегает, – чтобы не бухали там, а не то места там заповедные, шаманские, как бы мертвяки из лесу не набежали. И не перепутай! В начале книги – про то, как подымать покойников, а про то, как обратно укладывать – это в конце.

Так разве ж могу я конец и начало у книги перепутать? Дураком, слава Богу, никогда не был. Был бы дураком – водку б из донышка в стакан налить пытался, а не наоборот – и того места, которое пробкой завинчено.

И нешто я не понимаю, что мертвяки на спирт падки? Оттого экспонаты всякие анатомические в спирту и держат, что хорошо им там, в спирту медицинском. И никакими коврижками их оттудова не выманишь. Окромя другого спирта, который чище и, стало быть, градусов в нем больше. Да только нет спирта чище медицинского, такого люди еще не придумали.

Верно ж люди молвят: муж да жена – хуже татарина! Я кашу заварил, а Верка моя – расхлебала! Потому мы и живем столько лет вместе, душа в душу, иногда только дубасит меня, когда выпимши домой прихожу. И из-за полочки этой треклятой пилит. А в остальном – любовь и взаимопонимание!

Я сейчас же Кольку с Ильичем собрал, про книгу колдунскую рассказал, билетики на поезд показал. Стало быть, пора нам выдвигаться. Димку думал не брать – пусть черти его в Преисподнюю утащат и там сами с ним мучаются. У нас такого добра, как Димка – половина завода. Пущай хоть всех утаскивают, никого не жалко.

– Да на что нам, – говорит Колька, – твой поезд, когда у меня под окном Тойота японская стоит? Машина – зверь! Настоящий пепелац, любой паровоз обгонит, как стоячий сделает. Там чуть подшаманить, подлатать, подкрасить – совсем лучше новой будет! Таких машин больше не делают!

Тут даже Степан Ильич спорить не стал.

– И то, – говорит, – верно сказываешь. Как раньше машины делали – таких сейчас никто не делает. А уж какие в Союзе делали машины – таких и подавно. Тогда машины на секретных оборонных заводах делали из особой военной стали. Потому тем машинам сносу нет и никогда не будет. И специально они были сделаны, чтобы, коли война начнется, на гусеницы их поставить, пушку воткнуть и пойти врага бить. А колеса детям останутся, вместо резиновых кругов в пруду купаться.

Знамо дело удивился я. Ежели Колька собственный пепелац имеет – чего ж с нами в трамвае трясется? Раскатывал бы себе барином – руки на руле, сопля на щеке.

– Так на машине катать много ума не надо, – говорит Колька. – Знай, сиди себе, рулем крути да педали жми. А поставить машину – вот где наука! Я, – говорит, – специально больным прикинулся, чтобы на работу не ходить, чтобы, когда все со двора на работу уедут, самое козырное место занять – возле самого подъезда. Так с тех пор машина там и стоит. И уезжать нельзя, потому как только уедешь – соседи налетят, займут мое место. Только по очень серьезному делу! Так что ради себя – в жисть свою ласточку трогать на стал бы, чтобы стоянку мою не заняли, но ради таких уважаемых людей – за радость.

Только Димку, все одно, с собой взять решили. Звери мы какие, что ли, человека мертвяку на растерзанье оставлять? Хоть он и скотина приличная, а все одно – существо живое.

Да и, по правде сказать, денег ни у кого на бензин не оказалось. Мы – люди старой закалки, трудовой класс, вся получка на другое горючее уходит. Без того горючего ни одно дело не делается, ни одна работа не спорится. Да кабы не то горючее – мы, может, и не родился бы никто!

Димка, морда скупердяйская, конечно, покочевряжился слегка. Мол, и без того деньжищ отвалил целую прорву, а проку – кот чихнул. Ильич посмеялся только. Дескать, не хочешь – и не надо, сам выпутывайся. Мы-то и без тебя справимся. Вот и билетики на электричку имеются. Мы-то хоть что-то придумали, а, как говорится, что один человек придумал – то другой обратно и не вдумает никогда. А ты нам на шею уселся, ножки свесил и побалтываешь ими, как красна девица, ждешь, когда мы сами все устаканим. Так что давай-ка, братец, не руби сук, а полезай в кузов.

Короче говоря, насилу уговорил он нас себя с собой взять. Не только на бензин раскошелился, но и на горючее. Какое-какое горючее. То самое горючее, что работяге милее хлеба. Я то помню, что Верке обещал не бухать, так тут всего по бутылке на брата. Чего тут бухать-то? Так, на один зубок! Пока доедем – все уже выветрится!

Водочка – она ж как уголь раскаленный. Пока за пазухой лежит – карман жжет. Хоть и ледяная, только из холодильника, а все равно карман жжет. А внутри – душу греет. Как картошка печеная. Только из костра вынул – ох, горячая она! В руках держать невозможно. Из руки в руку перекидываешь, да дуешь, чтобы остыла поскорее. А как съел – и внутри тепло. Вот так и водочка. Смотреть на нее невыносимо – прямо сердце тоской обливается. А выпил – так и полегчало сразу.

Это мне там, вчера, когда думал, что все плохо будет и выходов не видел, в глотку ничего не лезло. А сегодня, как про Микрономикон узнал – так вмиг излечился. Снова жизни радоваться готов, а какая это радость, ежели ее ополоснуть нечем? Вот и я про то!

Мы с Ильичем покумекали- чего ждать-то? Колька – вон, пущай баранку крутит, а нам и выпить не грех! Верно люди молвят: лучше синица в руках, чем овцы целы. И ведь не поспоришь!

Отрыли бутылочку и по кругу ее пустили. Я отхлебну, потом – Ильич отхлебнет. А там и Димка подтянулся. Хоть и рожа у него мерзкая, да как человека обделить, коли кроме него никто и не скидывался? К тому же – попробуй, обдели его. До конца жизни попрекать будет!

Колька – знай, оглядывается, завидует нам да слюной давится. А чего там завидовать-то? Дорога – сплошь ямы да ухабы, только дрова возить, да и те, пока довезешь – в щепу превратятся. Тут не то, чтобы в рот попасть – как бы за шиворот себе не налить!

– Это, – говорит Димка, – все оттого, что депутаты все деньги народные разворовали вместо того, чтобы дороги ремонтировать. А сами джипы себе напокупали, чтобы дороги не ремонтировать, потому что джипу все равно – есть дороги или нет дорог, они для того и придуманы, чтобы по бездорожью кататься.

И как давай понес свое! Он, мол де, человек грамотный, интырнеты эти ваши почитывает, там вся правда сокрыта. В телевизере – враки сплошные. И излучение от телевизеров вредное – прямо на мозг действует, людей зомбируя. Без тех лучей, в что в телевизере показывают, никто и не поверит. А как лучами начнут облучать – так все во все верят.

Да Степан Ильич – не пальцам делан. Он еще при коммунистах жил, когда никаких интырнетов и лучей никто еще не придумал. Ильич жизнь прожил, почем фунт лиха – знает.

– Все ты, – говорит, – брешешь. Вот при советской власти дороги были – что зеркало. Хоть сто верст проехай – ни единой кочки не встретишь. Стакан с водкой на капот поставил – и топи по полной, ни единой капельки не прольется! И не в интырнетах этих ваших дело, а оттого, что люди сознательные были, специально пионеров разводили. Каждый пионер из чужой дороги асфальт доставал и в свою дорогу укладывал. Для народного блага трудился! А как пионеров всех повывели – так и началась разруха. Потому что всяк стал народное добро не в народ пускать, а в свой дом тащить. Так никакого добра у народа не осталось, одно зло осталось. И того уже не хватает.

Что тут началось! Сидят и каждый сам свое доказывает! Думал – все уже, подерутся сейчас, разнимать придется, настолько горячие хлопцы, даром, что один – седой, как пень, а другой – жирный, что боров.

Вдруг Колька как заорет:

– Баста, братцы, – кричит. – Кажись, по нашу душу едут!

Я как глянул – прямо плохо сделалось. Там их толпа целая! На "Ижаках" и "Уралах" старых, все в земле да ржавчине. Сами – оборванные, тоже грязные, но в шлемах – тут все, как положено, претензий не имею. Зато вместо морды у каждого череп оскаленный, зубищами щелкают, рычат и все на нас прут!

– Так это зомби-рокеры, – говорит Ильич. – Я их сразу узнал. Точно, как есть – по нашу душу едут. Вконец обнаглели, никакой сознательности нету, посередь бела дня из могил повылезали.

– Все, – пищит Димка. – Хана нам. Так я и знал, что доброго ничего не жди. Зачем я только с вами, дурнями, связался? Дайте выйти, я хоть на свежем воздухе помру, а не в этой колымаге. Останови, а то прямо на ходу вылезу!

– Оставить ссать, – говорит Колян. – И не от таких уходил. Сейчас устроим ралли – на всех насрали!

И как он притопил! Прямо в глазах все зарябило. Вот кто бы подумать мог, что старая Тойота, хоть и старая, а вваливает, как самолет? Меня прямо в спинку торкнуло, едва бутылкой все зубы не повышибал.

Только зомбаки, даром, что мертвые, все равно не отстают. Зубы скалят, лапищи к нам свои когтистые тянут, вот-вот ухватятся. И рычат.

– Это, – кричит Димка. – Они водку почуяли, пока не отдадим – не отстанут! Кидайте все, что есть!

Вот и спрашивается – чего рычали, чего зубы скалили? Попросили б человечьим языком – мы б их так же, человечьим языком, и послали б по матушке. Потому что где такое видно, чтобы нормальный человек водку бросил? В ней же вся суть! Без водки и убегать никуда не нужно, потому что в чем смысл убегать туда, где ее, родненькой, нету? Вот ты телевизер смотришь, там в кино постоянно показывают, как жулики американские в Мексику бегут. А зачем они в Мексику бегут? Да затем, что в Мексике текила есть – ихняя водка, из кактуса сделанная. И все бегут в Мексику, но никто – на Северный Полюс. Потому что на Северном Полюсе никакой водки нету. Хоть из кактуса, хоть из пшеницы… да хоть из опилок сделанной! Нету на Северном Полюсе ни кактусов, ни пшеницы, ни опилок. Один снег сплошной. Снегом после баньки растираться хорошо – тут споров нету, но сыт-пьян ты им не будешь!

Кубатурить я начал, что б такое придумать, чтобы водку не отдавать. Я ж – мужик смекалистый! Я тебе не рассказывал? Так слушай, что я придумал! Меня ж постоянно журили, когда я на работе, на заводе у себя кемарил. Премии лишить хотели! Так я взял инструкцию и, когда подремать на работе захочу – на лавочку сажусь и инструкцией прикрываюсь. Типа как работой занят, инструкцию читаю. А на самом деле – дрыхну себе спокойно и никто не трогает! А в том, что план не выполняется – в том моей вины нету. Не я его ставил, не мне и выполнять!

Правда, не всегда верят. Когда я храпеть начинаю – никто не верит, что я не сплю. Будто я не во сне храпеть не могу! Может, это я и не храплю вовсе, а похрюкиваю. Оттого, что инструкция так грамотно написана, даже без тех страниц, что в туалет давно вырваны – все равно понятная.

Так и тут я покубатурил и вот что придумал. Откуда они, мертвяки, на такой скорости разглядят, что там в бутылках, которые я в них кидаю? Так я быстренько водочку из стекляшек в полторашку из-под минералки перелил, а минералку – в стекляшки. Вот и кто скажет, что я – не смекалистый?

– Жми, – говорю, – кнопку, Ильич, сейчас я угощу супостата!

Степан Ильич окошко открыл, едва открыть успел – уже зомбаки в машину лезут. Так я ему прямо в морду, прямо в ухмылку его поганую, как кулаком задвинул. А второму – с ноги.

Нечего в машину лезть, коли на моциках своих раскатываете! Тут и без мертвяков тесно, один Димка на два места уселся своей жирной задницей! Когда он только столько жрать успевает, чтобы отожраться так? Небось, диван прямо у холодильника поставил, чтобы за жрачкой далеко не ходить. Тоже смекалистый, гад! Я до сих пор не догадался диван у холодильника поставить, а он – догадался!

Только первую бутылку кинул – что тут началось! Мама дорогая! Как они были на мотоциклах – так на мотоциклах в кювет за бутылкой и бросились. Нет бы, как нормальные люди, остановиться, слезть, как полагается. Не – прямо на мотоциклах ухнули. Оно и видно, что совсем мертвые – мозги-то сгнить успели.

А мы и рады! Половину зомби-рокеров как корова языком с дороги слизала.

Тогда я вторую бутылку кинул. Тут и вторая половина за халавной водочкой бросились, одни только кости их оголенные сверкнули. Вот же срам-то! Да кабы я был зомбей и у меня на причинном месте портки прохудились – со стыда бы сгорел!

Один остался, самый настырный. На вишневой "Яве". За баранкой сидит такой мертвяк в кожанке шипастой, а сбоку – люлька. Только та люлька и не люлька вовсе, а самый настоящий гроб на колесиках. Вот как в детстве страшилки были – там и зеленая рука были, и синие зубы. Даже черная простыня была, которая всех во сне душила. И гроб на колесиках там тоже был. Только в страшилках тех гроб на колесиках сам собой катался, а тут – к мотоциклу приделанный.

А в гробу том, который люлька – Тоха сидит. Все в том же костюмчике, в котором его хоронили. Совсем потасканный костюмчик стал, я б такой уже и даром не взял бы. И в шлеме рогатом, как в кино про викингов.

Расселся он там и другими мертвяками повелевает. Пальцем своим покойничьим в нас тычет, догнать велит.

Я третью бутылку запустил, прямо по кумполу Тохиному попал, прямо по каске его рогатой. Бутылка вдребезги разлетелась, всего Тоху минералкой обдало. Он как принюхался…

– Ага, – говорит, – обмануть меня решили! Да я не пальцем делан! Сейчас как догоню, как ваши души вместо водочки вылакаю! И бутерами с колбаской закушу, у вас точно есть – я отседова чую.

– Ну, – говорит Ильич Кольке, – теперь жми, как в последний раз. Догонит – точно измордует и водку всю заберет. Не простит Тоха такого обману, я его живым хорошо знал. Не такой это человек, чтобы обман прощать.

А куда Коляну деваться? Как говорится, любишь кататься – так один раз отрежь!

Колька рулем вправо – и зомби-рокер этот проклятущий тоже вправо. Колька рулем влево – и тот тоже влево! Колька газку поддает – и те газку поддают! Чтоб ты знал, "Ява" – это самый наилучший советский мотоцикл был! Все, кто при коммунистах жили, о "Яве" мечтали. И чтоб обязательно вишневая, чтоб сразу понятно было, что это – "Ява", а не "Днепр" или "Восход" какой-нибудь, которые синие или зеленые были.

– Кажись, не оторваться нам, – Колька говорит. – Но я тут такую штуку придумал, вы только держитесь крепче.

И как дал по тормозам со всей дури! Димка – даром, что жирный такой, как резиновый, промеж передних сидений просочился. Я сам башкой в потолок влетел, чуть сотрясение ума не сделалось. Это еще повезло, что Верка мой ум скалкой тренировала, а то точно дурачком бы сделался.

А злыдень этот неупокоенный не успел остановиться! Как подпрыгнет, как сальто над всей машиной сделает, будто моторчик в него вставили и под зад ему коленом пнули. Едва приземлиться успел, а Колька опять по газам дал. И прямо в "Яву" эту въехал. Крики, писки поднялись. Даже визгов немножко было. Трам-тарарам сплошной! И тут мотоцикл с гробом разделился! Мотоцикл полетел налево, а люлька, которая гроб вместе с Тохой – направо, прямо в болото.

– Все равно я вас достану, – кричит оттудова Тоха.

И кулаком потрясает. Да где тебе? Живой-то хлюпиком был, а как помер – тем более! Даже прореху в пинджаке зашить не можешь. Хоть постираешься там, пока в болоте сидишь, а то смотреть стыдно.

– Давайте, – говорит Колян, – братцы, водочки хряпну. Такое и отметить не грех!

– А менты как же? – говорит Димка.

– Я тут все дороги знаю, – отвечает Колька. – Отродясь никаких ментов тута не было!

– Так это тогой… – Димка говорит. – Нету водочки. Я как зомби-рокеров увидел – нервничать сильно начал. Так всю водочку и выпил. Потому что для нервов она жутко пользительная!

Расстроились мы. Разве для себя одного он водочку покупал, чтобы в одного все выжрать? Дармоед! Как есть говорю – дармоед этот Димка! И совести в нем ни на грош!

Приперлись мы в глушь какую-то. Натуральная Тмутаракань. Не видать ни зги, один лес кругом. Черный-черный, как мы с тестем, когда уголь для сада тырили. Про Уголька сказывал тебе – помнишь? Про собаку тестей. Так тут в сто раз чернее, чем Уголек! Прямо настолько черно, что злу и прятаться нигде не нужно, хоть стой себе просто так – все равно никто не разглядит.

А в голове пустота звенит. Так пусто в голове стало, ни единой мысли, даже малой мыслечки тама нету. Аж страшно от такой пустоты стало! У меня такой пустоты в голове даже наутро после именин никогда не было. Настолько я той пустоты перепугался, что сразу думать начал – что за зга эта такая, что ее везде видать должно быть.

И тишина вокруг. Только мертвых с косами не хватает, чтобы вдоль дороги стояли. Один только Колька матом кроется, как его машина пузом по кочкам шкрябает. Из-за Димки все. Это он, мало того, что из нас самый толстый, так еще водки сколько в себя влил. Жаловался еще. Мол, от испугу это все, от испугу. От жадности это все, а не от какого испугу.

Вдруг – глядь! Огонек вдали. Окошко горит. А вокруг окошка избушка построена. С трубой, с крышей – все, как полагается. И из трубы – дым валит. И запашок знакомый чую. Сивухой прет, как когда тесть самогон гонит. Я тогда еще не знал, та ли это избушка, где лесник живет, к которому нас Верка послала, но шибко захотелось, чтобы она именно той была. Настолько вкусно самогоном пахло.

– Глушь-то какая, – Димка говорит. – Тут, небось, даже интырнета нету! А время то к обеду подходит! Как же я без интырнету жрать буду? Я ж человек интеллигентный, не то что вы, неучи, я привык пищу не только в брюхо, но и в мозг пихать, чтобы умнее становиться!

– Куда уж тебе, – говорит Ильич, – умнее, когда ты и без того тупее паровоза? Вот при коммунистах никаких интырнетов не было, в телевизере только две программы было, зато книги какие были – зачитаешься! Про мушкетеров были, про Жюля этого Верна, как он на корабле подводном под водой умел плавать, когда никто еще под водой не плавал! Оттого при советской власти сами все тощие были, как жерди, зато головы какие пухлые, умом забитые. Но мне, – говорит, – особенно не столько книги, сколько газеты нравились. Ими, когда свернешь, комаров да мух удобно лупить было. Так мухи тогда до чего смирные были! Ты ее бьешь-бьешь, а она сидит, терпеливо дожидается, пока совсем убьешь. Это сейчас мухи, как ракеты летают. Пока замахиваешься – она уже по кухне десять кругов навернуть успела. Никакого уважения нету!

Зашли мы в избушку ту, а там лесник сидит. Вылитый леший. Борода до колен и рыжая, что твоя морковка. Да не магазинная, в которой химия сплошная, а со своего огороду, какие дед с бабкой в гараже хранили. Хоть и дома сидит, а все одно – в шапке. Это сразу видно – человек грамотный, шибко умный, голову бережет, застудить боится.

– Кто, – говорит, – такие? Зачем пожаловали?

– Так и так, – отвечаю. – За книгой мы пришли. За Микрономиконом. Нам ее прочесть срочно нужно, пока черт этот нас в Преисподнюю не утащил.

Тот посидел, подумал. Голову сквозь шапку почесал. Говорю ж – образованный человек. Дураку какому-то шапку снять бы пришлось, а этот прямо в шапке отверстия проделал, чтобы сквозь шапку затылок чесать.

– Знаю, – говорит, – такую книгу. В лесу, в проклятом месте ее нашел. Да вы, люди добрые, присаживайтесь, как раз время обеденное, у меня пельмешки поспели.

– Дилемма, – говорит Димка, – однако. Вроде как – нам бы книгу поскорее. А, с другой стороны, пельмешки – тоже хорошо. А то я с самого завтрака ничем не жрамши.

– А пельмени, – говорит лесник, – без водки только собаки жрут. А у меня свое припасено, собственного изготовления, на кедровых орехах настоенное! Настолько, – говорит, – вкусный продукт получается, что я бутылку готов наизнанку выворачивать, чтобы все без остатка вылизать.

Гляжу я на все это и понимаю – некрасиво будет отказываться. Человек старался, самогон гнал, пельмени стряпал, а мы тут зайти не успели и сразу – давай, дескать, книжонку. Может, совсем тут чахнет человек в глуши, в одиночестве, в тоске и скуке? Так чахнет, что бородой весь порос. Оно и правильно. С кем ему тут выпить? А не с кем! Да и, как говорится, делу время, да не вынешь рыбку из пруда.

– Ты, – говорю, – мил человек, дурней этих не слушай. – Выпить мы всегда рады, особенно – задарма. Давай, накрывай на стол, коли есть чего!

Лесник, вестимо, обрадовался. Видать, столько наготовил, что в одну глотку в жисть не впихнуть. А выкидывать – жалко. Пельмешков достал, горячие еще, парят на тарелке. Да сметанкой их приправил. А сверху – лучком с укропом посыпал. Все, как полагается. Холодца достал, буженинки, хлебушка черного, огурчиков малосольных. И бутылочку небольшую, литриков на пять, едва початую.

Я чуть слезу не пустил, настолько к этому леснику проникся. Насколько у него все грамотно и организовано. И снова подумал, что не ошибся в уме евойном.

Все бы хорошо было, да Ильич опять свою шарманку завел:

– Что ж ты хозяин, не рад нам совсем? Холодца даже не погрел! Вот при Хрущеве, царствие ему небесное, приходишь в ресторан – так тебе там сразу холодец из духовки достают, еще горячий. Ломоть отрезают и на горбулку кладут. С чесноком, хреном и горчицей. Такой горячий холодец – есть невозможно, прямо жир изнутри печет!

Лесничий в бороду усмехнулся, продукцию свою по стаканам разлил, да молчит:

– Притчу я вам расскажу. А то давно тут живу, от живых людей уже отвыкнуть успел, одни покойники вокруг шастают. А притча моя такая:

Зимой дело было. Мороз – под тридцатник. Идет волк по лесу, жрать охота – зубы сводит.

– Дай, – думает, – к людям в село заскочу, может там перекушу чего.

Заходит, значит, в село, а там – глядь, петух пасется. Ну волк петуха – хвать и давай обратно, в лес, драпать, только пятки сверкают. Тут люди из домов с вилами да топорами повыскакивали и за волком припустили. Волк от них, а они за ним. Волк от них, а они за ним. Сколько гоняли они волка – то мне неведомо, но догнали-таки и давай мордовать его, что есть мочи. Били-били, били-били, чуть весь дух не выбили. У волка терпение кончилось все это дело терпеть и молвит он человечьим голосом:

– Стойте, люди добрые, перестаньте, – говорит, – не нужно больше мордовать меня. Вот ваш петух – извольте, твари жадные, заберите обратно, подавитесь, пожалуйста.

– А на что нам петух? – люди отвечают. – Все равно никакой пользы от него не было – ни молока, ни меха. Кричал только по утрам, как резанный. И так, и этак – каюк тому петуху.

– А за что, – волк вопрошает, – вы мордуете меня?

– Так ты ж – серый?

– Шары-то, – говорит, – протрите. Каким мне еще быть, коли я – волк? Был бы елкой – был зеленый, а так – серый, конечно!

– Вот за то, – люди отвечают, – мы тебя и мордуем, что ты – сер!

– А теперь захлопни варежку, – старшой их говорит, – нечего людей от дела разговорами отвлекать, им еще вставать рано, могилку тебе копать.

Выпили мы и задумались, каждый о своем. Хорошая притча, душевная. И волка даже жалко как-то. Дуракам, как говорится, законы маслом писаны, да руки делают.

– Давайте, – говорит Колька, – еще по одной. А то лес у вас темный, жуткий. Страшно трезвому по такому лесу за рулем ехать.

И только Колян молвил это – заухало что-то подполом, застучало, закричало. Так что не там это, снаружи, страшно, а тута – внутрях. Прямо сердце в пятки ушло, был бы я из пугливых – так и вовсе испугался бы.

– А это еще, – Димка вопрошает, – что такое?

– Знамо дело, – лесник усмехается. – Жена моя. Нашел я давеча книгу в лесу. Хорошая, большая. Сразу видно – умная. И обложка у нее крепкая такая! Хошь – рыбу на ней чисти, хошь – мослы руби. Так я ее жене и подарил, чтобы кухарить подручнее было. А она, глупая баба, подумала, что если книги умную прочтет – сама ума наберется. До середины не дочитала – в упыря обернулась. Страшная стала, что теща! И сразу все наперекосяк пошло. Ни носков постирать, ни дырку в трусах заштопать, только ложкой через ухо мозги мои достать пыталась. Нет, она и раньше мне мозг выедала – чего с бабы взять? А тут – ложкой повадилась! Вот я ее в подполе и закрыл. Все, – говорит, – горести в жизни от книг. Вот дядька у меня был – всего две книги в жизни прочел, а на пенсию полковником уходил. А ежели б время на книги не терял – давно генералом стал бы!

– Постой, – говорю. – Так это, стало быть, тот самый Микрономикон, за которым мы в эту глушь поперлись! Давай нам книгу, нам читать ее срочно надо, пока Тоха души из нас не вынул!

– Так я б и сам рад отдать, – мужик отвечает. – Да только я книгу эту туда ж, с женой, в подпол бросил. Мне-то на что она? Я ж грамоте не обучен! Но вы, ежели желание есть – лезьте туда на здоровье. Но учтите – баба моя там без мужика совсем одичала. Ведь бабе что для счастья нужно? Чтобы мужик был! Чтобы было, кому готовить, кому стирать, для кого уборку наводить. А там, кроме нее да книги – никого больше нету. Крысы были – и тех в первый же день всех слопала. Что там сотворит с вами – я за то отвечать не хочу! Исключительно под вашу ответственность! Так что, коли чего ценного есть – тута, наверху оставляйте, а сами – лезьте смело, хоть в самое пекло.

Стали мы тут думу думать, как книгу из подпола достать, ежели там зомбя сидит, которая ложкой мозги прямо из головы есть пытается? Оно понятно, что зомбя та дикая, лесная, культуре необученная. Даром, что ли, жена лесника? Наш-то, городской, небось, сперва мозги на тарелку бы из головы выложил, да только потом жрать бы начал. И не ложкой. Мозги – это ж не борщ, чтобы ложкой их хлебать! А ножом и вилочкой, как культурный человек. От тех зомбей, что мозги ложкой из головы есть пытаются – добра не жди!

Хотя чего тут думать, коли думать нечего? Сколько волка не корми, а кобыле не легче! Ежели Микрономикон в подполе, то, хочешь – не хочешь, кому-то тудой полезть нужно и достать книгу! А кому? Вот в чем вопрос!

Мы уж на Димку поглядывать стали. Его отправить хотели. Димку-то не жалко. Да и мозгов в нем совсем нету, нечего там зомбе выковыривать. Только Димка, как прознал, что мы его в подпол заслать хотим, заверещал, как резанный, да припустил из дому. Мы уж и дверь приперли, чтобы не выскочил, так тот через окно просочился и наутек бросился. Совсем никакой сознательности в человеке нету, никакой пользы обчеству. Зато настолько резвый оказался, что мы даже удивиться не успели, как он драпанул, только пятки сверкнули.

Я б и сам полез, да здоровье не позволяет. Нельзя мне. Ревматизм у меня, колени болят, того и гляди со ступенек грохнусь. Ильича тем более нельзя, он – человек заслуженный. А коли случись чего? Ежели сам зомбей станет? Это ж всем профкомом собираться, всех почестей лишать его. И грамоты почетной – в первую очередь. Потому что грамоты, тем более – почетные, полагаются только людям приличным, а приличные люди зомбями не оборачиваются. Вон, на того же Тоху погляди. Вел бы себя, как добрый человек, скидывался бы на флакончик и лечился б народными средствами, а не пилюлями – так в жизни б не зомбировался.

Лесника тоже жалко в подпол засылать. Он и так, при жизни, от жены своей натерпелся, чтобы и после смерти на нее глазеть. Да и самогонка у него больно уж вкусная получается. Нет, такими людьми не рискуют! И не жмот какой-нибудь, на стол задарма накрыл! Хорошего человека издалека видно. Я таких за версту чую. Чуйка у меня.

Не веришь? Вот те крест! Верка моя вот давеча лампочку заменить попросила. Я табуретку взял, под люстрой поставил, а она шатается. Одна ножка короче остальных трех. Я тогда еще сразу подумал – нет, не к добру это. Что-нибудь непременно случится! И что ты думаешь? Случилось ведь! Как чувствовал! Только на табурет забрался, старую лампочку вывернуть не успел – так как грохнулся! Думал – все, костей не соберу! Хорошо еще, что прямо на Верку грохнулся. А она у меня баба справная, мягкая.

Короче, решили мы Кольку в погреб заслать. Он, как-никак, в десантуре служил. И самый молодой из нас. Правда, что плохо, мозгов в нем – полная голова, даже, порой, вываливается, что не помещается. А мозги, если кто не знал, для зомбей – самый деликатес! Вот как для нас картофельные вареники со сметаной – вот так для зомбей мозги, но с большой разницей. Когда ты вареники ешь – они в зомбей не превращаются. А когда мертвяк из человека мозги есть – тому в зомби прямая дорога. Потому что не может человек человеком остаться, когда в нем граммульки мозгов нету.

– Постой, – говорит лесник. – Я ружье тебе дам. Ты, ежели чего, стреляй в нее, не боись. Все равно теперь в хозяйстве от нее проку никакого нету – не жалко. Я б и сам застрелил, чтоб не мучилась, как в старые времена было принято, да рука не поднимается, сколько лет прожили вместе.

Тут и я решил мыслями блеснуть, показать, что тоже не дурак, кое-чего в зомбях понимаю.

– Нужно, – говорю, – грязью вымазаться. Так его никакая зомбя не разглядит! Я такое в кино видел, там мужик так на рептилоида охотился. А что на рептилоидах работает – то и мертвяку сгодиться.

– Видел я это кино, – Степен Ильич поддакивает. – Только кино то старое было, еще при Горбачеве снятое. В том кино плохому не научат. Это сейчас в кино никакой пользы нету, срам один, хоть до дыр засмотри телевизер – ничего путного оттудова не вынесешь. Только тогда такая грязь была, какой сейчас и не делают. Сейчас и не грязь вовсе, а так – название одно. Жиже детского поносу.

– Так у меня и грязи-то дома нету, – лесник говорит. – Не держу. Вы б раньше весточку кинули, что за книгой приедете – я б запас сделал. Самогонки – хоть залейся, этого добра у меня всегда впрок припасено. А грязи – ни капли. Правда, вот, золы есть полная печка. Может, сгодится?

Покумекали мы опять и решили, что зола тоже сгодится. Не за просто же так печка золу делает! Все, что в печи делается – из того всего польза. Хоть пироги, хоть картошка вареная. Да хоть самогон возьми тот же – вещь крайне нужная. Стало быть, от золы тоже польза должна быть.

Измазали мы всего Коляна той золой с головы до ног. Черный стал, как Уголек. Псина та, что во дворе у тестей живет, я уже сто раз тебе рассказывал. Страшный, как черт! Был бы я зомбей – сам бы испугался. Лесник ружжо ему дал, Колян еще стакан замахнул для храбрости и в подпол полез.

Я со сковородой рядом встал, чтобы по голове зомбю огреть, если в наружу полезет, Ильич табуретом вооружился. А лесник крючок с крышки откинул и подальше отскочил, чтобы не зашибли его, ежели вдруг чего.

Нет, тихо все. Не лезет оттудова жена его. И притаилась как-то. Стало быть, все мы правильно сделали, что Коляна золой измазали – не может его зомбя разглядеть.

– Давай, – говорю, – Колян, с Богом. Ты, главное, кричи погромче, чего случись, чтобы мы крышку обратно захлопнуть успели.

– Не боитесь, – отвечает, – я в десантуре и не таких клал. Порву мертвяка, как Тузик – грелку!

И начал осторожно так по ступенькам спускаться. Вскоре совсем весь, с головой, в погреб спустился. Не видать ничего. В погребе ж темно! И Коляна мы сажей измазали. Слышно только – возится там чего-то.

– Вот же я балбес, – лесник говорит. – Мы ж за успех предприятия так и не выпили!

Оно и верно! Как же Колян Микрономикон найдет, пока мы не выпили, чтобы он его нашел? Ни одно доброе дело не может случиться без того, чтобы за него не выпили! Вот оттого мы и пьем столько, что много добрых дел делаем. Творили б гадости всякие – за то никто б не пил! А за хорошее дело и выпить не грех!

– Эх, дурья твоя башка, – Ильич говорит. – Чуть парня не сгубили! Неси поскорее, пока непоправимого не произошло чего!

Накаркал Степан Ильич. Как есть – накаркал! Только произнес он слова эти правильные, как из подпола голова вылезла. Седая и лысая одновременно, на длинной шее, что у гуся, а на глазах – бельма. Сразу понятно – зомбячья голова.

– Что ж, – говорит, – ты так поступаешь, муженек мой любимый! Я только-только помереть успела, а ты уже шалман навел, сидите тут, квасите! Скоро, небось, к Люське побежишь! Ох, чуяло мое сердце, что помирать не стоило!

Тут вдруг голова оленья, что на стене висела, как заржет! Как захохочет!

– А чего, – говорит, – ты думала? Все мужики такие. Мой-то, видать, тоже по бабам пошел, как только меня охотники подстрелили. Дурак потому что! Так и не догадался, откуда у него такие большие рога выросли!

– А вот это – не надо, – лесник отвечает. – Рога у него оттого такие большие выросли, что не рога это вовсе. Это я в него вишневой косточкой из ружжа бахнул, вот и выросло у оленя на голове вишневое дерево. Я уж хотел по тебе пельменем замороженным бахнуть, чтобы у тебя на голове пельменное дерево выросло, чтобы самому не маяться, пельмени не стряпать. Только пельмень в ружжо не помещается. Равиоли помещаются, а наш, исконный пельмень – не помещается. Только на что мне равиоли, коли они – те же пельмени, но все равно – не пельмени?

– Ох, бабоньки, – косулья голова заговорила. – А у меня всю жисть все мужики – сплошь козлы! Сама не понимаю, как меня так угораздило. Давайте, хоть этих забодаем, чтобы не так обидно было!

– Давайте, – лесника жена говорит, – только рогов у меня нету, так что вы бодайте, а я кусать буду!

Вот ведь что бывает, когда за хорошее дело выпить забываешь! Чертовщина всякая случается. А если б лесник ушами не хлопнул – сейчас бы уже все хорошо было, никто б нас покусать или забодать не попытался бы! Да чего уж там говорить – сам я тоже хорош, такую традицию позабыл! А вот Ильичу такое не простительно! Он – человек почетный, заслуженный, должен был за всех подумать! Видать, к старости из ума выживать начал.

Это ж как нам повезло, что кто-то придумал в древности головы к стенам на саморезы приколачивать! Вот если б гвоздями прикручивали – нам бы совсем худо было! На гвоздях ведь резьбы нету, хоть его вправо вертай, хоть влево – все одно, в жизни держать не будет! А вот саморезы вколачивать – совсем другое дело! У них в спиральках сила особенная, держащая. Как в клею "Моменте", только шибче.

Олень с косулей пыжатся, а оторваться никак не могут. И орали они, и кричали – ничего не помогает. Так бы накинулись все втроем на нас – худо было бы. А так нас трое на одну зомбю. Да разве ж три здоровых мужика с одной бабой не справятся? Тем более – с мертвой. Я ее сковородой колошматю, Ильич – табуретом, а лесник подсказывает, куда лучше бить, чтоб ей больнее было. Они ж сколько лет женаты были, ему виднее!

Та башкой своей на шее гусиной туда-сюда водит, зубами клацает, а кусить не может. Если б те двое, что на стенах висят, нас разговорами не отвлекали, давно б одолели одну бабешку-то. Нет, знай, надрываются, не успокаиваются:

– Да вы бить не умеете, мой муж-олень копытом сильнее в глаз бил!

– Каши мало ели, проку от вас, мужиков, никакого!

Взмокли все, сами как гуси, хоть выжимай. Как вдруг как бахнуло! И еще раз как грохнуло! Я уж думал – все, изба рушится. Задел кто-то центровой брус, на котором весь дом держался. Это почему раньше дома без единого гвоздя так строили, что до сих пор стоят? Все от того, что люди знающие были! Они центровой брус, на которое все напруга приходится, подальше прятали, чтобы никто не дотянулся. А ты как думал? Семь раз отмерь – пригодится воды напиться! То сейчас из бетона строят, без всякого центрового бруса. Оттого и дома от малого чиха как домино складываются.

А как у зомби голова отвалилась вместе с шеей – тут-то мы и поняли. Колян из подвала возвращается! Вот где моща-то! Это ж он из ружбанки по жене лесничьей зарядил!

Выходит такой, морда – черная, как у дикаря из племени Тумба-Юмба, лыбится весь, как Киркоров, и книгу с собой тащит. Тот самый Микрономикон. Большая такая книга, толстая, как кирпич. Только ведь большая – не значит, что умная! Вон, Димка тот же. Здоровый кабан, жирный, а дурак дураком. Если б ум размером измерялся – умней слона никого не было бы. И сейчас не слоны бы в цирке выступали, а мы – в их, слоновьем, цирке на головах стояли, а они б нам ушами хлопали.

Ум температурой ушей измеряется. Недаром ведь говорят – дурак, мол, и уши у тебя холодные. Ты у слона-то ухи видел? Это ж сколько горючки в себя влить нужно, чтоб такие уши прогреть! Зато у меня, как накачу, уши так и горят. Красные становятся, как два рака! Я, может, оттого и пью, чтоб умнее казаться!

Такую книгу даже Ильич отметил.

– Хорошая, – говорит, – книга, сразу видно – по науке сделана. Не то, что сейчас, на папиросной бумаге печатают. Эта на особливой бумаге сделана, на папирусной, по древней технологии, по какой из фараонов мумии делали. Чтобы все надежно было, на века!

Да я только книгу-то открыл, так сразу и понял, отчего она Микрономиконом зовется. Оттого, что написана она микрописью. Буквочки все мелкие, как блохи. Без очков ничего не разобрать! А я свои, как назло, дома оставил! Я ж за книгой сюда приехал, а не микропись читать всякую!

Хорошо еще, что у Степана Ильича очки с собой оказались. Он – человек заслуженный, предусмотрительный, жисть пожил. Не зря грамотой отмечен! Ильич очки еще с детства носить начал, чтобы умнее казаться. Встречают-то человека по одеже. Вот как увидят, что у человека на носу очки напялены – сразу поймут, что человек тот ума недюжинного. Тут, главное, если очки просто так напялил – сидеть и помалкивать, чтобы умнее казаться.

– Тю! – Ильич говорит. – Да тут листы выдраны! Нужных-то нам страниц, с самого заду, с нужными заклинаниями-то и нету!

– Так я вам сразу говорил, – лесник отвечает. – Я ж эту книгу не читать приволок, а чтобы в хозяйстве польза была. Там, с конца-то, листы и вырвал, чтобы после горшка применить по назначению. Только бумага жесткой оказалась, никакого с нее проку. Так и лежат они в сортире, на двери, за дощечку заткнуты.

– А что, – Колян вопрошает, – далеко твой сортир-то?

– Ты, – говорит, – думай, когда говоришь чего. Вроде, здоровый лоб, а дурак дураком! Какой балбес сортир далеко от дома ставить будет? А коли прихватит? Успеть же добежать нужно! Так что не далеко. Но и близко строить никто не будет. Чтобы не воняло сильно. Так что сортир мой и не далеко, и не близко. А так, чтобы в самый раз.

– Ты, – говорит Ильич, – мозги нам не канифоль. Тут и без тебя головняков столько, что голова вот-вот взорвется. Точнее говори, где твой сортир!

– Точнее говорю, – лесник отвечает. – Вон тама, сразу подле околицы. Иди по тропинке из желтого кирпича, никуда не сворачивай – не ошибешься. Только ночью туда опасно ходить – мертвяки бродят. А может и того хуже – навернешься впотьмах, да как грохнешься! Так что я в тот сортир по ночам не хожу. Или терплю до утра, или, ежели совсем прихватило – за угол дома хожу. А в сортир только по-светлу.

И тут головы на стенах как заржали! Знают ведь, собаки, что нам не с руки до светла дожидаться! Знают, что Тоха в полночь за душами нашими явится. Ржут, как кони, прямо вся изба трясется.

Колян не сдержался, да как грохнул из ружжа. Сперва в одну, затем – в другую. Одни рога на стенах висеть остались и никаких голов. Тишина зато стала. А то нигде рабочему человеку отдыху нету, даже в избушке посередь леса. Везде то соседи достают, то мертвяки.

– Вот теперича, – лесник говорит, – и выпить не грех!

А чего бы и нет? В приятной компании всегда выпить не грех, тем более, когда есть за что! Троих мертвяков победили, да сколько еще там, по пути, пока сюда добрались! Их же надобно не просто на тот свет спровадить, но и, как полагается – помянуть каждого. А ежели не помянуть, как полагается, того и гляди, как Тоха, во снах являться начнут, душу в шашки выигрывать.

Только Колян за табуреткой потянулся, чтобы поднять ее, которой Ильич зомбю бил, как заревел, как белуга. У меня прямо вся душа в пятки ушла. Вся, без остатка.

Зомбя, как оказалось, которая лесникова баба, не вся сдохла, а только на куски разлетелась. Вот голова той зомби Коляну в руку зубами и вцепилась. Колян орет, рукой трясет, зомбю стряхнуть пытается. А зомбя крепко уцепилась, только орать не может, оттого, что рот Коляновой рукой занят. Зато глазами во все стороны зыркает.

Я зомбячью голову за волосы ухватил, на себя тяну, Степан Ильич за меня тянет, а Колян – в обратную сторону. Но, как говорится, гусь свинье – что об стену горох. Так дюже лесникова жена в Колянову руку впилась, что ничто ее отодрать не может, хоть ты тресни! У Коляна уж дух весь вышел, столько орать-то, только шипит, как змей, да глазами вращает.

– Эх, – говорил лесник, – плохо вы, мужики, баб знаете. Смотрите, как нужно!

Занавеску на окне схватил, да как сморкнул в нее со всей дури! Ой, что тут началось!

– Ты чего творишь, ирод неблагодарный, – жена его мертвая запричитала, – я ж только давеча занавески постирала!

А не может же такого случиться, чтобы человек одновременно и говорил, и кушал при этом! Потому что некрасиво это – с набитым ртом разговаривать. Нас детства этому учат. Для того тосты и были придуманы, чтобы и выпить можно было, и закусить, и поговорить при этом, пока тост сказываешь.

Выпустила зомбя руку Коляновскую из пасти своей мертвяковской! Я от неожиданности прямо как стоял – вот так, стоя, на жопу и приземлился. Эта все не унимается, причитает, как занавески стирала да гладила, а сам лесник только перед телевизерем на диване валяется, палец о палец ударить не может.

– Ох, – говорит, – живая достала меня до самых печенок. Думал, как помрет – тогда отдохну. Угораздило же ее после смерти упырем обернуться!

Как двинул лесник сапогом по голове, так она в погреб и укатилась. А я крышкой прикрыл. И табуретку сверху поставил, чтобы надежнее было. Чтобы никогда уже оттуда не выбралась.

Теперь-то уже все. Жену лесниковую окончательно победили, ни у кого сомнений в том не было. Сгинула она навечно в подвалах прошлого. Стало быть – теперь выпить ничего не помешает! А то за окном и без того темно было, и все темнее становится. Так черно, что руку туда высунь – собственную руку разглядеть не сможешь. Да и, опять же – пятница. Уже полночь скоро, а мы еще трезвые, ни в одном глазу не то что там соринки какой, даже хмелинки не видно! Для чего нам собираться по пятницам, если все трезвые останемся?

Сели все за стол, все чин чином, как полагается. Да так гладко сели, что сомнения у меня появились, что все так гладко пройдет. Вот как что гладко идет – постоянно что-то случается. Случай у меня был. Пошел в магазин, за едой да за питьем. За тем питьем пошел, за которым полагается. Я ж не дите малое, газировку халкать. Купил, что нужно. Расплатился, вышел. И иду себе спокойно. Главное, так легко идется, будто по воздуху шагаю.

– Какие, – думаю, – сумки изобрели, что вообще веса не чувствуется!

Хвать! А сумки и нету! В магазине забыл сумку! Едва сердце не остановилось. Так я со всей прыти обратно в магазин припустил, еле успел, там уж мою сумку поделить собирались. Вот с тех пор, ежели все хорошо – я подозревать начинаю. Чую, что раз хорошо началось – то добром не кончится.

Да и с тех пор, как Тоха коньки отбросил – так постоянно пакости какие-то случаются, то сны кошмарные, то еще чего похуже. Димка тот же приключился – про долг свой вспомнил.

Лесник стакан свой взял и в полный рост выпрямился.

– Давайте, – говорит, – мужики, – говорит, – чтобы у нас не так, как там, у них, а чтобы у нас все как у людей, по-человечьи было! Чтобы все наши начинания кончались кончаниями. И, вообще – куй железо на котором сидишь, а не то другой покует!

– Это, – говорит Степан Ильич, – дело. За такое дело и выпить не грех!

И тоже встает и тоже свой стакан тянет – чокнуться, стало быть, хочет. Ну, раз такое дело, то и я встаю, и Колька – тоже. Вдруг, ни с того, ни с сего, Колян берет стакан и об стену его со всей дури – хрясь! Ладо бы пустой был – тут я б еще как-то понял. Расстроился человек, что пустым стаканом чокнулся. Так нет же – самогоном полный, до самых краев! Тут мы все как обалдели!

Ильич даже не выдержал, а уж на что спокойный человек – подзатыльник ему отвесил.

– Совсем, – говорит, – молодежь от рук отбилась. При коммунистах-то пили бы, да смаковали. Еще б и благодарности говорили! А тут – никакого уважения к чужому труду нету! Никакого почитания, понимаешь, возрасту! Человек старался, самогон делал, а ты его вот так, об стену!

– Так то, – говорит Колька, – само оно как-то получилось. Я хотел в себя, стало быть – внутрь употребить, а рука сама об стену стакан треснула!

Пригляделись мы к руке Колькиной – и впрямь нечисто дело. То знаки непонятные корчит, то по столу шерудит, тарелки на пол скидывает. А там – и пельмешки, и огурчики малосольные, и грибочки – чего только нету! Совсем рука Колькина от рук отбилась!

Лесник-то и смекнул, в чем дело:

– Так это, – говорит, – та самая рука, за которую моя жена куснула! Вот через тот укус зло и проникло в руку!

Как рука это услышала – вмиг поняла, что ее раскрыли, нож со стола – хвать и на лесника бросилась! Тот едва со скамейки соскочить успел, а не то рука б его всего в фарш покромсала.

И, главное, что делать-то – непонятно! А зло тоже молча на месте не сидит – уже через руку во всего Коляна просачивается! Как ток электрический. В том у тока электрического и у зла схожесть. И то, и другое – человеческому глазу невидимо. Но если ток хоть в палец попадет – то во все остальное тело проникнет. Вот и зло точно так же.

Так я и смекнул, что со злом этим делать! У нас же в цеху на каждом шагу плакаты висят по технике безопасности. Мол, если пожар – то тушить его нужно А коли током кого ударило – обесточить требуется. А я дюже сообразительный.

Я ж уже рассказывал тебе, какой я мужик сообразительный? Нет? А ты вот послушай! У меня ж возле дома кулинария, там будто сам черт пирожные печет! Мало того, что вкусно, так они, шельмы, еще и вечером, перед закрытием, их со скидкой продают! Только пирожные-то со скидкой, а контейнеры под них – безо всякой скидки! А это – два рубля сверху! Ох и душила меня жаба эти два рубля платить. На что мне контейнер-то их нужен? Только до дома донести, а там на тарелку переложить и контейнер сразу выкинуть. Ладно бы помыть его можно было – тогда другое дело. Так нет же! Он же, падла, пока его моешь, сломается десять раз! Вот пакет – это да. С одним пакетом долго можно в магазин ходить. И вообще – вещь в хозяйстве полезная. Хоть плавки с полотенцем на пляж в нем носить, хоть бутылки сдавать. А в контейнер этот даже болтиков не сложить – совсем хлипкий. Одно слово – одноразовый.

И вот что я придумал! У них же там только контейнеры платные, а тарелочки пластиковые, тоже одноразовые – бесплатные! Вот я и начал пирожные брать с бесплатной тарелочкой и прямо там, в кулинарии, их лопать! Два рубля – как с кустика! Как тебе такое? Вот скажи мне – кто б до такого, кроме меня, додумался? То-то и оно!

Вот я и придумал, что Колькину руку, пока зло дальше не просочилось, отрубить нужно. Пущай оно там, в руке, и останется. Ток – он же не простуда какая, чтобы по воздуху передаваться. Току проводник нужен. И зло на том же принципе работает.

Была б моя рука – оно, конечно, жалко было бы. Два рубля – и то жалко, а на руке целых пять пальцев – их еще жальче. Но и деваться некуда! Как зло во всего Коляна проникнет – вообще спасу не будет. Он-то – не баба, мужик здоровый. С таким не сладим.

– Держите, – говорю, – Кольку, сейчас от руки его отрезать буду.

Тот прямо задрожал, как осиновый лист затрясся.

– Не хочу, – говорит, – чтобы меня от руки отсекали, может оно как-то само пройдет?

А как оно само пройдет, коли это не простуда? Простуда – и та не каждый раз сама проходит, иной час водкой с перцем изгонять приходится. Или пивом с медом. Хоть и противное оно – пиво с медом, а как прихватит – и не такое выпьешь. Только б не таблетки. Он них – вон, Тоха совсем загнулся.

– Да ты, – говорит Ильич, – не боись, способ проверенный, я такое в кине видел. Тоже при Горбачеве снятом, но не том, где про грязь было, а совсем другом, но тоже научно-познавательном.

И тихонько так, со всей силы, сковородой Кольку по кумполу – бряк. Стало быть – анестезия такая, чтобы не больно было. Ну и еще, конечно, чтобы не вырывался.

Лесничий даже бензопилу из загашника вытащил, чтобы никто не устал, пока руку отсекать будем. Оно ж если топором махать или пилой пилить – так и упариться можно. А пиле-то бензиновой что сделается? Она ж вся из железа, устать никак не может! Знай себе пили, только бензин успевай доливать. Тут что главное? Главное – руку не перепутать.

Так она уже сама поняла, что Кольку от нее сейчас отрежут. Колька-то сам лежит, бессознательный, а рука – что вошь, по полу мечется, убежать пытается. Да как она убежит, если к Кольке все еще приделана?

Ох, дурная рука-то у Кольки оказалась! Нет бы смирно лежать себе, пока не оттяпаем. Там и убегай, куда хочешь. А она, знай себе, мечется.

Пилу самогоном протерли, для дезинфекции, стало быть, на грудь для храбрости еще приняли. Я еще и отвернулся для верности. Я всей этой кровищи жуть как не люблю. Палец иголкой уколю – уже в обморок падаю. А Степан Ильич – он человек заслуженный, грамота почетная у него есть, всякого повидал, пущай он и пилит.

Он очки еще на нос нацепил, чтобы точно не промахнуться и руки не перепутать. Дзиньк – и все, всех делов! Колян отдельно лежит, а рука – отдельно. Только ее отняли – сразу со всех ног, как мышь, за печку припустила. Лесник только из ружья два раза бахнуть успел – да все мимо, только пол попортил.

Тут понятно, что делать что-то надобно, потому как если ничего не делать – ничего и не сделается. Полночь уже доходит, скоро Тоха придет, души наши вынимать, а за листами из книги в сортир так никто и не сходил!

Да и кому идти, коли там, снаружи, мертвяки шарахаются? Лесничий точно не пойдет, ему в сортире те листки нужнее. По глазам вижу, что обещал отдать, да самого жаба душит. Всякое может статься, могут и газеты кончиться, так и те листки сгодятся. Степана Ильича тоже нельзя посылать – он человек заслуженный, таких людев беречь нужно. Да и мне нельзя – у меня плоскостопие, я потому и в армию не ходил, что плоскостопие у меня. Вот ты меня куда угодно зови, хоть водку пить, хоть пиво – везде пойду, от энтого у меня отвода не имеется. А вот к зомбям мне никак нельзя. Потому что плоскостопие. И ревматизм.

Тут надо Коляна посылать, это дело понятное. Он и в десантуре служил. Да и вообще – из нас всех самый молодой. Куда нам, старикам, с ним, с молодым, тягаться? Только лежит Колян по башке брякнутый, до сих пор в себя не возвратившийся. Эк его лихо Ильич хватил! Тоже ведь меру знать нужно, а то так и на тот свет человека недолго спровадить! Да нечего на зеркало пенять, коли потехе – час.

– Это мы сейчас вмиг все исправим, – лесник говорит.

Открыл кадку, ковшом воды оттудова подчерпнул, в рот набрал и на Коляна брызнул. До чего ж находчивый человек этот лесник, который раз нас выручает! Тот так сразу и соскочил. И нет бы, сволота, поблагодарить нас, что от руки его отрезали, в которую зло вселилось – причитать начал.

– Ой, – говорит, – что ж вы, ироды, наделали, я ж до сей поры не женатый, как же мне теперь с одной-то рукой жениться?

– А это ничего, – говорит Ильич, – страшного. Не в руках счастье. У меня, вон, две руки на месте, а как ни разу не женился, так и не женюсь. Потому бабы не на руки смотрят, а на то, чтобы мужик нормальный был. Чтобы выпивал в меру, чтобы бил изредка, чтобы лицом пригож был. А у тебя морда – чистая харя, хоть молоко с нее пей. И пить ты умеешь. Как упадешь пьяный – сразу пить перестаешь. Ни разу такого не было, чтобы ты в бессознательном состоянии водку халкал.

А ведь не даром Ильич наш – заслуженный человек! Это он дело сказал. Про то, что выпивать надо в меру. Вот мы и выпили. Чтобы мера зря не пропадала. И за операцию удачную, и за зло, чтоб оно совсем сгинуло. И за то, чтобы Колян бабу себе завел. Оно ж, конечно, можно, как Ильич всю жизнь без бабы прожить, с телевизером от скуки разговаривать. Да с бабой все веселее. Мне в этом верить можно, у меня три бабы дома. Верка, да две дочки, замуж выскочившие. И кошка была, которая сдохла, да про то сказывал уже.

Стали мы Кольку в сортир собирать, за листами нужными. Лесник ему опять ружжо свое дал, бензопилу изолентой к руке примотали, чтобы от мертвяков отбивался. Фонарик с лампочкой на лоб повесили, чтобы не заплутал по пути.

Вдруг слышим – скребется кто-то! Посветили в окошко, а там – Димка вернулся. Бледный весь, в одежде изодранной, как есть – на зомбей нарвался где-то и сам зомбей обернулся.

– Пустите, – говорит, – люди добрые, в дом погреться, а то тут, снаружи, холодно и мертвяки шастают. А у вас там самогоночка – так вкусно пахнет, я прямо отсюда чую.

Это он не на тех напал! Мы ж с малых лет, еще в школе, изучали, что мертвяки спирт любят. Да это я тебе говорил уже. Так если Димка за самогоном тянется – точно мертвяк. Потому что в самогоне спирт имеется. А если б в самогоне спирт не имелся – мы б его никто и не пили бы. Потому что не зачем. Да и не гнал бы его никто. Какой смысл самогон гнать, ежели в нем от этого спирт не появляется? В таком самогоне никакого смысла нету!

Колян такой только ружжо поднял, хотел уже через окно хлопнуть Димку, да лесничий остановил.

– Ты, – говорит, – погоди окна бить, один сквозняк от этого случается. Вот что у меня есть!

Достал телефон из кармана, кнопочку нажал… а тот и запел первыми петухами! А ведь всем известно, что мертвяки с первыми петухами в могилы обратно скрываются. Так Димка сразу и дюзнул обратно, откуда пришел – во тьму кромешную, от зла черную.

Один Ильич, как всегда, недоволен.

– Вот удумали вы тут всякое, – говорит, – телефонами кричать. А при Хрущеве каждый мог хоть петухом, хоть курой, хоть соловьем прокричать. Да хоть свиристелью! Я, правда, не знаю, кто такая свиристель, в глаза ее не видывал, но как закричит – сразу пойму, она это – свиристель. Сам я тоже умел, кем угодно кричать, да старый стал, разучился. Теперь только коровой, кошкой или собакой могу.

Мы даже докурить не успели, как все остальные зомбаки от петушиного крику сгинули. Как корова языком слизала. Один-одинешенек остался, у самой ограды трется, ничего его не берет.

– Так это сосед мой, – говорит лесничий, – Кузьмич. Он и живой-то на ухо тугой был, а как помер – совсем глухой стал. Да ты его не боись, он почтальоншу ждет, что пенсию приносит, ее кусить хочет, она постоянно на копейки его обсчитывала. Вот за года и набежал должок. И не трожь мужика. У него, может, во всей жизни радость была – помереть, чтобы других люде кусать безнаказанно. Ступай смело, только как из сортира выйдешь – не забудь в баньку зайти, руки вымыть.

– Опачки, – говорим. – Так у тебя и банька есть? А ты молчишь, нехристь! Мы б сперва, прежде чем со злом бороться, в баньку бы сходили, попарились бы от души, а уж там Колян и мертвяков бы всех извел!

– Так то, – отвечает, – сами виноваты, без спросу приехали, что я баньку и не топил. Вы, коли еще проклянуться удумаете – предупреждайте в следующий раз. Я и баньку затоплю, и радио отремонтирую, чтобы какая-никакая культурная программа была.

– Да какая там сейчас культура, – Ильич вздыхает. – Одна реклама и "бац-буц" всякий. Да и проклинаться мы больше не собираемся. Хватит, спасибо, одного раза за глаза хватило.

Колька еще стопочку накатил для смелости и во двор вышел. Смотрим мы на него, а он по двору все дальше и дальше, в зловещий такой туман удаляется. Пока совсем в тумане не скрылся. И тишина. Жуткая такая тишина, зловещая, как в кино показывают.

Ждали мы его, ждали, да ждать устали, решили тоже на грудь принять, для сугрева. И только мы, значит, отошли, только лесничий налил… как дверь заскрипела. Нехорошо так заскрипела, подозрительно. Обернулись – а там Димка стоит. Глаза как пятаки, горят, как у демона, слюна с клыков каплет и на бутыль с самогоном смотрит.

– А вот, – говорит, – и Джонни!

У этого тоже пока жив мозгов не было, а как помер – вконец кукухой поехал. Умнее после смерти не сделался. Какой он вам Джонни, спрашивается, коли отродясь Димкой был? Видать, разлагаться начал. Как рыба, которая с головы гниет. Вот остатки мозгов-то и протухли у Димки, собственное имя забывать начал.

– Полундра, – кричу, – спасайте, кто может!

Я, конечно, университетов не заканчивал, но точно знаю, что как что плохое случись – нужно обязательно кричать "полундра" и спасаться. Самое дорогое спасать нужно. А самое дорогое у нас – это что? Правильно – бутыль и закуска.

Степан Ильич, как человек заслуженный, самогон схватил. Я ему в этом вопросе полностью доверяю – он скорее сам сгинет, чем самогон в обиду даст. Я тазик с пельмешками схватил, уже хотел сказать лесничему, чтобы сало с огурчиками хватал, да тот уже сам бледный, что простыня, с лапами когтистыми, одежду на себе рвет, чтобы совсем в зомбака превратиться.

Сразу я смекнул, в чем дело. Он же воды из кадки в рот набирал, чтобы Кольку сбрызнуть! Вот не зря я от воды всю жизнь отказывался, один вред в этой воде. Давеча, вот, с Сережкой, что этажом выше живет, на пруд купаться ходили. Так тоже, как полагается, посидели сперва, выпили немножко, а потом он в пруде чуть не утоп. Насилу откачали! Вот не в водке же он чуть не утоп, а в пруде! Оттого что в пруде никакой водки нету, сплошная вода. Была б там водка – никто б и не утопал, потому что в водке не утопать полагается, а выпивать ее следует.

В ту воду, что в кадке была, стало быть, тоже зло проникло. В самогон-то оно проникнуть никак не могло, не даром же в больницах все спиртом протирают, чтобы микробов убить. Не водой же протирают, а спиртом! Потому что в воде микробы размножаются, в спирту размножаться не могут. Им там, микробам, много надо, что ли? Капельку спирта выпьют – и давай себе бурагозить, никакого размножения им не нужно. Так и помирают все до единого.

И вот мы со Степаном Ильичом остались одни одинешеньки против Димки зомбированного и лесничего, тоже зомбированного, которые вдвоем-вдвоешеньки. И деваться нам некуда. Сверху – потолок, снизу – пол, а по бокам -стены. И Колька с ружжом и бензопилой невесть где шляется, как бы тоже там не зомбировался ненароком, тогда никакого спасения нам не будет.

Думали уже все – хана нам. Обороняться нечем, руки заняты. У меня – пельменями, у Ильича – самогоном. Вот мог бы лесник пельмени не в тазик, а в ведро насыпать? Я б хоть одной рукой отмахиваться мог. И под самогон бутыль с ручкой взять, чтобы ухватиться можно было. Тогда и Ильич смог бы подраться. А куда ты тут денешься, когда обе руки добром заняты?

Такое добро просто так и не бросишь, а коли бросишь – так самому жить не захочется. Потому как ежели в жизни нечего выпить и закусить нечем – такая жизнь и не жизнь вовсе, а бесполезное существование, как у какой-нибудь мошки, от которой всей пользы, что жужжит без всякой пользы.

Стоим мы, значит, а что делать – не знаем. Я – даром, что мужик сообразительный, и то сообразить не могу, как из такой оказии выбраться. С одной стороны лесник напирает, с другой – Димка, жиробасина этот, чтобы ему пусто было, который вдруг себя Джонни возомнил. И к самогону ручонки свои поганые тянет. Уж я-то знаю, как это начинается. Сперва Ильича загрызет и стопочку опрокинет, а затем на меня кинется, чтобы пельмешками закусить. Вот ежели б Степан Ильич ему сам самогон отдал, чтобы Димка сперва градус накинул, а затем Ильичем закусил – это было б одно дело. Тогда б Димке пельмени даром не сдались бы. Да какой дурак Ильичом закусывать будет, когда пельмени есть? Хоть ты Димкой будь, хоть Джонни – а пельмени от того пельменями быть не перестанут.

Я и Ильича хорошо знаю. Вот уж чего, а самогон – в жисть не отдаст! Я уж молитву вспоминать начал какую. Отродясь не молился, а тут, раз такое дело – пора стало. Да как тут упомнишь того, чего не знал никогда?

Вдруг дверь как откроется, как шандарахнет по стене что есть силы. А там – Колька стоит. Взъерошенный весь, как шмель. В одной руке бензопила стрекочет. Злобно так стрекочет: "дык-дык-дык". А в другой – ружжо держит. А на груди крест-накрест – перевязь с патронами. И тельняшка порванная.

– Баста, – говорит, – карапузики! Долго я тебя, Димка, морду толстозадую терпел, ужо и терпеть мочи нету. А теперь, когда ты зомбей стал -имею полное законное право грохнуть тебя.

И из ружжа по Димке – "бах!". А тот – даром, что жирная сволочь, раз – и увернулся. Пуля мимо-то и пролетела! Еще раз бахнул – и опять мимо. Руками машет, назад отклоняется, все пули мимо летят. Мне прямо завидно стало, в его-то возрасте, с таким пузом – и колени здоровые. Я б со своим артритом в жизни так не смог бы! Или их там силы потусторонние, когда в зомбей превращают, от всех болячек излечивают. Грешным делом самому захотелось зомбей стать, чтобы артрит, печень, реватизм и давление вылечить. А то никакой жизни с этим давлением нету, оттого водочкой сосуды и расширяю, а не то давно подох бы к чертовой матери. Дочери-то пристроены уже, обе замужем. Только Верку жалко, зачахнет без меня. Я ж только ради нее одной сосуды и расширяю, чтобы не помереть раньше времени, а она меня скалкой за это. Обидно!

С другой стороны лесник на Ильича прет. Вернее, лесник как раз с одной стороны прет, а с другой – Димка. Хотя, это еще как посмотреть, если наоборот посмотреть – то иначе и получается.

Да Степан Ильич – калач тертый. Даром, что ли, до пенсии единственный из нас дожил? Бутыль с самогоном вверх поднял, да как закричит:

– Не подходи, нечисть лесная, а не то как об пол грохну вдребезги!

Это я Ильича сто лет знаю. Никакую бутылку, пока она полная, ни об какой пол он не грохнет. Это он так – для острастки. Жути нагоняет. А лесник Ильича впервой в жизни видит. Откуда зомбе этой знать – а коли тот совсем из ума выжил, в маразм старческий впал, и впрямь бутылку об пол грохнуть может? Тут даже зомбя испужалась. Кажись, даже слеза на глазу навернулась – если б душу его мертвяки не выпотрошили бы, точно душу свою отдал бы, чтобы Ильич бутыль не грохнул.

Рычит, руки тянет, а подойти боится. Жалостливо так рычит, за бутыль переживает. Да я и сам на секунду Степану Ильичу поверил – так натурально старик играет. Ему б в кино или театре выступать, в самый худой конец – на радио. Такой талантливый человек! Прямо загляденье!

Вот я и загляделся, дурак старый, рот раззявил. Вдруг – чую, в таз с пельмешками кто-то прыгнул. Я сперва думал, что крыса это, да сразу вспомнил, что лесник про крыс сказывал. Что его жена, пока в подвале сидела, всех крыс пожрала. Глянул – мама дорогая! Рука Колькина, та самая, в которую зло вселилось, которую от Кольки отняли, прямо в тазик прыгнула, пельменей горсть схватила, и, пока я ворон считал, за печку с пельменями юркнула.

Так никакой закуски не напасешься, если каждая рука пельмени за печку таскать будет! Да и зачем ей пельмени, коли у нее рта нету? Смотрю – снова из-за печки вылезла, уже без пельменей. И опять в тазик целит. Да я ж тоже не дурак! Взял и поднял тазик повыше, чтобы рука допрыгнуть не могла! Она вокруг мечется, скачет, да достать не может! Как говорится, не все то коту шило в мешке таить!

Колька тоже времени даром не терял. Ружжо на плечо повешал, веревочку у пилы дернул и давай Димку кромсать, что есть мочи. Оно ведь бензопилой-то быстрее, зомбя увернуться не успевает. Пока ружжо это свое "бах-бах", бензопила уже сто раз успеет "вжжжж" сделать.

Димка только лапищу свою к Коляну потянет, а Колен ее "вжить" – и нету лапищи! Вторую потянул, Колян и вторую чикнул. А у зомби, окромя рук, только зубы страшные, потому что зубами куснуть может. А кто его знает, что там зомбя в рот тащил и когда зубы чистил? Он пока живой-то был все подряд жрал, даже бургеры американские, а как помер – там тем более. Колян ему в хавальник поганый с ноги и зарядил. Прямо в прыжке с развороту вертухой зафигашил. И, пока Димка зубами своими плевался, бензопилой его "вжух" – и пополам! Был один целый Димка, а стало двое по половинке. И где там Димка, где Джонни – не разобрать совсем.

Один только лесничий остался, да рука это противная. Чего там толку-то в этой руке? У нее мозгов-то совсем нету, потому что башки нету. А башка – это штука крайне полезная, к ней рот крепится, а внутрь мозги насыпаны. Получается, если башки нету – то и мозгов насыпать некуда, оттого она и безмозглая.

– Сейчас, – кричит Ильич, – об пол бутыль так грохну, что костей не соберешь, нечисть лесная! А ну изыди! Вот те крест, – говорит, – точно грохну!

Лесник и изыдывает. Все взад пятится, пока в стенку не уперся. Там ему и отклоняться некуда, чтобы от пули увернуться. Тут и Колька ружжо перезарядить успел.

– Постой, – говорю, – Колян! Не по-христиански это – вот так человека в расход выводить, даже если он – зомби! Давай хоть стопочку ему налью, за упокой, а там уж и порешишь мертвяка!

А Колька уже и не слушает ничего, будто бес в него вселился. Ружжо на лесника нацелил и прямо в башку ему пальнул. Так, что мозги по всей избе разлетелись. Это, получается, я прав оказался, в том, что если котелка нету, то и мозг положить некуда, чтобы котелок варил. Да и не смог бы лесник без мозгов такую самогонку вкусную делать, ведь самогонку делать – не мешки ворочать, тут думать нужно!

Жалко, конечно, человека стало. Да не зря жизнь прожил. Самогона – почти целая бутыль после него осталась. Пока допивать будем – все лесника поминать добрым словом станем, хоть и имени его не знал никто.

Если вот так взять и подумать – откуда у руки, от Коляна отсеченной, понимание есть, где пельмени находятся? В голове ж не только рот и ум находятся, но еще и глаза, чтобы видеть, куда за пельменями идти. Ладно, глаз нету – там запах от тех пельменей такой стоит, что душу сводит, по нюху найти можно. Так нет же! Там и носа нету, чтобы пельмени унюхать! А ежели даже рука и найдет куда пельмени съесть – все равно они никуда не попадут, потому что у руки окромя пяти пальцев ничего и нету больше, пузо-то у Коляна внутри осталось! Словом, нету у меня понимания в этом вопросе, хоть ты меня режь.

Пока я об этих важных вещах думал, от руки и отвлекся. Я ж не Паганини какой-нибудь, чтобы и мысли нужные думать, и за рукой зомбятской следить. Тут она, бестия проклятая, и воспользовалась тем, что я ушами хлопнул. Под штанину мне юркнула, по ноге поднялась и под рубашку забралась. Видать, до пельменей добраться хотела, да заплутала там, запуталась. У меня ж под рубашкой еще майка и футболка напялены, чтобы не застудиться. И ну как давай меня щекотать!

А я щекотки вусмерть боюсь! Прямо так шибко боюсь, что никакой мочи ее терпеть нету. Больше щекотки только зубных докторов боюсь с их машинками жужжащими. Как по мне – один зубной врач с машинкой – это как две щекотки. Я оттого по докторам зубным и не хожу. Во-первых, потому что они все равно в лечении ничего не понимают. А, во-вторых, я-то в лечении понимаю. Вот и привык водкой лечиться. Как заболит зуб – я его водкой поливаю.

Стою, ржу, как идиот. И трясусь, как осиновый лист. А тазик-то у меня наверху, в руках! И он еще больше трясется, потому что ноги у меня на полу стоят, им трястись некуда, а руки нигде не стоят, только за тазик держаться. Вот и трясутся больше всего, потому как руки от ног дальше всего. Пельмешки-то все и посыпались, как искры из глаз.

Колян с Ильичем на меня, как на идиота смотрят. Колян уже ружжо перезаряжает, недобро на меня косится. Чую – в меня пальнуть готовится, думает, что я в зомбю превращаюсь. А я не какой-нибудь там дурак безмозглый, как Димка, чтобы в зомбю превращаться! Мне и тут, на белом свете хорошо живется!

Колька уже патроны в стволы вставил, Степан Ильич верещит:

– Куда все пельмени рассыпал? Чем закусывать будем? Не ты их стряпал – не тебе и рассыпать!

И вот тут я снова удивился. Ухи-то, как и глаза, и рот, и нос, к голове приделаны. Которой у руки нету. Так нет же! Услышала она Ильича, что пельмени рассыпались, из-под рубахи моей выскочила и ну эти пельмени с полу собирать. Да это – пожалуйста, с полу сколько хошь пельменей бери. Мы ж не собаки, чтобы с полу еду есть!

Теперь-то все всё поняли. Что это не я зомбируюсь, а рука меня донимала. Колька ружжо-то поднял, а пальнуть рука не поднимается. Не та, что по полу ползает, что от Коляна отнята, а другая – та, что до сих пор к Кольке приделана. Прямо слеза на глаз наворачивается. Хоть и во зло рука обратилась, а все одно – своя, родная, еще утром не разлей вода были. Только все то, что вода разлить не могла, бензопила мигом оттяпала.

Тут уже и Степан Ильич не выдержал. Бутыль с самогоном на стол аккуратно поставил, чтобы не разбилась, да достал из-за пазухи молоток и гвоздь на сотку. Вот за что я Ильича уважаю – человек опытный, жизнь прожил, запасливый. Все у него в хозяйстве найдется, все пригодится. Зачем он только молоток с гвоздем припас – ума не приложу, но в нужный момент они у Ильича оказались!

И вот этим молотком руку к полу и пригвоздил. Намертво. Та еще трепыхается, как рыба об лед, да куда ты там денешься? Гвозди – сотка! Я такими у тестев белье к амбарной стене прибивал, чтобы ветром не удуло, пока сушится. После, конечно, писку было, что белье попортил, все дырявое стало. А по мне – так лучше. Вентиляция получилась. И моде полностью соответствует. В магазинах-то целых джинсов сто лет как не сыщешь, потому что из моды вышли. Они там сразу рваные продают.

Рваные, опять же, не со зла, а от заботы о братьях наших меньших – о детях. Я когда маленький был, как на дерево карабкался или через забор перебирался, часто портками цеплялся. И дырка получалась. Ох, получал я от мамки за такое! Крики поднимались, ремнем стегала меня. А тут и ругаться не за что, когда штаны сразу, из магазина, драные были!

Короче, решил Ильич вопрос с рукой соломоновым решением. Вроде как, рука – не помеха, когда к полу прибитая, но и живая. Коляну не так больно, хотя по-человечески – обидно, тут я его понимаю и винить не могу.

Выдохнули мы дружно, дух перевели. Опрокинули по стопочке, пельмешками закусили. Теми, что еще в тазике остались. Ох, и вкуснющие, заразы! Лесника больно жалко, что не будет больше таких пельмешков делать и такую самогонку гнать. Но мы, как и обещали, помянули мужика. Земля ему, как говорятся, пухом.

– Все, – говорю Кольке, – давай, доставай листы, что из сортира принес, будем зло изгонять.

Вывалил он на стол целую кипу листов. И то верно лесничий говорил – бумага жесткая, отвратительная. Такую полчаса мять нужно, чтобы по назначению потребить. И написано все не по-нашему, читать совсем бесполезно. Другое дело – освежитель воздуха. Вот там вся информация доведена: что, откуда, из чего. Чего с ним делать можно, а чего нельзя. Читаешь – и прямо чувствуешь, как на горшке умнеешь. Интеллигентным человеком становишься! А тут – никакого проку в этой писанине.

Непонятно только, какая из всех страниц – последняя? Может, лесничий уже последнюю употребил по назначению?

Ильич ворчит:

– Буквы-то какие мелкие, все глаза сломаешь, пока разберешь! Вот при Сталине о людях заботились, буквари печатали. Так там каждая буква – с ладонь! Никаких очков не нужно было, чтобы прочесть! А тут – наоборот, никаких очков не хватит!

Так на то она и Микрономикон! Видать, совсем бедно жили колдуны в древности, что столько буков на одну страницу умещали.

Кое-как разобрались, отыскали последнюю страницу. Или ту, что должна была быть последней. Ильич стопочку замахнул для зоркости, прокашлялся, чтобы торжество моменту соблюсти. Как-никак, сейчас все зло обратно, в преисподнюю отправится. И начал читать.

Он читает, а я чую, как ветер подымается. Ветрина – прямо ух такой! Пельмени – и те с полу сдувать начало. Руку б тоже сдуло, не будь она гвоздем к полу прибита. Степан Ильич читает и самого с ног сдувать начинает, дурно становится. Так это хорошо, коли дурно становится. Коли дурно – оно, стало быть, полезное. Меня так в детстве учили.

Вдруг Колян как заорет:

– Портал открывается!

Оглянулся. Не соврал Колька, всю правду сказал. Прямо за дверями круг такой демонический появился, прямо в пустоте. А внутри того круга – пустоты еще больше. И эта пустота, которой еще больше, все в себя втягивает. И сор всякий мелкий, и посуду со стола. Ильич за бутыль схватился, чтобы ее не удуло, да так, вместе с бутылью, и улетел в портал.

А куда, спрашивается, улетел? Это еще хорошо, если в другую Вселенную. А если того хуже – в Америку какую-нибудь, где сплошной разврат и пьянство?

Вообще все неправильно как-то получается. Не должен был портал в себя Ильича затягивать, он только зло засасывать можно. А в то, что Степан Ильич – злой человек, я в жизни не поверю. У злых людей грамот почетных не бывает.

Повезло еще, что я книгу поймать успел и вместо Ильича читать продолжил.

– Все, – Колян кричит, – хорош читать, никогда еще добра от чтения не было, сейчас всех туда засосет!

Я уже больше и не читаю, потому как читать нечего. Все прочел, от первой и последней строчки. Хотя оно и мелко написано, но слова короткие, а короткие слова быстро читаются. Это тебе не додекаэдр какой-нибудь, который трезвый и не выговоришь никогда.

Глажу – Кольку тоже затягивает. За доску уцепился, а та скрипит. В Коляне-то веса за центнер будет, от правильного питания. Силища в этом портале – неимоверная. Как в Ньютоне, только еще больше. Даже машина Колькина в портал сама собой поехала. Фарами мигает, сигнализацией верещит, но все равно едет.

Раз уж Колька не удержался, а уж он-то – мужик крепкий, в десантуре служил, то где мне, с моим ревматизмом, на ногах удержаться? Тоже не устоял и кубарем покатился, прямо в ту пустоту адскую.

Так нас всех туда, в иной мир, затянуло. С концами затянуло! Вот за это давай мы с тобой и выпьем.

Чего говоришь? Как я тут оказался, коли меня в портал затянуло? Так это уже другая история. Я тебе ее в следующий раз расскажу. Все, как есть расскажу, без утайки. Мне брехать незачем, я там был и своими глазами все видел. Да и вообще я брехать не приучен…

2022 г.