Еще каких-нибудь 100 с небольшим лет тому назад источниковедением называли одну из вспомогательных исторических дисциплин. Дисциплина эта ничем особенным не выделялась среди всех прочих разделов исторического знания, таких, как хронология, историческая география, археология и др. Содержание ее сводилось к двум основным темам: классификация источников и методика их изучения, т. к. историков XIX в. больше всего интересовали три вещи: какие существуют источники по истории того или иного периода или события, где их можно найти и как следует с ними обращаться, чтобы заставить их заговорить. По существу, источниковедение XIX века представляло собой набор практических навыков, употребляемых при работе с письменными документами.

С тех пор, как говорится, утекло много воды. История как наука вышла из состояния первобытной невинности и начала задумываться о таких вещах, которые раньше никому не приходили в голову. Можно сказать, что только теперь история осознала самое себя как совершенно особую отрасль науки со своими особыми задачами и соответствующими этим задачам особыми методами познания. Историки начали теоретизировать не только по поводу тех универсальных закономерностей, которые действуют в историческом процессе и направляют его в ту или иную сторону, но и по поводу простейших исторических фактов, а также по поводу тех способов, с помощью которых эти факты могут быть установлены. Иными словами, история начала вырабатывать свою особую методологию, отличающуюся по целому ряду признаков от методологии естественных наук. Важнейшей составной частью этой методологии должно стать источниковедение в его обновленном современном варианте. Я говорю «должно стать», потому что пока еще теоретическое источниковедение в точном значении этого слова не существует. Оно находится в процессе разработки и становления. Идут споры вокруг его основных принципов, основных понятий, намечаются тенденции его дальнейшего развития, но пока еще процесс этот не может считаться вполне законченным. Предстоит еще очень большая работа.

И все же прежде чем мы перейдем к основной части нашего курса, а именно к обзору и характеристике важнейших источников по истории Греции и Рима, т. е. к тому, что, вероятно, следовало бы теперь назвать «практическим источниковедением», я хотел бы, чтобы вы получили представление о некоторых наиболее интересных и актуальных проблемах современного теоретического источниковедения хотя бы, так сказать, в предварительном порядке еще до того, как эти проблемы будут наконец по-настоящему решены. Это необходимо уже потому, что иначе вы не сможете почувствовать непрерывный рост и развитие нашей науки и свыкнитесь с той мыслью, что она так и застыла на той мертвой точке, на которой ее оставили историки XIX в.

Важнейшая проблема, занимающая в полном смысле слова ключевое положение среди других проблем современного теоретического источниковедения, это проблема исторического факта. На ней мы с вами и остановимся.

До недавнего времени (практически до 20—30-х гг. XX столетия) историки, как говорится, не мудрствуя лукаво, собирали и изучали факты, не особенно задумываясь над тем, что эти факты собой представляют. Считалось, что факты, как только их удалось извлечь из источника, должны «говорить сами за себя». Дело историка лишь старательно вслушиваться в то, что они ему говорят.

Таков, например, был метод работы Л. Ранке — авторитетнейшего немецкого ученого XIX века, которого многие в те времена считали эталоном историка. Основную задачу историка он видел в возможно более точном установлении и описании фактов («обнаженной истины без всяких прикрас»). Для этого историк должен подавить в себе все индивидуальное, исключить свое я из процесса работы. Иными словами, он должен из человека стать прибором, способным без каких-либо прикрас и искажений передать суть исторических событий. Не случайно самого Ранке современники прозвали «большим окуляром».

Настоящий культ факта сложился в европейской историографии позитивистского толка (сюда относятся прежде всего сочинения О. Конта и его последователей). Согласно Конту, любая наука, в том числе и история, не нуждается ни в какой стоящей вне ее философии, ни в каких отвлеченных умствованиях. Она имеет дело только с фактами. Но что такое факт? Это прежде всего результат научного наблюдения, то, что мы видим или воспринимаем другими своими чувствами. В истории научное наблюдение в чистом своем виде в силу понятных причин почти не встречается. Его заменяет чтение текстов. Достаточно внимательно вчитываться в текст, чтобы историческая истина выступила во всей своей полноте. Девиз Фюстель де Куланжа — крупнейшего представителя позитивизма во французской историографии: «Тексты, все тексты, ничего, кроме текстов!» Своих собратьев по профессии Фюстель де Куланж призывал отречься от всякой философии, от «всяких теорий и синтезов», ибо история есть «не наука рассуждений, а наука наблюдений, наука о фактах». Если какая-то философия может «выделиться из истории», то лишь при условии, что она «выделялась сама, почти помимо воли историка».

Опираясь на факты, историки-позитивисты рассчитывали превратить историю в точную науку, абсолютно такую же, как и быстро развивавшиеся в то время естественные науки. Факт исторический и факт естественный (т. е. природное явление) они считали вещами одного порядка. Но то, что в естественных науках дает эксперимент, в истории должен был дать анализ источников, их внешняя и внутренняя критика. «Для одного дня синтеза надобны годы анализа», — писал все тот же Фюстель де Куланж.

Установление, собирание, классификация фактов, выяснение существующих между ними причинных связей должны были, согласно убеждению историков-позитивистов, рано или поздно привести к открытию законов, действующих в истории. Стоит только разложить все факты по полочкам, как вся картина прошлого человечества станет ясной до конца. Но для того чтобы этот пасьянс получился, историк должен строго придерживаться одного главного правила. Он должен всегда и во всех ситуациях оставаться строго объективным. Факты, извлекаемые им из источников, должны быть абсолютно стерильно чистыми. Они не зависят ни в малейшей степени ни отличных пристрастий ученого, ни от его убеждений. Только тогда исторический закон будет обладать той же точностью, что и математическая формула. Когда в конце XIX века в Англии был задуман большой коллективный труд — создание многотомной «Кэмбриджской новой истории», руководитель этого предприятия лорд Эктон сказал, обращаясь к своим коллегам: «Мы должны вообразить, что находимся не на Гринвичском меридиане, но на 30° западной долготы», т. е. посреди Атлантического океана.

Итак, факт был для историков-позитивистов чем-то черезвычайно простым и ясным. Они не видели в этом понятии никакой проблемы, никакой методологической трудности. В самом простом определении исторический факт — это «кусок некогда существовавшей реальности», который извлекается историком из документа в уже готовом к научному употреблению виде.

Первые сомнения в том, что это действительно так просто, начали зарождаться на рубеже XIX–XX вв. Вот, например, что говорится в одном из самых популярных в то время пособий по методике и методологии истории — «Введении в изучение истории» Ланглуа и Сеньобоса: «История пишется по источникам»[1]. В целом книга эта написана в позитивистском духе, но кое-где в ней уже проскальзывают идеи, которые наверняка показались бы еретическими позитивисту ортодоксального толка, как, например, такое высказывание: «Воображаемые историком факты строго субъективны». Итак, факт — это уже не «кусок реальности», а некий образ, созданный воображением историка и, следовательно, несущий на себе отпечаток его личности. Сама эта личность, очевидно, уже не мыслится безукоризненно точным научным прибором, как это было в трудах Ранке и позитивистов старшего поколения. К этому Ланглуа и Сеньобос добавляют еще и такое соображение: «Прошедшую реальность мы не наблюдаем; мы знаем ее только по ее сходству с существующей реальностью». Но сходства может и не быть. И, стало быть, тогда мы вообще ничего не можем узнать о том или ином факте прошлого. Или сходство может быть неправильно нами истолковано, и, следовательно, мы получаем искаженное представление о том, что произошло. В противовес мнению Фюстеля де Куланжа, который утверждал, что историческая наука лишь наблюдает, но не рассуждает, авторы «Введения» пишут, что историк восполняет рассуждением недостаток документов и фактов. Но рассуждения при недостатке фактов — вещь опасная. Они могут завести слишком далеко. Подводя итог своим размышлениям о природе исторического исследования, Ланглуа и Сеньобос приходят к довольно-таки неутешительному выводу о том, что история еще не может считаться наукой в строгом смысле этого слова. Для этого она слишком субъективна.

Так начал рушиться оптимизм историков позитивистской школы, основанной на вере во всемогущество науки. Во многом это было результатом дальнейшего развития и совершенствования самой исторической науки (один из многих парадоксов научного познания, с которыми человечеству пришлось столкнуться на рубеже XIX–XX вв.). Накопление нового фактического материала как бы взрывало изнутри привычные понятия и схемы, делая их непригодными к дальнейшему употреблению. Такие понятия, как, скажем, рабство, собственность, феодализм, прежде считавшиеся вполне однозначными, твердо определенными, теперь вдруг начали терять свою определенность, становиться текучими и изменчивыми. Этот процесс породил в буржуазной историографии целое критическое или даже гиперкритическое направление. Ученые этой школы ставили своей целью критический пересмотр всех старых научных теорий. Пересмотр этот был произведен, и множество устаревших теорий было отброшено, но, разделавшись с ними, критики оказались не в состоянии заполнить образовавшийся вакуум и создать свои собственные теоретические построения на место отвергнутых. А это опять-таки ставило под сомнение способность исторической науки дать точную и адекватную картину прошлого.

Примерно в том же направлении работала в эти годы и мысль западноевропейских буржуазных философов, в особенности весьма популярная в начале века школа так называемых неокантианцев. Ее крупнейшими представителями были Виндельбанд и Риккерт. Неокантианцы предложили разделить все науки на две категории: номотетические, т. е. «законополагающие», и идиографические, т. е. «описательные». К первой категории они относили все естественные науки, ко второй все гуманитарные и в том числе историю. В понимании неокантианцев, история способна только описывать единичные, никогда не повторяющиеся явления — отдельные исторические факты и события. Познание законов — не ее амплуа. Этим занимаются только естественные науки. Таким образом, рухнуло одно из важнейших положений позитивистской философии истории — положение о существовании закономерной причинной связи между фактами.

С легкой руки неокантианцев исторический факт превратился в некую самостоятельную величину, неподвластную никаким законам и общим нормам. Это означало, что факт может быть только описан, да и то неточно, но по-настоящему понять его невозможно, так как его не с чем сравнивать (каждый факт неповторим, уникален).

Но настоящее восстание против позитивизма в истории разразилось в 20-30-е годы XX столетия в США. На то имелся ряд причин: и экономический кризис, поколебавший веру в политический либерализм и исповедуемые им ценности, в том числе и в академическую науку, и влияние неокантианства и неогегельянства, которое докатилось до берегов Америки как раз к тому времени, когда находившаяся в смятении американская интеллигенция искала новые точки опоры, и, не в последнюю очередь, доморощенная философия прагматизма и инструментализма, признававшая только те научные идеи, которые имели непосредственную практическую пользу. В отличие от своих заокеанских коллег американские историки всегда придавали первостепенное значение проблеме связи истории с современностью.

На этой почве возникла так называемая презентистская концепция, провозглашенная рядом видных философов и историков США. Ее отличительные черты: субъективизм и крайний релятивизм в трактовке исторических фактов, агностицизм и даже нигилизм по отношению к историческим закономерностям и причинным связям. Но особенно ожесточенным нападкам подвергли сторонники презентизма само понятие исторического факта.

В декабре 1926 г. на годичном собрании Американской исторической ассоциации тогдашний ее президент К. Беккер произнес речь на тему «Что такое исторические факты?» В своей речи он обрушился на традиционное представление об историческом факте как о чем-то «твердом», имеющем законченную форму, и прочном как «кирпич». Чувство уверенности, порождаемое у историка понятием «факт», говорил Беккер, иллюзорно и могло держаться лишь до тех пор, пока историки не задумались над подлинным содержанием этого понятия. В действительности оно не так просто и недвусмысленно, как казалось раньше, ибо любой факт при ближайшем рассмотрении распадается на множество составляющих его более мелких фактов. Из этого в общем верного наблюдения Беккер сделал такой обескураживающий вывод: факт истории есть символ, обобщение тысячи и одного факта, — и тут же добавил: «Я далек от определения столь иллюзорной и непостижимой вещи!» Развивая далее эту мысль, Беккер меланхолически заметил, что то, что мы называем историческим фактом, есть в действительности вовсе не сам факт, а лишь то, что кем-то когда-то о нем было сказано, т. е. сообщение источника. Если нас спросят: «Где находится исторический факт?», мы можем ответить на это только то, что он находится «или в чьем-то уме, или же нигде». Таким образом, в понимании Беккера исторический факт, с которым приходится иметь дело историку, и подлинное историческое событие — вещи совершенно различные. Исторический факт существует только в уме историка, и поэтому он существует лишь теперь, в настоящем времени, а не в прошлом (is not was). Необходимо поэтому отказаться от «застарелой привычки думать об истории как о части внешнего мира и об исторических фактах как о действительных событиях».

Историк не способен представить себе историческое событие, даже самое простое, так как оно было на самом деле. Он неизбежно выбирает в сообщении источника ту версию, которая его больше всего устраивает. Сами по себе факты ничего не «говорят» и не имеют никакого смысла. Это историк говорит за них и наделяет их значением. Историк — отнюдь не рупор, через который «говорит история», как воображал Фюстель де Куланж. Он всегда привносит в рассказ о событиях прошлого свои личные оценки, свои чаще всего ложные представления. Поэтому не может быть и никакого согласия между разными историками в оценке смысла и значения исторических фактов. Как говорил Б. Кроче, каждое поколение переписывает и переоценивает историю заново. Всецело разделяя это убеждение итальянского философа, Беккер восклицает: «О история, как много истин было принесено в жертву во имя твое!»

Каким бы парадоксальным ни показалось выступление Беккера его современникам, он лишь выразил в своей речи те идеи, которые давно уже носились в воздухе. Едва ли случайно, что в декабре того же 1926 г. известный французский этнограф А. Леви-Брюль опубликовал статью, называвшуюся так же, как и речь Беккера: «Что такое исторический факт?» и содержавшую примерно те же мысли о том, что историки имеют дело не столько с самими фактами, сколько с мнениями современников о них.

В результате разрушительной работы философов-релятивистов и попавших под их влияние историков стройное здание позитивистской методологии было взорвано. Как образно выразился А. Я. Гуревич, «среди дымящихся развалин корчился в предсмертных муках исторический факт. Он потерял плоть и не был похож на самого себя; ему отказали не только в подлинности, но даже и в праве на объективное существование; за ним все более проступало лицо историка — его творца и единственного обладателя. Вкусив по наущению сатаны скептицизма запретный плод от древа философского познания, потерявший методологическую невинность историк увидел пустоту вокруг себя: истории вне его не существовало, он был обречен на то, чтобы создавать ее исключительно из собственной набитой предрассудками головы. Наказание за грехопадение заключалось в том, что каждое новое поколение историков обязано было переписывать всю историю заново, не имея никакой гарантии, что они хоть сколько-нибудь приблизились к истине. Отныне прощай наука! История стала простым “актом веры”, который вынужден отныне совершать для себя каждый по мере своих несовершенных сил и в соответствии с личными убеждениями и склонностями». Одна из работ уже известного нам Беккера, написанная в ЗО-е годы, так и называлась «Everyman His Own Historian» (Каждый — сам себе историк).

У австрийского писателя Г. Мейринка есть притча о тысяченожке, которой позавидовала жаба. Коварная жаба спросила тысяченожку, откуда та знает, в какой последовательности ей нужно двигать своими ногами. Тысяченожка задумалась над этим вопросом и более уже не смогла шевельнуть ни одной из своих многочисленных конечностей.

Точно так же и историческое познание в современной буржуазной историографии. Задумавшись однажды над своей собственной природой, своими методами познания, историческая наука оказалась повергнутой в состояние хаоса и паралича. На смену твердой уверенности позитивистской историографии XIX в. в том, что она способна показать прошлое таким, каким оно было на самом деле, пришли всеразъедающий скептицизм, неверие в реальность и объективность исторических событий.

Релятивистский подход к историческому исследованию довольно быстро обнаружил свою бесплодность и губительность. После краткой полосы шумного успеха презентизма его популярность быстро пошла на убыль как в самой Америке, так и за ее пределами. По существу, презентисты лишь спекулировали на тех реальных проблемах, которые встали перед исторической наукой задолго до появления презентизма. Однако было бы ошибкой закрыть глаза на существование этих проблем только потому, что они стали предметом спекуляции. В частности, по-прежнему весьма актуальной остается проблема, заключенная в понятии «исторический факт», которая может быть осмыслена как проблема взаимодействия познающего субъекта и познаваемого объекта.

Историк, конечно, не «окуляр», каким хотели бы его видеть проповедники позитивизма, не бесстрастный собиратель фактов. Он сам участник того исторического процесса, который он пытается осмыслить. Поэтому не так просто, как это кажется поначалу, разграничить между собой две основные стадии исторического исследования: сбор фактов и их анализ и обобщение. Уже на первой из этих стадий историк не просто собирает данные для своей работы. Он их отбирает, активно селекционирует, руководствуясь уже сложившейся в его голове исходной гипотезой или теорией. Факты не «даны» источником. Историк выбирает из источника те данные, которые ему нужны и интересны, которые укладываются в его концепцию, отбрасывая в сторону все остальное. Поэтому выделение двух последовательных стадий исторического исследования, вообще говоря, условно, т. к. на всех его этапах присутствует теория и активная мысль ученого, анализ и синтез постоянно переплетаются между собой.

Вообще человеческий фактор ни в коем случае не может быть сброшен со счета при разборке строго научной методики исторического исследования. Социальная и партийная позиция историка, его личные вкусы и пристрастия — все это оказывает огромное влияние на используемые им методы отбора фактов, а, следовательно, и на конечные результаты его работы. Чем крупнее ученый, чем ярче его индивидуальность, тем острее воспринимает он импульсы, посылаемые современной действительностью, тем сильнее отразится его личность на том, что он делает. Как известно, именно творчество таких ученых экстракласса мощнее всего двигает вперед науку. Именно они обогащали ее гипотезами и теориями, по выражению Н. Бора, «достаточно безумными», чтобы оказаться плодотворными, т. е. неординарными, способными сломать привычные представления и заменить их совершенно новыми.

Но и заблуждения больших ученых обычно также гораздо масштабнее, чем ошибки рядовых исследователей. Их убежденность в своей правоте, увлечение новой еще неслыханной идеей нередко перерастают в своеобразный научный эгоцентризм, когда человек уже ничего не видит вокруг себя, кроме своей с таким трудом выстраданной теории, и допускает поэтому самые грубые просчеты в, казалось бы, простых вещах.

Все это не означает, однако, что наша наука насквозь субъективна, как утверждали презентисты и другие представители научного релятивизма, что она вообще не способна постичь объективную реальность прошедших исторических эпох и имеет дело лишь с какими-то призраками, фантомами или условными символами когда-то происходивших событий. Конечно, факт, с которым имеет дело ученый, не адекватен стоящему за ним реальному событию, посколько это лишь представление о событии, полученное с помощью определенных научных операций. Представление это, однако, не может считаться полностью субъективным. В нем есть и элементы объективной реальности, причем элементы эти тем значительнее, чем современнее сами методы исследования. Можно даже сказать, что объективность исторического факта усиливается по мере того, как он переходит из сферы обыденного сознания, т. е. из непосредственного восприятия участников и очевидцев события, в сферу научного поиска, ибо только такой поиск способен вскрыть объективные связи явлений, показать подлинную природу исторического факта.

В известном смысле слова, историки сами «создают» исторические факты. Как это понимать? Выделяя одно явление или одно событие среди тысячи других, чтобы сделать его предметом своего исследования, историк тем самым как бы высвобождает его из бесчисленных эмпирических связей с другими явлениями, оставляя лишь те связи, которые кажутся ему существенными, закономерными. Таким образом индивидуальное явление подводится под некую общую норму, включается в некую систему, в рамках которой оно только и может иметь определенную научную значимость. Неповторимое событие подвергается при этом известной типизации, поскольку индивидуальность исторического факта вообще не может считаться абсолютной. Наряду с индивидуальными в нем всегда есть и типические черты, позволяющие рассматривать его как часть какой-то широкой общей категории. Можно даже сказать, что каждая индивидуальная черта может со временем стать типической в зависимости от ракурса или угла зрения, под которым мы рассматриваем данное событие.

Своеобразие исторического факта, его отличие, например, от тех фактов, с которыми имеют дело естественнонаучные дисциплины, заключается в единстве абстрактного и конкретного. Исторический факт — это абстракция, в которой не утрачено, однако, конкретное содержание события, отраженного в этом факте, его неповторимый индивидуальный характер. Можно поэтому определить исторический факт как научно-познавательный образ, соединяющий некие общие нормативные признаки, характерные для целого ряда однопорядковых явлений, с представлением о конкретном чувственном объекте.

Отсюда, из этой двойственности исторического факта как раз и проистекают все те злоключения этой категории в историко-философской литературе новейшего времени, о которых мы уже говорили. Злоключения эти были порождены тем, что в одних случаях (в работах историков-позитивистов) абсолютизировался заключенный в каждом историческом факте элемент научной абстракции (считалось, что, если составить полную цепь фактов, тогда сам собой станет понятен соединяющий их всех исторический закон), в других же случаях (в работах ученых релятивистского толка) выпячивалась противоположная сторона факта — его индивидуальность и неповторимость (в этом случае из истории изгонялась любая закономерность и открывался безграничный простор для субъективистского истолкования событий).

Между реальным событием прошлого и фактом, о котором пишет историк, всегда лежит долгий и сложный путь. Весьма схематично можно выделить следующие этапы этого пути. 1). Событие совершилось и нашло определенное отражение в сознании современников, т. е. всех тех, кто его видел или что-нибудь слышал о нем. С самого начала возникающие таким образом представления о том, что произошло, будут сильно между собой различаться. Возникнет множество версий одного события. Это хорошо понимали уже древние историки, например Фукидид. 2). Информация о событии попадает в источник. При этом событие неизбежно выделяется из цепи других связанных с ним происшествий, подвергается определенному истолкованию и ставится в связь с другими фактами, возможно, не имевшими к нему прямого отношения. Совершенно ясно, что полученное таким образом сообщение не способно отразить событие во всей его полноте, не адекватно ему, а нередко и прямо его искажает. 3). Рано или поздно источник попадает в руки историков, которые также могут исказить или неправильно оценить событие, и таким образом на уже имеющиеся неточности и неправильности наслаиваются все новые и новые ошибки. Но даже если представить ситуацию, так сказать, идеальную: историк ничего не исказил и ничего не примыслил в дошедшем до него сообщении источника — все равно он судит о событии так, как позволяет ему достигнутый в его время уровень научного исследования, его классовая позиция (всегда неизбежно ограниченная), наконец, чисто индивидуальные свойства его личности (склад ума и т. п.). Историки следующего поколения могут заметить в сообщении источника то, чего не заметили их предшественники, поскольку методика научного исследования все время совершенствуется, меняется сам подход к фактам, перспектива, в которой они оцениваются. Источник начинает «говорить» по-новому, когда сам историк подходит к нему с новыми вопросами и новой нетрадиционной методикой. Тогда в нем открываются новые факты или же факты уже известные освещаются с новой стороны. Можно поэтому сказать, что каждый исторический факт по сути своей неисчерпаем как из-за того, что существует множество подходов к нему, так и из-за непрерывно меняющейся перспективы, в которой рассматривается прошлое.

Уже упоминавшийся сегодня американский историк Беккер показывал это на примере такого хрестоматийного события, как переход Цезаря через Рубикон. Один этот кажущийся простым и элементарным исторический факт при ближайшем рассмотрении распадается на множество составных частей, каждая из которых тоже может претендовать на то, чтобы считаться особым историческим фактом. Получается, таким образом, что каждое событие заключает в себе, по выражению Беккера, «тысячу и один» факт. Само собой разумеется, что описать и составить ясное представление обо всем этом множестве взаимосвязанных фактов невозможно. Для большей наглядности Беккер ссылается на Дж. Джойса, который в своем знаменитом романе «Улисс» потратил более чем 700 страниц на описание одного, в сущности, незначительного события.

Конечно, для того чтобы должным образом понять исторический факт, его следует подвергнуть анализу, рассмотреть со всех сторон и во всех деталях. Здесь, однако, неизбежно возникает вопрос: в каких пределах возможно внутреннее дробление факта? Как заметил А. Я. Гуревич, на этом пути историка подстерегают две опасности: Сцилла поверхностности, когда исследуемый объект вообще не расчленяется на составляющие его части и дается лишь суммарное его описание, и Харибда впадения в «дурную бесконечность», чрезмерного увлечения деталями, которые превращаются в самоцель, так что историк не видит «за деревьями леса». Эти соображения вплотную подводят нас к проблеме типологии и отбора исторических фактов. Как и по каким признакам отличить, скажем, факт-событие от факта-процесса, факт единичный от факта массового, наконец, факт существенный от факта несущественного? Разумеется, ответить на каждый из этих вопросов может лишь конкретное исследование. Каждое исследование есть результат сложного взаимодействия двух факторов: объективного и субъективного. Объективный фактор — это предмет исследования, т. е. сами факты, подлежащие оценке. Субъективный фактор — это личность исследователя. Уже приступая к исследованию, ученый производит в уме предварительную прикидку, распределяя имеющийся у него материал по категориям и группам фактов, отделяя, например, важные факты от второстепенных. Эта операция предполагает, что в его голове уже имеются какие-то предварительные или, как обычно говорят, рабочие гипотезы. Однако факты, как говорится, упрямая вещь. У них есть своя самостоятельная логика, и поэтому они всегда оказывают сопротивление теоретическому насилию, не желая укладываться в рамки априорных, т. е. заранее заготовленных схем и конструкций. Если историк самокритичен, наделен достаточным чувством ответственности за свои действия, он почувствует это сопротивление материала и постарается внести какие-то изменения и поправки в свою рабочую гипотезу или даже совсем откажется от нее. При этом выстроенная исследователем иерархия фактов может существенно измениться: факты, считавшиеся второстепенными, могут выдвинуться на первый план, первостепенные же, напротив, отойти в тень.

Таким образом, факты не «нанизываются» на нить, заранее натянутую историком, не выдумываются им. В процессе исследования обнаруживаются объективные отношения между фактами, отношения, которые историк не создает, а вскрывает.

Итак, что же такое исторический факт? В марксистской литературе существует довольно много определений этого понятия, которые нередко не совпадают между собой, а иногда и прямо противоречат друг другу. Так, А. Я. Гуревич в статье, которая так и называется «Что такое исторический факт?»[2], приходит к такому выводу: «Исторический факт — это то событие или явление прошлого, сведения о котором (т. е. отражение в источниках, всегда в той или иной мере неадекватное и неполное) сохранились, получают оценку историков как имеющие отношение к изучаемой ими проблеме, интерпретируются ими в свете этой проблематики, включаются в систему закономерных связей». Обращает на себя внимание известная двойственность этого определения. С одной стороны, исторический факт есть нечто объективно существующее, независимое от сознания воспринимающих людей. С другой стороны, историческим факт может считаться лишь в том случае, если он стал достоянием истории, т. е. если о нем сохранилась хоть какая-то достоверная информация. Если такой информации нет, значит, и сам исторический факт не существует. Правда, Гуревич тут же оговаривается, указывая, что данное им определение исторического факта приблизительно и неполно, т. к. оно не охватывает тех фактов, о которых нет никаких упоминаний в источниках. Но если эти факты тоже считать историческими, тогда, очевидно, придется отказаться от сформулированного таким образом определения.

Другое определение предлагает В. С. Библер в статье, опубликованной в том же самом сборнике: «Реконструкция исторического факта — это процесс освоения, с точки зрения своей эпохи, всего того движения, пробега всемирной истории, который фокусируется вокруг изучаемого факта и который выступает сегодня не в качестве “снятого” культурного наследия, но в качестве “относительной одновременности” (ср. Эйнштейн) прошлых и одновременных событий». Сказано красиво, но в чем смысл этой несколько высокопарной тирады?

Сам Библер приводит такой конкретный пример, который призван раскрыть и проиллюстрировать его мысль. Реальный философ Сократ, живший в Афинах во второй половине V в. до н. э., нам неизвестен. Мы знаем о нем лишь со слов его учеников Платона и Ксенофонта — создателей так называемой сократовской легенды. Положение весьма трудное, но Библер находит из него очень простой и легкий выход: «Сократ исторический — это не Сократ физиологический (его действительно не восстановишь), это Сократ легенды, Сократ Платона и Сократ Ксенофонта — Сократ социально значимый». Эта смелая мысль подкрепляется ссылкой на авторитет А. Боннара, который когда-то писал: «Подлинный Сократ —...исторический Сократ — тот, кто воздействует на историю мысли, воздействует на нашу человеческую историю всякий раз, когда мы к нему приближаемся через посредство тех, кто говорит о нем. Сократ исторический и Сократ легендарный — одно и то же существо, существо живое, поскольку оно действует...»

Итак, исторический факт, в понимании Библера, это одновременно и сам факт, и все, что о нем знали и думали современники и последующие поколения. Историкам остается лишь, не мудрствуя лукаво, принимать всю эту информацию так, как она есть, не заботясь о том, что в ней истинно, а что нет, что было на самом деле, а чего не было. Главное, что все эти легенды, слухи и домыслы социально значимы. Они продолжают жить в современной нам действительности на равных правах с действительно происходившими историческими событиями и действительно существовавшими историческими личностями.

Какая-то доля истины в этом рассуждении, несомненно, есть. При определенном стечении обстоятельств историческим фактом может стать и явно вымышленный литературный персонаж, например Дон Кихот или Робинзон Крузо, которые своим появлением оказали, как известно, глубочайшее влияние на умы современников и читателей последующих поколений. В этом смысле может быть признан историческим фактом и созданный Платоном и Ксенофонтом образ Сократа. Но настоящего историка такое решение проблемы вряд ли сможет удовлетворить. Он всегда будет стремиться узнать хоть что-нибудь о подлинном, а не легендарном Сократе, которого Библ ер почему-то называет пренебрежительно «физиологическим Сократом», ибо смысл исторической науки в том и состоит, чтобы не принимать на веру готовые мнения, а искать те факты, которые за этими мнениями скрываются, неустанно отделяя правду от вымысла.

Итак, исторический факт — это, несомненно, объективная реальность, либо уже познанная, либо такая, которую только еще предстоит познать, хотя едва ли мы когда-нибудь сможем познать ее во всей ее полноте, поскольку абсолютная истина, как известно, недостижима.

Исторический факт в его основном качестве фрагмента исторической действительности следует отличать от научно-познавательного образа этого фрагмента, существующего в сознании историков (еще раз напоминаю, что многие ученые, особенно западные, именно этот образ и склонны считать историческим фактом). Эти два понятия нельзя ни отождествлять, ни отрывать друг от друга. Некоторые ученые, например польская исследовательница Целина Бобинская и ее соотечественник Ежи Топольский, предлагают поэтому ввести наряду с термином «исторический факт» еще и термин «историографический факт» и применять его для обозначения научно-познавательных образов событий или процессов. Такое разграничение, как мне кажется, имеет свой резон и, возможно, будет принято другими учеными.

Понятие «исторический источник» возникло в нашей науке далеко не сразу. Древние его не знали. Также и в средневековой историографии этого понятия еще не было в употреблении. Для того чтобы оно появилось, понадобились два важных сдвига в сознании самих историков: 1) сложилось четкое представление об авторстве; 2) зародилось критическое отношение к сведениям о прошлом.

Конечно, и до этого в исторических трудах иногда можно было встретить указания на источник, из которого взято то или иное сведение (они встречаются уже у Геродота). Но, во-первых, это не считалось обязательным, а во-вторых, само слово «источник» понималось слишком уж широко. Любой текст, любая сплетня принимались без разбора как одинаково пригодные и равноценные источники информации. Любая копия, снятая с текста, или пересказ с любыми переделками, пропусками или добавками тут же становились источником для последующих переписчиков и пересказчиков. Что и у кого списано, что добавлено от себя, отмечать было не обязательно. Естественно, что при таком положении вещей не было необходимости в том, чтобы как-то отличать источники от не источников, не было, стало быть, и нужды в специальном понятии «исторические источники».

Только в эпоху Возрождения, когда началась великая переоценка ценностей и постепенно стало слабеть слепое преклонение перед традицией, какого бы сомнительного происхождения она ни была, историки-гуманисты стали подвергать сомнению и критике дошедшие до них переложения истории как письменные, так и (в особенности) устные. Гуманисты впервые осознали, что нужно отделять первичные источники исторической информации (в то время это были главным образом сообщения древних писателей) от позднейших домыслов или толкований.

Одновременно стала зарождаться и идея личного авторства или авторского права на ученые труды, на признание личного вклада ученого в науку и закрепление его доброго имени чем-то вроде личного клейма ремесленника. Свое формальное выражение идея авторства нашла в изобретении научного аппарата, т. е. системы цитат и ссылок на сочинения предшественников. Начали применяться различные способы выделения чужих слов, мыслей и сообщений среди своего текста, а также технические приемы подтверждения добытых тем или иным способом сведений.

Впервые эту систему использовал в своих работах флорентийский ученый XV в. Флавио Биондо.

Уважение к имени и идеям современника, проецируясь в прошлое, обернулось уважением к личности древнего автора. Издатели сочинений греческих и римских писателей уже не решались больше сливать с древним текстом свои примечания или гипотетические вставки (конъектуры) на местах пробелов. Только после этого стало возможным четкое отделение современных толкований и домыслов от действительно древних свидетельств о прошлом.

Тогда-то и возникло разделение всех исторических сочинений на две большие группы: исторические источники и исторические пособия. В первую группу были зачислены первичные сообщения о различных событиях древности и средневековья, сделанные либо их современниками, либо более поздними авторами, но располагавшими, как принято было думать, вполне достоверной информацией. В основном это были сочинения древних писателей и средневековых летописцев, старинные документы и т. п.

Позднейшие пересказы или переложения этих первичных сообщений считались уже не источниками, а пособиями. Пособия доступнее источников. Их легче найти. Кроме того, они более доходчиво написаны. В них меньше темных и непонятных мест. Но доходчивость эта нередко достигалась за счет серьезных искажений информации, почерпнутой из источников. Поэтому настоящий солидный ученый должен использовать в первую очередь именно источники и лишь потом обращаться к пособиям.

Уже в эпоху Возрождения среди исторических пособий стали выделять в особую группу исторические исследования. Это было уже не просто переложение чужих сообщений и описание событий в хронологическом порядке, а сопоставление, проверка и истолкование имеющихся свидетельств. Исследовательский труд предполагал реконструкцию событий прошлого по сохранившимся отрывочным данным, выявление их причин и следствий, наконец, их оценку с позиций нравственности и высшего разума, дабы извлечь таким образом надлежащие уроки истории.

Источниками теперь считаются Геродот, Плутарх, Цезарь, Цицерон, Тит Ливий, средневековые хронисты вроде Фруассара, грамоты вроде «Оттоновской привилегии». Конечно, в свое время некоторые из этих сочинений могли бы считаться пособиями или даже исследованиями, например труды Геродота и Фукидида, но к эпохе Возрождения они уже стали источниками, а исследованиями теперь надлежало считать такие книги, как «История Юлия Цезаря», написанная Петраркой, или «О генеалогии богов» Боккаччо. В свою очередь эти сочинения могли бы тоже стать источниками, если бы вдруг были утрачены труды античных авторов, которых они использовали, но, к счастью, этого не произошло.

Даже и сейчас еще не всегда удается определить с достаточной точностью, куда следует отнести тот или иной текст — к источникам или исследованиям, и соответственно решить, какая из двух научных дисциплин должна иметь с ним дело — источниковедение или историография. Так, труды Геродота и Фукидида могут оказаться предметом исследования и с источниковедческой, и с историографической точки зрения. В то же время греческими и латинскими надписями, средневековыми хартиями занимается только источниковедение, а историческими трудами итальянских гуманистов, того же Петрарки или Боккаччо — только историография.

Не очень доверяя устному преданию, гуманисты еще вполне полагались на письменные источники. Эту веру поддерживал незыблемый авторитет античных классиков, святых отцов церкви и самого Священного писания. Потребовался очистительный ветер Реформации для того, чтобы это доверие развеялось. Уже в первой половине XV в. независимо друг от друга Лоренцо Валла и Николай Кузанский в Италии и Реджинальд Пикок в Англии разоблачили как подделку знаменитый «Дар Константина» — грамоту, якобы дарованную папе Сильвестру императором Константином Великим. Столетиями эта грамота считалась главным обоснованием папских прав на владение Римом и претензий на верховенство папской власти над императорской. В XVI же столетии появились и первые руководства по критике источников, например «Об искусстве критики» Каспара Шоппе, 1597 г. Однако по-настоящему основы источниковедения были разработаны позже — уже в XVII в.

Во многом этому способствовали новые философские доктрины, знаменовавшие наступление эры рационализма, и прежде всего учения Ф. Бэкона и Р. Декарта. Первый учил исходить в любом исследовании из опыта, из фактов; второй — добиваться ясности посредством сомнения и аналитического расчленения предмета. В этой духовной атмосфере и были разработаны и применены научные методы критики источников. Важнейшие заслуги в этой области принадлежат французам Мабильону и Симону и немецкому ученому Папеброху. В сочинении Жана Мабильона «De Re diplomatica» («О изучении дипломов», 1681 г.) были заложены основы экспертизы подлинности старинных документов. Ришар Симон в своей «Критической истории Ветхого завета» (1678 г.) показал, как следует выявлять древние и более поздние части текста. Наконец, знаменитый философ Б. Спиноза в своем анонимно опубликованном «Богословско-политическом трактате» (1670 г.) впервые продемонстрировал образец более глубокой критики источников, показав, как следует проверять не только их подлинность и сохранность, но также и истинность их содержания.

Эта отрасль критики источников стала особенно бурно развиваться в XVIII столетии — в век Просвещения и Великой французской революции. Просветители, в том числе Вольтер, Монтескье, Кондорсе, Вико и другие, уже умели распознавать за сообщениями источников, например христианских священных книг, политические и иные пристрастия их авторов, хотя делали это подчас наивно, руководствуясь лишь своим здравым смыслом и интуицией.

Но уже и этого было достаточно, чтобы понять, что критика источников не сводится к проверке подлинности текста или его отдельных частей, т. е. к определению возраста, авторства и сохранности, но включает в себя и оценку достоверности сообщений, их объективности или, наоборот, тенденциозности, компетентности автора и т. д.

Просветителем, вольтерьянцем, правда, узкого толка был немец Шлецер, долгое время работавший в России. Он первым подверг критическому исследованию древнейшую русскую летопись — «Повесть временных лет». Он же ввел в историческую науку сам термин «источник» — Quelle и разработал правила и последовательность критики источников. На первом месте он поставил «малую критику», или «критику слов», основную задачу которой он видел в оценке подлинности и сохранности текста, а также в восстановлении оригинала, если сам текст был лишь копией, списком или, еще хуже, пересказом какого-то более древнего источника. Следующая стадия критики, по Шлецеру, — толкование текста, грамматическое и историческое. Оно должно быть нацелено на то, чтобы верно прочесть восстановленный текст, перевести его на современный язык и попытаться связать его с уже известными историческими событиями и личностями, чтобы тем самым уразуметь, какой смысл хотел вложить в него его автор.

Наконец, «высшая критика», или «критика дел», должна установить достоверность самих сведений, сообщаемых автором, для чего необходимо выяснить, что он был за человек, насколько осведомлен в предмете, о котором он пишет, каковы были его личные пристрастия, симпатии и антипатии и т. д.

В XIX в. структура источниковедения усложнилась. «Малая критика» разделилась на ряд самостоятельных дисциплин. Экспертизой подлинности источников стали заниматься археография (наука о рукописях), эпиграфика (наука о надписях), дипломатика (наука о документах, актах, грамотах), палеография (наука о письме), сфрагистика (наука о печатях). Вторая стадия малой критики (проверка сохранности и восстановление оригинала текста) также оформилась в особую дисциплину — «критику текста», или «текстологию». Ее основы заложил в начале XIX в. немецкий филолог-классик К. Лахман. Опираясь на сравнительный анализ «списков», т. е. копий античных текстов, он пытался найти и восстановить более древние исходные их формы.

Та отрасль источниковедения, которую Шлецер называл «толкованием источников», также разделилась надвое. «Грамматическое», или как бы мы теперь сказали, «лингвистическое» толкование текста включает в себя дешифровку (если письменность неизвестна), реконструкцию языка (если неизвестен язык), опознание письменности и языка (если они известны), прочтение и перевод с чужого языка на язык исследователя и с древнего или архаичного на современный. Все эти задачи отошли теперь к лингвистике. Историческое толкование текста имеет своей главной целью выявление смысла, вложенного в него автором, для чего необходимо постараться опознать в сообщении реальные исторические фигуры, места и события, найти им соответствия в других источниках. Все это остается, конечно, делом историков-источниковедов.

Надвое разделилась и «высшая критика» источников. В начале XIX в. историки романтического направления, живо интересовавшиеся «родной стариной», «историческими корнями» и «народным духом», начали понимать, что во многих случаях даже вполне подлинный и хорошо восстановленный текст может заключать в себе не сообщение очевидца, а всего лишь запись молвы, устного предания, которое обычно развивается по своим особым законам. Такой текст, очевидно, уже не может считаться первоисточником. Понятие «исторический источник», таким образом, было ограничено. От него отпочковалось понятие «первоисточник».

Стало ясно, что еще до того, как будут установлены идейные позиции автора текста, его тенденциозность и т. п., т. е. еще на первом этапе высшей критики, историк должен выяснить, откуда и в каком виде автор получил те сведения, которыми он располагает.

Так, в конце XVIII — начале XIX в. стараниями Ф. А. Вольфа и его школы была выявлена историческая несостоятельность гомеровского эпоса (представленная в «Илиаде» картина Троянской войны оказалась мозаикой, составленной из множества разновременных преданий и мифов). Тогда же известный немецкий историк Б. Г. Нибур выступил с теорией, согласно которой у истоков всякой исторической традиции лежит «баснословный период». Поэтому надежность источников, освещающих древнейшее прошлое любого народа, будь то римляне, греки или германцы, всегда в высшей степени сомнительна. В России, начиная со второй четверти XIX в., примерно те же идеи исповедовал Каченовский и его «скептическая школа». На этом пути было много перегибов. В критическом задоре многие ученые ставили под сомнение целые большие периоды древней и средневековой истории на том основании, что они лишены необходимой источниковедческой базы и сведения о них приходится черпать из таких ненадежных источников, как те же гомеровские поэмы, Библия или русские летописи. Однако в целом это направление было, несомненно, плодотворным и сыграло большую роль в развитии нашей науки.

Дальнейшее углубление критического метода показало, что даже и в тех довольно распространенных в древности случаях, когда тот или иной автор опирался не на устные предания и слухи, а на предшествующую письменную традицию, его текст в первоначальном и неповрежденном виде все равно не может считаться первоисточником, поскольку чаще всего древние историки не просто переписывали чужие тексты, а свободно их перелагали, внося в них много всякой отсебятины. В таких случаях текстология своими силами уже не может установить, откуда автор данного текста брал ту или иную информацию, и как он ее использовал. Для этого нужно сопоставить его труд с трудами его предшественников, т. е. выявить источники источников. Именно таким способом тот же Нибур попытался расчленить информацию, сохраненную в «Анналах» Тита Ливия, положив начало той отрасли науки, которую можно было бы назвать «палеоисториографией». Палеоисториография составляет ядро первого или коммуникационного этапа высшей критики источников. Изощренная методика такого рода исследований была разработана и применена на практике Л. Ранке и его преемниками — корифеями немецкой исторической школы второй половины XIX в. — Я. Буркхардтом, К. Лампрехтом, Т. Моммзеном и др.

Именно Ранке сформулировал и основной принцип второго и последнего этапа «высшей критики» источников. На этом этапе определяются объективность показаний, полнота и точность сведений, т. е. правильность фактов. Только на этом этапе историк оценивает само содержание информации источников, выясняет, насколько оно соответствует тому, что было в действительности, т. е. занимается тем, что можно было бы назвать содержательной критикой источников.

Эмоциональные или нравственные оценки, проникновение в сущность исторических процессов претили всему складу мышления Ранке, так как идейной основой его мышления был плоский эмпиризм — преклонение перед фактом. Конечную цель исторического исследования Ранке формулировал просто: установить «как оно на самом деле происходило». Факты, если их намеренно не искажать, должны сами собой сложиться в целостную и разумную картину. Надо только отойти от мелочного следования зигзагам политической истории, пристальнее вглядеться в медленные изменения экономики и быта, в смену юридических норм. Последователи Ранке Буркхардт и Лампрехт, двигаясь в намеченном им направлении, пришли к созданию задуманной еще Вольтером истории культуры. Ранке считал, что современный историк должен отрешиться от всякой партийности и тенденциозности. (При этом он, естественно, не замечал своей собственной буржуазной и националистической ограниченности.) Точно так же должны быть очищены от тенденции, от всего субъективного и свидетельства источников. Поэтому Ранке и его преемники стремились выяснить не только осведомленность и истоки информации древних авторов, но и разузнать все, что касается их взглядов, интересов, пристрастий и т. д. Такая установка вела к тому, чтобы увязать палеоисториографию со всем историческим процессом изучаемого периода. Впрочем, Ранке и его школа не смогли особенно далеко продвинуться в этом направлении. Они не видели зависимости взглядов историка от его среды, от общего уровня эпохи и от социально-экономических интересов тех или иных слоев общества. Искажения информации в источниках казались им хаотическими, лишенными какой-либо закономерности. Теряясь перед этим кажущимся хаосом, Ранке вообще старался уменьшить зависимость историка от нарративных (повествовательных) источников — летописей, «историй», мемуаров и т. п., предпочитая им документальные источники — акты, грамоты, договоры и т. п. Источники первой категории ненадежны, потому что предназначены специально для передачи исторической информации. Поэтому в них события намеренно подаются в желательном и выгодным для кого-то освещении. Вторые же вызваны к жизни практическими сиюминутными потребностями. Поэтому в них не столь часто можно встретить сознательные искажения действительности. Правда, свидетельства документов в целом беднее и, главное, отрывочнее, чем свидетельства повествовательных источников. Все же Ранке удалось повернуть внимание историков от библиотек к архивам, от намеренных исторических сообщений к ненамеренным.

Более того, вскоре наметился совершенно определенный крен исторического исследования от «намеренных» свидетельств о прошлом к «ненамеренным». Этот крен был связан с широким распространением идей уже знакомого нам позитивизма.

Мы уже знаем, что позитивистская историография, за редкими исключениями, признавала только наглядные факты, отвергала поиски скрытых закономерностей и учила презирать гипотезы.

Между тем так называемая высшая критика источников была практически невозможна без гипотез. Историки-позитивисты стремились поэтому по возможности ограничить сферу «высшей критики» и использовать главным образом такие источники, которые этой критике вроде бы не подлежали.

Следует иметь в виду и еще одно свидетельство. На рубеже XIX–XX вв. не без воздействия марксизма усилился интерес к истории социально-экономических отношений, к истории культуры и общества, которые теперь начали сильно теснить старую событийную историю. Это еще более усилило интерес историков к источникам второй группы как более объективным и более «наблюдательным». Развивая далее идеи Ранке, историки-позитивисты разбили все источники на две большие группы по степени их объективности, познавательной ценности и характеру отражения в них действительности. Этими группами стали так называемые остатки и «предание», или «традиция». Такое деление источников, охватывавшее не только письменные документы, но теперь уже и вещественные памятники прошлого быта, разработано немецкими позитивистами И. Г. Дройзеном и Э. Бернгеймом. В дальнейшем его приняли также многие русские историки, в том числе такие крупные, как В. О. Ключевский, Н. И. Кареев, А. С. Лаппо-Данилевский. К преданию были отнесены при этом любые сообщения о прошлом, специально предназначенные для сохранения и передачи исторических фактов. Сюда относятся, например, исторические хроники, мемуары, повести и т. п. Особенность всей этой группы источников состоит в том, что они описывают факты, говорят о них, но самих этих фактов непосредственно во всей их материальной осязаемости в современность не переносят. Геродот рассказывает о том, как скифы скальпируют убитых ими врагов. Ни один из снятых ими скальпов не был, однако, подшит к дошедшим до нас спискам труда Геродота. Таким образом, в источниках этого рода перед нами предстают не сами по себе факты, а только их отражение в сознании неких информаторов, отражение, само собой разумеется, крайне субъективное, избирательное и одностороннее. Для распознавания всех этих дефектов и очистки информации от содержащейся в ней почти неизбежной намеренности и тенденциозности как раз и нужна «высшая критика» источников.

Вторая группа источников — «остатки» — включает в свой состав если не сами исторические факты, то по крайней мере то, что от них осталось в настоящем: какие-то их следы, отдельные части и детали, по которым можно восстановить весь факт в его первоначальном виде. Сюда относятся останки древних людей, принадлежавшие им вещи, оставленные ими документы. Сюда же относится язык, на котором говорит тот или иной народ, в особенности его основной словарный запас, не загрязненный новейшими, еще прочно не укоренившимися формами, также произведения фольклора: песни, пословицы, анекдоты; пережиточно бытующие древние нормы, обычаи, идеи. Весь этот материал возник спонтанно и не заключает в себе сознательной исторической заданности, т. е. не нацелен своими создателями на передачу информации о прошлом. Если он ее и передает, то ненамеренно, стихийно. Поэтому источники такого рода не подлежат «высшей критике».

Одновременно и в непосредственной связи с разделением источников на «остатки» и «предание» наметились некоторые важные изменения в процедуре их обработки. В ней стали различать только два звена или этапа. Первый — общий для всех источников. Это — «малая», или, как ее теперь стали называть, «внешняя» критика источников («внешняя», ибо она не углубляется в содержание информации, проверяя только, так сказать, упаковку, в которой она до нас дошла). Второй этап необходим лишь для обработки предания. Это — «высшая», или, по-новому, «внутренняя» критика источников.

Среднее звено старой шлецеровской схемы — «грамматическое» и «историческое» толкование источника выпало из методической процедуры критики, растворившись в двух основных ее этапах. Дело в том, что так называемое грамматическое толкование, как правило, не является продолжением внешней критики, т. е. проверки подлинности и сохранности источника, а, напротив, сопутствует ей или даже предшествует. Что касается исторического толкования, то и оно не обязательно должно предшествовать оценке достоверности информации, т. е. высшей, или внутренней, критике источника, — нередко оно с ней прямо связано или из нее вытекает. Таким образом, толкование в значительной мере слилось с критикой или по крайней мере стало проводиться параллельно с ней. Следует также иметь в виду, что некоторые важные элементы толкования, например текстологический анализ источника, т. е. изучение его языка, перешел теперь от историков к филологам.

Кризис позитивистской историографии, начавшийся на рубеже XIX — XX вв., поставил под сомнение и разработанные ею принципы научного источниковедения. Так, начала довольно быстро размываться грань между двумя основными группами источников: остатками и преданием. Оказалось, что остатки — не столь уж объективные и надежные источники, как принято было думать раньше, что сами по себе они не складываются в полную и адекватную картину прошлого, что и они тоже отражают историческую реальность односторонне, избирательно, а, главное, неупорядоченно, наконец, что они также, как и предание, могут быть осмыслены только с помощью интуиции, а это всегда влечет за собой субъективные оценки.

С другой стороны, внимательное изучение предания показало, что содержащаяся в нем информация далеко не вся имеет преднамеренный характер и далеко не вся безнадежно искажена. Даже умолчания в источниках такого рода уже могут сказать о многом, если только как следует в них вчитаться. «Торжество исторической критики заключалось, — по известному выражению В. О. Ключевского, — в том, что историки научились из того, что говорят люди известного времени, подслушивать то, о чем они умалчивали». Сам Ключевский был замечательным мастером такого «подслушивания». Предание становилось под его пером откровенным как остатки, а остатки красноречивыми как предание.

Во многих случаях трудно было с полной уверенностью отнести тот или иной источник к категории остатков или к преданию. Например, договоры и коммерческая переписка, безусловно, могут считаться фрагментами самой исторической реальности, поскольку они активно участвовали в жизни прошлого и в этом смысле являются остатками. Однако почти в каждом таком документе можно обнаружить определенную тенденцию, т. е. намерение автора представить факты не такими, какими они были на самом деле, а это уже элемент предания. В то же время любая историческая хроника, хотя и является преданием, может рассматриваться и как остаток своей эпохи, поскольку в ней отразились мировоззрение и психология людей того времени. Еще труднее определить положение, занимаемое такой разновидностью источников, как мемуары.

И совсем уж непонятно, что делать с большой группой источников, охватывающей произведения художественной литературы и изобразительного искусства, а также памятники философской и религиозной мысли. Почти все источники этого рода глубоко тенденциозны, т. е. создавались с определенным намерением, и это отличает их от остатков в обычном понимании этого слова. С другой стороны, их трудно отнести и к преданию, ибо информация о прошлом, которую они в себе заключают, не является изоморфной, т. е. не претендует на точность и адекватность отражения действительных событий, да и вообще их создатели (поэты, художники, философы, отнюдь не историки) не ставили перед собой такой цели.

Поэтому некоторые советские источниковеды вообще отказываются от того, чтобы делить источники на остатки и предание, а критику источников на внешнюю и внутреннюю. Другие же признают это деление теоретически оправданным и практически ценным, хотя отводят ему в своей методике лишь ограниченное место.

До сих пор мы употребляли термин «исторический источник» как нечто само собой разумеющееся, не нуждающееся ни в каких дополнительных пояснениях. В действительности это, конечно, не так. В понимании этого главного термина источниковедческой науки также нет пока еще полного единства мнений, как нет его и в понимании отдельных групп и категорий источников. Стоит только вдуматься в само понятие «источник», как нас тут же начнут одолевать сомнения и вопросы, на которые очень трудно найти ответ. В самом деле, что следует понимать под историческими источниками: любые скопления информации о прошлом или же только некоторые наиболее важные виды, относить сюда остатки любого происхождения (будь то чисто природные явления или дело рук человеческих), использовать только самые ранние из сохранившихся звеньев в передаче информации или также и все последующие звенья вплоть до нашего времени, обращаться только к тем остаткам прошлого, в которых оно отразилось прямо и непосредственно, или использовать также и косвенные свидетельства и т. д. и т. п.?

Вообще говоря, любой источник, как бы мы его ни называли (историческим или неисторическим), уже содержит в себе определенную информацию о прошлом.

Ведь как только событие произошло, оно тут же стало прошлым, хотя бы и очень недалеким (записав мою последнюю фразу, вы тем самым внесли свой вклад в историю). Теперь мы не обрываем историю на том, что было когда-то давно, а доводим ее до наших дней. Отсюда, казалось бы, вытекает, что всякая информация о прошлом — это и есть историческая информация. Но это лишь на первый взгляд. Далеко не все источники, содержащие информацию о прошлом, могут быть признаны подлинно историческими источниками. Сюда не могут быть отнесены, например, окаменелости и другие источники, сообщающие нам о глубоком геологическом прошлом Земли, еще до начала человеческого рода. С другой стороны, огромная масса информации, которую оставляет после себя современная или сравнительно недавняя действительность, конечно, не может быть вся целиком автоматически зачислена в разряд исторических источников, поскольку сама эта информация далеко не равнозначна для исторической науки. История не может и не должна быть воспроизведением жизни во всей ее полноте и многоплановости. Повторить все события прошлого во всех деталях и подробностях даже мысленно невозможно и ненужно. Далеко не все события прошлого имели историческое значение, не все факты прошлого суть исторические факты, и соответственно не все источники, даже достоверно информирующие о прошлом, — исторические источники.

Если мы попробуем собрать всю частную переписку жителей Петербурга — Ленинграда хотя бы за последние сто — сто пятьдесят лет, историческая информация, которую удастся извлечь из этих писем, будет, конечно, ничтожна в сравнении с огромным количеством документов и теми усилиями, которые нам пришлось бы затратить на их обработку. Любопытный пример приводит Л. С. Клейн в своей книге «Археологические источники» (Л., 1978). В Бразилии богатый промышленник Долименте издает тиражом в 200 экземпляров еженедельник «Курьер Долименте». Каждый номер — это бюллетень о событиях жизни издателя за истекшую неделю: сообщается, скажем, что в пятницу у него болела голова, а в субботу к нему приехала тетка. Несмотря на все усилия издателя (журнал рассылается редакциям крупнейших газет мира), эти события вряд ли когда-нибудь войдут в историю. Не только сейчас, но и в будущем.

Исторический процесс слагается из множества массовых явлений, в которых реализуются основные законы и тенденции народных движений, экономического и культурного развития и т. д. Верно ухватить и понять эти явления можно лишь с помощью широкого обобщения, суммирования, усреднения и тому подобных научных операций. При этом многие частные подробности (отдельные события и их участники) неизбежно окажутся на периферии общей картины исторического процесса или даже за ее пределами. Если же мы попытаемся передвинуть эти мелкие детали в центр нашей картины, это может привести к ее существенным искажениям. Не так давно в газетах писали об одном японском солдате, который продолжал воевать в одиночку еще много лет после того, как окончилась Вторая мировая война. Но не этот любопытный пример человеческого одичания и утраты социальных связей, а разгром и капитуляции Японии в сентябре 1945 г. составляют настоящую веху в истории человечества.

Исторический процесс нельзя уподобить сплошному слитному потоку вроде потока воды или потоку стандартных изделий на конвейере. Каждое входящее в его состав явление независимо от того, считаем мы его массовым или, наоборот, единичным, — индивидуально и неповторимо в своей основе.

«В истории человечества, — писал Ф. Энгельс, — как только мы выходим за пределы первобытного состояния человечества, так называемого каменного века, повторение явлений составляет исключение, а не правило, и если где и происходят такие повторения, то это никогда не бывает при совершенно одинаковых обстоятельствах».

Предметом изучения в исторической науке обычно становятся явления следующих четырех категорий.

1. Влиятельные явления, т. е. те, которые оказывают заметное воздействие на весь ход истории, например такие события, как войны, революции, великие открытия, деяния великих людей.

2. Узловые явления. Ими могут быть даже мелкие или случайные эпизоды, занимающие определенное положение в цепи причинно связанных исторических событий. Если вынуть такой эпизод, вся цепь распадется. Примером может служить сараевский выстрел в истории Первой мировой войны или ближневосточный кризис ноября 1979 г. (захват иранскими студентами здания американского посольства).

3. Стереотипные явления (их называют также типичными, хотя и не очень точно). Они являются как бы представителями широких категорий массовых явлений, так как наиболее ярко и наглядно воплощают в себе все особенности данной категории или группы. Так, восстание Семеновского полка в 1821 г. может рассматриваться как стереотипное проявление того недовольства аракчеевским режимом, которым была охвачена в это время практически вся русская армия, хотя можно было бы найти также и другие примеры этого рода.

4. Ключевые явления. Это исключительные, крайние выражения важных тенденций общественного развития, которые именно благодаря своей исключительности резче и ярче передают их суть (эти явления довольно близко стоят к так называемым типичным образам в искусстве и литературе). Пусть из всей массы франкских воинов нашелся лишь один, который решился разрубить чашу, являющуюся объектом вожделений короля Хлодвига, и пусть лишь однажды король в отместку за этот поступок раскроил воину череп. Сам этот эпизод с Суассонской чашей (487 г.) является наиболее ярким и выпуклым свидетельством конфликта традиций военной демократии с зарождающейся монархией, конфликта, в котором перевес явно склоняется на сторону последней. Причем если даже этот эпизод недостоверен, то показательна сама легенда — она ведь тоже факт истории и свидетельствует о неких сдвигах в социальном сознании.

Используя эту схему как критерий сравнительной значимости исторических фактов, мы можем приступать к отбору источников. На практике, однако, всегда бывает трудно провести четкую грань, отделяющую источники, содержащие действительно ценную историческую информацию, от источников, которые такой информации не содержат. Ведь, во-первых, кроме прямой информации о тех или иных событиях или процессах почти из каждого источника можно извлечь и немало всякого рода косвенных сведений, связанных цепной многостепенной зависимостью. Но всегда очень трудно бывает сразу с ходу оценить значение косвенных сведений, вытекающих изданного источника.

Во-вторых, чем глубже мы забираемся в прошлое, тем все реже, беднее и скуднее становятся источники: время разрушает их, не считаясь с их ценностью. Поэтому нередко сообщения о фактах, как будто не столь уж и значительных, имеют тем не менее огромную ценность для современного историка. Пусть события, о которых сообщает наш источник, не были для своего времени ни влиятельными, ни узловыми, ни даже стереотипными, пусть они стояли далеко от магистральных путей исторического прогресса, но ведь зачастую горстка таких сообщений — это все, что осталось от истории целой эпохи, народа или цивилизации. Явления, о которых мы узнаем из этих сообщений, оказываются путеводными и могут с полным на то правом быть причисленными к пятой категории исторических фактов.

От мастерства историка зависит, сумеет ли он по этим немногочисленным уцелевшим уликам восстановить целостную картину далекой эпохи, добраться до главных ее тенденций. «Я потому историк, — говорил о себе Б. Г. Нибур, — что могу из единично сохранившегося построить целостную картину». Недаром у архивистов существуют пороговые предельные даты, глубже которых селекция источников вообще не допускается: все письменные источники, происходящие из предшествующего времени, а осталось их уже не так много, подлежат сбережению. После революции этой «запретной» датой был определен 1811 г., позже дата была передвинута к 1825 г., а ныне пределом считается 1861 г.

В-третьих, четко отделить источники безусловно полезные от безусловно бесполезных трудно еще и потому, что интересы историков и их требования к научной информации все время меняются. Историков XVIII в., например, мало занимали экономические проблемы, жизнь народных низов и сообщения такого разряда не имели статуса исторических источников. Теперь же эти вопросы составляют самую сердце-вину исторической проблематики. Зато такие вещи, как, скажем, дворянские родословные или различные тонкости геральдической науки, некогда заключавшие в себе огромную притягательность для историков, теперь отодвинулись на отдаленную периферию круга их интересов или даже совсем вышли из этого круга.

В-четвертых, сами критерии приложимости информации о прошлом, ее научной ценности весьма относительны. Все зависит от того, какую именно информацию историк хочет получить, обращаясь к тому или иному источнику. Потому один и тот же источник при разном подходе может быть по-разному оценен. Один историк отбросит его как ненужный хлам, другой заинтересуется и включит в работу. Уже упоминавшийся «Курьер Долименте», конечно, не обогатит историю содержащими в нем сообщениями. Но сам выпуск этого журнала можно рассматривать как примечательный факт, характеризующий претензии и возможности крупных капиталистов в Бразилии второй половины XX в., а также зависимость прессы от капитала.

Из всего сказанного можно сделать один важный и на первый взгляд парадоксальный вывод: историческая информация не содержится в источнике в чистом и готовом к употреблению виде, как молоко в кувшине. Однако она и не привносится в источник откуда-то извне. Она вырастает из сообщений источников о прошлом (потенциально, но только потенциально эти сообщения могут считаться исторической информацией) по мере того, как они (эти сообщения) втягиваются в научный оборот, подвергаются анализу и другим необходимым операциям. Иначе говоря, информация не вытекает сама из источника, как из наклоненного кувшина. Ее нужно уметь извлечь оттуда, выжимая источник, как тюбик пасты или как бурдюк с вином (это образное сравнение принадлежит Л. С. Клейну). Количество же и качество извлеченной из источника информации зависит не только от количества сведений, вложенных в него его создателями, но и от того, кто и как эту информацию извлекает и потребляет.

Таким образом, если не все источники, информирующие о прошлом, суть исторические источники, то все они заслуживают тщательной проверки на пригодность в этом плане, любые из них еще могут в будущем оказаться таковыми, и все нуждаются в бережном отношении. Советские теоретики источниковедения подумывают сейчас о том, не включить ли в понятийный аппарат этой дисциплины особую категорию — «потенциальный исторический источник», или «предысточник». Не обладая некоторыми познавательными характеристиками источника, предысточник может равняться с ним своими потенциями и вправе претендовать на соответствующее к себе отношение.

Более полувека назад известный русский историк-источниковед А. С. Лаппо-Данилевский сделал парадоксальный вывод: «Пока историк не подверг данный исторический материал предварительному исследованию, он не может признать его историческим источником». По своим взглядам Лаппо-Данилевский был неокантианцем, последователем Риккерта. Тем не менее многие из высказанных им идей созвучны тем выводам, к которым приходят сейчас и весьма далекие от неокантианства историки-марксисты.

В некоторых работах недавнего времени, например в статьях советского исследователя Шмидта, в книге Л. С. Клейна, на первый план выдвигается проблема так называемой стадиальности исторического источника. Имеется в виду, что на разных стадиях его освоения историком источник обладает различными качествами и функциями и предъявляет различные методические требования; сливать их воедино нельзя. Близка этой идее и концепция «историографического факта», выдвинутая польскими историками (я уже упоминал о ней прежде). Согласно этой концепции, следует отличать от «исторического факта», т. е. от реального фрагмента исторической действительности, «факт историографический», т. е. научно-познавательный образ, реконструкцию прошлого, осуществляемую историком на основе изучения источника.

Таким образом, идея, как говорится, витает в воздухе. Если она привьется, мы сможем более дифференцированно подходить к имеющейся у нас информации о прошлом и, не уравнивая все виды этой информации по их научной значимости, в то же время оставлять открытой возможность использования любого из этих видов.

Если суммировать все эти соображения в одной краткой дефиниции, то мы сможем дать следующее определение понятию «исторический источник». Исторический источник — это любой объект, доступный исследователю и содержащий информацию о фактах прошлого, имеющих познавательно-историческое значение.

Мы не будем сейчас специально останавливаться на давно уже являющемся предметом дискуссии вопросе о наилучшем способе классификации источников. Таких способов существует довольно много: их можно группировать по эпохам, по территории, по темам научного исследования, по происхождению и т. д. Многие историки продолжают и сейчас придерживаться традиционной, стихийно сложившейся классификации, предусматривающий разделение всех источников на письменные, вещественные, языковые, фольклорные и т. д. В таком делении есть свой резон. В сущности, в основу его положен способ отражения исторической действительности в каждом отдельно взятом виде источников. Если перевести эту мысль на современный научный язык, то можно сказать, что это есть не что иное, как классификация по способу кодирования и хранения информации в источнике (определение принадлежит видному советскому источниковеду Л. Н. Пушкареву). Информация, заключенная в любом источнике, может рассматриваться как сообщение, составленное в той или иной знаковой системе или зашифрованное в том или ином ключе. Чтобы прочесть это сообщение, т. е. извлечь из источника информацию, нужно знать этот ключ (или код), а он у каждого вида источников свой особенный. Если сделать еще один шаг в том же направлении, то можно сказать, что мы должны различать среди имеющихся у нас исторических источников, как и вообще среди любых источников информации о прошлом, источники речевые или словесные (письменные и устные), поведенческие (обычаи, обряды, игры и т. п.), вещественные и изобразительные (произведения искусства).

«Из всех ядов, способных испортить свидетельство, самый вредоносный — это обман». Так говорит Μ. Блок в своей «Апологии истории» (с. 53). Сознательные искажения информации, содержащейся в источниках, встречаются довольно часто и бывали довольно многообразны. В какой бы области исторической науки ни работал исследователь, его на каждом шагу подстерегают фальшивки, сознательно, с определенным умыслом, а иногда и без оного сфабрикованные документы, надписи, литературные произведения, принадлежащие совсем не тем авторам, которые значатся в заглавии, датируемые гораздо более поздним временем, нежели можно заключить при поверхностном ознакомлении с их содержанием.

Примеров такого рода можно привести сколько угодно: христианские интерполяции в текстах античных авторов Тацита и Иосифа Флавия, уже упоминавшийся «Дар Константина» и множество других подложных хартий и грамот, сочинявшихся в разных местах средневековой Европы, огромное количество поддельных завещаний выдающихся исторических деятелей (вроде пресловутого «Завещания Петра Великого»), мемуаров и исторических записок, например мемуары А. О. Смирновой-Россет, написанные ее дочерью, записки французской авантюристки Омэр де Гелль, сочиненные одним из сыновей П. А. Вяземского, наконец, лавина поддельных древностей, производство которых в некоторых странах (Египте, Греции, Италии) поставлено на промышленную основу. Чаще всего фальсификаторы преследуют какую-нибудь корыстную цель. С такой целью было создано подавляющее большинство, например, подложных дипломов, папских декретов и капитуляриев, которые фабриковались в огромном количестве в различных европейских странах в основном в промежутке с VIII по XII в. Закрепить за какой-нибудь церковью оспариваемое имущество, поддержать авторитет римского престола, защитить монахов от епископа, епископов от архиепископа, папу от светских владык, императора от папы и т. д. — к этому обычно сводились намерения составителей подложных документов.

Нередко к подобным фальшивкам прилагали руку люди безупречной набожности и добродетели, и это не оскорбляло общепринятую мораль. Что касается плагиата, то он в те времена считался самым невинным делом: анналист, агиограф (составитель житий святых) без зазрения совести присваивали себе целые пассажи из сочинений более древних авторов. Так, Эйнхард, биограф Карла Великого, весьма успешно эксплуатировал в этом плане «Жизнеописания двенадцати цезарей» Светония.

Не только античность и средневековье, но и Новое время дает сколько угодно примеров исторических фальшивок, изготовленных с определенной политической или иной корыстной целью. Один из наиболее известных случаев такого рода — уже упоминавшееся «Завещание Петра I», будто бы вывезенное из России знаменитым кавалером Де Боном. Эта антирусская фальшивка, скорее всего изготовленная во Франции в начале XIX в., имела своей целью изолировать Россию на международной арене, внушив соседним державам и народам страх и предубеждение против великой Северной империи. Другой пример из этой же серии — знаменитые «Протоколы сионских мудрецов» — фальшивка, якобы содержавшая протоколы заседаний руководителей сионистского движения в Базеле в 1897 г. Итогом этих заседаний была выработка плана установления на развалинах христианской цивилизации еврейского мирового господства (совместно с франк-масонами во главе с «царем из дома Сиона»). Подложность этого документа была вскрыта в 1921 г. английским журналистом Грейвзом, который продемонстрировал его подозрительное сходство с сатирой Μ. Жоли на Наполеона III («Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье», 1864). Исследования русского историка В. Бурцева показали, что «Протоколы» были изготовлены царской охранкой, использовавшей кроме сатиры Жоли также и другие источники. В 1935 г. специальный суд, заседавший в Берне, официально объявил «Протоколы сионских мудрецов» фальшивкой.

Довольно часто фальсификатор руководствуется в своей работе единственной мыслью — как бы подороже сбыть изготовленную им подделку. Политические и всякие иные последствия подлога его мало волнуют. Такими побуждениями руководствуется большинство изготовителей поддельных античных статуй, ваз, монет, ювелирных изделий и т. д.

Классический пример подделки этого рода — знаменитая тиара скифского царя Сайтоферна, изготовленная в 1896 г. одесским ювелиром Рухомовским и проданная в Лувр за 200 тыс. франков. Подделка была разоблачена в 1903 г.

Известно, однако, немало случаев, когда фальсификатор берется задело не с целью наживы и не ради грязной политической интриги, а обуреваемый самым благородным честолюбием, стремлением продемонстрировать всему миру свое профессиональное мастерство, наконец, просто из любви к мистификациям. Известный французский эпиграфист и археолог Франсуа Ленорман, член так называемого Института, начал свою научную карьеру, когда ему было всего лишь 17 лет, тем, что мистифицировал своего отца, тоже видного ученого, мнимым открытием древних надписей в местечке Ла-Шапель-Сент-Элуа.

Бывали периоды, когда страсть к фабрикации фальшивок распространялась как эпидемия, поражая целые поколения ученых или писателей. Таким опасным периодом был, например, рубеж XVIII–XIX вв., когда «по всей Европе, — по выражению Μ. Блока, — звучала мощная симфония подделок». В это время появились и сразу же приобрели огромную популярность псевдокельтские поэмы, приписанные Оссиану, мнимосредневековые стихи Клотильды де Сюрвиль, якобы переведенные с хорватского песни Мериме «Гусли, или Избранные песни иллирийцев» (1827) (как известно, эту подделку принял за подлинник Пушкин), героические чешские песни из так называемой Краледворской рукописи и многие другие сочинения того же жанра.

Одним из величайших фальсификаторов XIX в. был француз Врен-Люка. Он изготовил и сумел сбыть фальшивые автографы Пифагора, Александра Македонского, Клеопатры и других великих людей. В 1857 г. он продал во Французскую академию наук целую пачку неизданных писем Б. Паскаля. Из них явствовало, что Паскаль задолго до Ньютона открыл закон всемирного тяготения. Однако англичанина, ознакомившегося с этими письмами, поразило то обстоятельство, что в них были использованы астрономические выкладки, произведенные через много лет после смерти Паскаля. Врен-Люка был не из тех, кого можно сбить с позиции такими пустяками. Он снова засел за свой письменный стол и вскоре изготовил новую партию писем. На сей раз они были подписаны Галилеем и адресованы Паскалю. Все сразу встало на свои места: оказывается, знаменитый астроном произвел наблюдения, а Паскаль — вычисления. Оба при этом действовали втайне от всех. Правда, Паскалю в день смерти Галилея было всего лишь 18 лет. Но, по мнению Врен-Люка, это могло лишь служить поводом для восхищения столь ранним расцветом его гения.

Откровенную подделку вроде тех, изготовлением которых занимался Врен-Люка, можно сравнительно легко разоблачить. Гораздо труднее выявить более коварные формы фальсификации, например интерполяции или вставки в тексте древнего автора, сделанные каким-нибудь поздним переписчиком или редактором обычно с целью улучшения или поправки оригинала. Еще труднее поймать за руку недобросовестного историка, который сам сознательно и последовательно искажает или приукрашивает те факты, о которых он пишет.

Особенно трудно это сделать там, где в нашем распоряжении нет никаких параллельных свидетельств, используя которые, мы могли бы уличить лжеца. Так обстоит дело, например, со знаменитыми «Записками» Цезаря. Среди современников божественный Юлий не пользовался репутацией особенно правдивого писателя. Тем не менее для нас его книга остается, в сущности, единственным источником по истории завоевания Галлии. Поэтому проверить правдивость показаний Цезаря мы практически не в состоянии.

Однако достаточно часто историки и мемуаристы, как древние, так и современные, становятся жертвами добросовестных заблуждений и ошибок. Эти заблуждения проистекают из той общественной особенности человеческой психики, что никто не способен удержать в памяти во всех деталях то, что он видит перед собой или слышит своими ушами. В особенности это относится к таким важным историческим событиям, как сражения, восстания и другие аналогичные эпизоды, в которых участвуют большие массы людей, обстановка меняется почти мгновенно и чуть ли не каждую минуту, а сами участники и очевидцы события до крайности возбуждены, находятся во власти сильного эмоционального смятения. Естественно, что в таких условиях мало найдется людей, которые были бы способны достаточно четко и ясно зафиксировать все важные детали, имеющие первостепенное значение для исторической науки (Толстой о Наполеоне в «Войне и мире»).

К тому же даже о том, что происходит у них на глазах, люди, как правило, судят предвзято. Можно сказать, что еще до того, как событие произошло, каждый из его участников уже имеет в голове готовую схему события, в которую он стремится втиснуть все то, что он видит перед собой, и если факты не укладываются в эту схему, тем хуже для них: одни будут отброшены в сторону, как будто их вовсе не было, другие подвергнутся перетасовке. Ясно также, что, если в событии участвуют две враждующие группы людей, каждая из них постарается создать свою версию того, что произошло, и опровергнуть то, что будут говорить враги. Вследствие всего этого мы, вероятно, так никогда и не узнаем, кто же положил начало пожару Москвы 14 сентября 1812 г.: французские мародеры или же отчаявшиеся русские патриоты. По правилу, сформулированному еще Эфором в IV в. до н. э., каждый слишком обстоятельный рассказ о событиях прошлого должен внушать нам сильные подозрения в правдивости рассказчика. Подробнейшие описания сражений и всяких других происшествий, которые мы находим у древних и не только древних авторов, скорее всего в значительной своей части следует отнести за счет богатого воображения историков, причем многие из них чистосердечно полагали, что все так и было на самом деле, как они об этом пишут.

Конечно, после всех этих хирургических операций над традицией мы рискуем оказаться в пустоте, в которой редкими опорными точками останутся банальные истины вроде таких утверждений, как «Цезарь и Помпей были римскими полководцами» и «Цезарь победил Помпея». Ни одну из этих истин нельзя, конечно, опровергнуть, но и пищи для ума они дают очень мало и никак не могут служить основанием для какой бы то ни было научной теории. К счастью, в нашем распоряжении еще остается довольно много фактического материала, который засуживает безусловного доверия и позволяет тем или иным способом корректировать показания недостоверных или малодостоверных источников. Правда, материал этот распределен во времени крайне неравномерно. Чем дальше в глубь веков, тем его становится все меньше и меньше. Поэтому событийная история древности и средневековья может быть восстановлена сейчас лишь в самых общих и приблизительных своих очертаниях с огромным количеством пробелов. Не следует забывать о том, что в эти эпохи основная масса информации как о самых важных, так и о второстепенных событиях в течение долгого времени передавалась изустно. Проходило нередко много лет прежде, чем событие фиксировалось в письменном виде в какой-нибудь хронике или другом историческом сочинении. Геродот поведал миру о Марафонском сражении спустя по меньшей мере 50 лет после того, как оно произошло, и у нас нет никакой уверенности в том, что он мог опираться в этой части своего труда на какие-нибудь письменные свидетельства, так как их скорее всего еще не существовало. А это значит, что он мог использовать лишь свидетельства очевидцев, да и то, по-видимому, полученные не из первых рук. В таких условиях создается необыкновенно благоприятная почва для возникновения ложных слухов, всевозможных легенд и мифов, которые недостаточно критически настроенный историк (тот же Геродот) легко может принять на веру.

Не следует, однако, думать, что мифотворчество ушло далеко в невозвратное прошлое. Атмосфера, в которой рождаются мифы, возникает при каждом значительном социальном потрясении, когда рушатся привычные связи между отдельными людьми и человеческими коллективами, перестают действовать привычные источники информации: газеты, радио, телефон. Μ. Блок, прошедший рядовым солдатом окопную школу Первой мировой войны, изображает именно такую ситуацию (см. с. 60–61).

Любая критика источников опирается на сравнение целого ряда однопорядковых свидетельств. Предположим, что от какой-то исчезнувшей цивилизации сохранился лишь один предмет. Мы будем не в состоянии ни датировать эту единичную находку, ни оценить ее подлинность. Примером может служить знаменитый Фестский диск, который хотя и был найден на Крите в развалинах царской виллы Агиа-Триада близ Феста, тем не менее настолько резко выпадает из общего контекста критской минойской культуры, что ничего определенного о его происхождении мы до сих пор сказать не можем.

Более или менее точное установление датировки источника, его проверка и истолкование возможны лишь при условии его включения в хронологический ряд или синхронный комплекс. Жан Мабильон создал дипломатику, сопоставляя меровингские грамоты то одни с другими, то с текстами иных эпох или иного характера. Такая отрасль источниковедения, как экзегетика (толкование текстов), родилась из сопоставления библейских и евангельских рассказов.

Сравнение источников — единственный путь к выяснению истины. Только таким путем мы можем установить, кто из авторов, рассказывающих о том или ином событии, прав, а кто заблуждается добросовестно или, напротив, сам пытается ввести нас в заблуждение. Рассмотрим один простейший случай такого рода. Французский генерал Жан Батист Марбо в молодости участвовал в наполеоновских войнах. На склоне лет им были написаны «Мемуары», пользовавшиеся в свое время большой популярностью особенно среди молодых читателей. В одной из глав этого сочинения рассказывается о замечательном подвиге, совершенном автором «Мемуаров» в ночь с 7 на 8 мая 1809 г. Если верить Марбо, он переплыл в лодке через бурные волны разлившегося Дуная и на другом берегу реки захватил в плен несколько австрийцев, которых затем тем же путем доставил обратно. Этот рассказ, как и другие сообщения Марбо, был подвергнут тщательной проверке, и вот что удалось установить. Во-первых, официальные документы (приказы по армии, походные журналы, донесения) свидетельствуют о том, что в знаменитую ночь с 7 на 8 мая австрийский корпус, чьи палатки Марбо нашел, по его словам, на левом берегу Дуная, еще занимал противоположный берег. Во-вторых, из «Переписки» самого Наполеона следует, что 8 мая разлив реки еще не начался. Наконец, было найдено прошение о производстве в чине, написанное самим Марбо 30 июня 1809 г. Среди заслуг, на которые он там ссылается, нет ни слова о славном подвиге, совершенном в мае. Итак, с одной стороны — «Мемуары», с другой — ряд текстов, их опровергающих. Что считать более правдоподобным? Что там же, на месте, и штабы, и сам император допустили грубые ошибки; что сам Марбо, мечтая о повышении, из ложной скромности умолчал о своем геройском поступке? Или же что много времени спустя старый воин решил обогатить свое славное прошлое еще одним блестящим эпизодом в твердой уверенности, что теперь уж никто не сможет уличить его во лжи? Очевидно, здесь не может быть никаких колебаний: автор «Мемуаров», конечно же, грубо говоря, заврался.

Приведенный пример демонстрирует один из самых распространенных приемов критики источников. Устанавливается разногласие между двумя или несколькими свидетельствами. Сравнение свидетельств с точки зрения их достоверности ведет к тому, что одно из них признается ложным.

Этого требует один из главных логических постулатов: закон противоречия категорически не допускает, чтобы какое-то событие могло произойти и в то же время не произойти. Но как сделать выбор между тем свидетельством, которое надлежит отвергнуть, и тем, которое должно быть принято? Это решает психологический анализ: мы взвешиваем возможные мотивы правдивости, лживости или заблуждения свидетелей и после делаем свои выводы. Конечно, далеко не во всех случаях эти выводы кажутся такими бесспорными, как в только что разобранном примере с «Мемуарами» Марбо.

Возьмем еще несколько примеров.

Нам попалась средневековая грамота, датированная, скажем, XII в. Уже внешний вид ее наводит на сильные подозрения: она написана на бумаге, тогда как все известные нам подлинные документы этого периода писались на пергаменте; форма букв в ней сильно отличается от той, которую мы видим в других документах того же времени; мы начинаем читать текст и обнаруживаем, что он изобилует словами и оборотами, чуждыми языку документов XII в. Из всего этого мы с полным основанием заключаем, что грамота поддельная. Как и в предыдущем случае, приговор будет вынесен на основании противоречия в источниках, но исходя из соображений уже иного рода. В данном случае наша аргументация будет строиться на том, что в пределах жизни одного поколения, в рамках одного и того же общества обычно существует такое единообразие обычаев и языка, что ни один индивид не может слишком далеко отойти от общепринятой практики. Мы считаем почти бесспорным, что все французские писцы, жившие в XII в., во времена Людовика VII, выписывали буквы одним и тем же способом, употребляли одни и те же слова и стилистические обороты, использовали для письма одни и те же материалы. Наша уверенность основывается в данном случае на тысячелетнем опыте человечества, который свидетельствует о высокой степени единообразия культуры в пределах каждой отдельной исторической эпохи и каждого географического региона, хотя встречаются и исключения из этого правила, о которых надо говорить особо.

Нехорошо, когда свидетельства источников противоречат друг другу, но, пожалуй, еще хуже, когда они буквально повторяют друг друга. Если два свидетеля рассказывают об одном и том же событии одними и теми же словами, уснащая свой рассказ совершенно одинаковыми подробностями, мы без колебаний делаем вывод, что один из этих свидетелей на самом деле является лжесвидетелем, что он просто списал у другого, или возможен и такой вариант: оба они списали у какого-то третьего.

Бывает и так, что два историка рассказывают о разных событиях, например о двух сражениях, происходивших в разных местах и в разное время, но опять-таки одними и теми же словами и в той же последовательности основных эпизодов. Совершенно ясно, что и здесь мы имеем дело со случаем откровенного плагиата, возможно даже массового, если предположить, что оба историка использовали какой-то общий, выработанный задолго до них шаблон изображения батальных сцен. Такими вещами особенно грешили греческие и римские историки риторической школы, писавшие историю в тиши своих кабинетов, не имевшие никакого практического опыта в военном деле.

Как правило, плагиаторы выдают себя своими промахами. В случае если они не поняли текста, послужившего им образцом, сама их бессмыслица изобличает мошенничество. Примером такого плагиатора в античной историографии может служить Диодор Сицилийский, обычно подряд переписывавший сочинения своих предшественников, но иногда позволявший себе делать пропуски. И вот, забывшись, он несколько раз автоматически выписывает из какого-то своего источника фразу: «Как мы уже и раньше говорили», хотя проверка показывает, что на самом деле он об этих фактах ничего раньше не говорил. Подобные же нехитрые промахи допускают обычно студенты, тайно переписывающие на экзамене страницы учебника. Так как работа эта требует большой спешки и осторожности, незнакомые имена и специальные термины безжалостно перевираются, что тут же и выдает переписчика.

Разоблачая плагиаторов и копиистов, мы, естественно, сокращаем число источников, но зато таким образом у нас остаются самые достоверные свидетельства. Когда мы убеждаемся в том, что Тит Ливий в своем рассказе о Второй Пунической войне более или менее близко следовал за Полибием, хотя и пытался приукрасить его сообщения, мы можем со спокойной совестью отложить в сторону Ливия и читать одного только Полибия. Когда Эйнхард, изображая Карла Великого, почти дословно повторяет характеристику Августа, принадлежащую Светонию, мы с горечью вынуждены признать, что о реальном Карле мы знаем совсем немного, так как он, конечно, не мог быть простым слепком с Августа.

Бывает и так, что за мнимым свидетельством источника прячется некий суфлер, который не желает себя прямо назвать. И это опять-таки позволяет установить сравнение свидетельств.

Изучая документы процесса по делу ордена тамплиеров, американский историк Генри Ли сделал интересное наблюдение. Он установил, что, когда два обвиняемых, принадлежавших к различным разрядам орденской братии, допрашивались одним и тем же инквизитором, они неизменно признавались в одних и тех же зверствах и кощунствах. Но если двое обвиняемых, даже входивших в один разряд, попадали на допрос к разным инквизиторам, их признания уже не совпадали. Сам собою напрашивается вывод, что ответы диктовал тот, кто допрашивал.

Существующие приемы критики источников представляют собой очень тонкие (даже нежные) инструменты и требуют чрезвычайно осторожного обращения. Дело в том, что почти все логические принципы, действующие в этой области, если пользоваться ими без должной осторожности, могут привести к прямо противоположным результатам. Опаснее всего здесь впадение в крайность, т. е. доведение того или иного приема до логического абсурда. Как мы уже видели, большую роль в установлении подлинности или, наоборот, неподлинности свидетельств источников играет критерий сходства. Но если неукоснительно придерживаться этого критерия, мы можем зайти слишком далеко и станем оспаривать открытие, которое всегда сталкивает науку с чем-то неожиданным, с неким отклонением от нормы. До сих пор не удалось найти ни одной греческой надписи, которая датировалась бы временем ранее третьей четверти VIII в. до н. э. Но если завтра какой-нибудь археолог все же найдет такую надпись, неужели мы признаем ее подделкой? Скорее, напротив, мы должны будем признать, что наши представления о распространении письма в Греции в столь раннее время были до сих пор неполными и теперь следует их откорректировать и дополнить.

Рутинное мышление, рутинная эрудиция в науке — вещи чрезвычайно опасные. Можно привести длинный список замечательных открытий, отрицавшихся приверженцами научной рутины лишь потому, что они казались слишком уж неожиданными. Еще Вольтер никак не мог поверить в то, что египтяне действительно обожествляли животных, и потешался над учеными, которые всерьез это утверждали. Золотые маски, открытые Шлиманом в микенских шахтовых могилах, многие поспешили объявить поддельными, поскольку ничего даже отдаленно напоминающего эти изделия в Греции до сих пор не находили.

Все эти соображения не означают, конечно, что до сих пор с успехом применявшийся в источниковедении критерий сходства должен быть отброшен. Нужно лишь следить за тем, чтобы в каждом конкретном случае точный анализ определял пределы возможных отклонений от нормы. Ибо каждое индивидуальное и неповторимое явление в истории имеет свои границы, которые оно не может переступить. В каждом историческом факте индивидуальное тесно сплетено с типическим. Ни один факт, как бы ни был он необычен и оригинален, не может вырваться из своей эпохи и перестать быть одним из звеньев длинной цепи, тянущейся через всю историю человечества. «В тот день, — пишет Μ. Блок, — когда новый Врен-Люка, бросив на стол в Академии пачку автографов, захочет нам доказать, что Паскаль открыл принцип относительности еще до Эйнштейна, мы без обиняков скажем, что его бумаги поддельны. Не потому, что Паскаль быль неспособен открыть то, чего не открывали его современники, а потому, что теория относительности была открыта в результате долгого развития математических умозаключений. Ни один человек, будь он даже самым великим гением, не мог бы самостоятельно проделать эту работу поколений» (с. 70). По этой же причине мы не можем принять на веру рассказ Платона о блестящей цивилизации атлантов, достигшей расцвета за 10 000 лет до нашей эры, когда ббльшая часть человечества еще прозябала во мраке первобытной дикости.

Все сказанное выше дает, конечно, лишь весьма приблизительное представление о тех сложных приемах научного анализа, которыми приходится пользоваться современным историкам в их исследовательской работе. Их дальнейшая разработка и уточнение все чаще сталкивает нашу науку с проблемами логического или даже математического порядка. Так, решение целого ряда вопросов экономической и социальной истории невозможно без знания теории вероятности. Но, как справедливо заметил все тот же Блок, «Беда не только в чрезвычайной сложности данных, но и в том, что сами по себе они чаще всего не поддаются переводу на язык математики. Как, например, выразить в цифрах особое предпочтение, которым пользуется в данном обществе некое слово или обычай? Мы не можем избавиться от наших трудностей, переложив их на плечи Ферма, Лапласа и Эмиля Бореля. Но так как их наука находится в некотором роде на пределе, не достижимом для нашей логики, мы можем хотя бы просить ее, чтобы она со своих высот помогала нам точнее анализировать наши рассуждения и вернее их направлять» (с. 74).

Истории не ведал древний грек, — Он так боялся беспредельной дали!..

Но летописец взял перо, —

И бег истории вдруг люди осознали.

Е. Винокуров. История

Древняя Греция по праву считается родиной исторической науки. Однако, как это ни странно, в научной литературе довольно часто высказывается парадоксальное мнение, что по своему мировоззрению, по самому складу мышления греки были едва ли не самым антиисторичным или аисторичным народом древнего мира, поскольку им не было свойственно живое чувство истории как течения времени. Впервые эта мысль была высказана знаменитым немецким философом О. Шпенглером, автором нашумевшего «Заката Европы»[4]. В своей книге Шпенглер охарактеризовал мысль греков как геометрическую, визуальную, ориентированную главным образом на пространство, а не на время и поэтому по своей природе аисторичную.

Тезис Шпенглера, естественно, вызвал самые резкие возражения со стороны филологов-классиков и историков античности. От их имени в спор со Шпенглером вступил сам великий Виламовиц-Меллендорф. Он еще раз напомнил о великих заслугах греческих историков Геродота и Фукидида и указал, что «вся наша историография основывается на началах, заложенных греками, равно как и наши естественные науки». Другие народы древнего мира, и в том числе семиты, истории как науки в строгом смысле этого слова, по мнению Виламовица, никогда не знали. «У семитов, — пишет он, — отсутствовало то самое качество, которое позволило грекам превратить историографию в определенного рода искусство. Они имели исторические сочинения, но не имели историков». Еще более определенно высказался на этот счет другой немецкий филолог В. Шадевальд: «Способность греков мыслить исторически и писать историю заложена в сути этого гениального народа. До греков народы лишь переживали и делали историю. Но они не писали истории, потому что то, что они совершали, они не понимали как историю».

Тем не менее идея Шпенглера оказалась весьма живучей. В последнее время ее усиленно поддерживают и развивают некоторые западные философы и теологи, порицающие греков за недостаток историзма в их мышлении и противопоставляющие им в этом плане создателей Ветхого завета. С точки зрения норвежского теолога Бомана, даже Фукидид был далек от подлинного историзма, ибо история понималась им как вечное повторение одних и тех же событий и явлений. Статизму греческой мысли Боман противопоставляет библейский динамизм. Ветхозаветные книги пронизаны, по мнению Бомана, глубоким чувством историзма, а сама история воспринимается авторами Библии как непрерывное движение. Там, где Боман обнаруживает в эллинском мышлении элементы динамики, он приписывает их восточному влиянию. Так он поступает, например, с не укладывающейся в его схему диалектикой Гераклита, объявляя ее негреческим, заимствованным на Востоке учением.

Аналогичные суждения можно встретить сейчас и в работах некоторых советских исследователей, написанных в жанре популярной сейчас культурологии[5].

Не вдаваясь в рассмотрение возникающих в этой связи сложных философских проблем, и прежде всего проблемы временных представлений древних греков, попытаемся хотя бы в самых общих чертах представить себе вклад, внесенный в изучение прошлого другими народами древнего мира, и прежде всего народами Востока, с тем чтобы затем более объективно оценить то, что было сделано в этой области греками.

Зачатки исторических знаний появились на Востоке вместе с переходом от варварства к цивилизации и возникновением государства и письменности. Государство было тем субъектом, который проявил прямую заинтересованность в фиксации и сохранении памяти о событиях прошлого. Письменность обеспечивала материальную техническую возможность такой фиксации. Древнейшей формой исторических записей может считаться летопись или хроника, возникшая в Египте уже в эпоху Древнего царства. В своем простейшем виде египетская хроника представляла собой перечень фараонов той или иной династии, составленный в той последовательности, в которой они сменяли друг друга на египетском престоле. Рядом с именем каждого фараона кратко перечислялись важнейшие события его царствования: религиозные празднества, строительство храмов, большие торговые и военные экспедиции и т. д. Типичным примером такой хроники может служить знаменитый «камень из Палермо» — кусок черного диорита с вырезанными на нем записями о правлении фараонов первых пяти египетских династий (первая половина III тыс. до н. э.). Безымянные авторы летописи сообщают о постройке кораблей из кедрового дерева, о походах в страну черных, о захвате пленных, постройке крепостей и тому подобных событиях. Для каждого года особо отмечается высота воды в Ниле. Летопись такого рода, конечно, еще весьма далека от настоящего исторического рассказа. Она представляет собой всего лишь механическую фиксацию событий без попыток установления причинно-следственной связи между ними, без попыток нравственной или какой-то иной оценки сообщаемых фактов. Составлявшие хронику писцы явно не стремились к тому, чтобы каким-то образом осмыслить исторические явления и процессы. Единственной их целью было увековечить память о славных деяниях того или иного правителя Египта. Личность самого историка обычно отсутствует в документах такого рода. Он никак не выказывает своего отношения к происходящим событиям. По видимости, его рассказ строго объективен. В действительности же уже древнейшие египетские хроники, тот же палермский камень, например, насквозь тенденциозны. В них явно преувеличиваются размеры захваченной добычи, число убитых врагов, тогда как о потерях египтян вообще ничего не говорится.

За тысячелетнюю историю Египта характер принятой здесь формы исторических записей практически так и не изменился. Летописи Нового царства и по форме, и по содержанию почти не отличаются от летописей Древнего царства. Само понятие истории, судя по всему, было незнакомо египтянам. В их языке мы не находим даже слова с таким значением. В египетском пантеоне мы не найдем божества, которое занимало бы место греческой музы Клио. Правда, у египтян была богиня судьбы Сешат с весьма многообразными функциями. Ей приписывали изобретение письма. Она считалась госпожой школ и библиотек, покровительницей писцов. Она же регистрировала захваченную фараонами военную добычу и по совместительству ведала также составлением анналов или придворных летописей. Уже один этот факт свидетельствует о подчиненном положении историографии в системе духовных ценностей египетской культуры. По существу, она была здесь всего лишь жалким придатком бюрократической машины теократического государства и уже в силу этого никогда не смогла бы превратиться в настоящую науку.

Примерно такую же картину наблюдаем мы и в других странах Древнего Востока. В богатейшей литературе Шумера исторический жанр вообще не был представлен. Известный знаток шумерской культуры С. Крамер отмечает, что «в Шумере не было историографов в общепринятом смысле этого слова... Ни один из шумерских писцов и авторов, насколько нам известно, даже не пытался создать что-либо похожее на описание политической или общей истории Шумера... не говоря уже об истории остальной известной им части мира»[6]. Известный английский ученый Коллингвуд[7] также не находит у шумеров и других народов Востока «идеи истории» (т. е. определенной концепции прошлого данного народа или всего человечества). По его мнению, Восток знал лишь псевдоисторию, т. е. мифологию, в которой действующими лицами являются боги и герои, но не люди.

Вообще говоря, это не совсем верно. Идея истории, т. е. представление о ней как о едином закономерном процессе, действительно была чужда большинству народов Востока. Но стремление тем или иным способом передать потомкам информацию о важнейших исторических событиях, стремление к увековечению прошлого было присуще им всем. Мы уже говорили о египетских анналах, но многообразная историческая документация дошла до нас и от других восточных государств. Так, сохранились летописи хеттских царей, которые во многих случаях выходят довольно далеко за рамки официозного перечня побед и других свершений того или иного царя и приближаются к жанру настоящего исторического повествования. Исключительным богатством содержания отличается, например, «Автобиография» царя Хаттусилиса III (между 1283–1260 гг. до н. э.). В ней рассказывается о испытаниях, выпавших на долю хетте кого царевича после смерти его отца, о том, каким нелегким был его путь к престолу. Все свои успехи Хаттусилис объясняет тем неизменным покровительством, которое оказывала ему хурритская богиня Иштар (ее культ был впервые введен этим царем в хеттский пантеон). Иштар спасала Хаттусилиса от болезней, очищала от клеветы, защищала от врагов, оправдывала все его действия, даже если они в чем-то не соответствовали нормам обычной морали.

По тем же принципам строятся и более поздние анналы ассирийских царей: Ашшурнасирпала (883–859 гг. до н. э.), Саргона II (722–705 гг. до н. э.) и других (ил. 1–4). Их авторы заботились о том, чтобы они не были слишком сухими и безжизненными, и, стремясь придать им законченную литературную форму, щедро начиняли свой рассказ вымышленными речами главных действующих лиц, подробно описывали страны, в которых развертывались завоевательные походы ассирийских царей.

Ил. 1. Статуя Ашшурнасирпала II. Песчаник. Кальху (совр. Нимруд). IX в. до н. э. Ил. 2. Рельеф с изображением Ашшурнасирпала II. Кальху (совр. Нимруд). IX в. до н. э. Ил. 3. Царь Ашшурнасирпал II на львиной охоте. Нимруд. Северо-западный дворец. IX в. до н. э. Ил. 4. Финикийские корабли транспортируют ливанские кедры, вырубленные по приказу Ашшурнасирпала II для строительства дворца в Кальху. Рельеф из дворца Саргона II в Хорсабаде. Ок. 710 г. до н. э.

Ил. 5. Бехистунский рельеф.

Однако и здесь, как и в египетских летописях, мы не находим еще основного элемента настоящей историографии — личности самого историка, который выступал бы в роли беспристрастного судьи и оценщика происходящих событий, пытался бы понять их смысл и внутреннюю связь.

Все это заменяет здесь сплошной гром победных фанфар, велеречивое бахвальство царей-победителей, стремление во что бы то ни стало превзойти и затмить своих предшественников блеском и славой своих деяний. Само восхваление военных подвигов царей было сведено в ассирийских летописях к набору почти неизменно повторяющихся формул или клише. В этом наборе очень легко можно было заменить имя одного царя на имя другого, ничего не меняя по существу в самом рассказе, и такие фальсификации встречаются довольно часто. По той же уже проторенной хеттами и ассирийцами дороге шли и составители официозных исторических документов Персидской державы Ахеменидов. Наиболее известна среди них знаменитая Бехистунская надпись Дария I (ил. 5), посвященная важнейшим событиям в истории Персидского государства — восстанию Лжесмердиса (мага Гауматы) и приходу к власти самого Дария (522 г. до н. э.).

Все названные до сих пор образчики древневосточной историографии связаны лишь отдельными эпизодами или сравнительно короткими периодами истории Египта, Хеттского царства, Ассирии, Персии. Единственная во всей древневосточной литературе попытка создания связной истории целого народа была предпринята безымянными авторами Библии — священной книги (или скорее книг) древних евреев. Можно сказать, хотя и с известными оговорками, что создатели ветхозаветной литературы продвинулись в осмыслении исторического процесса несколько дальше, чем авторы древневосточных летописей предшествующего периода. В Библии мы уже находим какое-то подобие целостной исторической концепции, своеобразную философию истории, подымающуюся над конкретными единичными фактами. Во многом этому, несомненно, способствовала историческая трагедия еврейского народа — гибель Израильского государства и вавилонский плен. Эти события обострили восприимчивость авторов Библии, расширили их исторический кругозор.

Было бы опасно, однако, чересчур преувеличивать вклад, внесенный книгами Ветхого завета в развитие мировой исторической науки. Едва ли правы те ученые, которые прямо утверждают в своих работах, что современное понимание истории коренится в ветхозаветных сказаниях. Библия объявляется тем самым колыбелью современной историографии. При этом, что само собой разумеется, отодвигаются далеко на задний план достижения греческих историков и философов, которым до сих пор принадлежал безраздельный приоритет в этой области. Сторонники этой концепции (в основном ее исповедуют философы, близкие к теологической школе, а также некоторые экзистенциалисты) исходят из представления о сугубой аисторичности и мифологичности, якобы свойственных греческому мышлению, противопоставляя ему сугубо историческое мышление авторов Ветхого завета. По поводу этого последнего тезиса удачно высказался итальянский историк С. Мадзарино: «Априори кажется абсурдным, что именно народ, которому мы обязаны крупнейшими произведениями историографии всего мира, рассматривается как аисторичный в своей основе».

Те, кто склонен преувеличивать историзм ветхозаветного мировоззрения, забывают обычно (или, может быть, просто нарочито делают вид, что забыли) о том немаловажном обстоятельстве, что Библия представляет собой историю особого рода. Это — «священная история», в которой главным действующим лицом и перводвигателем исторического процесса является Бог. Для авторов Библии Бог — первопричина всех происходящих в ней событий. Он активно вмешивается в жизнь своего избранного народа — иудеев, совершая на каждом шагу всевозможные чудеса. История здесь, таким образом, еще не отделена от теологии. Напротив, она почти безраздельно поглощена ею и служит ее орудием.

Религиозная доктрина древних иудеев всецело господствует в представлениях авторов Ветхого завета о исторической закономерности.

Подводя итог нашему краткому обзору древневосточной историографии, мы можем с полным основанием сказать, что ни один из народов Древней Передней Азии так и не сумел приблизиться к подлинно научному пониманию истории. Я подчеркиваю, что речь сейчас идет лишь о странах Передней Азии или Ближнего Востока, с которыми греки находились в состоянии непосредственных контактов, начиная по крайней мере со второй половины VIII в. до н. э. Что касается более удаленных частей азиатского материка, например Индии и Китая, то там положение могло быть иным. Некоторые специалисты по истории Дальнего Востока прямо утверждают, что китайская историография в своем развитии ушла столь же далеко, как и греческая[8]. Но даже если это действительно так, никакого влияния ни с той, ни с другой стороны здесь, конечно, быть не могло ввиду огромной географической удаленности этих двух культур.

С другой стороны, влияние культур Передней Азии на греческую культуру и на греческую историографию в частности не подлежит никакому сомнению. Недаром первые греческие историки Гекатей и Геродот были в то же время и первыми востоковедами. Оба много путешествовали по странам Востока и вывезли оттуда огромное количество всякой полезной информации. Геродот прямо говорит, что египтяне далеко превзошли греков в изучении прошлого. Они посрамили Гекатея, претендовавшего на происхождение от богов в шестнадцатом колене, показав ему статуи верховных жрецов фиванского Зевса, насчитывавших уже 345 поколений. Этим они не только «оспаривали происхождение человека от бога», но, как подчеркивает Геродот, показали, что их достоверные знания о прошлом простираются в глубь веков на 5 тыс. лет по меньшей мере, тогда как у Гекатея они не шли дальше Троянской войны. С не меньшим уважением отзывался о египетских жрецах как знатоках глубокой древности также Платон в диалоге «Тимей». Именно к ним он возводит в конечной инстанции происхождение легенды об Атлантиде. Необходимо, однако, сразу же уточнить, в чем именно могло заключаться влияние культур Востока на греческую историографию. Совершенно очевидно, что влияние это шло не столько по линии передачи идей или принципов научного исследования (и тем, и другим восточные мудрецы, в чем мы уже имели возможность убедиться, были не очень-то богаты), сколько по линии передачи фактического материала.

Однако и этот тезис не может быть принят без известных ограничений. Богатый фактический материал, заключенный в египетских анналах и других документах этого рода, был греческим историкам практически недоступен по той простой причине, что они не знали ни письменности, ни языка, на котором эти документы были написаны. В своих сочинениях они могли использовать лишь те факты, которые они могли видеть собственными глазами, и то, что удосужились им поведать их проводники или переводчики из местных жителей. О результатах такого обмена информацией мы можем судить хотя бы по тем совершенно фантастическим сведениям, которыми буквально напичкана история Египта в переложении того же Геродота. Нельзя не согласиться поэтому с мнением французского историка Д. Русселя[9], который писал не так давно: «Если восточные народы сыграли какую-либо роль в последующем возникновении греческой историографии, то не благодаря своей письменности, анналам или хроникам, но благодаря самому своему существованию, благодаря своим особым обычаям, определенным устным рассказам, которые были восприняты греческими колонистами и путешественниками».

Как и у всех народов древнего мира историческое мышление греков прошло в своем развитии через стадию мифологического осмысления прошлого. Классическая греческая историография выросла из мифологии и далеко не сразу порвала все нити, которые ее с ней связывали. Не следует думать, что это произошло уже в конце архаической эпохи, когда появились первые исторические труды, принадлежащие так называемым логографам. Еще и во второй половине V в., когда творили Геродот и Фукидид, по праву считающиеся основоположниками исторической науки, духовная атмосфера в Греции была буквально насыщена мифологией. Именно миф оставался для большинства греков единственным доступным и понятным способом осмысления прошлого, единственным способом логической организации всей той пестрой и хаотичной массы материала, которую память поколений хранила об этом прошлом. Для афинян поколения Геродота такие мифические персонажи, как Эдип, Агамемнон, Тезей, были, пожалуй, более живыми и реальными фигурами, чем многие действительно существовавшие исторические личности VII–VI вв. Исключение составляют, может быть, только Солон и Писистрат, но и они укоренились в памяти потомков лишь после того, как были возведены в ранг полумифических героев. Ежегодно персонажи мифов появлялись перед афинянами на театральной сцене во время больших религиозных празднеств, и это было еще одной гарантией их исторической подлинности. Набожные и благочестивые люди, а таких и в Афинах, и по всей Греции было в то время подавляющее большинство, не могли поверить в то, что древние герои, которым они молились, которых они чтили жертвами в святилищах, были всего лишь выдумкой поэтов и сказочников. Миф был великим наставником греков во всей их духовной жизни. Он учил их морали и нормам поведения. Из мифов узнавали они о происхождении и древней доблести знатных родов, о далеком прошлом целых государств и народов.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что ее самоопределение стоило истории стольких трудов, что она долгое время никак не могла вырваться из материнских объятий мифологии, а по существу, связывавшая их пуповина так никогда и не была по-настоящему разорвана. Не случайно сами греки всегда ставили историографию как особый литературный жанр на одну доску с поэзией и сравнивали их между собой. Такое сравнение проводит, например, Аристотель в «Поэтике». «Поэзия, — пишет он, — более философична и имеет больше веса, чем история, так как она говорит более о всеобщем, история же о частном. Под всеобщим я подразумеваю, что люди того или иного рода говорят или делают... Такова цель поэзии, поскольку она лишь дает собственные имена универсальным категориям. Под частным я понимаю то, что совершил Алкивиад, и то, что он испытал» (Arist. Poet. 145 lb, 5-11). Нам это сопоставление может показаться и странным, и нелогичным. Для греков же оно было вполне закономерным. Они очень остро чувствовали родство обоих жанров, ибо хорошо помнили, что и поэзия, и история в равной степени ведут свое происхождение от мифологии, что было время, когда они обе еще составляли единое и неделимое целое. Первым великим поэтом и историком в одно и то же время был для огромного большинства греков Гомер (ил. 6). Они не только наслаждались красотой и звучностью эпического стиха, но и твердо верили почти каждому слову поэта. Каждый факт, попавший в поле зрения создателя «Илиады» и «Одиссеи», считался историческим фактом. Именно поэтому всякие изменения и поправки в тексте поэм рассматривались чуть ли не как святотатство. Поэтому столько шума и разговоров было по всей Элладе, когда какой-то афинский редактор «Илиады» (некоторые считали, что это был Солон, другие — что Писистрат) вставил в текст «Каталога кораблей» две строчки, в которых говорилось, что Аякс со своими 12-тью саламинскими кораблями встал рядом с афинской эскадрой (таким способом интерполятор хотел доказать обоснованность афинских претензий на владение островом Саламином).

Показательно отношение к Гомеру такого глубокого и серьезного историка, как Фукидид, который, видимо, с бо́льшим основанием, чем Геродот, официально носящий этот титул, мог бы быть признан «отцом истории». В историческом вступлении к рассказу о Пелопоннесской войне (так называемая Археология) он среди всех войн древности особо выделяет только Троянскую войну, уделяя ей гораздо больше внимания (целых три главы из двадцати), нежели греко-персидским войнам, от которых он отделывается двумя-тремя фразами.

Ил. 6. Гомер. Герма в Британском музее

Пелопоннесская война, о которой он намерен поведать миру, по всем статьям превосходит войну из-за Трои, как и все остальные предшествующие ей войны, — такова основная мысль историка, красной нитью проходящая через все Вступление. Однако историческая реальность похода на Трою ни разу не ставится под сомнение. Фукидид замечает только, с оттенком известного снисхождения к слабостям своего предшественника, что, будучи поэтом, Гомер мог приукрасить и преувеличить некоторые детали подлинных событий. Со своей стороны, он заверяет читателя, что его заботит не столько красота изложения (пусть о ней беспокоятся поэты вроде того же Гомера), сколько точность и правдивость передачи исторических фактов. По всему видно, хотя сам он прямо и не признается в этом, что Фукидид видел в Гомере своего единственного серьезного соперника, видимо, даже более серьезного, чем Геродот, и, следовательно, воспринимал его не только как поэта, но и как самого настоящего историка, хотя и писал он гекзаметром, а не прозой, как сам Фукидид.

Один этот факт показывает, что, несмотря на всю глубину и остроту своего ума, Фукидид остается все же человеком своего времени, античным историком, которого отделяет от современной историографии целая пропасть. Ни один серьезный современный историк не рискнул бы принять свидетельства Гомера о Троянской войне и связанных с ней событиях за достоверный исторический источник. В «Илиаде» и «Одиссее» подробнейшим образом рассказывается о множестве разнообразных событий, таких, как сражения, морские плавания, пиршества, жертвоприношения, погребения и т. д. Все это изображено очень наглядно и живо со знаменитой гомеровской пластичностью, но все это не может считаться историей по той лишь простой причине, что сам Гомер был не историком, а поэтом. Для древних, как мы только что видели, это различие не имело принципиального значения, так как они не усматривали никакой серьезной разницы между историей и мифом. Мы теперь, конечно, не можем, не имеем права не замечать этого различия, хотя и сейчас еще нередко находятся люди, которые именно так и поступают.

В недавно опубликованной книге грузинского филолога Р. Гордезиани «Проблемы гомеровского эпоса» (Тбилиси, 1978) даются весьма заманчиво звучащие рекомендации для тех, кто стремится найти историческое зерно в художественных произведениях подобных «Илиаде» и «Одиссее». Обычно в таких произведениях, уверяет нас автор, «исторические события органично слиты с мифологией, сказочными элементами и вымышленными моментами. Такого рода синтез, однако, вовсе не означает бессистемного смешивания разных элементов. При правильном подходе к таким произведениям можно довольно четко выделить каждый из этих элементов и сделать их объектом специального исследования». Итак, по мысли автора, надо только знать, с какой стороны подойти к памятнику героической поэзии, и он тут же раскроет нам все свои секреты, поскольку история и вымысел перемешаны в нем не хаотично, а в строго установленных пропорциях, выверенных почти как на аптекарских весах.

О том, что происходит в действительности, когда исторические факты и художественный вымысел смешиваются в общем потоке эпической традиции, мы можем судить по некоторым достаточно хорошо известным примерам, взятым из истории средневековой европейской литературы. В 778 г. Карл Великий вторгся со своим войском в Испанию, принадлежавшую в то время арабам. На обратном пути арьергард его армии подвергся в Ронсенвальском ущелье в Пиринеях нападению со стороны местных жителей — басков и был почти целиком уничтожен. Среди погибших был некий граф Роланд. Об этом эпизоде упоминают некоторые французские хроники, изображая его не столь уж значительным событием. Однако в знаменитой поэме «Песнь о Роланде», созданной спустя почти 400 лет после того как это событие произошло, оно представлено уже в совсем ином виде, как грандиозная битва между христианским воинством Карла во главе с Роландом и несметными полчищами язычников-сарацин, которых автор поэмы произвольно подставил на место христиан-басков.

С еще большей исторической путаницей и произволом сталкиваемся мы в другом крупнейшем произведении средневековой эпической поэзии — «Песни о Нибелунгах». За историческую основу этой большой поэмы могут быть приняты события, разыгравшиеся в 437 г. в королевстве бургундов на Рейне. Король бургундов Гунтер был убит гуннами, которые в то время служили правителям Западной Римской империи, и после этого бургундское королевство перестало существовать. В «Песни о Нибелунгах» это событие преображено до неузнаваемости. Центральные эпизоды поэмы (гибель Гунтера и его свиты) происходят не на Рейне, а на Дунае, в царстве гуннов. Царем гуннов здесь назван Атилла (Этцель), который в действительности не имел никакого отношения к избиению бургундского королевского дома, так как владыкой гуннов он стал лишь в 445 г., спустя 8 лет после того, как разыгралась вся эта трагедия. В поэме вообще фигурирует множество лиц, частью вымышленных, частью же существовавших в действительности, которые, однако, никак не могли участвовать в изображаемых событиях. К числу явно вымышленных персонажей можно отнести главных героев поэмы — Зигфрида и Брунгильду, древних героев германской мифологии. Из исторических личностей, живших в совсем иные времена и все же попавших в рассказ о гибели бургундских королей, можно назвать хотя бы Дитриха Бернского, который на самом деле есть не кто иной, как остготский король Теодорих, правивший в Равенне с 493 по 526 г.

И такого рода примеров исторической несостоятельности героической поэзии можно собрать сколько угодно, причем встречаются случаи совсем уж безнадежные, когда выявить историческое ядро сказания, хотя бы в самом приблизительном виде, не удается даже и при помощи самого тщательного анализа. Так обстоит дело, по-видимому, с подавляющим большинством русских былин киевского и новгородского циклов. Фигурирующие в них исторические персонажи (Владимир, Добрыня, Алеша Попович) обычно ставятся создателями эпоса в такие ситуации, в которых их реальные прототипы едва ли когда-нибудь могли бы оказаться в действительности, что делает историзм всех этих героев понятием весьма условным. В сущности, от реальной исторической личности в огромном большинстве случаев остается лишь имя да иногда еще социальный статус. Мифологический элемент здесь явно превалирует над собственно историческим и почти совершенно его поглощает.

Типологически поэмы Гомера стоят, безусловно, ближе к таким образцам средневековой поэзии, как та же «Песнь о Роланде» или «Песнь о Нибелунгах», чем к былинам. Это — монументальный литературный или книжный эпос, представляющий в своем лице высшую ступень в развитии эпической поэзии. Однако материал, которым пользовался Гомер при создании «Илиады» и «Одиссеи», скорее всего представлял собой какое-то подобие русских былин. По всей видимости, это были короткие песни (оймы) о подвигах прославленных ахейских героев, передававшиеся изустно от одного поколения сказителей к другому на протяжении целого ряда столетий. Этот вывод (а сейчас его разделяют и поддерживают очень многие специалисты) основывается на двух моментах. Во-первых, он вытекает из анализа самих гомеровских поэм, в которых многие видят теперь своеобразную поэтическую амальгаму, возникшую в результате переплавки и переработки множества существовавших некогда обособленно друг от друга мотивов, образов, сюжетов. Во-вторых, мы почти неизбежно должны будем придти к такому выводу, если признаем тот совершенно очевидный факт, что в течение ряда столетий (по крайней мере с XII до конца IX в.) в Греции не существовало никакой письменности (линейное слоговое письмо исчезло вместе с микенскими дворцами где-то в конце XIII в., новое же алфавитное письмо появляется лишь в VIII в.) и, следовательно, не было никакой возможности передавать информацию о прошлом иначе, чем посредством устных поэтических или прозаических сказаний.

При устной передаче все эти сказания могли быть лишь очень небольшими по объему и крайне примитивными по форме. Даже если предположить, что изначально в этих сказаниях содержалась какая-то конкретная информация о событиях, происходивших в микенскую эпоху, хотя бы о той же Троянской войне, при многократных переходах из рук в руки она неизбежно была бы утрачена или же подверглась бы сильнейшим искажениям и дошла бы до Гомера изменившейся до неузнаваемости. В своем первоначальном исконном виде могли сохраниться лишь некоторые имена, географические и этнические названия и сопровождавшие их эпитеты. Такие формулы, как, скажем, «владыка мужей Агамемнон», «шлемоблещущий Гектор», «прекраснопоножные» или, в другом варианте, «меднодоспешные ахейцы», «златообильные Микены», «крепкостенный Тиринф» и т. п., образуют стандартные элементы (блоки) эпического повествования и уже в силу этого отличаются большой жизнеспособностью. Они могут пережить века, но это тот минимум, на который мы только и можем рассчитывать, имея дело с таким источником, как Гомер. Ожидать от него сколько-нибудь точного воспроизведения исторических событий, отделенных от его собственного времени хронологическим промежутком в четыре или пять веков, конечно, совершенно бессмысленно.

На это нам могут возразить, что, если даже предшествующая поэтическая традиция и не могла донести до Гомера достаточно надежных свидетельств о Троянской войне и хронологически смежных с ней событиях, он мог и сам реконструировать эти события, используя источники другого рода. Высказывались предположения, что поэт сам выезжал на места событий, о которых он повествует в «Илиаде», что он разыскивал всевозможные памятники старины, чуть ли даже не проводил с этой целью археологические раскопки, что он, наконец, широко использовал документальный материал, восходящий к микенской эпохе, в том числе исторические хроники, записанные то ли линейным письмом Б, то ли каким-то другим способом, неведомо где пролежавшие в течение так называемых Темных веков и затем снова извлеченные на божий свет (полный набор всех этих домыслов можно найти в уже упоминавшейся книге Гордезиани). Встав на путь такого рода предположений, мы незаметно для себя подменяем традиционный образ «великого старца» фигурой совсем иного плана. Теперь это уже — не слепой сказитель, творящий по вдохновению, т. е. так, как подсказывает ему его муза. Теперь это — маститый ученый, исследователь древности, восседающий в своем кабинете, заставленном антикварными предметами, заваленном рукописями или, может быть, глиняными табличками, человек, которому ничего не стоит перевести текст, написанный давно уже забытым его современниками письмом, свободно ориентирующийся в событиях почти полутысячелетней давности. Нужно ли говорить о том, насколько нелепа эта картина, насколько не вяжется она с теми представлениями о личности поэта и о его эпохе, которые мы можем составить, основываясь на его же собственных произведениях?

Как историк Гомер не может равняться ни с Полибием, ни с Фукидидом, ни даже с Геродотом уже по одному тому, что историком в собственном значении слова он никогда не был, даже если древние принимали его за такового. Правда, определенные зачатки исторического мышления, того, что можно назвать уже исторической рефлексией, в какой-то мере были присущи и ему. Гомер, несомненно, сознавал, что эпоха, когда жили его герои, довольно далеко отстоит от его собственного времени и многим от него отличается. Век нынешний и век минувший для него далеко не одно и то же. Прошлое во всех отношениях лучше настоящего. И люди прошлого — герои и полубоги по всем статьям превосходят жалких современников поэта. Эту дистанцию Гомер время от времени дает почувствовать читателям. Так, в одной из батальных сцен «Илиады» Гектор хватает с земли и бросает в противника камень, который, как бегло замечает поэт, и десять «ныне живущих мужей» не могли бы даже приподнять и сдвинуть с места. Налицо, таким образом, явное ухудшение человеческой породы, явный упадок или, как мы бы теперь сказали, регресс. Ясно, что, отличаясь так сильно от современных поэту людей, люди героического века не могли и жить так, как живут они, и вели себя по-иному. Гомер обставляет жизнь своих героев рядом своеобразных табу — запретов, которые, по-видимому, должны были внушить читателю мысль о том, что это была какая-то совсем особая, давно уже вымершая порода людей. Поэтому герои поэм пользуются только бронзовым оружием, почти никогда железным, не употребляют рыбной и молочной пищи (едят только мясо, причем не вареное, а обязательно жареное), никогда не ездят верхом на лошадях, а только на колесницах, живут только в укрепленных городах — полисах, но никогда в деревнях. Гомер, очевидно, знал, что во времена Троянской войны ни дорийцев, ни ионийцев еще не было в тех местах, где они поселились позднее. Поэтому, за исключением двух-трех беглых упоминаний, он о них почти ничего не говорит. Вероятно, сознательно обойдены поэтом и такие важные для его времени новшества, как Олимпийские игры, употребление алфавитного письма, греческая колонизация на Западе. Все эти запреты и умолчания накладывают на представленную в поэмах картину жизни героического века печать нарочитой архаизации. Можно сказать, что, практически почти ничего не зная о Греции микенской эпохи, Гомер пытался искусственно воссоздать ее облик в своих произведениях.

Тем не менее историческая рефлексия великого поэта никогда не заходит настолько далеко, чтобы читатель мог почувствовать тот реальный разрыв, который отделял эпоху Троянской войны от времени жизни самого Гомера, т. е. от VIII в. до н. э. Нарочитая архаизация постоянно уравновешивается и даже перевешивается в поэмах тенденцией противоположного характера, выражающейся в бессознательном осовременивании прошлого или в том, что можно было бы назвать «наивной модернизацией». В общем и целом мышление Гомера антиисторично. В его сознании прошлое никогда не бывает слишком резко отделено от настоящего. Вместе взятые они образуют некий временной континуум (непрерывно тянущуюся линию), в котором весь мир пребывает в более или менее статичном состоянии. Меняются только человеческие поколения. Герои младшего поколения отличаются от своих отцов и дедов. Современники самого поэта не идут ни в какое сравнение с людьми прежних времен. Но различия эти скорее количественного, чем качественного порядка. Иначе говоря, история сознается Гомером только как процесс постепенного ухудшения и вырождения человеческой породы, но не как смена культур, смена типов человеческого общества. И то и другое пребывает все время в почти неизменном состоянии. Поэтому Гомер осторожно устраняет из своего рассказа те факты, которые почему-либо не вписываются в созданную им картину неизменного мира, т. е. находятся за рамками повседневного опыта его аудитории, или же дает им новое освещение, приближенное к понятиям этой аудитории. Именно поэтому мы не находим на карте гомеровского мифа давно исчезнувшее Хеттское царство, хотя в микенских сказаниях о походах ахейских царей в Малую Азию оно должно было занимать весьма видное место. Зато Египет, который и в IX–VIII вв. продолжал оставаться для греков неотъемлемой частью окружающей их ойкумены, фигурирует в поэмах и используется как место действия для нескольких любопытных эпизодов «Одиссеи». Вероятно, по этой же причине в эпосе не встречаются развернутые описания сражений на колесницах (герой обычно только подъезжает на колеснице к месту боя, сражается же, сойдя на землю), хотя в микенской поэзии сцены колесничных схваток были, по-видимому, одним из широко распространенных общих мест.

Несмотря на лежащую на обеих поэмах печать архаизма (в значительной мере, как я уже сказал, искусственного), изображенное в них ахейское общество представляет собой не что иное, как спроецированную в «Героический век» модель современного поэту ионийского полиса, например какой-нибудь Смирны или Хиоса. От реальной микенской цивилизации, о которой Гомер, по-видимому, почти ничего определенно не знал, это общество отделяет огромная дистанция.

По существу, прошлое для Гомера — это то же самое настоящее, но улучшенное, облагороженное и как бы приподнятое над житейской прозой современности. Серьезных качественных различий между тем и другим он не замечает или не хочет замечать. В этом смысле историческое мышление Гомера находится примерно на том же уровне, на котором стояли, например, создатели таких шедевров средневекового европейского эпоса, как «Песнь о Роланде», «Нибелунги», «Песнь о моем Сиде» и прочее. Во всех этих случаях к событиям далекого прошлого «привязывается» сильно обобщенная и идеализированная, но все же угадываемая в своих основных очертаниях картина современной поэту исторической действительности.

Я не случайно так подробно останавливаюсь на вопросе об отношении Гомера к истории. Концепция «героического века», лежащая в основе исторических представлений создателя «Илиады» и «Одиссеи», так называемые поэмы «Цикла» (Νόστοι) и другие, не дошедшие до нас памятники раннегреческого эпоса, оказали сильное влияние на всю последующую греческую литературу, в том числе и на историографию. Высвободиться от этого влияния в полной мере не удалось даже крупнейшим историкам позднейшего времени.

Насквозь мифологичным (отнюдь не историчным) остается и мышление другого крупнейшего эпического поэта архаической эпохи Гесиода (ил. 7). Знаменитый миф о пяти веках, или пяти человеческих поколениях, которым открывается его поэма «Труды и дни», воспринимается некоторыми как свидетельство пробуждения исторического чувства в современниках того великого общественного движения (я имею в виду Великую колонизацию), которому суждено было преобразить весь греческий мир. Некоторые ученые даже усматривают в этой красивой легенде уже вполне сложившуюся теорию исторического регресса (в гесиодовской «Теогонии», напротив, находят осознание поступательного движения истории от первобытного хаоса к вселенской гармонии и порядку, установленному олимпийскими богами). В действительности историческое чувство Гесиода, как и историческое чувство Гомера, еще не вышло из эмбрионального состояния. И тот и другой мыслят по преимуществу мифологическими, не историческими категориями. В мифе о пяти поколениях отсутствует то главное, что отличает историческое мышление от мифологического, отсутствует идея развития в лучшую или, наоборот, в худшую сторону. Поколения (gène), о которых говорит Гесиод, не переходят одно в другое. Они просто погибают с тем, чтобы уступить свое место людям следующего поколения. Весь этот процесс регулируется богами и напоминает цепь геологических катаклизмов, о которых писал в гораздо более поздние времена Кювье. Высказывалось предположение, что само представление о четырех веках, соответствующих четырем основным металлам, было заимствовано греками где-то на Востоке. Если даже это действительно так, то, став достоянием греческой поэзии, миф должен был подвергнуться сильной эллинизации. На это указывает, в частности, появление после третьего поколения бронзовых людей четвертого поколения героев (принцип последовательности смены металлов здесь явно нарушен). Операция эта, однако, прошла совершенно безболезненно. Гесиоду не пришлось ломать голову над какими-либо хронологическими проблемами, поскольку герои так же, как и все остальные предшествующие им поколения, отодвинуты так далеко в глубь веков (а фактически поставлены даже вне какой бы то ни было временной шкалы), что точные даты здесь были бы совершенно излишними (см. Труды, 156 сл.). Здесь упоминаются некоторые общеизвестные события героической эпохи: поход Семерых против Фив, Троянская война, но когда именно они происходили, как задолго до времени самого поэта — этот вопрос его нисколько не занимает. Хотя мы и называем предание о пяти веках «мифом», мифом в точном значении слова оно все же не может считаться: для этого оно слишком абстрактно и слишком нравоучительно.

Ил. 7. Гесиод. Мозаика из Трира. IV в.

Так же, как и предшествующий ему миф о Пандоре, это предание призвано ответить на вопрос: почему в мифе так много зла? Вопрос скорее философского, чем исторического порядка. Как хорошо сказал Μ. Финли: «Гесиод предвосхищает переход от мифа к логосу. Но этот переход не был опосредован историей. Он просто прошел мимо истории, т. к. был совершен скачок от вневременности мифа к вневременности метафизики».

К сожалению, до нас не дошли произведения Гесиода, написанные в жанре так называемого генеалогического эпоса. Древнейшим образцом этого жанра мог бы служить, вероятно, приписываемый беотийскому поэту «Каталог женщин». Судя по сохранившимся отрывкам и ссылкам в позднейшей литературе, эта большая поэма представляла собой нечто вроде огромного родословного древа греческой аристократии (происхождение отдельных аристократических родов возводилось здесь к великим героиням прошлого).

В том же жанре генеалогической поэзии работали и некоторые другие поэты VII–VI вв., например коринфский поэт Евмел, автор поэмы «Коринфиака», знаменитый Аристей из Проконесса, автор так называемой Аримаспии, философ и поэт Ксенофан Колофонский. Генеалогическая поэзия, несомненно, служила одним из главных источников для позднейших историков, писавших о древнейшем прошлом, вроде Гекатея или Гелланика. Можно поэтому лишь пожалеть о том, что от нее почти ничего не осталось.

На протяжении долгого времени эпическая, а отчасти также лирическая поэзия (стихи таких поэтов, как, например, Тиртей, Солон, Каллин) оставалась для большинства греков практически единственным источником исторической информации. До начала V в. ни в одном из греческих полисов не водилось ничего подобного анналам или хроникам. Кое-где составлялись, правда, списки высших должностных лиц: царей в Спарте, архонтов в Афинах, пританов в Коринфе. Основываясь на этих списках, можно было бы разработать хотя бы приблизительную хронологию истории ранней Греции, если бы мы знали, что произошло в царствование такого-то царя или в правление такого-то архонта. Но в подавляющем большинстве случаев мы этого не знаем. Известно, что в некоторых городах, например в Афинах, составлялись своды законов, принимались различные декреты и постановления. Но греки, к сожалению, еще не додумались в те времена до устройства настоящих архивов. Поэтому в большинстве своем документы этого рода до нас не дошли. В отношении к своему прошлому греки проявили себя как довольно-таки беспечный народ (в сравнении с римлянами или даже с их восточными соседями). Поэтому история архаической эпохи, по праву считающейся периодом формирования греческой цивилизации, нам практически неизвестна. Известны лишь отдельные разрозненные события вроде основания колоний или государственных переворотов, память о которых случайно сохранилась в каких-нибудь чудом уцелевших источниках (см., например, Thue. I, 13, 2). Однако даже вместе взятые эти события не образуют связной и последовательной цепи фактов, которую можно было бы считать историей Греции в VIII–VI вв. до н. э.

Если оставить в стороне эпическую поэзию, ориентировавшуюся в основном на самое отдаленное мифическое прошлое, то основным способом сохранения и распространения исторической информации в это время, как и задолго до этого, оставалось, конечно, устное предание. В некоторых случаях такие предания становились устойчивой традицией, передававшейся из поколения в поколение в более или менее неизменном виде и в конце концов закреплявшейся в письменном виде. Так обстояло дело, например, в крупнейших греческих святилищах, таких как Дельфы, Элевсин, Делос. Каждый из этих храмов имел свою собственную историю, уходившую далеко в глубь веков и насыщенную всевозможными легендами, рассказами о чудесах, оракулах и тому подобным материалом. В сохранении исторической традиции здесь были заинтересованы прежде всего сами жрецы, составлявшие постоянный штат святилища. Такая же заинтересованность существовала и во многих аристократических родах и семьях, кичившихся славой предков и их громкими деяниями. Однако это был лишь верхний уровень формирующейся исторической традиции. Ее нижние ярусы составляла беспорядочная, страшно перепутанная лавина всевозможных слухов и исторических анекдотов, распространявшихся в гуще греческого простонародья и буквально на каждом шагу менявших, как это бывает обычно с произведениями фольклора, свою форму и содержание, обраставших все новыми и новыми вымышленными подробностями. Каждый рядовой афинянин или коринфянин, гражданин любого греческого полиса был твердо убежден в том, что он прекрасно знает историю своего родного города, да и соседних городов также, не нуждаясь для этого ни в каких книгах лишь потому, что «дней минувших анекдоты... хранил он в памяти своей». Еще в V–IV вв. во времена расцвета историографического жанра популярные ораторы в Афинах в своих выступлениях без зазрения совести перевирали исторические факты в основном потому, что изучали историю по анекдотам и, кроме них, ничего больше не хотели знать. Сердитые реплики в адрес знатоков такого сорта, встречающиеся у Фукидида и у некоторых других историков, не должны нас удивлять. Нас не должно удивлять также и обилие анекдотического материала, содержащегося в сочинениях первых греческих историков (того же Геродота), да и не только первых (еще у Аристотеля и много позднее у Плутарха).

Однако в конце концов должен был настать момент, когда мифы и анекдоты перестали удовлетворять мыслящих людей, и таким образом возникла потребность в иных формах осмысления прошлого. С этого момента — весьма приблизительно его можно отнести к рубежу VI–V вв. до н. э., т. е. к концу архаического и началу классического периода, — в Греции и начала складываться историография как особый литературный и одновременно научный жанр. Но прежде чем это произошло, греческое общество должно было пройти довольно долгий путь духовного развития, должно было идейно трансформироваться для того, чтобы быть готовым к восприятию новых взглядов на свое собственное прошлое. Каковы же были те основные предпосылки, которые в наибольшей степени подготовили и обусловили этот новый этап в развитии исторического мышления.

Таких предпосылок было довольно много, но особенно важными мне представляются следующие четыре момента.

1). VIII–VI вв. были, как известно, временем великого расселения греческой народности по всему Средиземноморскому бассейну. В процессе этого расселения должен был резко раздвинуться географический, а вместе с ним и духовный кругозор греков. Вступая в тесное общение с негреческими варварскими народами, знакомясь с их культурой и обычаями, греки стали острее осознавать свою особливость, свое отличие от всей этой пестрой массы варваров Востока и Запада. Но как только это сознание укоренилось в их мозгу, они тут же начали искать причины своего несходства со всеми прочими народами обитаемой вселенной. А это заставило их более внимательно, чем они делали это прежде, вглядеться в свое собственное прошлое и в прошлое других народов, поскольку именно там, в глубине веков, очевидно, и следовало искать корни существующих различий.

2). В VI в. в ионийской Греции появились первые философские школы (ионийская натурфилософия). Первые философы пытаются объяснить окружающий их мир с позиций разума, а не с позиций религиозного суеверия. Традиционные догмы олимпийской религии попадают под убийственный огонь рационалистической критики. Заметно снижается моральный авторитет религии. Все эти важные сдвиги не могли не отразиться и на отношении греков к их собственному прошлому, о котором они знали преимущественно из мифов и сказаний древних поэтов. Сопоставляя свой собственный жизненный опыт с тем, что рассказывалось в мифах о событиях седой древности, мыслители архаической эпохи должны были рано или поздно придти к тому выводу, что либо сама природа вещей коренным образом изменилась по сравнению с теми временами, когда люди могли запросто общаться с богами и чуть ли не ежедневно становились свидетелями невероятных чудес и превращений, либо все это — не более чем выдумки досужих лжецов. Последняя точка зрения находит себе все больше и больше приверженцев. Ксенофан Колофонский, знаменитый поэт и философ, основатель школы так называемых элеатов, был первым человеком, осмелившимся поднять руку на Гомера и Гесиода, имена которых были в то время окружены всеобщим благоговейным почитанием. Оба поэта чуть ли не обожествлялись. Ксенофан же прямо называл их сочинителями нелепых вымыслов о богах, которые не только всем своим обликом слишком уж напоминают людей, но и в своем поведении и в психологии практически ничем от них не отличаются. Ксенофан, конечно, не был атеистом. Его просто шокировало то легкомыслие и беспечность, с которыми древние поэты болтали о недоступных человеческому пониманию божеских делах, шокировали приводимые ими безнравственные, а подчас и совершенно непристойные мифы, в которых боги вели себя далеко не лучшим образом, как, например, в известной гомеровской новелле о прелюбодеянии Ареса и Афродиты. Однако уже эти первые сомнения в правдивости мифов наводили на мысль о необходимости пересмотра всей мифологической традиции с точки зрения ее пригодности в качестве источника исторической информации.

Влияние ионийской натурфилософии на раннюю греческую историографию проявилось уже в том, что само название новой отрасли науки было взято именно из словаря первых философов. Термин Ιστορία в значении «исследование», «разыскание» впервые стал использоваться в философской литературе VI — первой половины V в. Его производят обычно от гомеровского слова ϊστωρ, означающего судью или следователя, т. е. человека, устанавливающего истину путем сопоставления свидетельских показаний. Именно таков был основной метод исследования, взятый на вооружение философами-материалистами VI в. От них его заимствовали и первые греческие историки, которые перенесли этот метод, отработанный на изучении естественных явлений, также и на изучение прошлого.

3). В результате сложных социально-экономических пертурбаций, пережитых греческим обществом в течение трех столетий архаической эпохи, в Греции сложилась новая форма государства, в V в. ставшая главной политической реальностью эллинского мира, — демократический полис. В условиях полисного строя невиданного расцвета достигла политическая самодеятельность членов гражданской общины. Только теперь человек становится, по выражению Аристотеля, «политическим животным» (ζώων πολιτιχόν), только теперь он осознает по-настоящему, что сам является вершителем своей судьбы и судьбы своего государства. Высокий уровень политической активности граждан полиса должен был в немалой степени способствовать выработке у них рационалистического взгляда на общественные процессы и на историю как итог этих процессов. Среди образованных греков широко распространяется убеждение в том, что государства создаются не богами (общепринятое мнение среди народов Востока), а людьми — великими законодателями. Законодатель, правда, может обратиться за советом к божеству, как это сделал, например, Ликург, но все детали государственного механизма он продумывает и изобретает сам, он собственноручно собирает весь этот механизм, как часовщик часы, и затем пускает его в ход. Если в дальнейшем в государственное устройство будут внесены какие-то изменения (появятся новые учреждения или законы), то это опять-таки будет делом рук человеческих, а не произволом божества. Можно, таким образом, сказать, что развитие демократической формы правления способствовало секуляризации греческой исторической мысли, ее освобождению от всего метафизического и иррационального.

4). До конца VI столетия Греция оставалась одним из участков отдаленной периферии тогдашнего древнего мира. Центральные события мировой истории разворачивались на большом удалении от Афин, Милета, Коринфа и других греческих полисов. До них доходили лишь слухи об этих событиях, как доносится гул от отдаленного сражения. Однако в конце VI в. положение резко изменилось. Вплотную к Эгейскому морю, которое греки до сих пор считали как бы своим внутренним озером, придвинулась колоссальная Персидская держава, подмявшая под себя города ионийских греков на кромке западного побережья Малой Азии. Вопреки своей воле греки оказались втянутыми в круговорот грандиозных событий, о всех последствиях которых они в то время еще не могли даже и помыслить. Только теперь они по-настоящему ощутили биение пульса истории и начали прислушиваться к этим непривычным для них звукам. Иначе говоря, изменение политической обстановки в Эгейском бассейне сделало греков более чуткими и восприимчивыми к тем историческим процессам, в которые они оказались вовлеченными волею судьбы, пробудило в них живой интерес как к недавнему, так и более отдаленному прошлому. В известном смысле греко-персидские войны сыграли в духовном и умственном развитии греческого народа примерно ту же роль, которую сыграло в духовном развитии древних евреев падение Израильского царства и вавилонское пленение. В обоих случаях эти события послужили толчком к лихорадочной умственной активности, к стремлению понять причины того, что произошло, к переосмыслению своего собственного прошлого. Однако было здесь и одно очень важное различие. Если евреи и прежде всего создатели книг Ветхого завета в поисках ответа на вопросы, поставленные перед ними историей, все более погружались в пучину безысходного мистицизма и теологической софистики, греки сумели, опираясь на свой предшествующий опыт духовного развития, придти к более разумному пониманию хода истории, заложив тем самым основы современной исторической науки.

Итак, еще раз напоминаю о тех основных четырех условиях, которые сделали возможным зарождение в Греции истории как науки: 1) расширение географического кругозора греков в связи с колонизацией и начало их самоопределения и самосознания как особой этнической общности среди других народов древнего мира; 2) разработка рационалистического метода исследования философами ионийской натуральной или стихийно-материалистической школы и перенесение этого метода на изучение прошлого; 3) влияние политической самодеятельности граждан полиса на их представления о государстве и законах его возникновения и развития; 4) обострение исторического сознания или исторической чувствительности греков в связи с греко-персидскими войнами и другими событиями конца VI — начала V в.

Пожалуй, нигде больше все эти четыре фактора не действовали так интенсивно и слаженно, как в ионийских городах Малой Азии. Этот район греческого мира раньше, чем все другие, вступил в оживленные контакты с более древними и более развитыми цивилизациями Передней Азии. Именно здесь находились крупнейшие очаги колонизационной активности, такие важные центры торговли и мореплавания, как Милет, Фокея, Самос. Здесь же возникли и первые в истории Греции очаги философской мысли (тот же Милет). Здесь особенно быстрыми темпами, по-видимому, более интенсивно, чем в европейской Греции, шел процесс становления демократического полиса. Наконец, волею судеб ионийские греки оказались выдвинутыми на самую авансцену тогдашней политической истории, попав в эпицентр грандиозного конфликта между Востоком и Западом. Все это должно было способствовать особенно раннему пробуждению исторической мысли именно в этой части греческого мира.

Родиной истории как науки и как особого литературного жанра может считаться Милет, который до своего разрушения персами в 494 г. оставался едва ли не самым значительным центром интеллектуальной жизни ионийской Греции. Первым греческим историком и, несомненно, самым крупным из предшественников Геродота был уроженец Милета Гекатей. О его жизни нам известно лишь очень немногое. Судя по всему, он принадлежал к знатному милетскому роду. Геродот ссылается на его слова о том, что его родословная восходит в шестнадцатом колене к одному из олимпийских богов. Геродот сообщает также, что Гекатей был активным участником восстания ионийских греков против персидского владычества, хотя вначале пытался отговорить своих соотечественников от выступления против персов, указывая, сколь незначительны их силы в сравнении с силами персидского царя. После того как восстание было подавлено, он вел переговоры с персидским наместником Артаферном и сумел добиться от него некоторых уступок.

Как ученый Гекатей был в той же мере географом, как и историком (обе эти науки, в наше время так далеко ушедшие друг от друга, родились сросшимися между собой как сиамские близнецы). Как и Геродот, Гекатей в течение своей жизни очень много путешествовал. Он объездил значительную часть Персидской державы, побывал в Египте, хорошо знал берега Черного моря, возможно, добирался даже до Испании. Собранный им во время странствий обширный материал географического, этнографического и исторического характера был использован Гекатеем при работе над одним из двух главных его сочинений, которое было названо им Περιήγησις или «Землеописание» (буквально: «Объезд Земли»). Книга эта, насколько можно судить по сохранившимся отрывкам и ссылкам в более поздней литературе, представляла собой своеобразный путеводитель по странам древнего Средиземноморья. В его основу был положен маршрут круиза, начинавшегося от столбов Геракла и проходившего далее вдоль средиземноморского побережья Испании и Галлии, тирренского и адриатического побережий Италии, затем вокруг всей Греции и Фракии с заходом в Понт Евксинский и путешествием вокруг него. После этого Гекатей возвращался в Средиземное море и объезжал его теперь уже в обратном направлении — с востока на запад, вплоть до выступа Ливии, сближающегося с крайней южной оконечностью Европы. Маршрут «Землеописания» охватывал, таким образом, три уже известные в то время грекам части света: Европу, Азию и Ливию (Африку) в их примыкающих к Средиземному морю областях, хотя четкого разграничения между ними еще не было. Ливию Гекатей еще рассматривал как часть Азии. Границей между Европой и Азией мыслилась река Фазис (Рион). Землю Гекатей представлял себе в виде огромного круга, омываемого рекой Океан (эта концепция уходит своими корнями в мифологию; впервые ее следы обнаруживаются в гомеровской «Одиссее»). С Океаном сообщаются практически все моря и большие реки земного круга, в том числе Нил, Истр и Фазис. Картина мира у Гекатея существенно отличается от того, что мы находим у его предшественников, и прежде всего в поэмах Гомера и Гесиода. Географические представления Гекатея гораздо более логичны, рациональны и в значительной мере освобождены от всего того сказочного материала, которым так щедро оснащали свои описания дальних стран древние поэты. Фантастические мотивы появляются лишь в описании вымышленных народов, населяющих отдаленные окраины земного круга. Сюда относятся пигмеи, враждующие с журавлями, скиаподы, люди с огромными ступнями, закрывающиеся ими от солнца, и обитатели Крайнего Севера — гипербореи.

Как видно по сохранившимся отрывкам, в книге Гекатея содержалось немало интересных сведений о нравах и обычаях народов земли. Он сообщает, например, что пеоны пьют пиво из ячменя или проса и мажутся коровьим маслом, египтяне едят кислый хлеб (килластий) и употребляют напиток из ячменя. У Гекатея мы находим любопытное сообщение о городе невольников в Ливии. Любой раб, пришедший в этот город издалека, получал свободу. Выкупом служил камень, который он должен был принести с собой.

Описание Земли в книге Гекатея носило систематический характер. Он последовательно перечислял все народы, обитавшие в той или иной стране, говорил о их городах и святилищах, о характере самой местности, ее почве, флоре и фауне. Он не просто фиксировал положение того или другого народа, но стремился выяснить его происхождение, узнать, откуда он пришел, касаясь в этой связи переселений различных племен, например пеласгов, гефиреев. В ряде случаев он подробно останавливался и на истории той или иной страны или народа. Особенно занимала его история стран Востока. Есть основание думать, что в своем сочинении Гекатей прослеживал возвышение, могущество и упадок отдельных восточных монархий в той последовательности, в которой они сменяли друг друга (Египет, Вавилон, Ассирия, Мидия и Персия), завершая все свое повествование рассказом о современных ему событиях, т. е. о начале греко-персидских войн. В значительной части «Землеописание» было, таким образом, как бы сводной историей стран, лежащих за пределами самой Греции. В этом отношении Гекатей предвосхищал тот тип универсального исторического труда, который позднее приобрел свою классическую форму под пером Геродота. К «Землеописанию» была приложена географическая карта — одна из первых в истории мировой науки (самая первая была создана Анаксимандром около 550 г. до н. э.).

Другой труд Гекатея, известный нам опять-таки только по ссылкам, назывался «Генеалогия» или «История» и состоял из четырех книг (события от Девкалионова потопа до Ионийской колонизации). Сочинение это начиналось словами: «Гекатей из Милета так говорит: Это я пишу, как оно мне кажется истинным, ибо рассказы эллинов многочисленны и смешны, как мне кажется». Здесь мы видим, таким образом, сознательную установку на критический пересмотр и даже отрицание всей предшествующей традиции. Историческая наука, еще не успев по-настоящему родиться, уже вступает в спор со своими противниками. Главным объектом нападок Гекатея в «Генеалогии» стали древние греческие предания и мифы (они служили для него и источниками фактического материала, без которых ему попросту не о чем было бы писать). Критика мифов ведется в этом сочинении с наивно рационалистических позиций. Главным орудием критики служит собственный здравый смысл историка. Он отвергает как вымысел все, что кажется ему неправдоподобным. Геракл не мог спускаться в Аид, чтобы изловить там Кербера. Никакого Кербера вообще не было в природе. Легковерные люди принимали за него большую ядовитую змею, которая обитала некогда в пещере на мысе Тенар (в древности здесь находился один из главных входов в подземное царство). Еще один пример. Согласно мифу, великан Герион, у которого Геракл угнал его чудесных быков, обитал на острове Эрифея, расположенном в Атлантическом океане где-то за Иберией. Гекатей уверен, что Геракл не мог совершить столь далекое путешествие, и поэтому передвигает Эрифею ближе к Греции в Адриатическое море. Сам факт угона быков им не оспаривается. Отвергая миф о прибытии в Арголиду сыновей Египта из страны, носившей то же название, Гекатей утверждает, что на берегах Арголиды существовал некий мыс, называвшийся Египтом, на котором в древности местные жители устраивали судилища. Как мы видим, в своей критике мифов Гекатей не заходит дальше того, что ему позволяла его набожность и его общественное положение. В большинстве случаев он удовлетворяется лишь весьма умеренной редакционной правкой предания, не покушаясь на бо́льшее. Решительный разрыв с мифологией был невозможен хотя бы потому, что и сам историк, как мы уже видели, тешил себя мыслью о божественном происхождении своего рода.

Во время своих путешествий по Египту и другим странам Востока Гекатей как человек наблюдательный, несомненно, должен был обратить внимание на одно любопытное обстоятельство: боги Египта и соседних с ним стран были, во-первых, намного древнее греческих, во-вторых, они уже давно избавили людей от своего непосредственного вмешательства в их жизнь (в Греции они еще в совсем недавние времена запросто разгуливали по полям и горам, встречаясь с людьми и активно вмешиваясь в их жизнь). Вывод, который вытекал из этого сопоставления, мог быть только один: греческие поэты сильно напутали в хронологии, слишком приблизив век богов и героев к современности. На самом деле боги давно уже перестали появляться среди людей и лишь следят за ними с высот Олимпа. Гекатей, таким образом, пытался несколько ограничить зону сверхъестественного в истории, отодвигая ее как можно дальше вниз по хронологической шкале. Там, в глубине веков, могло, в его понимании, происходить все что угодно, творились всевозможные чудеса. Все это, однако, давно уже отошло в область предания, и в наш прозаический век (век Гекателя) ожидать повторения этих чудес, конечно, уже не приходится. В сочинении Гекатея история и мифология вступают в своеобразный компромисс, разграничивая принадлежащие им сферы влияния. Однако до полного разрыва дело на этот раз так и не дошло. Гекатеевская история всеми своими корнями вросла в мифологию и сохраняет с ней самое тесное кровное родство. Едва ли случайно выбрано название его труда «Генеалогия». Возводя свой собственный род к олимпийским богам, он пытался точно таким же образом проследить родословную всего греческого народа, всех его основных ветвей. Эти розыски корней эллинской народности, очевидно, и составляли основное содержание его книги. В одном из уцелевших отрывков говорится о том, что местом расселения первых эллинов, потомков Девкалиона, была Фессалия, которая в те времена и называлась Элладой. Другие части Греции были первоначально заселены негреческими варварскими народами. Так, в Аттике обитали пеласги, которые в дальнейшем были изгнаны афинянами.

Позднейшие греческие писатели довольно сурово оценивали труды Гекатея, выискивая в них всевозможные нелепости и ошибки. Так отзывался о нем, например, Гераклит Эфесский: «Многознание не дает ума, — писал он, — иначе оно дало бы ум Гесиоду, Пифагору, Ксенофану и Гекатею». Издевался над своим предшественником и Геродот, который был, вне всякого сомнения, многим ему обязан (многие думают сейчас, что значительную часть своего египетского логоса во II книге «Истории» Геродот попросту списал с Гекатея). Оценки древних, конечно, несправедливы. Нельзя забывать о том, что Гекатей был в полном смысле слова пионером в той области науки, которой он посвятил два главных своих труда. До него в Греции, судя по всему, не было ни географии, ни историографии в точном значении этого слова. Большой заслугой Гекатея было перенесение методов рационалистического исследования, правда, не во всем последовательное и удачное, из сферы естественных наук в сферу науки об обществе или, как мы бы теперь сказали, в сферу гуманитарного знания.

Пример Гекатея вызвал множество подражателей не только в его родной Ионии, но по всей Греции. Уже в первой половине V столетия в различных греческих городах (как в азиатской, так и в европейской Греции) появилась целая плеяда историков, писавших на самые разнообразные темы. Во второй половине V в. их стало еще больше. Расширилась и сфера их расселения. По существу, труды Геродота и Фукидида — это лишь малая, но будем надеяться, что все же лучшая часть той огромной историографической литературы, которая выросла в Греции очень быстро, как только начало этому процессу было положено Гекатеем.

Обычно всех историков V в., за исключением Геродота и Фукидида, называют «логографами». Сам этот термин достаточно условен. Впервые он появляется в 21 главе I книги «Истории» Фукидида. Из контекста ясно видно, что под «логографами» Фукидид подразумевает в этом месте всех историков как предшествующего поколения, так и своих современников, писавших свои сочинения не стихами, а прозой. Этим, и только этим, логографы, в понимании Фукидида, отличаются от поэтов, рассказывавших о тех же самых событиях, но уже стихами. Во всем остальном и те и другие одинаково не заслуживают доверия, так как никто из них не был всерьез озабочен поисками истины («...не ошибется тот..., кто в своем доверии не отдаст предпочтения ни поэтам, воспевшим эти события с преувеличениями и прикрасами, ни прозаикам, сложившим свои рассказы в заботе не столько об истине, сколько о приятном впечатлении для слуха: ими рассказываются события, ничем не подтвержденные и за давностью времени, когда они были, превратившиеся большей частью в невероятное и сказочное»). В эту малопочтенную компанию профессиональных лжецов и сочинителей басен Фукидид, вне всякого сомнения, включает и Геродота. В принципе логографом мог быть назван любой писатель, пишущий прозой, например Эзоп или Гераклит. Однако в позднейшей античной литературе это название закрепилось преимущественно за историками старшего поколения. Иногда логографов называют предшественниками Геродота и Фукидида. Вообще говоря, это не совсем верно. Хронологически лишь некоторые из них опережают Геродота (это Гекатей, Акусилай и еще два-три автора). В большинстве своем логографы были современниками Геродота, а некоторые также и Фукидида. Правда, оба эти историка не находят нужным о них упоминать (Геродот ссылается только на Гекатея; Фукидид только на Гелланика Лесбосского). Объяснить это можно отчасти тем, что многие из сочинений логографов были им просто неизвестны (справочников и бюллетеней научной информации в те времена еще не существовало, узнать про нужную книгу, а тем более достать ее было очень трудно, поэтому первые историки предпочитали иметь дело не с книгами, а с людьми; читали они, судя по всему, не так уж много), отчасти же сознательно высказываемым пренебрежением к собратьям по профессии (Фукидид, несомненно, был знаком с трудом Геродота, но по имени его ни разу не называет).

Общую характеристику логографов дает в своем очерке о Фукидиде Дионисий Галикарнасский, историк и ритор эпохи Августа[10].

Уже и этот краткий обзор позволяет сделать вывод о чрезвычайно широком распространении историографического жанра в период, предшествующий Пелопоннесской войне, и о большом многообразии его форм и направлений. Не вдаваясь в детальное рассмотрение всей этой большой группы историков, тем более что о большинстве из них мы почти ничего, кроме имен, и не знаем, попробуем разбить их на классы или группы. В целом в творчестве логографов прослеживаются две основные тенденции. Некоторые из них продолжали линию, начатую Гекатеем в его «Генеалогии», — линию рационалистической переработки и толкования мифов. Эта группа логографов лишь весьма условно может быть названа «историками». Скорее они заслуживают титула «мифографы», как некоторых из них и называли уже в древности, хотя их сочинения, если бы они дошли до нас, несомненно, могли бы принести большую пользу ученым (особенно тем, кто специально занимается историей греческой религии и мифологии). Примером этой разновидности логографов могут служить два автора: Ферекид с острова Лероса и Акусилай, уроженец Аргоса. Первый из них жил около середины V в., второй, видимо, несколько раньше — в первой половине того же столетия.

Ферекид считается автором большого сочинения из 10 книг, которое в позднейшей литературе называется по-разному: «Истории», «Генеалогии», «Автохтоны». Судя по всему, это было едва ли не первое в греческой литературе связное изложение важнейших мифологических циклов греческой древности. Основная цель, которую ставил перед собой Ферекид, заключалась в том, чтобы систематизировать древние сказания, по возможности устранив и сгладив все существующие между ними противоречия. В рамках этой задачи Ферекид позволяет себе критику мифологической традиции, как правило, очень робкую в сравнении даже с приемами Гекатея. Так, в списке аргонавтов он заменяет Орфея на менее известного Филаммона, поступая таким образом из хронологических соображений: во время плавания Арго Орфей был занят какими-то другими делами и, следовательно, не мог участвовать в славном походе. Еще один пример такой же редакции мифа в сочинении Ферекида. По преданию, Аполлон перебил циклопов за то, что они снабдили Зевса молниями, которыми он убил сына Аполлона Асклепия. Ферекид не согласен с этим: он считает, что Аполлон не мог истребить циклопов, так как тогда было бы непонятно, откуда берутся молнии, которыми Зевс пользуется в настоящее время. Стало быть, разгневанный бог ограничился тем, что перебил сыновей циклопов, но оставил в живых их самих.

Гораздо дальше Ферекида заходит в своем критическом отношении к мифологии Акусилай Аргосский, хотя жил он, по-видимому, раньше. Он, например, не допускает, что Зевс мог превратиться в быка лишь для того, чтобы похитить Европу. Это было бы недостойно царя богов и людей. На самом деле Зевс подослал к Европе специально выдрессированного быка, который и увез финикийскую царевну на Крит. Золотое руно вовсе не было золотым. Оно приобрело золотистую окраску, потому что долгое время находилось в морской воде, содержащей в себе золото и пурпур. Забавна попытка Акусилая пересмотреть вопрос о причинах Троянской войны. Главной причиной была, по его мнению, не благосклонность Афродиты к Парису за его решение в знаменитом третейском суде, а стремление этой богини помочь своему сыну Энею вытеснить род Приама и самому стать царем Трои. Похищение Елены, которое народная молва приписывала исключительно тщеславию Афродиты, по Акусилаю, объясняется особыми соображениями политического порядка, и, таким образом, сказка подымается на уровень истории.

Методика рационалистического перетолковывания мифов, разработанная Гекатеем, Акусилаем и другими логографами, впоследствии (уже в IV в.) нашла широкое применение в трудах знаменитого Евгемера, который превратил в людей всех богов Олимпа. Однако нельзя забывать и о том влиянии, которое эти приемы могли оказать и на создателей классической греческой историографии: Геродота и Фукидида.

В чисто научном плане намного более плодотворной была деятельность другой группы логографов, которые заслуживают того, чтобы быть названными настоящими историками. В отличие от Ферекида и Акусилая их интересовали преимущественно современные события или события недавнего прошлого, происходившие в Греции и на Востоке. Историки этой группы продолжают линию конкретного историко-географического исследования, начатую Гекатеем в его «Землеописании». Сюда можно отнести, например, Харона из Лампсака. Он написал историю Персии и довел свой рассказ вплоть до времени Артаксеркса I (60-е гг. V в.). Харон, таким образом, может считаться конкурентом Геродота, поскольку он писал в значительной мере о тех же событиях, хотя, вероятно, оценивал их под другим углом зрения. Кроме того, Харон был зачинателем особого историографического жанра, который получил в дальнейшем очень широкое развитие. Это — жанр хорографии (от греческого слова ώρος — год или время), т. е. местной летописи или хроники. По своему содержанию и характеру этот жанр стоит ближе всего к римским анналам. Харон был первым греческим историком, написавшим сочинение подобного рода. Это была история его родного города Лампсака (ΏροιΛαμψαχηνών). При составлении своей хроники Харон использовал списки местных должностных лиц, которые дали его сочинению необходимую хронологическую канву. К этой же группе логографов относятся Ксанф Лидийский и Антиох Сиракузский.

Совершенно особняком стоит в греческой историографии V в. любопытная фигура Гелланика Лесбосского, или Митиленского. Его обычно также включают в число логографов, хотя было бы трудно отнести его сочинения к одной из тех двух групп, о которых мы только что говорили. Время жизни Гелланика точно не установлено. Можно лишь предполагать, что он был старше Фукидида, который на него ссылается, и, возможно, также Геродота (по некоторым сведениям, он прожил 85 лет, захватив, таким образом, чуть ли не весь V в.). По широте интересов, обширности знаний и масштабности творчества рядом с Геллаником трудно поставить кого-либо из историков как этого, так и последующего времени. Судя по всему тому, что мы о нем знаем, он был человеком поистине энциклопедической учености. Если сравнивать его с современниками по богатству и многообразию оставленного им литературного наследия, он оставит любого далеко позади себя. Геродот и Фукидид не написали и малой толики того, что было написано Геллаником. Собрание сочинений этого автора включало не менее тридцати названий больших трудов монографического характера. Весьма условно их можно разделить на следующие четыре группы: 1) мифографические; 2) этнографические; 3) хорографические и хронографические; 4) Varia: труды о переселениях народов, основаниях городов, народных обычаях, именах и изобретениях. В мифографических сочинениях Гелланика (сюда относятся «Форонида», «Атлантида», «Девкалиония», «Асопида», «Тройка») систематически излагается вся греческая мифология, причем мифы распределяются по циклам. Например, в «Форониде» рассказывалось о переселениях пеласгов в Фессалию и Этрурию, о странствиях Геракла и Гераклидов. В «Атлантиде» были объединены сказания об Атланте и его потомстве, охватывавшие историю Крита и островов Эгеиды вплоть до Девкалионова потопа. В «Девкалионии» речь шла о самом потопе, о гибели первого поколения людей и о потомках Девкалиона, от которых пошли все эллинские племена. «Асопида» объединяла цикл фессалийских и вообще северогреческих мифов. «Тройка» посвящена событиям Троянской войны. Таким образом, Гелланик систематизировал и литературно обработал почти все важнейшие греческие мифы. При этом, подобно Гекателю или Акуси-лаю, он позволял себе вносить в перелагаемые им мифы некоторые поправки и уточнения, устранял все, что ему казалось нелепым или невозможным с точки зрения здравого смысла. Так, Ахилл сражается у него не с речным богом Скамандром, как об этом повествует Гомер в XXI песни «Илиады», а борется с разлившейся вследствие выпавших дождей рекой того же названия. Мифологический эпизод, таким образом, демифологизируется, переводится в доступную пониманию читателя житейскую плоскость. В целом, однако, вопрос в достоверности мифов, по-видимому, не очень занимал Гелланика. В отличие от Гекатея он относился к ним более бережно и если и вносил какие-нибудь изменения, то в основном в назидательных целях.

Этнографические или географические сочинения Гелланика включают описания ряда варварских стран (в основном восточных). Среди них: «Египтиака», «Персика», «Скифика», «Лидиака», «Финикиака». По сохранившимся отрывкам видно, что Гелланика живо интересовала как история этих стран, так и обычаи населяющих их народов. «Египтиака», например, содержала подробное описание религии и быта египтян, а также некоторые сведения по политической истории Египта. Создается впечатление, что при работе над этим сочинением Гелланик использовал источники, отличающиеся от источников Геродота в его египетском логосе, и поэтому сообщает сведения, которых нет у Геродота. Так, об Амасисе I он сообщает, что до прихода к власти он был человеком незнатного происхождения и зарабатывал себе на жизнь плетением венков. Один из этих венков, подаренный царю Патармису, сыграл в жизни Амасиса решающую роль, так как позволил ему войти в число царских друзей.

Подобно Геродоту, Гелланик преклоняется перед мудростью египтян и считает их изобретателями многих полезных вещей, которые были заимствованы у них другими народами, в том числе и греками. Египтяне, по его словам, первыми начали культивировать виноградную лозу, хотя некоторые авторы приписывают это изобретение хиосцам. Египетское происхождение Гелланик приписывает некоторым греческим культам. Так, культ Диониса он связывает с почитанием Озириса. Много говорилось в его сочинении и о природе Египта (в одном из отрывков дается фантастическое объяснение причинам разливов Нила), о всякого рода достопримечательностях этой страны.

Другое этнографическое сочинение Гелланика «Персика» охватывало всю историю Персии, начиная с мифических времен и кончая грекоперсидскими войнами. Интересна попытка историка связать персов и мидян с героями греческих мифов. Родоначальниками этих двух народов были, по его мнению, Перс, сын Персея и Андромеды, и Мед, сын Эгея и Медеи. В анонимном сочинении «О женщинах» содержится пересказ сообщения Гелланика о персидской царице Атоссе, дочери Ариаспа (очевидно, из того же его труда «Персика»). Атосса будто бы первой начала носить тиару и шаровары, ввела в царский дворец евнухов и начала отдавать распоряжения в письменном виде. Образ Атоссы (считалось, что она была дочерью Кира, супругой его сына Камбиса, а затем самозванца Лжесмердиса и, наконец, Дария I) вообще очень занимал воображение греческих историков и поэтов. Кроме Гелланика о ней писали также Геродот и Эсхил. В изложении хода греко-персидских войн Гелланик также кое в чем отступает от версии Геродота, хотя по-настоящему сравнить обе версии мы не имеем возможности.

Можно лишь пожалеть о том, что из книги Гелланика, посвященной Скифии, сохранились лишь три фрагмента. Судя по некоторым данным, в этом сочинении был собран обильный этнографический материал, который мог бы существенно дополнить информацию, содержащуюся в IV книге «Истории» Геродота и у других авторов.

Гелланику приписывается также древнейшее из всех известных сейчас специальных сочинений по истории Афин и Аттики — Άτθίς. Оно открывает собой целую серию сочинений этого рода.

Наконец, Гелланику принадлежит и еще одна важная заслуга перед исторической наукой. Он впервые попытался разработать четкую хронологическую систему для всей истории Греции. Следует иметь в виду, что как до Гелланика, так и после него в греческой историографии не было никакой общепринятой системы летоисчисления. В датировке отдельных событий существовал поэтому большой разнобой. Одни историки брали за основу своей хронологии списки высших должностных лиц своего родного города, как мы уже видели это на примере Харона Ламп-сакского, другие — списки жрецов или жриц какого-нибудь особо почитаемого святилища, третьи датировали все события по годам правления персидских царей и т. д. В периодизации древнейшего дописьменного периода греческой истории главную роль играл счет по поколениям. Хотя продолжительность одного поколения у разных историков могла сильно колебаться. Одни исчисляли его в 33 года, другие в 23, третьи в 40 лет. Гелланик попытался построить свою систему летоисчисления, взяв за ее основу списки жриц святилища Геры в Аргосе. Одно из его сочинений так и называется «Жрицы». По-видимому, это была хроника важнейших событий греческой истории, в которой датировка отдельных событий устанавливалась путем каких-то хитроумных калькуляций, и все они вместе взятые распределялись между жрицами аргосского святилища Геры. Там, где список жриц обрывался, Гелланик переходил к счету по поколениям, принимая за одно поколение хронологический отрезок длиною в 33 года. В этой части своего труда Гелланик целиком зависел от генеалогической поэзии, вследствие чего датировка отдельных событий здесь носила весьма произвольный характер. Впрочем, весьма приблизительной была, по-видимому, и хронология того периода, современником которого в его значительной части был сам историк, т. е. V в.

В своей работе Гелланик почти совершенно не пользовался письменными документами, которых в его время было, конечно, уже немало, а это почти неизбежно должно было лишить принятый им способ летоисчисления необходимой точности. Это необходимо иметь в виду, потому что разработанная Геллаником хронология использовалась в дальнейшем и многими другими греческими историками, в том числе Фукидидом, Эфором, даже Диодором. Да и вообще творчество Гелланика оказало, вне всякого сомнения, очень сильное воздействие на последующие поколения греческих историков. Огромная масса всевозможной исторической информации, которую он трудолюбиво собрал в своих сочинениях, не могла исчезнуть без следа. Очевидно, она разошлась по рукам и использовалась в позднейшей историографии нередко без ссылок на первоисточник.

Подводя итоги всему изложенному выше, хочу напомнить еще раз о том, что, как и у всех народов древности, изучение прошлого у греков берет свое начало в мифологии и эпической поэзии. В течение долгого времени история была связана с мифологией через посредство генеалогии. Сами греки рассматривали эту связь как кровную связь «лучших» аристократических родов и всего народа в целом с его богами и героями. Мифы и пришедшие им на смену в архаическую эпоху исторические анекдоты или новеллы, т. е. материал устной фольклорной традиции, оставались главным источником фактической информации для каждого, кто пытался проникнуть умственным взором в более или менее отдаленное прошлое своей страны. Можно сказать, что без мифологии греческая историография, по крайней мере в древнейших ее разделах, вообще не могла бы существовать. По-настоящему ни один из греческих историков V в., даже Фукидид, так и не смог оторваться от материнского лона мифологической традиции. Никто из них так и не сумел подняться выше критики отдельных деталей в этой традиции и рационалистического истолкования чудес и вообще сверхъестественных явлений. Никому из них не приходила, да и не могла придти в голову та, для нас теперь совершенно естественная мысль, что лучше вообще отказаться от использования мифов и анекдотов в качестве полноправных исторических источников.

Главный прогресс в развитии исторической мысли, позволивший историкам V в. оторваться от их ближайших предшественников — эпических и всяких иных поэтов, был достигнут на другом направлении. Этим направлением было изучение современной или, как мы сказали бы теперь, новой и новейшей истории Греции и стран Востока. Развитие историографии этого рода стимулировалось в значительной мере теми важными историческими событиями (я имею в виду греко-персидские войны), в которые в первой половине V в. оказался втянутым весь греческий мир, и тесно связанным с этими событиями пробуждением этнического самосознания греческого народа.

Исторические труды, ориентированные на современность или на сравнительно недавнее прошлое, открывали широкий простор для научного поиска, позволяя историку использовать весьма многообразный, а главное, совершенно конкретный и живой материал — свидетельства очевидцев, письменные документы, сами места, где происходили недавно разыгравшиеся события. Сама пестрота этого материала (противоречивость свидетельств), а также и то, что он не успел еще превратиться в традицию, застыть, не был окружен тем религиозным пиететом, которым были окружены мифы, — все это стимулировало широкое использование критического метода, использование таких приемов, как сличение свидетельств, происходящих из разных источников, выявление мотивов, которые побуждали одних информаторов говорить одно, других же совсем иное, наконец, собственные наблюдения историка, особенно если ему повезло и он сам стал участником описываемых событий, как это было с Гекатеем, а потом с Фукидидом и Ксенофонтом. Таким образом, приемы, уже прошедшие отчасти апробацию и отработанные в практике различных естественных наук, теперь переносились в совершенно новую область исследования — в изучение прошлого. По мере того как все дальше и дальше шел этот процесс, история все более отдалялась от мифологии и превращалась в науку. Первые успехи на этом нелегком пути были достигнуты уже логографами: Гекатеем, Геллаником и другими представителями этой плеяды греческих историков. Однако самые высокие достижения в применении критического метода по праву связываются с именами классиков греческой историографии V в. до н. э. — Геродота и Фукидида.

Биографические сведения о Геродоте крайне скудны (ил. 8, 9). Кроме тех немногих фактов, которые можно извлечь из его собственного сочинения, мы располагаем только краткими, малосодержательными и не, видимо, очень точными справками в словаре византийского лексикографа Суды.

Время рождения историка устанавливается с помощью сообщения писательницы Памфилы, современницы императора Нерона, о том, что к началу Пелопоннесской войны Геродоту было 53 года. Получается, таким образом, 484 г. до н. э., хотя свидетельство Памфилы вряд ли заслуживает доверия: оно опирается, видимо, на хронологические калькуляции александрийских грамматиков, которые, в свою очередь, могли отталкиваться от единственной твердо установленной даты в жизни историка — известно, что в 444 г. он участвовал в основании афинской колонии Фурии в Южной Италии. Если отбросить от этой даты назад 40 лет (сорокалетний возраст греки считали временем акмэ — физического и духовного расцвета человека), то как раз и получится 484 г.

Геродот, несомненно, еще застал начало Пелопоннесской войны: в IX книге «Истории» он упоминает о вторжении спартанцев в Аттику в первый год войны. В VI книге упоминается еще один эпизод, относящийся к 431 г., — выселение афинянами жителей Эгины с их родного острова. Известно, что спустя семь лет после этого, в 424 г., выселенные эгинеты были истреблены афинянами. Поскольку об этом событии Геродот ничего не сообщает, хотя он мог бы упомянуть о нем там же, где он говорит об изгнании эгинетов, кажется довольно правдоподобной догадка, высказанная Ф. Якоби, о том, что в 424 г. историка уже не было в живых. Так, путем весьма приблизительных подсчетов устанавливаются хронологические рамки жизни Геродота: родился около 484 г., умер между 431 и 424 гг.

Родиной Геродота был малоазиатский город Галикарнас. Основанный дорийскими колонистами, он находился на земле, издревле заселенной карийцами. Население Галикарнаса было поэтому смешанным — грекокарийским. Карийская кровь текла, по-видимому, и в жилах самого Геродота.

Сам Геродот формулирует свой замысел следующим образом: «Это есть изложение исследования Геродота Галикарнасца, (сделанное) для того, чтобы от времени не изгладилось в памяти все, что совершено людьми, а также чтобы не заглохла слава о великих и достойных удивления деяниях, совершенных частью эллинами, частью варварами, что касается как всего остального, так и причины, по которой между ними возникла война». Это вступление вызвало в свое время немало споров в науке, и до сих пор еще смысл его остается не вполне ясным. Неясно значение отдельных слов (например, слова έργα — одни переводят его как «деяния», другие как «сооружения») и всего этого предложения в целом.

Не вдаваясь в детальный анализ текста, т. к. это может завести нас слишком далеко в дебри филологической учености, можно выделить две основные идеи, заключенные в этом отрывке. 1). Историк видит свою цель в том, чтобы спасти от забвения «великие деяния, совершенные частью эллинами, частью варварами» (здесь замысел Геродота сближается с той главной целью, которую ставили перед собой еще эпические поэты, в том числе Гомер, — воспеть «славу мужей» (χλέα άνδρών, как сказано в «Одиссее»). 2). Однако вместе с этим Геродот стремится выяснить причину тех событий, о которых он собирается рассказывать, т. е. греко-персидских войн, и это говорит о том, что перед нами человек, который уже начинает отрываться от почвы мифологии, уже пытается мыслить научно. Эпические поэты никогда не ставили перед собой вопрос о причинах того, что произошло. Причины были известны им заранее — a priori. Они не занимались специальными изысканиями на этот счет. Правда, выяснением причин, а точнее «вины», вызвавшей то или иное бедствие, охотно занимались поэты трагические, например Эсхил, но это говорит только о том, что в сравнении с эпиками они могут считаться уже носителями какого-то иного типа мышления, который мы весьма условно можем определить как «рационалистический».

Конечно, Геродот был весьма далек от понимания подлинных причин событий, а тем более такого сложного события, как греко-персидские войны. В этом отношении он уступает Фукидиду, который уже приблизился к такому пониманию. Само слово αιτία он употребляет скорее в значении «вина», «прегрешение», чем «причина» или «источник» (это опять-таки сближает его с современными ему поэтами-трагиками). Однако уже одно то, что, не довольствуясь простым изложением фактов, он ставил своей целью найти главную причину или вину, породившую всю эту цепь событий, говорит о том, что он мыслил, как подобает настоящему историку.

Мы не знаем, как сложился замысел труда Геродота. С самого начала пришел он к мысли о том, что призван увековечить войну между греками и персами и доискаться до ее причин, или же этот замысел возник уже в процессе работы, а первоначальные его цели были иными? В свое время Ф. Якоби высказал предположение, что труд Геродота не был написан по заранее составленному плану, но вырос, можно сказать, стихийно, оформляясь постепенно, по мере того как шло накопление нового материала. В процессе работы замысел автора менялся. Первоначально Геродот собирался написать сочинение скорее географического или этнографического плана, чем собственно исторического, и, таким образом, превзойти Гекатея с его «Землеописанием». Однако в дальнейшем его увлекла история греко-персидских войн, и он на ходу изменил общее направление и цель своего изложения. Как думает Яко́би, отдельные логосы, составляющие I книгу труда Геродота (экскурсы, посвященные Египту, Скифии, другим странам), первоначально не были логически связаны между собой. Каждый из них был задуман как вполне самостоятельное и логически завершенное повествование, и лишь на каком-то этапе работы они были слиты в единое целое, превратившись в экскурсы — отступления от основной темы. Первоначально число логосов могло быть больше, чем их теперь содержится в «Истории». Сам Геродот ссылается, например, на какой-то ассирийский логос, который в окончательной редакции его сочинения отсутствует.

Гипотеза Якоби встретила многочисленные возражения со стороны других исследователей, хотя мне она представляется весьма правдоподобной.

Сейчас трудно представить, как технически осуществлялась работа «отца истории» над его произведением. Едва ли все то, что мы находим в его труде, было написано по памяти. Вероятно, во время своих путешествий по Греции и другим странам Геродот вел нечто вроде дневников или путевого журнала, куда вносил все, что удавалось ему узнать о том или ином интересовавшем его событии или предмете. Позднее эти заметки подверглись отбору и литературной обработке. Некоторые выросли в пространные новеллы, другие так и остались краткими заметками.

Композиционно все сочинение Геродота распадается на две основные части. Первая представляет собой как бы необычно разросшееся введение к главной теме. Это введение охватывает целиком первые четыре книги из девяти и еще 27 глав пятой книги. Его основное содержание составляет рассказ о росте могущества Персидской державы, начиная с Кира и кончая Дарием I. В связи с этим в повествование вводится множество экскурсов этнографического, географического и собственно исторического характера. Они должны были дать читателю представление о тех странах и народах, которые были покорены персидскими царями и с которыми пришлось потом столкнуться грекам во время нашествия Ксеркса на Элладу. Некоторые из этих экскурсов разрастаются в целые книги (II — Египетская, IV — Скифская).

Вторая часть, которую можно считать главной, посвящена истории греко-персидских войн. Она распадается на три раздела. 1). Ионийское восстание (V, 28—VI, 32). 2). Походы Дария I на Грецию. 3). Поход Ксеркса. Заканчивается «История» описанием осады Сеста осенью 479 г. Едва ли Геродот собирался оборвать свой рассказ именно на этом месте. Скорее всего он просто не успел его закончить должным образом. На возможность дальнейшего развития темы указывают некоторые беглые заметки в тексте «Истории». Так, в VII, 213 автор обещает рассказать о смерти предателя Эфиальта в «последующих логосах». Обещание это не было, однако, выполнено.

В целом композиция труда Геродота отличается исключительной сложностью, можно даже сказать, прихотливостью. Она напоминает извилистую реку. Плывущий по ней никогда не знает, что ожидает его за следующим поворотом русла (сравнение принадлежит французскому филологу Круазе). Множество больших и мелких отступлений от основной темы (προσθηχαι — «дополнения», как называет их сам Геродот) все время отвлекают внимание читателя, так что в конце концов он теряет логическую нить повествования и забывает о том, с чего, собственно, историк начал свой рассказ (ср. нанизывающий стиль восточных сказок). Отступления заключают в себе массу всевозможных любопытных сведений об удивительных происшествиях и явлениях природы, поступках великих людей, странных обычаях варварских народов, невиданных животных и растениях. Древние думали, что Геродот сознательно прибег к такой манере подачи материала, чтобы не слишком утомлять читателей однообразием повествования. Так думал, например, Дионисий Галикарнасский: «Геродот знал, — пишет он, — что слишком длинный рассказ утомляет уши слушателей, если говорить все время на одну и ту же тему. Но если через определенные промежутки делать паузы, это приятно воздействует на наш ум. Поэтому он хотел придать разнообразие своей работе, подражая Гомеру. Если мы берем его книгу, мы восхищаемся ею вплоть до последнего слога и хотим еще». Сравнение Геродота с Гомером, к которому прибегает здесь Дионисий, не случайно. Древние догадывались о влиянии эпической поэзии на «отца истории» (Лонгин называл его όμηριχότατος), и эти догадки в общем не далеки от истины. Конечно, нельзя с уверенностью утверждать, что причудливая манера повествования, свойственная Геродоту, была результатом сознательного литературного приема. Такая расчетливость едва ли была в духе великого историка. Скорее всего обилие отступлений от главной темы следует приписать живой любознательности Геродота, которая дополнялась в его характере словоохотливостью, иногда переходящей в болтливость (и то и другое — чисто греческие черты). Вероятно, во многих случаях он и сам заранее не знал, в какую сторону повернет его рассказ в следующей главе.

Главным источником информации были для Геродота, бесспорно, устные свидетельства очевидцев и участников событий (или просто людей, что-то слышавших и знавших). Поиски таких свидетелей и встречи с ними были, судя по всему, главной целью его разъездов. В этом отношении подготовительная работа Геродота была совершенно непохожа на работу современного историка, который имеет дело преимущественно с книгами и документами, а не с живыми людьми, и работает поэтому в библиотеках и архивах. В этом сказывается влияние на историю нашего бюрократического века. Любое событие, еще не успев произойти, тут же обрастает бумагами, входящими и исходящими. Историку поневоле приходится зарываться в эти бумажные груды, чтобы набрести хоть на крупицу истины. Вся прелесть исследовательской деятельности Геродота и других греческих историков до появления кабинетных ученых типа Эфора и Плутарха заключалась в том, что они шли по горячим следам событий и поэтому вынуждены были обходиться почти совершенно без письменных источников. Можно сказать, что они сами их создавали, записывая рассказы очевидцев. В этом смысле их работа ближе всего напоминает работу военных корреспондентов или следователей.

Среди информаторов Геродота мы видим людей всяких чинов и званий, различных национальностей, разной степени образованности. Здесь и греческие купцы, и персидские вельможи, египетские переводчики, жрецы и жрицы двух крупнейших греческих святилищ (Дельф и Додоны), даже два царя: Македонский Александр I Филэллин и спартанский царь — изгнанник Демарат. Изредка Геродот называет тех, от кого он получил те или иные сведения, поименно. Но чаще ограничивается ссылкой на каких-то анонимных свидетелей, указывая только на их место жительства, вроде «говорят коринфяне или афиняне», «рассказ этот передают аркадяне» и т. п. В таких случаях обычно бывает неясно, что, собственно, имеется в виду: а) устная информация, полученная от жителей города или местности, где побывал автор, или в) информация, полученная каким-то окольным путем, но со ссылкой на первоисточник, или, наконец, с) информация, почерпнутая из какого-то письменного источника, происходящего из названного города или страны. Более вероятно все же, что в большинстве случаев Геродот вкладывает в глагол «говорят» его буквальный смысл, так как во время своих скитаний он наверняка старался добыть все необходимые ему сведения, так сказать, из первых рук.

Сам Геродот признает, что его информаторы наговорили ему много такого, во что он никак не мог поверить. Тем не менее как объективный исследователь он старался запомнить и записать все, что он слышал, очевидно, допуская, что среди его читателей найдутся люди, которые смогут по-иному взглянуть на тот же самый предмет и увидят истину там, где ему мерещился вымысел. Так, поясняя во II книге, какие источники он положил в основу своего египетского логоса, историк замечает: «Нынешними рассказами египтян пусть пользуются те, кому они кажутся правдоподобными: у меня же на протяжении всего моего рассказа предполагается, что я записываю со слуха то, что рассказывают все». И в другом месте та же мысль выражена еще короче: «Я обязан передавать то, что мне говорят, верить же всему не обязан». В действительности Геродот был, конечно, весьма легковерным человеком. Его легковерию, а в равной степени и словоохотливости мы обязаны теперь тем, что имеем в своем распоряжении богатейшее собрание фольклорных сюжетов как греческого, так и восточного происхождения. Окажись на месте Геродота сухой прагматик и скептик типа Фукидида, и все это бесценное богатство было бы для нас безвозвратно утрачено.

Следует иметь в виду, что во время своих путешествий за пределами Греции, например в Египте или Персии, Геродот всецело зависел, так как он не знал чужеземных языков, от своих проводников и переводчиков. В большинстве своем это были, по-видимому, случайные невежественные люди, имевшие самые сумбурные представления о прошлом своей собственной страны. Как и все гиды, они готовы были ради заработка наплести доверчивому иностранцу самые невероятные небылицы, нисколько не заботясь об их исторической достоверности. Хоу и Уэллс в своих комментариях ко II египетской книге «Истории» замечают: «Представим себе неглупого иностранца, составляющего историю Англии по рассказам служителей Вестминстерского аббатства или церкви Св. Павла в Кентербери. Это даст нам возможность ясно представить себе, в каком положении оказался Геродот, имея такие источники». Действительно, вся история Египта, за исключением сравнительно близкой к историку эпохи правления Саисской династии, имеет у Геродота совершенно фантастический вид, в чем виноваты, конечно, в значительной мере его осведомители из числа самих египтян или греков, натурализовавшихся в этой стране.

Конечно, далеко не всегда наш историк оказывался в таком глупом положении, как это случилось с ним в Египте. Встречались и среди его осведомителей люди добросовестные, а, главное, хорошо информированные. Так, историю Персии Геродот писал, основываясь, судя по всему, на каких-то доброкачественных источниках. Многие его сообщения подтверждаются, как считают иранисты, показаниями документальных источников. Например, история переворота, учиненного самозванцем Лжесмердисом, и последующего контрпереворота Дария, сына Гистаспа, в изложении Геродота в основном совпадает с тем, что рассказывает сам Дарий I в знаменитой Бехистунской надписи. Опубликованная в 1932 г. так называемая гаремная надпись Ксеркса из Персеполя в целом подтверждает то, что сообщает Геродот о династических смутах и борьбе за престол после смерти Дария (ил. 10). К сожалению, нам неизвестно, на каких именно источниках основывался историк в этой части своего труда. Сам он их нигде не называет. На этот счет высказывались самые разнообразные предположения. Некоторые исследователи считают, что информаторами Геродота были знатные персы, хорошо осведомленные о всех тайнах внутриполитической истории Персидской державы. Называют, например, имя Зопира, сына персидского полководца Мегабиза, разбившего афинян в Египте в 454 г. В 40-х гг. V в. Зопир перебежал в Афины, и Геродот мог здесь с ним встречаться до того, как отправился в Фурии. Другие думают, что информаторами историка о персидских делах могли быть греки, натурализовавшиеся в Персии и близкие ко двору Ахеменидов, например потомки Фемистокла или Метиоха — сына Мильтиада, попавшего в плен к персам и с почетом принятого Дарием. Наконец, Геродот мог использовать и кое-какие официальные документы канцелярии Ахеменидов, переведенные на греческий язык и распространявшиеся в греческих городах Малой Азии. Было замечено, что иногда в его языке появляются обороты, типичные для фразеологии официальных персидских документов. Так, в V книге Геродот цитирует письмо царя Дария к милетскому тирану Гистиэю, начинающееся словами: «Гистиэй, царь Дарий говорит тебе...» Выражение «говорит царь Дарий» повторяется в одной только Бехистунской надписи 72 раза. Конечно, письмо Дария могло быть и сочинено Геродотом (ничего предосудительного ни он сам, ни его читатели в этом не увидели бы), но при этом он использовал некоторые клише, характерные для жаргона дворцовых канцелярий Персидского царства.

Как это ни парадоксально, но при всем своем свободомыслии, сказавшемся в критике мифологической традиции, подчас довольно смелой, великий историк оставался человеком благочестивым и, можно даже сказать, богобоязненным. Весьма характерна для него оговорка, которой заканчивается рассуждение о двух Гераклах: «Да помилуют нас боги и герои за то, что мы столько наговорили о них». Смелые вылазки в запретную зону мифологической премудрости совершаются в «Истории» с оглядкой на обитателей этой зоны — олимпийцев: как бы их чем-нибудь не прогневить.

Иногда мы встречаем у Геродота довольно здравые суждения о природе вещей, в которых, по-видимому, сказывается влияние на него ионийской натурфилософии. Вот несколько примеров. Когда на флот Ксеркса, вставший на якорь у мыса Сепиада, обрушилась страшная буря, персидские маги с помощью жертв и заклинаний усмирили ее, «а, может быть, — добавляет историк скептически, — она сама по себе улеглась». В другом месте персидский вельможа Артабан высказывает здравую мысль о природе сновидений, довольно близко смыкающуюся с мнением Демокрита на этот счет: во сне в виде призраков или образов перед нами является то, о чем мы думаем днем. Геродот не берется решать, была ли психическая болезнь Камбиза наказанием богов за кощунственное убийство священного быка Аписа, или же ее вызвала какая-нибудь другая причина. Он замечает, однако, что так как Камбиз с самого рождения страдал так называемой священной болезнью, т. е. эпилепсией, то вполне естественно, что и рассудок его не мог быть в полном порядке.

Однако рядом с этими проблесками рационализма мы обнаруживаем в сочинении Геродота детски наивную веру в чудеса, гадания, вещие сны. Чудо спасает храм Аполлона в Дельфах от захвата и осквернения его персами. Как только варвары приблизились к святилищу, на них обрушились молнии, с Парнаса со страшным грохотом низверглись две вершины, раздавив множество персидских воинов, из святилища доносились тем временем загадочные голоса и боевой клич. Напуганные всеми этими грозными знамениями персы обратились в бегство. Многие из них потом рассказывали, что бегущих преследовали два воителя, ростом намного превосходившие простых смертных. Впоследствии оказалось, что это были два местных дельфийских героя: Филак и Автоной. На самом деле никаких чудес и никакого побоища в Дельфах, конечно, не было. Персы просто обошли этот город стороной, зная о лояльности дельфийского жречества, занимавшего в те годы определенно персофильскую позицию. Геродот, ничтоже сумняшеся, принял на веру всю эту чудесную историю, явно сочиненную жрецами Аполлона для того, чтобы обелить себя в глазах греческого общественного мнения. Точно так же, по словам историка, и богиня Деметра не пустила варваров в свое святилище в Элевсине.

Очень много места занимают в «Истории» рассказы о всевозможных оракулах, предзнаменованиях, вещих сновидениях. Зловещие знамения преследуют Ксеркса на всем пути из Азии в Европу, но он не хочет им верить, потому что боги уже обрекли его на бесславное поражение (см., например, VII, 57). Чтобы увеличить число знамений, предвещавших беду персидскому владыке, Геродот даже передвинул назад солнечное затмение, которое в действительности произошло уже после похода в 478 г., и из частичного сделал его полным.

Нередко историк напускает на себя таинственный вид и говорит, что не хотел бы подробно рассказывать о том или ином священном обряде или даже просто назвать имя того или иного божества, так как боится навлечь на себя его гнев. Так, во II книге (гл. 170): «В том же саисском святилище Афины есть и гробница того, чье имя я не считаю позволительным здесь разглашать» (имеется в виду, вероятно, Озирис).

Религиозные взгляды Геродота не отличались особой последовательностью, по-видимому, так же, как и взгляды большинства его современников. Он, например, явно неспособен был разобраться в сложном теологическом вопросе, кто главнее: божество или рок? «Что по определению божества должно случиться, того человек не в силах предотвратить», — говорит у него один старый перс в предвидении гибели Мардония и его войска. В другом месте историк говорит о великой мудрости «божественного промысла» (του θεοϋ ή πρόνοια): «Божественный промысел, как это и естественно, в своей премудрости сотворил всех робких и годных в пищу животных весьма плодовитыми, чтобы у нас не было недостатка в пище, хищных же и вредоносных — малоплодовитыми». Этому противоречит, однако, другая мысль, проскальзывающая в некоторых местах «Истории», о том, что и сами боги являются лишь слепыми орудиями в руках всемогущего Рока. Так, Пифия, отвечая мидийским послам, присланным Крезом, говорит: «Предопределенного Роком не может избежать даже бог».

Как бы то ни было, боги для Геродота есть несомненная реальность, и как реальная сила, управляющая миром, они постоянно вмешиваются в дела людей. Это вмешательство, однако, происходит не просто по произволу. Оно подчиняется определенному закону, который Геродот открывает в истории человечества. В его понимании, боги выполняют функцию своеобразного регулятора в отношениях между людьми. Они внимательно следят за тем, чтобы никто из смертных не превысил отведенную ему судьбой меру земного счастья, не вознесся слишком высоко над другими. Как только где-нибудь появляется такой счастливец, его тут же настигает карающая длань божества. Поэтому всякое чрезмерное счастье чревато бедой. Никто не может быть уверен в своем счастье до самого смертного часа. Эта мысль выражена в обращенных к Ксерксу словах персидского вельможи Артабана: «Ты видишь, что бог поражает молнией выдающиеся величиной и силой живые существа, стараясь их уничтожить, малых же он не замечает. Ты видишь, как он поражает своими молниями всегда самые высокие сооружения и деревья: любит ведь бог все выдающееся смирять». Как заметил С. Я. Лурье, хотя и без некоторого преувеличения, чуть ли не вся книга Геродота представляет собой ряд иллюстраций этого общего положения. Такова новелла о Крезе и Солоне (одна из самых длинных во всей «Истории»). Царь Крез нажил огромное богатство и вообразил себя самым счастливым человеком во Вселенной. И вот счастливец Крез встречается с мудрецом Солоном. Возникает спор о том, что такое человеческое счастье. С точки зрения Солона, счастливым можно назвать человека, который вырастил и воспитал доблестных сыновей, увидел, как они родили ему внуков, и после этого умер достойной смертью (примером такого счастливца является земляк Солона афинянин Телл). Крез не согласен с таким пониманием счастья и признает Солона «совершенно глупым человеком, т. к., пренебрегая счастьем настоящего момента, он всегда советует ждать исхода всякого дела». Божество, как и следовало ожидать, подтвердило правоту мудреца, обрушив на Креза одну за другой кары, «вероятно, — объясняет Геродот, — за то, что тот считал себя самым счастливым из смертных». От несчастного случая на охоте погибает сын Креза. После этого, неправильно истолковав ответ оракула, он начинает войну против Кира, терпит поражение, попадает в плен и приговаривается к сожжению на костре, т. е. испивает до дна всю чашу человеческих бед. Однако в последний момент Крез был спасен тем же самым Аполлоном, который погубил его державу (посредством двусмысленного оракула) и чуть не погубил его самого. Так божество играет с человеком, — очевидно, хочет сказать нам историк, — «то вознесет его высоко, то в бездну бросит глубоко». В том же духе выдержаны и многие другие новеллы в книге Геродота, например история Поликрата, история Ксеркса, — пожалуй, самого несимпатичного из всех геродотовских честолюбцев. Рассказу о походе Ксеркса на Элладу (в VII книге) предпосылается описание царского совета, на котором решается вопрос о войне. Сам Ксеркс и все его вельможи решительно настроены в пользу похода. Один только Артабан, мудрый дядя царя, высказывается против и призывает не торопиться с решением. Слова Артабана зарождают в душе Ксеркса сомнения. Он колеблется, не зная что предпринять. Ночью ему является во сне призрак и советует идти войной на греков. Ксеркс, однако, вопреки этому совету решает отменить поход. Но призрак продолжает его преследовать, настойчиво внушая царю мысль о войне. Ксеркс решает испробовать последнее средство. Он просит Артабана, чтобы тот, одев его царскую мантию, лег спать на его ложе. Во сне ему является все тот же призрак и грозит страшными карами, если войска не будут двинуты в Элладу. Артабан сдается и, отказавшись от своих прежних сомнений, советует царю немедленно выступать в поход. Еще один сон, уже непосредственно перед выступлением, окончательно убеждает Ксеркса в том, что он на правильном пути. Ему снилось, будто он увенчан оливковым венком, ветви которого распространились по всей земле. Услужливые маги немедленно истолковали этот сон, как указание на то, что все народы будут подвластны царю персов, и лишь после этого, окончательно уверившись в победе, Ксеркс повел свое войско на запад, навстречу гибели.

Вся эта история должна показать читателю коварство божества, которое нарочно с помощью всевозможных уловок и ухищрений толкает человека на неразумные поступки и таким образом заманивает его в ловушку, где его ждет гибель или позор.

Нередко в таком подходе Геродота к историческим событиям усматривают влияние на него великих трагических поэтов и прежде всего Эсхила. Действительно, у Эсхила в «Персах» так же, как у Геродота, Ксеркс представлен как жертва ненависти богов, обманом заманивших его в западню. По Эсхилу, Ксеркса преследует Ата, богиня безумия, завлекающая смертных в свои сети. Как и у Геродота, он становится жертвой лживого сна: не Фемистокл, а какой-то демон, явившийся ему во сне, подговаривает Ксеркса ввести свой огромный флот в узкий пролив, где он неминуемо погибнет. «Персы» были созданы лет за 25 до того, как была написана «История». Отсюда заключают, что все эти столь важные для Геродота мотивы были заимствованы им у Эсхила. При этом забывают, однако, о том, что и у историка, и у драматурга мог быть один общий источник, а именно Гомер, впервые во всей греческой литературе использовавший мотив обманного сна во II песни «Илиады». Вообще представления Геродота о богах еще довольно близки к религиозным воззрениям Гомера. Как и в гомеровской поэзии, божество чаще всего действует у него, повинуясь самым примитивным чувствам ненависти или зависти к выдающимся людям. Оно упорно хочет их погубить не потому, что они совершили что-то дурное, а именно потому, что оно не терпит ничего выдающегося. Фараон Амасис в своем письме к Поликрату напоминает ему о том, сколь завистливо относится божество к человеческому счастью. «Людские несчастья доставляют наслаждение богам», — пишет историк в другом месте.

Лишь в сравнительно редких случаях божество выступает у Геродота как орудие справедливого мщения за нечестивые деяния и иные прегрешения. Так, Фемистокл, объясняя, почему маленький флот эллинов разгромил огромную персидскую армаду, говорит: «Этот подвиг совершили не мы, а боги и герои, которые воспротивились тому, чтобы один человек стал властителем Азии и Европы, так как он нечестивец и без-законник. Он ведь не щадил ни святилищ богов, ни человеческих жилищ, предавая огню и низвергая статуи богов. И даже море повелел он бичевать и наложить на него оковы». Буквально те же самые прегрешения ставит в вину Ксерксу и вызванная из могилы тень его отца Дария в «Персах» Эсхила. Очевидно, этический постулат, определяющий поведение богов в трагедиях Эсхила, идея высшей божественной справедливости были в какой-то степени близки и Геродоту, хотя обычно он все же более склоняется к наивным народным представлениям о богах как злобных, мстительных и, в общем, недалеких существах.

Взятое в целом мировоззрение Геродота отличается удивительной противоречивостью, можно даже сказать, хаотичностью. Судя по всему тому, что мы о нем знаем, в его голове теснилось множество разнородных идей и догадок, нередко взаимоисключающих, но вместе образующих какой-то причудливый сплав, мешанину, в которой очень трудно обнаружить что-нибудь хотя бы отдаленно напоминающее какую-то систему или порядок. Попытки наивно-рационалистического объяснения событий мирно уживались в его сознании с самыми грубыми суевериями и предрассудками, представления о божественной справедливости соседствуют с примитивной, почти дикарской верой в богов, психологически ничем не отличающихся от людей, проблески монотеизма перемежаются с самым вульгарным и заурядным политеизмом. Такая неразборчивость, можно даже сказать, беспринципность Геродота ставит его как мыслителя намного ниже таких выдающихся его современников, имевших четкую и хорошо продуманную систему религиозно-философских убеждений, как Анаксагор, Эмпедокл, Эсхил. Однако, с другой стороны, именно это отсутствие какой бы то ни было системы во взглядах, пестрота мировоззрения великого историка делают его фигуру особенно интересной и привлекательной для нас, так как позволяют видеть в нем типичного носителя того, что принято называть «массовым сознанием» или «обыденным мышлением». Как подлинный сын своей страны и своего времени Геродот разделял с массой своих современников их религиозные сомнения и шатания, бросаясь от набожности к скептицизму и каждый раз снова возвращаясь назад.

Исследователи давно уже пытаются найти в книге Геродота какую-то единую концепцию, объясняющую все происходящие в ней события под каким-то общим углом зрения, иначе говоря, пытаются понять, в чем же заключалась философия истории «отца истории». Однако ни одна из этих попыток так и не увенчалась успехом. Геродот оказался подлинным Протеем: в последний момент он всегда ловко ускользает из рук своих преследователей, на глазах преображаясь, меняя свой внешний облик. Чуть ли не в каждой части его труда мы находим у него уже иной взгляд на причины событий, иную мотивировку того, что произошло.

Очень верно и точно объясняет происхождение этого разнобоя во взглядах Геродота на исторический процесс А. И. Доватур в своей прекрасной книге «Повествовательный и научный стиль Геродота»: «Исторические рассказы, отовсюду собранные, несли с собой неодинаковую философию истории. Геродот не чувствовал потребности подвергнуть их какой-либо существенной переработке в смысле примирения или сведения к единству разнообразных и противоречивых точек зрения на движущие силы истории, лежавших в основе разных преданий»[13]. В примечании эта мысль пояснена следующим образом: «Геродот ни в какой мере не представляется нам оригинальным мыслителем; он тщательно собирает материал, стремится добросовестно воспроизводить то, что он получил, и вместе с рассказами усваивает общие точки зрения, присущие этим рассказам»[14].

Во многих случаях Геродот, как мы уже видели, прибегает к теологической концепции, объясняя то или иное событие вмешательством богов или судьбы. Так, предначертанием судьбы объясняются самые разнообразные явления человеческой жизни: смерть великих людей, падение больших городов, государственные перевороты, многие крупные события, как, например, опустошение Аттики персами, исход Платейской битвы, даже сам факт похода Ксеркса. Нередко встречаются в «Истории» примеры условных предначертаний судьбы: спартанцы победят персов, если погибнет спартанский царь (Леонид); жители Кимы погибнут, если выдадут персам укрывшегося в их храме Пактия и т. д.

Другое весьма распространенное объяснение причин того, что произошло, — кара, ниспосланная богами на одного человека или целый народ за совершенное им преступление или нечестие. В таких ситуациях боги обычно используют людей как свое орудие. Так, персидский сатрап Оройт погибает от рук своих телохранителей, исполняющих приказ царя Дария, который хочет наказать Оройта за его преступления и в частности за убийство Митробата. Но в действительности, как дважды указывает историк (в начале и в конце рассказа), Оройта наказывают боги за предательское убийство Поликрата. При этом Геродот, видимо, забывает о том, что и сам Оройт был лишь орудием в руках завистливых богов, которые хотели покарать Поликрата за его гордыню. На этом примере можно видеть, как беспечно нанизывал «отец истории» свои новеллы на общую нить повествования, не особенно заботясь о их согласовании друг с другом.

При всей набожности Геродота теологическая концепция исторического процесса нигде не проводится им с полной последовательностью. Очень часто происходящие события находят у него вполне разумное, земное, отнюдь не метафизическое объяснение, вытекающее из отношений между самими людьми и не предполагающее никакого вмешательства богов. Излюбленной мотивировкой, к которой охотно прибегает историк в таких случаях, является месть (τίσις) за совершенное преступление или обиду. Этот принцип, восходящий, вне всякого сомнения, к первобытному правилу «око за око, зуб за зуб», одинаково успешно действует как в отношениях между богами и людьми, так и в отношениях людей между собой. Далеко не всегда месть того или иного персонажа «Истории» своему обидчику представляется нам справедливой, но это не меняет существа дела. Возмездие остается одной из главных пружин, приводящих в действие механизм геродотовского повествования. Уже в I книге «Истории» Крез хочет отомстить Киру за своего родственника Астиага, Астиаг (в свою очередь) мстит Гарпагу за невыполнение его распоряжения насчет младенца Кира, массагетская царица мстит Киру за смерть сына и т. д.

Нередко цепь обид и возмездий растягивается на весьма длительные исторические сроки, связывая, как это обычно бывает в мифах и в трагедии, сменяющие друг друга поколения кровавой порукой. Каждое звено в этой цепи является обидой (άδιχίη) по отношению к последующему и возмездием (τίσις) по отношению к предыдущему. В сущности, к такому нехитрому чередованию ударов и контрударов сводится у Геродота вся предыстория греко-персидских войн, а также и сама их история. Как мы уже видели, истоки вражды между греками и персами историк возводит к самым отдаленным мифическим временам: вражда эта началась, в его понимании, взаимными обидами, причиненными друг другу обитателями Азии и Европы, причем бо́льшая доля вины лежит (здесь Геродот ссылается на каких-то персов, будто бы сообщивших ему все это) на греках, ибо они первыми пошли войной на азиатов (троянцев) из-за такого, в сущности, ничтожного повода, как похищение Елены Прекрасной.

За этим вступлением следует довольно большая пауза протяженностью в несколько столетий, после чего Геродот заявляет, что он намерен назвать имя того человека, «который, как мне самому известно, положил начало враждебным действиям против эллинов». Этим человеком оказывается Крез. Он покорил греков, живших в Малой Азии, и этим нанес первую обиду всем эллинам (уже в новое время). После него ионийцы были еще раз покорены Киром. Спустя много лет греки попытались взять реванш за нанесенные им обиды: Афины и Эретрия посылают свои корабли на помощь восставшим ионийцам и этим, в свою очередь, наносят страшную обиду персидскому царю Дарию I. Начиная с этого момента, Дарий только и думал о том, как бы отомстить афинянам: одному из своих слуг он приказал каждый раз перед обедом трижды повторять: «Владыка! Помни об афинянах!» (очевидно, злоба на афинян должна была способствовать аппетиту царя). Неудача при Марафоне еще более усиливает озлобленность персидского царя и побуждает его готовить новый поход. В рассказе о подготовке похода Ксеркса также несколько раз вновь всплывает мысль о необходимости отомстить грекам за их вмешательство в ионийские дела, за сожжение Сард и за Марафон. В свою очередь, греки мстят персам за поругание святынь.

Все это нисколько не мешает Геродоту подыскивать, как говорится, на ходу также и всякие иные объяснения происходящих событий. Так, в рассказ о походе Ксеркса вводится мотив зависти богов, который занимает в нем господствующее положение.

Наряду с божественным промыслом и законом кровной мести огромную роль играет в «Истории» Геродота человеческий разум или σοφίη (слово это чаще всего приобретает у него оттенок находчивости, ловкости, умения, даже изворотливости). Героями целого ряда геродотовских новелл являются смелые и удачливые люди, которые благодаря своему уму, энергии и находчивости пробивают себе дорогу в жизни, выпутываются из самых затруднительных положений. Таков спартанец Лихас, который разыскивает в Аркадии и доставляет в Спарту останки древнего героя Ореста, имеющие большое стратегическое значение (спартанцам было предсказано, что только перетащив к себе эти останки, они смогут одержать победу над своими врагами — тегеатами). Таков другой спартанец Офриад. Он один уцелел во время сражения трехсот спартанцев с тремястами аргосцев. Но два уцелевших аргосца покинули поле боя, а он остался и тем обеспечил своему отечеству победу. К этой же категории персонажей принадлежит и Алкмеон, родоначальник рода Алк-меонидов. В одной из новелл Геродот так объясняет происхождение огромных богатств, принадлежавших этому роду: Алкмеон получил у Креза разрешение взять из его сокровищницы столько золота, сколько он будет в состоянии унести с собой. Находчивый грек надел на себя самые широкие одежды и самые большие башмаки из всех, какие мог найти. Наполнив одежду и обувь золотым песком, он насыпал золото в волосы и набрал его в рот. В таком виде он вышел, похожий, как говорит Геродот, на кого угодно, но только не на человека. Увидев его, Крез весело рассмеялся и подарил ему еще такое же количество золота. Можно было бы подумать, что Геродот ввел этот рассказ специально, чтобы опорочить Алкмеонидов, но это не так. В действительности он с большой симпатией относится к этому роду. Смех, который должен был вызвать у читателей его рассказ, мог быть только смехом сочувствия. Недаром Геродот заканчивает новеллу типичным, в греческом понимании, хэппи эндом: «Так разбогател этот дом, а Алкмеон, выкормив четверку коней, одержал победу на олимпийских играх». В числе удачливых и ловкачей, о которых с восторгом повествует историк, мы видим и его знаменитую соотечественницу, карийскую царицу и правительницу Галикарнаса Артемисию. Геродот, буквально захлебываясь, рассказывает о том, как замечательно вела себя эта дама в горестный для персов день Саламинской битвы (см. VIII, 87–88). В эту же славную компанию знаменитых хитрецов Геродот включает и Фемистокла. Весь цикл историй, связанных с его именем, построен по образцу рассказов о ловком обманщике, который умеет найти выход из любого тяжелого положения. Все в один голос называют его «мудрейшим» (σοφώτατος) из эллинов. Кстати, самому Фемистоклу принадлежит, если верить Геродоту, одно весьма примечательное суждение как раз на этот счет. «Здравые замыслы людей обычно удаются, — говорит герой Саламина, — если же замыслы не являются здравыми, то и божество не хочет способствовать человеческим планам» (VIII, 60). Этим историк, по-видимому, хотел сказать, что все, вообще говоря, находится «в руце божией», но при этом человеческий разум обладает известной автономией, и поэтому любое самое дерзкое решение, принятое мудро и с пониманием обстоятельств, будет санкционировано богами.

Итак, в своих взглядах на движущие силы исторического процесса так же, как и в своих представлениях о мире в целом, Геродот остается типичным плюралистом. Его сознание компромиссно и без какой-либо логической последовательности соединяет в себе множество разнородных и противоречивых воззрений. Некоторые из этих воззрений коренятся в религиозном сознании историка и его современников, другие прямо с этим сознанием не связаны и тяготеют скорее к рационалистическим веяниям эпохи (таково, например, типичное для Геродота убеждение в том, что человек сам есть кузнец собственного счастья). Отсюда крайняя пестрота, можно сказать, мозаичность самой картины исторического процесса в изображении «отца истории». В ней нет логики, нет общего плана или какой-то большой идеи, которая пронизывала бы все сочинение Геродота от начала и до конца.

Некоторые западные авторы считают, что такой идеей была концепция извечной вражды между Западом и Востоком, между греками и варварами, якобы лежащая в основе всего труда Геродота. Впервые эта мысль была высказана Μ. Поленцем еще в 1932 г. Согласно Поленцу, Геродот видел в греко-персидских войнах фатально предопределенное столкновение двух изначально враждующих рас. Греки и персы противостоят друг другу, в его понимании, как два враждебных мира, две цивилизации, основанные на полярно противоположных принципах (на одном полюсе — рабство, на другом — свобода, на одном — деспотия, на другом — народоправие, на одном — необузданная гордыня, на другом — умеренность и благоразумие).

При внимательном знакомстве с трудом Геродота теория Поленца не выдерживает критики. Нигде в «Истории» мы не находим ничего похожего на чувство расовой вражды или расового превосходства греков над варварами. Напротив, Геродот охотно замечает и даже подчеркивает все то положительное, что ему удается найти в обычаях и нравах чужих народов (филобарбарос — Плутарх). Так, он с восхищением отзывается о том, как персы воспитывают своих детей. Благодаря хорошему воспитанию у них не было ни одного случая, когда кто-нибудь убил бы своего отца или свою мать. У греков такое случается довольно часто. «Мудрейшим» называет Геродот вавилонский обычай продажи невест с аукциона (I, 196). Очень хвалит он и другой обычай этого народа: выносить на площадь всех больных с тем, чтобы прохожие могли давать им советы, как избавиться от недуга.

Мудрость Востока Геродот даже склонен преувеличивать. Восток для него — колыбель всей человеческой культуры. Многие греческие обычаи и культы он считает заимствованными у народов Востока. Особенно большое значение придает он египетскому влиянию на греков. Египтяне были наставниками греков во всех важнейших религиозных делах. Египетского происхождения 12 олимпийских богов, а также Геракл и Дионис. Имена почти всех прочих богов перешли в Грецию либо из Египта, либо от других варваров. У египтян эти имена туземные и имеют свой смысл, у греков — заимствованные. Оттуда же идут оракулы, жертвоприношения, торжественные процессии, даже обычай женских воплей на похоронах. Египетскими изобретениями Геродот считает геометрию, солнечный календарь. Многие греческие герои — восточного происхождения: Персей — ассириец, Гераклиды — египтяне, афинский род Гефиреев, к которому принадлежали тираноубийцы Гармодий и Аристогитон, происходит из Финикии.

С нескрываемой симпатией относится Геродот и к главным противникам греков — персам, изображая их как мужественный, справедливый и преданный своим обычаям народ. Вообще приверженность к своим обычаям, какими бы странными и дикими ни казались они со стороны, представляется историку чертой, достойной всяческой похвалы. Но и пренебрежение к обычаям другого народа заслуживает, в его глазах, самого резкого осуждения. «Каждому — свое», — вот правило житейской мудрости, которого Геродот довольно последовательно придерживается в своей книге. В этом отношении весьма показателен один эпизод, который мы встречаем в III книге «Истории» (гл. 38). Развивая эту мысль, Геродот приходит к тому выводу, что каждый народ заслуживает той формы правления, которая существует у него испокон веков, и должен строго ее придерживаться. С другой стороны, навязывать свои обычаи и свой государственный строй другим народам в его глазах — преступление против божеских и человеческих законов. То, что хорошо для персов и других обитателей Азии, привыкших считать себя рабами своих царей, плохо для эллинов, искони привыкших к свободе. Следуя этой логике, Геродот завершает дискуссию трех знатных персов о наилучшей форме правления в одном из известных эпизодов III книги признанием справедливости доводов Дария в пользу монархического строя, хотя отсюда отнюдь не следует, что он и сам был приверженцем монархии.

Демократия характеризуется одним из участников спора Мегабизом как «владычество необузданной черни» (III, 81). Однако у Геродота можно найти и совсем иную оценку той же формы правления. Рассказав о том, как афиняне после изгнания тиранов и установления демократического строя разгромили объединенные силы беотийско-халкидской коалиции, историк замечает (V, 78): «Ясно, что равноправие для народа... — драгоценное достояние. Ведь пока афиняне были под властью тиранов, они не могли одолеть на войне ни одного из своих соседей. А теперь, освободившись от тирании, они заняли безусловно первенствующее положение...»

Исходя из принципа «каждому — свое», Геродот оценивает и ход греко-персидских войн. Ответственность за начало войны он возлагает в конечном счете на персов. Вину Дария I и особенно Ксеркса он видит в том, что они, покинув принадлежавшую им территорию Азии, попытались наложить на свободных эллинов ярмо своей деспотии. Но и эллины, в его глазах, тоже не безгрешны. Ионийцы, восставшие против власти персидского царя, поступили безрассудно: волею судеб они оказались на чужой земле, в Азии, где традиционной формой правления была царская деспотия, и, следовательно, должны были безропотно подчиняться местным обычаям. Ионийское восстание Геродот изображает без особого сочувствия и скорее видит в нем цепь необдуманных поступков и политических интриг. Вожди восстания — Аристагор и Гистиэй — представлены им как политические интриганы и авантюристы, не заслуживающие доброго слова. Величайшее безрассудство совершили и афиняне, послав на помощь ионийцам эскадру из 20 кораблей: этим они навлекли на себя гнев Дария и, как замечает историк: «Положили начало бесчисленным бедам как для эллинов, так и для варваров».

Но даже и там, где Геродот переходит к повествованию об освободительной борьбе греков против персидского нашествия, мы не находим в его рассказе ничего похожего на патриотическое воодушевление или сознание какого-то расового превосходства эллинов над варварами. Много внимания (даже чересчур много, как казалось позднейшим хулителям Геродота) он уделяет разобщенности греческих государств и всего греческого народа перед лицом персидской угрозы, фактам измены и предательства как отдельных лиц, так и целых племен и городов, всевозможным распрям и склокам, происходившим в греческом лагере во время войны с персами. Вот как описываются, например, настроения, царившие в Греции перед походом Ксеркса: «Давшие персам землю и воду, были вполне спокойны, зная, что персы не сделают им ничего дурного... те же, которые не дали им земли и воды, были в большом страхе, ибо народ в этих городах не желал участвовать в войне и был ревностным сторонником персов». Геродот не без издевки отмечает, что многие из государств, примкнувших к антиперсидской коалиции, руководствовались при этом отнюдь не высокими патриотическими чувствами, а только стремились насолить своим соседям, державшимся проперсидской ориентации. Так, фокидяне сражались на стороне греков, чтобы сделать назло фессалийцам — своим давним врагам. Аргивяне, напротив, «предпочли покориться варварам, нежели уступить лакедемонянам».

С ядовитой усмешкой Геродот фиксирует в своем сочинении многочисленные примеры человеческой низости, трусости и тщеславия, проявившихся в связи с тяжелыми бедствиями, обрушившимися на Элладу. Так, не упускает он случая, чтобы поведать о трусливом и предательском поведении коринфского военачальника Адиманта во время Саламинского сражения. Уже при Артемисии он собирался бежать с поля боя, и Фемистоклу пришлось дать ему взятку, чтобы удержать его на месте. При Саламине он все-таки бежал, увлекая за собой всю коринфскую эскадру (см. VIII, 94). Эпизоды такого рода, а их можно собрать довольно много, дают повод для прямых обвинений Геродота в сознательном искажении фактов с клеветнической целью. Рассказывая о Платейской битве 479 г., историк опять-таки не без ехидства отмечает, что, хотя в сражении на стороне греков участвовали только три государства (афиняне, спартанцы и тегеаты), остальные греки «устыдившись своего безучастия в решительной битве, насыпали, чтобы обмануть потомство, пустые надгробные курганы».

Все эти разоблачения были оценены позднейшими, в основном патриотически настроенными греческими историками как злобная клевета и очернение того великого подвига, который был совершен эллинами в суровую годину мидийских войн. Плутарх написал специальный трактат «О злокозненности Геродота», в котором доказывал, что он намеренно, со злым умыслом оклеветал почти всех греческих героев этой славной эпохи. В числе прочих Плутарх ссылается для доказательства своего утверждения также и на историю с Адимантом. Адимант был, по его словам, человеком величайшей доблести. После смерти он удостоился эпитафии, в которой было сказано, что за его подвиги ему был дарован «венок свободы от всей Эллады». Геродот нарочно представил его в своем сочинении жалким трусом, чтобы тем самым принизить коринфян и угодить афинянам. Еще больший гнев Плутарха вызывает разоблачение Геродотом предательской роли фиванцев и вообще беотийцев (напомню, что Плутарх и сам был беотийцем, и слова историка о том, что «фиванцы всей душой были преданы персам», не могли не ранить его самолюбие). Завершая свои нападки на «отца истории», Плутарх признает его человеком крайне злонравным, а главное, плохим патриотом своего отечества.

В действительности дело здесь, конечно, не в дурном и злокозненном характере Геродота и не в отсутствии у него патриотических чувств. Нельзя забывать о том (мне уже и раньше приходилось обращать на это ваше внимание), что по своим взглядам и психологии Геродот был подлинным сыном своего времени. Никакого общегреческого патриотизма или того, что принято называть теперь панэллинской идеей, в то время, когда создавалась «История», еще не существовало. Поэтому мы не находим этой идеи и в сочинении Геродота. Греческий мир представлен историком таким, каким он и был в действительности — разрозненным, разобщенным конгломератом, состоящим из множества самостоятельных карликовых государств — полисов. Отсюда не следует, однако, что чувство любви к родине вообще неведомо Геродоту. Патриотизм, несомненно, был в его характере. Но это был патриотизм особого рода — узкий полисный патриотизм, выражавшийся в любви историка к своему родному городу Галикарнасу. В некоторых местах «Истории» галикарнасский патриотизм Геродота проявляется достаточно ярко и выпукло. Примером может служить уже упоминавшийся рассказ о подвигах карийской царицы Артемисии. Геродот с видимым восхищением и гордостью повествует об этой выдающейся женщине, несмотря на то, что она участвовала в беззаконном и грабительском нашествии персов на Элладу. Восхищение историка перед Артемисией так велико, что он впадает здесь даже в известное преувеличение. По его словам, греки считали карийскую царицу едва ли не самым страшным своим врагом и «тому, кто доставит ее живой или мертвой, назначили награду в 10 тыс. драхм, ибо их возмущало, что женщина идет войной на Афины».

Если не обращать внимания на то, что сам Геродот называет себя в самом начале своей книги «Галикарнасцем», очевидно, желая тем самым показать, что память о родном городе была еще жива в его сердце, его мировоззрение может быть определено как типично космополитическое. Как киплинговская кошка, гуляющая сама по себе, он, видимо, так и не сумел привязаться по-настоящему ни к одному из тех городов или стран, которые ему довелось посетить за его наполненную бесконечными скитаниями жизнь. Как греки, так и варвары, вместе взятые, в целом были ему глубоко безразличны. И уже поэтому ему не могла придти в голову нелепая мысль о том, чтобы отдать решительное предпочтение одной из двух противоборствующих сторон, возвысить ее за счет принижения другой, как это делали обычно почти все историки, писавшие о войнах в более поздние времена (тот же Плутарх или Тит Ливий).

Как указывал С. Я. Лурье, в своей оценке греко-персидских войн Геродот стоит в основном на точке зрения тех малоазиатских греков, которые давно уже успели смириться с персидским владычеством и находили его не слишком для себя обременительным, а в экономическом отношении даже и весьма выгодным. Можно полагать, что эти азиатские греки, жившие под властью персов и от персов же получавшие значительную часть информации о происходивших тогда событиях, воспринимали эти события совсем не так, как греки Балканского полуострова. Им были хорошо известны колоссальные размеры и ресурсы Персидской державы. Поэтому они понимали, что неудачи Ксеркса под Саламином и при Платеях не могли так страшно потрясти его, как это изображает Эсхил в «Персах». По-видимому, взгляды такого рода, усвоенные Геродотом еще в ранней юности, не были изжиты им и в самом преклонном возрасте. Несмотря на то, что его мировоззрение претерпело известную эволюцию в течение его жизни, в целом оно продолжало сохранять свою изначальную ионийскую окраску.

Как всякий космополит, Геродот легко приспосабливался к настроениям и взглядам тех людей, с которыми сводила его судьба и у которых ему удавалось найти хотя бы временный приют. А так как наиболее тесными и длительными были связи историка с демократическими Афинами, идеология правящих кругов этого государства и прежде всего взгляды Перикла, тогдашнего вождя афинской демократии, должны были оказать на него известное влияние. Кое-где Геродот явно старается подладиться к своим покровителям, оценивая события определенно с проафинской точки зрения. Настоящий панегирик афинянам, которых историк объявляет «подлинными спасителями Эллады», заключает в себе 139 глава VII книги: «...Ибо ход событий зависел исключительно от того, на чью сторону склонятся афиняне. Но так как афиняне выбрали свободу Эллады, то они вселили мужество к сопротивлению всем остальным эллинам... Не могли устрашить афинян даже грозные изречения дельфийского оракула и побудить их покинуть Элладу на произвол судьбы. Они спокойно стояли и мужественно ждали нападения врага на их землю». Плутарх прямо намекает на то, что именно за эти свои слова Геродот был награжден афинским правительством десятью талантами, что, вообще говоря, вполне вероятно, если только сама эта сумма не была сильно раздута молвой. Проафинскими симпатиями Геродота могут быть объяснены и его выпады против коринфян и фиванцев, которые, как известно, в годы, предшествующие Пелопоннесской войне, когда создавался труд Геродота, были злейшими врагами Афин и преданными союзниками Спарты.

И все же было бы ошибкой утверждать, что «отец истории» настолько проникся официозной афинской идеологией, что стал последовательным сторонником установленного Периклом демократического строя и пропагандистом идей так называемого афинского империализма, подчинив этим идеям всю свою историческую концепцию (такого мнения придерживался, например, Эд. Мейер).

В действительности в «Истории» можно найти сколько угодно сообщений, которые (это было отмечено уже Плутархом) никак не могли придтись по вкусу афинскому правительству, например указание на безрассудность его действий во время ионийского восстания. К тому же с панегириком Афинам в сочинении Геродота мирно соседствует самая откровенная апология Спарты. Государственный строй Спарты Геродот признает прекрасным, едва ли не самым лучшим во всей Греции. В связи с этим он довольно подробно останавливается в I книге на вопросе о законодательстве Ликурга (самое первое во всей греческой историографии сообщение об этой загадочной личности).

Наглядно преимущества спартанского государственного строя были продемонстрированы Геродотом в рассказе о Фермопильском сражении, являющемся кульминацией его повествования в VII книге «Истории».

Геродот явно хочет внушить здесь читателю, что спартанцы представляют собой какую-то особую породу людей, отличающуюся от всех прочих как эллинов, так и варваров. Именно поэтому они решились бросить вызов самому Ксерксу и его неисчислимой армии, заняв небольшими силами узкий горный проход, через который должна была пройти персидская орда. Геродот великолепно передает спокойное мужество спартанцев, готовящихся к битве в ущелье, и замешательство персидского владыки перед лицом столь неожиданного для него отпора (см. VII, 208–209). По контрасту с героическим поведением трехсот воинов Леонида особенно отвратительной выглядит трусость отряда фиванцев во главе с Леонтиадом, которые хотя и сдались персам, но получили достойное воздаяние за свою измену и были частью перебиты, частью же заклеймлены как беглые рабы.

Своим рассказом о Фермопильском сражении Геродот, несомненно, сделал очень много для прославления Спарты и способствовал широкому распространению в Греции так называемой спартанской легенды.

Однако и в своем отношении к Спарте, как и в отношении к Афинам, историк не проявляет должной последовательности и в отдельных случаях позволяет себе такие высказывания, которые могли лишь опорочить спартанцев в глазах его читателей. Несколько раз отмечается в последних книгах «Истории» крайняя медлительность спартанцев, их нежелание придти на помощь своим союзникам. К Фермопилам они прислали так мало людей лишь потому, что основная часть армии участвовала в это время в праздновании Карней. Еще раньше спартанцы опоздали придти на помощь афинянам при Марафоне опять-таки потому, что их удерживали какие-то религиозные дела. Перед битвой при Платеях они снова долго оттягивали выступление, ссылаясь на этот раз на празднование Гиакинфий. Настойчивое повторение одной и той же, причем достаточно вздорной, мотивировки должно было зародить в душе читателя искру сомнения в искренности спартанцев. По крайней мере в одном случае Геродот прямо намекает на двуличие спартанцев: во время Платейской битвы афиняне проявляют большую осторожность, зная «каковы души лакедемонян — они всегда говорят одно, а думают другое». Даже общепризнанный героизм спартанских воинов кое-где ставится историком под сомнение. Правда, делает он это довольно осторожно с помощью косвенных намеков. Говоря о той же битве при Платеях, он как бы вскользь замечает, что в мужестве и силе персы нисколько не уступали грекам. Но они были неопытны в военном деле, а самое главное, у них не было тяжелого вооружения, которым были снаряжены греческие гоплиты. Ясно, что профессиональным, хорошо тренированным солдатам, какими были те же спартанцы, не требовалось особого труда, чтобы справиться с толпой недисциплинированных, плохо вооруженных варваров.

Можно предположить, что, начиная свой труд, Геродот предназначал его для самой широкой, поистине всеэллинской читательской аудитории, и уже в силу этого хотел сделать его по возможности свободным от политических пристрастий, чтобы все увидели, что сам историк стоит выше интересов отдельных государств или партий и каждому воздает по заслугам. Именно поэтому Геродот считает нужным сообщать все, что ему удалось узнать о том или ином событии, хотя тут же добавляет, что верить всему, что говорят, он не обязан. Реализовать свой замысел в полной мере историк так и не сумел. Политическая «злоба дня» нет-нет да и проскользнет в его размеренном повествовании, то в виде панегирика афинянам или спартанцам, то в злобном выпаде против какого-нибудь из их врагов. Однако, если сравнить рассказ Геродота с тем, что писали об этой же эпохе и этих же событиях другие, более поздние авторы (хотя бы тот же Плутарх), преимущества метода «отца истории» становятся очевидными. Созданная им картина эпохи персидских войн отличается гораздо большей широтой, наполненностью фактами и в конечном счете более объективна. Правда, объективизм Геродота особого рода. Он обусловлен не столько субъективным намерением историка (его желанием быть правдивым, хотя такое желание у него, несомненно, было), сколько его особой, можно сказать, надпартийной позицией, т. е. тем, что он не был сколько-нибудь прочно связан ни с одним из государств, участвовавших в войне, и мог следить за ее ходом как сторонний наблюдатель. Кроме того, свою роль здесь сыграла и уже неоднократно отмечавшаяся словоохотливость великого историка. Если даже он и пытается кое-где подольститься к таким влиятельным государствам, как Афины или Спарта, то делал это недостаточно обдуманно и последовательно и спустя несколько страниц мог проговориться и поведать читателям что-нибудь такое, что никак не могло придтись по вкусу его афинским или спартанским читателям.

Можно сказать, что неуправляемый поток информации, подхватив историка, нередко заносил его туда, куда он вовсе не стремился.

Дать однозначную оценку книге Геродота довольно трудно. Настолько сложное и противоречивое это явление, настолько зыбкими кажутся грани, отделяющие достоинства историка от его недостатков. Если приглядеться внимательнее, одно постоянно переходит в другое: широта взглядов и беспристрастие Геродота нередко оборачиваются беспринципностью, отсутствием твердых убеждений, живость и занимательность рассказа переходят в болтливость и анекдотизм. Отсюда крайняя противоречивость суждений о Геродоте как в античную эпоху, так и в Новое время. В древности за Геродотом довольно прочно закрепилась репутация лжеца. Серьезные историки, представители академической науки смотрели на него свысока как на поставщика чуть ли не бульварного чтива для не слишком разборчивых читателей (ср. Пикуль). Первым бросил в него свой камень Фукидид: пренебрежительно отзываясь во введении к своей «Истории» о всей пестрой и разнокалиберной толпе логографов, он явно метил и в Геродота. С прямыми обвинениями в сознательном искажении истины обрушился на Геродота уже в IV в. Ктесий, сам, кстати, не отличавшийся особенной правдивостью. «Мифологом» называл его Аристотель. Впоследствии Авл Геллий перевел это прозвище на латынь, и Геродот стал homo fabulator. Страбон считал, что даже такие древние поэты, как Гомер и Гесиод, заслуживают большего доверия, нежели Геродот. Цицерон, хотя и окрестил Геродота «отцом истории», находил невыносимым пристрастие этого историка к басням и сказкам. О антигеродотовском трактате Плутарха мы уже говорили, Лукиан на закате античной эпохи отправил Геродота в преисподнюю вместе с его врагом Ктесием.

В Новое время также не было недостатка в хулителях и гонителях Геродота. Его сравнивали с Марко Поло и другими средневековыми рассказчиками небылиц. Обвиняли в плагиате у других историков (главным образом у Гекатея), в «вопиющей недобросовестности» (Сэйс), в тенденциозных искажениях исторической истины в интересах Афин, Дельфийского оракула или каких-нибудь других влиятельных политических сил. Конечно, нельзя признать эти обвинения совершенно беспочвенными и на этом основании просто отмахнуться от них. Выше мы уже имели возможность убедиться во многих прегрешениях «отца истории»: в его наивности, легковерии, иногда в сознательном и недобросовестном отступлении от истины (трудно согласиться с одним из рьяных почитателей и заступников Геродота А. Боннаром, который писал: «Никакие ученые труды, подвергавшие Геродота не только строгой, но порой и подозрительной критике, никогда не смогли уличить его во лжи. Это очень честный человек с пылким воображением, но безупречно правдивый». Конечно, о безупречной правдивости Геродота можно говорить лишь с большой натяжкой, игнорируя некоторые совершенно очевидные факты).

Но при всех своих недостатках Геродот был от природы наделен и одной, безусловно, симпатичной чертой. Этой чертой была его любознательность. Именно она гоняла его по свету в поисках еще невиданных и неслыханных чудес, в поисках исторических свидетельств. Она наполняла его записные книжки пестрой и противоречивой информацией, которую он затем, по-видимому, без сколько-нибудь серьезного разбирательства переносил в свое сочинение. Геродот представляет собой ярко выраженный тип ученого энтузиаста, стремившегося знать все обо всем, и уже одно это делает его фигуру в высшей степени привлекательной для нас.

Как мы уже говорили, Геродот не может считаться сколько-нибудь интересным и оригинальным мыслителем. Его религиозно-философские взгляды предельно банальны и к тому же страшно противоречивы и непоследовательны. У него нет своей особой точки зрения на исторический процесс. Он не ищет в истории никаких закономерностей, довольствуясь частными поверхностными наблюдениями. Интересы Геродота лежат всецело в плоскости истории событийной или прагматической. Его интересуют только факты и ничего больше. Однако в этой весьма ограниченной области исторического исследования Геродот был в полном смысле слова первопроходцем и сумел сделать очень много. Ему принадлежит бесспорная заслуга реконструкции целого большого периода истории Греции и стран Востока (по крайней мере, с середины VI до 70-х годов V в.). Как бы мы ни относились к этой реконструкции, как бы ни пытались оторваться от нее, она была и остается основой соответствующих разделов в любом современном курсе греческой или восточной истории. Без Геродота нам не обойтись.

При всех своих слабостях и недостатках Геродот был, бесспорно, наделен настоящим чутьем историка. Он остро чувствовал драматизм, напряженность исторического процесса, еще не понимая толком, что скрывается за этим драматизмом. Именно это чувство позволило ему написать увлекательную художественную книгу, которая, что бы там ни говорили ученые педанты вроде Аристотеля, несомненно, пользовалась большой популярностью среди широкой читающей публики. Только благодаря этому она дошла до нашего времени, пережив всю остальную историческую литературу, кроме Фукидида, в том числе и труды логографов. Даже враги Геродота признавали очарование присущей ему литературной манеры, считая его замечательным рассказчиком. Так, Плутарх считает нужным предупредить читателя, чтобы он не слишком поддавался этому очарованию: «Что же можно сказать после этого? Геродот ловко умеет писать и речь его приятна; его рассказы очаровательны, производят сильное впечатление и изящны. “Речь же он, точно певец преискусный, ведет” (Гомер). Ну, о высоком искусстве, пожалуй, говорить не приходится, но как-никак его речь мелодична и отделанна. Вот это-то, конечно, очаровывает и привлекает к себе всех. Однако его клеветы и злоречия надо остерегаться, как ядовитого червя на розе — они скрыты за тонкими и лощеными оборотами». Действительно, Геродот добивается в своей книге большого художественного эффекта и делает это с помощью той своеобразной манеры повествования, о которой мы уже говорили прежде. Извилистая нить его рассказа заключает в себе огромное богатство литературных и фольклорных жанров, что само по себе предполагает и большое разнообразие стиля. Одним языком написаны λόγοι — новеллы Геродота (их отличают характерные приметы народной сказки: повторения, несколько замедленный темп повествования, широкое использование прямой речи), стиль собственно исторического рассказа — уже другой, более сдержанный. Все это создает приятное разнообразие для слуха и делает чтение «Истории» увлекательным, а подчас и захватывающим занятием. Интересно, что при таком смешении разных стилей в рамках одного литературного произведения Геродот удачно избегает эклектизма и безвкусицы, как это умели делать, например, афинские скульпторы V в., которые иногда в одной и той же фигуре смело сочетают две разные манеры (архаически трактованная голова и свободная живая обработка торса и ног — наблюдение Ф. И. Мищенко).

Все, что мы знаем о Геродоте, позволяет видеть в нем воплощение детства античной исторической науки с его наивностью, любознательностью, нежеланием считаться с законами логики и умением соединять, казалось бы, несоединимые вещи. Но за детством внезапно и как будто без всякой переходной ступени (того, что можно было бы назвать юностью) наступает зрелость античной историографии, воплотившаяся в грандиозной фигуре Фукидида.

В центре наших семинарских занятий хотелось бы поставить одну основную проблему, на мой взгляд, достаточно важную и интересную. На нее указывает и придуманное мною название «История и миф». Разговор у нас будет идти главным образом о взаимоотношении и взаимодействии греческой мифологии с греческой исторической, или точнее, историко-философской мыслью.

Проблему эту я хотел бы рассмотреть в ее двух основных аспектах: 1) с точки зрения зависимости истории и философии от мифологии и 2) с точки зрения переработки и переосмысления мифа в историко-философской литературе V–IV вв. Я сознательно опускаю вводную часть семинара, заключающую в себе общую постановку проблемы взаимоотношения истории и мифа и ее общее же рассмотрение, так как мы сильно ограничены временем и мне не хотелось бы повторятся: в своем курсе источниковедения, который ваша группа прослушала в прошлом семестре, я достаточно подробно говорил о том влиянии, которое мифологическая традиция оказала на греческую историографию в период ее становления, и теперь мне, да, я думаю, и вам, нет особой надобности снова возвращаться к этому вопросу. Поэтому с самого начала мы займемся более конкретными сюжетами.

Непосредственным предметом наших занятий будут произведения двух хорошо вам известных авторов — Фукидида и Платона. В этом семестре мы будем читать и разбирать так называемую Археологию, т. е. первые главы первой книги «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида. В следующем семестре я хотел бы предложить вашему вниманию избранные отрывки из двух диалогов Платона «Тимей» и «Критий», заключающие в себе широко известный миф об Атлантиде.

Почему из всей греческой литературы классического периода избраны именно эти два автора и именно эти их сочинения? В своем выборе я исходил из того, что Фукидид и Платон в их отношении к мифологии, как, впрочем, конечно, и во многом другом, представляют собой две полярные противоположности, вследствие чего их сравнение между собой, а оно также входит в программу наших занятий, может оказаться особенно интересным. Единственная точка, в которой взгляды Фукидида совпадают со взглядами Платона, это, пожалуй, то, что оба они были убеждены в правдивости мифологической традиции, т. е. в том, что в основе мифа всегда лежит исторический факт. Однако сразу же вслед за этим перекрестком их пути резко расходятся. Для Фукидида свидетельство мифа — первый шаг к реконструкции реального прошлого — того, что когда-то происходило в действительности. Для Платона древний миф — лишь толчок к созданию нового мифа, который будет лучше и совершенней древнего, поскольку он будет одухотворен высокой мыслью, божественным наитием, осенившим самого философа.

В понимании Фукидида, мифы заключают в себе слишком много лишнего материала (это объясняется болтливостью и легкомыслием их авторов, которые были поэтами и еще не знали, что такое настоящая серьезная история). Исходя из этого великий историк оставляет за собой право безжалостного сокращения древних преданий, выбрасывая из них всю фантастику, весь авантюрный элемент, т. е. то, в чем и заключалась их главная прелесть, и таким образом вылущивает из каждого мифа какой-нибудь один необходимый ему факт чаще всего самого прозаического свойства. Итак, Фукидид видит в мифе прежде всего источник исторической информации. Его подход к мифологии чисто научный, исследовательский.

В творчестве Платона миф играет роль скорее раздражителя. Он подстегивает воображение философа своей неполнотой, несовершенством, незаконченностью. Древние, в его понимании, знали слишком мало о действительно важных вещах, да и то, что знали, не умели как следует изложить, не обладая необходимой для этого мудростью и искусством. Поэтому мифы нуждаются не в сокращении, как считал Фукидид, а, наоборот, в расширении и дополнении, которым не может не сопутствовать также и переосмысление их основного содержания. Из обломков древних сказаний Платон сооружает, таким образом, свою собственную мифологическую систему, облекая в мифологическую форму свое философское учение, свои мечты и идеалы. Особый интерес представляют те мифы Платона, которые связаны с его утопическими проектами идеального общественного устройства. Миф об Атлантиде самый известный и, пожалуй, наиболее интересный среди них. Как известно, Платон, по-видимому, сознательно придал этому мифу историческую, или вернее, квазиисторическую форму (впрочем, многие до сих пор видят в нем чудом сохранившийся фрагмент реальной истории).

Это обстоятельство дает хороший повод для сравнения исторической части «Тимея» и «Крития» с фукидидовской «Археологией». В обоих случаях авторы обращаются к глубочайшей древности, о которой сохранились лишь глухие и неясные предания. Но обращение это вызвано прямо противоположными мотивами и, естественно, ведет к прямо противоположным результатам.

«Археология» Фукидида служит примером научного освоения мифологической традиции. Миф здесь становится материалом, пользуясь которым историк восстанавливает картину прошлого, стремясь прежде всего к возможно большей точности этой картины, ее близости к оригиналу. Прямо противоположной цели служит миф в творчестве Платона — величайшего из греческих философов классической эпохи (ил. 49).

Древние предания о богах и героях включаются здесь в сложную систему идеалистической философии, становятся ее опорой, ее краеугольными камнями и таким образом участвуют в создании отнюдь не научной, но фантастической и, следовательно, искаженной картины мира. При этом Платон редко использует мифы в их первоначальном, так сказать, каноническом виде, в котором их из поколения в поколение передавали народные сказители. Чаще всего он их переделывает на свой лад, произвольно меняя и сюжет, и характеристики действующих лиц, и, главное, саму идею мифа. В результате такой переработки на базе старого сказания возникает совершенно новый миф, наполненный новым философским содержанием. Во все это Платон вкладывает, пожалуй, не меньше рационализма, чем Фукидид в свои исторические изыскания. Только рационализм его направлен совсем в другую сторону. Фукидид ищет то, что было когда-то или по крайней мере могло быть в действительности. Платон силой своего могучего разума создает то, чего никогда не было и не могло быть, но что, в его понимании, должно было бы быть.

Итак, миф служит для Платона средством разъяснения и пропаганды его философских идей. Только миф, несущий на себе солидную идейную нагрузку, миф, являющийся орудием философского просвещения, может быть полезен.

Слухи об Атлантиде очень скоро стали достоянием всеобщей молвы и, уже оторвавшись от материнского лона платоновского творчества, продолжали, как говорится, носиться в воздухе на протяжении всего периода поздней античности и затем эпохи средневековья. На карте мира, составленной итальянским географом Тосканелли дель Поццо около 1475 г. (этой картой, по преданию, пользовался Христофор Колумб, готовясь к своему знаменитому плаванию через океан), все пространство к западу от побережий Европы и Африки заполнено множеством больших и малых островов, среди которых есть и остров Антиллия (возможно, искаженная форма названия Атлантиды). Не подлежит сомнению, что ранние плавания испанских и португальских моряков в Атлантике в значительной мере стимулировались слухами о лежащих в океане остатках затонувшего материка. Используя эти острова и архипелаги как путеводную нить, можно было рассчитывать добраться до противолежащего материка, в котором, с тех пор как в сознании европейских мореплавателей утвердилась мысль о шарообразности Земли, все хотели видеть Индию. Как остроумно заметил уже в наше время английский исследователь античной географии Томсон[22], «Платон, сам не подозревая об этом, открыл Америку задолго до того, как она была открыта в действительности».

Казалось бы, эпоха великих географических открытий, очистившая воды Атлантики от множества выдуманных античными и средневековыми географами архипелагов, должна была раз и навсегда покончить с разговорами о затонувшем материке. Однако в действительности этого не произошло. Напротив, чем меньше оставалось на поверхности океана предполагаемых следов Атлантиды, тем больше становилось людей, убежденных в том, что она все-таки существовала и остатки ее цивилизации до сих пор покоятся на морском дне. Уже в течение XVI–XVIII вв. вышло огромное количество всевозможной литературы, посвященной этой загадке мировой истории. Кто только ни занимался поисками Атлантиды и где только ни обнаруживали ее следов.

Большой вклад в атлантологию внесли представители разного рода оккультных наук, от так называемых розенкрейцеров до теософов. Некоторые из них сумели вступить в прямой контакт с душами давно умерших египетских жрецов, возможно, тех самых, с которыми когда-то беседовал в Саисе Солон, и от них получили самую достоверную информацию об истории и цивилизации атлантов.

Еще в 1530 г. итальянский гуманист Джироламо Фракастро высказал мысль о том, что туземные культуры индейцев Центральной Америки представляют собой западные ответвления цивилизации атлантов. Афанасий Кирхер, известный ученый XVII в., опубликовал в своей книге «Подземный мир» карту Атлантиды, определив ее местоположение по трем архипелагам: островам Зеленого Мыса, Канарским и Азорским островам, которые, в его понимании, были остатками горных цепей затопленного материка. Через десять лет после Кирхера швед Рудбек отыскал следы Атлантиды в Скандинавии, объявив ее столицей шведский город Упсалу. Француз Сансон, со своей стороны, с такой же легкостью обнаружил загадочную страну в Бразилии. Спустя сто лет другой француз аббат Бальи (близкий друг Вольтера) объявил, что Атлантиду следует искать за Полярным кругом в р-не Шпицбергена. Когда-то климат в этих местах был гораздо мягче, и здесь вполне могла развиться цивилизация, подобная атлантской. Когда наступило похолодание, жители Атлантиды покинули свой остров и вдоль побережья Северного Ледовитого океана добрались до устья Оби. Отсюда этот «просвещенный народ, первый изобретатель наук и наставник рода человеческого» двинулся в Сибирь, Монголию, а затем в Индию, Китай, Египет и Палестину, неся человечеству светоч знания. В конце XVIII в. великий французский натуралист Бюффон указывал на два маленьких островка у побережья Южной Африки: остров Вознесения и остров Св. Елены как на остатки Атлантиды. А другой соотечественник Бюффона Кадэ утверждал, что обломками Атлантиды могут быть только острова Северной Атлантики. Множество курьезных гипотез касательно местоположения Атлантиды было выдвинуто и в XIX–XX вв. Англичанин Фесседен помещал атлантов на Кавказе[23].

Оккультисты ввели в оборот много новых источников по истории Атлантиды, никому ранее не известных. Так, Елена Петровна Блаватская, одна из основательниц теософского учения, узнала много нового и интересного о цивилизации атлантов из некоей книги «Дзян», существовавшей лишь в двух экземплярах, один из которых хранился в каком-то тибетском монастыре, другой в Ватиканской библиотеке. Ей удалось прочесть таинственную книгу лишь с помощью ясновидения. Еще один важный источник, открытый теософами, так называемый Кодекс Троано — хранящаяся в Мадриде рукопись на языке древних майя. Этот текст был переведен и опубликован в 1895 г. французом Ле Плонжоном. Если верить переводу Ле Плонжона, неизвестные авторы «Кодекса» описали трагическую гибель континента Му, который так же, как и Атлантида, исчез в результате страшной катастрофы, унеся вместе с собой 64 млн человеческих жизней. Нетрудно догадаться, что это был взгляд на ту же Атлантиду, но уже с другого американского берега. Появилось свидетельство, которого так не хватало всем, кто верил в родство древнейших культур Мезоамерики и Египта через посредство цивилизации атлантов. Впоследствии, когда «Кодекс Троано» удалось наконец прочесть по-настощему, он оказался всего лишь ритуальным календарем, не имеющим абсолютно никакого отношения ни к материку Му, ни к Атлантиде.

Создатели оккультной истории Атлантиды работали в тесном контакте с авторами бесчисленных фантастических романов, бравших свои сюжеты из той же сферы. Сейчас уже невозможно установить, кто под чьим влиянием находился: оккультисты под влиянием фантастов или наоборот. Скорее всего, идеи, использовавшиеся теми и другими, как говорится, носились в воздухе и могли считаться общим достоянием. Такова характерная в равной степени и для поклонников оккультных наук, и для писателей-фантастов тенденция изображать цивилизацию Атлантиды, предвосхитившей или даже превзошедшей многие важнейшие достижения современной науки. Атлантам приписывалась, например, заслуга создания реактивного двигателя. На своих сверхскоростных кораблях они будто бы совершали налеты на окружавшие их страны, приводя в ужас их полудикое суеверное население. Отсюда якобы ведут свое происхождение повсеместно бытующие мифы об огнедышащих змеях и драконах. Во время гибели Атлантиды часть атлантов сумела спастись, улетев на своих реактивных кораблях в Америку, Африку и даже на другие планеты. От этой легенды, по сути, один только шаг от пресловутой теории о вмешательстве инопланетян в развитие земных цивилизаций.

За свою многовековую историю предание об Атлантиде расплодило вокруг себя невероятное множество всевозможных фальшивок. О некоторых из них (сочиненной Блаватской книге «Дзян» и плонжоновском переводе «Кодекса Троано») я уже упоминал. Но, пожалуй, самым сенсационным из всех документов этого рода может считаться статья, опубликованная в 1912 г. в одной американской газете. Статья эта называлась «Как я нашел потерянную Атлантиду, источник всех цивилизаций» и была подписана неким Паулем Шлиманом, который рекомендовал себя читателям как внук знаменитого археолога, сын его сына Агамемнона. История, излагавшаяся в статье[24], смахивает на приключенческий роман самого низкого пошиба. В ней фигурирует тайное завещание великого археолога, в котором сообщалось о якобы сделанных им открытиях, еще более ошеломляющих, чем открытия в Трое и Микенах. Собственно, главные открытия были сделаны в той же Трое, но о них до поры до времени никто не знал. Среди предметов, составивших знаменитый клад Приама, Шлиман будто бы нашел бронзовую вазу с надписью, сделанной египетскими иероглифами: «От царя Хроноса из Атлантиды». В той же Трое будто бы была найдена еще и таблица, содержавшая текст древнеегипетского медицинского трактата с описанием операций по удалению катаракты и внутренних опухолей.

Еще один важный текст с упоминанием имени все того же таинственного царя Хроноса был будто бы прочитан Шлиманом на Львиных воротах в Микенах и т. д. в том же духе. Эта весьма незатейливо сработанная фальшивка вызвала в свое время немалый переполох и смятение умов. Но в конце концов даже и самые рьяные атлантоманы вынуждены были признать, что дело здесь нечисто, хотя сделали это не без боли сердечной. Уж больно соблазнительный был документ[25].

Своего пика атлантомания достигла на рубеже XIX–XX вв. Отчасти этому способствовали, несомненно, такие крупные археологические открытия, как раскопки Шлимана в Трое и Микенах, раскопки Эванса в Кноссе. В каждом из этих случаев как будто подтверждалась правота древних мифов, и в связи с этим крепла вера рьяных почитателей платоновского мифа в скрывающуюся за ним историческую реальность. Кроме того, сама духовная атмосфера рубежа веков, атмосфера предвоенного и предреволюционного времени была насквозь пронизана мистическими настроениями, ожиданием чего-то еще неслыханного и небывалого, каких-то таинственных, сверхъестественных событий, которым суждено изменить весь облик нашего мира или окончательно погубить его (эсхатология). Мечты о затерянных в океане материках, древних загадочных цивилизациях очень хорошо вписывались в это чередование отчасти тревожных, отчасти радостных ожиданий. Отсюда чрезвычайная популярность всевозможной полуфантастической или даже совсем фантастической литературы об Атлантиде, которая заполнила в это время книжные прилавки.

Крупнейшим специалистом в этой области и чуть ли не основателем атлантологии как особой отрасли науки был признан в это время американец Игнатиус Дбннелли. Его книга под броским названием «Атлантида: Допотопный мир» (Atlantis, the Antediluvian World), впервые опубликованная в Нью-Йорке в 1882 г., за семь лет выдержала восемнадцать изданий и была переведена на многие европейские языки[26]. Опираясь на информацию, взятую из диалогов Платона, Доннелли создал, по существу, совершенно новую, ошеломляющую теорию происхождения человеческой цивилизации. Ее родиной был, по его мнению, гигантский остров, расположенный в Атлантике как раз напротив входа в Средиземное море. Именно здесь зародились древнейшие религии человечества, в том числе поклонение солнцу, здесь была открыта технология обработки бронзы и железа, здесь же был изобретен первый алфавит, заимствованный затем финикийцами. Отсюда, с территории Атлантиды, разошлись по свету почти все главные человеческие расы, в том числе арийцы, семиты и туранцы. Древнейшей колонией атлантов был Египет, но они заселили также побережье Мексиканского залива, тихоокеанский берег Южной Америки, Прибалтику и Причерноморье, добрались даже до Каспия.

Воспоминания об Атлантиде сохранились в преданиях и мифах различных народов как память о прекрасной, навсегда утраченной прародине человечества. Сады Эдема и сады Гесперид, Елисейские поля, греческий Олимп и скандинавский Асгард — за всем этим стоит память об Атлантиде. С легкой руки Доннелли легенда об Атлантиде стала использоваться как некое подобие универсальной отмычки ко всем тайнам и загадкам в истории нашей планеты. Мифы о великом потопе, известные у многих народов земного шара, — это, конечно же, эхо гибели Атлантиды. Странное сходство доколумбовых цивилизаций Центральной Америки с цивилизацией Древнего Египта опять-таки было бы необъяснимо, если не допустить, что связующим звеном между ними была цивилизация атлантов.

Доводы Доннелли произвели ошеломляющее впечатление на широкую читающую публику как в самих Соединенных Штатах, так и во многих европейских странах. У нас в России его идеи были подхвачены В. Брюсовым («Учители учителей»)[27] и несколько позже Мережковским. Однако с точки зрения строгой исторической науки его теория не выдерживала никакой критики. Поэтому ближайшие последователи Доннелли попытались придать его построениям бо́льшую научную весомость, обратившись прежде всего к данным геологии. Один из них, Льюис Спенс, в своих работах, опубликованных уже в 20-е годы XX столетия, пытался доказать, что еще в позднетретичном периоде ббльшая часть Северной Атлантики была занята континентом, который впоследствии раскололся на две части: Атлантиду, расположенную неподалеку от Испании, и Антилию вблизи теперешней Вест-Индии[28]. Еще позднее, где-то около 10 000 г. до н. э., Атлантида окончательно исчезла под водой, Антилия же распалась на отдельные острова Вест-Индийского архипелага. Однако прежде чем это произошло, цивилизация Атлантиды успела распространить свое влияние на оба побережья Атлантического океана. Под ее влиянием, как думал Спенс, возникли в частности палеолитические культуры Западной Европы, в том числе кроманьонская, мадленская и азильская. Присущее этим культурам высокое искусство наскальной живописи возникло среди совершенно дикого населения тогдашней Испании и Франции в результате деятельности каких-то миссионеров, прибывших сюда с берегов Атлантиды. Посеянные ими на Европейском континенте семена культуры в дальнейшем дали побеги по всей окружности Средиземноморского бассейна. Одним из этих побегов стала египетская цивилизация. На противоположном побережье Атлантики — в Центральной Америке то же воздействие атлантической цивилизации вызвало к жизни культуру майя. Спенса нисколько не смущали огромные хронологические промежутки порядка нескольких тысячелетий, разделяющие, скажем, палеолитическое искусство юга Франции и Испании и первые проблески египетской культуры и, с другой стороны, пирамиды Хеопса и Хефрена и пирамиды Паленке и других центров культовой деятельности древних майя. Да и геологические выкладки этого автора не так убедительны, как казалось вначале. Остатком древнего Атлантического континента Спенс склонен был считать прежде всего большой подводный кряж, тянущийся почти через всю Атлантику от Исландии до южных вод океана. Его высшими точками, выступающими над водой, можно считать Азорские острова, остров Вознесения и архипелаг Тристан да Кунья, хотя основная часть этой горной цепи пролегает в среднем на глубине в одну милю от поверхности океана. Однако в современной океанологии утвердилась иная точка зрения на происхождение этого хребта, прямо противоположная точке зрения Спенса и его единомышленников. Специалисты по подводной геологии полагают, что хребет этот образовался не в результате опускания суши в этой части Атлантики, а, наоборот, в результате изменения конфигурации дна океана, вызванного вулканической деятельностью. Если это действительно так, то все домыслы Спенса, Доннелли и в конечном счете самого Платона о затонувших материках, конечно, придется оставить без дальнейшего употребления.

Долгое время считалось, что Атлантида, если только она существовала на самом деле, могла находиться только в Атлантическом океане и нигде более. На это недвусмысленно указывал сам Платон, говоря об острове, лежащем в «Атлантическом море» перед входом в пролив, именуемый «Геракловыми столпами». Да и само название этого острова или материка — Атлантида — как будто говорит в пользу все той же локализации.

Однако если разобраться в этом вопросе по существу, то связь между названиями материка и океана, хотя отрицать ее невозможно, могла носить совсем иной характер. Оба названия могли возникнуть и независимо друг от друга как производные от одного и того же слова. Этим словом было, несомненно хорошо известное каждому из греческой мифологии, имя титана Атласа, или Атланта, того самого, который, по представлениям древних, не зная отдыха, держал на своих плечах небесный свод. Название «Атлантида» можно, таким образом, истолковать как «остров Атласа», а «Атлантическое море (или океан)» как «море Атласа». Но местоположение самого Атласа вряд ли оставалось неизменным. Скорее всего оно менялось и, по мере того как расширялись географические представления греков, постепенно продвигалось все дальше на запад, пока не оказалось зафиксированным на крайнем западе Ливии в районе современного Марокко, где и теперь еще высится горный хребет, носящий имя Атласа.

Впрочем, уже Гомер помещает Атласа (в «Одиссее» — Od. 1,48 слл.) где-то очень далеко от мест человеческого обитания, хотя и трудно сказать, где именно. Атлас здесь уже подпирает небесный свод или, как буквально сказано, держит огромные столбы, разделяющие небо и землю. Дочерью Атласа, согласно Гомеру, была нимфа Калипсо, удерживавшая Одиссея на своем острове (и дочь, и отец характеризуются поэтом как чародеи. Соответственно Атлас назван здесь ολοόφρων, что можно понять либо как «всезнающий», либо как «зло замышляющий кознодей»). Остров Калипсо Гомер называет «пупом моря», очевидно, имея в виду его центральное положение по отношению ко всем другим островам и побережьям. Вообще говоря, это хорошо согласуется с предполагаемым положением Атласа не где-то на краю земного диска, а, наоборот, в самом его центре, если исходить из того, что он был единственной опорой небесного свода, хотя уже Гесиод в «Теогонии» (517–519) ставит его на краю земли.

Очевидно, название «Атлантическое море» появилось на древнегреческих картах мира лишь тогда, когда греки достаточно хорошо изучили все Западное Средиземноморье и открыли выход в океан через Гибралтарский пролив. Сейчас трудно сказать, когда именно это произошло. Точно так же мы не знаем и когда было установлено местоположение Атласа на крайней западной оконечности Ливийского материка неподалеку от побережья океана. Во всяком случае, это произошло задолго до того, как были написаны платоновские диалоги «Тимей» и «Критий». Первым античным автором, у которого мы встречаем название «Атлантическое море», был Геродот, хотя отсюда, конечно, не следует, что он же впервые ввел его в употребление. Это мог сделать и Гекатей Милетский, и кто-нибудь другой из числа его предшественников. Геродот вроде бы ничего еще не знает об острове Атлантида, но ему уже известно племя атлантов, обитающее в оазисе в пустыне, лежащей далеко на запад от Египта.

Атлантами этот народ назывался, если верить Геродоту, по горе Атлас, находившейся в населенной ими местности. Геродот еще верит в то, что Атлас действительно был столпом, поддерживающим небо, хотя уже и не человекообразным титаном. «Как и подобает такому столпу, — пишет историк, — он узок, совершенно круглый и так высок, что вершина его никогда не бывает видна».

Платон, несомненно, знал то, что рассказывали его предшественники об Атласе, атлантах и Атлантическом море. Однако свою Атлантиду он решил вынести за пределы более или менее изученного греками средиземноморского мира и даже не захотел оставить ее на крайнем западе Африки, о которой Геродот, как это видно из его рассказа, имел лишь самые смутные и неясные представления. Что его побудило к этому? Объяснения могут быть различными. Если предположить, что Платон, как он сам это утверждает, использовал какую-то древнюю традицию, восходящую по крайней мере к VI в. до н. э., то в этой традиции Атлантида действительно могла быть островом, а не частью материка. А так как для размещения большого и могущественного государства, каким философ представлял себе Атлантиду, нужна была достаточно внушительная территория — такая, какой не обладал ни один из островов Средиземноморья, Платон счел за лучшее вынести свой остров за пределы Средиземного моря на просторы Атлантики. Только здесь и мог поместиться этот остров, превышающий своими размерами, как утверждает Платон в «Тимее», Ливию и Азию вместе взятые.

Возможно и еще одно объяснение. Уже давно замечено, что война между Афинами и Атлантидой в описании Платона отдаленно напоминает некоторые центральные эпизоды в истории греко-персидских войн, например нашествие Ксеркса на Элладу. Можно предположить поэтому, что философ строил свой рассказ по принципу, если можно так выразиться, «исторической симметрии». В войне с персами афинянам и всем остальным грекам угрожала опасность с востока, в войне с атлантами — с запада. В первом случае афиняне дали отпор огромной сухопутной державе, во втором еще более огромной морской империи. В главном эти две истории как бы повторяют друг друга. В обоих случаях афиняне одерживают решительную победу над чужеземными пришельцами и спасают от порабощения не только самих себя, но и всю остальную Элладу.

Наконец, если все же допустить, что в глубине души Платон сознавал, что он пишет не историю в строгом смысле этого слова, а нечто вроде фантастического романа (позднее мы еще специально вернемся к этому вопросу), то вполне естественным было бы его стремление перенести описываемые им события, а главное, саму придуманную им державу атлантов как можно дальше за пределы обжитой греками ойкумены, куда-нибудь на край света, где могло произойти все что угодно и даже целый материк мог исчезнуть в глубинах океана, не оставив никаких или почти никаких следов. В этом случае Платон поступил бы вполне логично, как и до сих пор еще поступают писатели-фантасты, перенося действие своих произведений куда-нибудь подальше от проторенных человеком путей, например в глубины Вселенной, на другие планеты, так как на самой Земле места для сказочных происшествий уже почти не осталось.

Поистине фантастическая грандиозность событий, описываемых в «Тимее» и «Критии», всегда отпугивала от рассказа Платона трезво мыслящих ученых. Первым из них был, как я уже говорил прежде, Аристотель. Но у него нашлось немало последователей уже в наше время. В основном это были, как нетрудно догадаться, знатоки древней истории и знатоки самого платоновского творчества — филологи-классики. Все они подходили к оценке мифа об Атлантиде, разумеется, совсем с иными критериями, нежели блестящие дилетанты вроде Доннелли, Спенса или Д. С. Мережковского. Их поражала историческая и географическая несуразность целого ряда важных деталей в повествовании Платона.

Огромное расстояние, отделяющее Атлантиду от Аттики и вообще от Греции, казалось бы, уже должно было сделать невозможным прямое столкновение между этими двумя народами. Немыслимой кажется хронология платоновского рассказа. Атлантида, по его словам, погибла за 9 тыс. лет до посещения Египта Солоном. Невозможно представить себе высокоразвитую цивилизацию, основанную на широком использовании разных металлов, знакомую с кораблестроением, градостроением, письменностью, законами, государственными учреждениями, возникшую в то время, когда все остальное человечество еще прозябало во мраке первобытной дикости, если, конечно, не допустить, что создателями цивилизации атлантов были пришельцы из космоса (весьма популярная сейчас теория, на которой мы, однако, не будем задерживаться).

Виднейший советский атлантолог Η. Ф. Жиров пытается как-то сгладить этот контраст между высокой культурой атлантов и дикостью всего остального человечества. Для этого он, с одной стороны, стремится доказать, что на самом деле культура атлантов была не такой уж высокой (с этой целью он помещает ее в эпоху халколита или энеолита, т. е. время перехода от камня к металлу, и пытается связать с так называемыми мегалитическими культурами Западной Европы и Северной Африки), с другой же стороны, пытается подтянуть дату рождения древнейших цивилизаций Евразии и Центральной Америки к предполагаемому времени существования Атлантиды. Как та, так и другая операции не обходятся без весьма рискованных хронологических натяжек. С текстом платоновских диалогов Жиров обращается весьма произвольно, полагая, что в них можно легко и просто отделить элементы вымысла и фантастики от элементов исторической реальности. Для этого, дескать, надо только строго придерживаться метода последовательного исключения всего маловероятного и так до тех пор, пока не получим некую квинтэссенцию мира, которая непременно должна заключать в себе вполне правдоподобную историческую истину. Жиров забывает упомянуть лишь о том, что этот метод, который он для большей авторитетности объявляет методом, свойственным точным наукам, существует уже очень давно. Им блестяще пользовались уже самые первые греческие историки, приходя подчас к совершенно удивительным результатам. Так, один из логографов — Акусилай Аргосский, тщательно проанализировав миф о похищении Европы и устранив из него маловероятное сообщение о превращении Зевса в быка, остановился на более правдоподобной версии, согласно которой Европа была похищена дрессированным быком, специально обученным и подосланным Зевсом.

Рассуждая примерно в том же духе, что и Акусилай, Жиров решительно рассекает платоновский миф на две части. Одна часть — описание праафинского государства — отбрасывается им как явная утопия, отражающая политические взгляды Платона и ничего более. Другая часть — описание Атлантиды, хотя и с некоторыми оговорками о том, что Платон и здесь тоже мог дать волю своей фантазии, принимается за подлинное историческое ядро всего рассказа. Что касается самой фабулы, соединяющей эти две темы — предания о войне между древними Афинами и Атлантидой, — то тут Жиров твердо уверен, что никакой такой войны быть не могло, а появилась она лишь потому, что ее придумали хитрые египетские жрецы для того, чтобы убедить Солона в необходимости союза между Египетским царством и Афинами. Вот так легко и просто, оказывается, распутываются все узлы, завязанные гениальным философом в его диалогах. Надеюсь, вы понимаете, что эта простота — не более чем обманчивая видимость, которой может поддаться лишь такой неопытный историк, как почтенный Николай Феодосьевич.

Если пренебречь совершенно нелепыми домыслами о якобы имевшем место влиянии атлантической цивилизации на палеолитические культуры Южной Европы, то никаких осязаемых следов этой цивилизации до сих пор не удалось обнаружить ни на дне Атлантического океана, ни на его островах и побережьях. Бессмысленно было бы искать также и какие-либо материальные остатки праафинской и праегипетской культур, синхронных Атлантиде. Наконец, геология, как мы уже видели, скорее противоречит платоновской легенде о затонувшем материке, чем подтверждает ее.

Очевидная чуть ли не со всех точек зрения уязвимость атлантической версии мифа об Атлантиде уже давно поставила вопрос о ее пересмотре, о необходимости внесения в нее ряда весьма существенных корректив, разумеется, в том случае, если мы останемся на позиции исконного историзма платоновской легенды, т. е. захотим во что бы то ни стало доказать, что в ней, несмотря на весьма значительный элемент вымысла, есть и некое зерно истины, которое может быть извлечено из-под напластований литературной фикции путем тщательного научного анализа.

Самый простой выход из создавшегося затруднительного положения — попытаться как-то понизить совершенно чудовищную, с точки зрения современной исторической науки, датировку гибели Атлантиды — более чем за 9,5 тыс. лет до н. э. Некоторые авторы полагают, что Платон или, может быть, используемый им источник просто ошибся и вместо цифры 900 лет поставил 9000 (так же ровно в десять раз увеличены и все другие цифры). Но одной хронологической поправки здесь мало, и чтобы ввести содержание платоновского мифа в рамки правдоподобия, наиболее решительно настроенные приверженцы его историчности идут на крайний шаг, утверждая, что Платон напутал не только в хронологии, но и в географии и перенес в Атлантический океан, за столбы Геракла, события, которые в действительности происходили в пределах Средиземноморья и, в сущности, совсем недалеко от его родных Афин.

Еще в 1854 г. русский путешественник и ученый Авраам Сергеевич Норов (при Николае I он занимал некоторое время пост министра просвещения) написал большую статью об Атлантиде[29], в которой доказывал, что первоисточником платоновского мифа являются книги Ветхого завета. Саму Атлантиду Норов поместил в Средиземном море поближе к Палестине. Он считал, что этот остров занимал когда-то все пространство от Кипра до Сицилии.

В течение XIX — первой половины XX в. появилось по меньшей мере два десятка гипотез, создатели которых искали ее во всех концах Средиземноморья. Одни помещали ее на африканском побережье в районе современного Туниса и Марокко, другие в Испании, отождествляя ее с не менее загадочной Тартессидой на нижнем течении Гвадалквивира (гипотеза Шультена), третьи — у берегов Италии в Тирренском море (гипотеза итальянца Руссо о том, что потомками обитателей этой Тиррениды были этруски). Однако наиболее устойчивой оказалась локализация Атлантиды в Эгейском бассейне. В разное время к этой идее возвращались разные авторы, в том числе у нас в стране сначала (в конце XIX в.) Карноржицкий, а позднее, уже в 20-е гг. XX века, академик Берг. Помимо доводов чисто геологического характера в пользу этого варианта решения проблемы говорили прежде всего сенсационные археологические открытия, сделанные в начале века на Крите. На этой (критской или минойской) версии истолкования платоновского мифа я хотел бы остановиться сейчас специально потому, что она производит на первый взгляд наиболее правдоподобное впечатление среди всех других возможных версий.

В 1909 г., спустя лишь несколько лет после открытия дворцов в Кнос-се и Фесте, в газете «Таймс» появилась статья, подписанная неким Фростом, сотрудником Белфастского университета. Статья называлась «Потерянный континент» и была посвящена, как нетрудно догадаться, вопросу о местонахождении Атлантиды[30]. Фрост был убежден, что Атлантиду искали до сих пор совсем не там, где она находилась в действительности. Изображая в деталях загадочный остров или материк и помещая его далеко на западе, в Атлантике, Платон, сам не подозревая об этом, описал минойский Крит таким, каким он стал известен в последние годы благодаря открытиям археологов. Фрост обратил внимание на целый ряд конкретных подробностей в платоновском описании Атлантиды, которые позволяют отождествить ее с Критом в эпоху расцвета минойской цивилизации, т. е. около середины II тыс. до н. э. Островное положение государства атлантов, его из ряда вон выходящее морское могущество, делавшее его столь грозным для народов материка, великолепно устроенная гавань, ванные комнаты и стадионы — все это живо перекликается с тем, что нам известно о Крите и его культуре. Особенно поразило Фроста описание жертвоприношения, которое устраивали цари Атлантиды в святилище Посейдона. Во время этого жертвоприношения они должны были собственноручно с помощью одних только палок и веревок без всякого оружия изловить одного или нескольких диких быков и принести их в жертву владыке моря. Именно этот обряд был изображен, как считал Фрост, на знаменитом золотом кубке из Вафио и некоторых других произведениях минойского искусства. Статья Фроста прошла почти незамеченной и вскоре была забыта (тон в атлантологии начала XX в. задавали последователи теории Доннелли, которые и слышать не хотели ни о какой иной Атлантиде, кроме той, которую они привыкли представлять себе скрытой под водами Атлантического океана).

Снова вспомнили об этой забытой гипотезе лишь в 50-е годы, когда все более широкое внимание начала привлекать к себе оригинальная концепция греческого археолога Спиридона Маринатоса — концепция грандиозной вулканической катастрофы, главным очагом которой был небольшой остров Санторин (древняя Фера), лежащий в 120 км к северу от берегов Крита. Именно эта катастрофа, согласно Маринатосу, послужила главной причиной гибели минойской цивилизации. Эта мысль впервые была высказана и аргументирована в 1939 г. в статье, которую Маринатос опубликовал в журнале «Antiquity». Затем, уже после II Мировой войны, в 1950 г., Маринатос снова вернулся к этому сюжету и попытался, отталкиваясь от своей же собственной гипотезы, истолковать миф об Атлантиде (его статья, посвященная специально этому вопросу, вышла на греческом языке в журнале «Kretika Chronica»). Подобно Фросту, Маринатос исходил из того, что Атлантида у Платона — это всего лишь псевдоним, за которым скрывается вполне реальный остров Крит. Однако аргументация Фроста была усилена в его статье новым и очень важным доводом. Если Фрост видел причину гибели минойской культуры во вторжении на остров какого-то враждебного племени, скорее всего ахейцев, то, по Маринатосу, этой причиной могла быть лишь грандиозная стихийная катастрофа, хотя и не уничтожившая Крит, но сделавшая его на долгое время непригодным для жизни. Такой поворот дела, конечно, уже довольно близко напоминает события, описываемые Платоном в его двух диалогах. Гипотеза Маринатоса почти сразу же нашла себе многочисленных сторонников среди археологов и историков. Но настоящая ее популярность началась лишь в конце 60-х — начале 70-х гг. после новых удивительных открытий, сделанных самим Маринатосом на Санторине.

Эти открытия, да и сам остров Санторин заслуживают того, чтобы поговорить о них более обстоятельно.

Санторин — самый южный и поэтому ближе всего расположенный к Криту из островов Кикладского архипелага. Кроме его древнего названия Фера нам известны еще два других: Каллисте — «Прекраснейший» и Стронгиле — «Круглый». Оба эти названия мало подходят к острову в его теперешнем состоянии, но, возможно, они восходят к тем весьма отдаленным временам, когда Санторин действительно был очень красивым островом и очертания его берегов вписывались в почти идеальный круг (ил. 51,52). В те времена остров, имевший в поперечнике, вероятно, свыше десятка километров, служил основанием большой вулканической горы, высота которой могла достигать по приблизительным подсчетам геологов около 1600 м.

Ил. 51. Санторин. Рисунок голландского картографа Олферта Даппера 1688 года

Склоны горы были покрыты лесом, а в прибрежных долинах на плодородной вулканической почве мог произрастать виноград и другие культурные растения. Теперь от былой привлекательности острова почти ничего не осталось. Форма острова уже далека от идеального круга. В сущности, единого острова больше уже не существует. Современный Санторин — это всего лишь обломки древней Феры. Обломков этих несколько. Два самых больших — собственно Фера (или Тира) и островок поменьше Ферасиа — образуют замкнутую почти со всех сторон бухту с двумя входами: один на северо-западе, другой (пошире первого) — на юго-западе (см. цветную карту). Место это и сейчас не лишено своеобразного мрачного величия и красоты. Крутые скалистые берега бухты, почти отвесно обрывающиеся в воду, сложены из темных вулканических пород и во многих местах покрыты наслоениями пемзы и вулканического пепла белого или желтовато-коричневого цвета (тефра).

Ил. 52. Санторин. Рисунок русского монаха и пилигрима Василия Григорьевича Барского 1745 года[31]

Высота береговых обрывов достигает двухсот пятидесяти метров, глубина бухты у берегов от 200 до 400 м (корабли, прибывающие на Санторин, не могут поэтому встать здесь на якорь — он не достигает до дна — и швартуются поэтому к большим буям, закрепленным на длинных цепях). Панорама бухты так же, как и линия внешних берегов Санторина, до сих пор напоминает о некогда происходивших здесь грандиозных катаклизмах (ил. 53).

По своей природе Санторинская бухта представляет собой не что иное, как вулканическую впадину — кальдеру, заполненную морской водой. Вулканическая активность не прекратилась здесь и по сие время. Ее центром являются лавовые островки Неа Камени и Палеа Камени (буквально «горящие острова»), расположенные как раз посередине бухты. Они увеличиваются в размерах после каждого нового извержения и со временем, вероятно, заполнят всю бухту. По существу, Санторин остается сейчас единственным действующим вулканом в Эгейском бассейне. Уже в XX столетии остров пережил по крайней мере три крупных извержения: в 1925–1926 гг. (ил. 54). в 1938–1941 и в 1956 г. Последнее разрушило 2400 домов и унесло 53 человеческих жизни.

Ил. 53. Санторин. Извержение вулкана в 1866 г., запечатленное в журнале того времени

Но даже самые страшные извержения, оставшиеся в памяти жителей Санторина, не идут ни в какое сравнение с той поистине титанической катастрофой, которая произошла здесь когда-то в глубокой древности и, в сущности, до основания разрушила и сам вулкан, и остров, на котором он находился.

Толщина слоя вулканических отложений на Санторине в некоторых местах достигает 66 м. Первоначально она была, по-видимому, гораздо больше: за тысячелетия, истекшие со времени извержения, значительная часть пепла и пемзы была смыта дождями в море. Как считают специалисты-вулканологи, такая огромная масса продуктов вулканической деятельности не могла образоваться обычным путем даже при многократно повторявшихся извержениях. Слой пепла и пемзы такой толщины мог возникнуть только в том случае, если бы все содержимое вулкана было сразу выброшено наружу. А это предполагает взрыв такой силы, что он неизбежно должен был уничтожить сам вулкан или точнее его кратер. Взрыв расколол кратер, как глиняный горшок. Его стенки, не выдержав собственной тяжести, обрушились, и огромные массы морской воды, хлынув в образовавшийся провал, затопили его. Так образовалась теперешняя кальдера Санторина.

О масштабах и характере этой катастрофы можно судить по аналогичным событиям, происходившим в сравнительно недавние времена и наблюдавшимся множеством очевидцев.

Ил. 54. Санторин. Выброс вулканических газов из кратера Неа Камени в 1926 году

Наиболее известное явление этого рода — грандиозное извержение вулкана Кракатау в Индонезии в проливе Сунда между Явой и Суматрой, произошедшее 27 августа 1883 г. Чудовищный грохот этого извержения был слышен даже в Австралии и на островах Тихого океана, удаленных от места катастрофы на 3 тыс. с лишним морских миль. Все море вокруг вулкана на пространстве в тысячи км² было покрыто слоем пемзы. Приливная волна огромной силы обрушилась на побережье Южной Африки в р-не мыса Горн. Воздушный вихрь, образовавшийся на месте извержения, три с половиной раза пронесся вокруг земного шара со скоростью 700 миль в час. На протяжении многих месяцев после катастрофы во многих странах далеко за пределами Индийского океана наблюдались необычные атмосферные явления: солнце на восходе становилось зеленым, затем голубым, луна также меняла окраску, повсюду можно было видеть необыкновенно красочные закаты (результат преломления световых лучей, проходящих через тонкое облако вулканической пыли, достигшей верхних слоев атмосферы). Конечно, самые ужасные бедствия выпали на долю тех мест, которые находились в непосредственной близости от вулкана. Здесь царила паника. Мысль о светопреставлении напрашивалась сама собой. Тьма среди бела дня, длившаяся 5–7 часов в радиусе 50 миль. Разрушенные дома, выбитые окна и двери на расстоянии в 100 миль. Падающий с неба горячий пепел.

Погибшие плантации. Заваленные пеплом источники и колодцы. Наконец, гигантская приливная волна (ее высота достигала 15, а в некоторых местах 30 м). Обрушившись с невиданной силой на побережье Явы и Суматры, она смыла все прибрежные города и поселки, погубила множество судов. Всего за время этой катастрофы погибло более 36 тыс. человек.

По предположениям вулканологов, санторинское извержение по своим масштабам не уступало извержению Кракатау, а, может быть, даже превосходило его. Во всяком случае кальдера Санторина почти в четыре раза превосходит по площади кальдеру, образовавшуюся на месте взрыва Кракатау. В битком набитой островами и полуостровами акватории Эгейского моря извержение такого масштаба могло иметь такой же разрушительный эффект, как взрыв мощного термоядерного устройства. Пробы вулканического пепла, взятые с морского дна в южной части Эгеиды, а также за ее пределами в водах Средиземного моря, показали, что образовавшееся при извержении облако пепла двигалось в юго-восточном направлении, захватив на своем пути многие острова, в том числе всю центральную и восточную части Крита. Общая площадь дна, покрытого слоем пепла, составляет около 300 тыс. м². Этот слой тянется на расстояние 700 км от Санторина и местами достигает толщины более 200 см.

Но как определить дату санторинского извержения? К этой проблеме возможны два подхода. Один подход с помощью так называемого радиокарбонового метода пока еще не принес сколько-нибудь надежных результатов. Радиоуглеродный анализ обуглившегося древесного ствола, извлеченного из-под наслоений вулканического пепла, позволяет предполагать, что катастрофа произошла где-то между 1603 и 1413 гг. до н. э. Амплитуда колебания в установлении искомой даты получается, таким образом, около 200 лет. Это вынуждает археологов обратиться к более сложному, но вместе с тем и более испытанному способу датировки с помощью найденной во время раскопок керамики. Почти вся керамика, найденная на Санторине (теперь после раскопок Маринатоса насчитывается несколько тысяч сосудов), принадлежит к одному и тому же периоду, который в составленной Эвансом хронологической таблице истории минойской культуры назван позднеминойским ΙΑ периодом (ПМ ΙΑ). Его хронологические рамки колеблются (у разных авторов) между 1600–1520 гг. и 1575–1500 гг. (такие колебания в датировке стилей минойской вазовой живописи — весьма обычное явление в современной археологической литературе). Сам Маринатосдо начала своих раскопок склонен был думать, что катастрофа произошла где-то около 1520 г. Потом он стал склоняться к более поздней датировке — около 1500 г. Однако тотальные разрушения на Крите, которые Маринатос пытался связать, как мы уже знаем, с извержением санторинского вулкана, относятся к более позднему времени. Большинство археологов датирует их ПМ IB периодом, для которого характерны замечательные вазы так называемого морского стиля с изображениями осьминогов, наутилусов и других морских животных (ил. 55). На Санторине до сих пор не удалось найти ни одной вазы такого типа. Как это объяснить?

Ил. 55. Позднеминойская ваза морского стиля. Ок. 1500 г. до н. э.

Внимательное изучение вулканических отложений на берегах острова показало, что трагическая развязка наступила не сразу. Между пробуждением вулкана и взрывом, приведшим к образованию кальдеры, прошло довольно длительное время, может быть, несколько десятилетий. Можно предположить, что при первых же признаках пробуждения вулкана население острова собрало все самое ценное, что у него было, село на корабли и бежало куда глаза глядят. Так можно объяснить то немаловажное обстоятельство, что при раскопках поселения Акротири (самого большого из всех открытых на Санторине) не было найдено никаких сколько-нибудь ценных вещей, а также человеческих останков (этим Санторин отличается от римских Помпей, обитатели которых были захвачены врасплох внезапно обрушившимся на них извержением Везувия). Этим же объясняется, по-видимому, и отсутствие на острове керамики «морского стиля»: он был покинут своими обитателями еще до того, как первые вазы этого стиля были созданы критскими гончарами и художниками. А. Эванс относил окончание ПМ IB периода к 1450 г. Сейчас некоторые археологи передвигают эту дату вверх к 1470 г. Следовательно, вулканическая катастрофа, уничтожившая остров Санторин, опустошившая Крит и, видимо, также другие острова Южной Эгеиды, должна была произойти где-то между этими двумя датами.

Археологические раскопки на Санторине начались еще в 60-х годах XIX века. Толчком к их началу послужили случайные находки остатков древних строений. Эти находки были сделаны на островке Ферасиа (западная часть Санторинского архипелага) рабочими, добывавшими пемзу для производства цемента (его отправляли затем на строительство Суэцкого канала в Египет). За раскопки взялся сначала сам хозяин карьера Алафузос, которому помогал местный врач — доктор Номикос, затем к ним присоединился французский геолог Фуке. Позднее (уже в 70-х гг.) раскопки были перенесены на остров Феру, и здесь в районе деревни Акротири, неподалеку от того места, где уже в наше время работал со своими сотрудниками Спиридон Маринатос, были открыты первые дома поселения минойской эпохи, найдены первые фрески, расписная керамика, изделия из дерева, металла и даже ткани, сохранившиеся в наглухо запечатанных огромной массой пепла и пемзы и лишенных доступа воздуха помещениях. Эти раскопки вели археологи французской школы в Афинах Маме и Горсье. Однако дальше этих первых находок дело в то время не пошло: чрезвычайно сложные условия раскопок в толще вулканических отложений требовали не только очень больших денежных средств, но и такого технического оснащения, которое было недоступно тогдашним археологам. В дальнейшем (уже в самом конце XIX в.) систематические раскопки на Санторине были предприняты немецкой археологической экспедицией под руководством Гиллера фон Гертрингена.

Ил. 56. Спиридон Маринатос на раскопках Акротири

Однако на этот раз объектом исследования стало не поселение эпохи бронзы, а гораздо более поздний греческий город классического и эллинистического времени (он находился на восточном внешнем берегу острова Феры в районе мыса Мессавуно). Во время этих раскопок удалось сделать лишь несколько случайных находок, свидетельствующих о том, что история острова уходит далеко в глубины II тыс. до н. э. Одной из таких находок был великолепный бронзовый кинжал, украшенный инкрустацией, изображающей боевые топоры (ср. клинки из шахтовых могил). Немецкий археолог Цан приобрел его у местного крестьянина, который нашел эту редкую вещь, вскапывая свой виноградник.

После очень большого перерыва раскопки на Санторине возобновились лишь в 1967 г. На этот раз их целью были с самого начала поиски следов культуры эпохи бронзы, предшествующих вулканической катастрофе или же синхронных с нею. Руководитель греческой археологической экспедиции, в то время уже маститый ученый с мировым именем Сп. Маринатос возлагал на эти раскопки большие надежды, рассчитывая, что с их помощью он сумеет доказать правильность своих давних предположений о причинах, вызвавших упадок минойской цивилизации Крита (ил. 56). Местом раскопок Маринатос выбрал глубокую лощину, опускающуюся к морю неподалеку от деревни Акротири, на юго-западной оконечности острова Феры. Слой пемзы и пепла был здесь сильно размыт водой ручья и дождями, что в значительной степени облегчало работу археологов: им не пришлось особенно глубоко закапываться в толщу вулканических отложений.

Раскопки велись по хорошо продуманной системе, с большой тщательностью. Сквозь толщу пемзы и пепла прокладывались длинные тоннели, которые потом постепенно расширялись. Каждая вновь открытая постройка или участок улицы перекрывались специальной крышей из гелленита, под прикрытием которой велись дальнейшие работы. Сам Маринатос пишет, что он поставил своей целью превратить открытое им поселение в музей и поэтому требовал от своих сотрудников чрезвычайно бережного отношения буквально к каждому камню в стене дома или в вымостке.

За восемь лет раскопок (они продолжались с 1967 по 1974 г.) был открыт целый жилой квартал двух- и трехэтажных домов, тянущийся в направлении с севера на юг вдоль русла ручья на расстояние в 150–160 м, и, кроме того, несколько отдельно стоящих домов[32]. Маринатос был уверен, что этот квартал составляет лишь часть большого поселения (ил. 57). По его расчетам, это поселение должно было занимать весь полуостров Акротири, как говорится, от моря до моря, причем мы не должны забывать о том, что ббльшая его часть могла обрушиться в море во время вулканического взрыва. Можно предполагать, что когда-то это был многолюдный и процветающий приморский город вроде уже известных минойских поселений на самом Крите и ближайших к нему островах Эгейского моря. О высоком жизненном и культурном уровне обитателей древнего Акротири свидетельствуют уже сами их жилища (см. цветн. вклейку).

Дома в городе имели по два и даже по три этажа, по несколько комнат в каждом из них. Стены домов были тщательно выложены из хорошо отесанных каменных плит. Некоторые из них даже украшены по фасаду мрамором. Внутренние помещения домов были оштукатурены, а в некоторых местах еще расписаны великолепными фресками, по своим художественным достоинствам нисколько не уступающими знаменитым фрескам критских и микенских дворцов. При раскопках в Акротири не удалось найти ни одной золотой или серебряной вещи. Очевидно, они покинули остров вместе с его обитателями. Зато во время бегства жители города оставили в домах много высококачественной керамики как местного производства, так и импортированной с Крита. Теперь эти сосуды служат важным подспорьем в хронологических калькуляциях ученых, пытающихся определить время гибели поселения.

Среди построек Акротири нет ни одной, которая по своей архитектуре и планировке могла бы сойти за дворец.

Ил. 57. Акротири. План поселения

Ил. 58. Корабль Феры. Ок. 1500 г. до н. э.

Существовал ли он здесь вообще, возможно, так никогда и не удастся узнать, если только не предположить, что он находился в той части поселения, которая скрылась под водой. По-видимому, и в уже открытых домах города жили достаточно богатые и знатные люди. Маринатос думал, это были в основном судовладельцы и капитаны, богатства которых были нажиты посредством транзитной торговли с дальними странами. О той большой роли, которую мореплавание (ил. 58) и, несомненно, связанные с ним торговля и пиратство играли в жизни населения Акротири, с огромной наглядностью свидетельствует изумительный живописный фриз, открытый в так называемом доме адмирала, на котором изображен большой флот парусных и гребных судов, совершающий круиз вдоль побережий и островов Средиземного моря.

Раскопки на Санторине были прерваны летом 1974 г. по причине внезапной трагической гибели Спиридона Маринатоса. Бровка траншеи, на которой стоял археолог, неожиданно обрушилась. От полученных при падении увечий он вскоре скончался. То, что было сделано Маринатосом на Санторине за восемь неполных археологических сезонов, вполне достаточно для того, чтобы поставить его имя в одном ряду с именами таких выдающихся археологов, как Г. Шлиман, А. Эванс, К. Блеген и др. Его находки стали одним из самых ярких событий в истории эгейской археологии. Правда, древняя Фера, несомненно, готовит науке еще много сюрпризов. Ведь систематическое исследование острова, по существу, только еще начинается, и никто не может сказать, какие новые открытия ждут археологов под многометровыми отложениями пемзы и пепла (в некоторых местах на территории острова, например, в карьере близ главного города Санторина Фиры, отчетливо виден скрытый под этими отложениями культурный слой эпохи бронзы, до него можно дотронуться рукой, но раскопки здесь сейчас практически невозможны).

Но вернемся снова к той главной проблеме, которая заставила Маринатоса начать его раскопки в Акротире. Удалось ли ему доказать, что, как он и предполагал с самого начала, вулканическая катастрофа на Санторине была главной причиной массовых разрушений на Крите и последующего упадка минойской культуры? Конечно, о доказательстве в строгом смысле слова, как доказывают, скажем, математическую теорему, здесь говорить не приходится ввиду крайней временной удаленности самого события, о котором идет речь, практически полного отсутствия каких-либо письменных свидетельств и, наконец, недостаточной полноты археологического материала. Тем не менее степень вероятности гипотезы Маринатоса представляется сейчас весьма значительной, во всяком случае более значительной, чем вероятность всех других существующих сейчас догадок и предположений относительно причин бедствия, постигшего Крит где-то во второй четверти XV в. до н. э., в конце ПМ IB периода.

Присмотримся теперь более внимательно к тому, что происходило на Крите в это весьма тяжелое для него время. Раскопки выявили картину поистине тотальной катастрофы. Погибли почти все сколько-нибудь значительные поселения, начиная с дворцов (Фест, Маллия, Като-Закро, Агиа-Триада) и кончая небольшими городками и отдельными виллами (Тилисс, Ниру Хани, Склавокампо, Амнис — на центральном Крите; Гурния, Псира, Мохлос, Палекастро — в восточной части острова — карта 11). После катастрофы все эти поселения были покинуты своими обитателями. Некоторые из них так и остались заброшенными. В других местах население спустя какое-то время вернулось, но при этом почему-то упорно избегало разрушенных дворцов и селилось на некотором удалении от них, что говорит о распаде существовавшей здесь некогда системы социально-политических отношений и общем культурном упадке.

Что могло быть причиной катастрофы? Первое впечатление, возникшее у археологов, работавших почти во всех названных выше местах, это то, что немцы называют Brandkatastrophe, т. е. сильный пожар. На него указывает толстый слой пепла, обуглившиеся куски дерева, закопченные стены. Вместе с тем в некоторых местах, например в Фесте, Като-Закро, Амнисе, обнаружены следы разрушений такого рода, что их невозможно объяснить действием пожара даже и самого сильного, а приходится предполагать либо землетрясение, либо наводнение. Об этом говорят обрушившиеся стены и опрокинутые, сдвинутые со своих мест каменные глыбы фундаментов.

Карта 11. Крит в эпоху расцвета

Особенно впечатляют в этом плане развалины дворца в Като-Закро на восточном побережье Крита, открытые в 1963 г. археологической экспедицией под руководством Ник. Платона. Судя по тому, что показали раскопки, катастрофа была внезапной и стремительной. Обитатели дворца были застигнуты врасплох и, видимо, успели покинуть его лишь в самый последний момент. Об этом свидетельствуют оставшиеся на очаге кухонные горшки, молот, брошенный на наковальне в мастерской. Вся трехэтажная постройка дворца рухнула в один какой-то момент, причем фасад здания оказался отброшенным на расстояние в несколько метров от остальной его части. Почти все специалисты-археологи, занимавшиеся этой проблемой, полагают, что катастрофа произошла одновременно на всей территории Крита в течение одного или самое большее нескольких дней, хотя доказать, что дело обстояло именно так, конечно, трудно.

Единственное поселение на острове, которое резко выпадает из этой общей картины, это, как ни странно, — Кносс, самый большой и лучше всего сохранившийся из всех дворцов Крита.

Если принять историю этого дворца такой, какой ее представил в своей знаменитой книге А. Эванс (ил. 59)[33], то получается, что никакой катастрофы во второй четверти XV в. здесь не было. Незначительные разрушения, следы которых удалось обнаружить в отдельных помещениях дворца (возможно, они были вызваны землетрясением), как будто никак не повлияли на привычный уклад жизни его обитателей. Их последствия были довольно быстро ликвидированы, и жизнь во дворце продолжалась как ни в чем не бывало вплоть до самого конца XV или даже начала XIV в., когда дворец Миноса, как считал Эванс, был разрушен уже всерьез и навсегда покинут своими обитателями.

Но как могло случиться, что во время массовых разрушений, широкой волной прокатившихся по всему острову, это бедствие каким-то чудом обошло лишь единственный дворец, к тому же самый значительный из всех? Нельзя же предполагать, что боги, покровительствовавшие царю Кносса, оказались сильнее всех других богов и спасли его от разгневанной стихии, хотя древние, вероятно, разрешили бы эту загадку именно таким образом.

Ил. 59. Артур Эванс в возрасте 85 лет представляет критскую (кносскую) часть на выставке греческих древностей в 1936 г. в музее Бёрлингтон-хаус в Лондоне

Пытаясь найти выход из затруднительного положения, некоторые археологи предлагают резко понизить датировку общего разрушения критских поселений, подтягивая ее к моменту гибели Кносского дворца, т. е. к концу XV в., что вряд ли оправдано. Другие считают, что все объясняется очень просто, если предположить, как это раньше и делалось, что виновниками разрушений были какие-то завоеватели (скорее всего, это могли быть в то время греки-ахейцы, вторгшиеся на Крит с материка — карта 12). Укрепившись в Кноссе, который им, судя по всему, удалось захватить без боя, пришельцы начали опустошать его окрестности, совершая набеги в другие районы острова. Но такое допущение сразу сталкивает нас с новым вопросом: для чего понадобилось завоевателям это тотальное опустошение территории острова и уничтожение мирных, как правило, неукрепленных поселений? Ведь если они собирались и дальше оставаться на Крите, а, скорее всего, так оно и было, было бы весьма неразумно с их стороны сдирать шкуру с овец, которых они могли бы с большей выгодой для себя только остричь. К тому же сами разрушения, по крайней мере в некоторых местах непохожи надело человеческих рук. Для того чтобы сдвинуть с места огромные каменные глыбы, образующие фундамент большого дома, открытого Маринатосом в Амнисе на северном побережье Крита, нужны были нечеловеческие усилия, на которые были способны разве что мифические циклопы.

Карта 12. Крито-микенский мир

Все это вынуждает думать, что завоеватели, хотя их появление на острове в этот период кажется весьма вероятным (особенно после того, как удалось установить, что документы линейного письма Б из кносского дворцового архива были написаны на греческом языке), пришли сюда уже после того, как почти все дворцы и поселения Крита были уничтожены в результате стихийного бедствия, и обосновались в единственном уцелевшем дворце в Кноссе.

Можно предположить, что причиной разрушений было сильное землетрясение. Повсеместно встречающиеся следы пожаров как будто не противоречат этой догадке. Пожары являются почти неизменным спутником землетрясений даже и в наше время — в век газа и электричества. В древности такая последовательность событий была почти обязательной, если учесть, что в минойской архитектуре широко использовались деревянные конструкции: крыши, стропила, колонны, лестницы и т. д. — все это было сделано из дерева, а основным прибором для отопления и приготовления пищи служили переносные жаровни, которые легко могли быть опрокинуты или расколоты при первых же толчках землетрясения. И все же картина катастрофы, постигшей Крит в 1470–1450 гг., сильно отличается от обычной картины бедствий, связанных с землетрясением даже самым страшным. Следует иметь в виду, что землетрясения на Крите были, в общем, довольно привычным явлением (сильные подземные толчки происходят здесь еще и сейчас, по крайней мере один раз в 50 лет). Однако ни одно из этих стихийных бедствий не приводило к столь длительной приостановке культурного развития (даже страшное землетрясение конца XVIII в. до н. э., разрушившее дворцы по всему Криту, не имело таких губительных последствий). Катастрофа второй четверти XV в. была, по-видимому, событием иного рода. Ее результатом было обезлюдение значительной части территории Крита, исчезновение целого ряда населенных пунктов, превращение в бесплодные пустыни некогда плодородных, усердно культивируемых земель.

Все это заставляет предположить, что на этот раз к землетрясению присоединились какие-то другие бедствия и что вместе взятые они и привели к столь беспрецедентному опустошению острова. И тут весьма удобной оказывается гипотеза Маринатоса о вулканической катастрофе, которая как раз и предполагает одновременное действие нескольких разрушительных факторов. Такими факторами могли быть, во-первых, подземные толчки, предшествовавшие или сопутствовавшие извержению вулкана, во-вторых, возникшая на месте извержения гигантская приливная волна (цунами) и ураганный ветер и, в-третьих, обильное выпадение вулканического пепла. Эти три или даже четыре силы действовали, можно сказать, рука об руку во время извержения уже упоминавшегося вулкана Кракатау. Они же с еще ббльшей силой могли свирепствовать и при извержении санторинского вулкана. Большинство критских поселений, пострадавших во время катастрофы, находилось в пределах береговой черты острова, некоторые в непосредственной близости от моря. Все они легко могли стать жертвой цунами, волны которого вследствие большой глубины моря в этих местах могли достигать огромной высоты — до 200 м. Им ничего не стоило затопить и даже совсем смыть такие приморские поселения, как Амнис, Катсамба и Ниру Хани на северном побережье острова, Итан, Палекастро и Като Закро на восточном берегу. Жители этих городков должны были воспринимать обрушившееся на них бедствие как самый настоящий потоп. О том, что катастрофа в этих местах носила именно такой характер, свидетельствуют обнаруженные при раскопках скопления пемзы. В развалинах большого дома в Амнисе толщина слоя пемзы достигала 1 м. Кстати, именно это обстоятельство и навело Маринатоса, который обследовал эту постройку еще в 1932 г., на мысль о вулканическом извержении. Однако в некоторых случаях ссылки на действие приливных волн едва ли могут быть приняты всерьез. Так, Фестский дворец, расположенный на удалении около 6 км от побережья и на высоте 70 м над уровнем моря, конечно, не мог стать их жертвой. Очевидно, главную роль в разрушении Феста сыграло землетрясение и вызванный им пожар. Однако и здесь, как и в других районах Крита, дело, по-видимому, не ограничилось одними разрушениями. За гибелью дворцов и поселков последовало выпадение толстого слоя вулканического пепла (по минимальным расчетам его толщина должна была составлять на Крите от 10 до 20 см), что на долгое время (может быть, на несколько лет) могло сделать почву острова непригодной для обработки и выращивания культурных растений. Этим может быть объяснено обезлюдение важнейших сельскохозяйственных районов Крита, длительная заброшенность поселений, общий упадок минойской культуры.

Лишь один факт не укладывается в рамки этой, в общем, довольно стройной и убедительной концепции. И этим фактом остается ситуация в Кноссе. Расположенный так же, как и Фест, на удалении около 5–6 км от побережья, к тому же защищенный с севера цепью невысоких холмов Кносский дворец едва ли мог серьезно пострадать от волн цунами. Но толчки землетрясения, пожар, ураган и, наконец, дождь вулканического пепла, вероятно, не обошли бы стороной и его. Тем не менее, как было уже сказано, никаких следов сколько-нибудь серьезных разрушений, которые можно было бы датировать первой половиной XV в., в Кноссе обнаружить пока еще не удалось. Быть может, в дальнейшем, когда будет пересмотрена и уточнена разработанная Эвансом хронология истории Кносса и всего минойского Крита (о необходимости такого пересмотра говорят сейчас многие), удастся каким-то образом сблизить гибель этого дворца с гибелью других поселений острова и, следовательно, с извержением санторинского вулкана. Пока это не сделано, гипотеза Маринатоса при всей своей соблазнительности будет оставаться уязвимой для критики.

Совершенно ясно, что такое грандиозное природное явление, как санторинское извержение, не могло пройти незамеченным. Его должны были наблюдать и так или иначе испытать на себе его воздействие или по крайней мере что-то слышать о нем тысячи, а, может быть, и миллионы людей не только в ближайших окрестностях Санторина — на островах Эгеиды, на побережьях Греции и Малой Азии, но и далеко за пределами этого региона, вероятно, по всему Восточному Средиземноморью. Такое событие не могло не запечатлеться надолго в памяти потомства. Тем более что происходило все это в густонаселенной местности, а не где-нибудь в глухой тайге. А между тем прямых свидетельств о катастрофе как будто совсем не сохранилось.

В ответ на это сам Маринатос и его многочисленные теперь последователи ссылаются на всевозможные косвенные свидетельства, которые, по их мнению, могут считаться отголосками этого события[34].

Так, например, используются мифы о борьбе богов и гигантов, о борьбе Зевса с Тифоном. Как отголоски санторинской катастрофы нередко интерпретируются различные варианты мифа о потопе (в Греции чуть ли не в каждой местности существовала своя особая версия этого мифа, причем эти локальные катастрофы иногда отождествляются с великим, или Девкалионовым, потопом, иногда же, напротив, отделяются от него). В принципе нет ничего невероятного в том, что все эти предания или хотя бы некоторые из них как-то связаны с интересующим нас событием. Но еще более вероятно, что все это, как говорят фольклористы, — «бродячие сюжеты», в которых спластовались бесчисленные реальные и воображаемые потопы, происходившие в разное время и в разных местах (вы, конечно, знаете, что сказания о потопе распространены по всему земному шару, и, конечно, нет никакой необходимости пытаться в каждом из них во что бы то ни стало выявить какое-то реальное историческое зерно). Примерно то же самое можно сказать и о «блуждающих островах» (в греческих мифах фигурируют по крайней мере два таких острова: Астерия — Делос, место рождения Аполлона, и упоминающийся в «Одиссее» плавучий остров Эола). Приверженцы гипотезы Маринатоса полагают, что на формирование этих мифов повлияло зрелище плавающих по морю гигантских скоплений пемзы, которые во многих местах могли затруднять движение кораблей.

Точно так же объясняют они гомеровский рассказ в «Одиссее» о печальной судьбе народа феаков. Феаки, как вы, наверное, помните, гостеприимно встретили на своем острове скитальца Одиссея и даже позаботились о том, чтобы благополучно доставить его на родину, чем вызвали против себя страшный гнев Посейдона. Чтобы наказать феаков, он обратил в камень у самого входа в гавань их корабль, на котором спящий Одиссей был доставлен на Итаку, а саму гавань задвинул высокой горой, так что и гавань, и город на берегу исчезли из глаз людских. В понимании последователей Маринатоса, феаки — это то же самое, что и критяне-минойцы, гибель их города — прямое следствие вулканической катастрофы, гора, загородившая вход в гавань, — опять-таки скопления плавучей пемзы. Интересное истолкование получают в работах тех же авторов некоторые эпизоды мифа об аргонавтах. На обратном пути в Грецию Арго вместе с его экипажем пристает к берегам Крита, но здесь путников встречает ужасный страж острова — поставленный Миносом бронзовый великан Талое. Он забрасывает аргонавтов каменными глыбами и заставляет их как можно скорее покинуть негостеприимный остров. Лишь хитрость Медеи помогла им преодолеть эту неожиданную преграду. Колдунья усыпила Талоса и, пока он спал, вытащила у него из пятки бронзовый гвоздь, затыкавший вену гиганта. Кровь вытекла из тела Талоса, и он погиб. Приверженцы гипотезы Маринатоса видят в этом эпизоде чуть ли не буквальное описание извержения санторинского вулкана. Сам Талое — это, конечно, вулканическая гора, забрасывающая проплывающие корабли каменными раскаленными «бомбами». Отверстие в его пятке — дополнительный кратер, образовавшийся во время извержения. Вытекающая из этого отверстия кровь — постепенно застывающая лава. Когда вся лава вытекла наружу, вулкан, осев под собственной тяжестью, рухнул, подобно погибшему исполину.

Все в этих объяснениях вроде бы правдоподобно, и вместе с тем все вызывает протест, потому что высокая поэзия мифа безжалостно рационализируется, превращается в набор унылых аллегорий, с помощью которых древние люди будто бы пытались передать потомству зашифрованную информацию о наблюдаемых ими явлениях природы. Для чего они это делали, никто, конечно, объяснить не может. Но даже если оставить без применения обвинения в эстетической, да и в исторической глухоте, и принять ту логику, которой следуют в своих рассуждениях приверженцы гипотезы Маринатоса, то не может не вызвать удивления одно обстоятельство: почему ни в одном из используемых ими мифов, если предположить, что они все действительно ориентированы на одно и то же событие — извержение санторинского вулкана, сам этот вулкан не назван прямо по имени (мы, конечно, не знаем, как назывались во II тыс. до н. э. остров Фера — теперешний Санторин — и гора на нем, но какое-то название они должны были иметь уже тогда)? События, происходящие в мифах, могут быть локализованы где угодно: в Балканской Греции (миф о Девкалионовом потопе), на Крите (миф о Талосе), просто в тридевятом царстве (миф о феаках), но только почему-то не на Санторине. Все это, конечно, достаточно странно. Можно, разумеется, сослаться на то, что население Греции и островов Эгеиды в то время, когда происходила катастрофа, только еще начало выходить из состояния первобытной дикости, еще не научилось фиксировать важнейшие исторические события иначе, как в форме фантастических сказаний и мифов, не имело ни настоящей письменности, ни разработанной системы летоисчисления и вообще не отдавало себе ясного отчета даже в том, что происходило у него на глазах.

Но, может быть, что-то более вразумительное, чем тот же миф о великане Талосе, могли бы поведать нам более цивилизованные соседи греков, например египтяне или хетты, или сирийцы, которые, несомненно, должны были что-то знать о таком событии, как грандиозный вулканический взрыв, опустошивший окрестности на сотни километров. Как ни странно, но и в восточных документах, синхронных предполагаемой катастрофе, а их сохранилось довольно много, нет никаких упоминаний о ней. Судя по некоторым данным, египтяне в XV в. поддерживали довольно оживленные контакты с Критом, который они называли страной Кефтиу. На египетских фресках эпохи Тутмоса III и царицы Хатшепсут мы видим изображения посланцев народа Кефтиу, несущих дары фараону. Тем не менее в египетских источниках, как эпиграфических, так и литературных, ни словом не упоминается о несчастье, постигшем жителей Крита. Немецкий историк Г. Кеншерпер (один из самых рьяных приверженцев гипотезы Маринатоса) пытался истолковать под этим углом зрения библейское предание об исходе евреев из Египта и даже картину Страшного суда в «Апокалипсисе». Но его доводы вряд ли можно принять всерьез.

Единственный источник внегреческого происхождения, который как будто бы заключает в себе или по крайней мере может заключать какую-то информацию о санторинской катастрофе, это платоновский миф об Атлантиде, к которому мы можем теперь наконец снова вернуться. Разумеется, этот источник можно считать свидетельством сторонних негреческих наблюдателей события лишь в том случае, если мы примем всерьез уверения самого Платона в том, что переданный им рассказ был некогда записан Солоном со слов египетских жрецов. Верить в это мы, конечно, не обязаны, но давайте выслушаем доводы тех людей, которые полагают, что так оно и было на самом деле, что Солон действительно побывал в Египте, беседовал там с жрецами богини Нейт в городе Саисе, узнал от них удивительную историю о войне афинян с атлантами и о гибели Атлантиды. Платон же хотя и знал это предание и добросовестно, как он сам думал, изложил его в своих диалогах, в действительности неправильно его понял и перенес Атлантиду туда, где ей быть не положено — за столбы Геракла, во Внешнее море, или Атлантический океан, так как на самом деле под этим псевдонимом скрывался хорошо известный каждому греку остров Крит. Наиболее обстоятельно и, надо признать, не без остроумия эту идею развивает ирландский историк Дж. Люс в своей небольшой, но очень интересно написанной и уже неоднократно переизданной (впервые она вышла в Лондоне в 1969 г.) книге «Конец Атлантиды. Новые аспекты древности»[35], к которой я и хотел бы теперь обратиться. В понимании Люса, миф об Атлантиде в его окончательном платоновском варианте является завершающим звеном в длинной цепи исторических и географических недоразумений. Жрецы богини Нейт, с которыми Солон беседовал в Саисе во время своего визита в Египет, а Люс вполне убежден в реальности такой беседы, могли рассказать ему со ссылками на древние хроники и другие документы о чудесном острове Кефтиу, лежащем далеко на западе где-то среди вод «великой зеленой равнины», как египетские тексты III–II тыс. обычно именуют Средиземное море. По их словам, народ, населявший этот остров, славился своим могуществом и богатством. Его корабли бороздили «великую зеленую равнину» по всем направлениям. Его владычество простиралось далеко на север — на другие лежащие за ним острова, а также побережье противолежащего материка. Это описание, как полагает Люс, вполне соответствует тому, что нам известно теперь о могуществе Критской морской державы до середины XV в., пока минойцы не уступили свою талассократию микенским грекам. С другой стороны, такое предположение хорошо объясняет загадочные слова в тексте платоновского «Тимея» (Тимей 24е—25): «и с него (с острова Атлантиды) тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов — на весь противолежащий материк, который охватывал то море...» (по-видимому, египтяне во времена Тутмоса III и царицы Хатшепсут именно так и должны были представлять себе географию Эгейского бассейна). Саисские жрецы, беседовавшие с Солоном, однако, уже не знали толком, какой остров их предки называли именем Кефтиу и где он расположен, хотя местоположение Крита и других греческих островов, конечно, было им известно очень хорошо, так как в конце VII — начале VI в. (время, когда Солон мог посетить Египет) между обеими сторонами существовали весьма оживленные торговые и всякие иные сношения. Поэтому, когда Солон спросил их, что означает само название Кефтиу, жрецы могли ответить ему лишь то, что оно образовано от египетского слова «кефт», что буквально означает «столб» или «колонна», и что остров получил такое название потому, что древние считали, что на нем находится один из четырех столбов, поддерживающих небо, а это, как думает Люс, очень удачно характеризует именно Крит, известный своими высокими и крутыми горами, которые издалека видны каждому мореплавателю, откуда бы он к нему ни приближался (замечу в скобках, что, хотя я и не считаю себя знатоком древнеегипетского языка, такое объяснение слова Кефтиу представляется мне сомнительным уже потому, что, исходя из представлений египетских географов о четырех столбах, подпирающих небо в четырех разных точках, следовало бы ожидать появления сходных названий также и в других местах, но Кефтиу в египетских источниках как будто твердо связывается с одним только Критом). Услышав ответ жрецов на свой вопрос, Солон, как полагает Люс, тут же вспомнил греческий миф об Атласе и, так как он старался переводить все египетские названия и имена на греческий язык (об этом специально упоминает Платон), у него легко получилось название острова — Атлантида, что должно было, по его мнению, буквально соответствовать египетскому Кефтиу.

Египетские собеседники Солона могли сообщить ему что-то и о трагической судьбе страны и народа Кефтиу, хотя, как думает Люс, они и сами уже толком не знали, что же там, собственно, произошло. Современники санторинской катастрофы, жившие в Египте, особенно в районе дельты Нила, вероятно, слышали от беженцев, а также от мореплавателей, бывших в тех местах, о стихийном бедствии, постигшем население Крита. Возможно, до них доходили и какие-то слухи об исчезновении в морской пучине значительной части острова Фера после взрыва вулкана. Наконец, египтяне или по крайней мере египетские власти были осведомлены также и о произошедшей на Крите смене политического режима после того, как Кносский дворец был захвачен пришедшими с материка ахейцами (Люс усматривает признаки такой осведомленности в изменении фасона одежды послов народа Кефтиу, изображенных на стенах гробниц египетских вельмож эпохи Тутмоса III). Все эти факты как-то смешались в сознании египтян, так что они и сами уже не могли разобраться, что чему предшествовало: стихийная катастрофа завоеванию Крита ахейцами или же наоборот. Результат же этого сложного переплетения событий состоял в том, что из поля зрения жителей Египта исчез богатый и процветающий остров Кефтиу, каким был в их представлении минойский Крит до постигшей его катастрофы, и этот факт каким-то образом породил мысль о том, что остров этот и в самом деле исчез не в переносном, а в буквальном смысле слова, т. е. скрылся в морской пучине. Следует заметить, что этот пункт в рассуждениях Люса отличается некоторой неясностью. С одной стороны, в самом конце своей книги он прямо говорит, что склонен понимать «исчезновение» Атлантиды не буквально, а иносказательно как конец минойского владычества над Эгейским миром. В этой связи он отвергает предположение греческого вулканолога Галонопулоса, который готов был отождествить Атлантиду с самим островом Фера, буквально, а не переносно исчезнувшим под водой. «Я не ищу пропавшую Атлантиду, — пишет Люс, — под поверхностью бухты острова Фера. Фера ни в каком смысле не была метрополией Крита и поэтому не может быть отожествлена с метрополией Атлантиды... Для меня “исчезнувшая Атлантида” — представление скорее исторического, нежели географического порядка». Однако, с другой стороны, рассказ Платона о гибели Атлантиды никак не может быть понят иносказательно. Люс это признает и указывает, что Платон воспринял эту идею от своих предшественников в уже готовом виде. Но кто же в этом случае первым сказал, что Атлантида, или страна Кефтиу, погрузилась в море: Солон или же саисские жрецы, или же безымянные египетские хронисты II тыс., от которых сами жрецы переняли ту информацию, которой они поделились с Солоном? Этого Люс почему-то прямо не говорит, хотя сам по себе этот вопрос, конечно, весьма важен.

Но Люс еще больше запутывает существо дела, нагромождая одну гипотезу на другую. На каком-то этапе в египетскую традицию о стране Кефтиу были привнесены, как он говорит дальше, новые исторические события, первоначально никак не связанные ни с санторинской катастрофой, ни с упадком критского морского владычества. Люс думает, что это могло быть знаменитое нашествие «народов моря» на Египет при фараонах Мернепте и Рамзесе III (конец XIII — начало XII в. до н. э. — ил. 60). В этом нашествии, как считают сейчас многие историки, могли участвовать отдельные дружины или даже целые племена греков-ахейцев (данауна, как их называют египетские тексты этого времени). Люс полагает, что эти события каким-то образом смешались в сознании жрецов, просвещавших Солона, с более ранними событиями на острове Кефтиу. Солону было сказано, что его предки некогда сломили могущество народа Кефтиу (Люс высказывает предположение, что саисские жрецы должны были каким-то образом отличать афинян от других греков, поскольку их богиня Нейт считалась египетским аналогом греческой Афины), и к этому сообщению присоединился еще рассказ о нашествии «народов моря» на Египет. Как все это было между собой увязано, понять трудно (Люс то ли сам в этом до конца не разобрался, то ли нарочно запутывает дело.) В итоге всей этой путаницы Солон пришел к мысли о создании большой эпической поэмы на сюжет предания об Атлантиде (об этом упоминает Плутарх в своей биографии афинского законодателя). Главной темой этой поэмы должна была стать, как думает Люс, тема агрессии островной империи дальнего Запада против Египта и Греции и отражение этой агрессии. Как известно, Солон не сумел осуществить свой замысел. От него остались лишь какие-то черновики или наброски, которые наряду с устным преданием, передававшимся из поколения в поколение среди потомков Солона, мог использовать Платон при работе над новым вариантом мифа об Атлантиде. Само собой разумеется, что Платон отнесся с величайшим пиететом и к записям Солона, и к устному преданию уже по одному тому, что и на том, и на другом стояло имя великого законодателя и его (Платона) отдаленного предка. Вместе с тем он счел необходимым внести в свой рассказ некоторые разъяснения, которых, по-видимому, не было в дошедшем до него предании. Прежде всего нужно было уточнить местоположение загадочного острова, о котором со слов египетских жрецов поведал своим потомкам Солон. В самом его названии «Атлантида» ясно звучало имя гиганта Атласа. В греческой географии V–IV вв. это имя четко ассоциировалось с крайними западными пределами обитаемого, т. е. средиземноморского мира (уже Геродот поставил Атласа где-то на дальнем краю великой ливийской пустыни — Сахары — там, где она выходит к Атлантическому морю или океану). Рассуждая логически, Платон должен был заключить, что такая огромная и могучая морская держава, какой он представлял себе Атлантиду, не могла разместиться в тесных пределах западной части Средиземного моря. Следовательно, остров с таким названием должен был находиться по ту сторону пролива, соединяющего внутреннее море с внешним. Только здесь в просторах океана можно было разместить уже не остров, а целый материк, превышающий своими размерами Ливию и Азию вместе взятые.

Разногласия. 1) У Платона Атлантида — остров, превышающий величиной Ливию и Азию (Crit. 108, е). У Феопомпа Меропия — единственный настоящий материк, тогда как Европа, Азия и Ливия — острова, со всех сторон омываемые океаном. Феопомп, как и Платон, здесь явно намекает на разницу в размерах, но разница здесь не только количественная, но и качественная: острова и материк. У Платона нет как будто и намека на эту явную географическую нелепицу, и Феопомп скорее всего сам до нее додумался или же взял из какого-то неизвестного нам источника.

2) Источником, к которому восходит эта «удивительная история», у Феопомпа назван Силен, а не египетский жрец из храма Нейт. Зачем понадобилось введение этого персонажа, если предположить, что Феопомп в основном следовал за Платоном, остается, в общем, непонятным (что вообще известно о Силене или Силенах как мудрецах и носителях тайных знаний?).

3) Жители Меропии — великаны, ростом вдвое превосходящие простых смертных и живущие вдвое больше, чем они. Об атлантах у Платона ничего подобного не говорится.

4) Два главных города Меропии — Махим и Евсебес — расположены на одном материке, а не на разных, как Афины и Атлантида у Платона.

5) Краткое описание Евсебеса не имеет ничего общего с подробным описанием древнейших Афин в «Критии». Скорее это сжатая до предела картина золотого века в духе Гесиода. Также и частые посещения жителей Евсебеса богами — деталь отнюдь не платоновская (скорее, она восходит к феакийским песням «Одиссеи»).

6) В описании жителей Махима также лишь немногое напоминает Платона: это прежде всего их ненасытная жажда власти над другими народами, война как жизненный принцип и, наконец, их невероятная численность (не меньше двухсот мириад). Все остальное — плоды фантазии Феопомпа или его источника, никак не связанные с «Атлантидой» Платона: жители Махима рождаются на свет уже в полном вооружении, как спарты (гиганты), выросшие из зубов дракона, посеянных Кадмом, Ясоном. Они обычно погибают в сражениях, а не от болезней или других естественных причин. Убить их можно только камнями или дубинами: железо не причиняет им вреда. Золота и серебра у них так много, что эти металлы ценятся ниже железа (если это и отзвук описания Атлантиды, то весьма отдаленный).

7) Подобно атлантам, жители Махима попытались переправиться на «наши острова», т. е. в Европу, Азию и Ливию и, видимо, завоевали их, хотя об этом прямо не сказано. При этом они достигли «гиперборейских пределов», т. е. Крайнего севера, подальше идти не пожелали, ибо «нашли жизнь гипербореев жалкой и убогой», хотя и знали о том, что этот народ считается «у нас» самым счастливым.

Как мы видим, тема противостояния и борьбы двух государств — «праведного» и «неправедного», — составляющая основное идейное содержание платоновского мифа об Атлантиде, у Феопомпа лишь намечена, но по существу никак не раскрыта. Нигде не сказано даже, что жители Махима пытаются подчинить себе Евсебес и вообще ничего не говорится о столкновениях между ними. В сущности, если бы такая попытка была предпринята, то мирным обитателям Евсебеса, которые даже землю плугом не научились обрабатывать, пришлось бы, конечно, плохо. Поэтому Феопомп просто оставляет без внимания эту сюжетную линию, столь важную для Платона, и направляет агрессию Махима совсем в другую сторону, в гиперборейские пределы, где вся военная мощь этого государства оказывается пустой и бессмысленной, так как завоеватели лишены цели, ради которой стоит вести войну.

Итак, несмотря на сходство отдельных деталей, история, рассказанная Феопомпом, разительно отличается от платоновского мифа. Хотя в ней есть некоторая претензия на «философичность» (скорее всего, кинического толка), здесь трудно найти какую-то единую стройную концепцию — поучение.

Странным кажется само противопоставление двух городов: «праведного» и «воинственного», которые, в общем-то, никак не соединяются в одной логической плоскости; их сосуществование — литературный нонсенс, который автору едва ли удалось бы как-то оправдать. Естественнее было бы ожидать появления пар вроде «праведный — неправедный», «мирный (до определенного момента, как платоновские Афины) — воинственный» и т. п. Безупречная праведность жителей Евсебеса не находит в повествовании никакого логического разрешения, она, можно сказать, повисает в воздухе, никак не соединяясь с неуемной воинственностью обитателей Махима, которые лишь все время воюют и покоряют другие народы, пока не натыкаются на странный народ гипербореев, у которых, как у всяких идеальных дикарей, нет ничего такого, чем стоило бы дорожить (в сущности, это несколько измененный вариант того же Евсебеса, и в этом случае намеченный Феопомпом конфликт получает скорее ироническое разрешение, а не трагическое или катастрофическое вроде столкновения Дария со скифами).

С другой стороны, этот нехитрый идейный стержень истории Феопом-па густо облеплен фольклорными деталями, которых мы не найдем у Платона. Сюда можно отнести необыкновенное долгожительство и гигантский рост жителей Меропии, картину земного рая, ассоциирующуюся с Евсебесом, необычные способы рождения и смерти среди жителей Махима, пренебрежение к золоту и серебру (последняя деталь, впрочем, типична и для философских описаний жизни идеальных «дикарей»).

Зато Феопомп явно пренебрегает массой фабульно выигрышных моментов, которые он мог бы перенести в свою историю из «Тимея» и «Крития»: платоновские числа, генеалогия царей атлантов и описание их города, подробности завоевательных походов атлантов и их войны с афинянами, наконец, конечная катастрофа и ее последствия. Все эти элементы платоновского повествования, до сих пор будоражищие воображение читателей, Феопомпа почему-то не заинтересовали. Скорее всего это произошло просто потому, что он о них ничего не знал. Следовательно, в его распоряжении находился какой-то другой источник, в сущности, очень далекий от платоновской Атлантиды, но в то же время имеющий с ней и некоторые точки соприкосновения (главная из них это, конечно, противопоставление двух государств-антиподов, идея, блестяще развернутая Платоном, но в силу каких-то причин не очень удачно реализованная Феопомпом или его источником).

Это сопоставление позволяет сделать вывод, что в греческой литературе IV в., а, может быть, уже и более раннего времени существовала традиция утопически-фантастических рассказов о дальних странах (чаще всего расположенных где-то далеко на западе, в океане, т. к. восточного океана греки еще не знали), которая могла оказать известное влияние на формирование платоновского мифа.

С островом Санторин или, как называли его древние, Фера связана одна из самых громких археологических сенсаций XX столетия. Благодаря недавним открытиям этот небольшой островок занимает теперь почетное место в ряду таких прославленных достопримечательностей Эгейского мира, как Троя, Микены, Тиринф, Кносс, Пилос и немногие другие. Впрочем, и сам по себе Санторин, даже если отвлечься на минуту от открытых здесь памятников древнего искусства, представляет собой одно из самых примечательных мест, расположенных в пределах Эгейского бассейна, да, пожалуй, и всего Средиземноморья. Достаточно сказать, что здесь находится один из крупнейших очагов вулканической активности на территории этого региона. Вулкан еще не заглох и время от времени напоминает о себе жителям островка и его окрестностей. Последнее большое извержение было здесь в 1956 г. Во время этой катастрофы в течение 45 сек. было уничтожено более 2 тыс. домов в деревнях, разбросанных по берегам острова. Но это бедствие меркнет перед теми грандиозными катаклизмами, которые происходили здесь когда-то в далекой древности.

Теперешний Санторин (см. цветную вклейку) состоит, собственно говоря, из двух небольших островков: Фера и Ферасиа. Эти островки есть не что иное, как разорванные края кратера вулкана. Их почти вертикально обрывающиеся в море внутренние берега — остатки стенок кратера, а широкая и глубокая (глубина ее достигает в некоторых местах 300 метров, поперечник — в самой широкой части — 11 км) лагуна между двумя островами это и есть сам кратер вулкана, заполненный некогда ворвавшейся в него морской водой. В геологии такие впадины называют обычно «кальдера», т. е. «котел». Центром санторинской кальдеры является маленький лавовый островок Неа Камени. Он все время увеличивается в размерах и со временем, очевидно, заполнит всю впадину. Основная часть территории Санторина покрыта толстым слоем пемзы и вулканического пепла. В некоторых местах этот слой достигает толщины 66 м. Специалисты-вулканологи считают, что такая огромная масса вулканических продуктов не могла образоваться обычным путем, т. е. в результате многократно повторяющихся извержений. Слой пепла и пемзы такой толщины мог получиться только в том случае, если бы все содержимое вулкана было выброшено наружу, а это могло произойти только в результате колоссального взрыва, практически уничтожившего весь вулкан. Взрыв расколол кратер вулкана, стены которого, не выдержав собственной тяжести, обрушились в море. Теперешняя кальдера Санторина и есть, собственно говоря, результат этого взрыва. Многие думают теперь, что санторинская катастрофа, разразившаяся примерно на рубеже XVI–XV вв. до н. э., по своим масштабам и гибельности своих последствий превосходила даже печально знаменитое извержение вулкана Кракатау в Индонезии в 1883 г., ибо и сам санторинский вулкан был грандиознее Кракатау.

Санторин уже давно привлек к себе внимание археологов. Еще в 60-х гг. XX в. рабочие, добывавшие вулканический пепел на островке Ферасиа (его отправляли затем в Египет на стройку Суэцкого канала и использовали для производства цемента), наткнулись на древние стены, сложенные из массивных каменных блоков. За раскопки взялся хозяин карьера грек Алафудос, которому помогал французский геолог Фуке. Ими были открыты внушительных размеров постройка, состоявшая из нескольких комнат, двор, обнесенный каменной стеной. Внутри дома были найдены зерна ячменя и других злаков, много керамики, орудия, сделанные из камня, и части человеческого скелета.

В последующие годы на Санторине побывало несколько археологических экспедиций, обследовавших различные пункты на территории острова. Самой большой была немецкая экспедиция под руководством Г. фон Гертрингена, которая в 1895–1898 гг. обследовала место, на котором когда-то стоял греческий городок Фера античного времени. Здесь было найдено довольно большое количество надписей, в том числе очень древних. Находки, имеющие отношение к более ранним периодам в истории острова, встречаются в это время лишь эпизодически. Пожалуй, самой ценной из этих находок был клинок бронзового кинжала с золотой инкрустацией, изображающей боевые топоры, того же типа, что и кинжалы, найденные Шлиманом в Микенах, который археолог Цан приобрел у одного местного крестьянина. Время от времени археологи натыкались на древние постройки, остатки домашней утвари и другие предметы, свидетельствующие о том, что когда-то жизнь на острове била ключом. Однако вплоть до недавнего времени это были лишь случайные разрозненные находки. Систематические раскопки на острове практически не велись.

Только в 1967 г. за это дело взялся выдающийся греческий археолог Сп. Маринатос. Ему-то и принадлежит главная заслуга в тех открытиях, о которых мы будем сегодня говорить. Маринатос пришел на Санторин не случайно и не просто потому, что он поддался мрачному обаянию этого удивительного места. Начиная раскопки, он твердо знал, чего он хочет. Главная цель Маринатоса заключалась в том, чтобы добыть факты, которые могли бы подтвердить одну его гипотезу более чем тридцатилетней давности. Согласно этой гипотезе, взрыв санторинского вулкана имел роковые последствия для минойской цивилизации Крита. Эта катастрофа нанесла ей такой тяжелый удар, от которого она уже никогда не смогла полностью оправиться.

Сейчас еще нельзя сказать с уверенностью, что Маринатосу удалось найти именно то, что он искал, и сделать свою гипотезу настоящей научной теорией. Вопрос о причинах упадка, а затем и гибели минойской цивилизации пока еще далек от своего окончательного решения. Здесь есть свои трудности и немалые, но на них я сейчас не буду останавливаться. Но независимо оттого, каковы будут окончательные результаты уже давно тянущейся вокруг этого вопроса дискуссии, даже и того, что было сделано Маринатосом за семь археологических сезонов, проведенных им на Санторине, вполне достаточно для того, чтобы обессмертить его имя и имена других участников экспедиции.

Местом для своих раскопок Маринатос выбрал глубокую лощину, спускающуюся к морю, неподалеку от деревушки Акротири на южной оконечности острова Феры. Слой пепла и пемзы был здесь сильно размыт водой ручья и дождями, и поэтому археологам не пришлось зарываться особенно глубоко в толщу вулканических отложений. Раскопки велись по хорошо продуманной системе и очень тщательно. Каждая вновь открытая постройка или участок улицы немедленно перекрывались специальной крышей из гелленита, под прикрытием которой велись все дальнейшие работы. Сам Маринатос пишет, что он с самого начала поставил своей целью превратить открытое им поселение в музей и поэтому требовал от своих сотрудников чрезвычайно бережного отношения буквально к каждому камню в стене дома или в вымостке.

За время раскопок был открыл целый квартал двух- и трехэтажных домов, тянущийся в направлении с севера на юг вдоль русла ручья на расстояние в 150–160 м, и несколько отдельно стоящих домов. В южной части квартал прорезает по прямой линии узкая улица, названная археологами «улицей Тельхинов» (см. ил. 57); в выходящих на нее домах найдено несколько помещений, служивших ремесленными мастерскими (это видно по обнаруженным здесь инструментам для обработки камня). Сам Маринатос был уверен, что ему удалось открыть лишь малую часть большого поселения. Согласно его расчетам, это поселение (Маринатос постоянно называет его городом) должно простираться от моря до моря через весь полуостров Акротири, и для его полной расчистки археологам потребуется не меньше столетия (мы не должны забывать о том, что значительная, может быть, даже большая часть этого поселения обрушилась в море во время взрыва вулкана).

Но даже и по этой уцелевшей части можно сказать с уверенностью, что некогда это был достаточно многолюдный, богатый и процветающий приморский город, возможно, не уступающий таким уже известным минойским поселениям, как Палекастро и Гурния на Крите, Филакопи на Мелосе, а, может быть, даже и превосходящий их размерами и численностью населения.

О довольно высоком жизненном уровне обитателей древнего Акротири, а также и о их культуре свидетельствуют довольно внушительные размеры их жилищ (здесь и далее см. цветную вклейку). Постройки в городе, как было уже сказано, в основном двух- и трехэтажные (некоторые со вместительными подвалами), многокомнатные (впрочем, чаще всего не удается точно определить, где начинается один дом и где кончается другой: по принятому у минойцев принципу планировки они как бы нанизываются один на другой). Стены домов очень тщательно выложены из хорошо отесанных туфовых плит и других пород камня и скреплены деревянным каркасом. Некоторые даже украшены мрамором. Впрочем, встречаются и дома со стенами, просто обмазанными глиной, смешанной с рубленой соломой. Помещения верхних этажей были снабжены большими окнами. Дома санторинской знати были, таким образом, хорошо освещены и проветрены, чего нельзя сказать, допустим, о более поздних греческих домах, для которых такие большие окна не характерны. Наконец, во многих домах внутренние помещения были расписаны замечательными фресками, которые и составляют основной сюжет моего рассказа. При раскопках не удалось найти ни одной золотой или серебряной вещи[42]. Очевидно, все мало-мальски ценное жители увезли с собой, покидая город до того, как на него обрушилась катастрофа. Зато в домах сохранилось довольно много высококачественной керамики как местной, так и импортированной с Крита, предназначавшейся как для хозяйственных надобностей, так и для религиозных церемоний.

В обследованной части поселения пока не обнаружено ни одной постройки, которая хотя бы отдаленно напоминала дворец. Существовал ли он здесь вообще, возможно, так никогда и не удастся узнать, если предположить, что он находился в той части города, которая скрылась под водой. Однако и в рядовых домах Акротири жили, судя по всему, не простые смертные, а какие-то представители местной знати — патриции. Маринатос думает, что это были в основном богатые судовладельцы и капитаны, богатства которых были нажиты посредством транзитной торговли далеко за пределами их родного острова. Возможно, в этой догадке есть какая-то доля истины.

Каждый из патрициев Акротири стремился превзойти другого роскошью и красотой внутреннего убранства своего дома. Важнейшим элементом этого убранства были настенные росписи. Как указывает Маринатос, практически в каждом из открытых ими жилых комплексов была по крайней мере одна комната, украшенная фресками (очевидно, это было какое-то подобие гостиной или, что еще более вероятно, домашней часовни). Обычно такие комнаты располагаются на втором этаже (видимо, там, где были жилые покои). Заметим, что в истории эгейского искусства это едва ли не первый случай, когда фрески были обнаружены именно в частных домах, а не во дворце (ср.: Айя-Ирини, Филакопи). В то же время по своим художественным качествам, по мастерству выполнения фрески Акротири нисколько не уступают росписи, например кносского или пилосского дворцов, а кое в чем, может быть, даже их превосходят. Нет никаких оснований для того, чтобы считать местную школу фресковой живописи провинциальным ответвлением более мощных и глубоких течений эгейского искусства.

Сюжеты фресок, найденных в домах Акротири, чрезвычайно многообразны. Среди них есть и произведения чисто пейзажного искусства, есть великолепные образцы анималистического жанра, есть сцены бытового и религиозного характера и, наконец, образцы того рода искусства, который может быть назван «исторической живописью».

Образцом чистого пейзажа может служить среди санторинских стенных росписей фреска, украшающая три стены небольшого помещения в одном из домов сектора Δ (в северной части основного квартала Акротири). Фреска эта изображает дикий скалистый ландшафт, может быть, где-нибудь на внутренних склонах кратера санторинского вулкана, который в те времена, несомненно, был покрыт лесом и кустарником. На причудливо изогнутых скалах растут красные лилии, видимо, только что распустившиеся. В воздухе парами и поодиночке носятся ласточки, что указывает скорее всего на весеннее время года. Фантастическое звучание пейзажа усиливает причудливая, видимо, далекая от натуральной расцветка скал, соединяющая в себе четыре цвета: красный, желтый, голубой и темно-коричневый. Все в целом производит впечатление какой-то фантасмагории, напоминая мираж в пустыне или фантазии современных сюрреалистов. Разумеется, было бы опасно забывать об огромной временно́й дистанции, отделяющей нас от создателя этого едва ли не первого в европейском искусстве образчика пейзажной живописи, о колоссальной разнице художественных вкусов, психологии восприятия окружающей среды и тому подобных моментах. Вполне возможно, что сам художник, расписывавший стены этой комнатки, видел в себе строгого последователя реалистической школы и стремился изображать все, что он видел вокруг себя, как можно натуральней. Основная трудность заключается в том, что мы ничего не можем сказать о целевом назначении этих росписей. Для чего они были созданы: для того чтобы просто ласкать глаз обитателей дома, украшать их повседневную жизнь и служить заменой той живой природы, которую нельзя было внести в тесные стены жилища, или же смысл их заключался в чем-то большем, и главной целью художника было иносказание о чем-то нездешнем, религиозная символика?

Маринатос решительно настаивает на этом последнем истолковании. В комнате, расписанной лилиями, он видит домашнюю часовню (неподалеку от нее были найдены предметы культовой утвари, например глиняный столик для жертвоприношений). Следовательно, и фрески на ее стенах должны рассматриваться как образец религиозной живописи. С этим заключением несколько не вяжутся остатки деревянной кровати, стоявшей в той же комнате прямо напротив входа. Сама кровать не сохранилась, а осталась лишь пустота в форме кровати, так сказать, ее «душа». Согласитесь, что спать в святилище, пусть домашнем, да еще при наличии в доме других пригодных для этого помещений, есть признак некоторой экстравагантности. Маринатос, правда, допускает, что кровати здесь вначале не было: ее поставили так называемые троглодиты, обосновавшиеся в доме на короткое время после того, какой был покинут своими настоящими хозяевами.

Как бы то ни было, совершенно ясно, что помещения, украшенные фресками, имели какое-то особое назначение. По всей видимости, они считались парадными покоями и предназначались для всякого рода торжественных семейных собраний, церемоний, приема гостей и т. п. Не случайно в каждом доме была только одна такая комната.

Великолепным образцом анималистического жанра можно назвать фрески, украшающие одно из помещений сектора В(В2). Здесь изображены шесть больших антилоп африканской породы (Oryx Beissa). Все шесть фигур выполнены в строгой графической манере: контур только обведен черной краской, но не закрашен (только морды животных слегка тронуты коричневым цветом). Однако по силе и выразительности рисунка, по остроте глаза художника и его способности проникнуть в самую суть изображаемого животного эта фреска, пожалуй, не знает себе равных во всем эгейском искусстве. Перед нами вроде бы типично африканский мотив, неведомо откуда взявшийся в творчестве санторинского мастера. Кстати, не единственный в искусстве Феры (в том же блоке В было открыто великолепное панно, изображающее целое стадо голубых обезьян).

В одном из простенков комнаты антилоп была открыта удивительная фреска, изображающая двух боксирующих мальчиков. Все поражает и восхищает в этом произведении: и красота колористического решения, и точно схваченные движения юных боксеров, и удивительное для древнего мастера понимание особенностей детского, еще неокрепшего тела, и в особенности, конечно, тонкая эмоциональная и психологическая окрашенность всей сценки. Из известных мне памятников искусства этой эпохи я бы, пожалуй, поставил рядом с этой вещью только одну египетскую амарнскую фреску с изображением дочерей Эхнатона, которая, однако, на целое столетие позже санторинских мальчиков. Художник явно стремился передать не только портретные черты обоих мальчиков, но и их характеры, индивидуальные особенности их психики. Совершенно ясно, что один из них (правый) более порывист, горяч и, видимо, не столь опытен, как его противник. Он явно младше по возрасту и, может быть, ниже по общественному положению (на это может указывать отсутствие на его теле каких-либо украшений). Маринатос склоняется к мысли, что левый из участников схватки в действительности не мальчик, а девочка, так как его лицо несколько бледнее, чем лицо его противника, но это маловероятно. Обращает на себя внимание необычная прическа боксеров — длинные локоны или косы свешиваются на затылке с, видимо, гладко выбритых голов мальчиков. Спереди оставлено какое-то подобие челки или запорожского оселедца. Сходную форму прически имеют и некоторые другие лица, изображенные на санторинских фресках. Довольно похожие косички на выбритой голове еще и в наше время можно встретить у некоторых африканских народов. Маринатос видит в такой прическе еще один признак ливийского влияния на культуру Феры — Санторина. Однако недавнее исследование австрийца Петера Хайдера сделало эту гипотезу излишней. Ему удалось показать, что прически такого типа были известны на островах Кикладского архипелага, начиная по крайней мере с III тыс. до н. э. Во II тыс. их носили также на Крите и некоторые племена в соседней Анатолии. Любопытно и употребление боксерских перчаток, кстати, впервые на этой фреске и зафиксированное. Сам сюжет кулачного боя в эгейском искусстве почти не встречается. В параллель санторинской фреске можно поставить лишь одну сцену на стеатитовом ритоне из Агиа-Триады, в которой принимают участие взрослые кулачные бойцы, беспощадно избивающие своих партнеров. По духу это две совсем разные вещи.

Интересны, хотя и более привычны, сюжеты фресок, украшающих стоящее особняком помещение между секторами А и Д (археологи условно назвали его «гинекеем»). Две стены этой комнаты были украшены изображениями огромных (во всю стену) морских нарциссов (лилий) (Pancratium maritimum)[43]. На двух других стенах видны очертания нескольких женских фигур, из которых более или менее сохранились только две. Одна из этих дам, видимо, просто прогуливается (возможно, местом прогулки мыслится прибрежный луг, покрытый изображенными тут же цветами). Мартинатос отмечает необыкновенное благородство всего ее облика, в котором достоинство соединено с выражением некоторой меланхолии (последнее трудно почувствовать в репродукции, даже очень хорошей, вероятно, это надо видеть своими глазами). Другая дама (написанная на другой стене) изображена в энергичном движении всего корпуса, изогнутого почти под прямым углом. В протянутой вперед левой руке она держит нечто вроде вуали, которая, возможно, предназначена стоящей тут же рядом третьей даме, от которой сохранилась, к сожалению, лишь часть руки. Художника можно было бы, пожалуй, упрекнуть в некоторой склонности к грубому натурализму, если бы не изящество линий фрески и благородство ее цветового решения. Смысл этой сцены, а также распределение ролей между ее участницами от нас ускользают. Вполне возможно, что художник хотел изобразить некое обрядовое действо, может быть, даже с непосредственным участием божества. Однако никаких прямых указаний на религиозный подтекст в самой картине нет.

Самая ошеломляющая находка за все время работы экспедиции Маринатоса была сделана при раскопках так называемого западного дома, или «Дома адмирала». Это довольно большой жилой комплекс, расположенный под углом к массиву основного квартала на некотором удалении от него. Замечательные росписи были обнаружены в одной из комнат этого дома (на планах она обозначена № 5). Сама комната сравнительно невелика — около 16 м², но имеет два широких окна и две двери.

Две фрески выдающихся художественных достоинств были обнаружены в двух противоположных углах комнаты. Они изображали двух юношей-рыбаков с большими связками рыбы в руках. Один из них сохранился очень хорошо, другой много хуже. Заметим, что здесь перед нами один из сравнительно редких в эгейском искусстве примеров изображения абсолютно обнаженной человеческой фигуры в бронзовом веке (в бронзовом веке обитатели Эгеиды были несколько стыдливее греков, живших в этих же местах после них, и старались избегать слишком откровенных поз и сцен в своем искусстве). По своим художественным достоинствам — стройности и гармоничности силуэта, изяществу линий — юноша из Акротири может смело соперничать с самыми прославленными шедеврами позднейшей греческой скульптуры и живописи.

В той же комнате на дверном косяке была открыта еще одна довольно необычная фигура девушки в длинном темно-красном одеянии (подобие греческой столы), перекинутом через правое плечо. Маринатос назвал ее «юной жрицей», полагая, что странной формы сосудик, который она держит в левой руке, имеет ритуальное назначение так же, как и его содержимое (Мартинатос думает, что это какое-то кушанье из фиг). Кроме необычного для эгейских женщин костюма жрицы обращает на себя внимание также ее прическа, напоминающая прически боксирующих мальчиков и юного рыбака в той же комнате, и неестественно красное ухо с продетой в него серьгой в виде большого диска. Маринатос предполагает, что женщины Санторина красили не только губы и щеки, но еще и уши. Вполне возможно, что дело здесь просто в неумении художника, который взял слишком много краски и испортил свою работу. Фигура жрицы вообще написана заметно слабее всех других, явно очень неопытной и неуверенной рукой.

Но самые замечательные находки были сделаны на полу той же комнаты. При расчистке на плитах пола было найдено большое количество фрагментов росписи. Некоторые лежали прямо на полу, другие попали в провал, образовавшийся посреди комнаты, и их пришлось оттуда извлекать. Когда все кусочки цветной штукатурки были собраны, началась кропотливая работа по восстановлению фрески, длившаяся очень долго. Но результат этой работы превзошел все ожидания.

Была восстановлена бо́льшая часть длинного фриза, выполненного в технике миниатюрной живописи. Первоначально он, по-видимому, опоясывал по крайней мере три стены, проходя над окнами и дверьми (только в сохранившейся части его длина составляла около 6 м).

Рассмотрим основные эпизоды этой повести в картинках. Первый плохо сохранившийся фрагмент изображает вершину горы, на которую подымаются, очевидно, для совершения некоего священнодействия люди, одетые частью в длинные белые или серо-голубые одеяния, частью в короткие юбочки. Некоторые из них протягивают вперед руки, согнутые в локте под прямым углом (иератический жест, довольно часто встречающийся в минойском искусстве).

Следующий фрагмент много сложнее (фреска северной стены в 5-й комнате). Действие здесь происходит одновременно на нескольких уровнях или ярусах. Нижний ярус — морская сцена. Видны носы трех кораблей, видимо, направляющихся к берегу, возможно, с целью высадки и пиратского набега. Между ними в воде в причудливых позах фигуры трех обнаженных мужчин, очевидно тонущих или уже утонувших. Что это — последствия кораблекрушения или морской битвы — сказать трудно. На берегу видна массивная каменная постройка. Около нее и на ней (видимо, на крыше или на открытой веранде) несколько мужских фигур в длинных одеяниях. Направо от здания движется длинная колонна воинов в характерных эгейских шлемах из кабаньих клыков, с большими башнеподобными щитами, сделанными из бычьих шкур, и с длинными копьями в руках. Выше один пастух загоняет стадо в загон, другой, напротив, выводит стадо из загона. Несколько левее две женщины в длинных юбках несут на головах кувшины с водой из расположенного тут же колодца. Как связаны между собой все эти эпизоды? К этому вопросу мы еще вернемся.

Следующий большой фрагмент фриза изображает мирный пейзаж в какой-то не то реальной, не то сказочной местности. Во всю его длину тянется извилистая лента реки, которой внизу сопутствует еще одна река или ручей поменьше. Берега реки покрыты причудливой растительностью явно тропического характера. Здесь и пальмы, и тростник, и листья папируса, и колючий кустарник. Среди кустов и деревьев легко как тени проносятся животные и птицы: голубая пантера или леопард, молодой олень, утки и гуси и даже грифон, явно пришедший сюда из сказки. Во всей этой сцене есть что-то тревожно ирреальное, напоминающее фантастический сон.

Следующий фрагмент (или, точнее, ряд фрагментов) открывает перед нами широкую панораму моря, усеянного кораблями, с участком побережья, может быть, полуостровом, от которого, по-видимому, и отплывает весь этот флот. На берегу видны горы, вершины которых поросли лесом. По склонам мчатся три оленя, которых преследует лев. С горы стекает вниз река, разветвляющаяся при впадении в море на два рукава, которые охватывают полукольцом расположенный на берегу город (не совсем ясно, связана эта река как-нибудь с той, которая изображена в предшествующем фрагменте). В городе виднеются фигурки людей, некоторые из них в длинных одеяниях из козьих шкур. Почти все они смотрят направо вслед отплывающему флоту. Только два человека (один стоит, другой сидит) на двух противоположных берегах реки при ее впадении в море как бы беседуют друг с другом. За спиной сидящей фигуры видны маленькие домики, очевидно, деревни или городского предместья.

Флот, движущийся слева направо — от одного города к другому, состоит из семи больших кораблей и одного маленького суденышка, плывущего последним. Корабли различаются между собой по своему убранству (роспись бортов, украшения на бушпритах, на канатах), но конструкция их, в общем, однотипна. Правда, у некоторых кораблей нижнего яруса отсутствуют мачты, но это скорее всего художественная условность: художник боялся, что мачты нижних кораблей помешают ему показать все важные детали в судах верхнего яруса. Все корабли, за исключением одного, идущего под парусом, плывут на веслах. Головы гребцов и их руки, держащие весла, виднеются вдоль линии борта. Число гребцов по одному борту достигает двадцати одного — двадцати трех человек. Значит, всего их могло быть сорок два — сорок шесть. На корме каждого из кораблей видна фигура кормчего с большим рулевым веслом в руках. (На паруснике кормчих двое, так как под парусом труднее маневрировать.) В специальной кабине или рубке, воздвигнутой на корме, восседает капитан корабля. На палубе под тентами лицом друг к другу сидят пассажиры в длинных одеяниях. Кое-где над их головами виднеются, очевидно, подвешенные на крючках или привязанные шлемы из кабаньих клыков. Это единственная деталь, напоминающая о том, что перед нами не увеселительная морская прогулка, а военная экспедиция. В остальном все это великолепное зрелище пронизано ощущением праздничности и какой-то особой умиротворенности. Это ощущение создают и нарядное убранство кораблей, и безмятежные фигуры воинов-пассажиров, и резвящееся в волнах стадо дельфинов.

Очень сложен по композиции следующий и, видимо, последний фрагмент фриза, изображающий еще один приморский город, явно готовящийся к встрече подплывающего флота. Первый корабль уже обходит скалистый мыс перед городом и приближается к гавани. Какие-то люди бегут вверх по склону горы к постройке на ее вершине (возможно, к сторожевой башне или святилищу, чтобы наблюдать за подходом флота). Другие движутся в противоположном направлении (вероятно, это гонцы, посланные в город, чтобы сообщить там радостную новость). Лодка с двумя гребцами плывет навстречу кораблям или, может быть, показывает им путь в бухту. Еще несколько суденышек пока лежат на берегу. Целая толпа людей собралась в гавани, как бы выстроившись вдоль причальной стенки в ожидании кораблей. Другие наблюдают за происходящими событиями из окон или с крыш своих домов. Среди них несколько женщин, фигуры которых только обведены контуром, но не раскрашены. Одна из них делает приветственный жест рукой. Не совсем понятно назначение довольно большого открытого пространства между домами в правой части картины. Это может быть городская площадь или, как думают некоторые исследователи, специальное место для стоянки кораблей и их ремонта типа дока или эллинга. Вся обстановка сугубо мирная. Люди на берегу не вооружены. Ясно, что они встречают своих, а не готовятся к отражению вражеской атаки.

Поражает мастерство, с которым построена вся эта необычно сложная многоплановая, многофигурная композиция. Художник явно незнаком с законами перспективы. Масштабы и пропорции не соблюдены. Используемые им приемы изображения деталей ландшафта, построек, людей и животных чрезвычайно просты и условны. Так, горы обводятся условным голубым контуром. Деревья как бы втыкаются в них сверху. Дома ставятся как плоские декорации, вырезанные из картона или бумаги, без намека на объемность. Фигуры людей чаще всего изображены в профиль или в повороте туловища на три четверти. Художник явно не имеет понятия о светотени, пользуется только локальным цветом и т. д. И несмотря на все это, отдельные эпизоды фриза воспринимаются чуть ли не как зарисовки с натуры: столько живой наблюдательности, экспрессии, умения схватить и выделить главное в каждой конкретной ситуации вложено в них художником. Картина производит живое и убедительное впечатление еще и потому, что в каждой отдельной сцене художник умеет найти наилучший угол зрения. В одних случаях он изображает предметы так, как если бы они находились на горизонтальной плоскости на некотором удалении от наблюдателя. В других взгляд художника поднимается снизу вверх и как бы по диагонали (например, в сцене высадки на вражеский берег). В третьих, наоборот, взгляд падает по вертикали сверху вниз, и тогда весь ландшафт превращается в некое подобие карты, как на фрагменте, изображающем реку, текущую среди пальм. Населив свою панораму множеством разнородных фигур (всего в ней насчитывают более 80-ти одних только человеческих фигур) и предметов, художник удачно избегает чрезмерной загроможденности пространства. Каждая фигура, каждый предмет у него точно знают свое место, не наползают друг на друга, а следуют одна за другой в строгой логической последовательности. Благодаря этому фреску можно читать как книгу. Наконец, нельзя не обратить внимания на большую соразмерность всех деталей фрески. Хотя соблюсти и выдержать реальные пропорции изображаемых предметов художник, конечно, не мог, да вряд ли и стремился к этому, мы не найдем у него и слишком резких нарушений масштабов, слишком больших контрастов между вещами, как это бывает, например, на средневековых иконах или в миниатюрах, когда человек превращается в какого-то Гулливера, которому ничего не стоит перешагнуть через крепостную стену или поставить ногу на крышу дома. У нашего мастера дома остаются домами (стоящие рядом люди вполне могут в них разместиться), корабли кораблями, а горы горами.

Все это тем более удивительно, что перед нами, в сущности, древнейший в истории мирового искусства образец пейзажной панорамы, созданный задолго до помпеянских мифологических пейзажей и даже до ассирийских барельефов с пейзажным фоном. В искусстве II тыс., возьмем ли мы Эгейский мир, Египет или какую-нибудь другую страну, мы не найдем ни одной вещи, которую можно было бы поставить рядом с этой поистине уникальной фреской.

Относительно содержания основных эпизодов фриза в науке пока нет единого мнения. Большие разногласия вызывает вопрос о локализации этих эпизодов. Где все это происходит? Маринатос выдвинул ряд довольно веских доводов в пользу побережья Северной Африки. Среди прочего он обращает внимание на типично африканскую флору и фауну в пейзаже с рекой, на негроидные черты в облике некоторых изображенных на фреске людей, в частности у утопленников в сцене морской битвы — широкие носы и курчавые волосы, растущие пучками. Сопоставляя эти и некоторые другие факты, Маринатос приходит к выводу, что первая сцена фриза изображает нападение с моря на ливийский город. Река, изображенная в следующих фрагментах, может быть Кинипсом (единственная река, впадающая в море западнее Нила, примерно в районе позднейшего Лептис Магна).

Уже после смерти Маринатоса внимательное изучение фриза выявило еще некоторые любопытные детали, подтверждающие его догадку. Так, в сцене кораблекрушения у одного из барахтающихся в воде людей видно за плечами некое подобие крылышек. В действительности это, по-видимому, короткий плащ или накидка, сделанная из звериной шкуры или, может быть, из птичьих перьев. Очень похожие накидки из шкур можно видеть у африканских охотников, изображенных в наскальных росписях пустыни Сахары (знаменитые фрески Тассили — см.: Kennscherper. S. 630 сл., Abb. 6–8). А по свидетельству Геродота, некоторые племена Северной Африки носили плащи, сшитые из перьев страуса. Вполне возможно, что художник, создавший фриз, своими глазами видел одеяния такого рода.

Не все согласны с гипотезой Маринатоса. У нее есть убежденные противники, например английский археолог П. Уоррен, австриец Хайдер. Они полагают, что действие фриза могло происходить и где-нибудь в пределах Эгейского бассейна, не обязательно у берегов далекой Ливии. Африканский колорит центральных эпизодов фрески, по их мнению, выражен не так сильно, как это казалось Маринатосу. Питер Уоррен находит африканский вариант малоправдоподобным как по причине большой удаленности африканского побережья от Феры, так и потому, что почти все детали местного колорита, которые Маринатос пытается связать так или иначе с Северной Африкой и ее обитателями, могут быть без большого труда переадресованы ближайшим к Фере районам Эгейского мира, например Криту. Экзотические животные и растения, представленные на фреске, были хорошо известны обитателям древней Эгеиды. Пальмы, папирус, львы, преследующие травоядных, — все это обычные мотивы в минойско-микенском искусстве, скорее всего взятые непосредственно из жизни. Негроидные черты у тонущих людей в сцене морской битвы не настолько ясно выражены, чтобы можно было с уверенностью отнести их к какому-нибудь ливийскому племени североафриканского побережья. К тому же, если начать внимательно вглядываться в людей, изображенных на фреске, те же черты (волосы, растущие пучками, и широкие носы) можно заметить также у некоторых пассажиров на кораблях в сцене морского похода.

Можно было бы привести еще и другие доводы противников Маринатоса. И все же его аргументация представляется мне в целом более убедительной. Африканская локализация центральных сцен фриза не только прямо вытекает из анализа изображенных эпизодов, но и подкрепляется некоторыми косвенными соображениями. Африканские мотивы, как мы уже видели, вообще типичны для искусства древней Феры. Изображения африканских животных (обезьян, антилоп) найдены в соседних с «западным домом» постройках Акротири. А один из фрагментов стенной росписи, найденной в северной части поселения, изображает типично негроидную физиономию темнокожего человека с курчавой головой, украшенной двумя птичьими перьями, приплюснутым носом и большой серьгой в ухе (Маринатос так и назвал его «ливийцем»). Следует также иметь в виду, что вообще связи Эгейского мира, и в частности Крита, с Северной Африкой, не только с Египтом, но и с лежащей дальше на запад Ливией были, как об этом свидетельствуют многочисленные факты, и очень давними (они прослеживаются по крайней мере с эпохи неолита), и достаточно прочными.

Что касается самих участников экспедиции, то здесь, казалось бы, не может быть двух мнений. Поскольку фреска, о которой идет речь, найдена на Фере, в доме одного из знатных горожан, то вполне естественно было бы предположить, что изображен на ней поход именно ферского флота и что одним из его участников мог быть сам хозяин дома. Именно так и рассуждал первооткрыватель фрески Сп. Маринатос, с легкой руки которого за «западным домом», где был найден этот шедевр эгейского искусства, закрепилось название «Дом адмирала».

П. Уоррен, однако, не удовлетворяется столь простым решением вопроса. В его понимании, главными участниками похода были микенские пираты, которые то ли подрядили ферских кораблевладельцев, то ли попросили их как своих союзников ссудить им на время корабли с экипажем. Основной довод в пользу этой догадки состоит в том, что как раз на это время, к которому относится наша фреска (вторая половина XVI в.), падает резкая активизация внешней экспансии материковых микенских центров прежде всего в направлении Крита (на это указывают находки типично минойских вещей в шахтовых могилах микенской знати, а также сюжеты изображений на некоторых из этих предметов, например известная сцена осады города на серебряном ритоне из IV шахтовой могилы круга J). Единственная деталь в самой фреске, которая как будто бы прямо указывает на Пелопоннес и вообще микенскую Грецию как исходный пункт изображенной экспедиции, это типично микенские шлемы из клыков вепря, которые можно видеть на головах воинов десантного отряда в сцене нападения на вражеский город, а также праздно висящими под тентами некоторых кораблей, возвращающихся в родной порт.

Должен сказать, что эта последняя догадка Уоррена не кажется мне особенно правдоподобной. Хотя изображения диковинных шлемов из клыков вепря действительно особенно часто встречаются в искусстве материковой Греции, начиная с эпохи шахтовых могил, у нас не может быть твердой уверенности в том, что этот предмет вооружения был монополизирован ахейцами и оставался совершенно неизвестен их соседям на Крите и других островах Эгеиды. Убррен и сам оговаривается, что изображения шлемов такого типа можно видеть, например, на минойских резных печатях уже в достаточно раннее время, едва ли не раньше, чем на памятниках микенского искусства.

Мне кажется поэтому, что сейчас у нас нет сколько-нибудь веских оснований для того, чтобы отвергнуть первоначальные предположения Маринатоса относительно состава и характера изображенной на фреске экспедиции. Совершенно ясно, что залогом процветания города, расположенного на таком незначительном и к тому же, вероятно, малоплодородном островке, как Фера — Санторин, могло быть лишь развитое мореплавание.

Конечно, мы не можем сказать с уверенностью, что создатель фриза хотел воспроизвести какие-то совершенно конкретные, хорошо ему известные исторические события, и что вся эта серия картин имеет, таким образом, характер своеобразной живописной хроники. Вполне возможно, что перед нами лишь обобщенный образ военного предприятия, объединивший черты многих происходивших в разное время походов и экспедиций, что вообще характерно для ранних форм искусства у многих народов.

В заключение мне хочется сказать, что древний Санторин пока только приоткрыл перед наукой свои тайны. Вполне возможно, что самое интересное еще ждет нас впереди и город, открытый под толщей вулканического пепла, еще преподнесет нам немало ошеломляющих сюрпризов. К сожалению, после смерти Маринатоса (он погиб 1 октября 1974 г.) раскопки на острове ведутся уже не так энергично. Во всяком случае, никаких сообщений о новых сенсационных находках в Акротири давно уже не было. Дело, столь успешно начатое выдающимся греческим археологом, ждет своего продолжателя.